— Мессалина, веди себя прилично!

Венера Родоначальница, сколько раз на дню она слышала от матери эти слова! Можно подумать, что небо упадет на землю, если она посмотрит на того статного юношу, который, греясь под ласковым осенним солнцем, ведет на ступенях базилики Юлия неспешный разговор с Иродом Агриппой. Или на этого, ведущего в поводу двух коней. Напуганные людским гомоном, благородные животные фыркают, пытаясь встать на дыбы, и парню приходится напрягать все мышцы, чтобы не дать им вырваться. Какие руки, такой торс! В конце концов, они с матерью пришли на Форум Романум — главный форум Римской империи — именно для того, чтобы на людей посмотреть и себя показать. И она не виновата, что, рано сформировавшись, в тринадцать лет выглядит так, что римская чернь восторженно свистит ей вслед, а знакомые мужчины многословно выражают восхищение очарованием юной красавицы, пытаясь незаметно потискать смазливую девочку в укромном уголке.

Даже старый чванливый этруск Луций Элий Сеян — префект претория и доверенное лицо императора Тиберия — и тот, встретив ее на прогулке в саду Мецената, так уставился на высокую грудь юной чаровницы, что привыкшая к свободным римским нравам девушка засмущалась и, поплотнее прикрывшись накидкой, поспешила домой, забыв о свидании с юным Вителлием.

Но и дома не было спасения от мужского внимания. По мере взросления дочери в особняк Домиции Лепиды Младшей, вдовы Марка Валерия Мессалы Барбата, вереницей потянулись представители мужского пола от шестнадцати до семидесяти лет из лучших домов Рима. Сама еще не старая, Лепида сначала радовалась приходу гостей, но потом, поняв, что под крышей ее дома их интересует иная цель, нежели ее персона, стала придираться к дочери, завидуя в душе ее молодости и красоте. Что поделать: женская ревность не смиряется ни перед родственной привязанностью, ни перед неумолимым ходом времени. Впрочем, сама Лепида не осознавала подоплеку своей неприязни, свято веря, что не позволяет дочери лишнего для ее же блага.

Вот и теперь, слыша за спиной свист и видя, как встречные мужчины восхищенно таращатся на точеную фигуру идущей рядом с ней юной девушки, Лепида все больше приходила в мрачное настроение. Нет, боги явно на нее за что-то осерчали, когда послали ей дитя, которое готово строить глазки всем мужчинам независимо от возраста и положения в обществе. Это же надо: совершенно не считаться с традициями и обычаями родного города!

Так, думая каждая о своем, мать и дочь медленно шли по мощенной булыжником площади, лениво поглядывая на лавки ювелиров, белый мрамор храмов и вечную толчею у базилик. За хозяйками прилежно семенила недавно купленная рабыня, одной рукой прижимая к груди корзинку с приобретенными у бродячих продавцов лентами и прочими милыми дамскому сердцу пустячками: в Риме было полно воров, а за утерю самой малости ей могло изрядно достаться от суровой Домиции Лепиды. Другой рукой служанка держала зонт над головой своей хозяйки, стараясь, чтобы ни один лучик солнца не упал на белоснежную кожу молодящейся племянницы Тиберия.

Перед знатными римлянками вышагивали два дюжих херуска, бесцеремонно расталкивая толпу, чтобы освободить проход для внучатой племянницы покойного императора Августа и ее прелестной дочери. Мессалина засмотрелась на спину левого раба — красивого блондина по имени Квинт — решая, насколько правдива сплетня, будто он помогает матери коротать одинокие ночи, но та, проследив за взглядом дочери, одернула ее вторично:

— Ты что, не слышишь, что я тебе сказала? Сколько можно пялиться на мужчин? Ты больше похожа на девицу из лупанара, чем на девушку из благородной семьи.

— Но, мама!.. — привычно заныла Мессалина, начиная набивший оскомину от частых повторений диалог, но тут же осеклась, потому что толпа забурлила, пропуская огромные носилки с полуопущенными занавесками, которые несли восемь дюжих чернокожих рабов. Спины носильщиков блестели от пота, а они сами едва держались на ногах, сгибаясь под тяжестью огромного портшеза, украшенного затейливой резьбой, по сторонам которого шествовали суровые ликторы, неся знаки профессионального отличия — фасции. Из-под волчьих шкур, покрывавших их головы, на толпу глядели равнодушные холодные глаза людей, готовых убить родную мать по приказу своего господина.

Торговый люд и зеваки благоговейно расступались перед эскортом префекта претория, этруска Сеяна — второго человека в Империи, правой руки самого императора Тиберия, несколько лет назад удалившегося на далекий Капри. В городе поговаривали, что Сеян унаследует верховную власть после смерти приемного сына божественного Августа. Конкуренцию ему могли составить только дети любимого всеми Германика, убитого несколько лет назад в Сирии, из которых живыми и на свободе оставались три девочки — Агриппина Младшая, Ливилла, Юлия Друзилла — и придурковатый сын Гай Юлий Цезарь Август Германик по прозвищу Калигула, который, как шептались в Риме, не пропускал ни одной юбки, в том числе и юбки родных сестер.

Носилки поравнялись с презрительно прищурившейся Лепидой и остановились, повинуясь тихому приказу из-за полуопущенного полога. Занавеска еще сильнее отодвинулась, и дамы почтительно поздоровались с всемогущим префектом претория, чьи холодные голубые глаза, скользнув по Лепиде, остановились на теле девушки, отмечая его прельстительные изгибы. Мессалина передернула плечами: она почти физически ощущала взгляд Сеяна, словно голая рабыня на невольничьем рынке.

С видимым усилием отведя прищуренные глаза от крутых бедер Мессалины, Сеян еще больше выдвинул и без того выступающий подбородок и, растянув губы в подобии любезной улыбки, нехотя поглядел на ее мать, которая, по сообщениям доносчиков, не раз отзывалась о нем в оскорбительном тоне.

— Добродетельная Домиция Лепида, рад нашей нечаянной встрече. Что-то давно не видел я тебя на своих празднествах. Тебе они кажутся скучными, или появились дела, не позволяющие внучатой племяннице божественного Августа посетить пирушки, устраиваемые скромным префектом претория? А может, тебе не интересно наше общество?

Мессалина скосила глаза на мать, сохранявшую любезное выражение лица, хотя ее сильная рука, державшая за предплечье дочь, сжалась так, что девушка чуть не взвизгнула от боли.

— Ты ошибаешься, Сеян, — низкий голос Лепиды предательски дрогнул. — Я всегда с радостью принимаю присланные тобой приглашения. Разве можно пропустить роскошные пиры, устраиваемые префектом претория, которые по праву считаются лучшими в городе? Буду счастлива в любой момент посетить твой дом, когда у тебя появится желание меня видеть.

— Оно у меня уже появилось, — холодно улыбнулся этруск, обнажив крепкие белые зубы. — Жду тебя завтра после полудня. Будет небольшое застолье для узкого круга. И обязательно приведи с собой дочь. Это непростительно, что ты таила от нас такой прелестный цветок, о котором я много слышал, но не имел возможности увидеть… Посмотри на меня, Мессалина…

Девушка подняла фиалковые глаза, прятавшиеся за густым опахалом длинных ресниц, и содрогнулась от выражения плотоядного удовольствия на лице стареющего мужчины.

— Ты слышала, что я сказал твоей матери: завтра жду вас обеих в гости. Ты поняла?

Пухлые губы юной красавицы чуть дрогнули в печальной усмешке. Тринадцать лет в Риме — тот возраст, когда девочке не надо объяснять, что хочет от нее мужчина.

— Я давно мечтала посетить дом могущественного префекта претория и уверена, что наш визит запомнится мне надолго.

— Ну вот и славно! Значит, завтра увидимся, — ухмыльнулся, оценив услышанную двусмысленность, этруск.

Унизанные кольцами пальцы опустили занавеску, и по этому сигналу рабы, подхватив носилки, снова дружно двинулись вперед, унося с площади господина.

Продолжать прогулку уже не хотелось, и хмурая Лепида в сопровождении своей «фамилии» повернула домой. Что думают по поводу услышанного разговора рабы, никого не интересовало, но Мессалине было приятно, когда проходивший мимо Квинт вдруг улыбнулся и по-мальчишечьи озорно подмигнул ей. О да, ты прав, Квинт, от этого никто еще не умирал, но почему же тогда так противно на душе?

Всю дорогу домой Лепида молчала, сосредоточенно обдумывая состоявшийся разговор с всесильным этруском. Могущественный префект претория ясно дал понять, чего требует от женщин из дома Мессалы в качестве подтверждения их лояльности. Не то чтобы римлянка была возмущена тем, что пятидесятилетний старик хочет обесчестить ее тринадцатилетнюю дочь — это в Риме было в порядке вещей; но то, что выскочка-этруск посмел позариться на внучатую племянницу самого божественного Августа, приводило ее в бешенство. Да как он смел, забери Танат его душу!

Лепида так ушла в свои мысли, что не замечала ни приветствий добрых знакомых, ни недоуменных взглядов собственной дочери, озадаченной тем, что всегда придирчивая мать не сказала ей ни слова осуждения за кокетство с доверенным лицом императора. Если говорить по чести, то внешность ее поклонника не произвела на девушку большого впечатления: хоть богатейший человек империи и делал все возможное, чтобы остановить время, но оно брало свое, и морщины частой сеткой легли на его лицо. Гораздо больше ей понравились носилки из черного дерева, украшенные слоновой костью. О, за то, чтобы в них прокатиться, она была готова отдать все на свете!

Едва придя домой, Мессалина поспешила к себе в комнату, чтобы обсудить со служанкой Порцией завтрашний визит к префекту, но едва она начала описывать парчовые подушки, на которые облокачивался префект, как появился сопровождавший их на прогулке херуск Квинт и сообщил, что домина Лепида желает немедленно видеть свою дочь. Строптиво передернув плечами, кокетка спрыгнула с постели, лежа на которой предавалась мечтам, и, поправив платье, поспешила за гонцом, удивляясь, зачем она понадобилась матери. Между ними не было особо теплых отношений, и вызов на глаза суровой родительнице не сулил ничего хорошего.

Удивление девушки возросло еще больше, когда Квинт, вместо того чтобы провести ее в атриум, свернул в коридор, ведущий в хозяйскую спальню, и, приподняв занавеску, заменявшую в Риме внутренние двери, пропустил Мессалину внутрь, зайдя следом.

В освещенной масляными светильниками комнате удушливо пахло розовым маслом. Лепида сидела на шатком треножнике, привезенном отцом из Африки, и внимательно разглядывала себя в медном зеркале. При появлении дочери она отложила дорогую игрушку и, поднявшись, сделала жест, приглашая дочь подойти поближе.

Мессалина повиновалась, исподтишка поглядывая по сторонам. Мать не любила, когда ее тревожили в личных покоях, и девушка несколько лет не заходила к ней в спальню. За это время мало что изменилось. Разве только горшочков с разными притираниями стало больше на стоявшем у окна столике, да поубавилось светильников, словно Лепида не хотела, чтобы избранные, допущенные в спальню, видели следы ее увядания. Впрочем, опасения хозяйки дома были напрасными: вдова Марка Валерия Мессала Барбата выглядела старшей сестрой своей дочери, но все мы относимся слишком критично к своим даже мнимым недостаткам, не правда ли?

Все так же молча Лепида обошла вокруг дочери, придирчиво оглядывая ее, словно впервые увидела эту вполне сформировавшуюся черноволосую девушку, чья высокая грудь, узкая талия, широкие бедра и длинные ноги могли свести с ума любого мужчину. М-да, похоже, что дочь уже созрела до замужества. Порция уже полгода назад доложила, что у Мессалины начались месячные, но матери было все как-то недосуг поговорить с дочерью.

— Сними платье.

Мессалина тревожно оглянулась на стоящего позади Квинта, но без возражений скинула легкое одеяние на пол, открыв тонкую нежную кожу, которую изо всех сил прятала от лучей южного солнца. Загар — это для рабынь. Кожа представительницы римской аристократии должна сиять молочной белизной, и кожа Мессалины отливала голубизной, словно драгоценный лунный камень.

При виде такой красоты мужчина присвистнул и откровенно уставился на девушку, пожирая ее глазами. Ко все возраставшему удивлению Мессалины, мать не только не одернула обнаглевшего раба, но даже чуть усмехнулась, словно радовалась результату.

— Послушай меня внимательно, дочка, — наконец вымолвила она таким тоном, словно обсуждала с поваром меню обеда. — Как ты слышала, нам завтра предстоит визит к префекту претория, который упрекнул меня в непочтительности к его персоне. Такое обвинение грозит нам всем большими неприятностями, невзирая на нашу родословную и положение в обществе. Принцепс далеко, и все новости он получает от префекта, так что, в случае чего, мы моргнуть не успеем, как наши бездыханные тела окажутся на Гемониях, поскольку нас обвинят в оскорблении величия или еще в чем-нибудь столь же опасном. Таким образом, не пойти завтра мы не сможем и, более того, нам придется быть предельно любезными с этим человеком.

Лепида хотела сказать «старым козлом», но вовремя остановилась. Как известно, и стены имеют уши, даже стены ее спальни. Мессалина, стоя босиком на холодном полу, переступила с ноги на ногу и кивнула головой, подтверждая, что прекрасно все помнит и понимает.

— Так вот, — посуровел голос матери, — даже слепому ясно, что Сеян млеет, глядя на твои прелести, и завтра попытается тобой овладеть. Не знаю, получится у него это или нет, но в сложившихся обстоятельствах, мы… ты… не можешь строить из себя недотрогу. Более того, он должен быть доволен свиданием с тобой, чтобы оставить наш дом в покое. Но я не желаю, чтобы этот выскочка осквернил твою девственность — много чести!.. Если уж тебе суждено потерять главное сокровище добропорядочной девушки не на супружеском ложе, то пусть это будет кто угодно, но только не этруск! Квинт, — она поманила пальцем молодого херуска, — я хочу, чтобы этим мужчиной был ты. Сеян получит мою дочь, но только после моего раба! О, это сладкая месть!

Глаза римлянки полыхнули огнем торжества. Сейчас она меньше всего походила на добродетельную матрону, которую привыкли видеть горожане. Алые губы гордой римлянки, обнажая белый ряд зубов, искривила усмешка, согнувшиеся пальцы напоминали когти хищной птицы.

Не ожидавшая такого поворота, Мессалина ахнула, прижав к голой груди руки, и покосилась на мужчину, который шагнул к ней, скидывая на ходу одежду. Под его набедренной повязкой явственно проступали последствия созерцания ее обнаженного тела.

— Но, мама, он же раб! От такого позора отец восстанет из мертвых!

— Если бы твой папаша не помер, все было бы по-другому. Так что это его вина, и нечего пугать оставшуюся в живых семью! Никто не будет знать, кто лишил тебя девственности, только мы трое. Квинт не дурак и будет молчать, я тоже не намерена распространяться на эту тему, и если ты не будешь настолько глупа, чтобы распустить язык, твоя репутация останется при тебе.

— Но зачем тогда это нужно? — Девушка почувствовала, как ее тело сжали сильные мужские руки.

— Это будет славная месть Сеяну, пусть он даже не будет о ней знать!.. Что ты стоишь столбом, Квинт? Я не за этим тебя позвала!.. Не бойся, дорогая, он умелый любовник, тебе понравится.

С этими словами Лепида стремительно вышла из комнаты, уверенная, что ни дочь, ни раб не осмелятся не подчиниться ее жесткому приказу.

— Не бойся, госпожа, — услышала Мессалина хриплый шепот, ощущая, как к ее коже прижимается горячее мужское тело. — Я не сделаю тебе больно. Расслабься и доверься мне. Все будет хорошо.

— А я и не боюсь, — откликнулась осмелевшая девушка, поворачиваясь к Квинту лицом. — Ты мне нравишься, херуск. Научи меня, как надо любить мужчину, чтобы он стонал от наслаждения, и я буду любить тебя так, чтобы ты навсегда запомнил эту ночь. Я хочу, чтобы не моя мать, а я сама занимала твои мысли. Ты сделаешь то, о чем я тебя прошу?

Чуть наклонившись, мужчина подхватил девушку на руки и понес к раскрытой постели.

— Я научу тебя, как подчинить себе любого мужчину, — пообещал он Мессалине, перед тем как опустить ее на мягкое ложе, на котором еженощно ублажал ее мать. — Ты будешь царить в римских спальнях, и сама Венера будет брать у тебя уроки любви. Я тебе это обещаю.

Квинт действительно оказался умелым любовником, и когда на следующий день Лепида вместе с дочерью отправились во дворец Сеяна, щеки девушки были покрыты легким румянцем, глаза сияли умиротворенным светом, а движения приобрели грацию сытой кошки.

Мерно покачиваясь на носилках, которые несли восемь мускулистых рабов, Лепида задумчиво посматривала на мечтательно глядящую на мир Мессалину. Похоже, что у ее дочери есть все шансы сделать прекрасную партию, если, конечно, она не окажется гусыней и не влюбится в какого-нибудь нищего проходимца или вольноотпущенника неизвестного роду-племени. Но что-то говорило повидавшей многое римлянке, что ее дитя не рождено для сидения за прялкой и бесед с поваром о расходе сельдерея. Отнюдь! Как с утра доложил измученный Квинт, это весьма страстная натура, с которой будет еще много проблем… Жаль, конечно, что теперь придется продать красавца куда-нибудь подальше, чтобы избежать нечаянной огласки…

Лепида тяжело вздохнула, вспомнив, как быстро пролетали ночи в объятиях Квинта. А Мессалине надо будет присмотреть подходящего мужа из достойной семьи, а то как бы она действительно чего не натворила.

— Ой, мам, смотри, гладиаторы идут! — оживилась вдруг девушка, указывая тонким пальчиком на группу мужчин, которую сопровождала большая толпа поклонников гладиаторского искусства. — Я совсем забыла, что завтра в Септе пройдут бои. Посмотри, какой красавчик ретиарий идет, с ума сойти можно! Уверена, что половина женщин, которые будут завтра смотреть на его бой, захотят потом провести с ним ночь!

Впервые в душе Лепиды шевельнулось нехорошее предчувствие, что она, кажется, перестаралась, желая, с одной стороны, угодить префекту претория, а с другой стороны, напакостить выскочке-этруску. И Квинт тоже перестарался, разбудив в девочке дремавшую доселе женскую сущность. Или ей только так кажется?

А сопровождавшая гладиаторов толпа уже валила мимо, расталкивая попадавшихся навстречу прохожих. Хорошо еще, что привыкшие к подобным эксцессам носильщики сами, без предупреждения, уступили дорогу любимцам кровавых зрелищ, продолжившим традиционный проход по улицам Рима, случавшийся накануне боев. Несколько десятков мужчин, вопя от восторга, сопровождали своих кумиров, многим из которых было суждено погибнуть завтра на арене. Тут же в толпе шло обсуждение преимуществ мирмиллонов перед фракийцами, или надо или не надо дозволять ретиариям надевать поножи или эффектнее будет выпускать их в бой, лишив ноги всяческой защиты.

Понемногу над городом собирались тучи, предвещая ливень. Как всегда перед грозой, было душно, и мать с дочерью боялись, что от выступившего на лице пота потечет краска, но им повезло: они успели сойти с носилок и спрятаться под портиком дворца Сеяна, прежде чем упали первые крупные капли дождя.

Не успел раб-именователь сообщить об их прибытии, как навстречу гостьям вышел сам префект в сопровождении красавицы Ливиллы, или официально — Ливии Юлии, чей наряд мало походил на вдовье одеяние по случаю кончины ее мужа Друза, единственного сына императора Тиберия, которого принцепс прочил себе в наследники. В городе ходили упорные слухи, что она сама отравила своего супруга, чтобы расчистить любовнику путь к трону. Так или иначе, но теперь Сеян, специально для этого разведшийся с женой Апикатой, тщетно просил у Тиберия разрешения жениться на вдове его сына. Сидевший на Капри хитрый старик не говорил ни да ни нет, чем изрядно раздражал властного префекта претория.

За отцом, не поднимая от пола глаз, тихо семенила дочь. Девочка была чуть помладше Мессалины и смотрела на гостей с робким выражением лица, ясно говорившим о том, что она побаивается и отца, и капризную Ливиллу, чувствовавшую себя уже хозяйкой великолепного дворца.

Закутанный в роскошную тогу императорский любимец протянул Лепиде унизанные перстнями руки:

— А вот и долгожданная гостья! Клянусь Аполлоном, я уже не чаял, что ты почтишь нас своим визитом. Боялся, что дождь в очередной раз помешает тебе добраться до моего скромного жилища. — Приподняв брови, он выдержал небольшую паузу, значительно посмотрев на Лепиду. — Только что прибежал гонец от городского префекта: тот пишет, что у него вот-вот родит жена и он не может покинуть ее в столь важный момент. Впрочем, мы будем не одни. Здесь еще наш милый Гай со своими сестрами. Девицы сегодня, как обычно, резвы и, как всегда, обожают своего брата. С Ливиллой вы знакомы. Моя дочь, Прима… Обычно я ее не выпускаю к гостям — мала еще, но сегодня она так просила позволения познакомиться с Мессалиной, которая обещает стать первой красавицей Рима, что я не смог ей отказать…

— Как же я могла не принять столь любезное приглашение от самого Луция Элия Сеяна? Как поживает Тиберий, да продлят боги его жизнь! Надеюсь, он скоро покинет свое уединение на Капри? Рим соскучился без своего принцепса.

— Слава Юпитеру, у него все хорошо. От него только вчера пришло письмо. Я собираюсь зачитать выдержки из него, как только наступит подходящий момент… А теперь прошу к столу! Мой повар уже поседел от ужаса, боясь, что приготовленные им с таким старанием блюда остынут и гости не смогут в полной мере насладиться их дивным вкусом. Я вам не говорил, что взял к себе на работу одного вольноотпущенника, который учился благородному искусству кулинарии у повара самого Лукулла? Недавно этот искусник побаловал нас пирогом из соловьиных язычков, а сегодня приготовил фаршированную раками мурену, цукаты из апельсинов и… Не буду раскрывать все тайны, иначе будет неинтересно.

Они перешли в просторный триклиний, где их уже ждали, привольно расположившись на ложах вокруг стола, Калигула, красивое лицо которого портило настороженно-злое выражение, и три его рыжие сестры Агриппина Младшая, Юлия Друзилла и ровесница Мессалины Юлия Ливилла. Судя по тому, как отпрянула от брата Друзилла, молодые люди не скучали в отсутствие хозяев.

Мессалина недолюбливала будущего преемника ныне здравствующего принцепса. При всей кажущейся доброте и открытости в поступках и словах Гая проскальзывало нечто трудно объяснимое, но вызывающее подозрение в искренности его намерений и слов. Может быть, это было связано с тем, что, будучи еще совсем юным мальчишкой, он, копируя поведение взрослых мужчин, не раз задирал ей юбку, заливаясь громким смехом? Или девушку шокировали его отношения с сестрами, а может, ей просто был неприятен его смех — громкий, резко начинающийся и так же резко обрывающийся, словно не человек смеялся, а лаяла злая собака?

При виде Мессалины девушки громко защебетали и, вскочив на ноги, подбежали к юной гостье, тормоша и расспрашивая о последних новостях. Мессалине показался странным такой прием: она не очень хорошо знала детей Германика и Агриппины Старшей, да и не жаждала знакомиться с ними поближе. После того как Тиберий отправил их мать и двух братьев практически на смерть, знакомство с этой четверкой было небезопасно, а кроме того, потомки Цезаря всегда недолюбливали потомков Августа, которые платили им той же монетой.

Но наконец все успокоились и, расположившись вокруг стола, приготовились к трапезе. По знаку хозяина слуги начали вносить блюда, на которых громоздились деликатесы как местного производства, так и привезенные издалека. На Мессалину самое большое впечатление произвела запеченная страусятина. Незадолго до этого дня она видела на арене выступление венаторов, убивавших мечущихся в ужасе огромных птиц, чьи великолепные перья, напоминавшие плывущие по небу легкие облака, привели девушку в восторг. На следующий день она выпросила у матери сделанный из них веер и демонстрировала его всем желающим, гордясь его красотой. И вот теперь, поедая мясо страусов, напоминавшее обыкновенную курятину, Мессалина чувствовала, как меркнет окружавший их ореол экзотической красоты.

Правда, в остальном дворец всесильного временщика оказался даже роскошнее, чем она ожидала: везде золото, серебро, драгоценные камни, слоновая кость, каррарский мрамор и великолепная мозаика. Изысканные фрески местных мастеров соседствовали с вывезенными из Греции бронзовыми фигурами атлетов и богинь, а легкие занавеси были сделаны из тончайшего виссона, один локоть которого стоил баснословных денег. Даже обстановка императорского дворца уступала по великолепию дому префекта претория, не говоря уже о ее родном доме, хотя родители Мессалины были далеко не бедными людьми.

Особенно понравилась девушке фреска на дальней стене триклиния, изображавшая буйство вакханок, возглавляемых вечно юным богом, шествующим во главе процессии в окружении сатиров. Вакх сильно напоминал хозяина дома, и Мессалине вдруг пришло в голову, что неизвестный художник изобразил не пьяную свиту жуликоватого бога виноделия и пьянства, а жителей Рима, следующих за этрусским выскочкой, которого они принимают в пьяном угаре за самого бога. Мессалина внутренне усмехнулась дерзкой идее, но тут же попыталась выкинуть ее из головы — вдруг Сеян умеет читать мысли? Не зря же в народе шепчутся, что этруск якшается с магами и чародеями.

Как всегда в подобных случаях, присутствующие вели ничего не значащий разговор, обсуждая последние римские сплетни: кто из матрон завел роман с гладиатором или актером, кто женился, кто развелся, кто умер и какую сумму завещал императору. Мессалина вполуха слушала светскую болтовню, от которой сводило скулы от скуки. Из-под ресниц она внимательно изучала Сеяна, сравнивая его с Квинтом. Преимуществом первого были невероятные деньги и безграничная власть. Второй был молод, красив и силен. Венера Родоначальница, что это была за дивная ночь! Она ни на мгновение не сомкнула глаз, наслаждаясь каждой секундой, проведенной с херуском. Его губы и руки ласкали ее так, что, казалось, она не выдержит наслаждения и умрет прямо в его объятиях, а последняя близость заставила девушку кричать от восторга, так что Квинту пришлось закрыть ей рот рукой, чтобы не сбежались все домочадцы. Мессалина чувствовала, что ее сердце тает при воспоминании о красавце из неведомых ей германских земель. Если это была не любовь, то что-то очень на нее похожее. Лицо юной красавицы приняло мечтательное выражение, но она быстро очнулась, вспомнив, через что ей предстояло пройти. Если она будет и дальше так думать о Квинте, то вряд ли выдержит свидание с хозяином этих хором.

Мессалина совсем другими глазами осмотрела зал, который, в отличие от скромно обставленных римских жилищ, был заставлен бесценной резной мебелью из черного и красного дерева, а пол украшали привезенные с Востока роскошные ковры. Оставь свои глупости, девочка, что такое нищий раб по сравнению с всесильным префектом претория? Меньше, чем ничто. Ну когда же префект попытается сделать то, ради чего он ее пригласил?

Словно прочитав ее мысли, Сеян лениво поднялся с пиршественного ложа, вытирая о платок испачканные в жире руки:

— Предлагаю сделать в трапезе небольшой перерыв, чтобы, так сказать, освободить немного места для продолжения застолья. Дорогая (это он Ливилле), проводи, пожалуйста, гостей в сад и скажи Марку, что мы там продолжим трапезу… Калигула, разбавь, пожалуйста, дамское общество своим присутствием… А тебе, Мессалина, я хочу показать великолепный образчик греческой скульптуры, который по случаю купил у одного знакомого легата. Тот клялся и божился, что это работа самого Фидия.

Внезапно застеснявшись, девушка склонила голову, соглашаясь с каждым его словом. Вот оно то, о чем предупреждала ее мать! Она послушно поднялась и, расправляя складки одежды, услышала позади себя громкий шепот Калигулы:

— Можешь сегодня идти с этим жирным боровом, но когда я стану императором, то ты будешь ублажать меня и только меня.

Следуя за хозяином дома, порозовевшая от смущения девушка покосилась на Ливиллу — такое пренебрежительное отношение Сеяна к чувствам невесты было слишком даже для Рима, жители которого не отличались сентиментальностью, — и была потрясена, насколько равнодушно восприняла та вызывающее поведение жениха. Проводив глазами вставшего из-за стола любовника, она потянулась за вареными в меду орехами, продолжая рассказывать Лепиде о последней моде на прически.

Разумеется, ни для кого не было тайной, что Сеян не отличался добродетельным поведением в роли мужа. История его женитьбы и развода с Апикатой ясно показала, чего стоит этруск. Но до недавнего времени он всячески пытался доказать окружающим, и Тиберию в особенности, что их с Ливиллой связывает великая любовь, основанная на общем горе по дорогому Друзу. Или он решил, что мнение принцепса ему уже не важно?

И почему только она не родилась где-нибудь подальше от Рима, среди засеянных пшеницей равнин, виноградников или лесных полян, в стороне от всей этой мерзости?

Мессалина не раз слышала дома обрывки разговоров, которые могли навлечь на ее семью большие неприятности. Лепида не выносила Сеяна, стараясь, по возможности, избегать с ним общения, а если уж приходилось вести с префектом разговор, то мать становилась подчеркнуто вежливой, что было не менее оскорбительно, чем откровенная дерзость. И вот теперь дочери приходится расплачиваться за материнский снобизм. Веселенькое дело, ничего не скажешь.

Лепида оказалась, как всегда, права. Не успела следовшая за хозяином дома Мессалина скрыться в глубине коридора, как сильные мужские руки рванули с нее платье с такой силой, что сломали фибулу, скреплявшую на плече ткань, так что, когда спустя почти час они вернулись в пиршественный зал, вместо красивой застежки левое плечо девушки украшал грубый узел. Увидев его, сестры Калигулы захихикали и принялись шушукаться между собой, а он сам с таким выражением лица облизнул свои узкие губы, что Мессалину начало подташнивать от омерзения. Славившаяся злоязычием Агриппина что-то прошептала, склонившись к уху брата, и тот расхохотался лающим смехом, бесцеремонно разглядывая жертву сеяновского сладострастия. «Ну, погоди, Агриппина, я тебе еще отомщу!» — мелькнуло в голове Мессалины. С тех пор непримиримая вражда разделила этих двух незаурядных женщин, повлияв на судьбу Рима.

Посидев для приличия еще несколько минут, Лепида величественно поднялась, поманив за собой дочь:

— Благодарю тебя за приглашение, префект. Вечер был просто чудесный. Надеюсь теперь видеть тебя с Ливиллой и дочерью у себя в гостях. Мой дом, конечно, не столь роскошен, как твой, но я постараюсь, чтобы ваш визит тоже запомнился всем надолго. — Она чуть склонила голову, не обращая внимания на бесцеремонный смех Калигулы.

Никто не стал их задерживать, и скоро мать с дочерью, облегченно вздохнув, забрались в родные носилки. Рабы привычно вскинули брусья себе на плечи и бодро зашагали домой, унося хозяек подальше от Палатинского холма.

— Ну и как все прошло? — поинтересовалась Лепида, едва успев опустить легкие занавески, чтобы загородиться от взглядов случайных прохожих.

— Все как ты говорила. — Мессалина утомленно закрыла глаза и откинулась на подушки.

— И..? — В материнском голосе послышалось нетерпение. — Я думала, вы вернетесь быстрее.

— Префекту так понравилось беседовать со мной о скульптуре Фидия, что мы дважды возвращались к этой важной теме, — хмыкнула Мессалина, приоткрыв один глаз, чтобы видеть выражение лица матери.

— И его ничего не удивило? — В голосе Лепиды послышалось легкое разочарование.

— Боюсь, матушка, что твои усилия вчера пропали втуне. Он был настолько нетерпелив, что даже не дал мне снять платье, и, похоже, сам толком не понял, что произошло. А когда второй раз принялся за дело, то я имела полное право сказать, что он сам лишил меня девственности. Не уверена, что мой довод был слишком веским, но похоже, что он предпочел мне поверить — так приятнее его самолюбию. Во всяком случае, он был так любезен, что вместо сломанной застежки подарил мне вот это. — И девушка достала из-за пазухи тяжелое золотое ожерелье с тремя огромными изумрудами.

— Юнона Монета! — охнула Лепида, изумленно разглядывая драгоценный дар. — Он тебе это подарил?! Этот известный сквалыга так расщедрился? Чем ты его так обворожила?

Мессалина замялась с притворной скромностью:

— Ну-у-у, Квинт вчера показал мне несколько ласк, способных доставить удовольствие мужчине.

— Его никто не просил этого делать! — вспыхнула матрона, нахмурив брови. — Завтра же продам его в Тингитанскую Мавретанию или еще куда подальше. Слишком много воли забрал!

— Не стоит, матушка, — лучезарно улыбнулась Мессалина, играя с ожерельем, — его опытность может мне пригодиться. Похоже, что Калигула тоже оказался неравнодушен к моим чарам. Он будущий принцепс и, говорят, большой любитель женского тела. Мне надо еще многому научиться, чтобы он, став императором, захотел, чтобы его постель согревала я, а не облезлая кошка Агриппина.

Услышав такое из уст собственной дочери, Лепида пришла в ужас: боги свидетели, она хотела, чтобы ее девочка стала благовоспитанной матроной, удачно вышедшей замуж и нарожавшей кучу детей, а не искательницей приключений на свою голову. Квинт вчера не просто перестарался в обучении его дочери премудростям любви, но вложил в ее голову мысли, недостойные не то что родственницы императора, но даже вчерашней вольноотпущенницы.

— Чтобы я больше не слышала подобных глупостей! — рявкнула разъяренная мать, отвесив дочери звонкую оплеуху.

На щеке девушки стал проступать красный отпечаток материнской руки, но Мессалина даже бровью не повела.

— Ты можешь ругать меня сколько захочешь, — отчеканила она, глядя в родное и одновременно чужое лицо матери огромными синими глазами. — Можешь даже выгнать из дома. Но если ты еще раз тронешь меня хотя бы пальцем, я расскажу префекту претория все, что ты говорила в его адрес. Подумай, матушка. Мне кажется, он вряд ли будет в восторге, если узнает, каким образом я лишилась главного украшения любой добропорядочной римлянки.

Лепида снова взмахнула рукой, но звука пощечины не последовало. Она вдруг посмотрела на рассматривавшую изумруды девушку глазами не матери, но стороннего человека, и заметила, как изменилось выражение лица ее дочери. Рядом с ней равномерно покачивалась на носилках не тринадцатилетняя девочка, смотревшая на мир широко распахнутыми глазами, а расчетливая женщина, возмечтавшая о невозможном.

— Ты обрекаешь себя на ужасную жизнь, — только и смогла прошептать умудренная жизнью римлянка, чувствуя, как теряет последнюю власть над дочерью.

— Я обрекаю себя на вечную славу, — холодно откликнулась Мессалина, но тут же, смягчившись, положила мягкую ладонь на безвольно лежавшую руку матери. — Пока моим телом пользовался префект, я думала о своем будущем, мама. Если в великом Риме родственница императора должна ублажать какого-то жалкого этруска, чтобы спасти свою жизнь, то, значит, я должна добиться такого положения, чтобы никто больше не посмел уложить меня к себе в постель как девку из лупанария.

— Но я твоя мать… — сделала последнюю попытку образумить дочь Лепида. — Я подарила тебе жизнь и имею право…

— А я сегодня, возможно, спасла твою жизнь, — пожала плечами девушка, — так что мы квиты. Позволь, я сама выберу свою судьбу. А это ожерелье я хочу подарить тебе на память о сегодняшнем дне. Смотри на него почаще.

С этими словами Мессалина протянула руку и, откинув занавеску, улыбнулась прохожим, точно была уже их императрицей. Тема замужества в разговорах с матерью была закрыта ею навсегда.

На следующий день бесследно исчез Квинт. Мессалина приняла это событие как должное, хотя ее сердце было разбито. Никто и никогда не будет любить ее с такой нежностью, как этот красавец херуск, но знатная патрицианка была истинной римлянкой и не могла себе позволить убиваться из-за какого-то раба. За все в жизни надо платить — это непреложный закон. И если слава и власть требуют, чтобы она забыла о стыде и любви, то, значит, она избавится от того и другого. Квинту не было места в ее жизни, а раз так, то не стоит о нем думать. Точка.

Спустя неделю, ближе к ночи, в дом вдовы Мессала Барбата постучал гость, давно не переступавший его порога. У ворот, держа под уздцы тяжело дышащего коня, топтался уставший Квинт Невий Корд Серторий Макрон, старый друг Мессала, один из офицеров, прикомандированных к Тиберию в его добровольной ссылке на Капри.

Выскочившие на стук рабы повели в конюшню усталое животное, а самого гостя пригласили в атриум, куда уже вышла прихорашивавшаяся на ходу Лепида. Услышав о пришельце, она чуть побледнела и приказала позвать Мессалину, чтобы дочь тоже выказала уважение к гостю. Только важные вести могли привести старого знакомца ее мужа в Рим, и она в нетерпении устремилась ему навстречу, приказав слугам быстро накрыть богатый стол.

В доме тут же поднялся переполох, который всегда бывает при появлении нежданных гостей. Как обычно, необходимые продукты закончились, а те, что остались, были не первой свежести, и повар бился в истерике, крича, что не сможет приготовить ничего путного. Узнав об этом, хозяйка дома, сохраняя приветливое выражение лица, попросила дворецкого передать на кухню, что отправит всех в каменоломню, и повар, тут же успокоившись, кинулся к плите, подгоняя поварят.

— Дорогой Макрон, как я рада тебя видеть!

Мужчина, сняв увенчанный страусовыми перьями шлем, склонил седеющую голову:

— Прекрасная Лепида, время не властно над твоей красотой. Мы не виделись уже сто лет, а ты все такая же очаровательная, как в юные годы. Венера щедро оделила тебя своими милостями.

— Ты еще не видел моей дочери! Ты ведь последний раз посетил наш дом, когда она была еще совсем малышкой.

В этот момент послышались легкие шаги, и Лепида указала на Мессалину, которая как раз выходила на свет из бокового прохода, гордо подняв голову, отягченную весом двух тяжелых кос, уложенных в замысловатый узел.

Повидавший много женщин на своем веку, воин даже присвистнул при виде прелестной девушки:

— О да! Но тогда она была гадким утенком, а сейчас я вижу красавицу, которая, боюсь, разобьет множество сердец в Риме. Мессалина, ты великолепна!

Он понимающе переглянулся с Лепидой, и та, кивнув, жестом подозвала к себе дочь:

— Я тоже этого боюсь… Мессалина, ты помнишь дядю Макрона? Хотя вряд ли, ты тогда была еще совсем маленькая… Однако ты, наверно, устал с дороги и проголодался. Слуга показывает, что стол уже накрыт. Пойдем, я постараюсь накормить тебя, хотя, конечно, мой стол беднее императорского. Как себя чувствует принцепс?

Они перешли в обеденный зал и устроились вокруг стола, на котором не осталось свободного места от множества блюд.

— Да это же Лукуллов пир! — снова присвистнул Макрон, безуспешно пытавшийся избавиться от армейских привычек. — Должен признаться, что за последние сутки у меня в желудок попали только пара ломтей хлеба и горсточка фиников. Дражайшая Лепида, ты возвращаешь меня к жизни!

— Что же заставило Макрона мчаться в Рим с такой скоростью, что не было времени даже поесть?

Гость отодвинул блюдо, к которому протянул было руку, и задумчиво посмотрел на мать с дочерью, смотревших на него с напряженным вниманием.

— Не могу тебе ответить на этот вопрос, дорогая, хотя и очень хотел бы. Считай, что я прибыл для наблюдения за получением инвеституры с трибунскими полномочиями некоего важного господина. Кстати, какие у тебя отношения с нашим префектом претория?

Насторожившаяся Лепида пожала плечами, пытаясь сообразить, какая степень откровенности приличествует при разговоре с императорским гонцом:

— Никаких. Вижусь с ним не чаще, чем со всеми остальными римскими аристократами, чьи дома стоят на Палатине, Целии, Квиринале, Эсквилине и Капитолии.

Взгляд Макрона стал чуточку жестче:

— Правда? А мне одна птичка напела, что Домиция Лепида и ее дочь Валерия Мессалина совсем недавно были в гостях у этруска, причем девушка пользовалась его благосклонностью… Извини, если я тебя обидел, — спохватился гость, увидев, как от гнева затрепетали ноздри хозяйки дома, — но я хочу, чтобы между нами было все предельно ясно.

С трудом сдержав рвущееся наружу бешенство, Лепида глубоко вздохнула, стараясь унять бьющееся сердце:

— Твои осведомители просто изумительны. Я восхищаюсь тобой, Макрон: ты только что въехал в город, а уже знаешь, кто с кем спит. Признаюсь, тебя не обманули. Мы действительно были у него в гостях, и все было так, как ты говоришь, но явились мы к Сеяну только после того, как он начал мне угрожать, поскольку прекрасно знает, как я к нему отношусь. И Мессалина отдалась этому холеному индюку, только чтобы спасти свою мать… А не сказала я тебе об этом только потому, что хвастаться особо нечем. Для меня, да и для Мессалины, это был худший день в наших жизнях.

— Это правда, девочка? — Взгляд мужчины потеплел.

Девушка опустила печальные глаза и кивнула, теребя край платья, весьма натурально изображая поруганную невинность.

— Он потребовал, чтобы я пришла к нему во дворец, иначе нам всем несдобровать, — прошептала она робко, и прозрачная слеза прочертила дорожку по побледневшей щеке.

— Вот негодяй!.. Ну, ничего… Поквитаемся… Лепида, ты была женой моего друга, и на этом основании я чувствую себя в ответе за ваше благополучие. Я не могу сказать, ради чего приехал в город, но… Весьма настоятельно советую вам обеим сказаться больными и ближайшую пару дней не выходить из дома и, кроме меня, никого не принимать… — Осторожность не дала ему сказать больше, и офицер замялся, но ожидание вкусного обеда и усталость сделали свое дело, и он нехотя продолжил: — Кстати, если среди твоих должников есть близкие префекту люди, то, боюсь, тебе придется простить им долги, поскольку они вряд ли смогут тебе их отдать. Ничего более конкретного я сказать не могу. Если я зайду к вам завтра вечером в гости, все будет отлично, если нет — забудьте, что я здесь был, и слугам велите под страхом смерти никому об этом не рассказывать.

— Все так серьезно? Что-то случилось с Тиберием? Он жив? — Лепида даже затаила дыхание в ожидании ответа.

— Когда я уезжал с Капри, он был в добром здравии, и не пытай меня больше, я больше ничего не скажу. А теперь позвольте мне отведать этого каплуна, а то сидеть перед горой еды и не иметь возможности ничего съесть — это такая пытка, что и врагу не пожелаешь.

— Ох, извини, — вспомнила Лепида об обязанностях гостеприимной хозяйки. — Я так редко в последнее время принимаю гостей, что совсем забыла о правилах приличия. Конечно, угощайся, пожалуйста. Позволь предложить тебе фалернского. Прекрасное вино. Марк очень его любил.

— Не печалься об ушедших временах, — улыбнулся ей Макрон, отправляя в рот большой кусок мяса. — Может, в этом доме еще будут собираться застолья, и, кстати, ты всегда великолепно принимала гостей. А теперь прости, я должен идти. Меня ждут. Но если ты позволишь мне переночевать под твоим кровом, то я буду очень благодарен. Не хотелось бы, чтобы о моем приезде знали лишние люди.

Он подмигнул Мессалине, которая слушала его, чуть приоткрыв рот. Она, как и ее мать, чувствовала, что присутствует при начале каких-то важных событий. Со слов Макрона выходило, что Сеян стоит на пороге падения, но в это было невозможно поверить! Рим так давно не видел своего принцепса, спрятавшегося на Капри, что уже почти смирился с тем, что городом правит чужак. Неужели римляне недооценили своего правителя? Заинтригованная подобными размышлениями, она призывно улыбнулась ему в ответ, ловко облизнув губы розовым язычком. У мужчины заиграли желваки на щеках, но он быстро отвел взгляд и, вставая из-за стола, потянулся за снятым шлемом и отстегнутым ме— чом:

— Не знаю, когда приду, но постараюсь быть не очень поздно.

— Но ты почти ничего не съел!

— Не стоит волноваться, Лепида, куриная ножка не даст мне умереть в ближайшие несколько часов, а там… — Он словно наткнулся на стену и скороговоркой добавил: — Там посмотрим.

Когда за Макроном закрылась дверь, Лепида быстро стрельнула глазами по сторонам — не подслушивает ли кто, а затем, не удержавшись, торжествующе посмотрела на дочь:

— Ты слышала, дорогая? Сеяну конец! Уверена, что завтра произойдут события, о которых будут долго судачить в Риме. Пойду распоряжусь на кухне, чтобы слуги отправились за продуктами на рынок прямо к его открытию, а не тянули до полудня. И пусть закупят побольше съестного. Если у Макрона получится то, ради чего он примчался в город, то мы устроим роскошный пир. А если у него ничего не выйдет (храни его Юпитер Капитолийский!), то для нас будет лучше некоторое время не показываться на людях, не говоря уже о том, что если начнутся беспорядки, то рынки не будут работать. Ты же, пока я занимаюсь делами, принеси жертву ларам — пусть они позаботятся о безопасности нашего дома.

С этими словами раскрасневшаяся от возбуждения матрона отправилась отдавать распоряжения, а девушка, прижав руки к груди, долго еще смотрела на дверь, за которой скрылся нежданный гость. Вот оно, настоящее счастье: быть в центре событий, творить историю Вечного города, а не отдаваться противному этруску, чтобы спасти дом от его гнева. И Мессалина поклялась себе, что или умрет, или станет первой женщиной Рима.

Макрон пришел только под утро и, тихо постучавшись в дверь, был немедленно впущен в дом предупрежденным привратником. Лицо мужчины еще больше осунулось и посерело. Слава богам, пока все шло самым лучшим образом: консул Регул обещал рано утром созвать заседание сената в храме Аполлона, а префект Рима Грецин Лакон поклялся окружить здание караульными частями, однако до последнего момента даже всеведущие гарсупики вряд ли смогут предсказать, чем закончится его миссия. Страшно подумать: от него одного сейчас зависит судьба Рима, Империи и его собственная, кстати, тоже. А он так устал…

До развязки оставалось еще несколько томительных часов, и надо было хоть немного подкрепиться и освежиться, чтобы быть готовым к любым поворотам дела.

Гость почти не удивился, когда ему навстречу из темноты вышла хозяйка дома в сопровождении дочери, но из осторожности предпочел изобразить изумление:

— Лепида, Мессалина, почему вы на ногах в такое время? Неужели я вас так напугал глупыми разговорами? Если так, то приношу свои извинения. Я сейчас лягу, если мне кто-нибудь укажет, где я могу преклонить свою голову, но перед этим, с вашего позволения, дойду до кухни и чего-нибудь перекушу. Честно признаться, несчастная куриная ножка только раздразнила мой аппетит, и я сейчас готов съесть целого быка.

— Мы велели не убирать со стола, так что можно вернуться и продолжить трапезу, — мягко улыбнулась заинтригованная матрона, надеявшаяся хоть что-то узнать о ближайших планах гостя. — Единственная беда — все остыло. Но, думаю, такая малость не остановит привыкшего к лишениям воина.

— Не остановит. — При мысли о еде Макрон сглотнул голодную слюну. Завтра в это же время он либо будет спать в шатре командира преторианцев, либо его тело сволокут по Гемониям в Тибр, но грядущая битва с Сеяном еще не повод, чтобы отказаться от доброго ужина. Старый солдат уже давно привык к опасностям и не позволял себе поддаваться страху или волнениям. Если уж говорить по чести, то вся его служба на Капри была хождением по лезвию меча. Что же тогда, с голоду помирать, что ли?

Они посидели еще за столом, пока гость насыщался после долгого воздержания, но сколько дамы ни пытались разговорить императорского гонца, тот не сказал больше ни одного лишнего слова, и разочарованные мать и дочь были вынуждены оставить его в покое.

В ту ночь никто так и не сомкнул глаз, да и отправляться в объятия Морфея было уже некогда. Когда Макрон, наконец, понял, что наелся, над городом уже простерла свои руки вечно юная Эос, возвещая о появлении коней Гелиоса. В какой-то момент от сытной пищи и приятного воркования двух мягких женских голосов у него начали слипаться глаза, но офицер поборол дремоту и, потребовав принести таз холодной воды, вылил ее себе на голову в перистиле. Столь оригинальное омовение на холодном ветру вернуло ясность мыслям, и мужчина понял, что готов к борьбе.

Слуги принесли почищенный от пыли плащ, а также снятые шлем и меч, которые тут же заняли положенные им места на плечах, голове и правом боку воина.

— Ну все, я пошел. — Он поднял руку в приветствии, как сделал бы перед своими легионерами.

— Да хранят тебя Юпитер с Квирином, — выдохнули одновременно Лепида и Мессалина, еще раз пообещавшие Макрону затаиться и, заперев ворота до его возвращения, сидеть тихо, как мыши.

Но как только гость скрылся за порогом, следом за ним скользнула тоненькая фигурка кухонного мальчишки, откликавшегося на кличку Воробей, известного лентяя и бездельника, отличавшегося, однако, хитростью, сообразительностью и изворотливостью. Парнишке было приказано проследить за красивым офицером и доложить, если в городе начнется что-нибудь необычное. Более точные указания Лепида не дала как из-за собственного неведения, так и из соображений безопасности — мало ли в какую передрягу может попасть паршивец. Чем меньше он сможет рассказать о своей хозяйке, тем спокойнее она будет спать. Чего-чего, а осторожности римляне были хорошо обучены еще со времен Суллы.

Над крышами Рима начало восходить солнце, возвещая наступление нового дня, и дамы разошлись по своим комнатам, чтобы облачиться в лучшие одежды. Если дело Макрона выгорит — пусть он увидит, что они были уверены в его успехе, а если прогорит, то Сеян наверняка решит с ними разделаться, а кончать жизнь самоубийством пристойнее в приличном виде.

В любом случае они встретят вести в подходящих событию туалетах.

Утро прошло в страшном напряжении. Лепида вздрагивала от любого шума, доносившегося с улицы, а для Мессалины ожидание больше походило на игру, и она при каждом удобном случае бегала к запертым входным дверям, чтобы еще раз прислушаться к привычным звукам города, живущего своей обычной жизнью. Их кухонный соглядатай тоже не появлялся, и раздраженная его отсутствием римлянка не раз давала себе клятву выдрать нерадивого раба за промедление.

Но вот, наконец, ближе к полудню кто-то замолотил кулаками по двери, и привратник впустил в дом запыхавшегося сорванца.

— Ну что там? — кинулась к нему Мессалина, от волнения позабывшая о необходимости шествовать с достоинством, как полагается знатной дочери Рима.

— Ой, что делается! Что делается! — затараторил задыхающийся от бега малец, хватая воздух ртом.

— Говори, или я продам тебя на галеры!

— Как домина велела, я побежал за господином… Он дошел до храма Аполлона, по ступеням которого уже поднимались люди в тогах… Я спросил у храмового раба, что происходит, и он ответил, что здесь будет заседание сената… В это время появился префект претория в сопровождении своих гвардейцев. Мой господин и Сеян раскланялись и, дружески разговаривая, вошли внутрь, а я остался дежурить у входа. Преторианцы окружили храм, и все затихло… Я уж подумал, что больше ничего интересного не случится, но тут вышел господин, о чем-то пошептался с трибуном преторианцев и передал ему небольшой мешочек. Тот кивнул головой, построил своих людей, и они куда-то ушли… — Он надсадно закашлялся. — Ой, можно попить водички, а то у меня в горле першит?

— Нет, это выше моих сил, — охнула подошедшая Лепида, которая слушала своего разведчика, затаив дыхание. — Я не знаю, что сейчас с ним сделаю!.. Эй, принесите быстрее воды!

Приказ хозяйки дома предназначался для двух служанок, которые, как и остальные обитатели дома, подслушивали разговор, прячась за колоннами и легкими занавесями. Девицы оказались чуть любопытнее, чем следовало, и попались на глаза раздраженной хозяйке, в нетерпении постукивавшей ногой по покрытому мозаикой полу.

Никогда еще хозяйские приказы не выполнялись с такой скоростью. Через пару мгновений ковшик с водой был уже в руках мальчишки, и тот, сделав пару глотков под суровыми взглядами своих повелительниц, продолжил повествование.

— Ну вот, они ушли, и тут появилась городская стража во главе со своим командиром. Они заняли места преторианцев, и снова все стихло. На улице все было как всегда, и я начал уже скучать, когда двери храма распахнулись, и оттуда быстро вышел господин, который сбежал по ступеням и быстро куда-то пошел. Я хотел бежать за ним, но отсидел ногу и не мог на нее наступить. Пока я ее растирал, господин скрылся в толпе…

— И ты дал ему уйти? Мама, я его сейчас убью! — протянула к нему руки Мессалина, с явным намерением воплотить угрозу в жизнь, но Воробей юрко увернулся от ее пальцев и снова торопливо заговорил, чуть заикаясь от страха:

— Я тоже решил, что опоздал, но потом увидел такое, от чего обомлели все, кто был поблизости от храма.

— Ну и?.. — У Мессалины от нетерпения сердце было готово вырваться из груди.

— Стражники вывели префекта претория, который выглядел точно мокрая курица, и куда-то повели. Тут такая повисла тишина, что я даже испугался. Вся площадь молчала, провожая его глазами. А потом все начали кричать и обниматься от радости, а я побежал следом за стражниками и увидел, что они повели этруска в тюрьму, а сенаторы побежали из храма… А я побежал к вам… Вот…

Он робко взглянул на своих хозяек, не зная, что ожидать за свои труды: порку или награду, но те потрясенно смотрели друг на друга.

— Так вот оно что… — выдохнула Мессалина, пытаясь собраться с мыслями.

— Я предполагала что-то похожее, но не думала, что Тиберий предпримет столь радикальные меры. Мы слишком рано сбросили его со счетов… — Тут Лепида опомнилась и, оглянувшись по сторонам, заметила, что в атриуме собралось слишком много лишних ушей.

— Ты можешь идти, — кивнула она мальчишке, нетерпеливо переминавшемуся с ноги на ногу. — Если все окажется так, как ты сказал, то я тебе дам двадцать, нет, сто сестерциев. Но если ты солгал — выпорю так, что ты месяц не сможешь ходить. Понял?

— Благодарю, госпожа! — Обещанная награда была гораздо большей, чем он предполагал, и довольный Воробей умчался, подпрыгивая от радости, на кухню. За ним потянулся целых хвост из прислуги, желающей услышать больше подробностей.

Дождавшись, когда топот множества ног затихнет в направлении кухни, Лепида сделала дочери знак, чтобы та последовала за ней в перистиль — внутренний дворик, украшенный греческими статуями и прелестными газонами. В центре всей этой красоты возвышался фонтан, изображавший трубящего Тритона, но сегодня им было не до его прохладных струй.

— Ты понимаешь, что произошло? — начала Лепида, убедившись, что никто не подслушивает их разговор.

— Император возвращается в Рим?

— Видимо, да. Но это потом, а сейчас наверняка начнутся репрессии. Будут преследовать всех, кто так или иначе связан с этруском и его семьей. Боюсь, что полетят головы. Слава Минерве, что мы были от него далеки, если не считать…

— Вот-вот, — чуть более злорадно, чем ей хотелось, подтвердила Мессалина. — Не зря вчера Макрон об этом спрашивал.

— И что нам теперь делать? — вконец расстроилась матрона, жалевшая, что они слишком рано вернулись в этом году из Путеол, где пережидали летнюю жару.

Мессалина почувствовала вдруг жалость к этой стареющей женщине, с которой они никогда не были по-настоящему близки.

— Ничего страшного не произошло, мама. В конце концов, Макрон всего лишь мужчина, который, правда, как говорят, любит свою жену. Однако что-то мне подсказывает, что если я приложу немного усилий, то…

— Что ты говоришь, глупая девчонка! Не хватало еще, чтобы ты легла в постель с другом отца! Макрон был с нами очень любезен, и я надеюсь, что все обойдется.

— Его любезность ни о чем не говорит. Ты сама только что слышала, что с Сеяном он был тоже весьма любезен в это утро. Поверь мне, я знаю, что говорю.

— Ты стала циничной.

— Учителя хорошие были.

Лепида пристально посмотрела на свою дочь. Перед ней стояла красавица, глаза которой были холодны, как родниковая вода. Как, когда она пропустила момент, после которого ее дочь из непосредственной девочки превратилась в бездушную и хитрую женщину? Этот вопрос еще долго не давал матроне покоя. Но если бы кто-нибудь сказал гордой римлянке, что превращение произошло в тот момент, когда Мессалина услышала об исчезновении Квинта, то Лепида не поверила бы своим ушам. Не могла ее дочь, краса и гордость семьи, так убиваться из-за какого-то несчастного раба, пусть даже он и был недурен в постели. Честь римлянки не позволила бы!

Весь день за закрытыми дверями дома Мессалы бушевала восторженная толпа. Стоя рядом с матерью в атриуме, Мессалина прислушивалась к радостным крикам, изредка перекрываемым отчаянными воплями и грохотом падающих камней — это счастливые граждане крушили памятники ненавистному этруску и били тех, кто своим поведением давал хоть малейший повод заподозрить их в сочувствии к падшему временщику.

Возбужденная всеобщим ликованием девушка несколько раз порывалась выйти на улицу и принять участие в веселье, но осторожная Лепида удерживала ее дома, ссылаясь на приказ Макрона. Разумеется, она была рада, что ее враг получил по заслугам, но арестовать Сеяна было еще полдела: еще не сказала своего слова преторианская гвардия, находившаяся под командованием этруска, — единственная реальная сила, с которой не смогли бы справиться не только граждане Рима, но и когорты городской стражи, бывшие в вечных контрах с заносчивыми гвардейцами.

Близился вечер, но шум на улице не затихал. Более того, он стал еще громче. Все чаще стали раздаваться выкрики «Смерть предателю!», и вдруг, словно в театре, послышались аплодисменты. Этого изнывающая от любопытства Мессалина выдержать не могла, и, решительно направившись к двери, девушка сделала знак привратнику отодвинуть тяжелый засов. Тот повиновался и, вытащив железный штырь, приоткрыл одну из створок, наполнив атриум уличным гамом.

Не обращая внимания на увещевания матери, Мессалина, накинув на голову шаль и выскользнув под сень портика, ахнула, прижав ладони к щекам: куда ни кинь взгляд — все пространство вокруг было забито людьми. Она поймала за рукав ближайшего к ней мужчину, который, судя по исходящему от него запаху, промышлял продажей жареной рыбы, и робко поинтересовалась, озираясь по сторонам:

— Скажите, пожалуйста, чему только что так радовались граждане Рима?

Тот удивленно взглянул на хорошо одетую юную римлянку и, улыбаясь, воскликнул:

— Ты откуда такая взялась? Да каждая бродячая собака в Риме знает, что сегодня по приказанию принцепса, — да хранят его боги! — арестовали проклятого этруска и всю его семью вместе с Ливиллой. А аплодировали потому, что прошел слух, что их казнили, а еще кто-то видел, как их тела сейчас стаскивают по Гемониям, чтобы бросить в Тибр.

Мессалина вспомнила тихую девочку, которую встретила в доме Сеяна.

— Но ведь дочь префекта претория — девственница, и по законам Рима ее не могут казнить.

Торговец рыбой смущенно хмыкнул и почесал плохо выбритую щеку:

— Не задавай глупых вопросов, девочка. Или ты сочувствуешь его семье? — В его глазах появилось подозрение. — Дорогое платье, ухоженные руки… Ну-ка, покажи лицо! Может, ты одна из прихвостней Сеяна, раз заступаешься за его выродков.

От страха у Мессалины екнуло сердце и свело живот, но она, не дрогнув, откинула с лица покрывало и повернулась к торгашу:

— Я дочь Марка Валерия Мессалы Барбата, родственница императора. И не тебе мне указывать, за кого я должна волноваться. Но если уж на то пошло, то меня беспокоит не судьба дочери проклинаемого всеми префекта, а соблюдение законов Рима. Или ты забыл, что закон в Риме превыше всего?

Не ожидавший такого отпора, торговец смутился и, пробормотав «Сумасшедшая девка!», скрылся в людском водовороте, смешавшем в своем потоке аристократов и бедняков. В это время кто-то истошно завопил: «К Гемониям! Пойдемте к Гемониям, и сами убедимся, что этруска казнили со всем его семейством!». Словно только и ждавшая появления вожака, толпа, радостно заревев, понеслась вперед, заставляя встречный люд прижиматься к стенам домов и увлекая его за собой.

Мессалина не успела увернуться, и плотная людская масса, подхватив ее, поволокла вперед по городским улицам. Вначале девушка еще попыталась выскочить из потока, но потом, поняв всю бесполезность предпринимаемых усилий, смирилась и побежала, приноравливаясь к шагу окружавших ее людей.

Внезапно впереди раздался вопль: это кто-то, споткнувшись, упал и, не в силах подняться, кричал от боли и ужаса. Но толпа никак не отозвалась на его крик, продолжая мчаться вперед, и Мессалина с ужасом подумала, что может, как и десятки других людей, пройти по мертвому телу. Однако в этот день Фортуна была на ее стороне: чуть левее кто-то охнул, запнувшись о труп, но удержался на ногах, продолжая бежать вперед, словно сама судьба зависела от того, успеет он увидеть или нет окровавленные останки нескольких людей на лестнице, спускавшейся к Тибру со скалы Капитолийского холма.

Не добежав немного до места казни, Мессалина, наконец, смогла выбраться из толпы и спрятаться за колоннами портика, не желая видеть того, что должно было предстать ее взору. Но радостных криков и разговоров возвращавшихся назад людей было достаточно, чтобы в подробностях представить себе все, что увидели римляне на Гемониях.

Дождавшись, пока сгустившаяся тьма не разгонит по домам любителей кровавых зрелищ, которым было все равно на что глазеть — гладиаторские бои или казни преступников, — Мессалина поспешила домой, стараясь не попадаться на глаза случайным прохожим. В эту ночь в Риме было слишком много возбужденных мужчин, чтобы бродить одной по его темным улицам. То тут, то там раздавались пьяные выкрики и звуки драк, и Мессалина очень осторожно перебегала от одного укромного места до другого, старательно избегая освещенных мест.

Девушке повезло: на половине дороги домой ей попался раб соседа-сенатора, относивший Грецину Лакону записку своего господина, и Мессалина обрела в его лице не только защитника, но и весьма осведомленного собеседника. Поминутно оглядываясь по сторонам и вздрагивая от криков, она слушала своего спутника все с большим изумлением.

Оказалось, что Макрон, покинув заседание Сената, отправился в лагерь преторианцев и объявил что согласно приказу Тиберия становится их префектом. Самолично подписанный принцепсом приказ, а также раздача денежных подарков помогли ему справиться с взбудораженными преторианцами, и сейчас там царят тишина и покой.

Мессалина облегченно вздохнула: теперь понятно, почему Макрон не выполнил своего обещания и не явился рассказать о своих планах. Хвала богам, они с матерью могут перевести дух и спокойно заняться домашними делами.

С этой радостной вестью она предстала пред очами перенервничавшей Лепиды, которая уже и не чаяла увидеть дочь живой. При свете масляных светильников хозяйка дома казалась старше своих лет, почти старухой. Не говоря ни слова, она быстро подошла к дочери и отвесила ей такую оплеуху, что у Мессалины зазвенело в голове:

— Где ты шлялась, мерзавка?

— На минутку вышла из дома, чтобы узнать, что происходит, а толпа потащила меня к Гемониям. Там я и просидела до вечера. — Девушка чуть не плакала от обиды и усталости. — А потом потихонечку пошла домой… Мама, Рим сошел у ума! Никто не спит! Все бродят по городу, кричат, кругом полно пьяных… Я так боялась попасться кому-нибудь из них на глаза…

— И поделом тебе! Не будешь болтаться в следующий раз где не следует! И нечего жаловаться, что кругом полно пьяных! Ты же любишь мужчин, так что радоваться должна была, что их полно, а не прятаться! Развела бы ноги и получила удовольствие! Ты же прекрасно умеешь это делать!

Обвинение было столь чудовищным, что Мессалина, не найдя слов, замерла, глядя на мать полными слез широко раскрытыми глазами. Прошло несколько мгновений, пока до Лепиды дошел весь ужас того, что она наговорила дочери. Склонив покаянно голову, она с трудом выдавила из себя:

— Прости, кажется, я сказала лишнего.

Большего раскаяния привыкшая к безропотному повиновению домочадцев Лепида позволить себе не могла, но для Мессалины и этого было достаточно. Зарыдав, она кинулась на шею матери и прижалась к ней, заливая материнскую грудь слезами. Немного растерявшаяся Лепида осторожно погладила дочь по спине:

— Ну полно, хватит реветь. Ты римлянка или нет? Прекращай это безобразие.

Не отрываясь от материнской груди, девушка, соглашаясь, затрясла головой, но слезы из ее глаз продолжали течь потоком, и Лепида, наконец, обняла дочь, медленно ее покачивая, словно убаюкивая.

После положенной доли горьких слов Мессалина, наконец, получила возможность рассказать о своих приключениях. То ли матрона была уже не в состоянии больше гневаться, то ли рассказ дочери тронул ее сердце, но девушка получила приказ отправиться спать и, наконец, после всех треволнений, смогла забраться под одеяло и смежить ресницы.

Она думала, что мгновенно заснет, но не тут-то было. Картины прошедшего дня проносились у нее перед глазами, и девушке казалось, что она присутствует при казни проклятого этруска и его запуганной девочки.

Не выдержавшая ее вздохов Порция, чьей обязанностью было спать под дверью молодой госпожи, принесла Мессалине макового отвара, и, выпив его, девушка, наконец, провалилась в сон без сновидений.

Макрон прекрасно помнил о своем обещании посетить вдову своего друга и ее очаровательную дочь. На следующий день он явился к ним при полном параде, сияя начищенными фалерами, с наброшенным на плечи пурпурным плащом. Победителя Сеяна встретили как триумфатора, и сама хозяйка дома, шурша шелковой столой, ухаживала за дорогим гостем.

Новоявленный префект претория был проведен в триклиний, где его уже ждал ломящийся от яств стол. Лепида, забыв о принадлежности к великому роду, услала рабов и сама подкладывала ему лучшие куски и следила, чтобы в кубке префекта не кончалось вино. При этом она бросала недовольные взгляды на принарядившуюся дочь, смотревшую на офицера такими восторженно-испуганными глазами, что у того кусок в горло не лез.

Мессалина искренне восхищалась этим суровым немногословным человеком, сумевшим свергнуть всесильного этруска, но приключение, пережитое накануне, произвело на девушку слишком сильное впечатление, и одна мысль, что ее тело может оказаться на печально известной лестнице, приводила ее в состояние крайнего ужаса. Мессалине доводилось слышать рассказы стариков о Сулле и его проскрипционных списках, и она, вспомнив брошенные накануне слова матери, была почти уверена, что попадет в таковые, составленные пришедшим к власти Макроном. Не может быть, чтобы тот не захотел свести счеты с друзьями врага! А что ее, после визита к Сеяну, сочтут таковой, она почти не сомневалась.

Это потом, много лет спустя, прошедшей огонь и воду императрице Мессалине будет море по колено, а пока юная дочь Мессалы еще не научилась, как настоящая римлянка, презрительно смотреть на смерть. Чтобы спасти свою жизнь, надо было срочно задобрить нового префекта претория, и она старалась изо всех сил произвести на Макрона приятное впечатление.

Усилия юной красавицы не прошли даром, и Макрон все чаще начал обращаться к ней, а не к ее матери. Насторожившаяся Лепида видела, что вытворяет ее дочь, но ничего не могла поделать: не скажешь же дочери при госте, чтобы она вела себя скромнее, тем более что старый дурак (атлетического вида мужчина пятидесяти лет) смотрел на нее с едва сдерживаемым вожделением.

— А какая судьба постигла Ливиллу и дочь Сеяна? — спросила она невпопад Макрона, в то время, как он намекал ей, что прекрасно знает, чем некая юная особа занималась с Сеяном в тот проклятый визит к временщику.

— Ливиллу отправили к матери, чтобы она наказала ее по своему усмотрению. Что касается дочери, то ее казнили вместе со всеми, — напрягся префект, настороженно поглядывая на Мессалину.

— Но ведь она была невинной девочкой! А как же римские законы?

Макрон пристально посмотрел на девушку тем особым взглядом, от которого даже у бывалых воинов пробегал холодок по коже, но Мессалина не опустила глаз, только дрогнула рука, которой она отщипывала ягоды от кисти винограда.

— Когда ее казнили, она не была девственницей.

— Но… — не сдавалась девушка, невзирая на умоляющие взгляды матери.

— Еще раз повторяю: она не была невинной девушкой. Палач перед казнью лишил ее девственности, так что все формальности были соблюдены.

Значит, бедную девочку еще и изнасиловали! Перед глазами Мессалины пронеслись воспоминания о Квинте и потные руки Сеяна, лезущие к ней под тунику. В этом есть какая-то высшая справедливость, что дочь этруска поплатилась за ее бесчестье, только почему она не может порадоваться этому факту?

Между тем размякший от вкусной еды, хорошего вина и близости юной красавицы, Макрон разоткровенничался с хозяйкой дома.

— Грядут большие перемены, — сообщил он доверительно Лепиде, поглядывая на полуобнаженную грудь Мессалины. — Апиката, перед тем как покончить с собой, отправила письмо принцепсу, из которого следует, что его сын Друз не умер естественной смертью, а был отравлен Сеяном и прелюбодейкой Ливиллой, его собственной невесткой, женой сына! Когда старик его прочел, то чуть не обезумел. Так что советую, дражайшая Лепида, во-первых, забыть этот разговор, а во-вторых, быстро взыскать долги, если таковые есть, с друзей Сеяна, а то, боюсь, взыскивать будет не с кого. Или, нет, наоборот: сначала взыскать, а затем забыть. Ты меня поняла?

— Чего уж не понять? — усмехнулась матрона. — Только мне взыскивать особо не с кого. Лучше я сразу постараюсь забыть. А какие у тебя планы? Как поживает твоя супруга?

— Отлично поживает, — ухмыльнулся понимающе Макрон. — Я ее оставил пока на Капри под присмотром принцепса. Думаю, что ей там самое место. Так что я свободен и буду рад видеть вас так часто, как это возможно. Мне сейчас как никогда нужны верные друзья. Мой дом — ваш дом, если ты меня, конечно, понимаешь…

Он многозначительно посмотрел на Мессалину, которая ответила ему ленивой улыбкой и зовущим взглядом из-под опущенных ресниц.

— Не знаю, насколько это прилично, — нахмурила брови Лепида. — Мы с дочерью добропорядочные римлянки из приличной семьи, и нам не пристало посещать одинокого мужчину, пусть даже и друга моего почившего супруга.

— Насколько я помню, присутствие Ливиллы не помешало веселому времяпрепровождению твоей дочери в доме Сеяна, дражайшая Лепида. Или ты хочешь сказать, что только Сеян был достоин общения с твоей дочкой? Может быть, ты скорбишь о его смерти? Тогда, конечно, я забуду о своем приглашении… На время.

Добропорядочная матрона поняла, что вместе с дочерью попала из огня да в полымя. Избавившись от домогательств Сеяна, они оказались в лапах не менее хищного зверя. И сейчас малейшее сопротивление его желаниям может привести… Об этом лучше не думать!

— Ты неправильно нас понял, — пошла она на попятную. — Разумеется, мы с Мессалиной с удовольствием зайдем к тебе в гости в любое удобное для тебя время, просто я хочу сказать, что негоже нам одним появляться в твоем доме.

Приподнявшийся было Макрон снова откинулся на подушки:

— Ну, если дело только за этим, то можешь не волноваться: у меня есть парочка свихнувшихся от старости теток, которые с удовольствием придут ко мне домой одновременно с вами. Я отнюдь не хочу портить репутацию Мессалины. Я ее помню и люблю вот с такого возраста.

Он показал расстояние примерно с локоть от пола. Это была откровенная ложь, но хозяйка дома предпочла не заострять на этом внимания. Главное, что дочери снова придется расплачиваться с мужчиной своим телом за мифические грехи. Впрочем, ей, кажется, это даже нравится.

Лепида была недалека от истины. Мессалина действительно наслаждалась вниманием мужчины, который только что, почти шутя, низверг всесильного Сеяна, заняв его место. Ей нравилась власть и мужчины, обладающие ею. И девушка почти обрадовалась, услышав предложение Макрона, хотя и прекрасно понимала его подоплеку.

Слуги подали фалернское. Одним махом выпив кубок, мужчина внимательно оглядел сидевшую перед ним очаровательную девушку. «Клянусь Меркурием, — мелькнуло у него в голове, — эта крошка далеко пойдет, если правильно сумеет распорядиться дарами богов и собственных родителей».

— Говорят, что у вас прекрасный цветник в перистиле, — чуть более хрипло, чем обычно, произнес новоиспеченный префект претория. — Мессалина, ты не покажешь мне его? Я просто обожаю цветы… А ты, Лепида, не беспокойся, — махнул гость рукой приподнявшейся за дочерью матроне, — мне достаточно будет общества твоей дочери. Уверен, она хорошо знает собственный сад.

Откровенный приказ Макрона застал матрону врасплох, и она беспомощными глазами посмотрела в лицо своей дочери, но оно излучало такое удовлетворение, что хозяйке дома оставалось только кивнуть головой:

— Да-да, конечно. Только долго не задерживайтесь: у Мессалины много дел, да и холодно для прогулок на улице.

— О, разумеется, я не буду злоупотреблять вашим гостеприимством, — оскалил в улыбке зубы гость, поднимаясь с обеденного ложа.

Болтая ни о чем, Мессалина и Макрон вышли в просторный перистиль — гордость хозяйки дома. По периметру садика шел широкий портик, в который выходили двери комнат прислуги и хозяйственные каморки. Прогулочным шагом они дошли до дальнего угла, где располагался склад всяких ненужных в хозяйстве вещей.

Заведя болтающую Мессалину за колонну, префект резко остановил ее, повернув к себе лицом. Остановленная на середине слова девушка выжидательно посмотрела в лицо мужчине, и тот хрипло попросил, вернее приказал:

— Подними тунику!

С легкой усмешкой девушка задрала спереди юбку, открыв мужскому взору свое тело от талии до носков башмаков. Налившимися кровью глазами Макрон долго смотрел на то место, где сходились ее ноги. В повисшей тишине было слышно только его тяжелое дыхание.

Наконец, мужчина оторвался от созерцания девичьих прелестей и с трудом отвел глаза:

— Передай матери, что я вас жду у себя завтра после полудня, — приказал он и, развернувшись, поспешно исчез в доме. Глядя ему в спину, Мессалина тихо хихикнула, опустив юбку. До чего же глупы мужчины! Достаточно показать им свое тело, и они теряют разум. Что же будет, если она потребует от мужчины за обладание ею денег, драгоценностей или власти? Надо будет выяснить границы своего могущества. И сделает она это незамедлительно. Завтра же. Макрон будет первым на ее пути к вершине.

Лепида как в воду глядела, говоря, что Рим ждут тяжелые времена. Узнав о насильственной кончине сына, Тиберий словно с цепи сорвался. Всплыли старые семейные дрязги, виной которым было противостояние Юлиев и Клавдиев, волею судьбы и божественного Августа сцепившихся в битве за перстень принцепса.

Тем, кто плохо знаком с развеселым семейством Юлиев-Клавдиев, трудно разобраться в сложной паутине их родственных отношений, свадеб, разводов, любви и ненависти.

Если посмотреть в корень всех бед, то начались они в тот день, когда божественный император Август, женившись вторым браком на Скрибонии, родил дочь Юлию Старшую. Но и эта супруга не устроила разборчивого римлянина, и не успела Скрибония разрешиться от бремени, как он в тот же день развелся с ней, чтобы жениться на красавице Ливии Друзилле, с которой и прожил до своей естественной кончины, не имея, однако, общих детей.

Но радоваться покою в семейной жизни Августу не приходилось. Его супруга оказалась женщиной властной, желавшей после смерти мужа видеть во главе Рима только собственного сына от предыдущего брака Тиберия, юношу трудолюбивого, но недалекого. Чтобы обеспечить ему родство с Августом, Ливия выдала за него свою падчерицу, Юлию Старшую. А чтобы еще крепче связать сына с императорским домом, уговорила мужа усыновить пасынка. Второй ее отпрыск, Друз, тоже не остался без «приза». Ливия женила его на любимой племяннице Августа Антонии Младшей, дочери сестры Августа Октавии и почившего Марка Антония.

Правда, были еще претенденты на престол, но они все удивительно удачно либо скончались сами, либо были казнены. В городе ходили глухие слухи, что к этим смертям приложила руку сама Ливия, чтобы обеспечить власть своим сыновьям. А уж совсем злые языки поговаривали, что и Август умер не своей смертью, покушав отравленных фиг, преподнесенных ему супругой. Но этим слухам никто не верил.

Ливия умерла за два года до описываемых событий. Все время, прошедшее со смерти Августа, она прожила в Риме, распоряжаясь в городе так, будто она, а не Тиберий, являлась властительницей Рима. Те же злые языки поговаривали, что император сбежал на Капри не столько боясь всяких напастей, сколько из-за семейной тирании собственной матери, с которой в последние годы у него были натянутые отношения.

Получив после смерти Августа власть над Римом, Тиберий едва ли почувствовал себя слишком счастливым. Во-первых, он, по большому счету, не был Юлием, а принадлежал, как и его отец Нерон Старший, к роду Клавдиев, о чем его супруга Юлия не раз указывала бедняге в пылу скандалов, на которые была большая мастерица.

Во-вторых, Юлия Старшая была его второй супругой. До этого он был удачно женат на Випсании Агриппине, которую любил всем сердцем. Ради получения прав на трон мать заставила его расторгнуть счастливый брак, оставив в сердце сына незаживающую рану. Только однажды, спустя несколько лет, Тиберию и Випсании было суждено увидеться, и это свидание произвело на мужчину столь угнетающее впечатление, что его бывшей жене было предписано покинуть Рим, чтобы больше никогда не попадаться ему на глаза.

И что самое ужасное, так это то, что, пожертвовав своей любовью, Тиберий получил в жены женщину, которая не только его не любила, а просто-таки не выносила на дух, унижая и оскорбляя супруга на каждом шагу. Более того, весь Рим вскоре заговорил о ее изменах. Чтобы избегнуть насмешек, Тиберию пришлось покинуть Рим, перебравшись в добровольную ссылку на Родос.

Но отъезд супруга не принес счастья его развратной жене. Устав наставлять своенравную дочь, Август отправил ее в ссылку на Пандетерию, которая спустя несколько лет была заменена на Регию. Придя к власти, Тиберий не удержался от мщения и так урезал средства, выделяемые на содержание Юлии, что она умерла от истощения. После ее смерти остались две дочери от предшествующего Тиберию брака Юлии Старшей с Агриппой — Юлия Младшая и Агриппина Старшая. Три сына успели к этому времени погибнуть, причем некоторые не без участия Ливии, расчищавшей путь к трону для своего сына.

Казалось бы, Клавдии одержали решительную победу над Юлиями, и Тиберий может больше не волноваться за свою власть. Но не тут-то было! Женщины из рода Юлиев не уступали мужчинам в отваге и честолюбии. И если Юлия Младшая, сосланная за прелюбодеяние (что, в общем-то, по римским меркам не было серьезным преступлением) на Тремити, не претендовала ни на что, то не такой была ее сестра.

В возрасте девятнадцати лет Агриппина Старшая была выдана замуж за племянника Тиберия, Германика, когда-то соперничавшего с дядей за императорскую власть. Сначала все было очень хорошо. Тиберий, доверительно относившийся к своему племяннику, отправил его командовать войсками на северных рубежах империи, с чем Германик прекрасно справлялся. Вопреки традициям, Агриппина не осталась в Риме, а последовала в армию за своим мужем, разделяя с ним все опасности и тяготы армейского быта. Невзирая на все лишения, она родила Германику шестерых детей и была вполне довольна жизнью. Легионы обожали своего командира, что, естественно, не могло понравиться Тиберию. Отношение императора к племяннику резко изменилось. Он был переведен на Восток, где вскоре был отравлен правителем Сирии Гнеем Кальпурнием Пизоном. Смерть Германика потрясла не только всю Империю: даже заклятый враг Рима парфянский царь прервал свою охоту в знак охватившей его скорби.

После смерти мужа Агриппина Старшая вместе с тремя сыновьями и тремя дочерьми возвратилась в Рим, неся урну с прахом своего мужа, и весь народ сбегался выразить ей свое горе. Попытки добиться суда над Пизоном ни к чему не привели. Более того, спустя несколько лет, почти в то же время, когда скончалась ее сестра, Агриппина была сослана по наущению врагов на тот же остров, где умерла ее бабушка, а ее сын Нерон Цезарь — на Понтию. Немного позднее в тюрьме оказался и второй сын Агриппины Друз Юлий Цезарь.

В год описываемых событий Нерон Цезарь погиб в тюрьме то ли от голода, то ли покончив жизнь самоубийством. Мать и брат пережили его на два года и тоже умерли от истощения.

Таким образом, во время казни Сеяна из всего рода Юлиев на свободе остались четверо детей Агриппины Старшей — Гай Калигула и три его сестры — Юлия Друзилла, Агриппина Младшая и Юлия Ливилла, за которыми пристально следили люди императора.

Кроме того, в претендентах на роль принцепса числился брат почившего Германика Клавдий, которого собственная мать считала образцом глупости, и внук императора Тиберий Гемелл. Подозрительный Тиберий долго присматривался к Клавдию, решая, позволить ли ему жить или дать умереть, но тот был до такой степени лишен честолюбия, что император махнул рукой на родственничка, предоставив ему возможность писать многотомные труды по истории этрусков и Карфагена, а также придумывать лишние буквы алфавита, без которых римляне преспокойно обходились.

Гемелл же был еще очень юн, да и любовные отношения его матери с Сеяном вызывали у старика справедливые сомнения в законности происхождения внука. Кто знает, не этрусская ли кровь течет в его жилах?

Бесконечная чехарда естественных смертей и подозрительных кончин не могла не сказаться на характерах представителей правящей династии Юлиев-Клавдиев. Все они, улыбаясь при встрече, ненавидели друг друга, и семидесятилетнему Тиберию предстояла тяжелая задача выбрать среди оставшихся в живых родственников себе преемника. Можно было, конечно, по примеру Августа, выбрать достойного представителя какого-нибудь славного рода и усыновить его так же, как когда-то сам Тиберий был назван сыном императора, но стоит ли Рим такого благодеяния?

Теперь, после предательства Сеяна, Тиберий еще больше возненавидел город, который так и не смог полюбить. Он жаждал отомстить за смерть Друза и покарать клубок змей, мечтавших ужалить его даже в уединении на Капри. И император обрушился на город всей тяжестью своего гнева. Слухи об арестах представителей римской аристократии множились с ужасающей скоростью. Все чаще старики вспоминали проскрипции Триумвирата или Суллы. Страшно было оставаться в Риме, страшно уезжать из города. Эйфория после падения Сеяна быстро прошла, уступив место настороженному ожиданию.

Незаметно пролетело несколько недель, и вот однажды Макрон явился в дом Лепиды, бледный и усталый больше обычного. Ввалившись в комнату Мессалины, он швырнул на постель отстегнутый меч и, обняв девушку за талию, взял левой рукой за подбородок, заставив взглянуть себе в глаза.

— Зашел попрощаться, — без длинных предисловий сообщил он юной любовнице. — Принцепс вызвал к себе Калигулу, и я должен его сопровождать. Завтра после обеда мы отбываем на Капри. Не знаю, как пойдут дела дальше, но надеюсь вскоре вернуться к моей красавице.

Префект потянулся губами к щеке насупившейся любовницы, но Мессалина отвела голову.

— А как же мы? — посмотрела она на него своими загадочными синими глазами. — Неужели ты оставишь нас с мамой трястись от страха в Риме? А если с нами что-нибудь случится? Ты лучше меня знаешь, скольких людей уже запытали до смерти, казнили или заставили покончить с собой! Говорят, что старик приказал убить даже своего друга, приехавшего по его же приглашению в Рим! Я хочу уехать отсюда на нашу виллу в Путеолы!

За прошедшее время ее связь с Макроном потеряла очарование новизны и порочной тайны, добавлявшей их свиданиям привкус запретного плода. Лепида, страшась репрессий полоумного старца, старалась быть любезной с новым префектом претория и не досаждала дочери нравоучениями, а сам Макрон, измученный необходимостью участвовать в пытках сообщников и друзей Сеяна, уже не горел той страстью, что присутствовала в начале их знакомства. Тем не менее он при любой возможности с удовольствием заходил на пару часов в гостеприимный дом, где мог хотя бы ненадолго отвлечься от малоприятных обязанностей. Иногда он просто падал одетым на постель и засыпал на несколько часов, прижав к себе скучающую Мессалину. Она уже не была его игрушкой, скорее это сам префект ощущал потребность в ее обществе.

Застигнутый врасплох, мужчина задумчиво хмыкнул и потер пальцами лоб:

— Не знаю, что тебе сказать. Я бы, конечно, с удовольствием забрал тебя с собой, но, с другой стороны, там у меня жена, да и дел, боюсь, будет еще больше. И зачем тебе ехать в Путеолы? Оставайся здесь, а я буду приезжать в Рим при первой возможности, тем более что здесь у меня осталось множество незавершенных дел… И — строго между нами — обстановка на Капри не самая подходящая для юной особы. Давай-ка лучше попросим слуг принести фалернского вина, и ты поможешь мне забыть хоть ненадолго, что я префект претория.

— Но ты обещал представить меня принцепсу!

— Обещал, — Макрон невозмутимо кивнул головой, — но не уточнил которому. Пойдем-ка погуляем во дворике.

Они вышли в перистиль, где все дышало покоем и умиротворенностью. Но префект привел сюда девушку не для того, чтобы наслаждаться природой. Взяв ее руки в свои широкие ладони, он тихо проговорил, зорко поглядывая по сторонам:

— Послушай, девочка, тебе нечего делать на Капри. Максимум, чего ты сможешь там добиться, — это стать одной из наложниц Тиберия, которых с каждым днем становится все больше и больше. Там сейчас только старики, солдаты и распутные девочки с мальчиками. Ты же не хочешь стать одной из них? Старик проживет пять, ну, семь лет и все! Послушай моего совета: займись теми, кто придет ему на смену.

— Но я не знаю, кого император выберет своим преемником, — растерялась Мессалина, жадно впитывавшая каждое слово своего любовника.

— Основных трое: Калигула, Гемелл и Клавдий. Если бы это были лошади, то я бы поставил на Калигулу. Клавдий не будет драться за власть, а Гемелл слишком молод и вряд ли успеет войти в возраст до смерти деда. Сейчас Калигула еще не понимает, какое его ждет будущее. Он слишком долго пресмыкался перед Тиберием, чтобы почувствовать силу, заключенную в титуле принцепса, но когда ее осознает, то не отдаст императорское кольцо никому, даже если ему пообещают отрубить за это руку.

— Но его сестры… Агриппина, Друзилла…

Рука Макрона скользнула по девичьему бедру, привычно задирая тунику.

— Ну, я думаю, что тут ты разберешься без моих советов. И когда Калигула вернется, то ты не упустишь своего шанса.

Мессалина в задумчивости прикусила губу. Не доверять Макрону не было причин, и если он сказал, что сейчас не лучшее время для выполнения ее планов, то так оно и есть. Но в одном опытный царедворец ошибся: она не будет сидеть сложа руки. Если надо сделать ставку на Калигулу, то у нее еще есть сегодняшний вечер и завтрашнее утро, чтобы кое-что предпринять. Мессалина прикрыла глаза ресницами, чтобы префект не заметил мелькнувший в них бедовый огонек, и покорно склонила голову:

— Как скажешь… Но ты уверен, что я смогу понравиться преемнику Тиберия?

— Не говори глупостей! Такая красавица, как ты, не может не понравиться мужчине. Только будь терпеливой и жди своего часа. А сейчас на Капри тебе делать нечего. Тиберий еще не отошел от предательства Сеяна и Левиллы. Ты ведь, верно, мечтаешь о пирах и веселье, но там сейчас не весело. А если и случаются застолья, то такие, о которых не рассказывают в обществе римских матрон… Давай договоримся так: как только принцепс немного успокоится, прекратятся пытки и казни, я дам тебе знать, и тогда ты решишь, ехать или не ехать.

— А если я опоздаю?

— Пустое! Калигула слишком занят своими сестрами, чтобы жениться, а Гемелл еще слишком юн и не успел надеть мужскую тогу… Так что, голубушка, придется тебе на время умерить свои аппетиты, — закончил Макрон шутливо. — Это я говорю тебе как друг твоего отца, и твой тоже.

Он ласково провел рукой по нежному бедру и потянулся губами к ее приоткрытому рту, но девушка снова отклонила голову, задумчиво нахмурив брови.

Префект тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой. В уговорах Макрона была не только ревность, но и серьезные опасения за будущее взбалмошной девчонки. С каждым месяцем Тиберий все больше превращался из сурового, но справедливого правителя в кровожадного развратника. Да и Калигула имел в Риме очень плохую репутацию. Чтобы удержаться на той высоте, куда его занесла судьба, префекту претория надо было держать возможного преемника под контролем, и он твердо решил попросить жену быть полюбезнее с правнуком Юлии Старшей. В конце концов, это и в ее интересах. Присутствие Мессалины в Путеолах спутало бы сейчас его карты.

Макрон вспомнил Калигулу, его блуждающий взгляд, вечно мокрые губы, резкий смех, наглое обращение даже с самыми добропорядочными матронами Рима. Юпитер Всеблагой, если Гай уже сейчас столь развратен, то что же будет, когда парень станет императором? Поездка в компании юного сластолюбца станет серьезным испытанием, но префект дал себе слово, что не позволит себе быть втянутым в какие-то неприятности. Надо будет дать понять Калигуле, что без его, Макрона, услуг и защиты он не проживет на Капри и двух дней. Пусть чувствует себя обязанным, чтобы, в случае чего, потребовать от него встречных услуг. Мало ли как могут пойти дела!

Макрон сильно ошибался в своих расчетах: Калигула не умел быть благодарным и, став принцепсом, быстро расправился с верным префектом претория, которому был не в последнюю очередь обязан властью над огромной империей. Историки рассказывают, что когда Тиберий умирал и Калигула уже примерял императорский перстень, сорванный с пальца страшного старика, тот вдруг пришел в себя и приподнялся, перепугав свою свиту. Люди кинулись бежать, а на Калигулу напал столбняк, и он только трясся от ужаса в предчувствии расправы. Только вмешательство Макрона спасло жизнь сына Агриппины Старшей. Увидев, что умиравший старик очнулся, телохранитель императора быстро шагнул к его ложу и, не колеблясь, задушил своего господина, велев набросать одежды на его голову.

Но эта история была еще далеко. Пока же префект претория, вернувшись с Мессалиной в душный полумрак ее спальни, наслаждался телом юной красавицы, а она, не забывая стонать в нужные моменты, обдумывала план действий. Надо сделать так, чтобы Калигула на Капри вспоминал о ждущей его в Риме красавице. Времени, конечно, оставалось в обрез, но кое-что еще можно предпринять. Постаравшись побыстрее выставить разомлевшего от ее ласк Макрона, коварная красавица кликнула проворную Порцию и приказала прибежавшей на зов девушке приготовить все для омовения.

Засуетившиеся рабыни быстро наполнили ванну водой, вылив в нее для гладкости кожи молодой госпожи три кувшина ослиного молока. Мессалина вытянулась в воде и долго лежала, ощущая, как вода обволакивает ее тело, смывая следы любовных ласк префекта и насыщая его влагой.

Затем Порция вымыла госпоже волосы и, получив приказ, чтобы на рассвете к ней явился парикмахер сделать прическу, побежала предупредить жившего неподалеку цирюльника.

Выйдя из ванны, Мессалина ощутила, как пробуждается от прохладного воздуха ее тело. Довольно усмехнувшись, она потянулась, точно сытая кошка, после чего разлеглась на столе, где ее, умастив тело маслами, долго массировал угрюмый евнух-египтянин. За этим делом ее застала мать, обеспокоенная поднявшимся в доме переполохом:

— Что случилось, Мессалина?

— Ничего особенного. Просто решила принять ванну. Разве это преступление?

Но Лепиду было не так легко провести. В конце концов, она знала свою дочь не первый день и прекрасно чувствовала, когда та лжет ей в лицо. Сделав массажисту знак, чтобы тот оставил их на время, Лепида опустилась в стоящее недалеко от стола кресло, в котором любил сиживать ее почивший супруг.

— Что ты еще задумала, глупая девчонка? Ты понимаешь, что твоя репутация трещит по швам? Еще немного — и на тебе не женится ни один уважающий себя римлянин. Придется благородной римлянке искать себе мужа среди вольноотпущенников, а поскольку я не дам согласия на такой брак, то тебе придется выбирать: либо навсегда остаться в девках, либо уйти из дома без гроша за душой. Макрона тебе еще простили, но следующая связь будет стоить Мессалине положения в обществе.

— А что такое общество? — приподняла голову девушка. — Несколько старых сплетниц, которые решают, что можно, а что нельзя. А не менее старые сенаторы пишут законы, от которых у всех сводит скулы со скуки. Будь их воля, римлянки до сих пор сидели бы за прялками, как в глубокую старину. Нет, мама, эта страшилка не про меня.

— Август отправил собственную дочь в ссылку только потому, что она позволила себе устроить оргию на форуме.

— Тиберий не божественный Август, и хватит об этом. Скажи лучше, где можно поутру встретить Калигулу?

— Так вот зачем все эти приготовления! — ахнула матрона, прижав к груди стиснутые руки. — Ты решила теперь спутаться с этим вертопрахом!

— Ну, спутаться — это слишком громкое слово. Не надо пугать им ни меня, ни себя. Я только хочу, чтобы он не забыл меня, сидя на Капри, и при первой возможности вспомнил о том, что в Риме его преданно ждет прекрасная Мессалина… Мама, Тиберию семьдесят три года, а Калигула не женат. Это мой шанс, и я хочу им воспользоваться… А теперь позови массажиста. У меня еще полно дел.

Вздохнув, Лепида тяжело поднялась и побрела к двери. Вот и все. Ее дочь сделала свой выбор, и никакие родительские увещевания уже не помогают. Кивнув египтянину, она молча удалилась в свои покои и, улегшись на постель, долго лежала, вспоминая свою юность. В кого только пошла ее дочь? Добропорядочные родители, прекрасное окружение — а она готова переспать даже с вольноотпущенником, если только тот обладает реальной властью. О, если бы здесь был Квинт! Он бы сумел своими ласками отвлечь хозяйку от тяжелых мыслей. Но красавец херуск уже давно размахивал деревянным мечом в школе гладиаторов, куда она его продала сразу после возвращения от Сеяна. Чего не сделаешь ради хорошей репутации дочери!

А в это время виновница материнских переживаний уже видела третий сон. Мессалина была молода, честолюбива, умна и красива. Кто же, обладая такой уймой достоинств, согласится провести свою жизнь в безвестности? Только не она!

На следующее утро, не успело солнце подняться над горизонтом, как Мессалина отправилась в сад Мецената. Стояла зима, но он все равно был красив, и девушка в сопровождении верной Порции брела по пустым дорожкам, вдыхая утреннюю свежесть. По словам служанки, Калигула любил здесь прогуливаться по утрам, и хитрая красавица надеялась, что сможет повидаться с будущим принцепсом, пока тот не уехал на Капри с Макроном.

Макроном? Ах, да, Макроном… Сосредоточившись на мыслях о Калигуле, она до такой степени забыла о своем любовнике, что если бы кто-нибудь спросил, как его зовут, ветреная красавица вряд ли бы сразу вспомнила его имя.

Теперь она охотилась на более крупную дичь. Нервы Мессалины были напряжены до предела. А вдруг занятый сборами Калигула не придет в тишину садов Мецената? Солнце поднималось все выше и выше, стремясь к зениту, а девушка все ждала и ждала сына Агриппины. Наконец, когда ее терпение окончательно иссякло, она увидела в конце дорожки того, кого искала. Это был он, претендент на роль следующего императора, причем — о боги! — он был один — шанс, о котором Мессалина не смела и мечтать.

Шикнув на Порцию, чтобы та исчезла с глаз, она приступила к выполнению своего плана. Продравшись через кусты можжевельника, девушка, якобы нечаянно, вышла на дорожку, по которой прогуливался будущий император, и пошла ему навстречу. При виде красавицы Мессалины у Калигулы стали масляными глаза, и он ускорил шаги:

— Прекрасная незнакомка, что ты делаешь здесь в такую рань?

Кокетничая, она не торопилась с ответом, глядя на него бездонными синими глазами, в которых светилась любовь.

— Ждала будущего властителя Рима, чтобы пожелать ему счастливого пути. Мне сказали, что ты сегодня отправляешься на Капри.

— Кто тебе сказал? Ах да, Макрон. По-моему, этот старый осел слишком разговорчив для доверенного лица моего дяди. Значит, верно болтают, что он твой любовник. Ну и как он в постели? Может, мы пойдем вон на ту полянку, и я предоставлю тебе возможность сравнить наши силы?

Его рука легла на высокую девичью грудь, сжав ее с такой силой, что Мессалина застонала от боли. Неизвестно, чем бы закончилась эта встреча, если бы на дорожку позади Калигулы не выпорхнула из-за кустов рыжеволосая девичья фигурка, в которой Мессалина без труда узнала ненавистную Агриппину. При виде брата и знакомой брюнетки она чуть замешкалась и, уже не торопясь, подошла к брату, который даже не подумал убрать свою руку с груди девушки.

— Привет, Мессалина, что-то ты рановато сегодня.

— Я часто гуляю здесь на рассвете. По утрам в саду мало народа и воздух свеж, — не растерялась девушка.

— Угу… — сквозь зубы процедила Агриппина, внимательно оглядывая свою собеседницу с головы до ног. — И была так добра, что позволила моему брату отогреть замерзшие руки…Ну, прощай, нам пора. Пойдем, Гай Цезарь, у нас еще много дел, и если уж тебе пришла блажь тискать чью-то грудь, то тискай лучше мою. Она гораздо красивее.

С этими словами она игриво шлепнула ладонью по ягодицам брата и понеслась по дорожке, не оглядываясь назад. Калигула припустил за ней, но перед тем, как броситься бежать, он скользнул руками по телу Мессалины, словно прикидывая его удобство для ласк, после чего небрежно бросил, не глядя девушке в глаза:

— Не смей ни с кем спать в мое отсутствие. Приеду — будешь моей. — И сорвался с места, догоняя сестру, оставив Мессалину раздумывать над вопросом: добилась ли она чего хотела или нет?

В пиршественном зале императорского дворца стоял гул пьяных голосов, прерываемый изредка женским визгом. Кого-то рвало от обжорства или с перепою, и перед гулякой стояла миловидная рабыня, держа серебряный таз, куда потоком лилось то, что только что было деликатесами, приготовленными поварами для празднества по случаю дня рождения Юлии Друзиллы, любимой сестры императора.

Сам Калигула, лежа на возвышении, налитыми кровью глазами обводил пирующих, высматривая очередную жертву. Рядом с ним, грустно улыбаясь, сидела виновница торжества, в честь которой собрались те, чье присутствие Калигула посчитал достойным праздничного ужина. С другой стороны от нее пристроилась вторая сестра, Агриппина, с презрительной миной разглядывавшая лица и одеяния допущенных на пир женщин. Ниже Калигулы топил в неразбавленном вине свою гордость муж Друзиллы, Марк Эмилий Лепид. Давно уже ни для кого не было тайной, что его супруга чаще делила ложе с венценосным братом, чем с собственным мужем, а сей недостойный представитель одного из лучших родов Рима, в свою очередь, развлекался с Агриппиной, хотя не обходил своим вниманием и третью сестру императора Ливиллу. Во дворце шептались, что и сам Калигула, спасаясь от бессонницы, заглядывал к нему жаркими летними ночами. Говорить громче уже давно опасались — даже за самое невинное замечание можно было угодить вместо гладиатора на арену, набитую под завязку львами или крокодилами, а то и просто быть зарезанным на глазах собственной семьи. Отвратительное убийство Эзия Прокула, виновного только в том, что молодой мужчина был высок ростом и хорош собой, отрезвило многих, заставив прикусить язык.

Поблизости от Гая Цезаря сидели и валялись на ложах остальные члены клана Юлиев-Клавдиев, лениво измываясь над дядюшкой принцепса глуповатым Клавдием. Сегодня темой шуток была недавно законченная им многотомная история этрусков, и все наперебой старались сказать о ней какую-нибудь гадость. Клавдий привычно морщил нос и плаксиво отбрехивался от нападок родственников, втягивая голову в плечи и глупо хихикая.

Из всей императорской родни не было только захворавшей Ливиллы и юного Гемела, назначенного Тиберием в соправители Гаю Цезарю. Впрочем, никто серьезно не относился к его правам на власть в Риме, разве только он сам.

Огромное помещение было залито светом сотен масляных светильников, с потолка сыпались цветы, столы ломились от яств, головы гостей украшали венки из роз и фиалок. Десятки слуг суетились вокруг сливок римского общества, пытаясь угодить высокопоставленным особам. Но все это великолепие не вызывало желания примкнуть к судорожному веселью. Может быть, тому виной были опасливые взгляды, которые благородные патриции бросали на своего принцепса. Для каждого, независимо от родовитости и заслуг перед Римом и самим Калигулой, это застолье могло стать последним.

Слишком много странностей успел совершить Гай Цезарь, о котором проницательный Тиберий заметил когда-то, что в своем племяннике он вскармливает ехидну для римского народа. В городе начали шептаться, что Калигула сошел с ума, и его поведение стало слишком распутным и жестоким даже по меркам Рима, не успевшего прийти в себя после потоков крови и диких оргий, устраиваемых Тиберием. Особенно заметно изменился принцепс после перенесенной тяжелой болезни, в результате которой относительно невинные чудачества Гая Цезаря стали принимать все более зловещие формы. Уже никто не вспоминал, с каким восторгом город встречал нового императора, сына обожаемого всеми Германика, подарившего исстрадавшимся от страшных вестей римлянам надежду на спокойную жизнь.

Когда поползли первые слухи, будто Калигула причастен к безвременной кончине своего дяди и, не дождавшись смерти принцепса, сорвал с пальца агонизирующего старца императорский перстень, никто сначала этому не поверил, но поступки нового правителя Рима говорили сами за себя.

Особенно потрясла горожан выходка Калигулы на свадьбе Гая Кальпурния Пизона и юной Ливии Орестиллы. Сидевшая неподалеку от императорского ложа Мессалина вспомнила о событиях того дня и криво улыбнулась. Нет, она не любила красавицу Орестиллу (да и какая женщина любит красивых женщин!), но то, что сотворил Калигула, далеко выходило за рамки приличий. Она сама присутствовала на злосчастной свадьбе и видела, как явившийся на свадебный пир принцепс сначала долго пожирал глазами очаровательную невесту, а затем под каким-то предлогом удалился с молодыми из зала.

Пир продолжался своим чередом. Гости поднимали кубки за молодых и пели похабные песенки, как принято в Риме со времен Ромула.

Помнится, Луций Сенека как раз начал длинную речь во славу отсутствующих молодоженов, как вдруг появился торжествующий Калигула, ведя за руку заплаканную Орестиллу, за которой брел потерянный жених. Сбившийся с мысли оратор чуть помедлил, вспоминая, на чем остановился, и продолжил тост, но принцепс повелительно махнул рукой, приказывая ему замолчать. В зале повисла тишина.

— Ты, верно, пьян, — усмехнулся Калигула, прижимая к себе безвольно стоявшую рядом девушку, лицо которой до неузнаваемости изменила безобразно размазанная косметика. — При чем здесь Пизон? Это моя невеста. Это я женюсь на Орестилле, или тебе что-то непонятно, Сенека?

Такой поворот событий оказался слишком крутым даже для прославленного оратора, и он, пробормотав что-то о долгих летах жизни для молодоженов, плюхнулся на свое место, изумленно вертя головой. Остальные приглашенные обладали еще меньшей гибкостью, поэтому, нестройно подняв кубки, принялись набивать рты свадебными лакомствами, а отставленный жених мялся за спиной усевшегося на его место Калигулы, не зная, куда приткнуться, чтобы не рассердить принцепса.

Но даже не эта странная свадьба удивила своим цинизмом римлян. Гораздо большее потрясение ждало их на следующий день, когда поутру они увидели потеряно бродившую вокруг дворца Орестиллу. После долгих расспросов выяснилось, что Калигула, переспав с юной девушкой, выкинул дочь претора седьмого года из палатинского дворца, дав ей развод. Когда же Пизон захотел, невзирая ни на что, жениться на обесчещенной подруге, император категорически запретил ему близко подходить к бывшей невесте, а той — встречаться с какими-либо мужчинами…

От размышлений Мессалину отвлек шум, раздавшийся со стороны императорского возвышения: это Калигула объявил, что с этого дня переименовывает месяц сентябрь в германик, и все дружно подняли кубки в память его отца, наперебой вознося хвалу его добродетелям. В хриплых выкриках девушке послышалась не только любовь граждан к одному из достойнейших граждан Рима, но и упрек принцепсу в том, что тот не унаследовал отцовских черт. Что ж, бывает, что яблочко от яблоньки откатывается очень далеко.

Мессалина тоже поднесла к губам кубок, оперевшись левой рукой о ложе, на котором рядом с ней возлежал верный Макрон. Невзирая на официальное расставание, они продолжали оставаться наполовину друзьями, наполовину любовниками. Префект претория любил свою очаровательную подругу за неукротимость характера, а она признавала, что без его мудрых советов и знания дворцовых сплетен не смогла бы ступить и шагу. Он стал для нее почти отцом, которого девушке так не хватало в юные годы.

Внезапно Мессалина почувствовала, как пальцы Макрона чуть ущипнули ее за ягодицу, предупреждая об опасности. Изобразив сладчайшую из улыбок и пригубив мульса, девушка оглядела из-под ресниц собрание, ища источник беспокойства, — и столкнулась глазами с Калигулой. На холодном лице Гая Цезаря не дрогнула ни одна жилка, словно это был не человек, а змея, гипнотизировавшая свою жертву. Еще несколько мгновений принцепс смотрел на нее мрачными, ничего не выражавшими глазами, а затем перевел взгляд на ее соседа сенатора Публия Корнелия Лентула Сципиона, и тот, поперхнувшись устрицей, закашлялся на весь зал. Жена Сципиона, первая красавица Рима Поппея Сабина, всполошно замахала руками, не зная, чем помочь мужу.

При виде сенаторских страданий Калигула злорадно ухмыльнулся:

— Эй, кто там рядом? Макрон, помоги нашему дорогому Сципиону избавиться от устрицы, чтобы потом не говорили, что он помер у меня в гостях. Не хотелось бы превращать пир в похороны, хотя, с другой стороны, если наш дорогой Сципион помрет, будет лишний повод выпить!

Прекрасно чувствовавший настроение императора, Макрон приподнялся и с маху так хлопнул по спине несчастного соседа, что тот, хрюкнув, ткнулся лицом в стоящий рядом кратер с разведенным вином, прекратив, однако, давиться застрявшим в горле куском.

Шум в зале мгновенно затих. Все подобострастно смотрели на Гая Цезаря, не зная, как реагировать на выходку префекта претория. Даже кинувшиеся к сенатору слуги остановились, ожидая от принцепса знака: помогать или нет несчастному гостю.

Сципион поднял залитое красным вином лицо и, обтерев его полой белоснежной тоги, жалко посмотрел на своего мучителя, ожидая самого худшего. Выдержав томительную паузу, Калигула лениво обвел глазами пирующих:

— За что я люблю Макрона, так это за его разносторонние дарования. Он у меня не только смелый воин, но и искусный лекарь. Ну кто еще так ловко сможет спасти жизнь человека? — Он рассмеялся лающим смехом, и зал залился громким хохотом вслед за хозяином палатинского дворца. Каждый из присутствующих старался показать ему свой восторг, радуясь в душе, что сам не стал объектом примитивных шуток любимца римской черни и солдатни.

Мессалина тоже расхохоталась от всей души, глядя на отчаянное выражение на лице покрасневшей от стыда Поппеи Сабины, на которую давно уже имела зуб. Проклятая баба мало того, что имела мужа, так еще держала в любовниках актера Мнестера, на которого Мессалина с недавнего времени стала поглядывать с повышенным интересом. Даже всегда невозмутимый Макрон, польщенный редкой императорской похвалой, расплылся в улыбке.

— Надеюсь, ты довольна? — шепнул он на ухо бывшей любовнице, кокетливо игравшей выбившимся локоном черных, как южная ночь, волос, присыпанных золотым порошком. Префект всегда знал, что может доставить ей удовольствие, зная характер молодой женщины лучше, чем она сама.

Несколько лет назад Макрон первым принес Мессалине весть о свадьбе Калигулы и Юнии Клавдиллы и, выдержав ее истерику, смог убедить, что еще не все потеряно, и она когда-нибудь станет императрицей Рима. Он слишком хорошо знал слабости своего принцепса и был уверен, что на одной жене Калигула не остановится. Так оно и вышло. Слишком сладострастен был принцепс, слишком развратен и лишен каких-либо моральных принципов, чтобы стать хорошим мужем, тем более что вокруг крутилось множество красивых женщин, да и сестры не давали скучать венценосному брату.

Понятие женской чести в окружении императора быстро превращалось в абстрактное понятие. Да и как было ее блюсти, если Калигула устраивал чуть ли не ежедневные оргии, на которых бесчестил самых благородных римских матрон, а потом громко рассказывал своим гостям, среди которых находились мужья несчастных, что проделывал с их супругами в соседней комнате.

Вот и сейчас он поманил к себе не отошедшую от стыда Поппею Сабину и, схватив ее за руку, потащил за пурпурную занавеску. Зорко следившая за братом Агриппина незаметно подтолкнула задумавшуюся Друзиллу, и та, встрепенувшись, протянула к Гаю Цезарю руку, словно пытаясь его остановить, но это легкое движение было мимолетным, и не успел Калигула нахмурить брови, как она уже, неловко улыбнувшись, сделала вид, что потянулась за кистью винограда.

Возлежавшие за пиршественным столом гости проводили глазами возбужденного принцепса, бесцеремонно подталкивавшего в спину бедную женщину, лицо которой залила пунцовая краска, и заговорили оживленнее, пользуясь несколькими минутами относительной свободы. В основном разговор вертелся вокруг очередной выходки Калигулы. Когда-то Тиберий, выбирая себе преемника, спросил у астролога Фрасилла о своем племяннике, и тот ответил, что Гай Цезарь скорее проскачет на коне через Байский залив, чем станет хозяином огромной империи. И вот теперь, став принцепсом, Гай Цезарь приказал заворачивать все корабли, шедшие из Египта с зерном для его столицы, выкидывать груз и ставить на якорях в ряд, образуя плавучий мост от Путеол до Байев. Причем корабли не только состыковали бортами, но и засыпали их палубы землей, образовав дорогу, по которой разрезвившийся император сначала проскакал верхом, а затем проехал в колеснице, злорадствуя, что дядя ошибся в своих прогнозах. Разумеется, все восхищались изобретательностью и мудростью Гая Цезаря, но в высокопарных хвалах в его честь было нечто такое, что перечеркивало все красивые слова, сказанные в честь императора.

В центр зала выпорхнули гадесские танцовщицы и начали сладостно извиваться под треск кастаньет, стараясь развлечь господ, но на них мало кто обращал внимание, обсуждая последние сплетни огромного города.

Отправив в рот неприличной формы пирожок, Мессалина облизнулась и внимательно оглядела блестящими фиалкового цвета глазами зал, стараясь запомнить его интерьер. Роскошь императорского дворца всегда производила на нее сильное впечатление, и, попадая сюда, она мечтала когда-нибудь подняться на Палатинский холм на правах хозяйки. О, она бы стала великой императрицей: красивой, умной, милостивой к жителям Рима! Сотни рабов целыми днями выполняли бы ее капризы, окружая венценосную красавицу негой и роскошью. И первое, что бы она сделала, это расправилась со своими соперницами и выслала из Рима мать, с которой с каждым годом было все сложнее находить общий язык. Овдовевшая Лепида и сама не отличалась излишней добропорядочностью, но поведение дочери, менявшей мужчин с невероятной скоростью, приводило ее в ужас, и она ежедневно пилила дочь, доказывая, что та плохо кончит, продолжая заводить сиюминутных любовников в ущерб своей репутации. Легкомысленной девушке ставились в укор не только текущие любовники, но и Макрон с Сеяном и даже исчезнувший Квинт.

Мессалина молчала, стиснув зубы, пока дело не доходило до херуска, и тут начинались страшные скандалы, отголоски которых доносились даже до маленьких кубикул, в которых жила прислуга. Девушка сама не понимала, что она нашла в жалком рабе, но почему-то именно он вызывал в ней чувство, похожее на нежность. Только с ним она чувствовала себя счастливой в постели, только с ним творила в ту ночь безумства, которыми затем сводила с ума других мужчин. С Квинтом ее ласки шли от души, а с остальными она хорошо исполняла знакомые движения, получая при этом некоторое удовольствие, как ремесленник делает добротные копии некогда созданного шедевра. Впрочем, с префектом претория у нее тоже иногда бывали страстные ночи, но тут к чувствам примешивался холодный расчет, а что можно взять с раба?

Может быть, воспоминания о ночи с Квинтом были дороги ей как память о тех временах, когда, будучи еще невинной девочкой, она мечтала о любви юного наследника огромной империи и надеялась на то, что он не забудет прелестную брюнетку, встретившуюся ему на рассвете в садах Мецената?

Однако ее надеждам не суждено было сбыться. По возвращении Гай Юлий несколько раз призывал Мессалину скрасить его ночи, но потом словно забыл о ее существовании. Не желавшая смириться с крахом своих надежд, она пристала с расспросами к Макрону, и тот тонко намекнул ей о происках императорских сестер, видевших в честолюбивой красавице, умевшей ублажить любого мужчину, сильную соперницу в борьбе за влияние на истеричного Калигулу. Особенно старалась в ее очернении Агриппина, не столь любимая, как Друзилла, но самая властолюбивая сестра. Бороться с ней было опасно, и Мессалине пришлось на некоторое время смирить свои амбиции, взяв обещание со старого знакомца, что тот даст ей знать, когда положение Агриппины пошатнется.

Рассматривая фрески на противоположной стене, на которых были изображены изящные веночки и целые гирлянды цветов, Мессалина вспомнила рассказы своего деда о сокровищах Клеопатры и их трагической любви с Марком Антонием. Вот это жизнь, ради которой можно и умереть! Размечтавшись, она не заметила, как проскользнула к своему мужу, опустив покаянную голову, поникшая Поппея, одежда которой находилась в полном беспорядке. Вышедший за ней из-за занавески Калигула зевнул и, направившись к помосту, снова плюхнулся на свое ложе. Пьяненький Клавдий, тряся головой, что-то спросил у племянника, и тот брезгливо передернул плечами:

— Лежит как бревно. Ну, я ее научил, как надо ноги раздвигать.

Притихшие гости, боявшиеся пропустить хотя бы слово принцепса, дружно расхохотались вслед за ним и так же резко оборвали смех, как только тот нахмурил брови.

А Калигула, прихлебывая вино из золотого кубка, исподлобья смотрел на подобострастные морды своих подданных. Ах, если бы у Рима была шея, с каким бы удовольствием он стиснул на ней свои пальцы!

Мессалина не слышала, о чем говорили в императорском окружении, но она слишком хорошо знала Гая Цезаря, чтобы не понять смысла сказанного, и на мгновение ощутила торжество, глядя, как на глазах соседки закипают слезы унижения и обиды.

Приподнявшийся на ложе Макрон обхватил свою подругу за плечи и, опустившись на подушки, увлек ее за собой.

— Злорадствуешь? — шепнул он ей, целуя за ухом шею.

— А ты против? — ответила Мессалина, лениво скользнув рукой под кожаные ленты, защищавшие бедра римских воинов.

— Не говори глупости. Милашка должна быть счастлива, что сам император обратил на нее свое благосклонное внимание. Если так и дальше будет продолжаться, то Калигула здорово улучшит римскую породу.

Еще со времен начала их знакомства Макрон не считал нужным скрывать от любовницы свои симпатии и антипатии. Даже когда они перестали делить ложе, и Мессалина обзавелась целым роем вздыхателей, он продолжал доверять ей свои тайные мысли. Может, ему нравилось ходить по лезвию ножа, или он беззаветно доверял девушке, но только префект претория говорил ей такие вещи, за которые его истерзанный пытками труп мог легко оказаться на Гемониях. Но, что еще более странно, она никогда, ни при его жизни, ни позднее, ничего не сказала такого, что могло скомпрометировать префекта претория. Он был ее ушами и глазами при вздорном Калигуле, единственный союзник, который мог защитить ее от нападок императорских сестер. Вот и теперь, покосившись по сторонам, он многозначительно посоветовал:

— На следующей неделе Калигула дает гладиаторские игры. Очень советую тебе их посетить. У Агриппины в самом разгаре роман с Лепидом, и я думаю, что она сделает все возможное, чтобы остаться во дворце и без помех развлечься с любвеобильным красавчиком. Друзилла вряд ли без ее поддержки сможет оказать тебе достойное сопротивление. Дерзай, моя красавица!

— Уговорил, дорогой. Разве я могу устоять перед советами самого префекта претория? Что еще расскажешь интересного?

— Кажется, над внуком Тиберия сгущаются тучи.

— Но ведь Калигула в прошлом году усыновил Гемелла и объявил его принцепсом молодежи!

— А тебе ничего не говорит его отсутствие на пиру? После смерти Тиберия Калигула чувствовал себя не очень уверенно и не мог откровенно нарушить волю своего предшественника, завещавшего власть над Римом им обоим. Вернее, как ты помнишь, он объявил завещание Тиберия недействительным и стал единственным правителем, но при этом решил смягчить неприятное впечатление от своей узурпации и придумал Гемеллу такой странный пост.

— Это ты ему посоветовал? — проницательно посмотрела на своего собеседника Мессалина, призывно облизнув ярко-красные губы.

— А что, плохая идея? — вопросом на вопрос отозвался Макрон, обняв ее за тонкую талию. — И волки сыты, и овцы целы.

— А ты не перестарался, мой милый? Калигула не любит ходить в должниках, а тебе он слишком многим обязан. В городе много интересного рассказывают о смерти старого принцепса и твоей роли в его кончине.

— Римляне любят судачить о делах, в которых ничего не смыслят. Не надо слушать разную чепуху.

— Так это неправда?

— Эта тайна дорогого стоит, — погладил по спине молодую женщину префект, любуясь, как поблескивает на ее волосах модный в то время золотой порошок. — Здесь я тебе не отвечу на этот вопрос. Слишком много ушей. Могу лишь посоветовать не верить всем сплетням, которые Порция тебе приносит с рынка.

— Какая же обстановка развяжет язык префекту претория? — вкрадчиво поинтересовалась Мессалина, осторожно покусывая ухо мужчины.

— Как насчет твоей спальни?

— А если тебя хватится принцепс?

Макрон задумчиво посмотрел на Калигулу, который, покачиваясь во все стороны, поднялся с ложа, давая понять, что пиршество подошло к концу. С одной стороны его подхватила Друзилла, с другой — ее подвыпивший супруг. Но Лепид явно переоценил свои силы и, не удержавшись, рухнул к ногам Калигулы. Навалившийся на хрупкую сестру принцепс зло пнул ногой обмякшее тело зятя и мутными глазами огляделся в поисках своего префекта. Перед его глазами раскинулся пиршественный зал, где на ложах в разных, весьма нескромных позах развалились гости, позабывшие, что находятся не в собственных спальнях, а в гостях у самого принцепса и его божественной сестры. Конечно, здесь были и те, у кого отход от скромных дедовских обычаев вызывал ужас, но даже этим людям приходилось изображать разнузданное поведение, чтобы не навлечь на себя императорский гнев.

— Прости, дорогуша, мне пора, — поцеловал Макрон молодую женщину и одним движением поднялся с ложа, оправляя одежду. — Но если хочешь узнать много интересного, не запирай двери. Возможно, я зайду к тебе попозже выпить фалернского.

Закончив приводить туалет в порядок, он подмигнул приятельнице и решительно направился к императору. Но перед тем как сделать первый шаг, он успел повернуться к Мессалине и добавить:

— Забыл сказать: если застану у тебя мужчину — отрежу у него яйца. Так и передай очередному своему любовнику, кем бы он ни был. Сегодня ты моя.

Потянувшись, Мессалина посмотрела в спину торопившегося к своему императору Макрона и тоже поднялась с ложа. По правилам дворцового этикета, как только принцепс покинет зал, его гости могут разойтись по домам, а ей особенно следовало поторопиться. Кто знает, сколько времени Макрон проведет с Калигулой? Сегодня ночью к ней должен был впервые заглянуть Мнестер, и было бы большой глупостью позволить им встретиться под ее крышей. Пусть Поппея считает, что она победила в борьбе за сердце и другие органы великого актера. Во-первых, еще не вечер, а во-вторых, она еще успеет поквитаться с женой Сципиона. Она еще не знает, с кем связалась!

Давно канули в Лету времена, когда юная Мессалина думала, что стоит ей только появиться перед принцепсом, и мир будет у ее ног. Глупо было верить словам Гая Цезаря, сказанным в садах Мецената, что он никогда ее не забудет. Прошло совсем немного времени после их разговора, а он уже успел жениться на Юнии Клавдилле. Мессалина прекрасно помнила, как у нее от отчаяния чуть не помутился разум, и Макрону с Лепидой стоило больших усилий успокоить ее оскорбленное самолюбие.

Макрон прав: надо затаиться и ждать своего часа, как хищник караулит свою добычу. Ждать и верить, невзирая на накатывавшиеся волны отчаяния, уходящие годы и страх надвигающегося одиночества. Ей было уже восемнадцать — не так мало по меркам Рима, и мать очень настоятельно советовала дочери прекратить гоняться за мечтой и обратить внимание на какого-нибудь из вздыхателей, круг которых редел с каждым годом.

Разумеется, Лепида была права, и Мессалина дала себе еще год, после чего с мечтой о несбыточном будет покончено, тем более что среди трех возможных кандидатов на ее руку и сердце, принадлежавших к правящему семейству, не было ни одного нормального, с которым ей бы хотелось связать свою жизнь. Калигула с каждым днем становился все более непредсказуемым, а юного Гемелла и придурковатого Клавдия она вообще не рассматривала как серьезных кандидатов в супруги. Первый еще не надел мужскую тогу, а второй исполнял при своем племяннике роль жалкого шута, и гордой римлянке казалась дикой сама мысль стать его супругой.

Макрон в эту ночь был молчаливее обычного и часто хмурился, глядя куда-то в пространство сквозь разрисованную цветами стену. Не помогли ни жаркие ласки Мессалины, ни кубки с почти неразбавленным вином. Наконец избалованной мужским вниманием девушке надоело попусту растрачивать свои таланты, и она обиженно надула хорошенькие губки.

— Что-то не так? — откатившись на край постели, холодно поинтересовалась она, закутываясь в тонкое покрывало. — Или мой мужчина растерял свой пыл?

Вздрогнув, Макрон посмотрел на нее невидящими глазами:

— Что?

— Я спросила, может, мы ляжем спать, как добропорядочные супруги, поженившиеся еще во времена Юлия Цезаря? У меня уже руки болят от усилий придать твоему центуриону боевой настрой. Что происходит?

— Извини, девочка, — вернулся на землю Макрон, тряхнув седеющей головой. — Что-то нехорошее происходит во дворце. Ты не заметила, какой печальной и бледной была Друзилла? С тех пор как на Палатине появилась Цезония, прилипшая к императорской сестре, как грязь к сапогам легионера, она стала какая-то грустная. Все время молчит. Может, ее опоили чем-нибудь? Не нравится мне ее новая приятельница. Взгляд у нее нехороший, словно прикидывает, как бы тебя поскорее отправить на тот свет.

— Ты боишься слабой женщины? — изумленно подняла брови Мессалина, вновь откидывая покрывало и изгибаясь в любовном томлении.

— Именно женщин я и боюсь, — вздохнул старый солдат, укладывая под себя красавицу. — От вас вся погибель. Попомни мое слово.

Но Мессалине было уже не до философских споров. Ласково проведя нежной ладонью по суровому мужскому лицу, она стерла с него остатки печали и, приподняв голову, впилась в его губы таким страстным поцелуем, что Макрон, застонав, забыл обо всем на свете, кроме влажного женского тела, которому он был хозяин на эту ночь.

Занятая своими делами Мессалина несколько дней не выходила из дома, собираясь на разрекламированные гладиаторские бои. Предполагалось, что это будет нечто феерическое: Гай Цезарь не жалел денег на развлечение римской черни, и та платила ему своей любовью.

Да и как было не любить молодого принцепса, если он раздал народу все деньги, завещанные для этих целей его прабабкой Ливией и присвоенные Тиберием, устраивал фантастические по своей роскоши зрелища и чуть ли не собирался возродить республику! Другое дело, что патрицианская верхушка Рима, эти зажравшиеся сенаторы не дали свершиться благому делу — так чего же они теперь жалуются, что Гай Цезарь бывает с ними жесток! Чего заслужили, то и получили! Аве, Цезарь! И римская чернь с удовольствием наблюдала, как любимый принцепс расправляется с патрициями и всадниками Рима.

А тут еще прошел слух, что Калигула самолично собирается сражаться на гладиаторских играх — событие, аналога которому еще не было в истории Рима! Услышав новость, патриции презрительно пожимали плечами, а городская беднота заходилась в восторге от демократичности нового правителя. Свой мужик в доску: и с гладиаторами может побороться, и стихи декламировать, и богатеев держит в кулаке. А то, что опустела казна и он не знает, что делать с разваливающейся экономикой, — да кто знает, что такое эта самая «экономика»?

Весь город был исписан объявлениями об ожидавшихся в Септе играх, и даже ненавидевшая их Мессалина поддалась всеобщей ажитации, тем более что принцепс пригласил ее в свою ложу. Верная Порция сбилась с ног, стараясь ублажить госпожу, которая никак не могла выбрать подходящий случаю наряд, каждый из которых казался ей недостаточно роскошным для такого события. Что лучше: надеть платье из муслина или из шелка? Во что будут одеты императорские сестры, чтобы не затеряться на их фоне? Какое выбрать ожерелье: из сапфиров, изумрудов или гранатов?

Готовясь к решительной битве за императорское сердце, девушка целыми днями не вылезала из терм, то до полуобморочного состояния парясь в пропнигии, то удаляясь во фригинарий, чтобы поплескаться в холодной воде его бассейна и послушать свежие новости. Несколько раз она встречала там Поппею, которая уже успела позабыть о своем позоре на императорском пиру (да и такой ли уж это позор — ублажить самого принцепса?) и снова демонстрировала всем безупречные линии своего холеного тела.

При виде этой наглой потаскухи, чьим любовником считался красавчик Мнестер, у Мессалины портилось настроение. Проиграть в женской войне за мужское сердце Друзилле она еще могла, но какой-то Поппее — это выше ее сил. Жаль, что не подворачивался случай отомстить нахалке за свое унижение. Но не могла же она прилюдно вцепиться ей в физиономию из-за жалкого актеришки! Признаться в Риме, что любишь презренного лицедея — верный способ навсегда погубить свою репутацию.

Однако вот ведь один из парадоксов, которыми богата жизнь Вечного города: у многих знатных римлянок в любовниках ходили то знаменитые актеры, то гладиаторы, но говорить об этом считалось дурным тоном. В конце концов, что такое актер или гладиатор? Примерно то же, что сводник из лупанара, но кто из замужних матрон не мечтал заполучить в свою постель могучего смельчака, только что вызвавшего гром аплодисментов на залитой кровью арене, или сладкоголосого красавца, так проникновенно произносившего слова любви? Если прикинуть, сколько раз, по слухам, гладиаторы и актеры оскверняли супружеское ложе многих знатных семейств, то нетрудно предположить, что в жилах многих римлян текла кровь Голубя, Геракла или Мнестера, а не Курциев, Манлиев, Валериев и других представителей сливок римского общества.

Но ничего, у Мессалины была хорошая память, и она пообещала себе, что рано или поздно сведет с презренной Поппеей счеты. Пока же пришлось удовольствоваться мелкой пакостью: перед началом представления эсхиловского «Агамемнона», когда все торопились занять свои места, Порция, пристроившись в толпе за хозяйской соперницей, вытряхнула из коробочки на накидку Поппеи два десятка вшей, и Мессалина с удовольствием наблюдала со своего места, как соседи красавицы, заметив на ее одежде гнусных насекомых, пытались отодвинуться в сторону. Увы, театр был переполнен, поэтому благородным сенаторам приходилось сидеть бок о бок с ничего не понимавшей красавицей, следя не столько за игрой актеров, сколько за расползшимися насекомыми, чтобы те ненароком не перебрались на их столы и тоги.

Узнав о проделке проказницы, суровая Лепида набросилась с упреками на дочь, но в конце концов сама расхохоталась, представив, что стало с Поппеей, когда прекрасная патрицианка обнаружила причину повышенного к себе внимания со стороны соседей. И не надо сердиться за жестокосердие на матрону: излишняя сентиментальность никогда не считалась добродетелью в этом прагматичном городе.

Наконец, наступил столь желанный для всех горожан, независимо от их пола и возраста, день гладиаторских игр. Утром Мессалина поднялась с постели с тем чувством, какое испытывает центурион перед атакой на сильного врага: когорты построены, легионеры бодры и готовы к бою, но только Фортуна знает, чем может закончиться начавшийся день.

Порция помогла госпоже надеть тунику из тончайшего виссона цвета слоновой кости, по которой умелые руки безвестной вышивальщицы разбросали красные цветы. Поверх нее она задрапировала легкую фиолетовую накидку, великолепно контрастировавшую с белой кожей девушки.

Цирюльник сделал затейливую прическу, вплетя в густые черные волосы золотые нити и слабо мерцающие матовым блеском жемчужины.

Золотом же были украшены шея, пальцы, запястья и щиколотки красавицы. Осталось привести в должный вид лицо. Усевшись в кресло посреди комнаты, Мессалина терпеливо ждала, когда Порция закончит свои труды, а та старалась вовсю: расставив по инкрустированному серебром столику десяток баночек с разными косметическими снадобьями, она ловко управлялась с их содержимым, требуя у помогавших ей рабынь подать то флакон духов, то пудру, то помаду.

По моде того времени она выбелила лицо Мессалины раскрошенным в порошок мелом, затем подвела глаза углем, подчеркнула губы винным осадком, а скулы — охрой. Наконец, посыпав золотым порошком волосы хозяйки, она восхищенно вздохнула, оглядывая свое творение. Возможно, Венера была красивее Мессалины (кто же может соперничать с богами!), но вряд ли хоть одна земная женщина могла составить ей достойную конкуренцию.

Римлянка величественно поднялась со своего места и потребовала, чтобы ей принесли зеркало, что тут же было сделано. Оглядев себя со всех сторон, Мессалина удовлетворенно кивнула, показывая, что довольна работой своей рабыни. Теперь ей не страшны не только Поппея, но даже Агриппина с Друзиллой. Калигула сегодня будет ее, в этом нет никаких сомнений!

Не успевшая прийти в себя после болезни Лепида осталась дома, и Мессалина, довольная, что никто не будет приставать к ней с нравоучениями, грациозно впорхнув в носилки, отбыла из дома, влившись в поток горожан, стремившихся побыстрее занять хорошие места.

То, что все ее труды не пропали даром, она поняла по тому, как вспыхнули плотоядным блеском глаза Гая Цезаря и недовольно наморщили носы Друзилла с Ливиллой. Ничего, пусть позлятся, им это только на пользу. И хорошо, что нет злой на язык Агриппины, не придется устраивать словесный поединок на глазах Гая Цезаря. Мессалина решила, что будет сегодня мила, добродетельна и грациозна, скандал никак не вписывался в ее планы.

Повинуясь жесту Калигулы, она присела ниже его так, чтобы одновременно видеть и арену, и того, ради которого явилась в Септу. Римлянка терпеть не могла ни травли зверей, ни гладиаторских боев. Звезды арены были все, как на подбор, сильными и ловкими мужчинами, великолепными самцами, и ей было жаль, что такой материал бездумно расходуется на потеху толпе. Это просто несправедливо! Чтобы не расстраиваться, она никогда не ходила смотреть на традиционный проход гладиаторов по улицам Рима, совершавшийся перед началом игр, и ничего не имела против эдикта Августа, отправившего женщин смотреть на бои с самых дальних мест, откуда мало что можно было разглядеть, хотя раньше зрительницы сидели на трибунах вперемешку с мужчинами.

Сейчас же ей предстояло любоваться на побоище с самых хороших мест. Чтобы заслужить благосклонное внимание Гая Цезаря, придется изображать восторг. И Мессалина твердо решила не только восхищаться гладиаторской удалью, но и болеть исключительно за фракийцев, хотя мирмиллоны и секуторы ей нравились гораздо больше. Но что поделать, если Калигула обожает именно фракийцев, размахивающих кривой сикой, как рак клешней. Нет, мирмиллоны выглядят куда эффектнее! И уж если говорить, что оружие мужчины — это его мужская сущность, то она предпочитает, чтобы эта сущность была прямая и мощная, как гладиус, а не кривая, как фракийский меч.

Сидя в императорской ложе и следя краем уха за светской болтовней, Мессалина вдруг вспомнила странный разговор, случайно подслушанный ею по дороге в ложу. Говорящие, похоже, служили в претории, хотя и были облачены в тоги и башмаки, как полагается мирным квиринам. Но специфические шуточки и обсуждаемые темы ясно говорили о том, что собеседники принадлежат к императорской гвардии.

— Ты уверен, Хорея, — спросил один из них, — что травля будет интересной? Говорят, что зверюшки сильно отощали на диете, которую устроил им Макрон.

— Не бойся, — откликнулся высоким голосом его товарищ. — Император сам озаботился этим вопросом, посетив Мамертинскую тюрьму. Наши зверюги никогда так хорошо не ели.

— Так это правда? Неужели от лысого до лысого?..

Они свернули к своим местам, и дальше Мессалина уже не могла разобрать ни слова, но и услышанного обрывка разговора хватило, чтобы поселить в ее душе нехорошие подозрения. Как бы поделикатнее выяснить, о чем беседовали преторианцы?

Она покосилась на Макрона, стоявшего позади Калигулы, но против солнца не смогла разглядеть его мужественного лица, превратившегося в черное пятно на фоне светила, от ярких лучей которого у нее сами собой навернулись слезы.

Заметив ее взгляд, полный непролитой влаги, Гай Цезарь удивленно поднял белесые брови:

— О чем плачет моя очаровательная гостья? Или ей неприятно слышать нашу болтовню?

Что-то в голосе принцепса подсказало Мессалине, что она балансирует на лезвии ножа. Если бы это произошло три года назад, она бы испугалась и расплакалась, но прошедшее время научило девушку изворачиваться в самых щекотливых ситуациях. Вот и сейчас, опустив длинные ресницы, она тихо прошептала:

— Прости меня, Гай Цезарь. Я только заметила, что ты уже сейчас легко заслоняешь солнце, и если так пойдет дальше, то что же будет с бедным светилом через несколько лет?

Калигула подозрительно посмотрел на говорившую, обдумывая ее слова, и вдруг расплылся в улыбке, обнажившей крепкие желтые зубы:

— Ты хочешь сказать, что я скоро заслоню само солнце? Что я сильнее Гелиоса? О да, мне самому иногда кажется, что я сын бога, и бабка Юлия только прикидывалась, что родила мою мать от жалкого Агриппы! На самом деле она переспала со своим отцом и императором, моим прадедом, божественным Августом! Мать Александра Великого, Олимпиада, тоже утверждала, что родила сына от македонского царя Филиппа, но всем давно известно, что на самом деле он был сыном Геракла. Так и я вынужден считать своим прадедом Агриппу, хотя это полное вранье!

В мгновение ока улыбка слетела с его губ, и глаза бешено уставились на какую-то точку, за мраморной стеной Септы. Мессалина почувствовала, что у нее от страха потек холодный ручеек между лопатками, и она впервые подумала, что любовь Калигулы, пожалуй, слишком высокая цена за диадему императрицы. Он был просто страшен с волчьим оскалом на лице.

Почувствовав, что Калигула теряет над собой власть, потянулась к брату Друзилла, что-то нашептывая ему на ухо. Все в городе знали, что она одна может смягчить сердце Гая Цезаря, и Мессалина была вынуждена признать, что вмешательство императорской сестры на этот раз было как нельзя более кстати.

Услышав голос Друзиллы, Калигула быстро успокоился. Поднятые плечи опустились, гримаса сбежала с лица и, не стесняясь нескольких тысяч зрителей, успевших занять отведенные им места, он обнял хрупкие плечи сестры и прижался к ее рту жадным поцелуем. Все затаили дыхание, глядя, как оскверняются незыблемые семейные традиции Рима. А Калигула, поняв, что вызвало напряженную паузу в разговоре, погладил тонкую шею девушки.

— Какая прелестная шейка, а махни я рукой — и головка сестры слетит с ее прелестных плеч… Что уставились? Почему Осирису можно трахать свою сестру Изиду, а мне свою нельзя даже поцеловать?..

За спиной невозмутимо взиравшего на арену Макрона беззвучно возник распорядитель игр и что-то прошептал на ухо префекту претория. Тот поднял ладонь, прося подождать, и склонился к уху императора:

— Манлий спрашивает, можно ли начинать мунера? Все ждут твоего приказа.

Тяжело дышащий Калигула огляделся по сторонам: на трибунах жадно ожидали начало действа несколько тысяч человек, рассевшихся согласно занимаемому ими месту в римской иерархии. Первые ряды по традиции оккупировали сенаторы, за ними — всадники, а наверху галдела городская беднота. Среди мест на галерке два отдельных сектора были отведены женщинам и не надевавшим еще мужские тоги юным зрителям. В проходах между рядами суетились разносчики воды, торговцы сувенирами и букмекеры.

— Голубь будет сегодня биться? — спросил он капризно, разглядывая посыпанную зеленым песком арену.

— Да, Гай Цезарь, в последней паре.

— Хорошо… Тогда начинайте, и побыстрее, а то я уже успел проголодаться.

Первая половина дня не вызвала у Мессалины ничего, кроме скуки. После торжественного открытия игр выступали дрессировщики, показывали свое искусство венаторы, танцевали смертельные танцы с быками участники таврокатапсии, а Калигула любезничал с Друзиллой, совершенно не замечая расстроенную гостью. Пропадали даром нечеловеческие усилия, затраченные на придание ее красоте законченности праксителевской статуи.

На Мессалину вообще никто не обращал внимания, кроме императорского дяди, придурковатого Клавдия, которого даже параноик Калигула, уничтожавший всех, кто хоть как-то мог посягнуть на его власть, оставил в живых, превратив в придворного шута. Шмыгая носом и стыдливо улыбаясь, почтенный Клавдий, который приходился двоюродным дядей и ей тоже, предлагал девушке то фрукты и воду, то подушечку под спину, не видя, что его внимание Мессалину не столько радует, сколько раздражает.

Оживление внесло только представление с участием Орфея, поющего, согласно мифу, перед дикими животными. Для этого к стоящему на арене столбу привязали осужденного на казнь преступника, сунув ему в руки лиру. По легенде, звери должны были заслушаться его пением и не тронуть певца. Но подошедший к бедняге медведь, видимо, ничего не слышал об Орфее, и, обнюхав ноги окаменевшего от ужаса воришки, выпустил ему кишки под хохот трибун, а затем отгрыз голову.

Когда затихли вопли несчастного, Калигула, потянувшись, поднялся с курульного кресла:

— Хорошо, что медведь не стал особенно церемониться, а то я чуть не заснул от скуки. По мне, так за такое пение зверюга должен был откусывать от парня по кусочку, чтобы олух подольше мучился. В жизни не слышал столь гнусных завываний. Кстати, дорогие мои сестрички, зря вы меня упрекали в излишней жестокости. Давайте спросим Мессалину, прав я был или нет. — С этими словами он повернулся к девушке, которая от неожиданности вздрогнула, но тут же, сделав вид, что ее укусил комар, хлопнула себя по плечу и заулыбалась принцепсу: — Как ты думаешь, радовался бы народ Рима, если бы я выпустил на арену полудохлых львов, медведей и прочих хищников?

— Разумеется, нет.

— Согласна ли ты, что преступники обременяют нашу казну и что они должны нести наказание за свои преступления?

— Разумеется, да.

— Ну вот, — расцвел Калигула, повернувшись к своим сестрам, — а вы укоряли меня за то, что я скормил всех преступников своим зверям. А я считаю, что получил двойную экономию: и звери сыты, и не надо тратиться на содержание целой толпы воров, разбойников и убийц.

Друзилла с Ливиллой одновременно с осуждением взглянули на неожиданную заступницу брата, потерявшую дар речи от извращенной логики молодого правителя.

— Но там же были несчастные, осужденные за совсем ничтожные проступки! Они не заслуживали такой ужасной смерти! — не унималась сердобольная Друзилла.

— Прекрати! — вспыхнул Калигула. — Вы что хотите сказать, что я, повелитель огромной империи, должен разбираться с каждым преступником, заслуживает он смерти или нет? У меня что, нет более важных государственных дел? Все, заканчиваем этот дурацкий спор! Я хочу есть, а не слушать причитание глупых баб. Пора во дворец, а то мне надо еще приготовиться к сражению. Хочу показать нашим ленивым гражданам, что их император может не только мудро править страной, но и сражаться в бою с достойным противником.

Глаза Гая Цезаря загорелись воодушевлением, он стукнул кулаком по подлокотнику кресла и, повернувшись, собрался идти во дворец, но тут произошло, на первый взгляд, незначительное событие, ставшее предвестником больших бед. Приподнявшаяся вслед за братом Друзилла побледнела и, тихо охнув, рухнула в кресло, устало закрыв глаза. Услышав позади стон, Калигула повернулся узнать, в чем дело, и, перепуганный, кинулся на помощь сестре, истошно зовя лекаря. Приподняв голову Друзиллы, увенчанную короной рыжих кос, он осыпал поцелуями лицо сестры, не замечая прибежавшего лекаря, который боялся подойти к бившемуся в истерике принцепсу.

Заметив позади Гая Цезаря невозмутимо наблюдавшего за суетой Макрона, Мессалина удивленно посмотрела ему в глаза. «Почему ты не вмешаешься?» — беззвучно спросила девушка. «Пошел он к воронам!» — последовал такой же ответ. Последнее время отношения принцепса и префекта претория окончательно разладились.

Началось все с того черного дня, когда Макрон обнаружил, что огромная казна, оставшаяся после смерти Тиберия, вычерпана до дна, и там остались сущие крохи. Пришлось верноподданно попросить Калигулу сократить расходы. В ответ тот устроил несусветный скандал, обвинив всех в самых страшных грехах. Но истерика Гая Цезаря послужила всего лишь прологом к дальнейшим неприятностям: императору кто-то донес, что префект претория приказал ввести режим экономии и первым делом урезал расходы на содержание животных для венацио. Макрон подозревал, что об этом Калигуле донес кто-то из ближнего круга, но так и не смог выяснить его имя. Узнав о приказе префекта, Калигула впал в ярость и, отправившись в Мамертинскую тюрьму, самолично распорядился скормить преступников «от лысого до лысого», то есть всех поголовно, хищникам.

Никакие разумные доводы и призывы к гуманности не действовали на упершегося Гая Цезаря. Более того, вконец рехнувшийся юнец обвинил Макрона в своей ссоре с Друзиллой, осудившей бесчеловечный приказ брата. Таким образом, префекту претория приходилось балансировать над пропастью, стоя на очень узкой жердочке, которая истончалась день ото дня, и поднаторевший в придворных интригах вояка решил по возможности ни во что не вмешиваться.

Но привычка помогать своему императору во всех его бедах, в конце концов, взяла верх над осторожностью, да и Друзилла вызывала у префекта только сочувствие, поэтому он, махнув рукой на собственные зароки, оторвал Гая Цезаря от тела девушки и, довольно грубо встряхнув, чтобы тот пришел в себя, сообщил:

— Цезарь, здесь лекарь. Будет разумно, если ты позволишь ему спасти Юлию Друзиллу.

Глядя бешеными глазами на префекта, Калигула схватил его за плечо, собираясь то ли придушить, то ли сбросить с лестницы, но вовремя одумался и, нехотя кивнув, чуть подался в сторону, давая возможность эскулапу заняться своим делом.

Но старику не удалось продемонстрировать свое искусство врачевания, поскольку Друзилла вдруг открыла глаза и, приподнявшись на локте, обвела всех затуманенным взором:

— Что случилось? Почему у тебя, Гай, такое лицо? Что вы так на меня смотрите?

Столпившиеся вокруг люди вздохнули с облегчением, а Калигула, залившись слезами, вновь кинулся к сестре, желая заключить ее в объятия, но был перехвачен Макроном:

— Цезарь, твоя сестра еще очень слаба. Позволь, я позову носильщиков, чтобы они отнесли Юлию Друзиллу во дворец. Скорее всего, ей стало плохо из-за жары, и дворцовая прохлада быстро вернет ее к жизни.

— Да-да, — забормотал вдруг Калигула, стискивая руки своего префекта так, что на них остались синие пятна от его пальцев, — сделай что-нибудь. Этого не должно быть… Я не знаю, что сейчас сделаю…

— Слушаюсь, Цезарь, — склонил голову Макрон, бросив выразительный взгляд на Мессалину, мол, вот твой шанс, прояви женскую заботу и она, возможно, окупится сторицей.

Поняв указание, девушка робко тронула Калигулу за ладонь своими длинными мягкими пальцами, унизанными дорогими перстнями:

— Гай Цезарь, мой принцепс, все будет хорошо. Мы будем молить богов за твою сестру, всеми нами любимую Друзиллу, и она обязательно поправится. А сейчас нам надо поторопиться во дворец. Там ей будет легче, а тебя ждет обед. Ты обязательно должен подкрепиться перед боем. Тысячи людей пришли сюда только потому, что слышали о твоем намерении сразиться с мирмиллоном. Твой народ мечтает увидеть своего принцепса, в жилах которого течет кровь лучших военачальников Рима, победителем.

— И богов!

— И богов! Все знают, что ты любимец Юпитера, недаром Гая Цезаря величают в народе Юпитером Латинским. Уверена, что тебе сегодня во всем будет сопутствовать удача!

Упоминание об ожидавшем его успехе произвело на Калигулу магическое действие. Мгновенно успокоившись, он принял величественную позу и если и не забыл о своей сестре, то уже не бился в истерике.

Благодарно кивнув Мессалине, Макрон помог еще очень слабой Друзилле перебраться на носилки и расположиться в них со всем возможным комфортом, после чего процессия во главе с Калигулой и Мессалиной, с которой принцепс не пожелал расстаться, презрев недовольство Ливиллы, оскорбленной выбором брата, тронулась во дворец. Что ж, голубушка, надо было не стоять, словно деревянная мета в Большом цирке, а утешать своего брата!

От этой мысли Мессалина расплылась в улыбке, чувствуя себя на вершине блаженства. Макрон, как всегда, был прав: сегодня ее день!

Когда Макрон, неся на руках Друзиллу, вошел в ее спальню и положил девушку на постель, из-за занавесей выскользнула гибкая фигура глядящей исподлобья женщины, которая кинулась к ложу с криком:

— Моя домина, что с вами стряслось? Горе мне, о, горе!

— Не кричи так, Цезония, — одернул ее Макрон, на дух не выносивший новоявленную подругу Друзиллы. Старый солдат шестым чувством ощущал, что от нее исходит угроза — эта женщина походила на змею: худая, высокая, черноглазая и черноволосая, с косами, которые, точно змеи Медузы Горгоны, обвивались вокруг ее головы. Так Мессалина впервые увидела Цезонию, ставшую впоследствии, хоть и ненадолго, последней женой Калигулы.

Было видно, что скромная от природы Друзилла тяготилась повышенным вниманием к ее персоне, мечтая остаться одной. С трудом повернувшись на бок, она погладила склонившуюся над ней голову брата:

— Иди, Калигула, тебе надо поесть и идти в амфитеатр, а я хочу отдохнуть и поспать. Что-то я сегодня чувствую страшную слабость. Видимо, от того, что вчера долго стояла в саду, любуясь на полную луну. Говорят, что она может забрать у человека всю силу, если долго на нее смотреть.

— Тогда я сегодня же принесу Диане жертву и попрошу вернуть тебе силы! — обрадованно воскликнул Калигула, словно, наконец, нашел волшебное лекарство, и, успокоенный, отправился в сопровождении свиты в триклиний, где уже были накрыты столы, на которых стояло множество разных закусок, и слуги только и ждали сигнала, чтобы подавать горячие блюда.

Когда первый голод был утолен, император расслабленно вытянулся на ложе и как-то странно посмотрел на своего префекта претория:

— Слушай, Макрон, мне тут недавно пришло в голову, что ты много лет честно служил моему дяде, а затем мне. Такая преданность требует вознаграждения. И вот какая у меня появилась мысль: а не сделать ли мне тебя правителем Египта? Клянусь прахом своего прадеда Марка Антония, это отличная мысль! Сегодня же после окончания игр начинай собираться в дорогу, а я пришлю тебе инструкции. Сейчас мне некогда этим заниматься, извини — надо готовиться к поединку. Я буду выступать в шлеме Александра Великого. Не зря же я, клянусь Стиксом, вытащил его из гробницы знаменитого македонца!

Услышав о том, что скоро уплывет за море от ожесточившегося Гая Цезаря, Макрон едва не запрыгал от радости. Сколько лет он ходил по лезвию меча, ублажая, успокаивая, направляя этого полусумасшедшего истерика. Наконец-то он получит заслуженную награду и уберется подальше от Рима, в котором с каждым днем становится все страшнее жить. Глаза префекта засияли от радости, которую он не мог скрыть, а губы расплылись в улыбке.

— Благодарю тебя, император! — склонил он перед Калигулой голову, поседевшую на висках. — Клянусь, что буду служить тебе и на новом месте так же усердно, как в Риме!

— Верю-верю, — все с той же странной усмешкой отозвался Калигула, швыряя косточками от маслин в многострадального Клавдия. — Мне уже давно следовало наградить тебя по заслугам, но все как-то времени не хватало. Должен же император заботиться о преданных ему людях! А я очень сентиментален. Вон, мой дядюшка Клавдий закончил, говорят, очередной многотомный исторический труд. Другой бы на моем месте первым делом задался вопросом, а что он там написал про своего венценосного племянника, не возвел ли на него хулу, да на всякий случай засадил его в Мамертинскую тюрьму, а я ничего, терплю старого дурака.

— Но Гай Цезарь… — привычно надул обиженно губы Клавдий. — Да я там на каждой странице рассыпаюсь в славословии твоему Гению.

— Да? Что-то я не заметил, чтобы ты рассыпался. Может, мне попросить Макрона, пока он еще здесь, чтобы его преторианцы потрясли тебя так, чтобы из тебя действительно что-нибудь посыпалось?

Поперхнувшись вином, которое в это время он пил из кубка, Клавдий в ужасе замахал руками, словно увидел перед собой ларвов:

— Только не это, Гай Цезарь! Если хочешь, я уничтожу все, что написал, ты только скажи…

Семейная сцена продолжалась своим чередом, и Макрон, улучив момент, склонился к Мессалине, глядя на нее сияющими глазами:

— Ты поедешь со мной в Александрию?

— На правах кого? Или ты забыл, что женат?

— Я разведусь с Эннией Невией. Нас уже давно ничего не связывает.

— А она захочет с тобой расстаться?

— Не говори глупостей! Во-первых, ее никто спрашивать не собирается. Во-вторых, эта глупая гусыня, не знаю уж каким образом, выпросила еще на Капри у Калигулы бумагу, в которой он обязуется на ней жениться, и всерьез собирается предъявить ее ему. Так что мое желание получить развод будет моей супруге только на руку.

Мессалина в раздумье прикусила нижнюю губу:

— Мне надо подумать, Макрон.

Префект претория сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев:

— Ах да, я забыл, что ты мечтаешь о ложе Калигулы. Вон он, твой герой, можешь запустить в него свои острые коготки.

— Не знаю, что тебе сказать… Наверно, мечтаю, но уже не так сильно, как раньше. Мне надо время, Макрон. Не заставляй меня сейчас принимать решение, а то я буду вынуждена сказать тебе «нет». Мне же этого делать не хочется. Потерпи немного. Поезжай, оглядись по сторонам, а там посмотрим. Я сама положила себе срок до Сатурналий. Если до этого времени не произойдет ничего такого, что сделает меня хозяйкой Палатинского дворца, то, возможно, я приеду к тебе, мой герой, если ты к тому времени разберешься с Эннией. Хорошо?

Притянув голову Макрона к своему лицу, Мессалина ласково коснулась своими губами его губ под взглядом двух пар глаз — завистливых Калигулы и жалобных Клавдия.

За обеденное время служители привели в порядок арену, посыпав ее зеленым песком, и она приобрела вполне пристойный вид, будто с утра здесь не проливалась кровь людей и зверей. Когда в императорской ложе появились члены правящей семьи во главе с Калигулой, зал встретил их рукоплесканиями.

— Ну вот, — ухмыльнулся довольный Гай Цезарь, поудобнее устраиваясь в курульном кресле, — Рим обожает своего принцепса. А Макрон все стращает меня чьим-то недовольством. Что скажешь, префект? Или, может, тебя подкупили мои враги? Может, мне приказать тебя немножко попытать, не до смерти, конечно, чтобы узнать, какие мысли бродят в твоей голове? Да ладно, ладно, не хмурься. Это я так, шучу… пока…

И глядя, как заиграли на скулах Макрона желваки, император залился веселым смехом.

Калигула выступал в пятой паре гладиаторов против крупного, но неуклюжего мирмиллона. Бой был объявлен бескровным. Противники бились деревянными мечами, и никто не ждал ничего экстраординарного. Мессалина лениво наблюдала, как беснуется галерка, болея за любимого императора, но первые ряды, где сидели облаченные в белоснежные, с широкой пурпурной полосой на тоге сенаторы, сохраняли олимпийское спокойствие. Для них выход на арену Калигулы означал потрясение основ. Гладиаторы считались отребьем общества, и, появляясь среди них, император ронял свое величие, а значит, и величие Рима.

Расположившиеся над сенаторами всадники тоже сидели с каменным выражением на лицах. Это был почти бунт. Римская элита умирала, но не сдавалась. А ведь всего несколько месяцев назад, когда Калигула серьезно занемог, эти же люди резали в храмах жертвенных животных и приносили обеты во здравие любимого принцепса.

Но Калигула не замечал молчаливого протеста своих подданных. Облаченный в позолоченный доспех, со шлемом Александра Великого на голове, он слышал рев трибун и упивался этим звуком. Если бы Калигула не был императором, то та же толпа хохотала и улюлюкала, глядя, как неумело он размахивал рудисом, тесня мирмиллона по арене. Здоровяк только отбивался, стараясь не задеть венценосного противника. В какой-то момент он довольно явственно подставился противнику и, получив удар деревянным мечом в грудь, упал на колени и снял шлем, показывая, что сдается. Трибуны взвыли от восторга, чествуя победителя, и вдруг многоголосый вопль резко оборвался, потому что Калигула, выхватив спрятанный в поножи кинжал, ударил поверженного противника в шею, залив песок кровью. Это было настолько не по правилам, что над ареной повисла жуткая тишина, такая, что передним рядам было слышно, как хрипел в агонии умирающий гладиатор. А не замечавший ничего Калигула, подскочив к распорядителю, вырвал у него из рук пальмовую ветвь и побежал с ней по арене, совершая традиционный круг почета.

За спиной у Мессалины раздались одинокие хлопки. Обернувшись, она увидела, что это аплодирует Макрон, и словно по его сигналу аплодисменты были подхвачены в разных углах Септы, понемногу сливаясь в подобие овации.

— Гай ему это не простит, — пробормотал вдруг Клавдий, который, склонившись вперед, со злорадством наблюдал за позором своего племянника.

— Кому? — не поняла Мессалина, удивленная рассудительностью и спокойствием, прозвучавшими в голосе императорского шута.

— Макрону. Калигула ненавидит тех, кому чем-то обязан, а старина Макрон сделал ему слишком много. — На вечно обиженно-глуповатом лице Клавдия промелькнуло задумчивое выражение. — Предупреди префекта, что это может плохо для него кончиться.

С этими словами он отвернулся от девушки и, глупо хихикая, начал приставать к раздраженной Левилле, рассказывая о своих изысканиях в области латинского алфавита, которому, по его словам, не хватало еще трех букв. Та только отмахивалась, тревожно поглядывая на вход в ложу. Никто не мог предсказать, в каком настроении появится принцепс и что за этим может последовать.

Калигула действительно появился в далеко не лучшем настроении и, пнув сапогом замешкавшего преторианца, плюхнулся в курульное кресло и забарабанил пальцами по подлокотникам. Даже появление на арене новой пары гладиаторов не вывело его из состояния едва сдерживаемого бешенства. Как эти предатели, только что визжавшие от радости при виде своего принцепса, посмели его осудить за вполне законное желание закончить начатое дело? Может, он всю жизнь мечтал почувствовать, что ощущает гладиатор, добивая проигравшего противника?

Все вокруг почтительно ждали, когда заговорит повелитель Рима, не рискуя нарушить затянувшееся молчание.

— Как они посмели, — вдруг фальцетом выкрикнул Калигула, стукнув по полу обутыми в солдатские калиги ногами, от которых и получил свое прозвище, — предатели! Макрон, арестуй всех, кто отказался аплодировать моей победе.

— Мой цезарь, — попытался вразумить его Макрон, — боюсь, что у нас не хватит тюрем, чтобы засадить туда всю эту толпу. Может быть, лучше царственно не заметить произошедший инцидент? Поверь, так будет лучше. Римский народ непостоянен как дитя. Будет лучше, если ты позволишь играм идти своим чередом. Остались всего три пары, причем в каждой выступают фракийцы. Неужели же ты пожертвуешь таким зрелищем из-за презренной черни?

Передернув плечами, Калигула всмотрелся в ряды, на которых разместились всадники:

— Ты не помнишь, где тот убогий, который везде хвастался, будто дал обет биться с гладиатором, если я выздоровею? Я выздоровел, и где этот тип? Он умер?

— О нет. Вон он сидит недалеко от весталок, лысый, как колено.

— Ах, этот…

Барабанная дробь, выбиваемая императорскими пальцами, из гневной стала веселой.

— А не кажется ли тебе, мой советник, что обязательность — одна из римских добродетелей. Помнишь, как Атилий Регул вернулся к пунам, хотя знал, что те его казнят страшной смертью, если он не привезет им добрых вестей? Мне, как принцепсу, полагается следить за чистотой нравов почтенных граждан Рима, чем я безотлагательно и займусь. Макрон, пошли своих преторианцев, чтобы они притащили ко мне этого толстопузого негодяя, который посмел пойти против римских традиций.

— Да, цезарь.

Из императорской ложи было прекрасно видно, как преторианцы, ловко лавируя среди беснующихся людей, болевших за «своего» гладиатора, ловко сдернули со скамьи ничего не понимавшего всадника и поволокли по проходу, не слушая его пронзительных криков.

Мессалине показалось, что она играет роль без слов в каком-то странном спектакле. Когда же, наконец, наступит финал, и она сможет отправиться домой? Все, что происходило вокруг, было лишено какого-либо смысла, и ей стало нестерпимо жаль Макрона, которому приходится ежедневно иметь дело с Гаем Цезарем. Где вы, мечты о великом и прекрасном правителе Рима и его неземной любви? Сейчас рядом с ней сидел злобный садист, по сравнению с которым бледнели самые страшные убийцы древности. Судя по всему, верноподданному всаднику, сболтнувшему лишнее во время болезни Гая, сейчас не поздоровится… Надо будет серьезно подумать над предложением Макрона. Возможно, отъезд в провинцию для нее сейчас то, что нужно.

Пока преторианцы волокли к Калигуле несчастного толстяка, бой гладиаторов продолжался своим ходом и вскоре закончился победой мирмиллона, который замер над раненым противником, ожидая, когда цезарь решит судьбу сражавшегося, как лев, ретиария. Потрясенные мужеством несчастного гладиатора, трибуны просили о его помиловании, но Калигула, ухмыльнувшись, дал знак, чтобы победитель прикончил своего противника.

— За что, Гай Цезарь? — само собой вырвалось у переживавшей за ретиария Мессалины, когда мирмиллон, повинуясь приказу, полоснул несчастного по горлу кинжалом.

— Люблю смотреть на лица умирающих людей, — скривился в усмешке Калигула. — Они бывают такие… выразительные… А тебе что, его жаль? Ты смеешь обсуждать приказы своего цезаря?

— О нет, конечно, нет, — смешалась напуганная собственной дерзостью девушка.

— Твое приказание выполнено, цезарь, — раздался в этот момент спокойный голос Макрона, кивнувшего преторианцам, и те втолкнули в императорскую ложу перепуганного до полусмерти всадника, тога которого пришла в полный беспорядок, а праздничный венок из фиалок висел на левом ухе.

— О, прекрасно! — развернулся к очередной жертве Калигула. — Как тебя зовут?

— Марк Мерул, цезарь!

— Хм… Марк Мерул… Говорят, что ты клялся драться с гладиатором, если я выздоровею. Это так?

— Пощади, цезарь! — рухнул на колени несчастный болтун, быстро сообразивший, к чему клонит император.

— Ты смеешь просить меня о пощаде? Меня? Ты ведь клялся… Кому ты клялся?

— Юпитеру. Я не мог выбрать другого бога для своей клятвы, ведь ты среди римлян все равно что Юпитер среди богов, — заюлил дрожащий Мерул.

— Вот у него ты сейчас и будешь просить разрешение от своей клятвы. Эй, кто-нибудь! Дайте этому слизняку меч и гоните на арену. Сейчас мы посмотрим, простили ли его боги. Если он сможет победить в бою, то будем считать, что Юпитер его простил, а если нет — то он всего лишь выполнит свою клятву. Пусть дерется с ретиарием, никого другого он не заслуживает. Дайте ему тоже трезубец. Я хочу видеть физиономию этого клятвопреступника, когда ему выпустят кишки.

Под истошные крики Мерула преторианцы сволокли новоявленного гладиатора на арену и, кинув ему сеть, трезубец и наплечник-галер, отошли в сторону, бесстрастно наблюдая, как к бедняге неспешно направляется срочно вызванный ретиарий.

Как ни странно, Мерул оказался не таким хлипким, как казалось со стороны. Уворачиваясь от атак ретиария, он непрестанно голосил о своей невиновности, вызывая громкий хохот болельщиков, сидевших на галерке. Казалось, что участь болтуна решена, но внезапно толстяк, дойдя до последней степени отчаяния, отшвырнул бесполезную сеть и перешел в атаку, стиснув обеими руками трезубец. Не ожидавший от безобидного соперника подобный прыти, ретиарий не успел увернуться от направленного ему в живот страшного оружия. Трибуны взвыли, когда поверженный гладиатор забился в агонии на песке, а Мерул замер посреди арены, не веря своим глазам.

Что тут началось! Зрители просто сошли с ума от восторга, умоляя Калигулу отпустить победителя с миром, и тот нехотя махнул рукой стоящему в растерянности человеку, разрешая ему удалиться. Очнувшийся от пережитого шока Мерул, не веря своему счастью, кинулся прочь под аплодисменты и улюлюканье болельщиков, подобрав забрызганную кровью тогу.

На арену вышла последняя пара гладиаторов. Это были лучшие из лучших бойцов, завершавшие дневную программу. Обрадованная скорым окончанием тяжелого дня, Мессалина оживилась и внимательно всмотрелась в фигуры гладиаторов, на которые не обратила никакого внимания в момент их прохода по арене перед началом игр.

Теперь она с каким-то болезненным интересом разглядывала фигуру мирмиллона, показавшуюся ей странно знакомой. Глухой шлем на голове с навершием в виде рыбьего хвоста не давал возможности зрителям видеть лицо бойца, но движения, манера склонять голову вызывали в ней ощущение глухого беспокойства, словно она когда-то видела этого человека. Но, нет, откуда она могла знать какого-то гладиатора? Вот его гладиаторское прозвище — Голубь — Мессалина слышала не раз. Римские матроны в приватных разговорах превозносили его на все лады, деликатно намекая, что в постели он творит чудеса.

Имя же фракийца из капуанской школы она слышала впервые и тут же забыла за ненадобностью.

Распорядитель игр дал отмашку, и фракиец мгновенно кинулся на противника, рассчитывая на свой натиск и силу, но Голубь спокойно отбил атаку, присматриваясь к сопернику. Бойцы оказались равными по силе и, кружась по арене, с одинаковым искусством переходили в нападение или защищались, прикрываясь щитами. И тот и другой были ранены, но продолжали сражение под истошные вопли болельщиков, поставивших на своих любимцев огромные деньги.

Мессалина стиснула пальцы, желая победы Голубю. Болеть за противника столь любимого Калигулой фракийца было неразумно, и она, стараясь подольстится к Гаю Цезарю, усердно ему поддакивала, превознося гладиатора из Капуи, но в душе страстно желала победы знакомому незнакомцу.

Боги, видимо, услышали ее жаркую мольбу. Вскоре стало заметно, что фракиец начал выдыхаться, а мирмиллон оставался все так же свеж и силен, как в начале поединка. И вот, наконец, Голубь перешел в решительную атаку, тесня противника массой своего тяжелого доспеха. Тот попятился и, подвернув ногу, упал на песок арены, да так и остался стоять на коленях, готовый принять свою судьбу.

Поднявшееся было настроение императора снова упало, грозя бедой. Единственно, чем он смог помочь несчастному фракийцу — это спасти его от смерти. Трибуны неистовствовали, требуя свободы для Голубя, которую, честно говоря, он давно уже заслужил: ни у кого из гладиаторов не было такого послужного списка, и если бы он сражался в экипировке фракийца, то давно бы получил заветный рудис — деревянный меч — знак освобождения от гладиаторской повинности.

Мессалина покосилась на Калигулу и поняла, что свободы Голубь не получит и на сей раз. Император был чернее тучи, и чувствовалось, что он едва сдерживает рвущееся наружу раздражение.

— Пусть этот вояка подойдет, — процедил Калигула, презрительно разглядывая мирмиллона.

По знаку распорядителя игр победитель подошел к императорской ложе.

— А теперь пусть обнажит голову. Не могу же я разговаривать с каким-то чучелом, — последовал следующий приказ.

К Голубю тут же подскочили оруженосцы, помогая отстегнуть шлем и снять его с головы. И тут Мессалина почувствовала, что теряет сознание. Перед ней всего в нескольких шагах стоял давно оплаканный ею Квинт. По лицу гладиатора тек пот, светлые волосы прилипли к голове, с левого бока металлическая защита была замарана кровью — видимо, кривая сика фракийца нашла щель в броне мирмиллона.

Девушке пришлось закрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в чувство. Оказывается, ее первая любовь была здесь, совсем рядом, а она оплакивала его, уверенная, что мать продала херуска куда-нибудь в Египет или другую далекую страну. На ее глазах сами собой закипели слезы, и Мессалина делала нечеловеческие усилия, чтобы не дать им пролиться по щекам.

Перемены в лице красавицы не ускользнули от внимания Калигулы, и он нахмурился еще больше, но, сделав усилие, изобразил на лице нечто, напоминающее улыбку:

— Голубь, весь Рим восхищается твоим мастерством, равно как смелостью и удачей. Квирины просят дать тебе свободу, но мне не хочется лишаться такого великолепного бойца. Я дарю тебе за победу в этом поединке двадцать пять тысяч сестерциев. Ты их заслужил.

Глашатай прокричал слова императора, чтобы их услышали даже на самой дальней галерке, и зрители разразились аплодисментами. Послышались крики «Аве, цезарь!». Голубь молча склонил голову, благодаря за щедрый дар. Казалось, он не замечает свою бывшую хозяйку, а Мессалине так хотелось, чтобы он подал ей какой-то знак, что помнит ее и ту далекую ночь!

Подняв руку, Калигула попросил тишины, и все затихли, ожидая, каких еще даров удостоится их любимчик.

— Я вижу, что тебя беспокоит рана, — вдруг вкрадчиво проговорил принцепс. — Я сам займусь твоим лечением и прослежу, чтобы оно было самым эффективным. Поднимись ко мне в ложу, и я дам тебе бальзам, который сразу утишит боль. Эй, кто-нибудь там, позовите моего лекаря!

Глашатай повторил слова цезаря, и чаша амфитеатра снова содрогнулась от аплодисментов. Римская чернь заходилась от восторга: это был ее император, который не считал зазорным оказать помощь презренному гладиатору, к тому же победившему фракийца! Но что-то в интонации Калигулы насторожило Мессалину, и она беспомощно оглянулась на Макрона, прося помощи, но тот чуть нахмурил брови и отрицательно качнул головой, призывая ее к осторожности. Это движение громче всяких слов сказало ей об участи, ожидавшей Голубя, и она в ужасе закусила губу.

А гладиатор в это время уже поднялся в императорскую ложу и был допущен к Гаю Цезарю. Принцепс что-то тихо шепнул подоспевшему лекарю, и тот, побледнев, вытащил из сумки маленький пузырек.

— Подойди сюда, Голубь. Помогите снять ему доспехи.

Сразу несколько рук потянулось, чтобы освободить раненого гладиатора от брони, и Мессалина зажмурилась, увидев, что туника на левом боку херуска пропиталась кровью. Счастье, что сика фракийца прошла чуть выше селезенки, распоров только мышечный корсет и не затронув внутренние органы. При правильном лечении полученная рана не представляла угрозы для жизни гладиатора.

— Ну вот и прекрасно, — с притворной радостью вздохнул Калигула. — Сейчас мой лекарь приложит к твоей ране обещанный мною бальзам, и ты глазом не успеешь моргнуть, как забудешь о своей ране.

В этот момент Мессалина, наконец, смогла поймать взгляд Квинта, и тот чуть заметно ей улыбнулся, вернее, чуть заметно дрогнул уголками губ, подставляя раненый бок лекарю. И девушка с ужасом поняла, что гладиатор догадался об ожидавшей его участи. Она была готова закричать, забиться в истерике, но рука Макрона незаметно до боли стиснула ее предплечье, и Мессалина сумела справиться с нахлынувшим отчаянием.

— Молчи! — услышала она тихий шепот.

Лекарь между тем уже прибинтовал смоченную в яде тряпку к боку Голубя, и тот, как будто так и надо, склонил голову перед Калигулой:

— Благодарю тебя, цезарь!

Добившийся своего Калигула сразу потерял интерес к жертве и поднялся из курульного кресла, показывая, что Голубь может идти. Один из преторианцев подхватил снятые с Голубя доспехи, другой подставил свое плечо раненому, и они молча покинули ложу под суровым взглядом Макрона.

— Ну вот и все, — оглядел Калигула трибуны, с интересом следившие за манипуляциями, происходившими в императорской ложе. — Голубь будет жить! — крикнул он зрителям, и те ответили радостными воплями.

Для Мессалины это были ужасные мгновения. Ей хотелось закричать, кинуться к умирающему Квинту, а вместо этого она должна была улыбаться ненавистному Калигуле. Именно ненавистному. Это она осознала со всей ясностью. И еще поняла, что уже не хочет диадемы императрицы Рима, если для этого ей придется стать женой рыжего садиста. С мечтой ее детства и юности было покончено.

Следом за Калигулой она вышла из ложи, боясь наткнуться на тело Квинта, но его уже унесли, и она вздохнула с облегчением: увидеть его труп было выше ее сил.

— Я зайду к тебе позже попрощаться. Подумай над моим приглашением, — услышала она голос Макрона. — Только провожу императора во дворец и приду.

Не глядя на своего верного друга, она кивнула головой. Говорить сейчас девушка просто не могла.

…Мессалина не помнила, как добралась до дома. Едва усевшись в носилки, она залилась беззвучными слезами, размазывая по лицу косметику. Пошло прахом все: ее детские мечты, первая чистая влюбленность в человека, с которым она никогда не смогла бы быть рядом, вера во встречу с прекрасным властителем Рима, который на поверку оказался сумасшедшим садистом.

Нет, она просто физически не могла оставаться в городе, где каждый камень кричал ей об обманутых надеждах. Бежать отсюда куда глаза глядят, в далекий Египет, где, говорят, люди преклоняются не только прекрасной Исиде, но и гнусным крокодилам. Эти страшные зеленые твари, которых она пару раз видела в амфитеатре, и то добрее ее сограждан, которые за своей имперской спесью давно уже забыли о красоте и доброте. Недаром в их прекрасных дворцах стоят подлинники и копии статуй работы греческих скульпторов. А сами квирины могут строить только дороги, акведуки, амфитеатры, термы и прочие сооружения, которые ублажают тело, но не душу.

Едва переступив порог дома, она без обиняков выложила Лепиде все, что думает о Риме вообще и Калигуле в частности, и приказала Порции собирать вещи. Следя за тем, как служанка упаковывает ее скарб, Мессалина отрывисто отвечала на изумленные вопросы матери. Да, она готова отправиться за Макроном в Александрию. Да, он готов развестись с Эннией и жениться на ней. Нет, она никогда не пожалеет о своем бегстве, и ей глубоко безразлично, что по этому поводу подумают на Палатине. А что касается Квинта, то она никогда не простит своей матери его продажу ланисте. С этого дня она знать не желает ни Лепиду, ни Калигулу, ни вообще кого-либо из их общих знакомых.

Дело кончилось тем, что матрона в гневе покинула строптивую дочь, предсказав ей большие неприятности, и удалилась в свои покои под издевательский смех бившейся в истерике Мессалины, которой так и не пришлось узнать, что, вернувшись к себе, ее гордая мать долго рыдала в одиночестве, вспоминая проведенные с Квинтом ночи.

Ночь уже давно вошла в свои права, и Порция, задерганная приказами хозяйки, спала, сидя на полу с хозяйскими башмаками в руках, а Макрона все не было. Сначала Мессалина не придала этому значения: мало ли по каким причинам Калигула мог задержать своего префекта, но час проходил за часом, небо начало светлеть, а ее любовник все не шел, и его отсутствие становилось все более тревожным.

К счастью, человеческий организм устроен так, что не может долго выносить накал сильных чувств и, смиряя человека усталостью, дает ему возможность забыться сном, чтобы спустя несколько часов пробудить его для более спокойного восприятия мира. То же случилось и с Мессалиной. Когда над городом занялся новый день, она, наконец, погрузилась в мрачный сон, полный липких кошмаров. Ей снились хохочущий Калигула, трясущийся от страха Клавдий, невозмутимый Макрон и умирающий Квинт, Квинт, Квинт…

Когда девушка, мучаясь страшной головной болью, смогла раскрыть слипшиеся от слез ресницы, время уже приблизилось к полудню. Макрона все еще не было, и она больше не могла выдержать пытку ожиданием. Кликнув Порцию, она приказала найти расторопного Воробья, чтобы отправить его на поиски неверного любовника, но вместо ушлого мальчишки в ее комнату зашла Лепида, на лице которой растерянность соседствовала с печалью. Присев на край постели, она взяла за руку дочь и заглянула ей в глаза:

— Прости меня, дорогая, мне бы не хотелось говорить тебе то, зачем пришла, но кто может передать эту весть, кроме родной матери? Макрон не сможет взять тебя с собой…

— Что? Он передумал? Он остался с Эннией? То-то мне казалось, что он стал каким-то странным! — разъярилась Мессалина, вспомнив о своих ночных бдениях. — Шелудивый осел и сын осла!..

— Не говори так, — чуть повысила голос Лепида, — он всегда ставил тебя на пьедестал. Должна признаться, я его недолюбливала, но вел он себя по отношению к тебе безупречно.

— Так что же случилось? Калигула передумал отправлять его в Египет и снова сделал префектом?

— Не совсем… — Лепида мучительно подбирала слова, но не могла придумать, как сказать дочери страшную правду. — Он покончил с собой сегодня ночью.

— Что значит «покончил с собой»? — Услышанная новость была столь чудовищной, что Мессалине показалось, будто она ослышалась.

— Сегодня ночью по приказу Калигулы Макрон был арестован и отведен в Мамертинскую тюрьму, где покончил с собой. Мне об этом рассказал некий Хорея, которому префект велел найти тебя и рассказать обо всем, что произошло, и передать свои сожаления, что не сможет отвезти тебя в Египет. Извини, я сама расспросила преторианца. Не хотела, чтобы он увидел тебя в таком состоянии. У Калигулы везде уши и глаза, а ты мне слишком дорога, невзирая на вздорный характер.

Она еще что-то говорила, поглаживая дочь по руке, но Мессалина уже ее не слышала, тупо глядя на противоположную стену. Это была та соломинка, которая, как говорили восточные купцы, приезжавшие со своим товаром в Рим, сломала спину верблюда.

А она еще вчера думала, что смерть Квинта — самое страшное событие в ее жизни! Не слушая мать, Мессалина медленно опустилась навзничь на постель, продолжая глядеть в пространство невидящими глазами. Так она и пролежала пять дней, не реагируя на окружающих, словно уже стояла у врат Аида. Напуганная странным поведением дочери, Лепида перепробовала все: умоляла ее очнуться, кричала и даже отхлестала по щекам, но девушка продолжала упорно глядеть в потолок, отказываясь от воды и еды.

Наконец, когда все уже отчаялись достучаться до ее разума, Мессалина, наконец, вернулась в мир, который почти покинула. Осунувшаяся, с черными кругами под глазами, она больше походила на бледную тень, чем на человека из плоти и крови. Весь дом пришел в движение. К услугам молодой хозяйки были самые изысканные яства, какие только можно добыть в городе, Порция неотлучно сидела у ее постели, готовая по первому приказу бежать хоть на край света, и даже Клавдий, прослышавший о плохом самочувствии девушки, несколько раз присылал слугу, чтобы справиться о состоянии ее здоровья. Но даже при таком уходе потребовалось почти две недели, прежде чем девушка смогла выйти из дома.

В этот день в театре Марцелла давали «Вакхид» Плавта, и Лепида надеялась, что веселая «комедия плаща» и шумная толпа смогут взбодрить ее дочь, состояние которой все еще вызывало у нее опасение. Вроде бы все складывалось хорошо: Мессалина поднялась с постели, и слабый румянец уже вернулся на ее щеки, но в синих глазах, сводящих мужчин с ума, вместо пытливого и чуть дерзкого любопытства теперь застыло выражение холодного безразличия.

Надо было что-то придумать, чтобы вернуть дочери интерес к окружавшему ее миру, и Лепида попробовала заговорить с ней о браке, но тут же пожалела, потому что девушка с таким равнодушием, пожав плечами, согласилась на любой выбор, который сделает ее мать, что у Лепиды пробежал холодок по спине. Она никак не могла найти верный тон в разговоре с совершенно чужой женщиной, в которую превратилась Мессалина. Приходилось только надеяться, что время излечит ее душевные раны, и Лепида по совету домашнего лекаря решила вывозить дочь на все празднества, чтобы не оставлять ее наедине со своими мыслями. Возможно, это было единственно правильное решение, но даже в многолюдной толпе девушка оставалась отстраненной и холодной, точно прекрасная статуя Фидия.

Но это было немного позже, а пока дамы собирались в театр, и Порция изо всех сил старалась придать молодой хозяйке цветущий вид.

— Домина Мессалина, ты себе не представляешь, — щебетала она, поправляя непослушную черную прядь, выбившуюся из уже сделанной прически. — Принцепс приказал казнить Гемелла. А ведь юноша только надел мужскую тогу! Говорят, причиной недовольства Гая Цезаря послужило лекарство, которое Гемелл принял перед тем, как выпить кубок вина, протянутый ему принцепсом. И сколько бедный мальчик не доказывал, что это лекарство от кашля, а не противоядие — ничего не помогло. Честно говоря, я бы не удивилась, если бы это было противоядие. Весь город возмущен тем, что Гай Цезарь отравил Голубя. Уж не знаю, кто проболтался, но каждая собака знает, что он налил бедняге в рану яд! Зря он это сделал: доминуса Макрона ему простили легко, но Голубя слишком многие любили. И как только домина Лепида с ним рассталась? Говорят, он был в постели как бог! Вы ведь, конечно, помните херуска Квинта, который служил в вашем доме? Все наши рабыни были от него без ума.

Если бы у Мессалины было больше сил, она бы отхлестала по щекам дерзкую служанку, но сейчас ее хватило только на то, чтобы не слушать ее болтовню, которая в другое время доставила бы ей массу удовольствия. Но слушать разглагольствования о том, как Квинт, ублажая ее мать, не пропускал и домашних рабынь, было выше ее сил.

— А еще говорят, — долетел до нее голос Порции, знающей о нелюбви своей хозяйки к Калигуле, — что сестра принцепса Друзилла очень плоха и почти не встает с постели. А он по нескольку раз в день приходит ее проведать, а в остальное время либо кого-нибудь казнит, либо трахает. Вот и ваш дружок тоже его ублажает. Я имею в виду Мнестера. Говорят, он одевается женщиной, и они такое вытворяют, что краснеют даже дежурящие во дворце преторианцы. Скоро этому актеришке некогда будет выходить на сцену. Мне рассказывала служанка Поппеи Сабины, что та такие ему скандалы закатывает, что слышно даже на улице. Как только ее муж терпит! Или он слеп, как крот, или наплевал на честь семьи. Я думаю, что первое, потому что Сципион мужчина видный и держится с большим достоинством… Все! Готово, домина Мессалина, вы, как всегда, будете прекраснее всех!

Увы, все усилия Порции пропали даром: в комнату стремительно ворвалась Лепида, срывая на ходу украшения. Покусывая губы, она критически оглядела дочь, а затем махнула рукой:

— Можешь раздеваться, мы никуда не идем. Только что сказали, что скончалась Юлия Друзилла, и принцепс объявил по ней траур, да такой, что по почившим императорам бывает не столь строгий. Смеяться нельзя, болтать нельзя, даже обедать вместе всей семьей запрещается. За нарушение траура — смертная казнь. Давай быстрее снимай парадное платье и умывайся, пока кто-нибудь не донес, что мы пренебрегли указом Калигулы. Сейчас такое время, что надо бояться собственной тени.

Со вздохом облегчения Мессалина переоделась в домашнюю тунику, позволила смыть с себя косметику и по-домашнему расчесать волосы. Объявленный траур как нельзя лучше подходил к ее настроению. Пусть считается, что он по Друзилле, которая, в общем-то, была неплохой девицей (Мессалина вспомнила, как та вовремя вмешалась в ее разговор с Калигулой в Септе, чуть не ставшей для нее роковым), но она будет носить его по Квинту и Макрону, создавшим ее, как Пигмалион — Галатею. Первый научил ее предаваться чувственным радостям, ощущать их каждой клеточкой тела; а второй — мудрости, умению разбираться в самых запутанных хитросплетениях императорского двора.

Посмотрев на себя в металлическое зеркало, девушка горько улыбнулась: наконец, все совпало — она готова покорить сердце Гая Цезаря и, как нельзя кстати, скончалась ее самая сильная конкурентка. Путь свободен, но… При одной мысли об объятиях Калигулы ее передернуло, словно от прикосновения змеи. А ведь когда-то она была твердо уверена, что может поступиться всем, ради того, чтобы стать хозяйкой Палатинского дворца. Оказывается, не всем. Какая-то часть ее души еще хранила целомудрие. И пусть ее тело побывало под многими самцами, ее сердце не успело окончательно развратиться.

Мать, как всегда, права: надо выйти замуж и превратиться в уважаемую матрону, окруженную толпой детей. Политическая карьера не для нее. Слишком уж омерзителен путь, который ведет на ее вершину.

Трудно поверить, но Калигула действительно любил Друзиллу и тяжело переживал ее смерть. Кидавшийся из крайности в крайность, он в горе оставил Рим и пешком побрел на юг, а за ним на почтительном расстоянии шествовал отряд преторианцев, присматривая за тем, чтобы с принцепсом не случилось ничего плохого.

Рим полнился слухами. В семьях сенаторов и всадников шептались, что боги лишили его разума за кощунства. И действительно, что можно было ожидать от человека, превратившего храм Кастора и Поллукса в прихожую собственного дворца и наряжавшегося то Юпитером, то Марсом, а то и Венерой.

Мессалина с плохо скрываемым злорадством выслушивала сплетни, приносимые с рынка Порцией. В этом было не только желание отомстить Калигуле, но и жизненная необходимость. Принцепс был непредсказуем, и, чтобы выжить, надо было точно знать обо всех его сиюминутных симпатиях и антипатиях, тем более что после смерти Друзиллы его поступки стали еще более странными.

Вернувшись в город, он словно с цепи сорвался, все глубже погружаясь в мир извращенных наслаждений и кровавых развлечений. Казни в городе стали таким же обыденным явлением, как судебные заседания в базилике Юлия на Римском форуме.

Но ее прислуга была не единственным источником сведений о том, что творилось во дворце. Едва смирившись с потерей Макрона, Мессалина принялась искать человека, близко знающего Калигулу. И быстро нашла его, решив за компанию насолить Поппее Сабине.

Следующей ночью под покровом темноты к ней явился актер Мнестер, чья женственная красота вкупе с умением потрафить вкусам зрителей создали ему славу первого красавца Рима, лучшего лицедея и искусного любовника, безразличного к полу своей очередной пассии. По донесениям Порции, даже Калигула часто призывал его к себе во дворец, чтобы смягчить тоску по Друзилле.

Впрочем, актер особо и не скрывал, что оказывает своему принцепсу интимные услуги. Вот и сейчас, вытянувшись на ложе Мессалины, он, скривившись, потер поясницу унизанной перстнями рукой и капризно пожаловался:

— Придется, радость моя, тебе поработать за нас обоих. Я вчера так натрудил спину, что еле ходил в обычных башмаках, а о котурнах даже речи не могло быть. Принцепс был ненасытен, как лев. — Подняв ладонь, он с удовольствием полюбовался на кольцо с сапфиром.

«Точно кот по весне», — мелькнуло в голове Мессалины, но она предпочла оставить свои мысли при себе. Забавно, как быстро ничтожества начинают корчить из себя полубогов, стоит их только вытащить из канавы. Ведь кто такой актер в Риме? Тот же гладиатор, только еще и трусливый к тому же. А ведь как с ней разговаривает! Какая она для него «радость»? Недоносок неумытый.

Сладостно улыбнувшись, она потянулась всем телом, демонстрируя великолепные полные груди:

— А что еще происходит на Палатине?

— Зачем тебе об этом знать? — напрягся Мнестер.

— В городе много о чем болтают. Хотелось бы понять, где правда, а где вымысел.

Почувствовав себя экспертом в области дворцовых интриг в глазах знатной дамы, актер расплылся в улыбке, забыв об осторожности:

— Ну, там сейчас относительно тихо. Калигулу вовсю обхаживает Цезония, на редкость мерзкая баба. Пытается заменить ему Друзиллу, которую, может, сама и отравила… Гай Цезарь не так давно вспоминал о тебе. Говорил, что давно не видел… Собрался воевать то ли с Германией, то ли с Британией, я толком не понял.

«Вот идиот, — возмутилась про себя Мессалина. — Ничего не помнит. Как только Поппея выдержала его столько лет? Юпитер Всеблагой, как же мне не хватает умницы Макрона!»

— Еще что расскажешь? Не возражаешь, если я подолью тебе вина?

— Лей, радость моя, лей… Кстати, вчера принцепс хвастался, что может стереть Рим с лица земли, грозился уничтожить поэмы старика Гомера… А теперь, если не возражаешь, я бы хотел предаться более приятным развлечениям. Хочешь, мы немного порезвимся на ложе или предпочитаешь что-нибудь позабористее? Может, пригласим кого-нибудь из твоих рабынь разбавить наше общество? Или раба? Мне, в принципе, все равно. А то за болтовней мы потеряли массу времени. Мне тут в лупанаре показали одну позу — пробирает до кончиков пальцев на ногах. Давай покажу!

— Но ты же сам сказал, что натрудил спину. Не могу же я причинить тебе боль. Впрочем, наверно, могу… И что там по поводу лупанария?

— Сейчас покажу. Ты будешь рыдать от восторга.

Мнестер был прав в том, что приобретенные им в борделе знания после этой ночи вошли в «золотой фонд» сексуального опыта Мессалины, но ошибся в другом — ей не хотелось не только рыдать от восторга, но даже ощущать рядом его тело. Прошли те времена, когда она была готова мурчать оголодавшей кошкой от одного только прикосновения мужчины. Сейчас секс значил для нее удивительно мало, и чем больше мужчин появлялось в ее доме, тем с большим равнодушием проделывала она все необходимые телодвижения. Но ни один из ее любовников даже не догадывался, что страстная красавица не получает от общения с ним большого удовольствия. Да и кому какое дело до женских радостей? Дело женщин ублажать мужчин, а со своими потребностями пусть потом разбираются сами.

Трагедии не бывают вечными, и спустя некоторое время жизнь снова входит в привычное русло, оставляя в памяти зарубки. Вот и Мессалина, когда закончился траур по Друзилле, начала выходить в свет.

Первым развлечением, которое разрешил Калигула после окончания траура, были гонки колесниц в Большом цирке. Принцепс страстно болел за «зеленых» и не пропускал ни одного их выступления. В отличие от большинства римлян, Мессалина не жаловала это развлечение, но ей очень хотелось посмотреть, насколько изменился Гай Цезарь после потери Друзиллы и скитаний по дорогам Лация, и после некоторого колебания она согласилась составить матери компанию.

В день заездов на трибунах Цирка негде было яблоку упасть. Стосковавшиеся по зрелищам римляне забили его огромную чашу так, что Мессалина с Лепидой с трудом протиснулись на свои места. Была середина весны, и хотя солнце припекало не на шутку, прохладный ветерок заставлял дам кутаться в плащи.

Появление Мессалины произвело обычный эффект: мужчины радостно приветствовали красавицу, а их женщины злобно шипели вслед, припоминая всех ее любовников, даже тех, о которых сама виновница переполоха успела забыть.

Уже успевшая отвыкнуть от публичного внимания, Мессалина сначала даже немного засмущалась, но жажда признания и врожденное кокетство взяли свое, и уже через несколько минут она улыбалась близким и дальним знакомым, с удовольствием отвечая на их приветствия. Мраморная статуя, наконец, ожила. Щеки девушки покрылись легким румянцем, глаза заблестели от удовольствия, а приоткрытые губы сами собой растянулись в лукавую улыбку. Она была рождена для славы, толпы, аплодисментов, и никакое горе не могло отвратить ее от жажды признания.

Но вот оживление несколько улеглось, и зрители начали с нетерпением коситься на пустую императорскую ложу. Калигула, как всегда, запаздывал, что отнюдь не добавляло ему любви его народа, который легко простил ему бесконечные казни лучших людей Рима, но так и не простил убийства Голубя.

Наконец, когда нетерпение зрителей достигло апогея, в императорской ложе началось движение, и появился принцепс, рядом с которым шла разряженная женщина, которую Мессалина видела в покоях Друзиллы. Позади Гая Цезаря и его дамы толпились еще какие-то люди, среди которых девушка узнала Клавдия, Агриппину, Ливиллу и Корнелия Сабина, занявшего после отставки Макрона должность префекта претория.

Цезония буквально сгибалась под тяжестью надетых на нее драгоценностей, так что уцелевшие патриции могли воочию убедиться, на что было потрачено имущество казненных богачей, которое, по законам Рима, отходило казне. По местам, где сидели сенаторы и всадники, прошел недовольный ропот, но он был заглушен радостными криками городской бедноты: так чернь приветствовала своего кумира.

Довольный приемом Калигула поднял в приветствии руку и долго стоял, наслаждаясь оказанным приемом. Мессалина до рези в глазах всматривалась в его лицо, изрядно подурневшее, по словам Мнестера, но императорская ложа была слишком далека для ее глаз, чтобы заметить какие-то изменения.

Наконец аплодисменты и крики начали затихать, и Калигула, усевшись в курульное кресло, дал знак начинать гонки.

Раздались пронзительные звуки оркестра, под которые на беговую дорожку выехал консул, за которым шли ликторы и жрецы, ехали на колесницах, влекомых слонами и лошадьми, статуи богов и обожествленных членов императорской фамилии. Курители фимиама размахивали кадилами, и певцы исполняли священные гимны.

Медленно обойдя поле, процессия скрылась под аркой, а на беговой круг выехали колесницы, представлявшие цвета всех конюшен — синих, зеленых, красных и белых, причем колесница и возничий «зеленых» выделялись роскошью убранства и экипировки.

Выстроившись в ряд, лошади и люди ждали сигнала к началу заезда.

Как уже было сказано, Мессалина не любила колесничные гонки ровно по тем же соображениям, что и гладиаторские бои. В те времена бега были чрезвычайно опасным видом спорта: после старта колесницы неслись к поворотному столбу, там разворачивались и мчались назад к финишу. Вот около этого столба-меты и происходили, как правило, самые трагические моменты гонок. Разворот вокруг нее был слишком крутым, колесницы часто наскакивали одна на другую, разлетаясь в щепы, и возницы гибли под копытами своих и чужих лошадей. Мало кто из колесничих умирал своей смертью. Гораздо чаще их с переломанными и размозженными членами уволакивали с поля, как с арены тела гладиаторов.

Заезды следовали один за другим. Болельщики на трибунах делали ставки и то истошно вопили, выиграв несколько десятков сестерциев, то проклинали судьбу, если их колесница не успевала вовремя к финишу.

Среди этого шума и гама Мессалина откровенно скучала, исподтишка поглядывая по сторонам. На местах, где имели право сидеть только разряженные в белоснежные, с широкой пурпурной полосой тоги сенаторы и гордые своей властью весталки, было много людей, одетых в тряпье, красноречиво говорившее о принадлежности своего владельца к римской бедноте. Мнестер, хихикая, недавно рассказал, что Калигула специально велел раздавать римской черни тессеры на места сенаторов, чтобы тем приходилось унижаться до скандала с голытьбой за свои места. Однако, судя по тому, с какой скоростью редели ряды сенаторов, скоро с голодранцами некому будет спорить вообще. То же самое, но в меньшей степени, происходило и с местами всадников. Римские торговцы, а именно этим в основном занимались представители всаднического сословия, тоже были небедными людьми, и их богатство часто стоило им жизни. Что поделать: Калигула уже давно спустил баснословные богатства, накопленные Тиберием, и теперь не стеснялся добывать деньги самыми подлыми способами, казня богачей, чтобы завладеть их наследством, или посылая им приказ кончить жизнь самоубийством, что считалось особой милостью.

Зевнув от скуки, Мессалина принялась наблюдать за окружавшими Калигулу женщинами. Заполучившая в свои сети самого принцепса, Цезония прямо-таки лопалась от гордости и то посматривала свысока на окружающих, то что-то говорила своему венценосному спутнику, заглядывая ему в лицо. Такое положение дел явно не нравилось старшей из императорских сестер. Откровенно презирая любовницу брата, она опустилась на свое место так, чтобы сидеть к ней спиной, и презрительно молчала, нервно теребя наброшенное на голову покрывало, лишь изредка перебрасываясь парой слов с Ливиллой, чей понурый вид лучше всяких слов говорил, что вместе со смертью Друзиллы сестры потеряли власть над своим братом.

Разглядывая расшитую замысловатыми узорами зеленую столу Агриппины, Мессалина скорее ощутила, чем заметила, что император сумел разглядеть ее среди присутствовавших на гонках женщин. Стрельнув в его сторону глазами, она увидела, как Калигула подозвал к себе Сабина и, указывая на ее сектор, что-то повелел своему префекту. Тот кивнул головой и быстро вышел из ложи.

В это время начался очередной забег, закончившийся страшным столкновением стразу трех экипажей. Один из возниц, нога которого застряла в колесе, истошно кричал, другой валялся с размозженной головой, третьего волокли за собой разбившие повозку кони. Над полем стояло дикое ржание и истошные крики людей, и только одна колесница, шедшая в начале гонки последней, благополучно заканчивала свой бег. Ее возница, мгновенно среагировав, каким-то невероятным манером успел развернуть мчащихся лошадей, и они пронесли колесницу в нескольких локтях от мешанины из людей, лошадей и обломков колесниц, к великому счастью ее хозяина, колесничего гладиатора. Порию было чему радоваться: на его «красную» колесницу почти никто не ставил, и он нежданно-негаданно выиграл огромную сумму денег, а зал неистовствовал, аплодируя победителю. На уносимых возниц уже никто не обращал внимания, кроме их собственных жен и детей. Римляне всегда жили по принципу Aut Ceasar, aut nihil (Или Цезарь, или ничто) и не испытывали к проигравшим ничего, кроме презрительной жалости.

Засмотревшаяся на поле Мессалина вдруг почувствовала, как кто-то склонился над ее плечом, и, обернувшись, увидела рядом Сабина.

— Добрый день, Лепида, — любезно поздоровался префект с ее матерью и, решив, что на этом формальности соблюдены, перевел глаза на девушку: — Мессалина, Гай Цезарь просил передать, что ждет тебя сегодня во дворце в первую стражу.

— Зачем я ему понадобилась? — Непроизвольно в голосе девушки прозвучало недовольство, и она с ужасом подумала, что Сабин расскажет об этом Калигуле.

— Не знаю, — усмехнулся префект. — Но очень советую сменить тон, когда будешь разговаривать с принцепсом. У него сегодня не самое лучшее настроение, так что будь с ним полюбезнее.

С этими словами он откланялся, кивнув дамам на прощание.

— Ты с ума сошла! — накинулась на дочь Лепида, как только посланец императора отошел на несколько шагов. — Как ты могла с ним так разговаривать? Это тебе не Макрон, да будут милостивы к нему подземные боги!

— Ах, перестань, пожалуйста! — отмахнулась от ее причитаний Мессалина. — Что сделано, то сделано. Лучше посмотри, что там делается.

Она указала тонким пальцем на поле, где потерявший от радости голову Порий под овации зрителей отпускал на волю раба, привезшего ему только что целое состояние. Кругом творилось что-то невероятное: всегда ценившие смелость и хладнокровие квирины вопили, радуясь за возницу и аплодируя великодушию его хозяина.

Мессалина покосилась на императорскую ложу: интересно, что чувствует Калигула, болевший за «зеленых»? А там начался свой переполох: вскочивший Гай Цезарь поднял руку, показывая, что хочет что-то сказать, но народ не обращал на него никакого внимания, поглощенный разворачивавшейся на поле драмой. И тогда Калигула буквально бросился на выход, расталкивая стоявших на дороге людей.

Мать и дочь переглянулись.

— Порции придется сегодня сильно постараться, — значительно проговорила видавшая виды матрона. — Судя по тому, что мы сейчас видели, настроение у Калигулы явно не улучшилось. Будь с ним предельно аккуратна. У меня на похороны сейчас нет денег.

— А ты дашь мне свою диадему с изумрудами?

Лепида задумчиво посмотрела на стремительно опустевшую императорскую ложу, словно прикидывала шансы своей колесницы на ближайшей гонке.

— Дам, — после некоторого колебания проговорила она серьезно, — и, пожалуй, одолжу еще свои египетские серьги.

И они снова переглянулись, хорошо понимая друг друга.

Ночью Палатинский дворец выглядел мрачной громадой на фоне безоблачного звездного неба. Словно логово страшного зверя, требующего человеческих жертв, возвышался он над городом, и Мессалина чувствовала себя овечкой, идущей под нож жреца. Ощущение подкреплялось двумя преторианцами, которых префект прислал для ее сопровождения. Девушка покосилась на них и подумала, что два избалованных сытой жизнью гвардейца и идущий впереди с факелом слуга не слишком хорошая защита от грабителей, убийц и насильников, которые были настоящими царями ночного города.

В воротах их окликнула охрана, требуя пароль. Сопровождавшие девушку преторианцы отчеканили «Кадуцей», и их пропустили внутрь, в сеть переходов, потайных закоулков и скрытых ловушек.

Впереди из темноты выступила женская фигура, в которой Мессалина с трудом узнала Цезонию. Взмахом руки императорская любовница отослала преторианцев и остановилась перед своей соперницей, бесцеремонно разглядывая ее с ног до головы. Горящие по стенам светильники бросали на лица женщин резкие тени, заставляя хищно блестеть глаза.

— Так вот ты какая, — задумчиво проговорила Цезония, покусывая нижнюю губу. — В прошлый раз мне не удалось тебя хорошенько рассмотреть.

— А теперь рассмотрела? — приподняла бровь Мессалина, быстро сообразив, что ее вряд ли убьют по дороге к Калигуле. Скорее, ей придется опасаться обратного пути.

— Рассмотрела… Зачем ты сюда явилась? Чего ты добиваешься? Денег? Любви Гая Цезаря? Агриппина сказала, что ты когда-то приставала к нему со своей любовью, да и после его возвращения с Капри пару раз проводила с ним время. Это правда?

— А тебе что за дело? Если хочешь узнать поточнее, спроси у него самого.

— Не дерзи. — Брови Цезонии сошлись на переносице. — Детские мечты — глупые мечты. Я хочу знать, чего ты добиваешься сейчас.

— Зачем? Хочешь от меня отделаться?

— Если понадобится, то и отделаться. Как видишь, я предельно честна и надеюсь на взаимность.

Мессалина задумалась: судя по рассказам Мнестера, Цезония страшный противник. Не стоит ее злить раньше времени. Да и нужно ли ей приобретать в лице этой женщины непримиримого врага?

— Палатинский дворец слишком велик для меня, если ты это имеешь в виду. Не я сегодня рвалась сюда, а меня позвали, и если ты не возражаешь, я продолжу свой путь, иначе, чтобы объяснить опоздание, мне придется пересказать принцепсу наш разговор, а я не думаю, чтобы тебе этого хотелось.

— Ты мне угрожаешь? — Плотоядная усмешка искривила кроваво-красный рот женщины, делая ее похожей на ламию.

— Ни в коем случае… Кстати, Цезония, если примешь от меня совет, то подумай, почему Агриппина была в отношении меня так откровенна с тобой. Может быть, твоими руками она расчищает путь для себя? Теперь я могу пройти?

Оценивающий взгляд черных глаз еще раз скользнул по лицу Мессалины, и ее соперница чуть подалась в сторону, освобождая ей путь:

— Иди прямо, не ошибешься. Но помни, о чем мы с тобой говорили… И что осталось недосказанным.

Следуя совету, Мессалина со всей возможной скоростью зашагала по коридору, чувствуя, как ей в спину смотрят пронзительные глаза. Ну и дела: быть отравленной за то, что идешь к человеку, который явно не для чтения стихов приказал явиться посреди ночи — в этом явно читалась усмешка богов.

Дойдя до конца коридора, она вошла в комнату, посреди которой возвышалось огромное ложе, покрытое шкурами леопардов. Рядом с ним на резном столике красного дерева стоял поднос, на котором громоздилась гора фруктов, стоял кувшин и два серебряных кубка, отделанные горным хрусталем.

В комнате царил полумрак, и Мессалина не сразу заметила стоявшую у дальней стены женщину, как две капли воды похожую на Венеру, как ее любили изображать художники — в легчайшей муслиновой тунике, с ниспадавшими на спину длинными волосами, на которых красовалась тускло поблескивающая золотая диадема.

От неожиданности девушка вздрогнула и всмотрелась в таинственную незнакомку, высокое и плечистое тело которой при более пристальном рассмотрении мало походило на округлые формы богини. «А этой что от меня надо?» — мелькнуло у нее в голове.

Женщина сделала два шага, выйдя на свет, и Мессалина со все возрастающим изумлением признала в ней властителя Рима.

— Что, не ожидала увидеть здесь Венеру? — ехидно поинтересовался Калигула, потешаясь над растерянным выражением ее лица.

— О, нет… — Мессалина замялась, не зная, как обратиться к этому странному человеку, чтобы угадать его желание: цезарь? Богиня?

— Ладно, оставим предисловия… Сабин мне доложил, что ты не очень-то обрадовалась, когда он передал тебе мой приказ.

— Я… Я просто растерялась, а он меня неправильно понял.

— Неправильно, говоришь? — В голосе Калигулы прозвучала откровенная насмешка и удовольствие от ее страха. Надо было собраться с духом и взять себя в руки, но странное выражение лица принцепса не давало ей сосредоточиться, и девушка попятилась к двери, ожидая, что он кликнет охрану.

Но, как видно, Танат был занят другими делами и не собирался в тот момент исторгать ее душу, поскольку Калигула вдруг сменил гнев на милость и, упав на постель, коротко приказал:

— Раздевайся!

В одно мгновение платье соскользнуло к ее ногам, обнажая великолепное тело. Страх и ночная прохлада сделали свое дело, выставив вперед ее упругие соски, и Калигула ощутил желание, требующее срочного удовлетворения.

— Эй, дядюшка, иди сюда, пока я не передумал, — хрипло крикнул он куда-то в темноту.

Вздрогнув, Мессалина быстро наклонилась и подхватила одежду, чтобы прикрыть наготу, но Гай Цезарь раздраженно махнул рукой, и она разжала пальцы, опустив ресницы. Нет, ей было не впервой демонстрировать мужчинам свое безупречное тело, но до этого она раздевалась перед своими любовниками в минуты интимной близости, а не как рабыня на невольничьем рынке.

Повинуясь императорскому зову, из-за занавеси, прихрамывая, вышел Клавдий, привычно втянув голову в плечи. На девушку он старался не смотреть, но Калигула вскочил с постели и, подбежав к Мессалине, схватил ее за талию, развернув так, чтобы Клавдий одним взглядом мог окинуть все ее прелести.

— Смотри, какую я тебе невесту нашел, старый дурак, и помни мою доброту! Переспала, правда, с половиной Рима, зато у девки хороший вкус. Ты еще хочешь стать моей, а, Мессалина? Помню, как ты бегала за мной по садам Мецената, мечтая, чтобы я тебя трахнул. Только не ври мне, я этого не потерплю! Хотела ведь? Скажи, хотела?

Только самоубийца стал бы сейчас спорить с Калигулой, и она покорно опустила глаза:

— Хотела, цезарь.

— То-то же! Гляди, Клавдий, от сердца отрываю красотку. А уж в постели она просто чудо, сам проверил! Или ты уже не так хороша, а, Мессалина? Дай-ка я сначала оценю твои таланты. Не могу же я любимому дядюшке подсунуть лежалый товар.

С этими словами он подтащил девушку к постели и, швырнув лицом в роскошный мех, быстро овладел ею. В костюме Венеры он смотрелся страшной пародией на богиню — безумно вытаращенные глаза, сбившийся на сторону парик и сильные мужские руки придавали ему фантастический вид, и казалось невозможным, чтобы богиня не покарала его за такое святотатство. Зрелище происходящего было столь странным и извращенным, что замерший Клавдий не мог отвести глаз от совокуплявшихся на постели фигур и тихо икал от страха, забыв вытереть вечно текущие сопли. В жуткой тишине раздавались только хлюпающие звуки, тяжелое мужское дыхание и громкое икание.

Наконец, все закончилось, и Калигула, скатившись с девушки, раскинулся на постели, не пытаясь даже одернуть юбку своей туники, а Мессалина так и осталась лежать лицом вниз, моля богов, чтобы они дали ей умереть. Боль была не так страшна, хотя Калигула специально старался причинить ей страдание, — некоторые из ее любовников тоже не отличались нежностью. Но растоптанная гордость римлянки была страшнее во сто крат. Гай Цезарь и раньше не был хорошим любовником, а теперь стал просто ужасен. А тут еще и Клавдий…

— Ну что, дядюшка, возьмешь девку в жены? Ей, конечно, далеко до моей Цезонии, но для такой рохли, как ты, она в самый раз. Видно, все свое умение подрастеряла. Или ты специально трупом лежала, чтобы меня позлить? — Он с размаху громко шлепнул Мессалину по ягодицам, отчего на коже тут же появился красный отпечаток его ладони.

— Но я не знаю, захочет ли Мессалина… — заблеял Клавдий, тряся головой.

— Да или нет? — грозно сдвинул Калигула брови.

— Да, конечно, да! — поспешно согласился новоиспеченный жених, опасливо косясь на своего разошедшегося племянника.

— То-то же, — сменил гнев на милость Гай Цезарь. — А теперь пошел прочь, я хочу еще немного порезвиться с нашей красавицей. Ты с ней еще успеешь покувыркаться, а мне надо поторопиться. Не могу же я осквернить твою супружескую постель.

И довольный убогой шуткой, он залился громким лающим смехом. Клавдия не надо было просить дважды — в мгновение ока его шаркающие шаги затихли в дворцовых коридорах.

— Ну что, красавица, порезвимся? — повернулся Калигула к Мессалине. — Или вот что, я сейчас позову Цезонию, и она покажет тебе, как надо ублажать мужчину. Неужели Макрон ничему тебя не научил? А ведь он в лупанарах такое выделывал, что его обитательницы потом по три дня ходить не могли.

Мысль о том, чтобы залучить в постель сразу двух женщин, искусных в любви, привела Калигулу в хорошее расположение духа и, вытерев пот с лица сорванным с головы париком, он крикнул стоящему на посту преторианцу, чтобы тот нашел Цезонию. Судя по тому, с какой скоростью она появилась в круге света, женщина стояла поблизости, и если не видела, что происходило за тонкими занавесями, то уж точно все слышала.

Быстро оглядев мизансцену, она подошла к Калигуле, призывно качая бедрами, и прижала его лицо к своему лону:

— Доминус звал свою рабу? Что ты хочешь, чтобы я сделала? Хочешь, я буду твоей госпожой? Или ты предпочитаешь, чтобы я превратилась в менаду? Ты только скажи, и я буду такой, как ты пожелаешь.

— Вот как надо разговаривать с мужчиной, — хохотнул Калигула, больно ущипнув Мессалину за многострадальную ягодицу. — Смотри и учись, еще пригодится… Знаешь, дорогая (это уже к Цезонии), я только что сосватал нашу гостью Клавдию. Этот старый шут чуть не обделался от радости, а Мессалина заполучит, наконец, себе в супруги мужчину из императорского рода Юлиев-Клавдиев. Ты счастлива, Мессалина? Это ведь мечта твоего детства, хватайся за нее обеими руками. Что-то не слышу слов благодарности!

— Только потому, что новость была слишком неожиданной. — Собравшись с силами, Мессалина подняла голову и улыбнулась своему мучителю обольстительнейшей из улыбок. Ублажать Калигулу было омерзительно до тошноты, но это был вызов, и разве могла она уступить пальму первенства какой-то Цезонии?

Медленно облизнув губы, она по-кошачьи стала подползать к мужчине, который смотрел на нее с презрительной усмешкой.

Мессалина покинула Палатин на исходе четвертой стражи. К этому времени она успела не то чтобы подружиться с Цезонией — на это не было ни времени, ни сил, ни желания, — но хотя бы убедить ее в том, что не представляет для нее угрозы. Наконец уставший Калигула заснул, и она смогла уйти домой с молчаливого согласия своей ночной подруги.

Бредя в серой неопределенности предрассветного утра, она гадала, что произошло этой ночью? Неужели Калигула говорил серьезно, и Клавдий станет ее мужем? Робкий, вечно сопливый Клавдий, о котором даже его родная мать отзывалась с полным пренебрежением и, желая кого-нибудь унизить, заявляла, что этот человек глупее даже ее сына. Неужели все, что ее ждет, это участь жены хромоногого императорского шута? Какой ужас! Лучше покончить с собой, чем позволять окружению принцепса оттачивать на себе ядовитые языки или краснеть за вечно пришибленного мужа, не умеющего вести себя в приличном обществе! Всем известно, что во время застолья он не стесняется пускать газы, портя всем аппетит!

Но если посмотреть с другой стороны, то чем он хуже других претендентов на ее руку и богатое приданое?

В атриуме ее встретила суровая Лепида, не сомкнувшая всю ночь глаз. При виде измученной дочери она молча взяла ее за руку и, приказав Порции налить полную ванну теплой воды, повела Мессалину смывать с себя ночную грязь.

Подставляя тело под губку, которой терла ее тело Порция, молодая патрицианка пыталась смириться с мыслью, что она, дочь достойных родителей, ничем не отличается от обычной жрицы любви, которую всегда может затребовать богатый клиент. Мысль, конечно, мерзкая, но это суровая реальность, с которой придется смириться. Не убивать же ей Калигулу! Политические перевороты — дело мужчин, а не хрупких женщин.

Почувствовав, что достаточно очистилась от скверны, она вылезла из ванны и, позволив промокнуть простыней свое покрытое синяками тело, едва доковыляла до постели, на которую повалилась, забывшись тяжелым сном.

Ей снились дравшиеся за обладание ею Квинт и Макрон, убивавший Калигулу Клавдий, наконец, стоявший на огромных котурнах Мнестер, скаливший в кривой ухмылке гнилые зубы. Странно, но после этой ночи она стала гораздо лучше относиться к женоподобному актеру, торговавшему своим телом оптом и в розницу. Разве она сама не делала то же самое? Сон был странный, будоражащий воображение, но еще большее потрясение случилось, когда, проснувшись, Мессалина явилась в триклиний, где ее ждала мать.

Оказалось, что пока она почивала в объятиях Морфея, к ним в дом в сопровождении ликторов явился Клавдий, чтобы официально просить руки Мессалины. Ничего не знавшая Лепида, которой дочь еще не успела рассказать о ночном приключении, была так ошарашена, что даже не предложила кузену ни вина, ни еды, ни даже присесть.

Услышав, что Мессалина спит, новоявленный жених смешался не меньше будущей тещи и быстро ретировался, пообещав прийти позднее.

И пока ее дочь приходила в себя, Лепида мерила широкими шагами атриум, пытаясь понять, как относиться к тому, что Мессалина покинет ее дом и свяжет свою жизнь с весьма сомнительным женихом, приходившемся ей, кстати, двоюродным дядей. Но, с другой стороны, у Мессалины была такая репутация, что вряд ли на ней захочет жениться хоть один мало-мальски приличный патриций. Клавдий, конечно, ничего особенного из себя не представлял, но деньги у него водились, и с голоду дочь не пропадет. Утешившись таким соображением, Лепида отправилась на кухню дать указание, чтобы слуги приготовили хороший стол к приходу потенциального жениха.

Когда Мессалина попалась на глаза матери, та уже немного успокоилась и деятельно готовилась к встрече. Стараясь не вдаваться в подробности, девушка пересказала события прошедшей ночи, а Лепида, хорошо знавшая дворцовые нравы, легко додумала все остальное.

— Я тебе говорила, что добром твои любовные похождения не закончатся, — не удержалась она от мимолетного торжества.

— Кто б говорил, — огрызнулась вдруг Мессалина. — А кто спал с собственным братом, я, что ли?

— С каким братом? — вскинулась потрясенная Лепида, пряча глаза.

— С Гнеем Домицием. Хватит, мама, давай поговорим серьезно. Мне давно пора замуж, и сам собой подвернулся подходящий вариант. Я бы предпочла, конечно, чтобы все началось не так омерзительно, но если к тебе в постель забралась крыса, глупо остаток жизни спать на полу. Гораздо разумнее забыть об этом случае и дальше нежиться на мягком ложе, а не мерзнуть на холодной мозаике. Я не люблю Клавдия, зато он слаб, и я смогу вертеть им, как захочу. А для души я заведу себе любовников, и все будут довольны. После свадьбы я перееду к мужу и не буду смущать твоих гостей мужского пола, отвлекая их от созерцания твоих прелестей. Может, ты тогда сможешь снова выйти замуж. Таким образом, получается, что мне хорошо, тебе хорошо, Клавдию хорошо. Все в выигрыше. Так о чем разговор?

Клавдий действительно вернулся, как обещал, в дом Домиции Лепиды Младшей в сопровождении двух вольноотпущенников Нарцисса и Палланта, чтобы посвататься к ее дочери. Здесь его ждал уже совсем другой, нежели утром, прием. Лепида и Мессалина надели самые изысканные наряды, стол ломился от яств, домашние музыканты сидели, приготовив инструменты.

Клавдий суетился, как впервые защищавший клиента адвокат. Лепида с сочувствующей усмешкой наблюдала за стараниями кузена понравиться ее дочери. Дурачок! Неужели он не слышал обо всех шалостях своей невесты? Она так и спросила беднягу под изумленное переглядывание его спутников. Глядя на обескураженные лица вольноотпущенников, Мессалина насмешливо приподняла бровь, но ничего не сказала, с интересом наблюдая за реакцией своего жениха.

— Я не слушаю досужие сплетни, — немного более напыщенно, чем следовало, откликнулся Клавдий. — Надеюсь, Мессалина не будет давать мне поводов для ревности.

— Разумеется, не буду, — подтвердила она, прикрывая ресницами глаза, в которых мелькали несмешливые искорки. — Я буду честнейшей женой во всем Риме, можешь мне поверить.

Нарцисс и Палант быстро обменялись многозначительными взглядами, но промолчали, сочтя разумным держать свои мысли при себе.

— Я тоже верю, что у нас будет счастливый брак, — расплылся в счастливой улыбке Клавдий, радуясь тому, что где-то в городе есть дом, где его самолюбие не будет страдать ежеминутно от довольно болезненных, а иногда и просто невыносимых уколов.

Когда за гостями закрылась дверь, Лепида сладко потянулась и укоризненно покачала головой:

— Ну ты и мерзавка! Разве можно так бессовестно лгать в глаза человеку, и не чужому, а собственному дяде, путь и двоюродному? Моя дочь — верная жена?! Дичь какая-то! А он ведь поверил твоим словам.

— Я тоже почти им поверила, — откликнулась Мессалина, делая знак рабыням, чтобы те убирали со стола. — Не моя вина, что его на старости лет потянуло на телятинку. И тем более не моя вина, что в качестве объекта своих чувств он выбрал меня, а не какую-нибудь безголосую девицу, которая до сих пор верит, что умение прясть — главное достоинство римлянки. Если человек лезет в клетку ко льву, желая погладить кошку, то виноват ли лев в том, что откусит ему голову? И ты не права со своими упреками. Я действительно собираюсь вести добропорядочный образ жизни. Не больше одного любовника. Меньше — просто неприлично. Посмотри на Калигулу, его сестер и зятьев. Да там все спят со всеми! Почему я должна быть целомудреннее принцепса? Я не весталка и не давала обет целомудрия. Кстати, если ты запамятовала, то даже весталок периодически закапывают живьем за прелюбодеяния. Ладно, давай не будем ссориться. Скоро я покину твой дом, так что не будем портить последние дни ссорами. У нас много дел. Надо сшить мне платье невесты и еще парочку на последующие дни, когда я буду принимать гостей и отдавать визиты.

В ответ на эту тираду Лепида только рукой махнула, мол, живи как хочешь. Может, действительно ее дочь станет добропорядочной матроной и нарожает кучу детей? Может, она уже перебесилась и, став замужней женщиной, оставит свои глупости, как она сама сделала когда-то, или хотя бы не будет выставлять их напоказ.

Свадьба Тиберия Клавдия Друза и Валерии Мессалины состоялась почти сразу после женитьбы Гая Цезаря на Цезонии. Оба эти события произвели на горожан большое впечатление и долго обсуждались за обеденными столами в богатых дворцах и скромных квартирках в инсулах.

Квирины с удивлением толковали о любви бессердечного Калигулы к своей очередной жене, хотя все были уверены, что после Друзиллы он никогда никого не возьмет в жены. Но Цезония родила ему дочь, и в тот же день состоялось бракосочетание, причем далеко не такое пышное, как можно было ожидать от расточительного Гая Цезаря.

В свою очередь, свадьба Клавдия и Мессалины была чрезвычайно благопристойна и обошлась без скандала, который можно было ожидать на бракосочетании шута и разгульной девицы. Даже бойкая на язык Агриппина нашла в себе силы сказать несколько теплых слов невесте и жениху, и те, казалось, были на вершине блаженства. Калигула и тут не удержался, чтобы не напакостить новобрачным, и если не потребовал от невесты прямо на свадьбе изменить жениху, то, решив наказать их иным способом, устроил в этот день смотр преторианцам и на целый день укатил с Цезонией в их лагерь. Потрясенные гвардейцы потом рассказывали в римских кабаках, что императрица была одета в военный костюм и вместе с супругом участвовала в смотре. Преторий пришел в ужас.

Наперекор всем предсказаниям, Мессалина первое время была для Клавдия почти идеальной женой. Перебравшись к нему в дом, она получила разрешение на любые перестановки и изменения, какие только заблагорассудятся, и первое время упоенно переставляла мебель, гоняла слуг, придумывала новые блюда и развлекала беседами гостей, спешивших посмотреть на столь странную пару. Многие из тогдашних посетителей их дома рассчитывали увидеть переругавшихся молодоженов и пофлиртовать с Мессалиной, но оказалось, что новобрачные довольны жизнью, а молодая жена ведет себя на редкость безупречно и не только не отвечает на заигрывания, но даже дала отставку всем прошлым любовникам.

Даже исполнение супружеских обязанностей со старым мужем оказалось не столь неприятным, как казалось Мессалине перед свадьбой, тем более что некоторые из ее бывших любовников не сильно отличались от Клавдия по возрасту. Другое дело, что тот же Макрон был закаленным воином, а ее муж — слабым духом и телом патрицием. Слабым, но отнюдь не глупым, как считало все окружение Калигулы, и его двоюродная племянница в том числе. Оказалось, что Клавдий вне дома изрядно отличался от своей домашней ипостаси, и это не могло не радовать его жену.

Когда последний гость, пожелав молодым счастья, отправился домой, лицо Клавдия, выражавшее до этого робкий восторг, вдруг успокоилось: опустились поднятые брови, с губ сбежала заискивающая улыбка, а из плеч вылезла шея, которую он втягивал наподобие черепахи, чтобы занимать меньше места в пространстве. Метаморфоза была так разительна, что Мессалина вдруг подумала, что из ее мужа получился бы неплохой актер.

Судорожно вздохнув и хромая больше обычного, он прошелся по залу, чтобы размять уставшие члены, а затем повернулся к молодой жене, глядя на нее с выражением спокойного довольства:

— Ну и как тебе свадьба? Хорошо, что не было моего племянника. Калигула, конечно, украсил бы нашу свадьбу, но я рад, что он отправился к преторианцам. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться на месяц-другой в Байи или даже сплавать в Египет? Хочется насладиться твоим обществом без его солдатских шуточек.

Если бы перед Мессалиной вдруг разверзлась земля и оттуда выскочил Цербер, она бы вряд ли смогла больше удивиться. А ее муж между тем продолжал строить планы, расхаживая по залу, заложив руки за спину.

— Я знаю, что ты, мягко говоря, вышла за меня не по любви. И это хорошо — она только осложняет дело. Я не прошу любви, но я требую уважения, соблюдения приличий и удовлетворения моих мужских потребностей. За это я готов терпеть твое кокетство и оплачивать расходы на платья, обувь и что там еще надо. Ты согласна на такие условия? Что касается верности, то я вряд ли могу на нее рассчитывать.

Мессалина сделала протестующий жест, но Клавдий отмахнулся от ее возражений и полез за носовым платком, чтобы вытереть нос:

— Не спорь со мной, я достаточно хорошо тебя знаю.

— А если Гай Юлий захочет…

— Этот не в счет. Я прекрасно понимаю, что здесь мы бессильны, но относительно других мужчин — я не желаю о них ничего слышать. И, главное, я не хочу, чтобы о них судачили другие. Кто знает, как все сложится? У Калигулы слишком много врагов, а он продолжает вести себя невероятно бессердечно и столь же беспечно, что становится для него опасным. В Риме начинается брожение. Если так дальше пойдет, может встать вопрос: кто, если не он? Ты меня понимаешь? Жена Цезаря должна быть вне подозрений. Вчера ко мне заходил вольноотпущенник Каллист, пользующийся полным доверием Калигулы. Сказал, что ищет моей дружбы. Это очень серьезно, если такие люди начинают искать новых покровителей. Ты же сама рвалась в Палатинский дворец, так что есть смысл не портить себе будущее случайными связями. Ты со мной согласна?

Перед глазами Мессалины замерцала диадема императрицы. Может быть, ничего еще не потеряно? Она искала тихую гавань и получила то, что хотела, но, возможно, то, что она считала стоячим болотцем супружества, в один прекрасный момент сможет превратиться в восхождение на Палатин?

— Конечно, дорогой. О любовниках не может быть и речи. Я постараюсь ничем тебя на расстраивать, иначе зачем я вышла за тебя замуж?

И Мессалина действительно приложила все силы к тому, чтобы выполнить свое обещание, сохраняя почти девичье целомудрие и стараясь держаться подальше от Гая Цезаря. Да и тому, как оказалось, было не до нее. Калигула влюбился в Цезонию, если можно так сказать о человеке, у которого вместо сердца был камень.

Кроме того, императора посетила новая блажь, и он объявил, что отправляется в поход на Галлию. Что он там собирался делать, так никто и не понял, поскольку в тех краях уже давно было тихо, и галлы вели себя тише воды, ниже травы. Но приказ императора — это почти веление бога, и римляне, пожав плечами, начали готовиться к очередной войне.

Но Мессалине уже не было дела ни до каких политических страстей. Спустя немного времени после свадьбы она с изумлением обнаружила, что прекратились месячные. Был призван лекарь, который после осмотра твердо заявил, что матрона ждет ребенка. Клавдий от счастья потерял голову и несколько дней ходил с блаженной улыбкой, очень подходящей императорскому шуту. Завалив жену подарками, он чуть ли не каждый день бегал к теще с новостями о состоянии здоровья ее дочери.

Мессалина тяжело переносила беременность, причем ее угнетало не столько плохое состояние здоровья — на него она никогда не жаловалась, а невозможность выйти на улицу. Добропорядочная римлянка, пребывая в состоянии беременности, не должна была покидать дом, и непоседливой молодой женщине было трудно смириться с вынужденным затворничеством. За дверями ее дома кипела жизнь, что-то строилось или разрушалось, люди умирали или рождались, а она была вынуждена узнавать обо всех событиях от Порции, которая стала ее глазами и ушами и целыми днями шныряла по городу, принося ворох сплетен. От такой жизни можно было сойти с ума!

Калигула, возомнив себя новым Юлием Цезарем, отправился военным походом в Галлию, забрав с собой обеих сестер, и в Риме наступил относительный покой. Вздохнувшие с облегчением горожане снова устремились в цирк, театры и на свои виллы. Начались пиры и веселые празднества, ведь кто знает, когда еще подвернется возможность развлечься, не боясь, что этот день станет для тебя последним?

Слушая отчеты Порции, Мессалина от злости не находила себе места: в кои-то веки весь город радуется жизни, а она вынуждена сидеть взаперти, как злостный преступник! Не в добрый час решила она стать добропорядочной матроной! Она уже забыла, что это было, собственно, не только (и не столько!) ее решение. Главное, что она не могла покинуть постылые стены, и виноваты в этом были трусливый дурак Клавдий, которому приспичило на ней жениться, и бесчувственный живодер Калигула! Как она могла когда-то мечтать о его любви! Какая глупость!

Так, печалясь об упущенных возможностях и ругая в душе весь свет, она ждала рождения ребенка, который, в сущности, был ей не нужен. Мессалина вообще не могла понять, с чего ее муж придает такую важность рождению сына или дочери? Он что, не видит, что творится вокруг? Последнее время Калигула взял привычку приглашать на казни молодых людей их отцов и требовать, чтобы те смотрели на страшное действо, а потом приглашал их к себе в гости и заставлял веселиться. Бр-р-р! И после этого кто-то хочет рожать детей?!

Дни тянулись один за другим своей чередой, пока однажды Клавдий не прибежал в неурочный час домой, чтобы сообщить супруге потрясающую новость: вскрылся заговор против Гая Цезаря, в котором якобы не последнюю роль играли его любимые сестрицы Агрипина и Ливилла, а также без пяти минут наследник Калигулы, его любимый шурин и по совместительству двоюродный брат Марк Эмилий Лепид!

Жаль, Клавдий ничего толком не смог рассказать, кроме того, что заговор был составлен в пользу Лепида, которого Калигула приказал судить Сенату, что и было сделано с ужасающей скоростью. Изменник был изобличен и приговорен к смертной казни, которую тут же привели в исполнение. Сестер же Калигула по доброте своей не тронул, а только отправил на Понтийские острова, отобрав при этом все их имущество, которое будет распродано, а вырученные деньги поступят в императорскую казну.

По случаю счастливого избавления Гая Цезаря от заговорщиков Сенат решил отправить несколько человек в императорскую ставку в Германию, и он возглавит делегацию.

Великие боги, это был праздник так праздник! Мессалина даже кинулась на шею мужу, целуя в обе щеки и нос, что было из ряда вон выходящим проявлением ее чувств. Итак, она отомщена. Агриппина получила по заслугам. От радости молодая женщина закружилась на месте и вдруг впервые почувствовала, как в ее чреве шевельнулся ребенок. Вот знак, посланный свыше, что боги тоже довольны происходящими событиями.

Первой мыслью Мессалины было: жаль, Друзилла не дожила до этого дня! Впрочем, нет. К ней претензий у нее не было. Более того, Мессалина испытывала к этой девушке нечто похожее на благодарность. Но злоязыкой Агриппине и ее сестрице так и надо!

Обидно только, что кроме Порции, ей не с кем было разделить свою радость. Настоящих подруг у Мессалины никогда не было, а отношения с матерью, иногда посещавшей свою дочь, складывались тоже не лучшим образом. О чем бы ни заходил у них разговор, он обязательно заканчивался скандалом. Особенно потрясло Мессалину «предательство» матери, которая на правах близкой родственницы предложила взять к себе на воспитание сына ссыльной Агриппины. Мол, бедные девочки, лишенные каких-либо средств к существованию, зарабатывают на жизнь, ныряя за губками, которые затем продают на базаре. Какой уж там ребенок, если они себя прокормить не могут!

Но Мессалина не желала слышать никаких разумных доводов. Как, мать будет воспитывать этого капризного щенка Нерона, облегчая тем самым Агриппине жизнь? Он будет жить в ее комнате, играть с ее игрушками и слушать по вечерам рассказы ее старой няньки о подвигах его великих предков? Кто угодно, но только не сын Агриппины! На сей раз скандал был таким, что не помогло даже вмешательство подоспевшего к финалу Клавдия, и разъяренная Лепида с проклятиями покинула дом своей дочери, пообещав никогда не переступать его порог, а Мессалина прорыдала весь вечер, причем было непонятно, чего в ее слезах было больше: горя из-за ссоры с матерью или злости на свою родительницу.

Кроме матери в их доме почти каждый день бывали вольноотпущенники Клавдия Нарцисс и Паллант, с которыми у Мессалины сложились довольно странные отношения. Временами ей казалось, что они за ней шпионят по приказу мужа.

Особенно заметно это стало после отъезда Клавдия в ставку Калигулы, когда она осталась одна в доме.

Прощаясь с женой перед тем, как сесть в повозку, Клавдий несколько раз повторил, что оставляет свою жену на их попечение, и после его отбытия эти почтенные люди, ссылаясь на распоряжения своего патрона, по нескольку раз на дню являлись к ним в дом, расспрашивая прислугу о каждом шаге хозяйке дома. Дошло до того, что Мессалина застала однажды Нарцисса в своей комнате, где он просматривал ее хозяйственные записи, ища, видимо, среди них любовные письма. Это было уже чересчур, и Мессалина устроила им такой скандал, что оба вольноотпущенника вылетели из ее дома со скоростью выпущенной из лука стрелы, а зачинщица хозяйка дома, схватившись за живот, рухнула на пол, призывая Порцию.

От пережитого стресса у Мессалины начались преждевременные роды, продолжавшиеся почти сутки, в результате которых на свет появилась девочка — маленький сморщенный красный комочек, на который измученная болью роженица смотрела с полным изумлением. Это что, ее дочь? Из-за этого вопящего младенца она претерпела столько мучений?

Равнодушно закрыв глаза, она умиротворенно вздохнула, радуясь окончанию боли, и сколько Порция ни тараторила о свалившемся на них счастье, Мессалина не сказала ни слова. К Клавдию срочно помчался курьер с извещением о благополучном разрешении от бремени его супруги.

Забыв об обиде, прибежала взволнованная Лепида, но Мессалина встретила ее все с тем же отстраненным выражением лица. Возможно, если бы это был сын, она бы нашла в себе силы порадоваться появлению новой жизни, но дочь… Мессалина слишком хорошо знала, как тяжела и непредсказуема жизнь женщины в Риме, чтобы радоваться появлению девочки. Даже если не брать в расчет сумасшедшего Калигулу, то и без этого хватало опасностей, связанных с традиционными взглядами римлян на семью, в которой отец был непререкаемым главой, имевшим власть над жизнью и смертью своих домочадцев, причем не только в их детские годы, но и на протяжении всей жизни. Если уж отец мог продать в рабство непочтительного сына, который уже давно вырос и народил своих детей, то что тогда говорить о женской доле!

Добропорядочная матрона должна была сидеть дома, занимаясь детьми и хозяйством. Муж мог развестись с ней в любой момент, а овдовев, она имела право унаследовать из его имущества не более двадцати тысяч сестерциев, даже если в завещании было указано иное.

Это была, так сказать, внешняя сторона вопроса, благопристойная и патриархальная. Но если заглянуть в спальни благородных семейств, то там можно было увидеть много такого, что мало походило на высоконравственный образ римской матроны. Браки в Риме в подавляющем большинстве заключались из практических соображений, не имеющих ничего общего с какими-либо любовными переживаниями. После свадьбы многие матроны быстренько обзаводились любовниками, которые замещали мужей, развлекавших в это время чужих жен. Более того, не удовлетворяясь мужчинами своего круга, многие благовоспитанные дамы приятно проводили время в компании гладиаторов или актеров, о которых только что презрительно отзывались в театре или на пиру. Их более скромные товарки предпочитали не выносить сор из дома и имели в любовниках собственных рабов, которых перед этим лишали возможности когда-либо иметь потомство. Амурные похождения цвели махровым цветом, но все это было скрыто под маской благопристойности.

Таким образом, не скрывавшая своих похождений Мессалина с ее свободолюбивым характером и вольным поведением была в глазах римлян исчадием ада, но ей было на это наплевать. Возможно, сложись все по-другому, не осиротей она в раннем возрасте, влияние отца не дало бы ей превратиться в ту, которая стала притчей во языцех не только в Риме, но и далеко за его пределами, но все сложилось так, как сложилось. Но если раньше некоторые патрицианки позволяли себе косо посматривать на распущенную особу, сидящую с ними за одним столом или на одной скамье в цирке, то после замужества за Клавдием все ее недоброжелательницы прикусили язычки, тем более что Мессалина не давала ни малейшего повода заподозрить ее в неверности мужу даже в его отсутствие.

Когда же Клавдий, вне себя от нетерпения, примчался из Германии домой, его ждала красавица жена, рядом с которой стояла верная Порция, держа на руках младенца — маленькую девочку, таращившую на мир большие синие глаза. В соответствии с традицией ребенка положили к ногам отца, и тот, признав ее своей дочерью, поднял малышку, глядя на нее полными слез глазами. Дочь назвали Клавдией Октавией, и Клавдий принес жертвы пенатам, умоляя сделать ее жизнь счастливой.

Лежа вечером за кубком вина в триклинии и выставив из комнаты всех слуг, он рассказывал Мессалине, чего стоила ему эта поездка.

— Ты не представляешь, что мне пришлось пережить, — жаловался он, глядя поверх светильника на слабо освещенное лицо своей жены, по которому скользили переменчивые тени. — Началось с того, что Калигула пришел в ярость, увидев меня во главе сенатской делегации, и начал орать, что, мол, Сенат прислал к нему дядю, чтобы тот, то есть я, его контролировал, а затем приказал бросить меня, как есть, в парадной одежде в реку. Представляешь, что я пережил? Хорошо, что Гай после этого набросился с упреками в измене на Гетулика, и какие-то легионеры помогли мне выбраться на берег, а то ты бы сейчас была уже вдовой… Гетулика казнили, и вроде бы все успокоилось, и наш император продолжил заниматься той странной войной, которую вел до моего приезда. Странной — не то слово, потому что вокруг нас жили мирные племена, которые давным-давно покорились римскому гению и не делали никаких попыток не только что восстать, но даже косо посмотреть на наш лагерь. В результате то мы вскакивали посреди пира и, похватав оружие, гонялись по лесам за какими-то юнцами, оказавшимися нашими же заложниками, которых отпустил перед этим Гай; то он увольнял с бесчестьем старых центурионов, которым оставалось совсем немного до отставки. Потом к нам в лагерь явился перессорившийся с отцом сын британского вождя Кинобеллина, и Калигула по этому случаю отправил в Рим гонцов…

— Знаю, — кивнула головой Мессалина, — на всех углах в городе трубили, что нашим войскам покорилась вся Британия.

— Покорилась, как же, — фыркнул разошедшийся под влиянием алкоголя обычно тихий Клавдий. — Представь: вышли мы к морю, расставили вдоль кромки воды катапульты и баллисты, легионы выстроились как для атаки… Все стоят, ждут императора и гадают, на кого он собирается вести в атаку войска. Солнышко светит, море плещется, чайки орут. В общем, идиллия. Тут появляется Калигула в окружении вооруженной до зубов свиты, среди которой находился и твой муженек, и произносит яркую речь о непобедимости Рима, начиная еще с его распрей с Альба-Лонгой. Клятва Горациев мешается с клятвой Брута, Юлий Цезарь с неизвестно как попавшим в Рим Александром Великим. Все в ажитации и рвутся в бой незнамо с кем. После чего наш непобедимый предводитель приказывает всем рассредоточиться и… Как ты думаешь, что?

— Не знаю, — растерянно пожала плечами Мессалина, — ждать подхода кораблей?

— Ошибаешься, моя радость! — Клавдий даже взвизгнул от удовольствия. — Наш бравый Калигула приказал всем… собирать ракушки. Это, видишь ли, наша добыча, отобранная у Нептуна, которую лично он пошлет Юпитеру Капитолийскому и Аполлону Палатинскому. Каково, а? — Он мелко засмеялся, глядя в обескураженное лицо Мессалины. — А перед этим мы все валялись у него в ногах, умоляя не делать глупостей, потому что он вдруг вспомнил о бунте нескольких легионов, случившемся после смерти Августа, и решил с ними поквитаться, перебив несколько тысяч человек. Слава Марсу, что он сам испугался своей затеи, а то неизвестно, чем бы все закончилось. После этого он потерял всякий интерес к войне и, решив, что его подвигов вполне хватит для триумфа, занялся подготовкой к оному, а меня, наконец, отпустил на все четыре стороны. Теперь он стращает сенаторов и изрядно в этом преуспел. Что скажешь?

«Что ему очень не хватает Макрона», — чуть не вырвалось у Мессалины, но она вовремя прикусила язык. Не надо напоминать мужу о своих бывших любовниках, пусть даже и давно почивших.

— По-моему, Калигула сходит с ума, — проговорила она то, о чем давно уже шептались на улицах и во дворцах Рима. — Боюсь, что это добром не кончится. Рим — не изнеженные Афины. Он уже один раз родил Брута, родит и во второй.

Услышав об убийце Юлия Цезаря, Клавдий мгновенно протрезвел.

— Говори тише, — прошептал он, испуганно оглядевшись по сторонам. — За такие слова нас скормят на арене львам.

— Лучше быть сожранной львом, чем пресмыкаться перед гиеной, — парировала его неукротимая супруга. — Но давай оставим эту тему. Не хочет ли мой повелитель провести ночь со своей любимой супругой? Обещаю, тебе не придется скучать. Уверена, что твой маленький Клавдий очень соскучился по своей пушистой подружке. Пойдем в спальню. Нехорошо заставлять их страдать! Да и твои любимые красавицы тоже соскучились без поцелуев.

С этими словами она с кошачьей грацией приподнялась из-за стола и, склонившись над мужем, обнажила полные груди, при виде которых Клавдий издал стон и, схватив жену за руку, привлек ее на ложе. Дотерпеть до спальни он уже не мог. А Мессалина, подставляя губам мужа все потаенные закоулки своего роскошного тела, представляла, что лежит в объятиях Макрона. Он бы никогда так не перетрусил от ее слов. А ведь она, сидя дома, почти позабыла, каким жалким может быть ее муж. Гестия, дай ей сил соблюсти супружескую верность!

Видимо, боги плохо расслышали мольбы Мессалины, потому что почти одновременно случились три события, перечеркнувшие все ее благие порывы.

Началось с того, что Калигула в очередной раз выяснил, что в казне закончились деньги и уже никакие драконовские налоги не в состоянии компенсировать траты на его развлечения и роскошную жизнь Цезонии. Последовали распродажи всего и вся. Сначала пошли с молотка вещи, оставшиеся от божественного Августа и его супруги Ливии. Когда имущество прадеда и прабабки закончилось, изобретательный Гай Цезарь нашел новый способ пополнить казну.

Спустя месяц Клавдий явился домой чернее тучи и, прямиком отправившись на кухню, потребовал, чтобы ему срочно зажарили поросенка и принесли кувшин неразбавленного вина. Разумеется, Мессалине тут же сообщили о странном поведении мужа, и она побежала к нему, пытаясь на ходу сообразить, что могло вызвать такой переполох.

При виде супруги Клавдий сжался, буквально уменьшившись в размере, и бросил на нее испуганно-опасливый взгляд.

— Что случилось? — кинулась к нему жена, но тот только опасливо пятился, оглядываясь по сторонам.

— Клавдий, заклинаю нашей дочерью, скажи, что произошло? — не отставала он него супруга.

Поняв, что объяснение неизбежно, седеющий мужчина покорно склонил голову, как провинившийся школяр.

— Боюсь, дорогая, что нам придется переехать из этого особняка, — со слезами в голосе проговорил несчастный домовладелец.

— С чего это вдруг?.. Да говори же ты, не томи душу, варвар!

— Мне пришлось купить должность жреца императорского культа за восемь миллионов сестерциев, — выдохнул Клавдий, опасливо косясь на Мессалину.

— Что-о-о? Да ты сошел с ума или пьян?

— Ни то ни другое… Дорогая, я ничего не мог поделать: Калигула меня буквально заставил сделать эту покупку, иначе мне бы не поздоровилось. Ты же знаешь нашего Гая! Я уж отнекивался, как мог, но он настаивал…

Раздавленный горем Клавдий упал на стоящую рядом кушетку и закрыл лицо руками. Мессалина презрительно посмотрела на мужа, чувствуя, как рвутся последние ниточки, связывающие ее с этим человеком. Она с трудом мирилась с его ролью шута при Калигуле, но быть нищей — это уже перебор! Ей хотелось плюнуть на свою семейную жизнь и, забрав дочь, вернуться домой, но там ее место уже занял слюнявый сын Агриппины, да и мать уже успела выйти замуж, так что в отчий дом дороги нет. Придется стиснуть зубы и возиться с этим великовозрастным плаксой. Теперь она уже не сможет устраивать дружеские пирушки, да и встречаться с прежними друзьями стоит как можно меньше.

Мессалина представила себе сочувственно-снисходительные улыбки знакомых патрициев, и ее даже затошнило от ужаса. Опустившись рядом с мужем на кушетку, она тоже закрыла лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону. Так они и сидели рядом, как преданные друг другу супруги, думая каждый о своем. И в этих мыслях не было места для их «половинок».

Скрепя сердце Мессалина перебралась вслед за мужем в маленький дом и почти смирилась со своей участью. В конце концов, это не худший вариант: они с Клавдием живы, в отличие от многих их знакомых. Так что нет причин особо жаловаться. Но деньги были нужны, и нужны срочно, а ее супруг точно не замечал этого.

Поборов свою гордость, Мессалина съездила к матери, но кроме длинной нотации ничего не получила. Богатая Лепида не пожелала раскошелиться, заявив, что уже сделала для нее все, что могла, и теперь обязанность содержать ее дочь лежит на Клавдии.

Оставалось последнее средство, и Мессалина, сгорая от стыда, решила обратиться к вольноотпущеннику ее мужа Палланту, заведовавшему финансами Клавдия. Всезнающая Порция уже успела разузнать, что он богат, как Крез, и наверняка не откажет своему благодетелю в трудную минуту.

Но и здесь Мессалину ждало разочарование. Вежливо выслушав ее сетования о переменчивости судьбы, Паллант внимательно оглядел супругу своего патрона с ног до головы и вежливо поинтересовался:

— Домина хочет денег?

— Да, — краснея, призналась патрицианка, давя собственную гордость.

— Я не даю денег в долг, тем более красивым женщинам.

— Тогда подари, — через силу кокетливо взглянула на него молодая женщина.

— И не дарю. Но ты можешь их заработать. Я знаю, что домина искусна в любви, и готов быть ее щедрым покровителем.

Если бы Паллант плюнул ей в лицо, Мессалина и то была бы меньше оскорблена. С перекошенным от бешенства лицом она указала ему на дверь:

— Пошел вон, слизняк, и чтобы духу твоего здесь не было! А когда вернется с заседания Сената муж, я все ему расскажу.

— И наживешь себе кучу неприятностей, — рассмеялся ей в лицо негодяй. — У тебя отвратительная репутация, домина Мессалина, а я предан патрону до мозга костей, и Клавдий об этом очень хорошо осведомлен. Как ты думаешь, кому он поверит: тебе или мне, если я скажу, что ты домогалась моей любви, но я остался предан хозяину, и тогда ты из мести решила меня оболгать. Подумай, куколка, ты вроде бы девочка неглупая.

И тогда, размахнувшись, Мессалина так ударила его по ухмыляющемуся лицу, что у Палланта дернулась голова, и по холеной щеке расплылось красное пятно.

— Мы еще посчитаемся, домина Мессалина, — склонил он в легком поклоне голову, собираясь откланяться. — У меня хорошая память.

— Жду не дождусь, червяк, — прошипела она ему вслед, и едва сдерживаемые слезы ярости брызнули из ее глаз.

Последний удар Мессалине нанес Калигула. Ободрав налогоплательщиков до костей и распродав все имущество своих предков, он придумал новый способ достать денег, от которого ахнул даже привыкший к его выходкам Рим.

Посовещавшись с Цезонией, он приказал оборудовать во дворце… лупанар, где лучшие женщины города, независимо от знатности своего происхождения должны были отдаваться за плату всем, у кого есть деньги.

Когда Клавдий, трясясь от страха, заявил жене, что на следующий день ей следует идти во дворец, исполнять изобретенную Гаем Цезарем повинность, она не только не вцепилась ему в лицо, чего трусоватый супруг боялся больше всего, а, прислонившись к колонне, поддерживающей свод атриума, долго хохотала, так что из глаз потекли слезы.

Ради чего она столько времени изображала из себя порядочную матрону? Ради чего сидела взаперти, ожидая появления ребенка? Ради чего хранила верность этому ничтожеству, отправляющему ее отдаваться другим мужчинам? Боги, должно быть, обхохотались, глядя на ее потуги стать приличной женщиной!

Нет, она больше не будет глупой гусыней и не станет хранить верность этому жалкому ничтожеству, готовому ради спасения своей шкуры подложить ее под первого встречного, у которого окажется несколько сестерциев.

— Ты меня ненавидишь? — заикаясь, спросил Клавдий, испуганно глядя на заливающуюся смехом супругу.

— Что ты, дорогой! — искренне изумилась Мессалина. — Наоборот, я тебе очень благодарна. Ты даже не представляешь, как! Но у меня к тебе будет встречная просьба: я хочу, чтобы ты не вмешивался в мои дела. А я, в свою очередь, буду всегда готова поддержать тебя, как сегодня, в трудную минуту и никогда ни слова не скажу о твоих любовницах.

— Каких любовницах? — изумился Клавдий, свято уверенный, что о его маленьких шалостях никому не известно.

— Сам знаешь, — отрезала Мессалина, постаравшись смягчить резкость тона обольстительной улыбкой.

На следующий день супруга Клавдия появилась в палатинском лупанаре одной из первых и оставалась там столько, насколько хватило сил. Ей, затворнице клавдиевого особняка, было приятно почувствовать, что ее тело даже после родов может возбуждать мужчин, ощутить свою власть над ними. Словно Цирцея, превращала она их в свиней, и те даже похрюкивали от удовольствия, а Мессалина, войдя в азарт, меняла их одного за другим. В ней снова проснулась тяга к плотским удовольствиям, и молодая женщина с головой кинулась в омут продажной любви. Плохо было только, что от многих партнеров отвратительно пахло, да и с фантазией у них было плохо. Привыкшей к утонченным ласкам женщине примитивные торговцы и солдаты успели быстро надоесть. Ну, ничего, придется потерпеть, но зато теперь она обязательно заведет себе любовника, и пусть Клавдий скажет хоть слово против! Войдя в раж, она не сразу заметила стоявшего неподалеку Калигулу, наблюдавшего вместе с префектом претория за работой своего «предприятия».

— Эй, красотка, — помахал он ей, — а ты молодец! Еще немного, и догонишь Сциллу!

Мессалина оскорбленно вздернула нос: да как он посмел равнять ее, патрицианку, с какой-то жрицей любви! Она в этом деле лучшая, это должны признать все.

— А что, Гай Цезарь, — вдруг предложила она, тряхнув разметавшимися по плечам волосами, — если я одолею Сциллу? Что скажешь тогда?

— А что ты хочешь?

— Уйти отсюда. Я слишком хороша, чтобы отдаваться всяким неумехам.

— Идет! — после некоторого раздумья согласился император. — Завтра вечером я жду вас обеих. Сабин, пошли за Сциллой и озаботься подбором мужчин. Сколько тебе надо?

— Ну, не знаю, — замялась Мессалина, не ожидавшая подобного вопроса. — Пусть Сцилла назовет свое число, а мое будет вдвое больше.

— Чтоб меня ларвы замучили! — восхищенно выдохнул Калигула. — Договорились! Но смотри, лучше б тебе не хвастаться, а то ведь я могу тебя заставить выполнить свое обещание сполна, даже если ты будешь полутрупом.

— Сцилла твоя будет полутрупом, а не я, — огрызнулась Мессалина, уверенная, что раззадоренный Калигула спустит ей сейчас с рук то, за что бы в другом случае отправил в Маммертинскую тюрьму. — Сейчас же я пойду отдыхать, если не возражаешь.

И Калигула не сказал ни слова, когда она покинула пропахший человеческими выделениями лупанар, омерзительный везде: и в облезлой комнатушке, и в императорском дворце.

Когда Клавдий услышал о споре, его чуть удар не хватил, но Мессалина каким-то чудом сумела его убедить, что лучше помучиться один раз, чем каждый день выставлять себя на потеху всяким морякам и торгашам. В конце концов, его положение во дворце не было ли той же проституцией, только нравственной, а не физической? Поломавшись для порядка, Клавдий признал ее правоту и, скрепя сердце, сам проводил супругу на Палатин, где ее уже ждали Калигула с Цезонией, несколько человек из их ближайшего окружения и томно поглядывавшая на императора Сцилла, нежданно-негаданно удостоившаяся чести попасть во дворец. Чуть в стороне стояли лавки, на которых расселось несколько десятков крепких мужчин, при виде которых Мессалине стало нехорошо. Но это чувство страха быстро прошло, и она, кивнув головой, одним движением сбросила тунику, показывая, что готова начать соревнование. Сцилла последовала ее примеру.

Обе претендентки на победу оказались достойными противницами, и только к утру Сцилла, наконец, сдалась, закатив под лоб от усталости глаза.

— Двадцать пять! — возвестил ее секундант, показывая служанкам, чтобы те оттащили в сторону бесчувственное тело.

— Может, уже достаточно? — пискнул Клавдий, заглядывая в холодные глаза племянника. — У Мессалины мужчин больше!

— Пусть отрабатывает до конца, — усмехнулся тот, не отводя глаз от совокуплявшейся перед ним пары.

— Да-да, нечего было хвастаться! — поддержала принцепса его супруга.

Мессалина выполнила свое обязательство, и когда потрясенный ее неутомимостью секундант выкрикнул «Пятьдесят!», она с трудом поднялась и позволила мужу увезти себя домой.

Гай Цезарь тоже выполнил свое обещание: ее больше ни разу не звали на Палатин развлекать почтенную публику.

В воздухе уже давно что-то витало. Что-то не передаваемое словами, словно стоишь на краю обрыва и ждешь, что вот-вот тебя толкнут в спину. Даже Сатурналии прошли без традиционного веселья. Вроде бы и гладиаторские бои были, и театры работали, и в Большом цирке шли гонки колесниц, но все было как-то не так, словно все веселились по обязанности, а не по зову сердца. В доме Клавдия, как и во всех римских домах, к столу подали традиционного поросенка, слуги получили причитающиеся им подарки, но даже они были какие-то пришибленные. Все ждали перемен, но никому и в голову не могло прийти, что они уже не за горами. По городу ползли слухи один страшнее другого, то статуя Юпитера в Олимпии разразилась страшным хохотом, то сам принцепс, при принесении жертвы, забрызгался кровью фламинго. Астрологи и жрецы наперебой предвещали Гаю Цезарю скорую смерть.

В восьмой день до февральских календ, когда принцепс в сопровождении свиты, в которую затесался и вечный шут Клавдий, шел переходами во дворец, чтобы подкрепиться между представлениями, он был заколот заговорщиками во главе с трибунами претория Кассием Хереей и Корнелием Сабином. Преторианцы, якобы по просьбе императора, оттеснили придворных и вдруг набросились на Калигулу, нанося беспорядочные удары.

При виде упавшего императора, вокруг которого сгрудились с мечами несколько человек, толпа сопровождавших его лиц кинулась в Гермесову комнату, а трусоватый Клавдий еще дальше — в солнечную галерею, где распластался по стене, спрятавшись за легкую занавеску. По галерее бегали, истошно крича, люди, протопали германские телохранители Калигулы, размахивая мечами налево и направо, а тот все стоял, дрожа от страха, пока его не вытащил из-за занавески какой-то преторианец. Решив, что настал его последний час, Клавдий рухнул к его ногам, моля о пощаде…

Весть об убийстве императора точно пожар промчалась по городу. Чернь жалела Гая Цезаря, вспоминая, как тот разбрасывал деньги и устраивал великолепные зрелища. Совсем другие чувства обуревали занимавшихся торговлей всадников, которым Калигула успел изрядно попортить крови. И чем выше был статус человека в городе, тем с большей радостью он встречал новость об убийстве сумасшедшего принцепса.

Следом за первым несся и второй слух о том, что вслед за мужем была заколота Цезония, а их маленькой дочери Юлии Друзилле размозжили голову.

Примчавшаяся с рынка Порция, потерявшая где-то по дороге корзину с уже купленной зеленью, ворвалась в детскую, где Мессалина занималась с дочкой, и, задыхаясь, вывалила ворох новостей, закончившихся сообщением, что преторианцы увезли доминуса Клавдия в преторианский лагерь, а в базилике Юлия собрались сенаторы и требуют возвращения республики.

От услышанных новостей у Мессалины пошла кругом голова. Что делать: ждать возвращения мужа или бежать из города? Что их с дочерью ждет завтра: Палатинский дворец или Гемонии? На всякий случай она приказала верной служанке собрать самое необходимое и быть готовой в любой момент удариться в бега.

Самое ужасное было то, что она снова носила под сердцем ребенка, который должен был родиться на днях. Бежать с огромным животом было просто невозможно и, подавив первый приступ паники, Мессалина решила ждать своей участи с гордо поднятой головой, как полагается римлянке. Надев лучшую шелковую столу и тяжелое сапфировое ожерелье, она приготовилась встретить свою судьбу, но проходил час за часом, и никто не стучал в ее дверь.

Ближе к вечеру прибежал гонец от матери. Лепида приглашала дочь провести эту ночь под ее крышей, но Мессалина с благодарностью отклонила приглашение. Если Сенат или преторианцы захотят ее убить по примеру Цезонии, то найти ее у матери им не составит большого труда. Сидя дома, она, в который раз за свою жизнь, прислушивалась к раздающимся на улице крикам, пытаясь понять, какая судьба уготована ей богами.

К вечеру она отправила Порцию на разведку в город, и та, вернувшись, доложила, что Клавдий остается в преторианском лагере, а Сенат вместе с городскими когортами заняли Форум Романум и Капитолий, а вокруг них потихоньку собирается толпа. У их дома тоже толпятся несколько десятков человек, которые греются у разведенных тут же костров. Не разобрав, к какому лагерю принадлежат их стражи, ловкая служанка постаралась пробраться незамеченной в дом, что ей и удалось без особых проблем.

Всю ночь Мессалина просидела у постели Октавии, то прислушиваясь к городскому шуму, то вспоминая, как пряталась с матерью в доме, когда Макрон свергал Сеяна. Около нее прикорнула Порция, прижимая к животу мешочек с хозяйскими драгоценностями, приготовленными на случай побега. Она и слышать не хотела, чтобы просто так сдаться врагу, и убеждала госпожу, что на вилле ее матери в Кампании они вполне смогут отсидеться, пока не улягутся страсти.

Под утро утомленной донельзя Мессалине послышалось, как кто-то выкрикнул имя ее мужа. Решив, что показалось, она снова впала в забытье, но крики стали повторяться все чаще, пока не слились в скандирование «Клавдий! Клавдий! Клавдий!»

Услышав сквозь сон знакомое имя, встрепенулась Порция:

— Слышишь, домина? Кажется, все складывается наилучшим образом!

— Типун тебе на язык! — одернула ее хозяйка. — Не предвкушай, а то боги обязательно сделают все наоборот. Но я надеюсь, что все действительно обойдется, если бы нас хотели убить, то уже давно бы прикончили. Теперь остается только ждать, когда Клавдий осмелится выбраться из лагеря в город, а затем вспомнит о нас.

Опять потянулись томительные часы. Изредка выбиравшаяся из дома Порция приносила все более приятные новости: переругавшиеся вдрызг сенаторы приняли все требования претория, согласившись передать власть супругу ее обожаемой хозяйки. Клавдий принял присягу преторианцев. Клавдий уже в городе и направляется под охраной вооруженного отряда в Сенат.

И, наконец, когда терпение Мессалины полностью истощилось, в дверь ее дома постучался легат претория, прибывший в сопровождении многочисленного отряда за супругой и дочерью новоизбранного принцепса Тиберия Клавдия Друза Нерона Германика.

Вне себя от распиравшей ее гордости, Мессалина кивнула Порции, чтобы та взяла расплакавшуюся Октавию на руки, и величественно двинулась к носилкам, выпятив вперед выпиравший живот. Вот он, миг ее торжества, момент исполнения заветной мечты ее жизни! Это сон, наваждение, морок! Ни ей, ни Клавдию никогда и в голову не могло прийти, что они могут стать хозяевами Палатинского дворца. Разумеется, они говорили об этом, но их мечты носили скорее характер шутки, а никак не веры в то, что такое может произойти.

Плавно покачиваясь в носилках, Мессалина представила, как она будет помыкать Клавдием, заставляя всю империю исполнять ее капризы, и еще больше раздулась от гордости. Надо будет составить список всех своих врагов и понемногу избавиться от них руками дурака-мужа. Держитесь, матроны, морщившие нос при ее появлении, вам еще придется пожалеть о своем поведении!

Вот и Палатин, покрасневший под лучами заходившего солнца. Предмет ее вожделения, в который прекрасная римлянка попадала раньше только в качестве мужской утехи. Теперь она матрона номер один в империи, и никто никогда не сможет ее унизить.

При въезде в императорскую резиденцию ей отсалютовали преторианцы, как если бы она уже была императрицей, и эта малость так умилила Мессалину, что на ее глазах выступили слезы..

Видимо, Клавдию сообщили о ее прибытии, потому что он сразу же вышел ей навстречу и проводил в отведенные императорской супруге покои, в которых раньше жила Друзилла, а затем Цезония — ассоциация не самая приятная.

Руки рабынь уже поработали над комнатой, приводя ее в порядок, и Мессалине не осталось ничего от старых хозяек Палатина — ни осколка грифеля, ни старой баночки с притираниями. Счастливая Мессалина обвела сумасшедшим взглядом свое новое жилище, украшенное золотом, мозаикой и слоновой костью:

— Клавдий, неужели это все мое? Мы больше не вернемся в собачью будку, которая по какой-то странной ошибке называется твоим домом?

— Нет, дорогая, не вернемся. Чуть позже будут готовы комната для Октавии и родильная. Ты же, наверно, как и я, ждешь появления на свет маленького Клавдия?

— Ты имеешь в виду ребенка или кое-что иное?

— Разумеется, ребенка, думать об остальном мне некогда. Располагайся, я к тебе еще загляну попозже, а пока позволь, я тебе пришлю чего-нибудь подкрепиться. Я сам так оголодал, что скоро начну падать от истощения. Пойду предупрежу повара, чтобы приготовил нам мурену, раков и какие-нибудь пирожки.

Он поднялся с кресла, собираясь идти исполнять свой план.

— Клавдий! — ласково окликнула его Мессалина, и когда тот обернулся, уточнила: — Не «я пойду», а «я пошлю кого-нибудь». Не забывай, дорогой, что ты властитель огромной империи. Веди себя соответственно этой высокой чести.

— Я отказался от звания императора, — сообщил он невпопад.

— Но не от его функций? — лукаво уточнила Мессалина. — Слова — что? Тлен. Главное, чтобы ты обладал реальной силой, а она, судя по всему, у тебя есть. Так пусть же внимательно выслушают твои приказы. Что ты собираешься делать?

Клавдий растерянно пожал плечами:

— Пока еще не знаю. Хочу начать свое правление с отдания должных почестей нашим почившим родственникам, а перед этим казнить всех заговорщиков, убивших Калигулу. Я, конечно, очень им признателен за такой переворот в своей жизни, но не собираюсь поощрять всяческие бунты.

После маленького домика, в котором последнее время прозябал со своей семьей будущий император, огромный дворец на Палатине показался ему и его супруге еще более роскошным, чем раньше.

Мессалина подарила мужу наследника, названного Тиберием Клавдием Цезарем Британиком, и теперь заслуженно предавалась неге, командуя огромным штатом прислуги, старавшейся угадать любое ее желание по одному движению бровей.

Сбылась ее мечта: императорская диадема, дворец на Палатине и весь мир у ее стройных ног. Но оказалось, что и у местных роз есть свои шипы. Дорвавшийся до власти и роскошной жизни Клавдий совершенно забросил супругу, проводя дни и ночи в пирах, где пьянствовал в окружении толпы женщин, ловящих каждое его слово. Забывший о веселье Рим понемногу оживал после смерти Калигулы, радуясь, что можно не бояться быть убитым за любое, даже самое невинное слово.

Правда, приход Клавдия во власть все-таки не обошелся без крови: по его приказу были казнены убийцы Калигулы — Херея и его соратники, и их тела сволокли по Гемониям в Тибр, но для города с миллионным населением это такая мелочь!

Как нельзя кстати подоспела свадьба императорской дочери от первого брака Клавдии Антонии и Гнея Помпея Магна. Мессалина была так рада обретению нового статуса, что довольно сердечно встретила свою предшественницу на мужнином ложе Эмилию Пецину и имела с ней вполне приятный разговор о преимуществах использования экскрементов крокодила при изготовлении крема для лица.

Была и еще одна неприятность, сильно омрачившая безоблачное настроение Мессалины. Чтобы завоевать расположение черни, вспоминавшей Калигулу чуть ли не с благоговением, Клавдий решил вернуть из ссылки его сестер Ливиллу и Агриппину. Это было просто возмутительно! Мало того, что изредка навещавшая мать Мессалина была вынуждена общаться с капризным сыном злоречивой сестрицы Гая Цезаря, так теперь еще и с ней придется сталкиваться в дворцовых переходах! А если учесть, что та явится в Рим злая, как оса, то неприятностей от нее не оберешься. А тихоня Ливилла будет во всем поддерживать сестрицу. Вот уж воистину «В тихом омуте…». Мессалина попробовала закатить мужу скандал — прием, никогда не дававший сбоев, — но в этот раз всегда покладистый Клавдий проявил неслыханное упорство и, невзирая на истерики супруги, отправил за родственницами почетный эскорт, словно в город возвращались не две потасканные преступницы, а прибывал персидский царь.

Этого Мессалина простить ему не смогла, а поскольку в распоряжении римской матроны есть только три способа досадить мужу: запилить его до смерти, отказать в доступе к собственному телу или изменить с человеком, стоящим гораздо ниже его на социальной лестнице, то она выбрала самый приятный вариант.

Гуляя в дворцовом розарии, оскорбленная супругом императрица дала аудиенцию своему отставленному любовнику — лицедею Мнестеру, которому совсем не хотелось наживать врага в лице императора, продолжая встречаться с его супругой.

— Мнестер, ты мне нужен, — сразу перешла Мессалина к делу. — Помнится, ты был неплохим наездником. Надеюсь, ты еще в состоянии оседлать горячую кобылицу и проскакать на ней пару стадий?

Подойдя к актеру, она прижалась к нему, ощущая, как каменеет тело мужчины. Но перепугавшийся Мнестер совершенно не желал возобновления их отношений: одно дело наставлять рога императорскому шуту, и совсем другое — императору великого Рима.

— Но, домина…

— Для тебя я просто Мессалина…

Ее рот прижался к его губам, и актер понял, что попал в изрядную передрягу.

— Но Клавдий… — начал он, задыхаясь. — Я не могу, домина. Я верен своему императору и даже в помыслах не желаю оскорбить его величество.

— Может, жаловаться на меня побежишь? — недобро прищурилась его бывшая любовница и, не дождавшись ответа, махнула рукой: — Иди, поплачься. Порция тебя проводит.

— Зачем же? Я и сам смогу найти Клавдия Цезаря, — осмелел актер, внимательно разглядывавший свои пальцы на предмет чистоты ногтей.

— Дурачок, — в голосе Мессалины звучало почти сострадание, — она нужна, чтобы привести тебя назад. Потому что, если мой муж не кинется тебя защищать, то ты явишься ко мне и приложишь все свои силы, чтобы мне было хорошо, иначе тебе самому станет плохо. А теперь иди скорее к своему императору, пока я не передумала.

Недоверчивый Мнестер действительно отправился жаловаться Клавдию на домогательства его жены, а Мессалина велела приготовить ей ванну и застелить постель. О, она слишком хорошо знала своего супруга, чтобы сомневаться в успехе своего предприятия.

Трясущийся от страха актер нашел Клавдия в его покоях. Император раскинулся на ложе, рядом с которым стоял уставленный деликатесами столик, и любовался на танец рабынь откуда-то с Востока. Одетые в полупрозрачные одеяния, те, призывно покачивая бедрами, скользили перед ним, демонстрируя свои прелести.

При виде актера, про которого шла молва, будто тот ублажал его племянника, Клавдий нахмурил брови и недовольно поморщился:

— Чего тебе надо? Я принимаю просителей по утрам.

Мнестер перетрусил еще больше: как бы не попасть из огня, да в полымя, и заюлил, заглядывая в тусклые императорские глаза:

— Клавдий Цезарь, у меня к тебе большая просьба… В знак особого расположения… Твоя супруга Мессалина… Разумеется, мне и в голову не приходило ничего подобного… Я ей сказал, а она… Зачем я ей нужен, если ты…

От этой тарабарщины настроение Клавдия упало еще больше. Так все было хорошо, и на тебе — ввалился какой-то актеришка и не дает насладиться причитающимися ему по праву благами. Разобрав последние слова, он протянул в сторону навязчивого просителя открытую ладонь, призывая к молчанию, и Менестр осекся на середине фразы.

— Ничего не понял из твоего бормотания… Моей жене что-то от тебя надо?

— Да, — ошарашенно откликнулся Мнестер, не ожидавший подобного приема.

— Ну так сделай, как она просит, и не докучай мне своими жалобами, — отмахнулся Клавдий.

За спиной изумленного таким поворотом дела Мнестера тихо хихикнула Порция. Глупец! Нашел кому жаловаться! Подождав немного, она тронула мужчину за руку:

— Пойдем, не надо заставлять ждать домину Мессалину, если не хочешь нажить больших неприятностей.

И красавцу-лицедею ничего не оставалось, как побрести за разбитной служанкой назад в покои императрицы, где его уже ждала успевшая принять ванну Мессалина. Казалось, ее даже позабавило обескураженное выражение лица ее бывшего-будущего любовника.

— Иди ко мне, — поманила она его пальцем, — и если сильно постараешься, то в накладе не остаешься…

С супружеской верностью было покончено раз и навсегда. С той поры Мессалина будто забыла, что она замужняя матрона, владычица огромного государства. Какое ей было дело до народа и его проблем? Это удел политиков, к которым относится ее муж, а ее дело — украшать собой его жизнь, а если супругу этого не надо, то она оденется красиво хотя бы ради себя. Мужчины нужны для флирта, развлечения и получения телесных наслаждений.

Увлекшись Мнестером, Мессалина не замечала, как летело время, пока однажды не столкнулась в коридоре с Ливиллой, мило болтавшей с младшим Сенекой. У обоих предательски сияли глаза, и императрицу аж затошнило от злости: ну почему других женщин любят нормальные мужчины, а ей достались сопливый замухрышка-император и презренный красавец-актер?

В ее хорошенькой голове созрел коварный план, и она, недолго думая, отправилась к мужу, чтобы воплотить его в жизнь. Ей повезло: Клавдий в кои-то веки вспомнил о существовании своей супруги и повелел найти ее и пригласить в его покои.

При виде Мессалины, не раз дававшей ему хорошие советы, он подобрел и даже сделал несколько шагов навстречу, протягивая жене руки:

— А ты хорошеешь день ото дня. Еще немного — и станешь первой красавицей Империи.

Императрица с состраданием посмотрела на своего мужа, никогда не умевшего разговаривать с женщинами. Это же надо ляпнуть такую глупость: да она уже сейчас первая красавица Рима, а этот город, как известно, средоточие всего самого красивого и дорогого. Не может же он серьезно думать, что ее интересует мнение провинциалов насчет ее внешности!

— Спасибо, дорогой, недаром говорят, что ты — кладезь премудрости и самый примерный муж на свете.

Только что выпроводивший из своей постели прелестную Сциллу, бравшую за час любви не меньше пятисот сестерциев, Клавдий буквально раздулся от гордости: только благодаря его хитрости и изворотливости его супруга и помыслить не может о мужниных изменах.

Клавдий, как всегда, в житейских вопросах был глуп, как осел, и слеп, как крот. Разумеется, Мессалина была осведомлена обо всех его похождениях, а при некоторых даже присутствовала. Нет, она не держала канделябр, стоя рядом с постелью, но разве для того, чтобы посмотреть на проказы постылого мужа, надо обязательно быть где-то рядом? Достаточно того, что в стенах дворца было сделано несколько хорошо замаскированных глазков, и можно было спокойно наблюдать за похождениями любовников, не привлекая их внимания.

Император же так верил в тайну его встреч с другими женщинами и свою славу добропорядочного мужа, что, скорбя о падении нравственности среди граждан Рима, выпустил с подачи Палланта несколько указов о добропорядочном поведении женщин. В них говорилось, что свободная женщина, вступившая в отношения с рабом, сама становится рабыней, если адюльтер произошел без ведома хозяина раба, или остается свободной, но ее дети попадают в рабство, если хозяин раба был осведомлен о его похождениях. Народ слушал, как глашатаи зачитывают указы, и просто диву давался: как у Клавдия поднимается рука писать подобную чепуху, если его жена — одна из самых развратных женщин в Риме?

Но это будет немного позже, а пока сладко улыбавшаяся Мессалина, прижав руки императора к своей полной груди, посмотрела на него с восхищением и любовью, но тут же с выражением печали на прекрасном лице отвела глаза:

— Мой супруг и император, я пришла по твоему зову.

— Рад тебя видеть, дорогуша. Но почему у тебя такой вид, будто наелась кислых яблок?

— Мне бы не хотелось говорить об этом. У тебя и так слишком много дел, чтобы заниматься всякой ерундой.

— Позволь мне самому судить о том, что достойно моего внимания, а что — нет.

Мессалину не надо было просить дважды. Словно через силу, потупив очи, она прошептала, разглядывая мозаику на полу:

— Кое-кто во дворце не ценит твоих щедрот и оскорбляет твой дом, предаваясь разврату.

Услыхав о предательстве, Клавдий нахмурил брови:

— Ты о ком? Говори, не бойся. Зло должно быть наказано.

— Ты на меня рассердишься. Скажешь, что я свожу счеты. Сестры Калигулы теперь в фаворе. Кто я такая, чтобы обсуждать их поведение?

От хорошего настроения императора не осталось и следа, и он тут же пожалел, что начал разговор, но, может быть, ничего страшного не произошло, и Мессалина слишком близко к сердцу принимает мелкие шалости своих нелюбимых родственниц?

— Так что случилось? Не томи — меня ждет с отчетом Каллист, который должен отчитаться по поводу той раздачи горожанам хлеба и мяса, которая состоялась по случаю моего прихода к власти. Должен сказать, что она нам дорого обошлась, тем более что Гай Цезарь оставил пустую казну… Так что там случилось с моими племянницами?

— Да ничего страшного не произошло. Просто, насколько я знаю, одна из сестер, так рьяно рассказывающая всем о своей любви и благодарности к императорской особе, на самом деле путается с Сенекой Младшим. А ведь у нее есть муж! И это вся благодарность за то, что ты вытащил ее с Понтийских островов, где она ходила в затрапезах и торговала на базаре выловленными губками. Кроме того, в свете твоих указов о незыблемости домашнего очага, это просто вызов императору, почти что оскорбление его величия.

— Да о ком, ларвы тебя забери, ты говоришь? — В императорских глазах мелькнули молнии. Он был готов простить многое, но то, что одна из его племянниц, вместо того чтобы отблагодарить по-женски дядюшку, отдается какому-то проходимцу, было выше его сил. Он хотел и боялся услышать имя неблагодарной твари, опасаясь, что это будет рыжая бестия Агриппина, чьи прелести вызывали у него далеко не родственные чувства.

Мессалина прекрасно понимала, какие мысли бродят у мужа в голове. Но ничего, она еще разберется с Агриппиной, а пока стоит отделаться от ее тылов. В притворном смятении она опустила глаза:

— Это Ливилла.

— Хвала Юпитеру! — непроизвольно вырвалось у Клавдия, но, поймав изумленный взгляд жены, он тут же нашелся: — Я хотел сказать, что я благодарю Юпитера за то, что мы может погасить скандал еще до того, как он выплеснулся за дворцовые стены. Ливилла не умеет ценить то, чем обладает по воле богов? Я научу ее хранить честь семьи! Где Сабин? Пусть возьмет под стражу обоих! И позовите Нарцисса! Надо подготовить указ: за прелюбодеяние Ливилла отправляется в ссылку на Пандатерию, где у нее появится время подумать о предназначении женщины… Ну вот, я уже забыл, зачем тебя звал… У тебя есть ко мне дело?

— Нет-нет, дорогой. Я слишком ценю твое время, чтобы отнимать его по пустякам. Ты не будешь возражать, если я навещу Силия и его супругу? А то получается как-то некрасиво: полгорода было на их свадьбе, а я пропустила такое событие и даже не удосужилась познакомиться с женой нашего дорогого Гая. Досадное упущение, ты не находишь?

— Конечно, сходи к ним в гости. Род Силия древний и заслуживает того, чтобы мы уважительно относились к его представителям. Впрочем, я не слишком доверяю красавчикам. Передай Юнии Силане, чтобы крепче держала своего муженька в руках. Не хотелось бы, чтобы их брак закончился скандалом. Красивая жена — это еще полбеды, а красавец муж — это уже катастрофа. Впрочем, может, у них все обойдется. Гай, кажется, умный парень и не наделает глупостей. Хорошо тебе провести время!

— И тебе того же, дорогой! — С этими словами она покинула супруга, изо всех сил стараясь не показать, что ее больно ранили напутственные слова мужа. Последнее время в ее сердце поселилась тайна: Мессалина была влюблена. Страстно. Безумно. Как любят только раз в жизни, да и то далеко не все.

Гай Силий стал ее наваждением. По ночам, лежа в постели, она металась на скомканных простынях, представляла себя в его объятиях и металась по постели, мечтая почувствовать рядом его тело. Мнестер получил отставку и чуть не угодил в Мамертинскую тюрьму за то, что попытался выяснить, кто такой Гай — имя, которым она звала его в минуты страсти.

Боясь огласки, Мессалина сдерживалась из последних сил, пытаясь объяснить частые встречи с молодыми супругами случаем или необходимостью, но предлогов каждый день становилось все меньше, а желание видеть возлюбленного все сильнее. Конечно, можно было наплевать на условности и позволить себе насладиться любовью прекрасного патриция, тем более что он сам был неравнодушен к ее чарам, но она еще цеплялась за видимость благополучного брака с Клавдием, как моряк хватается за обломок мачты в тщетной надежде, что сумеет добраться на нем до спасительного берега.

Может быть, если бы Клавдий не вернул из ссылки Агриппину, то все бы и обошлось, но когда Мессалина застала ее однажды в императорских покоях, вся ее гордость встала на дыбы. Особенно привело ее в бешенство лицемерие, с которым Агриппина общалась с некогда высмеиваемым ей же шутом брата. Куда девались ядовитые шуточки, доводившие его до слез! Оказалось, что она всегда любила доброго дядюшку, а все ее ядовитые высказывания были сказаны под давлением брата. Теперь же, слава богам, она может воздать ему все, что полагается, не боясь оказаться в ссылке или, того хуже, на Гемониях.

От таких слов Клавдий начинал мурлыкать как домашний кот, а Агриппина по-родственному то целовала дядю в щеку, то появлялась перед ним полуголой, то произносила двусмысленности, от которых у Мессалины появлялось желание вцепиться мерзавке ногтями в лицо.

Самое возмутительное, что Агриппину вовсю поддерживал Паллант, с которым она спуталась, не успев вернуться в Рим. Любимчик Клавдия не простил Мессалине ее пренебрежительного отказа и теперь получал удовольствие, вбивая клин между супругами. Разбитная императорская племянница появилась как нельзя кстати, и он делал все возможное, чтобы подсунуть свою любовницу Клавдию.

Когда поклонники Мессалины, а такие во дворце тоже были, выразили обеспокоенность явным заговором, то она только рассмеялась. Никуда император от нее не денется! Она была умная женщина и не раз подсказывала мужу выход из трудных ситуаций. Он не захочет потерять не только супругу, но и ценного советника, а Агриппина… Да, в конце концов, кто такая эта Агриппина? Женщина из давно ушедшего прошлого. Пусть развлекает Клавдия и лелеет несбыточные планы: ничего у нее не выйдет!

Но Клавдия надо проучить, и она отправилась в особняк Силия, твердо решив залучить юнца в свои сети.

Венера в тот день была расположена к Мессалине сверх меры. Ей невероятно повезло: мало того, что Юния Силана ушла по делам, так еще и Силий был в прекрасном расположении духа и встретил важную гостью, появившуюся на пороге его дома в сопровождении свиты из молодых повес и очаровательных девиц, обсуждавших на все лады новую моду на женские прически, введенную Мессалиной. Теперь полагалось не заплетать косы, укладывая их вокруг головы, а расчесав волосы на прямой пробор, делать локоны, которые затем закалывать сзади драгоценными шпильками. При виде императрицы Силий рассыпался в комплиментах и пригласил всех зайти в прохладный атриум, чтобы отдохнуть от дневной жары. Повторного приглашения не потребовалось, и веселая компания, рассыпавшись по залу, занялась привычной пикировкой, отчаянно кокетничая с представителями противоположного пола. Кто-то достал кости, и все сгрудились вокруг игроков, делая ставки на победителя.

Убедившись, что ее свита давно забыла о том, что должна развлекать не себя, а императрицу, Мессалина облегченно перевела дух и повернулась к стоящему рядом Силию:

— Говорят, у вас великолепный перистиль. Хотелось бы увидеть его своими глазами.

— Это упущение с моей стороны, — поклонился заулыбавшийся Силий. — Приношу свои извинения и буду рад показать все, что достойно твоей красоты, императрица.

Беседуя, они прошли в уютный внутренний дворик, украшенный статуями богов и прелестными маленькими клумбами. Обойдя небольшой фонтан, изображавший деву с кувшином, из которого стекала вода, они уединились в небольшой нише портика, присев на полукруглую мраморную скамью. Неизвестно откуда появившиеся слуги быстро накрыли небольшой столик, поставив на него кувшин мульса, два кубка и блюдо, полное великолепных фруктов.

— Меня мучает совесть, что я похитил императрицу. — Карие глаза красавца проникали в ее душу, вызывая в животе ощущение порхающей бабочки.

— О, да, — ответила она ему жарким взглядом. — Это непростительное самоуправство, и мне придется тебя наказать.

— Готов понести любую кару. — Его пальцы коснулись ее руки, держащей кубок с мульсом.

— Даже если она будет сопряжена с риском для жизни? — наклонилась к нему Мессалина так, что в вырезе платья стала видна ее грудь, форму которой не смогло испортить двойное материнство.

— Я всегда готов отдать жизнь за мою повелительницу. — Его губы оказались около ее лица.

— Тогда сделай так, чтобы этот день запомнился мне на всю жизнь, — прошептала она словно в забытьи, склоняя ему на плечо свою голову.

И тогда мужские губы прижались к ее рту со всей страстью, на которую был способен ее возлюбленный.

Поцелуй длился вечность, но, наконец, любовники разжали объятия и оглянулись по сторонам. Кругом не было ни души. Все так же чирикали птицы и журчали струи фонтана.

В душе мужчины шла титаническая борьба: сейчас решалась его судьба. Судя по всему, императрица не удовлетворится простым поцелуем, а он счастливо женат, и Юния Силана в любой момент может появиться в перистиле.

Юния — это тепло, надежность, уют и тихая любовь, а Мессалина — власть, слава, почет, богатство и страсть. Но если об их связи узнает Клавдий, то, судя по его указам, самое легкое, что ожидает любовника его жены — это ссылка на какие-нибудь далекие острова, и хорошо еще, если они будут обитаемыми. Мгновенное колебание не укрылось от проницательного взгляда Мессалины, и она почти сочувственно улыбнулась, представляя, какая битва идет в душе ее избранника. Тот сразу почувствовал, что императрица заметила его сомнения, и устыдился своих колебаний, которые женщина могла принять за трусость. Смерть для римлянина не так страшна, если цель того стоит. Квирины рождались с мечом в руках, зная, что самая почетная смерть ждет их на поле боя. В конце концов, все спускаются в Аид. Вопрос цены, а здесь она высока. Махнув рукой на голос разума, Силий легко подхватил на руки Мессалину и понес ее в комнату, приготовленную на случай появления нежданных гостей. Жребий был брошен, и никто не знал, к чему это приведет.

Спустя час, когда страсть была утолена, Мессалина вспомнила о своей брошенной свите и начала торопливо приводить себя в порядок. По большому счету ей было наплевать, что подумают ее спутники, но зачем лишний раз дразнить гусей?

Появление любовников в атриуме осталось незамеченным, потому что одновременно с ними на пороге особняка возникла его хозяйка Юния Силана, отправившаяся тем утром в храм богини Ромы. Увидев в доме большую компанию, состоявшую из «золотой» римской молодежи, она пришла в ужас. Какой позор: в ее доме собралось множество гостей, а хозяйка где-то гуляет, вместо того чтобы развлекать их и угощать. Где же Силий? Почему не приказал слугам вынести гостям вино и фрукты? Когда же, поискав глазами супруга, она обнаружила его беседующим с императрицей, то изумлению молодой женщины не было предела: как, их дом посетила сама Мессалина, а ее легкомысленный супруг даже не удосужился послать за женой рабыню?

Расстроившись так, что на глазах выступили слезы, Юния Силана поспешила к высокой гостье с извинениями, а затем помчалась на кухню, созывая слуг. Не успела доверчивая женщина отойти на несколько шагов, как Мессалина и Силий переглянулись за ее спиной.

— Слава богам, все обошлось, — сказали его нежные карие глаза.

— Я люблю тебя, — ответил ее томный взор из-под длинных ресниц.

Этот день стал одним из лучших в жизни Мессалины. Устроенный на скорую руку пир затянулся до вечера. Веселье било ключом. Хозяин дома и императрица соревновались в остротах вместе с пятью-шестью записными шутниками, и весь триклиний сотрясался от хохота.

Только когда в комнате стало темно, и слуги внесли горящие светильники, императрица с неохотой вспомнила, что пора возвращаться в ставший постылым дворец, который легко променяла бы сейчас на счастье назваться женой красавца, в чьих объятиях она нежилась несколько часов назад.

С трудом заставив себя подчиниться необходимости, она поднялась, давая знак к окончанию застолья, и отбыла на Палатин, увлекая за собой не желавшую успокаиваться компанию. Оказывается, бывают же дни, когда боги преподносят тебе свои дары, не требуя ничего взамен. Утренний арест Ливиллы и свидание с Силием наполнили душу Мессалины радостью и покоем — чувствами, о которых она почти успела забыть.

Но, как выяснилось, боги ничего не дают просто так. Не успела счастливая и довольная Мессалина достичь своих покоев, как ей заступила дорогу невесть откуда взявшаяся Агриппина, выражение лица которой громче всяких слов говорило о переполнявшем ее бешенстве.

— Это ты наябедничала Клавдию на мою сестру? — едва сдерживая рвущуюся ярость, прошипела она.

Хорошее настроение Мессалины как рукой сняло, и она почувствовала, как закипает в ее душе боевой задор.

— Да кто ты такая, чтобы требовать моего отчета? — надменно поинтересовалась она, окидывая холодным взглядом дрожащую от возбуждения фигуру молодой женщины.

— Я спрашиваю, это из-за тебя Ливилла снова отправилась в ссылку? — сжимая и разжимая кулаки, прошипела Агриппина.

— Ну, предположим, из-за меня, и что? Твоя сестра обманула доверие моего мужа и получила по заслугам. И тебя ждет то же, если не научишься вежливости. Достаточно мне сказать мужу одно слово и…

— И не надейся, — издевательски засмеялась ей в лицо рыжая фурия. — Клавдий слишком меня любит, чтобы тронуть хотя бы пальцем. Если ты не глупа (а я знаю, что это так), ты будешь держать язык за зубами, а то сама попадешь туда, куда отправилась моя несчастная сестра. И запомни, сука, я тебе никогда не прощу ее ссылки. Костьми лягу, а отомщу. Ты еще не знаешь, с кем решила потягаться.

С этими словами она сделала шаг назад и, резко повернувшись, растворилась в темноте дворцовых переходов, а Мессалина, пожав плечами, продолжила свой путь.

Порция уже приготовила ванну, добавив в нее молока ослицы и накидав на водную поверхность лепестки роз. Выбросив из головы неприятный разговор, Мессалина скинула одежду и погрузилась в теплую воду, зажмурив от удовольствия глаза.

Любовь даже более сильным натурам помрачает разум. Если бы императрица не была так влюблена в красавца патриция, если бы не мечтала о его губах и руках, то обязательно отнеслась серьезно к предостережению своей противницы, дамы коварной, властолюбивой и упорной в достижении цели. Но вместо этого Мессалина расслабленно думала о том, какое платье надеть на следующую встречу с Силием, о которой они договорились за спиной Юнии Силаны. Фортуна впервые повернулась к ней лицом, а Венера одарила любовью красивейшего мужчины Рима. Что еще можно пожелать?

На другой день проснувшаяся с рассветом Мессалина загоняла всех слуг, стараясь выглядеть в соответствии со всеми рекомендациями Овидия. Бедной Порции досталось больше всех, но, привыкшая к вспышкам хозяйского гнева, та безропотно сносила крики своей госпожи, в свою очередь подгоняя нерасторопных рабов. После утренней ванны и ежедневного массажа последовало выщипывание бровей, укладка волос, подводка глаз и прочие косметические ухищрения, завершившиеся наклеиванием «мушки». Наконец, уставшая Мессалина согласилась на увещевания служанки, что лучше уже быть не может, и, слегка перекусив, забралась в паланкин, приказав отнести ее в сады Мецената. Здесь, среди прекрасных деревьев и цветов, у нее была назначена встреча с Силием, и она тряслась от страха точно пойманный воришка, боясь, что красавец передумает. Вне себя от волнения, она то требовала, чтобы носильщики ускорили шаг, то, наоборот, по ее повелению они едва тащились по узким римским улочкам.

Но ее страх оказался напрасным. Силий уже ждал ее под платаном недалеко от входа в сад. Высокий, статный, плечистый, с правильными чертами лица, он был подобен богу, спустившемуся на землю.

При виде императрицы он бросился к ней навстречу и, схватив ее за руки, осыпал поцелуями мягкие женские ладони.

— Ты прекрасна, как Венера, — выдохнул он, прижимаясь к ее губам.

Для истосковавшейся по любви Мессалины его слова звучали божественной музыкой. У нее было много любовников, но мало любимых. И вот теперь она впервые поняла, что такое любовь.

Глядя сияющими глазами на Силия, она растворялась в нем, готовая отдать все, что имеет, за один его ласковый взгляд, не замечая, как из-за ближайших кустов за ними наблюдает маленький невзрачный человечек с длинной жилистой шеей, которую он еще больше вытягивал, чтобы получше рассмотреть стоявшую перед ним пару. Убедившись, что спрятавшихся в тени платана мужчину и женщину связывают отнюдь не платонические чувства, он криво ухмыльнулся и, тихо попятившись, побежал с доносом к своей хозяйке.

А Силий увлек свою венценосную возлюбленную на маленькую потайную полянку между кустами мирта, где они могли предаться любви, не боясь быть застигнутыми случайными прохожими.

Несколько часов ласк и объятий пролетели как одно мгновение, но, наконец, пресытившись любовью, они поднялись с земли и, осторожно покинув убежище, отправились на прогулку по саду, точно случайно встретившиеся добрые знакомые.

— Ну, и как дела во дворце? Что поделывает твой супруг? — поинтересовался вдруг Силий, любуясь ее затейливой прической, в которую были вплетены жемчуг и ярко-красная лента.

Мессалина хотела ответить, что, мол, все хорошо, но, посмотрев в участливое лицо своего возлюбленного, сделала то, чего не позволяла себе даже в разговорах с матерью, а именно: начала сбивчиво рассказывать обо всех чудачествах мужа, которым не было числа.

— За что не берется, все у него получается — хуже не придумаешь. Целыми днями сидит в курии, разбирая всяческие склоки. Да ладно, пусть бы тешился, так ведь от этого один позор получается. Ты не поверишь, но дошло до того, что один грек обозвал его «стариком» и «дураком», а некий всадник, не помню, как его зовут, швырнул ему в лицо грифель и таблички, да так ловко, что разбил Клавдию лицо, и нам потом пришлось потрудиться, чтобы унять кровь. То же самое на гладиаторских играх: то шутит так, что у всех от скуки скулы сводит, то ведет себя так, будто родился в Субуре — считает вместе со всеми призовые деньги гладиаторов, называет зрителей «хозяевами». Разве можно, пусть даже в шутку, говорить такие слова римскому плебсу? Триумфальные украшения раздает так щедро, что в государстве скоро не останется ни одного свободнорожденного, не имеющего этих цацек. Недавно от легионов даже письмо пришло, чтобы легатам консульского звания сразу при назначении на должность давали триумфальные украшения. Мол, все равно получат, так хоть не полезут в какую-нибудь войну, чтобы их заработать. А уж своих вольноотпущенников этот тюфяк слушает так, будто они оракулы какие-то. Особенно Палланта ненавижу. Он самый хитрый, злопамятный и изворотливый. Боюсь, что когда-нибудь он устроит мне большую гадость. Нарцисс тоже еще тот змееныш, но он хоть не труслив и обычно говорит то, что думает. А Паллант — молчун. В глаза улыбается, а за спиной нож точит…

— Ну уж и точит! — мягко усмехнулся Силий, переводя взгляд на порозовевшее от возбуждения лицо своей подруги. — Мне кажется, ты переоцениваешь возможности этого человека. В конце концов, он всего лишь вольноотпущенник, вчерашний раб.

В глазах Мессалины мелькнула почти материнская жалость. Ну почему все красавцы такие недалекие? Даже этот, бывший в ее глазах полубогом, не замечает очевидные вещи! Впрочем, ему простительно: мальчик не так часто бывал во дворце и не успел пропитаться ядом маниакальной подозрительности, который источали его стены.

— Этот вчерашний раб взял над моим мужем такую силу, что Клавдий ничего не делает, не посоветовавшись с ним, — мягко заметила она. — А если учесть, что, как говорят, он спит с Агриппиной, то их союз стал слишком опасным. Проклятая баба ненавидит меня даже больше, чем Паллант. И, к сожалению, я не могу с ними бороться. Агриппина каким-то чудом умудрилась внушить Клавдию, что восхищается его талантом и мужскими качествами, и этот старый индюк буквально тает при ее появлении. Просто не знаю, что с ними поделать…

— Забудь о них. — Как бы случайно мужская рука скользнула по ее бедру, вызывая дрожь. — Главное, что мы вместе, и с этим они ничего не смогут поделать.

— Хотелось бы мне тебе верить, — грустно улыбнулась императрица, забывая под его взглядом обо всех своих опасениях.

А Силий уже плел венок из сорванных фиалок, которым увенчал голову своей возлюбленной.

— Они чудно подходят к твоим глазам, — жарко шепнул он ней на ухо, обдавая шею теплом своего дыхания, и Мессалина подумала о том, что ради этого мгновения она жила всю свою жизнь.

Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Мессалины, если бы Клавдию не захотелось примерить на себя доспехи полководца. Возможно, повстречавшись некоторое время с Силием, она бы оставила его ради другого мужчины или вернулась на супружеское ложе, изгнав из головы мужа любые помыслы об Агриппине, но словно сама судьба толкала ее в объятия молодого патриция.

Собрав четыре легиона и вспомогательные войска, Клавдий двинулся на север в Британию, оставив супругу дома и тем самым толкнув ее в объятия Гая Силия. Почувствовав свободу, Мессалина кинулась в омут страсти с головой, позволяя ему все глубже затягивать себя в свою воронку. Пиры, пикники и посещения театров следовали друг за другом с головокружительной скоростью. Забыв обо всем, она была готова отдать любовнику весь мир. Еще недавно небогатый и не очень известный, патриций волею судьбы вознесся на головокружительную высоту. К его услугам было все: деньги, власть, красивые безделушки из дворца, которые плавно перекочевали в его дом.

Поздно спохватившаяся Юния Силана ничего не могла поделать с супругом. Слезы, истерики, угрозы и мольбы оставляли его равнодушным, и, испробовав все способы вернуть мужа в лоно семьи, бедная женщина смирилась с неизбежным.

Но Мессалина не желала делить своего любовника даже с номинальной супругой. Одна мысль о том, что Юния Силана может претендовать на ласки Силия, сводила ее с ума, и, сгорая от ревности, императрица категорически потребовала от своего любовника, чтобы тот развелся с женой. Испуганный угрозой скандала, Силий попытался уговорить свою венценосную возлюбленную отказаться от этой мысли, но Мессалина не желала ничего слышать о продолжении союза ее любимого с какой-либо женщиной.

Ссоры следовали одна за другой, когда пришло сообщение о триумфальном возвращении императора. Рим ликовал! И как было не прийти в восторг, если Клавдию покорилась Британия, с которой не мог справиться даже Юлий Цезарь! Еще недавно непопулярного принцепса превозносили на все лады, сравнивая его деяния с делами божественного Юлия и не менее божественного Августа. Даже Мессалина, поддавшись всеобщему ажиотажу, подумала, что ее супруг не так плох, как ей казалось, и что, возможно, ей следует быть к нему более внимательной. Настал черед Силию ревновать свою подругу, что он и делал, изводя ее капризами и нежными попреками.

Явившийся вскоре в Рим гордый победой Клавдий первым делом устроил свое триумфальное шествие. Вопреки традиции, Мессалина также приняла участие в триумфе мужа, следуя непосредственно за его колесницей в открытой повозке, а уже за ней шли прославленные военачальники Рима. Квирины засыпали триумфатора цветами, и императрица сияла от счастья, слыша приветственные крики, слившиеся в веселый гомон, распугавший привычных ко всему городских воробьев.

Глядя на свою торжествующую возлюбленную, Силан от ревности кусал кулаки, опасаясь, что еще немного, и его ветреная любовница вернется к своему мужу. Участь Юнии Силаны была решена. На следующий день она получила развод, а ее неверный супруг упал в ноги к Мессалине, моля ее о прощении, которое, разумеется, было получено. Счастливая императрица кинулась в объятия раскаявшегося любовника, гордая одержанной победой не меньше, чем ее муж захватом Британии.

Гай Силий был ее и только ее. Никто не смел дурно отзываться о красавце. Это римляне очень хорошо усвоили после того, как по требованию императрицы Клавдий казнил ее отчима Гая Аппия Юния Силана, обозвавшего Силия потаскуном. Что наговорила об отчиме мужу прознавшая об оскорблении Мессалина, осталось тайной, но вскоре проконсул был казнен за измену. Римляне поняли намек и прикусили языки, а Домиция Лепида, прокляв дочь, заявила, что больше никогда не переступит порог ее дома.

Разумеется, Клавдию не раз намекали о похождениях его супруги, но он относился к таким рассказам более чем благодушно. Пусть девочка немного развлечется, зато теперь он сам может спокойно предаваться любовным утехам, не боясь нарваться на семейный скандал. Этот самый Силий не такая величина, чтобы опасаться угрозы с его стороны. «Я же говорил, что его брак с Юнией Силаной продлится недолго. Как в воду глядел», — подумал удовлетворенный таким поворотом дел император и потребовал, чтобы ему принесли чего-нибудь вкусненького: последнее время принцепс пристрастился к еде и был готов трапезничать так часто, как это возможно.

Скушав холодного фазана, фаршированного каштанами, и запив все это кубком мульса, он призвал Нарцисса, Палланта и Каллиста, чтобы обсудить строительство тоннеля для осушения Фуцинского озера, и совершенно забыл о проказах своей жены. Не за ткацким станком же сидеть бедняжке, как того требовали суровые обычаи времен Республики.

Но если муж отнесся к похождениям жены с философским смирением, то ее враги не дремали. Агриппина и Паллант совершено не жаждали видеть и дальше Мессалину хозяйкой Палатинского дворца. Клавдий считает безобидными похождения своей жены? Что ж, они найдут такие улики, которые заставят нерешительного принцепса расстаться со своей супругой.

И вот однажды сидевшей за утренним туалетом Агриппине подали записку от Палланта, приглашавшую ее срочно явиться к нему для обсуждения вновь открывшихся возможностей. Ломая голову над столь странным посланием, рыжеволосая авантюристка приказала служанке поскорее закончить укладку волос и подать носилки, что и было незамедлительно сделано. Агриппина славилась крутым нравом, и нерасторопным слугам грозили большие неприятности.

Слуга Палланта распахнул перед ней дверь и, почтительно склоняясь, проводил высокую гостью в покои своего хозяина. Агриппина переступила порог комнаты и остолбенела: рядом с ее любовником стояла, склоняя голову, Мессалина. Он неожиданности у гостьи судорожно забилось сердце, но вглядевшись чуть подольше, она рассмеялась над собственным страхом: перед ней стояла незнакомая женщина, имевшая, впрочем, с ее соперницей несомненное сходство.

— Что, и ты заметила? — самодовольно улыбнувшись, поинтересовался Паллант. — Я купил эту рабыню в анконском лупанаре. Хозяин рыдал, расставаясь с потаскухой, говорил, что она за ночь обслуживает больше клиентов, чем все остальные девки, вместе взятые.

— И зачем она тебе? — ревниво поинтересовалась Агриппина, оглядывая потупившую глаза проститутку. — Меня тебе мало?

— А ты глупее, чем я думал, — отрезал Паллант. — Эта шлюха поможет нам разделаться сама понимаешь с кем. Лициска (это он уже рабыне), иди на кухню и передай повару мой приказ срочно приготовить… что ты хочешь?

Агриппина кокетливо наморщила нос:

— Хочу жареной рыбы и ревеневый кисель.

— Слышала? — шлепнул Паллант рабыню по ягодицам. — И не вздумай трахаться с моими слугами, а то выпорю так, что мясо от костей отойдет.

Взвизгнув, та бросилась бегом исполнять приказание, а хозяин дома указал гостье на кушетку, предлагая расположиться для долгого разговора. Кивнув, Агриппина плавно опустилась на ложе, аккуратно расправив драгоценный виссон платья:

— Так зачем все-таки тебе нужна эта потасканная девица?

Пройдя, заложив руки за спину, по комнате, Паллант остановился напротив своей любовницы:

— Я думал, что ты сообразишь сама… Ладно, попробую тебе подсказать. Как ты думаешь, что скажет Клавдий, если узнает, что его жена отдается кому ни попадя в римских лупанарах?

— Придет в ярость. Но при чем тут эта рабыня?

— Да при том, что она будет Мессалиной! Ну, ты и курица однако!

— Ты хочешь сказать, что эта девка будет изображать Мессалину?! И кто после этого из нас глупый осел? Да любой преторианец, простоявший несколько раз в карауле, посмотрев повнимательнее, сразу скажет, что это не она.

— А мы не дадим ему такую возможность «посмотреть повнимательнее». Представь себе: ночь, плащ, опущенная голова… В борделе тоже полутемная обстановка. Да и многие ли там хорошо знают, как выглядит императрица? Больше по изображениям, чем вживую. И ты не учитываешь человеческое тщеславие: любому солдату или матросу будет приятнее думать, что он поимел императрицу, чем обычную девку. У Мессалины такая репутация, что все легко поверят такой возможности. Понимаешь, к чему я клоню?

От открывшейся перспективы у Агриппины захватило дух. Против такого фарса проклятая Мессалина будет бессильна! Многие будут рады припомнить проклятой шлюхе ее любовников, о которых она трубила на каждом шагу. Умершая в ссылке Ливилла будет отомщена. Теперь этой дряни конец. И возбудившись от одной мысли, как Клавдий расправится с опозорившей его супругой, она страстно вздохнула, протягивая к своему любовнику руки и закидывая ноги на кушетку:

— Мой милый, ты умнейший человек! Я хочу тебя! Возьми же меня скорее!

Паллант не заставил Агриппину просить дважды и, упав на податливое женское тело, как орел на добычу, рванул на ней одежду, раздирая в клочья драгоценный виссон. Хитрый царедворец уже давно понял, что движет его любовницей, и научился прекрасно пользоваться ее слабостями. Вот и сейчас, утомив ласками красавицу, он откинулся на спину и как бы мимоходом поинтересовался:

— И как у тебя дела с Клавдием?

Агриппина только хихикнула:

— Отлично! Бегает за мной как собачка. Возомнил, что я влюблена в него по уши, и старается при каждом удобном случае прихватить за разные места. Вчера сказал, что если бы был свободен, то непременно бы на мне женился.

— А ты не теряешь даром времени! — похвалил ее Паллант. — Пожалуй, стоит еще немного поддать жару. Можешь пару раз поцеловать дядюшку…

— Да я его и так целую постоянно! Мессалина от злости готова сама себя укусить, глядя, как я по-родственному милуюсь со старым козлом.

— …поцеловать дядюшку, да не чмокнув в щеку, а по-настоящему, так, чтобы у него не только волосы, но все остальное встало дыбом. Поняла? А потом застесняешься, будто все само собой получилось. Сможешь?

— И ты еще сомневаешься в моих талантах?

Перевернувшись на живот, она впилась распухшими от поцелуев губами в узкие губы своего любовника. Искусство в любви Агриппины не уступало талантам ее соперницы, и расслабившийся было мужчина, пробормотав про себя «рыжая бестия», снова заключил ее в свои объятия, чувствуя, как сводит желанием тело.

…Когда Мессалина узнала о вражьих происках, то предпринимать что-либо было уже поздно: по городу поползли странные слухи, будто бы под покровом ночи некая женщина, закутанная в темный плащ, в сопровождении служанки выскальзывает из дворца. И хотя на ней белый парик, на который наброшен капюшон, стоявшие на карауле преторианцы были готовы подтвердить под присягой, что это их императрица Валерия Мессалина. Но это был пустяк по сравнению с тем, что другие люди утверждали, что эта женщина прямиком отправляется в лупанар, где проводит ночь до рассвета, отдаваясь всем желающим и торгуясь с клиентами за каждый асс. Принесшая новость Порция, рыдая, рассказала, что все верят этой сплетне, даже те, кто, казалось бы, хорошо знает императрицу.

Вне себя от бешенства Мессалина металась по своим покоям. Что делать? Не бегать же за каждым квирином, доказывая, что она здесь ни при чем. Первым ее желанием было отправиться к Клавдию и потребовать, чтобы он оградил ее доброе имя от наветов. Но разве он поверит, что его жена чиста, как слеза младенца? Что-что, а уж о ее похождениях он наверняка наслышан. Добрых людей, желающих подольститься к принцепсу, наговорив гадостей о его жене, во дворце пруд пруди.

Как объяснить людям, что не могла она разгуливать по лупанарам, если до помутнения рассудка любит своего Силия? И если, как полагали некоторые, у нее бешенство матки, то почему она не довела его до физического истощения?

Может, попробовать выйти к преторианцам посреди ночи, после того как Лжемессалина пройдет мимо них на поиски приключений? Пусть видят, что она во дворце, а ушла самозванка. Но если она ночью начнет болтаться по дворцу, то тем самым подтвердит, что императрица проводит ночи не в своей постели.

И самое обидное, что все, и враги, и немногочисленные друзья, хранят молчание, не давая ей оправдаться. Придется смириться с наговором и ждать, когда слухи затихнут сами собой.

Впрочем, нашелся все-таки один человек, не постеснявшийся бросить упрек в лицо властной императрице. Им, разумеется, был Силий, который равно боялся того, что Клавдий узнает об его романе с императрицей, и то, что Мессалина его бросит.

Услышав о похождениях своей любовницы, он в ярости разбил вдребезги пару дорогих стульев, некогда стоявших в тронном зале для особо важных гостей. Но ярость еще не была утолена, и когда Мессалина заехала к нему, чтобы, как обычно, провести с ним в постели несколько приятных часов, он встретил ее потоком упреков и угроз.

— Как ты могла, — орал на нее красавец, точно на портовую девку, — я бросил жену, терплю оскорбления от твоей родни, а ты шляешься незнамо где, давая повод черни называть тебя шлюхой! Какой позор! Мне остается только броситься на меч, и я это сделаю, непременно сделаю!

Услышав такую угрозу, Мессалина изрядно перепугалась: в Риме не шутили подобными вещами, а Силий был слишком горд, чтобы бросать слова на ветер. Покаянно склонив голову, она шептала, глотая слезы:

— Я тут не при чем… Я люблю тебя… Я бы никогда не смогла…

Но Силий продолжал бушевать, пока окончательно не изнемог от собственного гнева.

— А я тебя любил, — печально проговорил он, падая на кресло и закрывая лицо руками.

Нерешительно приблизившись, Мессалина опустилась перед ним на колени и ласково отвела от лица его ладони.

— Посмотри на меня, — проговорила она нежно. — Разве я могу тебе изменить? Да я с мужем не спала уже почти полгода, позволяя ему развлекаться даже с Агриппиной, которую в другом случае я и на полет стрелы не подпустила бы к Клавдию. Это наговор, клянусь Юпитером! Ну что мне сделать, чтобы ты мне поверил?

Она была готова на все, лишь бы улыбка тронула губы ее возлюбленного, но, услышав ответ, отшатнулась в ужасе.

— Выходи за меня замуж, — проговорил Силий, с мольбой глядя в ее синие бездонные глаза.

— Ларвы помутили твой разум! Как я могу развестись с Клавдием? Это невозможно! Ты не смотри, что он такой тихий и покладистый, в гневе он бывает страшен. Что я ему скажу? Извини, мол, сопливый дурак, ты мне надоел, и я решила поменять тебя на молодого красавца. Да мы моргнуть не успеем, как наши бездыханные трупы поплывут по Тибру.

— Выходи, а? — в каком-то исступлении повторил Силий. — Ради тебя я прогнал свою жену и теперь свободен. Мы поженимся, я усыновлю Британика, и будем счастливы.

Мессалине на мгновение показалось, что сказку можно сделать явью, но холодный рассудок быстро вернул ее на землю.

— Это невозможно, — повторила она твердо. — Мы никогда не сможем пожениться.

— А если ты надоешь Клавдию?

— Не говори глупостей! Я никогда ему не надоем. Клавдий ко всем своим порокам еще и жаден и не захочет расстаться со своим имуществом, пусть даже оно ему не нужно. Так что забудь о том, что сказал — это будет полезно в первую очередь тебе самому — и возьми от жизни то, что дают тебе боги. Неужели ты думаешь, что если бы была такая возможность, то я бы ею уже давно не воспользовалась? Я так хочу засыпать каждый вечер, прижавшись к твоему горячему телу, а не в холодной постели во дворце. Ну же, улыбнись! Я не хочу оставлять тебя в таком настроении. Давай лучше потратим последние минуты на любовные ласки, а не упреки. Ну, поцелуй же меня, глупенький!

С этими словами она привлекла его к себе, и мужчина не смог устоять перед искушением. Все упреки и угрозы были забыты. Сейчас он видел только сияющие сапфиры глаз своей подруги и не мог противиться их зову.

Как известно, никогда не надо ни от чего зарекаться. Не прошло и нескольких месяцев, как уверенность Мессалины в незыблемости своего положения во дворце дала трещину. Подошел срок проведения очередных Тарентинских игр, ежегодно проходящих на Марсовом поле. Накануне Клавдий сообщил за обедом жене, что среди приглашенных им гостей будет Агриппина с маленьким Нероном. Сделав вид, что ей все равно, Мессалина не удостоила мужа ответом, но, вернувшись в свои покои, дала волю гневу. Ну почему Клавдий везде таскает за собой эту суку, когда даже рыночные крысы знают, что она спит с Паллантом? Делить любовницу с вольноотпущенником — что может быть унизительнее для собственного величия? Теперь придется положить все силы на то, чтобы роскошно выглядеть. Не может же она уступить без борьбы женщине без каких либо моральных устоев! Слов нет, она сама хороша, но даже в самых смелых мечтаниях ей не приходило в голову лечь в постель с братом!

А рыжая бестия готова ублажать кого угодно, лишь бы дорваться до власти. Говорят, к ней недавно приводили вещунью, гадающую по внутренностям птиц, и та предрекла, что Нерон будет править, но убьет свою мать. Так довольная Агриппина, вместо того чтобы разгневаться или испугаться, заявила на это: «Пусть убьет, лишь бы правил». Когда Порция пересказала ей эти слова, то Мессалина сначала не поверила, решив, что верная служанка хочет сделать ей приятное, черня ее соперницу. Но потом другие люди подтвердили рассказ ее наперсницы, и императрица пришла в ужас: страшно иметь врагов, но иметь врагов, готовых сложить голову в борьбе за власть, страшнее вдвойне.

Не принять вызов было ниже ее достоинства, и Мессалина приготовилась к битве. Разодетая в платье из виссона и шелковую накидку, она появилась перед толпой следом за принцепсом, ведя за руку Британика. Римляне встретили ее аплодисментами и приветственными криками. Довольная произведенным эффектом, она опустилась в кресло рядом с мужем, бросив презрительный взгляд в сторону своей конкурентки, ожидавшей своего времени появиться на людях. Но, как выяснилось, торжество Мессалины было преждевременным, потому что при виде подчеркнуто скромно одетой Агриппины, прижимавшей к себе маленького Нерона, толпа разразилась такими овациями, точно перед ними был ее легендарный отец, а не побитая жизнью любительница приключений.

Ласково улыбаясь, Агриппина подняла в приветствии руку, и рев толпы стал еще громче. Тогда она повернулась к императорскому креслу, указывая на Клавдия, как на принцепса Римской империи, и толпа стала скандировать, выкрикивая имена Клавдия и Агриппины. Дрожа от ярости под маской напускного спокойствия, Мессалина посмотрела на матерую интриганку и встретила ее насмешливый взгляд, говоривший: «Ну что, получила? То ли еще будет!»

День тянулся мучительно долго. Стараясь не замечать болезненных уколов самолюбию, Мессалина делала вид, что ничуть не огорчена невниманием толпы и не замечает, насколько приветлив муж с проклятой гостьей. Отвратительно вел себя и агриппиновский отпрыск, втихаря корчивший рожи Мессалине и Британику. Мать Мессалины, Домиция Лепида, жалея его мать, так баловала мальца, что он вырос капризным деспотичным мальчишкой, не знавшим элементарных приличий. Поглядывавшая на него Мессалина диву давалась, как ее мать, не жалевшая сил для дрессировки дочери, оказалась столь добродушна в воспитании приемного мальчика. Презрительно улыбаясь, она старалась не замечать ужимок сорванца и всячески развлекала сына, стараясь, чтобы тот не обращал внимания на гримасы племянника Калигулы.

Зрители следили за театрализованной осадой Трои, а Мессалина была занята одной мыслью: как насолить Агриппине, чтобы отомстить за сегодняшнее унижение? Ничего путного не приходило в голову, и императрица вернулась во дворец в сильнейшем раздражении. Чтобы снять напряжение, она решила, наплевав на сплетни, хотя бы ненадолго съездить к Силию и в разговоре с ним облегчить настрадавшуюся душу.

Он, как всегда, встретил ее в атриуме, сияя от радости, и у Мессалины мелькнула в голове сумасшедшая мысль: а что, если сделать так, как хочет ее возлюбленный, и выйти за него замуж? В конце концов, в ее жилах тоже течет кровь Юлиев-Клавдиев, и еще не известно, кто больше достоин права продолжить династию: внук Ливии и Тиберия Клавдия Нерона, не имевшего никакого отношения к правящей династии, или муж правнучки Октавии Младшей, сестры божественного Августа. Мысль бредовая, но если все получится так, как они хотят, то будут счастливы до смерти, а если не выйдет, то что самое страшное, что может их ждать? Ссылка на один из диких островов? Мамертинская тюрьма? Тарпейская скала и Гемонии? Поражаясь собственной смелости, она всмотрелась в лицо возлюбленного, словно пытаясь прочесть на нем свое будущее:

— Твое предложение о свадьбе остается в силе? Я подумала и решила, что хочу его принять.

От усталости или пережитых волнений у Мессалины вдруг закружилась голова, и она упала на грудь остолбеневшему от неожиданности Силию, заливая слезами обиды и отчаяния его домашнюю тунику из мягчайшего хлопка. А перепуганный красавец, вместо того чтобы успокоить свою возлюбленную, стоял столбом, повторяя в прострации одну и ту же фразу:

— Ничего, родная, все обойдется. Все обойдется. Все обойдется…

Когда первый шок прошел и любовники смогли членораздельно выражать свои эмоции, сидящий рядом с Мессалиной Силий привлек ее к себе и нежно поцеловал:

— Ты действительно хочешь выйти за меня замуж, или это был порыв отчаяния и обиды? Поверь, дорогая, я счастлив твоим решением, но мне страшно за тебя. Если о нашем браке узнает Клавдий, то нас, скорее всего, казнят какой-нибудь страшной смертью, до которых так охоч твой супруг. Говорят, он даже на несколько часов отложил казнь какого-то бедолаги, потому что в городе не нашлось человека, умеющего убивать старым обычаем, и он ждал палача аж из другого города. Мне терять нечего — ни жены, ни детей, ни родителей. А у тебя сын, дочь, мать, муж и диадема императрицы, что тоже немаловажно. Зачем тебе рисковать?

— Но ты же сам просил меня об этом!

— Это была эгоистичная просьба себялюбца. Я не имел права предлагать тебе это и очень сожалею о необдуманных словах.

— Зато я не жалею ничуть! Ты бы видел эту змею Агриппину, как она упивалась аплодисментами толпы, вопящей от радости при виде ее недоноска! А мой сын, наследник Империи, стоял никому не нужный, словно последний раб!.. Послушай, я все продумала: скоро Клавдий уезжает по делам в Остию на несколько дней. Я предлагаю сыграть свадьбу именно в это время, а затем сместить моего супруга и передать тебе власть над Империей. Я проверила: на время его отсутствия не приходится ни освященных, ни торжественных дней, ни нон, ни ид или календ. Короче, время просто идеальное для проведения брачной церемонии. Свадьбу сыграем небольшую — всего человек двадцать самых проверенных друзей, а потом можно будет подумать и над реализацией второй части моего плана. Ты хочешь быть принцепсом и императором? Скажи только «да», и я лягу костьми, чтобы воплотить твое желание в жизнь!

Поддавшись неукротимой энергии, исходившей от Мессалины, Силий сумасшедшими глазами обвел атриум, представив себя в императорских покоях Палатина. Разве его подруга не достойна того, чтобы иметь настоящего мужа, а не пародию на оного? Чем хромоногий Клавдий лучше его, Силия? Узурпатор, поставленный над древними родами горсткой безмозглых солдат, растерявшихся после убийства Калигулы, и купивший преданность преторианцев денежными подачками. Никогда еще ни один император не опускался до подобного торгашества.

Поднявшись с кушетки, он вытянул руку в приветствии, словно находился в императорской ложе амфитеатра или Большого цирка перед ревущей от восторга толпой. Если Фортуна покровительствует отважным, то им-то она уж точно должна помочь.

Фортуна, видимо, услышала молитвы, подкрепленные достойными случаю жертвами, потому что первая часть сумасшедшего плана, начав воплощаться в жизнь, не вызвала среди приглашенных на торжество никакого протеста. Слишком большой ущерб общественной морали нанесли последние принцепсы, чтобы требовать от своих подданных соблюдения суровых римских традиций времен Республики.

За последние два десятка лет чего они только не перевидали и были готовы к любым чудачествам своих повелителей. Если Тиберий много лет не появлялся в столице управляемого им государства, если Калигула сделал из императорского дворца лупанар для знатных дам, а сам Клавдий периодически несет на судебных заседаниях невероятную околесицу, то почему бы его жене не выйти вторично замуж при живом супруге? Приглашенные сливки римского общества пожали плечами и только поинтересовались, когда состоится обряд бракосочетания.

Самое странное, что подготовка к бракосочетанию шла отнюдь не в тайне. Весь Рим говорил об этом вопиющем нарушении всех законов человеческих и божеских, а Клавдий будто и не замечал того, что творится у него под носом. Дом Силия приводился в порядок, рассылались приглашения, закупались продукты для пира, а принцепс готовился отбыть в Остию и покинул город буквально за несколько часов до начала обряда.

Во дворце началась паника. Вельможные вольноотпущенники собрались на Квиринале в особняке Нарцисса. Сам хозяин дома, брызгая слюной, стучал кулаком по столу, требуя от Каллиста и Палланта немедленных действий, но те, соглашаясь, что Мессалина перешла все границы, не желали ни во что вмешиваться. Первый из них, сделавший карьеру еще при Калигуле и вовремя переметнувшийся к Клавдию, здраво полагал, что лучше держаться в стороне от скандалов между мужем и женой; а Паллант отмалчивался, злорадно потирая руки: его труды, интриги начали приносить свои плоды. Теперь пусть другие таскают каштаны из огня, а он отсидится в стороне, представляя, в какой восторг придет Агриппина, узнав о последних новостях. Надо только подождать и посмотреть, кто первый кинется докладывать принцепсу о непотребном поведении его жены. Клавдий такая тряпка, что может простить зарвавшуюся супругу, и тогда за жизнь доносчика нельзя будет дать и дохлой мыши. И Паллант, точно китайский божок, кивал головой, соглашаясь со всеми доводами Нарцисса, дожидаясь момента, когда тот не выдержит и помчится к императору.

А в это время в особняке Силия уже вовсю шел обряд бракосочетания, начавшийся на рассвете с гадания о судьбе новобрачных. Предзнаменования были добрыми, и счастливые жених и невеста не отводили друг от друга глаз. Остальные гости тоже любовались Мессалиной, великолепно смотревшейся в невестином уборе. Да и кто мог остаться равнодушным к ее красоте! С укладкой, похожей на прическу весталок, в алой фате и красном платье, перехваченном на талии поясом, который Порция по обычаю завязала узлом Геркулеса, она была удивительно красива, и многие из приглашенных мужчин позавидовали жениху самой черной завистью.

Все было, как полагается на настоящей свадьбе: принесение брачной жертвы, подписание договоров и получение поздравлений и подарков от растроганных гостей. На свадьбу явились все, кто был в списке приглашенных, кроме одного имени. Непреклонная Лепида категорически отказалась присутствовать на «свадьбе» дочери и разразилась такими проклятиями, что посланный к ней гонец счел за благоразумное решение ретироваться, что и сделал с неподобающей парламентеру скоростью.

Когда гости расселись за свадебный пир, Силий, наклонившись, шепнул на ухо раскрасневшейся невесте:

— Я люблю тебя больше жизни, но нас точно за это казнят.

— Я тебя тоже люблю, — последовал ответ. — Ты боишься смерти?

— Не говори глупостей! Но умирать, когда только получил такую жену, честно говоря, ужасно обидно.

Силий скорчил такую умильно-огорченную рожицу, что Мессалина невольно прыснула от смеха. А в это время отошедшие от шока гости, хлебнув вина, начали произносить здравицы в честь молодых, желая им долгих лет жизни и множества детей, стараясь при этом сохранить серьезный вид и не рассмеяться от абсурдности происходящего.

— Ну вот, — брюзжал один старый патриций на ухо другому, — где это видано, чтобы свадебная церемоний проходила в доме жениха, а не невесты, и с ее стороны не присутствовало ни отца, ни матери, ни опекуна. И куда мы поведем невесту, если она уже в доме жениха? А без шествия с факелами и песнями свадьба — не свадьба. Пока брак не оглашен, он и не брак вовсе, а так, обычная пьянка.

— Ну что ты разнылся, право слово! А то, что невеста — замужняя женщина, тебя не удивляет? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Ну, об этом я вообще не говорю, — махнул его собеседник дрожащей рукой. — Может, теперь так принято у молодежи… Два мужа, две жены… Чудно это все, ты не находишь?

— Лучше ешь и помалкивай, — последовал ответ. — Если принцепс не пресек это безобразие, то и нам не следует обсуждать молодых… За жениха и невесту! — поднял он кубок. — Пусть им никогда не наскучит спальня!

С радостным гомоном и смехом остальные гости поддержали тост. Главное — чтобы было что выпить и чем закусить, а уж повод — дело десятое!

Однако совсем уж пренебречь традициями Мессалина не могла и не желала. После пира она заставила выйти всех на улицу и там, словно придя из отчего дома, добросовестно полила дверной косяк и украсила его шерстью и только потом вспомнила о трех ассах, один из которых надо было пожертвовать домашним ларам, второй — дать мужу, а третий отнести на алтарь находившегося по соседству перекрестка.

Среди гостей началась суматоха — все искали несчастные монетки, но откуда у римской знати могут быть медяки? Пришлось двум приятелям Силия заскочить в дом и попросить у слуг мелочь. Среди сразу протрезвевшей компании пошел шепоток, что, мол, дурная примета забыть деньги для освященного веками ритуала. Домашние лары могут обидеться — и тогда жди беды. Наиболее суеверные гости начали потихоньку выбираться из толпы и, отойдя в сторонку, быстро исчезать в паутине улиц. Бегство чуть не стало повальным, но в это время появились размахивающие монетками друзья жениха, и брачная церемония пошла своим чередом.

Наконец, вернувшись от перекрестка к порогу своего дома, Силий подхватил Мессалину на руки, внес ее в дом и захлопнул дверь. Тяжело дыша, они молча стояли друг перед другом, не зная, продолжать ли обряд или закончить странную свадьбу. Сердце женщины разрывалось от отчаяния: она так хотела, чтобы этот день стал самым счастливым в ее жизни, и сама же его испортила. Не будет им теперь счастья в браке, да и самого брака, наверное, тоже. С трудом решившись, она робко подняла глаза на Силия, боясь увидеть в них осуждение или, того хуже, холод:

— Ты не сердишься на меня за эти проклятые ассы?

— Не говори глупости. — В его голосе послышалась нежность. — Давай лучше продолжим обряд. Мы же его не закончили.

С этими словами он протянул ей чашу с водой и горящий светильник, предусмотрительно поданные Порцией.

— Передаю тебе огонь и воду, — торжественно проговорил Силий, — и признаю моей женой, пока смерть не разлучит нас.

Протянув дрожащие от волнения руки, Мессалина взяла дары:

— Благодарю тебя, мой супруг, и клянусь быть твоей верной женой, пока смерть не разлучит нас.

Ее голос прервался, и Силий, уже на правах мужа, заключил ее в объятия.

Клавдия не было в городе, и Мессалина позволила себе не возвратиться во дворец, чтобы насладиться всеми прелестями первой брачной ночи с молодым мужем. Конечно, по-настоящему муж был не муж и свадьба — не свадьба, но ночь-то была первая! Невзирая на пренебрежительное отношение к Клавдию, императрица никогда не позволяла себе ночевать вне дворца, но сейчас Мессалине было все равно. Ее словно утлую лодку сорвало с привязи, и бурные волны страсти несли ее в открытое море. Она потеряла всякую способность здраво оценивать события и твердо верила, что осталось еще чуть-чуть, не больше недели, и Рим признает нового принцепса. То, что Клавдий не сдастся без боя, а преданные ему преторианцы не дадут заговорщикам даже выйти на улицу, не приходило ей в голову.

Лежа в тепло натопленной спальне в объятиях Силия, она то начинала рассказывать ему о том, какие изменения надо будет произвести в Риме, то мечтала вслух о том, сколько родит умных и красивых детей. Только под утро, смежив усталые веки, она тихо задремала, улыбаясь во сне. Что у нее есть законный муж, который вскоре возвратится в город, она не вспомнила ни разу.

Но если Мессалина не желала мириться с реальным положением дел, то во дворце было множество людей, хорошо понимавших, к чему ведет эта странная свадьба. В Вечном городе запахло гражданской войной, самым страшным проклятием, которое только может постичь государство.

На рассвете, когда добропорядочные граждане только протирали глаза ото сна, по еще сумрачным улицам проплыли носилки, которые рысью тащили взмокшие носильщики. Добежав до заставы преторианцев, стоявших на карауле у Палатинского дворца, они с облегчением опустили портшез, из которого резво выскочил Нарцисс. Поминая недобрыми словами Суллу, Марка Антония и Мессалину, он быстро заковылял во дворец, где его уже ждали встревоженные Каллист и Паллант.

— Она все-таки решилась на это и, более того, осталась ночевать у Силия! — выпалил императорский секретарь, едва переступив порог. — Я придушу ее своими руками! Шелудивая сука! Что будем делать, а, любители выжидательной политики?!

Осунувшийся Паллант, который провел ночь, обсуждая с Агриппиной возможные последствия дикой выходки рехнувшейся от страсти императрицы, пожал плечами:

— Видимо, самое правильное — это поставить в известность Клавдия. Ты можешь кипятиться сколько хочешь, но Мессалина — императрица, а ты всего лишь вольноотпущенник, пусть даже самый богатый во всей Империи. Да и принцепс может простить свою супругу, как уже не раз бывало.

— Что же нам, ждать, что ли, пока она со своими приспешниками захватит Палатин? Думаешь, у этой портовой шлюхи нет сторонников в городе? Не буду показывать пальцем, но один знакомый нам всем сенатор даже носит на шее ее башмачок.

— Ждать, конечно, не стоит, но если ты думаешь, что я буду тем самым черным вестником, который побежит к Клавдию в Остию, то не на того напал! Я еще не сошел с ума, чтобы влезать в эту кашу.

Разъяренный Нарцисс повернулся к Каллисту, молча разглядывавшему висевшую на стене карту Империи:

— А ты что молчишь? Или уже прикидываешь, как бы подороже продаться новому императору? В свое время продал Калигулу, а теперь собираешься переметнуться к Силию?

— Не ори ты так, — поморщился тот, массируя себе виски. — У меня раскалывается голова, а ты хочешь, чтобы я принимал судьбоносные решения? Лучше позови кого-нибудь, кто сможет мне размять загривок. Может быть, тогда я смогу разумно мыслить и предложу что-нибудь стоящее. А пока от твоего визга у меня даже мушки в глазах поплыли.

От неожиданности Нарцисс действительно замолчал и только переводил взгляд с одного императорского советника на другого.

— Да вы что, — спустя какое-то время выдохнул он, перейдя почти на шепот, — решили сбежать, как крысы с корабля? Паллант, неужели ты думаешь, что Мессалина, придя к власти, простит тебе интрижку с Агриппиной и твои собственные домогательства? Не делай изумленную морду — я все прекрасно знаю, не только у тебя шпионы по всему дворцу! А ты, Каллист, решил отсидеться в стороне? Не выйдет! Как только здесь появится Силий, он первым делом заберет твои несметные сокровища, а тебя, как пособника Клавдия, распнет с превеликим удовольствием. И хоть я, скорее всего, окажусь висящим на соседнем кресте, я все-таки перед смертью порадуюсь, что не один сойду в Аид!

Вольноотпущенники обменялись быстрыми взглядами, и Нарцисс почувствовал, что его слова достигли цели. Теперь они уже втроем обдумывали, как избавиться от Мессалины. Паллант, кряхтя, вылез из кресла и по привычке заходил по комнате:

— Ну хорошо, и что мы можем сделать? Ясно, что надо послать гонца к Клавдию, но кого — вот в чем вопрос! Прислуга и преторианцы отпадают сразу — мы не можем привлекать к такому щекотливому делу простолюдинов… Можно было попросить Агриппину взять на себя эту миссию, которую она с удовольствием бы исполнила, но пока она соберется, Мессалина не то что родит бастарда — помереть успеет от старости. А жаль… Она бы так настропалила любимого дядюшку, что тот бегом примчался назад в Рим… Остаемся мы втроем… Как я уже сказал, на меня можете не рассчитывать.

— Трус несчастный!

— Лучше быть несчастным, чем мертвым… Вмешиваться в отношения мужа и жены — последнее дело. Я не герой, а, скорее, стряпчий. Если понадобится свидетельствовать против Мессалины в суде — можете на меня рассчитывать, а здесь увольте!

— Я тоже не поеду, — пробасил Каллист, потирая поясницу. — У меня недавно был приступ радикулита, и я просто не выдержу длинный путь в повозке. Деньги мне, разумеется, жаль, и быть распятым не хочется, но если меня хватит паралич, тогда мне не понадобятся никакие сестерции, а о смерти я буду молить, а не бегать от нее.

С этими словами он медленно опустился на кушетку и, вскрикивая и постанывая, растянулся на ней. Нарцисс понял, что никакие слова не заставят императорских советников выехать из Рима. Придется опять делать все самому. Заскрипев зубами от досады, он злобно посмотрел на безмятежные лица своих компаньонов:

— Ладно, ларвы вас забери, я поеду к Клавдию, а вы тут присматривайте за Мессалиной, и если что — высылайте мне вслед курьера с последними новостями. Не могу допустить, чтобы вот так, на глазах у всех, попирались римские обычаи и нравы. Но с сегодняшнего дня вы оба — мои должники!

— Как скажешь, уважаемый Нарцисс! — покладисто согласился повеселевший Каллист, радуясь, что ему не придется заниматься столь скользким делом. — Хочешь, я тебе подарю прекрасного арабского жеребца или отличного гладиатора?

— Заткни себе этого жеребца знаешь куда? — вызверился Нарцисс. — А гладиатора туда же, но с другой стороны!

С этими словами он оставил своих коллег обсуждать возможные последствия своей миссии, а сам поспешил к своим носилкам. Дорога была каждая минута, и, обдумывая на ходу, как преподнести неприятную новость принцепсу, он уже прикидывал, как Клавдий отблагодарит его за это. Не может быть, чтобы он не оценил усердия своего секретаря!

Не прошло и трех часов, как из Вечного города вылетела повозка и помчалась по дороге, ведущей к Остии, а Мессалина в это время только открыла сияющие глаза и, перевернувшись на живот, склонилась над улыбавшимся ей Силием. Лучи солнца заливали комнату, освещая тело атлета, вызывавшее в ней почти божественный трепет. Его мышцы рельефно вырисовывались под кожей, не имевшей ни капли жира, но, в отличие от тел греческих атлетов на краснофигурных вазах, не вызывали ощущения «перекачаности». Выросшая в окружении прекрасных вещей, Мессалина очень остро чувствовала красоту, будь то безупречные пропорции храмов или гармония обнаженного тела. Силий, с ее точки зрения, был само совершенство.

— Доброе утро, дорогой! С первым днем нашей семейной жизни! — проворковала она, прижимаясь щекой к его груди.

Когда Нарцисс в запылившейся тоге ввалился в покои Клавдия, тот только что успел пообедать и пребывал в отличном настроении. Реконструкция остийского порта шла полным ходом и перевалила уже за середину. Горожанки были очень милы и любезны, а их мужья хлебосольны и покладисты.

И тут его настроение было безнадежно испорчено вестями из Рима. Не успел раб-именователь прокричать: «Тиберий Клавдий Нарцисс!», — как тот уже ввалился в императорские покои, тяжело дыша и хватаясь за сердце. При виде запыленного лица своего секретаря, с которого градом катил пот, Клавдий в испуге вскочил на ноги. В голове сразу пронеслись мысли о восстании, нашествии варваров, смерти любимой кошки и прочих ужасных вещах:

— Что случилось? Что в Риме?

— Беда, цезарь! — едва дыша, пробормотал вестник. — Императрица…

— Умерла? Заболела?

— Вышла замуж!

Несколько мгновений властитель огромной империи изумленно смотрел на своего секретаря, пытаясь усвоить полученную информацию:

— Чья императрица?

— Твоя, принцепс! Валерия Мессалина!

— А я что, уже не ее муж? Мы в разводе? Я хоть остался принцепсом и императором?

— Остался, остался! Но если не принять срочные меры, то, возможно, не надолго.

Новость была настолько чудовищна, что не укладывалась в голове Клавдия, и он остолбенело смотрел на Нарцисса, который отвечал ему таким же взглядом. Вопросы бывшего хозяина ставили вольноотпущенника в тупик: он что, не понимает, что под ногами горит земля?

Когда прошел первый шок, перепуганный Клавдий снова превратился в невозмутимого принцепса и, опустившись на нагретое место, кивнул «черному вестнику»:

— Начни снова и без лишних эмоций.

Пришлось Нарциссу, с трудом сдерживающему ненависть к Мессалине, пересказать последние события, приведшие к тому, что он, забыв обо всех делах, примчался в Остию, чтобы спасти своего повелителя. За компанию досталось и Каллисту с Паллантом, о которых их коллега отозвался в весьма уничижительных тонах.

Поняв, что произошло, Клавдий задумался. Он по-своему любил свою жену и принять решение, которое ожидал от него Нарцисс, было выше его сил, тем более что отношения с римской аристократией и так не складывались, а на свадьбе его жены, как выяснилось, было много представителей нобилитета. Но и оставить без наказания Мессалину тоже нельзя: в Риме много приверженцев республиканской морали, и если он простит свою жену, то они решат, что новый принцепс, как и Калигула, погряз в разврате. Боги свидетели, он долго терпел все капризы своей супруги, даже проклятого Силия, особняк которого завален мебелью из дворца, которую тот выклянчивает у обезумевшей от любви Мессалины. Говорил же он ей, дуре бестолковой, что любовь — разрушительная сила, так нет, не послушала. Что делать? Нарцисс, вон, смотрит на него собачьими глазами, ждет, что принцепс прикажет…

— Ну и до чего вы дорешались? Что хочет мой канцелярский «триумвират»?

— Закон Августа требует, чтобы мужья разводились с неверными женами, — уклончиво пробормотал Нарцисс, проклиная себя за то, что ввязался в это гиблое дело. — Но он не касается императорских особ.

— Да ну? А кого он касается?

Показалось Нарциссу или нет, что в голосе Клавдия прозвучали ехидные нотки?

— Римского народа, цезарь! Но квирины будут счастливы, если ты, принцепс, покажешь им пример и будешь более строг в понятиях нравственности, чем пастух, легионер или торговец.

— Ты что, предлагаешь мне убить императрицу, мать моих детей?!

От окрика Клавдия у Нарцисса перехватило дух: а что, если принцепс желает предать этот случай забвению? А что, если они в порыве верноподданнического рвения влезли в сферы, которых не могли касаться? Вольноотпущенник почувствовал, что у него стали мокрыми ладони и на висках выступил пот:

— Разве мог я дать такой совет, принцепс?

— Разве нет? И что ты мне тогда посоветуешь?

Нарцисс всегда знал, что его патрон не любил брать на себя ответственность и всегда принимал решения, которые ему подсказывали советники, и сам не раз пользовался этой слабостью, но сейчас она была очень некстати. Игра «в поддавки» продолжалась, набирая обороты. Недовольный упорством своего секретаря, Клавдий начал злиться, но всегда покладистый Нарцисс стоял до последнего, не желая становиться «козлом отпущения». Если бы он был твердо уверен в том, что Клавдий поддержит любое его начинание, то давно бы арестовал голубков, но патрон так часто менял свое мнение, что брать на себя труд по разрешению его семейных проблем было смерти подобно, тем более что Мессалина дама злопамятная, что доказывала не раз.

Время шло к обеду, а торг все продолжался, и в конце концов Нарцисс не выдержал. Последний раз кинув взгляд на раскрасневшегося принцепса, упорно не желавшего говорить ни «да», ни «нет», вольноотпущенник сдался, понурив голову:

— Я все понял, цезарь. Извини, что отнял у тебя много драгоценного времени.

— И испортил аппетит, — недовольно пробурчал Клавдий, довольный, что с него сняли груз ответственности за судьбу Мессалины. — Иди, Нарцисс, у меня и без тебя множество дел, и не забудь передать Палланту, что мне надо еще денег на строительство порта. Пусть подумает, где их взять.

Все, аудиенция закончилась. С трудом сдерживая бешенство, вельможный гонец выскочил на улицу и там дал волю гневу, ругаясь на чем свет стоит и пиная лежащие на дороге камни, отчего его запыленная одежда окончательно приобрела серо-бежевый от дорожной пыли цвет.

А в это время к дому Силия, с трудом приходящего в себя после свадебного пира, прибежал конопатый юноша и изо всех сил забарабанил в дверь. Открывший ее привратник хотел прогнать маленького нахала, но тот затараторил, что его послала домина Лепида к своей дочери императрице Мессалине с очень важным сообщением.

Не сразу, но новобрачной донесли, что ее на ступенях лестницы дожидается какой-то юный раб по имени Воробей с новостями от матери.

Обеспокоенная Мессалина, накинув домашнюю столу, торопливо вышла в атриум, требуя, чтобы позвали парня. Если уж мать сподобилась прислать к ней своего гонца, значит, случилось нечто экстраординарное, о чем ей обязательно надо знать.

— Что случилось? — кинулась она к Воробью, как только он переступил порог дома, призванный привратником, чтобы пересказать господское послание.

— Домина Лепида просила передать вот это, — шмыгнув носом, быстро проговорил гонец, протягивая Мессалине навощенные дощечки, перевязанные и скрепленные печатью так, чтобы нельзя было прочесть сообщение, не взломав ее.

Дрожащими руками она сорвала завязки и прочла всего пять слов, написанные размашистым почерком матери: «Лев предупрежден и жаждет крови». Мессалина почувствовала вдруг слабость в ногах и оперлась о стоящую неподалеку колонну. От пережитого шока у нее словно пелена упала с глаз. «Лев предупрежден и жаждет крови» — это значит, что кто-то уже доложил Клавдию о сумасшедшем поступке его жены, и теперь надо ждать расплаты. А как же Октавия, Британик? Впервые за много месяцев она вспомнила о детях. Что будет с ними? Что будет с ней и Силием?

Возвращение к реальности было столь ужасным, что она заметалась по атриуму, не зная, что предпринять. На что она надеялась? Что все так и будет продолжаться своим чередом, и Клавдий сделает вид, что ни о чем не догадывается, как делал вид, что не знает о ее романах с Мнестером и Силием. Остается одно средство — самой ехать в Остию и умолять Клавдия простить потерявшую разум супругу, а перед этим предупредить Силия, чтобы тот бежал из города. Принцепс страшен в ярости, но отходчив, и если у ее любимого хватит сил и терпения отсидеться где-нибудь в Нарбонской Галлии, то все еще обойдется. Но Венера владычица, где взять сил, чтобы расстаться с тем, в ком сосредоточена вся ее жизнь?

В доме началась суета. Невзирая на сопротивление Силия, Мессалина взяла с него слово, что он не останется в Риме, страстно расцеловалась с ним на прощание и вся в слезах отправилась во дворец за экипажем, который мог бы быстро домчать ее в Остию. Рядом с ее носилками шмыгала носом Порция, которая твердо заявила, что не покинет свою госпожу ни в горе, ни в радости.

Дрожа от нетерпения, Мессалина ворвалась в свои покои и потребовала, чтобы ей приготовили самое скромное из ее платьев. Быстро ополоснувшись и переодевшись, она устремилась во двор, где ее уже ждала повозка и конный эскорт, и по пути столкнулась с Агриппиной, которая с видом победительницы наблюдала за судорожными сборами своей соперницы. Гордо вскинув голову, Мессалина прошла мимо рыжей бестии, и, забравшись в экипаж, приказала трогаться в путь. На мгновение глаза соперниц встретились, и повозка умчала императрицу, оставив поле боя за Агриппиной. А Мессалина торопилась на встречу с постылым мужем, молясь о невозможном и обещая жертвы всем богам, словно это могло хоть что-то изменить.

Конечно, это был детский поступок — отправиться к Клавдию вымаливать прощение. И кто бы что потом ни говорил о коварстве и бессердечии Мессалины, только очень наивный, слишком самоуверенный или чрезвычайно глупый человек мог подумать, что эта поездка может что-то изменить. Скорее всего, она совершила его под влиянием минуты, когда, поняв, что сделала непоправимую ошибку, металась по дому Силия в поисках решения, которого не могло быть.

Трясясь в экипаже, она все с большей ясностью понимала, что ждет ее и Силия, но еще надеялась на чудо, которое могло произойти только в случае, если доверенные вольноотпущенники Клавдия еще не успели сказать своего слова, но, судя по всему, именно они послали гонца, или, скорее всего, кто-то из них сам взял на себя эту малоприятную функцию.

Впервые дорога до Остии показалась ей бесконечной, но вот наконец экипаж остановился перед домом, и она настороженно вышла из него, словно шла по льду, а не по булыжной мостовой. Открытые двери, пустой атриум, слова рабыни о том, что принцепс уехал несколько часов назад… Где они разминулись? Что погнало его в путь? Размышляя о том, что делать, она вышла на улицу и увидела перед собой неизвестно откуда взявшегося префекта претория, за спиной которого стояли хмурые преторианцы из ее эскорта. Префект кашлянул и шагнул вперед:

— Императрица Валерия Мессалина, именем Сената и народа Рима…

Ну вот и все. Не сопротивляясь, она снова уселась в свой экипаж, который повез ее назад в Рим. В душе Мессалины еще теплилась надежда, что ее арест временный, и ей удастся умолить Клавдия быть к ней снисходительным. Самое худшее, что ее ждет, это развод, а если супруг совсем рассвирепел, то ссылка на острова. Ну ничего, и там живут люди. Главное, чтобы все обошлось у Силия, которого не защищают ни титул императрицы, ни наличие любящего мужа. Или, наоборот, наличие любящего мужа — это отягчающий фактор?

Так, в мыслях о Силии, она доехала до Рима, но вместо того чтобы свернуть ко дворцу, экипаж повернул к Садам Лукулла на улицу, по которой когда-то бежала юная девушка с пронзительно синими глазами, чтобы посмотреть на валявшееся на Гемониях тело Сеяна.

Наконец, стук копыт затих, и префект постучал в знакомый до боли дом. Скрипнула открывающаяся дверь, и на пороге из-за спины привратника появилась постаревшая Домиция Лепида.

— Отдаю арестованную под твою ответственность, — салютнул ей префект. — Паллант сказал, что ты предупреждена.

Лепида только кивнула в ответ, боясь, что у нее предательски задрожит голос. А префект подошел к экипажу и открыл дверь, давая возможность Мессалине выйти из повозки, что она и сделала, оглядываясь по сторонам. Кругом все было так, будто она вчера покинула этот дом, только деревья стали выше, а у матери прибавилось морщин на лице.

— Прошу в дом, — попросил, а вернее приказал, префект.

Мессалина повиновалась без слов, словно никогда не была императрицей, чье слово управляло огромным государством. Вернее, она еще до конца не поняла, что путь на Палатин ей заказан навсегда, и чувствовала себя как в кошмарном сне. Лепида вошла за ней, и дверь захлопнулась, отсекая связь с внешним миром.

Они постояли молча посреди атриума, две женщины, повидавшие многое на своем веку.

— Есть хочешь? — глухо спросила мать.

— Нет. А ты ничего не слышала о Силии? — спросила дочь.

— Он арестован. Вигилы поймали его на выходе из города.

Они постояли еще немного, не находя тем для разговора. В доме стояла тишина, точно там лежит покойник. Послышался приглушенный толстой дверью крик разносчика воды.

— Я пойду полежу, — без выражения проговорила арестантка, глядя куда-то в пространство.

— Иди. Не забыла еще куда? Тебя проводить? Не хочешь поговорить?

Но Мессалина, отрицательно помотав головой, медленно, как сомнамбула, пересекла атриум и скрылась в своей комнате. Да и о чем им было говорить? Слишком разными были эти женщины: живая, стремящаяся получать от жизни все удовольствия дочь, и суровая мать, успевшая забыть о грехах своей молодости.

Холодность Лепиды и ее неприятие образа жизни Мессалины не помешали ей на следующий день помочь дочери написать покаянное письмо Клавдию, на которое тот так и не ответил. Они пытались организовать встречу супругов, но принцепс отказался видеть жену. По просьбе Лепиды за ее дочь заступилось несколько известных людей, в том числе консул 34-го года Луций Вителлий, но это не принесло никакой пользы. С каждой минутой становилось все яснее, какая судьба уготована неверной супруге прицепса, и Мессалина, с ужасом предчувствуя конец, заливалась слезами раскаяния.

Оставалось ждать, когда оскорбленный супруг поставит точку в своих отношениях с опозорившей его женой, но Клавдий все тянул время, и тогда Нарцисс, понимая, что при любом другом исходе полетит его голова, заявил на совете, что императрица заслуживает смерти. Каллист с Паллантом только этого и ждали, дружно согласившись, что поведение императрицы не имеет оправдания.

Стоял прекрасный теплый день, когда в дом Домиции Лепиды явился мрачный легат в сопровождении Палланта, который не мог отказать себе в удовольствии присутствовать при последних мгновениях опальной императрицы. Ничего не подозревавшие слуги проводили гостей в перистиль, по которому прогуливались мать и дочь. При виде мужчин Мессалина залилась слезами, словно они могли смягчить их сердца, но Лепида с силой сжала ей руку и проговорила сурово, стараясь сдержать захлестывающий ее ужас:

— Твоя жизнь окончена. Все что осталось — сделать ее конец достойным.

Подошедший легат зачитал обвинительное заключение, приговаривавшее Мессалину к смерти. И хотя он держался подчеркнуто официально, чувствовалось, что это поручение не из тех, о которых он будет с удовольствием вспоминать под старость лет, сидя в кресле в окружении внуков.

— По распоряжению императора тебе разрешается покончить жизнь самоубийством, — закончил он обвинительную речь и протянул ей кинжал с длинным тонким лезвием, при виде которого Мессалине стало дурно, но она из последних сил старалась держать себя в руках.

Последние минуты Мессалины были сродни ночному кошмару. Несколько раз она пыталась заколоть себя, поднося клинок к груди, но при одной мысли, что он сейчас погрузится в ее тело, у нее немели руки, и кроме легких царапин ничего не получалось.

Стоявший рядом Паллант получал просто физическое удовольствие от мук, которые испытывала опальная жена его патрона. Злопамятный вольноотпущенник не простил ей отказа удовлетворить его похоть и сейчас упивался моментом, оскорбляя самыми грязными словами несчастную женщину.

Прятавшиеся за колонами портика слуги, сдерживая рыдания, наблюдали за мучениями молодой госпожи, в страхе отводили глаза от ее матери, окаменевшей в стремлении не выдать своих чувств, с ненавистью следили за Паллантом, принижавшим трагедию своими пакостными словами, и беззвучно молили легата положить конец страшной сцене.

Наконец, измученная Мессалина, не выдержав, отшвырнула кинжал и упала на колени, заливаясь слезами. И тогда легат, подобрав клинок, наклонился к женщине и, мягко взяв за подбородок, заставил ее поднять голову, после чего одним сильным движением вогнал лезвие ей в сердце. Смерть несчастной наступила мгновенно, и она уткнулась лицом в песок дорожки, по которой только что прогуливалась с матерью.

— Могу ли я похоронить свою дочь? — хрипло спросила Домиция Лепида своих мучителей, не отводя глаз от тела, вокруг которого растекалась лужа крови.

— Мне приказано оставить вам тело, — кивнул легат. — Можете поступать с ним, как сочтете нужным.

С этими словами он поклонился хозяйке дома и вышел из перистиля, а за ним быстро зашагал Паллант, все время оглядываясь назад, словно боялся, что Мессалина восстанет из мертвых…

Когда Клавдию доложили, что его супруга мертва, то он даже не спросил, отчего она скончалась, а продолжил трапезу как ни в чем ни бывало. Более того, спустя несколько дней, во время очередного застолья, он удивленно посмотрел по сторонам и недовольно поинтересовался:

— А почему императрица не выходит к столу?

Так жила и умерла Валерия Мессалина, единственная в своем роде императрица, ставшая символом порока, жадности, жестокости и сладострастия. Справедливо ли это — судить не нам. Но что интересно: чем дальше по времени отстает от историка или литератора то время, тем с большей легкостью обвиняет он эту незаурядную женщину во всех грехах.

Особенно старался в ее очернении Ювенал, описывая, как ночью, надев белокурый парик и закутавшись в плащ, она шла в лупанар, где отдавалась всем желающим за несколько мелких монет. Судя по описанию ветхой каморки, в которой она занималась проституцией, императрице приходилось бегать за удовольствиями из Палатинского дворца в трущобы Субуры.

И вот тут возникает интересный вопрос: откуда у историков пошла такая уверенность в сексуальной несдержанности Мессалины?

Если рассуждать здраво, то зачем ей понадобился лупанар, если у нее был муж и возможность иметь любовников? Для разнообразия? Верится с трудом, тем более что потребности клиентов были весьма однообразные. Мессалина выросла в близкой ко двору семье и, следовательно, имела хороший вкус. Зачем ей грубые и примитивные солдаты и матросы, если в ее распоряжении лучшие мужчины Империи?

Можно, конечно, предположить (опять-таки, по словам Ювенала), что у нее было сексуальное расстройство, но почему тогда она не уморила своей гиперсексуальностью Силия, Мнестера или собственного мужа?

И если она была столь чудовищно развратна, то почему на ней женился Клавдий? Что, во всем Риме не осталось девиц? Ладно, предположим, что его насильно женил Калигула, но ведь потом Гай Цезарь погиб, и у нового принцепса были все возможности развестись с постылой супругой. Более того, потакая ей во всем, он казнил нескольких человек и терпел ее любовников, но разводиться не спешил.

Да и странно как-то получается: как может одна и та же женщина шататься по ночным притонам в поисках самцов, а днем страдать от любви к одному-единственному (!) мужчине. Что-то не сходится.

Разумеется, дыма без огня не бывает, и Мессалина не была добропорядочной матроной, но и утверждать, будто она символ разврата, тоже нет оснований. В конце концов, чем она хуже царицы Тамары или нашей Екатерины? (Я уже не говорю о мужчинах, вошедших в историю благодаря своим любовным похождениям!) Однако в нашем патриархальном обществе до сих пор царит двойная мораль. Неразборчивых в половых связях женщин называют шлюхами (фи, какие противные!), а мужчин — донжуанами и казановами («Дон Педро — это такой мужчина!»).

А если дело гораздо проще? Клавдий был очень внушаемым человеком и в своих действиях руководствовался исключительно чужими советами. Подсунуть ему в постель свою ставленницу было мечтой любого из трех его вольноотпущенников, который в этом случае получил бы огромную власть благодаря полному контролю над принцепсом.

Об этом косвенно говорит тот факт, что не успела Лепида похоронить дочь, как эта троица сцепилась в борьбе за сердце принцепса. Каждый подсовывал любвеобильному Клавдию свою кандидатуру. Нарцисс советовал патрону вернуться в объятия его второй, предшествующей Мессалине, жены Элии Петины, Каллист расхваливал достоинства красавицы Лоллии Павлины, но «забег» выиграл Паллант, сосватавший Клавдию свою любовницу Агриппину, не упускавшую возможности «по-родственному» подластиться к дяде.

Клавдия не смутила ни связь невесты с его вольноотпущенником, ни воспоминания о перенесенных по ее милости издевательствах при Калигуле, ни даже кровосмесительный, с точки зрения тогдашней морали, характер брака. Ради свадьбы с очаровательной племянницей он заставил Сенат выпустить специальное распоряжение, одобряющее подобные союзы.

Но брак этот не принес ничего хорошего ни Империи, ни ему лично. Судьба почти всех персон, упомянутых в книге, сложилась трагично.

О вынужденном самоубийстве Макрона, убийстве Калигулы и Цезонии, а также ранней смерти Юлии Друзиллы, почившей от болезни (или отравленной?) в двадцать два года, вы уже прочли.

Женившийся на Агриппине Клавдий, который по настоянию супруги усыновил ее сына, вошедшего в историю под именем Нерона, был отравлен женой, накормившей его ядовитыми грибами, так что Мессалина, пусть и невольно, оказалась отомщенной.

Разделалась Агриппина и с Домицией Лепидой, ревнуя к ее влиянию своего сына. Лепида была обвинена в колдовстве и казнена. Светоний, правда, утверждает, что это сам Нерон отправил тетку на тот свет, велев лекарям скормить ей лошадиную дозу слабительного.

Сама Агриппина согласно предсказанию приняла смерть от своего сына Нерона, которому надоела ее властная опека.

Печальный конец ждал и детей Мессалины. Чтобы избавиться от конкурента, имевшего больше прав на трон, и укрепить свои позиции, Нерон отравил Британика и женился на Октавии, но скромная и добропорядочная девушка пришлась ему не по вкусу, и после нескольких попыток задушить свою супругу он сослал ее в Кампанию, а оттуда — на Пандатарею, где и казнил по надуманному обвинению в прелюбодеянии.

Воспитатель Нерона, Сенека, покончил с собой по требованию своего воспитанника. Старика не спасли ни заслуги перед молодым императором, ни возраст, ни мольбы отпустить его на покой и забрать в казну все его имущество.

Нарцисс, разобиженный на то, что за все труды Клавдий пожаловал ему только знаки квесторского отличия, поняв, куда дует ветер, сбежал в Синуессу якобы для поправления здоровья и тем, возможно, спас свою жизнь.

Правление Нерона тоже закончилось трагично. Он был объявлен восставшим Сенатом вне закона и заколот рабом по его же просьбе. С его смертью отошла в небытие династия Юлиев-Клавдиев, принесшая Риму неисчислимые беды, но и создавшая тот самый Рим, о котором мы знаем из многочисленных книг и кинофильмов.

Наша героиня — прекрасная и развратная Мессалина — была плоть от плоти этого века и, невзирая на все свои ошибки и прегрешения, а вернее, благодаря им, вошла в историю, «прожив» в памяти человечества почти две тысячи лет. И, кто знает, возможно, мы когда-нибудь узнаем, какой на самом деле была эта женщина, не побоявшаяся бороться за свою любовь в холодном и патриархальном Риме, пусть даже и довольно сомнительным способом.