Флейта молчаливо лежала в траве рядом со мной. Я не смела притрагиваться к ней, едва ли смела смотреть на нее и все-таки… все-таки словно не могла удержаться.

Мой отец был мертв. Флейта была единственным, что мне от него осталось. В конце концов я все же потянулась к ней. Притронулась к ее блестящей черной затулке[2]. Подняла ее.

Во мне жил звук, что желал вырваться наружу. Дикий, словно крик птицы, тяжелый, словно туча в непогоду. Звук, что я сама издать не могла. Но флейта могла. Первый звук пискливо прорезал воздух и поплыл над холмами. И казалось, будто все вокруг меня стихло и прислушалось… Тогда я снова подула, на этот раз еще сильнее, а потом все неистовей и все упрямей.

Мой отец был мертв, и другим это было все равно. А большинство из равнодушных, пожалуй, еще и вздохнули с облегчением. Однако ж он был половиной меня. Он искал меня двадцать лет, в конце концов нашел… Может статься, он был не лучшим отцом в мире, и, может, у моей матери были серьезные причины бояться его. И может, он понаделал в своей жизни дел, что не были так уж благородны, чисты и справедливы… Но, несмотря на это, он все же был мне отец! И он поддерживал меня, когда я больше всего боялась, и он пел мне… И это он, играя на флейте, отворил ворота Сагис-Крепости, так что Нико, Давин и все другие узники могли бежать оттуда. И это он, играя на флейте, навеял мечты о свободе и переменах в жизни сотням угнетенных детей в Доме Обучения, так что у них хватило храбрости освободиться от Наставников… И если мне хочется горевать о нем, неужто мне нужно на это разрешение? А если мне хочется поиграть на флейте, что он подарил мне, кто мне помешает?

— Дина!

Сердце у меня ёкнуло, и флейта едва не выскользнула из рук как раз посреди звука.

— Пфффуууиииихх! — фальшиво, тоненько и испуганно пронеслось в воздухе.

Мама стояла прямо за моей спиной.

Лицо ее было твердым, словно камень.

Я ни слова не сказала. Только крепко держалась за флейту, так что косточки рук побелели. В конце концов молчание прервала мама.

— Сдается мне, тебе стоит отложить флейту в сторону, — сказала она.

Я по-прежнему не отвечала.

— Это тебе не игрушка!

— Я это хорошо знаю!

Пожалуй, лучше кого-либо другого. Я видела, что он делает, а он мог творить как зло, так и добро. Я слышала, как он, играя на флейте, навевал мечты, спасавшие жизнь других людей. И я знала, как звучала его флейта, когда он заигрывал кого-то до самой смерти. Мне ли не знать хорошенько, что эта флейта была не игрушкой?

И тут мама наконец вымолвила то, что мы обе хорошо знали, то, о чем она думала целые недели.

— Я не хочу, чтобы ты играла на этой флейте!

Она никогда не произносила такие слова раньше. Она лишь полагала, что я сама пойму: это ошибка, это вредно и пагубно для меня. Но теперь она наконец сказала это вслух, а ведь я-то думала, что уже кое-что выиграла. Выиграла единоборство между нами, как в то время, когда Давин и я спорили, кто из нас сможет дольше глядеть в глаза друг другу не моргая. Само собой, то было прежде, чем мои глаза стали глазами Пробуждающей Совесть. Потом не было больше никого, кто захотел бы играть со мной в эту игру.

Однако не было никого, кто играл бы в эту игру с моей матерью. Она смотрела на меня, и взгляд ее был тверд, будто камень, и в то же время такой острый, будто прорезал меня насквозь. Взгляд холодный и теплый одновременно. Этот взгляд давал понять: росту в тебе три дюйма.

Я крепко и упрямо держала флейту. «Не тебе это решать», — сказала я, но совсем тихо, про себя. Сдается мне, мама все же это понимала.

— Ты слышишь? — спросила она, но уже голосом Пробуждающей Совесть.

И в голове моей начали тесниться картины, картины, которые я хотела бы не видеть.

Сецуан сидел, прислонившись спиной к айвовому дереву. Голова Скюгге покоилась на его коленях. Но тело Скюгге было вялым и безжизненным, сердите его не билось, он не дышал…

Нет! Нет! Я не хотела думать об этом. Не хотела думать о самом ужасающем из поступков отца, которому я была свидетелем.

— Дина! Глянь на меня!

Трудно было ей отказать. Почти невозможно. Я смотрела в глаза матери, и картины снова мучительно теснились у меня в голове, даже если я не желала видеть их.

Сецуан медленно поднялся на ноги. Он подошел ко мне и, быть может, хотел утешить, быть может, обнять. Но я видела лишь его руки, его гибкие красивые руки флейтиста, которые только что убили человека…

То было несправедливо. Я не желала принимать в этом участие. И если даже не в силах помешать появлению картин, если даже не в силах перестать думать обо всем этом ужасе, я все же знала: это несправедливо.

Мама хотела заставить меня устыдиться, что я дочь Сецуана.

А я этого не хотела.

Это было несправедливо.

Я понятия не имела, как я это сделала. Когда моя мать пускала в ход взгляд Пробуждающей Совесть, ускользнуть, пока она не закончит, было невозможно, и все-таки… все-таки я не стала больше оставаться на месте. Я пятилась, я спотыкалась и снова поднималась… А потом, повернувшись, пустилась бежать.

— Дина!

Но я не желала слушать. Я заткнула пальцами уши и наполовину опустила веки, так что даже не видела, куда ставила ноги, и я бежала, бежала изо всех сил — вверх, на вершину холма, вниз с другого его склона…

— Дина, Дина, остановись! Это важно!

Я слышала у себя за спиной, как звала меня мать. Голос ее не был уже голосом Пробуждающей Совесть, в нем слышалось только отчаяние. Но я не оборачивалась. Я продолжала бежать до тех пор, пока не выбилась из сил.

Цииииинг! Вииииссь! Вииссь-свокк!

— Снова, черт возьми! Опять попадание!

Сталь меча, просвистев, рассекала воздух короткими грубыми ударами. Когда она попала в цель, раздался мерзкий хлюпающий звук. А в пустой овчарне Мауди еще пронзительнее запахло свекольным соком и потом.

Теперь я уже переводил дух, коротко и глубоко вздыхая, а в бок мне досталось столько уколов, что я едва мог выпрямиться. Но я не собирался сдаваться. По крайней мере до тех пор, пока остается хотя бы крохотная надежда…

Вииись-цииинг!.. Свокк!

Я неудачно отразил удар, и еще одна свекла покатилась на землю, разрубленная на две неровные половинки. А у меня оставалась всего одна, одиноко торчащая на своем колышке, будто недоделанное пугало. Мне нужно было защищать его. Если Нико опять разрубит свеклу, мне конец, а он выиграл!

— Давай снова, Давин! — предложил он, конечно же запыхавшись, но вообще-то запыхавшись вовсе не так, как я.

Я, ясное дело, мог бегать быстрее и дальше, чем он, но, когда доходило до поединка на мечах, Нико куда расчетливей тратил силы на настоящие удары. Он слегка помахал мне свободной рукой.

— Напрягись немного! — посоветовал он.

«Напрягись немного!» Легко ему говорить! Его темные волосы совершенно почернели от пота. Но в движениях не было и следа усталости. Особенно если учесть, что он вообще терпеть не мог меч…

Я заметил атаку Нико в последний момент и отразил его удар своим ударом.

Ба-а-а-х!

Я почувствовал, как невольная улыбка растянула уголки моего рта. Погоди, Нико! На сей раз я оказался слишком быстрым, слишком крепким орешком для тебя!

Но что это?..

Нет!

Снова, черт возьми! Если б он, по крайней мере, спокойно стоял на месте…

Шмяк! Упала последняя свекла! А я стоял с дрожащими руками и тяжело дышал, как собака в жару, и мне оставалось только признать себя побежденным.

Нико был не из тех, кто важничал. Он только вытер тряпкой свекольный сок с лезвия и коротко кивнул, скорее в знак привета.

— Еще раз? — спросил он. — Тогда я смогу защищаться, а ты — нападать.

Он хорошо знал, что я больше люблю нападать. Но руки были налиты свинцом, и я вообще не был уверен, что смогу когда-нибудь поднять их вновь.

— Нет, спасибо! — ответил я. — Думаю, на сегодня мне хватит.

Он снова кивнул:

— Тогда попробуем завтра еще.

— Пойдешь со мной наверх?

— Попробую еще поупражняться!

— Нико, тебе не кажется, что с тебя тоже хватит?

Ясное дело, он лучше сберег силы, чем я, но пот струйками стекал с его обнаженного туловища, и, как бы ни шумели потоки дождя, заливавшего покрытую дерном крышу овчарни, я слышал, как тяжело дышал он сам.

— Еще разок! — сказал он, стиснув зубы.

Когда он поднял меч, я увидел, что его рука дрожит. Все-таки он сделал еще несколько выпадов, однако лишь с воображаемым противником вместо меня.

Я покачал головой, но он этого не заметил.

— Я принесу воды, — сказал я, натягивая рубашку, чтобы не замерзнуть. — Нико?

Он наконец-то отложил меч в сторону и, стоя в дверях, смотрел на осенний дождь. Его плечи обвисли, и я почему-то был уверен, что ноги его дрожат. Мои-то, во всяком случае, дрожали.

— Да?

Я протянул ему ведро и черпак, и он стал жадно пить холодную колодезную воду.

— Почему… почему вдруг такая спешка?

Я спросил, потому что никогда не видел, чтобы кто-нибудь упражнялся так яростно, как Нико. Изо дня в день. С мечом или ножом в полдень, с луком после полудня. Иногда он седлал свою гнедую и упражнялся в конном поединке на длинных копьях. Копье он сам вырезал из дерева, но, ясное дело, меч и нож куда больше интересовали его.

Что-то промелькнуло в его глазах, что-то горькое и мрачное.

— Ты, может, думаешь, у нас куча времени? — спросил он.

— О чем ты?

Он отвел взгляд в сторону:

— Так, ни о чем.

— Нико…

— Вообще… Разве это не твоя идея — что нам нужно тренироваться?

В этом он, конечно, был прав. Да, идея была моя, она пришла мне в голову давным-давно, еще до Вальдраку, до Наставников, до Зала Шептунов[3].

— Но из-за этого не стоит истязать себя до полусмерти.

— Из-за чего такая спешка?

— Разве ты так ничего и не услышал, когда твоя матушка прочитала нам письмо?

— Письмо от Вдовы?[4]

— Да, именно его.

Он произнес это так, что слова его прозвучали, будто «иначе быть не может», а ведь не каждую неделю получали мы письма. Я также прекрасно помнил, что было в этом письме. Город Акмейра пал, говорили, будто его предали… То был последний крупный город в Прибрежье, который был свободен от власти Дракана, а теперь он завладел также и Акмейрой. Но жители города сопротивлялись, и поплатились за это. «Дракан казнил каждого пятого в городе», — писала Вдова. И казнил не обязательно тех, кто сопротивлялся, а просто каждого пятого. Первый, второй, третий, четвертый, пятый — ты умрешь… Мне становилось совсем худо, когда я думал об этом; ведь такой холодный расчет был куда страшней. Словно было все равно, каких людей казнили и что они сделали.

— Люди умирают, — произнес каким-то странным голосом Нико. Я не припомню, чтобы прежде слышал, чтобы он так говорил. — Люди умирают каждый день!

Не по душе мне пришелся этот новый голос Нико. Не по душе пришлось мне и то, какими стали глаза Нико — такие неправдоподобно яркие на его побледневшем лице.

— И что ты собираешься сделать? — спросил я.

— Есть только одно разумное решение. Не так ли? Если смотреть на это трезво.

— И что же это?

Но он не стал отвечать.

— Забудь! — сказал он. — Это вроде нынешнего дождя. Нельзя по-по-настоявшему быть на воздухе, и все же… Ведь сходишь с ума, если не в силах немного пошевелиться.

— Нико!..

— Нет, забудь это! Я скоро приду! Только ты уходи первым.

Я пошел. Но не забыл слов Нико. Я был уверен: у него был какой-то план. План, о котором мне не следовало знать. Но я ведь довольно хорошо узнал Нико. Вот проведешь несколько суток в Зале Шептунов — и узнаешь кое-что друг о друге. А когда малый, ненавидевший меч, вдруг начинает изо всех сил упражняться в фехтовании, он наверняка рассчитывает очень скоро пустить оружие в ход. А эта болтовня о само собой разумеющемся решении… Я внезапно прервал свою мысль… Убить Дракана!.. Вот оно, простое и разумное решение. Нужно только забыть, что Дракана окружают тысячи и тысячи драконариев, а кроме того, он и сам не промах, его не проведешь, когда речь идет о поединке на мечах.

Нико, ясное дело, мог бы окружить себя мятежной ратью. Предводитель и Вдова не раз толковали с ним об этом, а Местер Маунус, что некогда был домашним учителем Нико, не упускал ни единого случая указать воспитаннику, что это его долг как законного наследника княжеского трона в Дунарке. Однако же Нико отказывался. Как только пришло письмо Вдовы, они с Маунусом поспорили об этом. Письмо это жутко взволновало Местера Маунуса, но Нико сказал лишь, что никакой он не полководец и что он вовсе не думал заставлять людей сотнями погибать во славу его имени.

Стало быть, не этого он хотел. Но тогда чего же? Надо следить за ним. Ведь если у Нико есть план, как ему покуситься на жизнь Дракана, ему не стоит осуществлять этот план без меня.

Очень скоро Нико сделал первый шаг. Началось, пожалуй, с того, что Катрин-Лавочница проходила мимо со своей маленькой ручной тележкой и пожаловалась, что скоро торговать будет нечем, у людей ничего нет. И правда будто то, что ее склад до того довели, что там, кроме малости шерстяной пряжи да нескольких худо обожженных глиняных сосудов, ничего не найти. Такие товары нам по-настоящему и не нужны — мы можем сделать их сами. Но все же у нее, должно быть, были какие-то дела с Нико, потому как я видел: он дал ей монету, прежде чем она двинулась дальше.

— Следи за ним! — велел я Дине. — Он что-то затевает.

И правда! Назавтра Нико ни с того ни с сего решил отправиться за покупками — так, во всяком случае, он сказал. В Фарнес!

— Фарнес? — переспросила мама. — Почему именно в Фарнес?

— Скоро это будет единственным местом, где можно достать добротные товары, — ответил Нико. — А нам не хватает тысячи вещей.

Само по себе это было справедливо. Гвозди едва можно было купить, да и с веревками было туго. А несколько бочек сельди, которые обычно закупала Мауди, взять было совсем негде. Однако хуже всего было с мукой. Много месяцев прошло с тех пор, как мы видели настоящую, полную товаров тележку коробейника. И жители Высокогорья начали понимать, что никакая это не случайность.

— Такое не может длиться долго, — сказала мама. — Не может ведь Дракан распоряжаться, кому торговать с нами по обеим сторонам гор, а кому — нет.

Нико скорчил гримасу:

— Ему явно удалось запугать Сагислок и Лаклан и заставить их прекратить торговлю.

Дракан так затянул свои сети, что даже банку варенья было не провезти, не говоря уж о бочке с сельдью. Это было терпимо, пока мы получали товары из Лаклана, но если это случилось и с Лакланом, Высокогорье ожидает голодная зима.

Мысль отправиться в Фарнес, пока еще было время раздобыть гвозди, сельдь и прочее, была здравой. Фарнес был портовым городом и одним из немногих под началом Высокогорья. Некоторые из судов, что причаливали там, плыли издалека, из Бельсогнии, или Кольмонте, или из еще более дальних краев. Из мест, еще не отмеченных жесткой хваткой Дракана, и поэтому корабельщики не знали, что им следует его бояться. Но то, что Нико полагал, будто как раз ему нужно отправиться в Фарнес, не было случайностью.

Я поймал взгляд Дины. Она незаметно кивнула — она также поняла, что задумал Нико.

— Может, нам всем вместе поехать туда? Ведь нам же понадобится повозка для бочек с соленой сельдью и прочего, а может статься, мы продадим травы, зелье, так что поездка обойдется не так дорого, — сказал я.

Взгляд матери переходил с одного на другого. Она заметила: что-то происходит, но еще не понимала что. И она была осторожна и избегала слишком долго глядеть на Дину. Что-то худое происходило между матерью и сестрой; не нужно быть волшебником, чтобы сообразить это. И я был твердо уверен, что это связано с ядовитым змеем Сецуаном.

— Не худо бы ненадолго уехать из дому, — подхватил я. — Приняться за какое-нибудь дело.

Взгляд мамы смягчился. Она, наверное, подумала о тех ночах, когда я только и делал, что бегал да бегал, потому что не мог спокойно лежать и слушать Шептунов. Этого мне было не выдержать.

— Езжайте! — позволила она. — Я останусь с Мелли. Думаю, это лучше всего!

Мелли еще не совсем оправилась после нашего бегства от Сецуана. Она все время держалась около матушки, цеплялась за нее и порой казалась куда младше своих шести лет.

— Но возьмете с собой Каллана!

Я нахмурил брови.

— А кто будет охранять тебя? — спросил я.

Ведь Каллан Кенси был в телохранителях у матери все время, что мы жили в Кенси-клане.

— Каллан или кто-то другой. Можешь выбрать сам, Давин. Можете взять с собой Каллана или же все вместе остаться дома.

Я вздохнул, зная, что тут уж ничего не поделаешь.

— Мы возьмем с собой Каллана, — согласился я.

Наутро немного просветлело, хотя по-прежнему было ветрено. Наверняка здесь всегда так. Место это во многом казалось странным для города. Обдуваемое ветром и бесплодное, вокруг по большей части скалы и чайки… и море.

Самое лучшее в Фарнесе — море. Оно преисполнено жизни, там множество людей и животных, и судов, начиная с широченных гигантских торговых кораблей и до крохотных лодчонок, что снуют от борта корабля до набережной и от одного корабля до другого. В решетчатых ящиках — блеющие козы, там — бочки, мешки и клетки с курами, там мотки канатов, полотнища парусов и смешанные соленые запахи смолы, дерева и морской воды.

Мы, Дина и я, искали «Морского Волка». Задачей Розы было не спускать глаз с Нико, который собирался выйти за покупками вместе с Калланом.

— Вот! — сказала Дина, дернув меня за рукав. — Этот, с алыми парусами!

Я скользил взглядом вдоль длинной вереницы кораблей, и вдруг взгляд мой остановился на корабле с алыми парусами. Совершенно верно: «Морской Волк» — было намалевано на шканцах, почти на самом верху.

Я с любопытством смотрел на корабль. Встретится ли Нико с человеком в накидке там, или он задумал уплыть своим путем прямо у нас под носом?

— Знать бы, можно ли подняться на борт этого корабля? — пробормотал я.

Дина испуганно сказала:

— Ты не сделаешь этого, Давин!

— Почему же? — спросил я. — Обычное дело — подняться на борт корабля. Оглядись вокруг! Люди делают это все время.

— Да, но…

— А может, я просто должен поприветствовать корабельщиков, раз нахожусь в этих краях.

— Давин, ты же их не знаешь!

— Я знаю одного из них. Быть может…

— Да, того, кто пырнул тебя ножом. И сказал, что убьет тебя, если ты снова последуешь за ним!

— Было темно! Ему наверняка не узнать меня при дневном свете.

— И речи об этом быть не может! Если кому и надо подняться на борт, так только мне!

— Тебе?

— Да, меня они, во всяком случае, не знают!

В этом было что-то разумное, но мне не хотелось, чтоб моя младшая сестра взошла на эти сходни.

— Что же ты им скажешь?

— Не так уж много! — уклончиво произнесла она.

— Что бы тебе хотелось знать?

— Когда они отплывают. Куда держат путь.

— На корабле этот малый в накидке.

— Хорошо! Тогда жди здесь!

В ее глазах стоял блеск и решимость, и несколько раз… Я сам не знаю, как это происходило, ведь я же не хотел пускать ее на борт корабля, в этом таилась опасность… А она ведь девочка, да вдобавок приходится мне сестрой, и все такое. Но Дину не остановишь. Она была уже… Да, где она, собственно говоря, была? Казалось, она просто исчезла в толпе на набережной. А кончилось тем, что я стоял на набережной, кусал ногти и не спускал глаз с корабля. Я не был даже уверен, что она поднялась на борт, но нигде ее не видел… Где же Дина? Куда она запропастилась?

— «Морской Волк»? — спросил Портовый Капитан. — Почему вы интересуетесь этим кораблем? Можно подумать, будто вы собираетесь его купить. — Он хрипло расхохотался.

Ведь те, кому трудно заплатить две марки серебра за бочку сельди, едва ли располагают средствами для покупки полностью оснащенного шлюпа. А таковым был — я выяснил — как раз «Морской Волк». Трехмачтовый шлюп, что плавал с товарами вдоль Магданерского побережья в Фарнесе и обратно.

— Я хочу только узнать, кто его хозяин, — сказал я. — Обычное любопытство, вот и все!

— Чудно, как твое любопытство схоже с подобным же у юного господина. Подумать только, он спрашивал о нем же!

Вот как. Нико также задавал вопрос о корабле «Морской Волк». Я не знал, хорошо это или худо. Однако же вопрос Нико доказывал: он интересовался судном, но ведь это мы уже заранее знали. Однако же, раз он задавал подобные вопросы, это служило знаком того, что он и не думал бросаться в объятия экипажа «Морского Волка» с завязанными глазами.

Дина не спустилась вниз к завтраку. Роза послала мне взгляд через стол, взгляд, стоивший мне двух пятен пота на моей шерстяной куртке.

— Я любопытствую только потому, что видел, как кто-то поднимается на борт этого корабля, и мне показалось, будто я его знаю, — произнес я, чтобы хоть что-то сказать.

— Может, и так, — сказал он. — По правде говоря, я не знаю, кто этому кораблю хозяин. Шлюп приплывает сюда десять раз в году, выгружается, грузится и отплывает вновь. Там есть малый, которого они называют Ворона, и он платит портовую пеню, вот все, что я знаю, — ответил Портовый Местер.

— Ворона? Тот человек в накидке?

— Ну да.

— Так не он ли и есть хозяин корабля?

Портовый Местер снова расхохотался своим хриплым смехом:

— Сынок, тебе нужно знать о мореплавании куда больше. Такое торговое судно никогда не принадлежат людям, которые плавают на нем. Нет, где-то на Магданерском побережье наверняка сидит купец, который с каждым плаванием богатеет да богатеет. До тех пор пока корабль не потонет, он перевозит стоящие товары.

Капитан кивнул в сторону прилавка, где жена его разливала тодди.

— Он, Ворона, и вправду сидит на шлюпе «Морской Волк» вместе со своим первым помощником. Можешь сам расспросить его, коли увидитесь.

Я глянул в сторону прилавка. Человека в накидке там не было.

— Кто из них Ворона?

— Длинный! — сказал Портовый Местер.

Длинный! Никакого сомнения в том, кто это, не было.

Один из гостей на целую голову возвышался над всеми остальными. И теперь я понял: кличку он получил не случайно. Его волосы были гладкими и длинными, черными как вороново крыло. Да и нос — самый крупный и схожий с птичьим клювом более, чем у всех людей, которых мне когда-либо довелось видеть… Нос в самом деле выглядел так, словно Ворона мог пустить его в ход и заклевать человека насмерть.

— Ну? — спросил Портовый Местер, глядя на меня своими блестящими глазами. — Будешь его искать?

— Может, позднее, — ответил я.

— Да, но ведь ты не знаешь, сколько времени он тут пробудет.

Он думал, что я боюсь, и это раздражало меня. Но глупо было бы сразу же подойти к этому человеку.

А с другой стороны…

— Куплю-ка я себе тодди, — сказал я и поднялся.

Роза дернула меня за штанину, чтобы остановить, но я сделал вид, что не заметил.

Только когда я встал, мне пришло на ум, что Ворона, возможно, был одним из тех, кто лежал в засаде с самострелом. Но поздно было передумывать.

У прилавка теснился народ, и Маери, дочери Портового Местера, пришлось разливать тодди. Она улыбнулась мне.

— Ты тоже хочешь тодди, Давин?

— Да, благодарствую!

Но тут я подумал о нашем худеющем кошельке с деньгами.

— Маленький стаканчик!

Маери бросила быстрый взгляд через плечо. Ее мать была занята на другом конце прилавка.

— Два скиллинга за маленький! — сказала она. Но налила мне полную меру и подмигнула.

— Благодарствую!

Я взял стакан с теплым напитком и вдохнул пар.

Облокотившись на прилавок, я попытался подслушать, о чем говорили Ворона и первый помощник.

— …Чудовищная путаница, — сказал помощник. — Вот что получается, когда на борту женщины.

— Ну, не похоже, что тебя это тяготит, — сухо заметил Ворона. — И зачем тебе было одалживать ей свой нож?

Женщина на борту? Что делать женщине с ножом на борту торгового судна?

— А я говорю тебе, в этом замешаны деньги…

— Деньги тебе, да?

— Нам всем. Кучи денег! Так что прошу избавить меня от этого вздора.

Маери послала мне сияющую улыбку, думая, что я по-прежнему торчу у прилавка ради нее. А хорошо бы… Темноволосая, как и ее мать, она и вправду была очень мила. Но мне пришлось не по душе то, что я услышал про деньги. Потому как у Нико денег не было.

— Допей! — сказал Ворона. — И проследи, чтобы заполучить этого. Мне нынче эти бочки понадобятся.

Помощник отставил стакан в сторону и устремился к двери. Я проводил его взглядом.

Вдруг я заметил руку на своей руке. Руку Вороны.

— Ты любишь рыбу, малец?

Я вырвал руку из его руки. Это было нетрудно, он даже не попытался удержать меня.

— Не особо…

— Ладно. Тогда тебе следует поменьше интересоваться беседами других людей. А не то кто-нибудь пригласит тебя вниз, покормить рыбок.

Что за чертовщина с этим судном, почему все меня убеждают не совать нос в дела корабельщиков?

— Ты советуешь мне не лезть не в свое дело?

— Да, — размеренно произнес он. — Именно так.

Швырнув несколько монет на прилавок, он удалился.

Я стояла на набережной и смотрела, как шлюпка с моим братом и Нико уходит навстречу кораблю. «Только не это, — думала я, — только бы не разлука…» Мне не пережить, если нам придется расстаться вновь, если матери, и мне, и Мелли, и Розе снова придется жить на краю сумасшествия от страха. Ведь мы не знали, что случилось, а кроме того, во всем этом таилась опасность, и нам, быть может, никогда с ними не свидеться.

— Дина! — Роза коснулась моей руки. — Он был в шлюпке? Ты видела его?

— Они оба там были, — ответила я. — И он, и Нико!

Каллан обернулся. Он взял мою другую руку, не так чтобы это причинило боль, но все же достаточно твердо.

— А теперь выкладывайте, я хочу получить объяснение, — произнес он. — И никто никуда отсюда не удерет, прежде чем я получу его.

Роза и я глянули друг на друга. Она слабо кивнула, а я подумала то же самое. Уже не было причины сохранять тайны. По крайней мере те, что касались Давина и Нико.

— Нико что-то задумал, — сказала я. — Давин полагает, будто Нико попытается убить Дракана. В одиночку.

Каллан тихонько выругался:

— И поэтому оба мальца сбежали?

— Да… Или так мы, во всяком случае, думаем. Но это не… Мы думаем, что Нико выбрал опасный корабль. Потому как один из тех, кто на борту, угрожал Давину ножом, а другой проговорился: тут, мол, речь идет о куче денег.

— Денег? Но у юного господина никаких денег нет!

— Однако можно хорошо на нем заработать, если продать Нико Дракану, — пояснила я.

— Сто марок золотом, — добавила Роза. — Дракан посулил сто марок золотом за голову Нико. Это прорва денег!

— Как зовется корабль?

— «Морской Волк».

— Корабль Вороны?

— Да! Ты знаешь его?

Каллан прямо на вопрос не ответил. Он лишь пустился бежать назад, в усадьбу Портового Капитана.

— Погоди, — остановила его я, потому что мне показалось, словно он помчался не туда, куда надо. — Мы ведь не можем лишь…

— Оставайтесь здесь! — закричал Каллан. — Не трогайтесь с места! Если кто из вас смоется, покуда я вернусь, будете иметь дело со мной!

Словно сам сатана привел нас сюда, — сказал Портовый Капитан.

По обеим сторонам «Ласточки» вздымались черные скалы Троллева залива, скалы такие высокие и темные, что вода вокруг тоже почернела. На форштевне[10] и на верхушке мачты были наблюдатели, да и рулевой не болтал и был внимателен, готовый следовать всем указаниям с секундным упреждением, потому что развернуться здесь было негде, а морское дно таило опасности. Но не это заставило Местера выругаться.

Ком шерсти колыхался далеко впереди и был едва-едва заметен. Морская вода начала пропитывать его, и, приплыви мы на полчаса позднее, мы не увидели бы его.

— Никогда бы не поверил такому о Вороне, — продолжал Портовый Местер. — Он, черт побери, швырнул все же груз за борт!

Каллан улыбнулся:

— Но это ему ничуть не помогло. Теперь он в наших руках!

«Ласточка» осторожно плыла все дальше и дальше вглубь Троллева залива. В самой глубине залив чуть раскрылся, будто маленькая гавань. А там на якоре стоял «Морской Волк». Я узнала его в тот же миг по алым парусам и волчьей голове на штевне[11].

— Почему? — шепнула я Каллану. — Почему мы не плывем прямо туда?

Портовый Капитан явно слышал мой вопрос, хотя я задала его лишь шепотом.

— Он будет там, где хочется нам. Там, где мы нынче стоим. Мы как пробка в бутылке. «Морской Волк» не может проплыть мимо так, чтобы не пойти на дно. А коли мы захотим потолковать с ним, нам стоит лишь спустить шлюпку на воду.

— Мы захотим, — сказала я. — Нам надо отобрать у них Давина и Нико.

Каллан медленно кивнул.

— Да! — выговорил он. — Хорошо бы!

О чем это он? Разве мы не за этим сюда приплыли? Разве сам Портовый Местер не сказал, что им мимо нас не проплыть?

Маленькая шлюпка с «Ласточки» была спущена на воду, и Мальвин бросил веревочную лесенку на борт. Каллан начал спускаться, а я последовала за ним.

— Только не ты, — сказал он. — Ты останешься здесь.

— Да, но я могу помочь. Нико прислушивается к моим словам.

Я нарочно ни словом не упомянула Давина, потому как прекрасно знала: последнее, что ему захочется сделать, — это то, что предложит его младшая сестра. Нико же… ему по-прежнему мерещится, будто он в долгу передо мной и моей матерью.

Каллан заколебался. Потом кивнул:

— Плыви с нами, ладно!

Я перебросила ноги через перила и ухватилась за веревочную лесенку. Вниз к воде путь был куда дольше, чем можно было себе представить, и, когда «Ласточка» качалась, веревочная лесенка качалась вместе с кораблем.

Один из корабельщиков Капитана стоял, придерживая лесенку багром, но она все равно качалась. Я радовалась, когда счастливо спустилась в шлюпку и смогла усесться на одну из поперечных досок, которые заменяли скамейки. Я крепко держалась за борт одной рукой. Я и лодки — мы не очень-то подходили друг другу. Уж куда лучше добрый конь.

Роза быстро последовала за нами, и она была куда привычней к веревочным лесенкам, шлюпкам и прочему в этом же роде. Каллан исподлобья глянул на нее, словно хотел сказать: «Я — тебе — не — разрешал», но так ничего и не сказал. Он и Мальвин взяли по веслу, шлюпка снялась с места и поплыла по темной воде залива к «Морскому Волку».

— Ого-го-го! — закричал Портовый Местер, когда мы подошли к судну. — «Морской Волк»! Ого-го-го!

Они, само собой, видели нас — два корабля подобной величины не могли не заметить друг друга, стоя так близко. Но поначалу не было никого, кто бы нам ответил. Портовому Капитану пришлось трижды крикнуть, прежде чем «Морской Волк» обратил на него внимание.

— Чего вам надо?

То был сам Ворона, что облокотился на борт корабля и глядел на нас сверху вниз. Его узкое лицо ничего не выражало, и теперь он куда больше походил на хищную птицу, нежели на обыкновенную ворону.

— Потолковать немного с вами. Мы можем подняться к вам на борт?

— Нет!

— Послушай-ка! — продолжал Портовый Местер. — Пожалуй, грубить не стоит!

Ворона не ответил. Вода плескалась о борт корабля, а молчание становилось все тяжелее.

— У тебя на борту кое-какие пассажиры… — начал было Местер.

— У меня? Знать не знаю.

— Перестань! Это глупее глупого! Дай нам взойти на борт, чтобы потолковать как добропорядочные, честные люди.

Вид у Вороны стал ничуть не дружелюбней, чем раньше.

— Здесь Троллев залив! — сказал он. — Тут нет никакого форта, никакого Портового Местера, никаких властей, никакой портовой пени, которую надобно платить. Тут слово твое значит ничуть не больше крика чайки или плеска волны. Так что поворачивай свою шлюпку и плыви домой, туда, где народ станет слушать твои речи, Портовый Местер!..

И с этими словами Ворона исчез, отойдя от борта, и мы его больше не видели.

Полил дождь — мелкие колкие холодные дождинки падали почти как град. Какое-то время Портовый Капитан постоял, не спуская глаз с «Морского Волка». Ему не по душе пришлось, что с ним так разговаривали. Но в конце концов он снова сел.

— Гребите назад! — только и молвил он.

Каллан с Мальвином, повернув шлюпку, сделали как он велел.

Мы спрятались от дождя под палубой.

— Что теперь? — спросил Каллан. — Нелегко будет с ним договориться.

Портовый Капитан пробормотал:

— Он в своем полном праве отказать нам подняться на борт. Однако же мы в нашем полном праве стоять на якоре там, где стоим. Вот и увидим тогда, кто первым устанет от этой игры.

Мальвин, который охотно играл в корабельного повара, когда представлялся подобный случай, вошел с кувшином теплого вина с пряностями и половиной каравая.

— Сколько времени мы останемся здесь? — спросил он. — У нас не так уж много припасов на борту. Надо бы поскорей убраться из здешней гавани!

— Несколько дней мы, пожалуй, выдержим! — ответил Капитан. — Да и Ворона, может, за это время пойдет на переговоры. У него, как ни крути, куда больше голодных ртов, чем у нас.

— Несколько дней, пожалуй, выдержим, — согласился Мальвин. — Но только не праздничных.

Каллан беспокойно шевельнулся.

— Мауди наверняка щедро оплатит весь харч, — сказал он. — Но у нас нет средств долго платить жалованье корабельщикам.

— Знаю! — ответил Портовый Местер. — Но почти все мои корабельщики из Лакланов, и они, даже не получая денег за это, сделают все, что важнее важного для их клана. Что, пожалуй, куда больше, чем можно сказать о людях Вороны.

— Благодарствую! — только и произнес Каллан.

День шел к вечеру. Мы снова спустили шлюпку на воду, но на этот раз Ворона даже не пожелал подойти к борту, и мы воротились обратно несолоно хлебавши. Было так странно знать, что Давин мог бы слышать мои оклики. Но даже в подзорную трубу я не видела и тени Давина и Нико. Они явно укрывались под палубой, хотя я не могла понять, к чему это, — мы ведь знали, что они на корабле. Может, они думали: мы сдадимся быстрее, если их не увидим. Но в глубочайшей непоколебимости Портового Капитана было нечто успокаивающее — он сдаваться не собирался.

Ясное дело, Ворона не мог и мечтать, что им удастся улизнуть отсюда, обманув Местера.

— Спускайтесь вниз и ложитесь-ка вы спать, девчонки! — сказал в конце концов Каллан. Сказал, когда так стемнело, что «Морской Волк» стал расплывшимся черным очертанием, почти слившимся со скалами. — Вечером все равно ничего больше не случится.

— Думаешь, они не попытаются проплыть мимо нас в темноте? — спросила я.

Каллан покачал головой.

— Нет, они же еще не спятили! — ответил он. — Они кончат жизнь в шхерах, если попробуют.

Грохот. Шум. Шаги по палубе над моей головой.

— Да тише ты! — пробормотала я. — Нас тут несколько человек, и они пытаются заснуть.

Полузадушенный вскрик и чуть более громкий шум.

— Что творится? — сонно пробормотала Роза.

— Не знаю.

Я немного полежала, прислушиваясь к звукам, наполнившим ночь. Было ясно: наверху что-то происходило.

Внезапно ночной мрак прорезал чей-то крик:

— Тревога! Недруги на борту!

Недруги?.. Это могли быть только…

— Это Ворона! — сказала Роза, и голос ее был вовсе тонким от страха. — Ворона и его люди!

Я метнулась с койки и нащупала рукой лампу. А потом мне пришла в голову мысль, что, быть может, это не самое толковое, что я могла придумать. Я подумала о хищном носе Вороны и его холодном черном взгляде, и тут мне расхотелось зажигать лампу, чтобы ему стало видно, где я.

Что-то коснулось моей руки. Я вздрогнула, но это была лишь Роза.

— Поднимемся наверх? — спросила она. — Или спрячемся?

Мне больше всего хотелось залезть под кровать, если бы здесь вообще была хоть одна-единственная. Но «Ласточка» не особо крупный корабль, и они все равно раньше или позже нашли бы нас. Наверху слышались грохот и крики, будто там шла битва. Если корабельщики Вороны выиграют эту битву… Каллан, ясное дело, был хорош в подобных делах, но кто знает, сколько против него людей? Две двенадцатилетние девчонки, быть может, не внесут большой перевес в это число, но все же… Роза когда-то спасала нас при помощи как ножа, так и сковороды, а у меня тоже было мое собственное оружие, даже если оно не из тех, которым бьют или колют.

— Идем наверх! — шепнула я.

Мы шмыгнули, крадучись, к трапу, но не прошли еще и половины пути, как кто-то свалился к нам сверху. Огромное тело навалилось на меня так, что я выпустила из рук последнюю ступеньку веревочной лесенки и потеряла равновесие.

— Ай! — прошипела Роза.

Что тут скажешь! Мы кончили тем, что приземлились кучей внизу, под трапом, — Роза, я и тот, что свалился сверху.

Сама я произнесла не так уж много слов, прежде чем не выдохнула весь воздух из легких. А тот, кто свалился на нас, подвинуться не хотел. Он лежал на мне как бревно. Я слегка подвинула его. И руки мои стали мокрыми. Нет, не просто мокрыми — клейкими.

Он истекал кровью.

Роза, извиваясь, высвободилась от меня и от раненого.

— Дина? Дина, с тобой худо?

Я покачала головой, но этого она в темноте не увидела.

— Нет, — выдавила я, хотя по-прежнему задыхалась от удара. — Но… он истекает кровью.

— Кто? Кто это?

— Этого я не знаю, я ничего не вижу.

Только бы это был не Каллан. Или Портовый Местер. Или… Неужто Давин и Нико тоже здесь?

Человек шевельнулся и что-то пробормотал. Я не расслышала его слов, но по крайней мере голос его был мне незнаком. Может, это все-таки один из людей с корабля «Морской Волк»? Я высвободилась и встала на ноги.

— Думается, он не один из тех, кого мы знаем, — шепнула я Розе.

— Нам надо… нам надо что-то сделать. Я имею в виду, если он ранен, то…

Зажечь свет, согреть воду, поглядеть на рану и перевязать… Но не сейчас, когда они бьются друг с другом там, наверху.

— Надо подождать, — сказала я. — Пошли!

Однако различить друзей и недругов было нелегко.

На палубе прямо против люка валялись двое мужчин, они катались по полу, пытаясь задушить друг друга. И хотя наверху было светлее, чем внизу, в кубрике, я не узнала ни одного из них. Однажды я заставила сотни воинов остановиться в самом разгаре битвы, среди криков и борьбы, смерти и убийств! Что ж, пожалуй, я смогу остановить и эту жалкую потасовку.

— Стоп! — закричала я. — Прекратите всё это!

Однако же в голосе моем не было ни малейшего звучания голоса Пробуждающей Совесть, и воители на палубе попросту не обратили на меня внимания.

Хотя их остановил Каллан.

Он стоял на самом верху у форштевня, окруженный кучей чужаков корабельщиков, которых удерживал с помощью весла, — им он отбивался. Я узнала его по тому, как… Ну да, даже во мраке трудно было бы не узнать, что это Каллан.

— Вниз! — закричал он. И кричал он нам!

Ему не хотелось, чтобы мы оставались здесь; ясное дело, ему хотелось куда больше, чтобы мы оставались внизу, в темноте кубрика, пока все не кончится.

Но некоторая невнимательность Каллану дорого обошлась.

Один из нападавших нырнул под весло и рубанул чем-то зажатым у него в руке. Даже на таком расстоянии сквозь шум, топот, хрюканье, и грохот падающих на палубу тел, даже среди всего этого хаоса я услышала этот звук — звук, что издал Каллан, когда его настиг удар.

— Нет! — заорала я, но было уже слишком поздно, да и все одно — никто меня не услышал.

Какой-то миг Каллан и его противник стояли, тесно сцепившись, будто танцуя. А потом весло упало на палубу, и толпа сомкнулась вокруг Каллана, так что он исчез в сумятице плеч, ног и летящих кулаков.

Я вообще не задумывалась. Я лишь помчалась туда, перепрыгнув через двоих мужиков на палубе, подбежала к форштевню, начала пинать, рвать и трясти. Я делала все что угодно, только бы оторвать их от Каллана, только заставить прекратить избивать его.

— Перестаньте! Перестаньте!

Если бы мама была здесь! Она могла бы остановить их. Все настоящие Пробуждающие Совесть могли бы остановить их. Только не я. Однажды это получилось легко. Но больше этого не случалось. Теперь я была дочерью своего отца и куда меньше дочерью своей матери.

Один из драчунов, двинув локтем, заехал мне в подбородок. Зубы мои стукнули друг о друга так, что боль отдала в подбородок, а ноги вдруг отказали. Я, рухнув, уселась на мокрую палубу, и казалось, корабль качается подо мной сильнее обычного.

Думаю, на какой-то миг я впала в беспамятство. Во всяком случае всё вдруг кончилось. Никто больше не бился. И победили не мы. На гике[12] большого паруса был повешен фонарь, и озаренный его желтым светом стоял Ворона, разглядывавший свою добычу: Каллана, Портового Местера, Мальвина, шестерых наших корабельщиков, Розу и меня. «Ласточка» попала во вражьи руки, и никто, пожалуй, не знал, чем все это кончится. Быть может, даже Ворона не знал.

Нико был в гневе.

— Никаких клинков! — сказал он, и собственный его голос был столь же холоден и остр, как лезвие ножа. — Таков был уговор.

— Вот как! — возразил Ворона. — Может, ты объяснил бы этот уговор здешним корабельщикам. Думаю, «Ласточка» не уразумела его.

Стало легче оттого, что Нико что-то произнес… Что он, к примеру, не валялся в оковах где-то в трюме «Морского Волка», как я в горькие часы представляла себе. Но все-таки облегчения не было. Я чувствовала, что меня надули. Предали. Мне изменили.

Нико… Нико вместе со всеми напал на наш корабль. Нико был вместе с ними и составлял план нападения. А Каллан лежал на жалкой подстилке из парусов, с раной в боку, раной, что не переставала кровоточить. Мы не осмеливались даже отнести его вниз. Никакого холодного оружия? Протри глаза, Нико! Кулаком так не ранишь!

Нико был так бледен, что лицо его походило на парус «Ласточки». Он не мог заставить себя даже взглянуть на Каллана. Однако у меня не было времени на жалость к Нико. Да и желания тоже! Как он мог? Как мог Нико согласиться, чтобы Ворона напал на мирное судно, как он мог согласиться, чтобы одни корабельщики набросились на других и бились с ними даже без клинков? Так он сказал? Неужто он не подумал о том, как скверно это может кончиться?

— Нельзя играть в дочки-матери с такими людьми, — сказал Ворона. — Нельзя справиться с людьми вроде Каллана Кенси, похлопывая их по щеке.

Нико окинул Ворону гневным взглядом и не ответил. А Давин, хворый с виду, стоял возле борта и не спускал глаз с Каллана. Неужто он тоже был вместе с нападавшими? Пожалуй, был, даже если я его не видела. Во всяком случае, выглядел он так, будто совесть его нечиста.

Повсюду на палубе сидели или лежали наши корабельщики. Большинство были связаны. Только Каллан и его друг Мальвин Хектор так жестоко пострадали, что Ворона не счел нужным их скрутить.

— Гребите с ними к берегу! — велел Ворона. — Мы и так потеряли много времени! Высадите их на сушу, утопите корабль и поплывем дальше!

— Утопить «Ласточку»? Ты хочешь утопить мой корабль? — взревел Портовый Местер.

Несмотря на то что руки у него были связаны, он изо всех сил боролся, пытаясь подняться на ноги.

— Сожалею! — ответил Ворона. — У меня не хватит команды, чтобы управлять двумя судами. А коли мы оставим «Ласточку», сколько времени пройдет, прежде чем ты снова погонишься за нами?

— Если ты утопишь «Ласточку», я стану искать тебя, покуда не найду, — произнес Портовый Капитан таким ледяным голосом, что я чуть не испугалась…

Местер говорил, что он тогда с ним сделает, и я не хотела бы оказаться в шкуре Вороны в тот день, когда он его найдет.

Ворона равнодушно смотрел на Местера.

— Некоторые мнят себя королями, — так сказал Ворона. — Некоторые мнят себя королями лишь потому, что им слишком долго было позволено управлять маленькой захолустной дырой вроде портового городка. Я утоплю твой корабль, если мне это нужно. А ты либо заткни свою пасть, либо отправляйся на дно вместе с ним.

Портовый Местер выругался:

— Ты не тронешь «Ласточку»! Коли ты хотя бы поцарапаешь корабль…

Ворона замахнулся, чтобы ударить Капитана, но Нико схватил его за локоть.

— Нет! — произнес Нико. — Корабль — да, без этого не обойтись, но я не желаю смотреть, как ты бьешь связанного человека!

— Тогда закрой глаза! — прошипел Ворона.

Но Нико не сдался. И в конце концов Ворона опустил руку.

— Сажайте их в шлюпку! — велел он. — Нам надо выйти из Троллева залива прежде, чем начнется отлив.

Я до смерти боялась, что рана Каллана еще больше раскроется. Правда, он был рослый и кряжистый, словно дуб, но никому не поздоровится, если истекать кровью, как истекал он. Я даже не хотела, чтоб его переносили вниз, в кубрик, а теперь его спустят в шлюпку, подпрыгивавшую у борта «Ласточки». Ему предстояло плавание по беспокойной черной воде и высадка на каменистый угрюмый берег Троллева залива.

— Берегите его! — попросила я корабельщиков, спускавших его вниз вдоль борта корабля. — Будьте осторожны!

Один из них послал мне раздраженный взгляд, другой пробормотал: «Да, да!» — и продолжал спускать раненого. Каллан не произносил ни слова, и я поняла, что он по-прежнему в беспамятстве.

Когда я почти уже перестала дышать от страха, у меня возникли убийственные мысли о человеке, что пустил в ход свой нож против Каллана. И о Нико… Нет, может, не убийственные, но…

Я его не понимала. Нико, который всегда был честен в мыслях и делах, Нико, который ненавидел меч и насилие! Что с ним стряслось? Я никогда прежде не видела его таким бледным и решительным, таким упорным. Словно он видел нечто такое, что мы, другие, не видели. И что бы это ни было, оно заставило его делать вещи, на которые — никогда бы не подумала, что он согласится. Нападение! Каллан! «Ласточка», которую они хотят утопить. А что будет с нами? Что станется с нами здесь, в Троллевом заливе, где нет ни души и где путь к ближайшей помощи длинен, и каменист, и тяжек, и отнимет много дней? Откуда мы возьмем еду и тепло, и как мне выхаживать Каллана? Нико что, совсем об этом не подумал?

Да, то было неожиданным. Я знала, что Нико об этом думал и что в глубине души это должно было разрывать его на части. Но все же он позволил Вороне и его людям действовать, как они привыкли, даже если и казалось, будто Ворона порой готов был следовать приказам Нико. Огниво, одеяла, та капля провизии, которая теперь у нас была… Вороне пришлось не по вкусу, что придется все это оставить, но он склонился перед волей Нико.

Но самое диковинное случилось тогда, когда они были уже готовы отчалить от берега. Нико быстро кивнул, и двое корабельщиков Вороны внезапно схватили Давина.

— Что… — начал было Давин, но больше ничего не успел сказать.

Внезапно он, барахтаясь и ругаясь, пролетел по воздуху и приземлился по колено в воде в нескольких шагах от маленькой полоски суши, вдававшейся в залив.

Он вынырнул, фыркая, злобный, словно кот.

— Какого черта! На что это похоже?!

— Тебя списали с корабля! — с тонкой улыбкой сказал Ворона. — Спасибо за помощь, но выходишь ты здесь.

— Нико!

Однако Нико, бледный и чужой, стоял с отрешенным взглядом, не желая смотреть ни на Давина, ни на меня, а меньше всех — на Каллана.

— Нет! — сказал он. — Я не желаю брать тебя с собой!

Корабельщики уже приготовились столкнуть лодку с песка. Скоро будет слишком поздно.

Я приняла свое решение.

Я не верил собственным глазам. Там на носу шлюпки сидел Нико и очень спокойно смотрел на меня, меж тем как рулевой Вороны одним ударом весла за другим заставлял лодку скользить все дальше и дальше в глубину залива.

Нет, может быть, я преувеличиваю. Его лицо, конечно, ничего не выражало, но он был бледный как простыня. Раздражен, высокомерен, непонятен — да! Но спокоен он не был.

Я окликнул его. Я хорошо знал: это бесполезно, но когда стоишь мокрый до нитки, по колено в воде и видишь, как твои лучший друг уплывает прочь, на пути к… Да один бог знает, на пути к чему и чем все это кончится…

— Нико! Баранья башка! Вернись!

Но он, само собой, этого не сделал. Единственное, чего я добился своими усилиями, было то, что тонкая улыбка на губах Вороны стала еще шире и более торжествующей. В конце концов я смолк и двинулся вброд к берегу. Словно бы больше ничего делать не оставалось, да и вода была уж больно холодная.

— Снимай мокрое! — сказала Роза и протянула мне одеяло и чью-то куртку. — А не то замерзнешь насмерть.

И она не соврала. Холодный воздух уже хорошенько кусал кожу, а ноги мои были вовсе бледно-синими. Я стянул через голову промокшую насквозь рубаху и вытерся одеялом насухо.

Кое-кто из корабельщиков с «Ласточки» уже собрал груду сухих водорослей и пытался вселить в них жизнь с помощью огнива. Но большинство из них стояли, не отрывая глаз от шлюпки, что мало-помалу приближалась к их кораблю.

— Они это не сделают? — спросил один из них.

— Как бы не так, — горько ответил другой. — Этот Ворона все что угодно придумает.

Портовый Местер не сказал ни слова. Он только стоял и смотрел, стиснув тяжелые кулаки.

И вот оттуда донеслись звуки ударов — звуки молота, разбивавшего дубовый шпангоут. Но на это потребовалось немало времени. Да и все шло очень медленно, во всяком случае поначалу «Ласточка» едва кренилась на один борт. И наконец, тяжелая, как корова, которая вот-вот отелится, она легла на борт и пошла ко дну.

— Они сделали такое, — сказал человек, который не верил. — Эти поганцы сделали такое!..

Его товарищ не произнес ни слова. Он лишь молниеносно повернулся кругом и так двинул меня по голове, что я упал навзничь в песок. Я перекувырнулся, вскочил и вернул ему удар, но мой был слабоват, потому что я хорошо понимал его правоту. В глазах этого корабельщика я был одним из тех «поганцев», из-за которых только что потопили корабль, а благодаря Нико я стоял перед ним. Перед ним и его шестерыми товарищами по кораблю. Это было как в страшном сне. Если они и вправду решили отлупить меня, что я мог поделать?

— Прекрати драку, Мальвин, — сказал Портовый Местер. — Никакой пользы от этого не будет. А нам нужны все силы, которые у нас только есть, чтобы выпутаться из этой истории.

Роза поглядела на меня так, будто ей показалось, что Капитан одним махом избавил меня от всех бед.

— Попробуй развести огонь! — сказала она. — Кое-кому из нас придется остаться здесь с Калланом, пока другие пойдут за помощью.

А потом случилось так, словно она внезапно чего-то хватилась. Она оглянулась. Потом оглянулась снова. А потом резко поднялась.

— Давин! — сказала она. — Где Дина?

Тяжелой поклажи у нас с собой не было. Одежда вместе с запасом пищи осталась у Троллева залива. Ведь мы доберемся до еды, и крова, и тепла раньше всех, да и лучше не тащить на себе слишком большой груз.

Для начала облегчением было уйти прочь от вида Каллана и от укоряющих взглядов остальных. Мальвин, ясное дело, не очень-то обожал меня, но ему хватало дела глядеть, куда ставить ноги и девать руки, потому как первый отрезок пути больше подходил для горной козы, нежели для беговой лошади. Но после того как мы карабкались больше часа вверх, а время шло к полудню, Мальвин остановился, чтобы отдышаться. Теперь мы были уже далеко-далеко среди черных скал и могли лишь изредка видеть море, словно внезапный зеленый проблеск вдали.

Мальвин сел на скалистый валун и стал растирать ноги. Но мне не хватало для этого спокойствия. Потому стоило нам остановиться, я обнаружил, что мысли о Каллане остались при мне. Когда я не карабкался вверх или не шел, он был там — в моем мозгу; мне было от него не уйти.

— Эй, Сопливый щенок! — крикнул Мальвин. — Садись, выпей глоток воды! Нам снова в долгий путь!

Я не хотел отдыхать, я хотел идти дальше. Но все же взял кожаную фляжку и выпил несколько глотков воды.

— Пойдем?

Мальвин окинул меня долгим кислым взглядом:

— Пожалуй, пойдем, но стоит ли загонять себя насмерть?

— Каллан не может ждать.

— А кто виноват?

Я сжал кулаки, но, даже если б я и хотел разок вдарить ему как следует, я хорошо знал: что пользы в драке? А кроме того… кроме того, ведь он был прав.

Я видел, что Мальвин по-прежнему тяжело переводил дух. Последний подъем был труден. Но все же он поднялся и снова пустился в путь.

Нико был первым, кто увидел меня.

Корабль «Морской Волк», снявшись с якоря, пустился в путь на полных парусах, и у команды было немало дел с канатами, тросами и многим другим в этом же роде. Я нашла себе убежище за бочкой с водой. Мне больше не требовалось играть на отцовской флейте, чтоб меня не обнаружили, достаточно было тихонько сидеть и не путаться под ногами. И только иногда несколько раз подуть, когда кого-нибудь угораздит глянуть в мою сторону.

Это было так просто! Куда как просто! Как могло все так легко пройти для меня? До встречи с Сецуаном я даже не знала, что есть на свете Дар Змеи. Я никогда не училась пользоваться им, если не считать недолгого странствия из Сагислока в Сагис-Крепость. То было единственное время, которое я по-настоящему провела вместе с отцом, а тогда всего охотней желала бы избавиться от него. Ныне я знала все до конца. У меня был Дар Змеи, я могла заставить глаза и уши других людей верить вранью. Вранью или сну. Или, может, тому и другому. Но я не могла лгать самой себе. И в конце концов, как выяснилось, не могла соврать Нико.

Я по-настоящему не знаю, как это произошло. Я мерзла, я задыхалась, мне было худо, и я была жутко несчастна из-за того, что бросила Давина и Розу там, на берегу, с Калланом, не зная, окажут ли им вовремя помощь. Но я тоже устала, а последние сутки не очень много спала. Я, может, лишь на какой-то миг вздремнула. Во всяком случае, внезапно возле моего убежища возник Нико, не спускавший с меня глаз.

— Дина!

Взгляд у него был такой, будто он сомневался, не привидение ли я. Я быстро подняла флейту, но все же не успела. Нико протянул руку к блестящему черному мундштуку и остановил меня. Я знала, что он узнал эту флейту. Ведь он видел, как Сецуан играл на ней, он видел, как его игра отворила ворота в Сагис-Крепость и выпустила на свободу ее узников.

А теперь он увидел меня с этой флейтой.

Он не спросил, как я прошла на борт. Думаю, он знал это. Думаю, он понял это в тот самый миг, когда увидел флейту моего отца.

— Почему? — только и спросил он.

— Потому… потому что я не хочу, чтоб тебя убили, — ответила я.

— Теперь ты в силах справиться и с этим? — спросил он.

— Раз я поплыву вместе с тобой, ты будешь осторожней, — упрямо заявила я.

Он на миг закрыл глаза.

— Вы что, думали, что никогда не позволите мне уйти? — спросил он. — Ты и твоя матушка. И твой твердолобый старший братец. Тебе ясно, как холодна была вода? Он мог утонуть. Всякий сколько-нибудь разумный человек сдался бы. Но нет, нет! Семейство Тонерре крепко вцепляется в меня.

Его глаза были испещрены красными прожилками, и от него несло пивом. Ясное дело, с мужчинами это бывает, да и со многими женщинами тоже. Если нельзя быть уверенным, что вода свежа и чиста, пиво — замечательное средство утолить жажду. Но с Нико… С Нико это был недобрый знак. По-настоящему он пиво терпеть не мог. Но уж если ему начать, то выпивал он куда больше, чем надо. Пива или вина, а то и чего покрепче.

Я ничего не сказала. Он выглядел уже… и вправду не знаю как. Будто у него где-то болело, но он не хотел это показывать. И вместе с тем… Когда я первый раз увидела его, мне дали знать, что он наверняка убил троих — старика, женщину и ребенка. Только моя мама верила, что он этого не делал. Все-таки я его не боялась. Ну, так, по-настоящему. Но теперь… С ним что-то произошло. А этот новый Нико… Его я могла бы хорошенько испугаться.

— Дай мне твою флейту, — сказал он.

— Зачем?

— Ты прокралась тайком на борт чужого корабля без разрешения. Таких, как ты, кличут «заяц», «слепой пассажир». И первое, что делают с такими людьми, Дина… их разоружают.

— Но это ведь всего-навсего флейта.

— Дина, мы оба знаем, что эта флейта — оружие. Во всяком случае в руках того, кто умеет пользоваться ею. А ты явно делаешь это.

Я едва разжала пальцы.

Казалось, пальцы не желали выпускать свою добычу.

— Вставай!

Я неуверенно глянула на Нико:

— Что ты собираешься делать?

— То, что делают с зайцами, — ответил он.

— А что это?

— Запирают их в надежном месте и приглядывают, чтоб они не натворили бед. Вот так!

Он схватил меня, не причиняя боли, но вырваться я не могла. А флейту он держал так, будто она и вправду была оружием, которое может колоть или резать. Осторожно, почтительно. Теперь у меня не оставалось надежды вернуть себе эту флейту.

Дверной проем закрывала лишь занавеска. Хотя и не настоящая дверь, но Нико учтиво постучал вместо двери в стену.

— Кармиан?

Прошло некоторое время, прежде чем послышался ответ:

— Что тебе?

— Поговорить с тобой!

— Ладно! Мы что, снова разговариваем друг с другом?

— Кармиан, у меня нет времени на эту ерунду. Тебе нужно кое-что сделать для меня.

Занавеску рванули в сторону. В проеме двери стояла женщина, которая… Первое, на что падал взгляд, были волосы. Медно-золотистые, будто осенняя листва в самую прекрасную ее пору, и длинные, и волнистые, будто… Я никогда не видела русалку, однако же знаю теперь, что у них волосы точь-в-точь как у Кармиан. Затем я обратила внимание на ее мужские штаны.

Не потому, что я никогда прежде не видела женщину в мужских штанах. Иногда, когда им приходилось пускаться в дальний путь верхом либо тяжко трудиться, женщины Высокогорья могли, ясное дело, влезть в грубые полотняные штаны, что вечно были чуточку велики и поддерживались шнурком или поясом.

Штаны Кармиан — сразу видно — были сшиты по ее мерке и ничуть не велики ей. Они плотно облёгали ее статные ноги и бедра и завершались каким-то шнурованным лифом прямо под грудью. А грудь ее можно было немного видеть, ведь Кармиан не очень плотно застегнула рубашку.

Скрестив руки, она прислонилась к дверному косяку.

— Что могу я сделать для уважаемого господина? — спросила она, но по звукам ее голоса ясно было, что она ни капельки его не уважает. Она гневалась на него. Гневалась так, что ее серо-зеленые глаза сузились.

Нико взглянул на нее. Он не мог не заметить, как она зла, но сделал вид, словно все происходит как надо.

— Это Дина. Она явно решила начать свой новый жизненный путь зайцем. Тебе придется делить с ней каюту. И мне очень хочется, чтобы ты присматривала за ней. Держи ее здесь. Ворона не желает, чтоб она путалась под ногами.

Кармиан кинула на меня точь-в-точь такой же прищуренный взгляд, каким смотрела на Нико.

— Ага, значит, мне теперь быть еще и в няньках?

И вновь в голосе ее прозвучала едкая кислинка, и вновь Нико сделал вид, будто все в порядке.

— Спасибо! — только и произнес он. — Ведь это только на день или на два. — Он обратился ко мне: — Делай все, что скажет Кармиан, Дина! Останься с ней. Я не желаю видеть тебя на палубе. Понятно?

Нет! Не очень-то много я поняла. Кто были те люди, с которыми Нико вдруг так крепко подружился?

Ворона и корабельщики, которые ранили Каллана, да так, что я не знала, выживет ли он. А теперь эта… эта Кармиан! Она стояла там в штанах — они не были мужскими, — со своими русалочьими волосами и грудью… ясное дело, чтобы Нико посмотрел на нее, хотя она на него и злилась.

Я глядела прямо на Нико.

— Что ты станешь делать, если Каллан помрет? — спросила я.

И я увидела, что задела его жестоко, точно и уверенно, словно всадив в него нож, хотя у меня не было ни голоса, ни взгляда Пробуждающей Совесть.

Но ведь Нико редко давал сдачи. Даже теперь, когда он, стоя там, казался чужим и несчастным одновременно. А пахло от него так, будто он выпил лишнего куда больше обычного. Он даже не ответил. Он глядел только на Кармиан, а не на меня.

— Позаботься о ней! — сказал он. — Держи ее внизу, даже если тебе придется привязать ее, как собачонку. Я не желаю, чтобы с ней что-либо стряслось.

Он толкнул меня в спину, так что я оказалась куда ближе к Кармиан, чем мне хотелось бы. А потом ушел, унося флейту моего отца.

Кармиан смотрела на меня; во взгляде ее смешались раздражение и любопытство.

— Дина! — вымолвила она. — Сестра Давина, как я понимаю! А что ты за птица? Почему он столь заботлив с тобой?

Внезапно я почувствовала себя такой измученной, что не в силах была удержаться на ногах. Боковая качка душила меня. Если я сию же минуту хоть капельку не посплю, не посплю по-настоящему, боюсь, меня вырвет.

— Не знаю, — ответила я. — Есть ли тут какое-нибудь местечко, где бы мне прилечь?

Вплыть прямо в Дунарк было не так-то просто. Ближайшей гаванью, куда могло причалить судно с такой осадкой, как у «Морского Волка», был маленький портовый городок Дунбара, расположенный в самом дальнем конце Северного залива, совсем рядом с Дунаркским утесом. Однако городок Дунбара вырос за последние годы, а город Дунарк также словно бы вышел за свои пределы, так что там людей, живших у подножия скалы в месте под названием Нижний град и в Дунбаре, разделяла лишь узкая полоска топи, и, пожалуй, оставалось лишь вопросом времени, когда эти оба — город и городок — срастутся воедино.

В Дунбарской гавани стояло на якоре множество судов, куда больше, чем я успела бы сосчитать. А на набережной царила сутолока: бочки, ящики и корзины перетаскивали туда-сюда то потные матросы, то маленькие ослики, которые семенили, не спотыкаясь, взад-вперед по узеньким сходням с непомерным грузом на мохнатых спинах.

— Ну и ну, мое маленькое сокровище! Марш под палубу сейчас же!

Я обернулась. Там стояла Кармиан, которая вообще-то секунду назад сладко спала на койке.

Я краткий миг прикидывала, не лучше ли вскочить на борт и спрыгнуть в море. Но до берега было далеко, а вода была холодна. Давин, возможно, сделал бы это, но не я.

— Я хотела только увидеть город, — сказала я.

— Просто великолепно! Но если ты увидишь город, он тоже сможет увидеть тебя. Марш вниз быстро, а я принесу завтрак.

Завтрак! О да!

— Я не голодна.

— Как знаешь!

Значило ли это, что макового сока все-таки не будет? Нет, этому нельзя верить!

Кармиан взяла меня за руку.

— Я прекрасно дойду сама, — сказала я и вырвалась.

— Пожалуйста!

Я не хотела, чтоб она дотрагивалась до меня. Не хотела ощущать на себе ее руки. Вообще-то я от всей души желала, чтоб она и я находились далеко-далеко друг от друга, каждая, к примеру, на своем конце света, вместо того чтобы делить меж собой закуток, который был три шага в одну сторону и четыре в другую.

— Ты не принесешь завтрак? — спросила я.

Она посмотрела на меня испытующим взглядом:

— Я не думала, что ты голодна.

Мы поглядели друг на друга. «Были б у меня мои глаза Пробуждающей Совесть, она бы не была такой гордячкой, — подумала я. — Или была бы?»

— Вообще-то я есть не хочу, — сказала я под конец.

Быть может, она была так же, как Дракан, холодной-прехолодной и нечувствительной ко взгляду Пробуждающей Совесть. Но у него совести вовсе не было. А Нико очень правильно сказал, будто у нее свое понятие о чести. Но и это нельзя брать в расчет, когда речь идет о Кармиан. «Несмотря на все, были времена, когда ты прекрасно находил дорогу к моей постели», — сказала она.

— Просыпайся, девчонка!

Кто-то без церемоний тряс меня за плечо. Я открыла глаза и увидела прямо перед собой резко очерченную морду Вороны.

— Пошли! Поднимайся с постели! Там какой-то тип очень хочет встретиться с тобой.

— Что?.. Встретиться?

Он почти вырвал меня из койки.

— Пошли! Всю свою болтовню прибереги на потом.

Я была вовсе обалделая от сна и снов, а голова болела от спертого воздуха в закутке.

Но он крепко держал меня за руку, и не успела я глазом моргнуть, как он уже тащил меня по трапу на палубу. Но когда он хотел было уже спуститься вместе со мной на набережную, я уселась, не желая двинуться с места.

— Погоди! Куда мы?.. Где Нико?

— Он ждет нас! Идем, девчонка!

Но я ему не поверила.

— Что ты собираешься сделать со мной? — спросила я, вспомнив его болтовню о торговле и выкупе. Неужто он нашел кого-то, кто хотел бы заплатить за меня?

Ворона окинул меня коротким невыразительным взглядом. Затем кивнул — всего лишь один раз, да и то слегка, но то был явно условный знак, потому что я внезапно перестала видеть. Кто-то накинул мне на голову одеяло, и, как я ни сопротивлялась и ни пыталась кричать, ничего не помогло: одеяло приглушало звуки. Они вертели меня и обвязывали веревкой, будто какой-то сверток, будто пакет, который кто-то заказал и заплатил за него.

«Где же Нико? И где же Кармиан, когда такое творится? Ведь ее на другой койке в закутке уже не было».

Меня подняли и стали передавать из одних рук в другие. Мое бедро наткнулось на что-то твердое, думаю на борт, и тогда я начала падать, да так круто, что испугалась, как бы они меня не уронили. Но кончилось тем, что повисла на плече кого-то из них, ясное дело, не на плече Вороны, а одного из его команды.

— Нико! — заорала я так громко, как могла. — Где ты?

— Тихо! — прошипел тот, что нес меня. Голос его прозвучал вроде как голос Энока. — Тебе что, хочется, чтоб караульщики в гавани услышали нас?

Караульщики в гавани? Краткий миг я раздумывала, не крикнуть ли еще громче. Но нет. Этого я, несмотря на все, не хотела. Если б мы все же не были на пути в объятия Дракана, пожалуй, не было никакой причины просить вдобавок еще и об этом. Однако же если они собирались продать меня не Дракану, то кому же тогда? А что они сделали с Нико? Я не верила, что он добровольно пошел бы на такое!

— Спусти меня на землю, — попросила я. — Я могу прекрасно идти сама.

— Местер? Она говорит…

— Нет! — коротко отрезал Ворона. — Никогда не знаешь, что выкинет этакий тролль-подменыш[15]. Смотри держи ее как следует.

Энок еще крепче обхватил мои ноги. Что он представлял себе? Что я удеру от него?

Где-то поблизости громко и злобно затявкала собака, и тут же семь-восемь других собак также начали лаять.

— Мерзкие твари! — пробормотал Энок. — Они ведь перебудят весь город.

— Прибавь-ка немного шагу! — сказал Ворона. — Чем раньше мы придем, тем лучше!

До чего же противно было ничего не видеть. Так бояться и вдобавок еще не видеть, что происходит. Я пыталась высвободить руку, но корабельщики не вяжут узлы, которые сами по себе могут развязаться. Я слышала шаги мужчин, сначала по деревянным доскам, а потом по гравию и брусчатке. Я слышала лай собак. Я слышала и ощущала, как Энок все сильнее и сильнее задыхался оттого, что тащил меня. Но я ничего не видела.

— Не понесешь ли ты ее немного? — застонал он, задав вопрос кому-то другому.

— Ты что, не можешь нести даже такую хилую девчонку? — раздался в ответ дразнящий голос.

— Тихо! — злобно шикнул Ворона. — Мы пришли. Держите язык за зубами и не мешайте говорить мне. Народец здешний куда как непрост!

Послышалось легкое постукивание в дверь, а затем звук отпирающейся щеколды.

— Войдите! — раздался чей-то свистящий голос.

Корабельщики послушно вошли. И дверь тут же закрыли и заперли за нами.

— Посадите ее! — велел Ворона.

Энок сделал, как ему велели. Я была не в себе, после того как долго висела вниз головой: голова моя кружилась и я не в силах была держаться на ногах.

— Дайте мне взглянуть на нее!

Новый голос — чужой и вместе с тем на удивление хорошо знакомый!

Веревку развязали, и я наконец-то освободилась от омерзительного одеяла. Мы находились в маленькой горнице с низким потолком, почти пустой. Стол, скамья, очаг. И у очага стоял…

Мое сердце подпрыгнуло и застучало так, что я чуть было не впала в беспамятство. Ведь это невозможно…

Но…

— Отец?

Это слово сорвалось у меня с губ, хотя я этого вовсе не хотела. Но тут он шевельнулся. И я знала уже, что все-таки никакое это не чудо. То был не Сецуан. Он походил на моего отца, походил так, что у меня щемило в груди, когда я глядела на него. Но хотя руки его умело охватывали флейту, то не были руки моего отца, да, кроме того, были еще кое-какие отличия: складка у рта, форма подбородка и носа. То был не мой отец. Отец мой умер. Ведь я это хорошо знала, и все же ощущение было такое, будто он только что умер вновь.

— Мое имя — Ацуан! — произнес он. — А ты, должно быть, дочь моего брата.

Глаза его были такими же зелеными, как и мои. Точь-в-точь такими же зелеными, как у моего отца. У него не было никакой серьги со змейкой, но пряжка на плаще была той же формы — змейка из серебра, с мелкими зелеными драгоценными камешками вместо глазок. Должно быть, это правда. Он — мой дядя! Брат моего отца!

— Ты ничего не скажешь? — спросил он.

— А что, по-твоему, мне говорить?

Мои слова прозвучали куда строптивее, чем мне хотелось бы. Я ведь не была строптива. Мне лишь казалось, будто кто-то треснул меня по голове чем-то тяжелым.

— Ты можешь сказать мне, как тебя зовут.

То были первые слова, что сказал мне отец: «Как тебя зовут? Я ничего тебе не сделаю. Я очень хочу узнать, как тебя зовут!»

Однако же он кое-что сделал мне. Причинил мне как зло, так и… так и добро, что бы там ни говорили другие.

— Ее зовут Дина, — сказал Ворона, которому явно показалось, будто я медлю с ответом. — Дина Тонерре. Она — дочь Пробуждающей Совесть.

— Да! — кивнул Ацуан. — Эта мятежная Мелуссина. Ее-то мы помним хорошо.

Что-то таилось в том, как он произнес слово «мы». Словно весь род его, стоя за его спиной, глазел на меня. Этого никогда не делал мой отец, хотя никакого сомнения в том, что он хорошо знал, откуда он родом, не было. Пожалуй, только тогда я начала страшиться Ацуана.

Моя мать бежала сломя голову от моего отца, да, это так, но куда страшней был его род. И была какая-то… какая-то самодовольная глупость в том, как глядел на меня Ацуан. Будто я была его собственностью. Нет, не его — их рода. Я избавилась от них поначалу, когда была в лоне матери. Но теперь им хотелось получить меня обратно. И они хотели заплатить за это кругленькую сумму. Достаточную, чтобы удовлетворить алчную душу Вороны.

Если б он попросту хотел купить меня и взять с собой в Кольмонте или куда-то далеко-далеко, не спрашивая, хочу я этого или нет. Я глядела в то лицо, что так сильно походило на лицо отца и все же не было его лицом. Ацуану я была не по душе.

— Это флейта моего отца, — сказала я, чтобы выиграть время.

— Да! — только и вымолвил Ацуан.

— Могу я получить ее назад?

— Он что, отдал ее тогда тебе?

И снова в глазах этот блик — блик не только любопытства — интереса, алчного внимания. Словно кот глазеет на мышь.

Я кивнула:

— Теперь она моя.

Он взвешивал мои слова. А потом протянул флейту мне:

— Дай мне послушать!

Это было испытание, это я знала хорошо. Он хотел послушать, есть ли у меня Дар Змеи. Но флейта была и оружием, которое он протянул мне, и я намеревалась пустить ее в ход. Я приложила флейту к губам и выдула первые звуки.

Поначалу это звучало ужасно. Во рту у меня пересохло, и мне не удавалось как следует настроить губы. Ворона издал короткий презрительный смешок.

— Ну и музыкантша! Просто замечательная! — произнес он. — Коли тебе хочется заполучить ее ради прекрасной музыки, сбавь цену.

Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам, хотя, собственно говоря, мнение Вороны о моей игре на флейте было последним, что могло меня огорчить. Но я взяла себя в руки. У меня была одна-единственная возможность. И я не имела права ее упускать.

Я надула губы, как учил меня отец, и снова заиграла.

Это не была мелодия. То было куда большее. Шум ветра в трубе. Потрескивание пламени.

«Здесь тепло, — пела флейта. — Тепло и прекрасно. Здесь можно посидеть и чуточку отдохнуть».

Ворона сел. Один из корабельщиков зевнул.

«Уже поздно, — пела флейта. — Полночь. Подумать только, как чудесно было бы лежать в своей постели… тепло и уютно… постели…»

Энок прислонился к беленой стене. Голова его упала на грудь.

Я заставила звуки стать тяжелее, медленнее, спокойнее. Будто тело твое тяжелеет, когда засыпаешь. Будто сердце твое бьется медленнее. Будто дыхание твое становится куда спокойнее.

Матросы спали. Один за другим они падали, не сходя с места, где бы они ни сидели или ни стояли, и сон нападал на них, и они засыпали.

Я медленно пятилась к двери горницы, мне хотелось повернуться кругом и убежать. Но так нельзя делать, если хочешь удержать свою хватку. Так что я шла тихо и наигрывала по-прежнему свои тяжелые, навевающие сон звуки, схожие с последними каплями дождя. Шла туда, к темному переходу. Туда, к двери — к пути на свободу. Я продолжала играть, держа одной рукой флейту, а другой нащупывая щеколду, и открыла ее.

Но дверь по-прежнему не желала повиноваться. Она была закрыта не просто на щеколду. Она была заперта.

— Ты очень умелая, — сказал Ацуан. — Он хорошо обучил тебя.

Искаженный, испуганный писк издала флейта. Я обернулась. Он стоял прямо за моей спиной, и глаза его были вовсе не сонными. В одной руке он держал ключ.

— Где он? — спросил Ацуан.

Он не заснул. Нечему удивляться: он сам владел силами чернокнижника. Но что он имел в виду?

— Кто? — прошептала я.

— Ты ведь не глупа. Прекрати валять дурака! Сецуан! Твой отец! Где он?

И тут меня осенило… Он не знал, что Сецуан умер. Я открыла рот, чтобы рассказать ему об этом:

— Он…

Но тут что-то остановило меня. Не продуманный план, не какая-либо мысль. Только ощущение того, что, чем меньше я расскажу Ацуану, тем лучше.

— Не знаю, — сказала я. — Я давным-давно его не видела.

— Сколько времени?

— Несколько месяцев.

— Где?

Я бросила беспокойный взгляд в сторону перехода, но никто из остальных больше не шевельнулся.

— Прости, но не могли бы мы выйти отсюда? — спросила я. — Прежде чем они проснутся? Тогда ты бы сохранил часть денег для себя.

Он засмеялся коротким, удивленным, невольным смехом.

— Ты и в самом деле умелая, — похвалил меня он. — Прямо сказать, дочь своего отца. И ты права. Это обойдется дешевле.

Он вставил ключ в замок. Но, отпирая дверь, он крепко держал меня за руку, а затем запер в доме Ворону вместе с его матросами.

На дворе было холодно, и меня быстро проняла дрожь. Соломенные крыши на маленьких рыбацких хижинах были в лунном свете белыми от инея, а лужи затянуло ледком. Ацуан, похоже, не страдал от холода, но на нем, само собой, был его добротный плащ. А у меня не было даже шали — она осталась висеть рядом с моей койкой на борту «Морского Волка».

— А теперь прибавь шагу! — раздраженно сказал он, когда мне стало невмоготу следовать за его широкими быстрыми шагами. — Они вряд ли проспят всю ночь напролет.

— Нет, не проспят…

Но куда он так торопился?

Меня осенило вдруг, что он вовсе не направляется к гавани и к кораблям, а наоборот — прочь от Прибрежья к Дунарку.

— Куда мы идем?

— Твое дело — только идти!

Обогнув угол одного из домов, мы вышли из Дунбары. Перед нами простиралась полоска плоской топи, кочки и песок, с канавами и мелкими озерцами с солончаковой водой, поблескивавшими сквозь туманную дымку измороси, когда свет месяца падал на них.

И вот перед нами Дунарк — высокий и темный город, с зубчатыми стенами вдоль скал и немногими крохотными точечками света там, где еще горел фонарь или факел.

Дорога из Дунбары в Дунарк была достаточно широка для того, чтобы повозки и телеги могли проехать по ней, и чуть приподнята над топью, так что напоминала мост.

Мы миновали почти половину этого пути, когда за нами внезапно раздался крик:

— Вот они!

Четверо вынырнули из проулков Дунбары — и даже на таком расстоянии можно было узнать высокую, чуть сутулую фигуру Вороны. Им, верно, пришлось выломать дверь, чтобы выбраться из рыбацкой хижины, а теперь они пустились бегом по дороге нам вслед.

— Не стой же истуканом! — прошипел Ацуан. — Используй флейту!

Я не была уверена, что у меня получится. Одно дело, когда люди стоят спокойно и звуки словно бы тайком прокрадываются к ним, да так, что они об этом даже не подозревают. Но остановить четверых разгневанных матросов, мчавшихся во весь дух… Может, это смог бы сделать мой отец, но не я.

— У меня не получится!

Это дошло и до Ацуана.

— Ладно, тогда беги!

А так как я по-прежнему стояла и медлила, он, обхватив мое запястье, повлек за собой по дороге. Но мои ноги были короче, чем его, и, конечно, короче, чем у Вороны. Расстояние между нами и преследователями быстро сокращалось. Ацуан, бросив взгляд через плечо, выругался. Толкнув меня вперед на дорогу, он сказал:

— Беги! А я попытаюсь их остановить!

Их остановить? Как? Насколько я видела, у него не было никакого оружия. Но, может, у него были лучшие силы Дара Змеи, нежели у меня.

В тот же миг я поняла, что оставалось только одно, если я не хочу снова оказаться в когтях у Вороны. Я резко свернула направо и спрыгнула в канаву по одну сторону дороги. Тонкая корка льда треснула, как стекло, и я провалилась по середину бедра. Но времени обращать на это внимание не было. По-прежнему крепко сжимая одной рукой флейту, я выползла на четвереньках по другую сторону канавы и помчалась изо всех сил по заболоченному лугу. Я перепрыгивала с кочки на кочку, когда могла, и падала и вымазалась в черном иле, когда кочки, на которую можно было встать, не было. Теперь я бежала медленнее, но и с ними было бы то же самое, если у них вообще возникло желание преследовать меня.

У Вороны его явно не было. Вместо этого он крикнул своим:

— Энок, Кео, поймайте девчонку! А мы займемся этим жуликом.

Я оглянулась через плечо. Энок стоял, качаясь, на краю придорожной запруды и, ясное дело, не мечтал промочить ноги. Но он не смел ослушаться. Во всяком случае, он, разбежавшись, попытался перепрыгнуть через широкую канаву. Это ему не больно-то удалось. Краткий миг он раскачивался на краю канавы, размахивая руками, словно пробуя летать. Но потом соскользнул вниз и исчез из виду.

У меня не было времени наслаждаться этим зрелищем. Кео, другой корабельщик, прыгнул удачнее, и теперь он, как и я, перепрыгивал с кочки на кочку. В самый разгар погони я вдруг вспомнила один летний полдень дома, в Березках, много лет тому назад. Давин и Мельниковы сынки поймали тогда по одной жабе, чтобы устроить жабье состязание в беге. Жабы не очень-то одобряли их затею и куда охотней прыгали в сторону, чем вперед, к финишу, так что это получилось неуклюжее состязание. Вот и теперь… Что пользы мчаться вперед сломя голову, нужно двигаться зигзагами, прыжок за прыжком.

Нелегко было разглядеть, куда ставишь ноги. Удушливый, белый, влажный и морозный туман парил над топью, плотнее всего у земли. Мои ноги так замерзли, что совсем оцепенели, а нижняя юбка прилипала к ним, будто черная повязка из ила. Зато пот лил по спине под блузкой, и я начала задыхаться.

Наверху, на дороге, послышался крик, но я не могла как следует разглядеть, что там произошло. Мешал густой туман, а кроме того, мне хватало и Кео. Он уже надвигался на меня. Он бодро прыгал через полыньи, и все у него получалось как надо. Неужто этот матрос и вправду был наполовину лягушонком?

Мои собственные прыжки становились все короче и все тяжелей. Холодные, омертвевшие ноги вот-вот могли отказать. Усталое тело подсказывало голове мелкие, предательские мысли: куда проще попросту остановиться, куда проще дать им поймать себя. Им придется отвести меня куда-нибудь, где тепло и сухо и где можно чуточку отдохнуть… место, где есть очаг, одеяло, а может, и какое-нибудь теплое питье…

Я поскользнулась, оступилась и упала вниз лицом, а флейта вывалилась у меня из рук. Описав дугу в воздухе, она завертелась, будто волчок, и, плюхнувшись в лужу с солоноватой, непригодной для питья водой, исчезла.

Нет!

Все мысли об очаге и теплых шерстяных одеялах вылетели у меня из головы. Флейта. Флейта! Я кинулась на камни возле лужи и сунула руки по локоть в темную воду. Где же флейта? Я ничего не видела. Поверхность воды блестела как зеркало, лунное зеркало, и не видно было, что под ней затаилось. Я шарила вслепую, находя лишь скользкий тростник, ил и камни, но не… Но вот… Погоди! Там ли?..

Мои ищущие пальцы обхватили что-то твердое. Она! Я выудила ее из воды и мокрую — вода так и капала из нее — подняла наверх, ближе к лунному свету. Неужто она повредилась? Будет ли она когда-нибудь…

За моей спиной послышался звук. Плеск воды, а потом какое-то бормотание.

Я глянула через плечо.

Кео был всего в нескольких кочках от меня. Еще пара прыжков и…

— Стоп!

Не знаю, откуда взялся он, голос Пробуждающей Совесть. Я о нем не думала. Но внезапно с губ моих сорвалось то самое единственное слово, что прозвучало точь-в-точь как прежде и заставляло людей останавливаться и прислушиваться. Заставило и Кео.

Он застыл на бегу и стоял так, напоминая аиста, меж тем как туман окутывал его.

— Если подойдешь ко мне хоть на шаг, — произнесла я холодно, голосом, который едва узнала сама, — я превращу тебя в камень.

Он заколебался. Глаза его, казалось, в лунном свете побелели, а рот превратился в темную дыру. Я слышала его тяжкое дыхание: их-ха, их-ха, схожее со звуками кузнечного меха Рикетра в нашей кузнице в Березках.

— Меня тебе не запугать! — сказал он.

Но по голосу его я услыхала: он врет. Я уже запугала его. Потому-то он и остановился. Все они знали: я — дочь Пробуждающей Совесть, и я слышала, как они судачили обо мне, когда болтались наверху на палубе и думали, что я их не слышу. «Ведьмино отродье», или как там они называли меня ныне — «троллева девчонка», «приплод дьявола»… Право, мне были хорошо знакомы все эти бранные слова. Я почти видела, как мысли вертятся у Кео в голове. Раз можно заставить человека уснуть, то разве нельзя точно так же превратить его в камень? Он-то не знал, могу ли я… Но и не был до конца уверен, что не смогу…

Я подняла флейту.

— Убирайся! — посоветовала я ему. — Скажи, что не нашел меня. Скажи, что я свалилась в воду и утонула. Говори что хочешь, но убирайся восвояси, иди своим путем и не мешай мне идти моим.

— Они могут нас увидеть, — произнес он.

Я покачала головой:

— Уже не могут.

Вообще-то я имела в виду, что мы с ним отошли так далеко, что им не разглядеть нас во мраке и в тумане. Но он понял это иначе. Он резко оглянулся. И тут он испугался всерьез. Туман и иней толстым белым одеялом покрыли болотистую почву, а месяц как раз исчез за тучей. Дорога скрылась. Казалось, будто мы внезапно оказались совсем одни в целом мире, только мы одни.

— Теперь тут только ты да я, — холодно произнесла я тем самым чужим голосом, что испугал и меня, — но, если ты сейчас же уберешься обратно, я ничего тебе не сделаю!

Он по-прежнему колебался. Я слегка приподняла флейту. Он невольно сжал кулак. Затем повернулся кругом и помчался, но больше уж он не прыгал с кочки на кочку сноровисто и ловко, а в панике ломился через лужи и ямы с водой и черный ил, словно баран, за которым гонится волк. Еще долго после того, как мороз и мрак поглотили его, я слышала, как он плещется и падает, спотыкается и бежит, чтобы только убраться подальше отсюда.

В морозном тумане «Морской Волк» походил на все прочие корабли, что стояли на якоре у побережья Дунбары, — темный остров с несколькими огромными мачтами-деревьями, что мягко покачивался всякий раз, когда накатывала новая волна. Но на этот остров я не собиралась возвращаться. Закуток Кармиан был острогом, несмотря на то что там даже настоящей двери не было. Это же спятить надо, чтобы по доброй воле снова очутиться рядом с Вороной. Какие-нибудь двадцать-тридцать миль, разделяющие нас с ним, чудесно подошли бы мне. Но мне нужно было найти Нико. А я не знала, где его искать.

Как раз теперь корабль не подавал признаков жизни. И не потому, что вся команда спала, скорее потому, что большинство из них по-прежнему отсутствовали, занятые охотой на меня. Но что с Нико? Он никогда бы не позволил Вороне заключить даже ничтожную сделку с Ацуаном — если б он вообще хоть что-то узнал о ней и мог бы воспротивиться. Я ужасно боялась, что Ворона сторговал и продал его первым, — что ни говори, Нико был для него куда более драгоценной добычей, чем я. Я была для него довеском, всего лишь добавкой к Нико, и я прекрасно это знала.

— Ты поднимешься на борт! — строго-настрого наказала я себе. — Тебе придется поглядеть, не валяется ли он скованный в грузовом трюме или в другом укромном месте.

Я приставила флейту к губам и заставила свои оцепеневшие, холодные пальцы повиноваться. Звуки прокрались тайком сквозь туман, будто на серых кошачьих лапках, почти беззвучно. Я заиграла вновь, чувствуя себя уверенной в том, что даже крысы спят. И вот я приготовилась взойти на борт «Морского Волка» в последний раз.

Они втащили сходни на корабль, но я отыскала одну веревочную лестницу, которой смогла воспользоваться вместо сходней. Мне показалось, что с меня хватит, я уже достаточно вымокла за одну-то ночь. Пришлось стибрить в одной каюте фуфайку и пару рыбацких штанов, иначе я бы наверняка замерзла насмерть. Свою собственную мокрую одежку я оставила — если они так любят деньги, пусть постирают и продадут ее. Вязаная шерстяная фуфайка была больно велика и насквозь пропахла рыбой, но в ней хотя бы было тепло. Да и штаны могли держаться, если я затяну кушак покрепче. Я не представляла себе, на кого похожа. Если бы кто-нибудь увидел меня, я, пожалуй, сошла бы за рыбацкого мальчишку. И я надеялась, что никто не будет меня рассматривать.

Я вскарабкалась по веревочной лесенке и бросила ее на набережную. Глупо было оставлять ее свисать с борта, чтобы она кричала о незваных гостях на «Морском Волке».

Палуба медленно поднялась и снова опустилась.

Прилив сменял отлив — одна длинная мягкая волна набегала на другую. Какой-то миг я постояла оглядываясь, но так никого и не заметила, даже вахтенного, которого, уверена, где-то выставил Ворона. Люк, ведущий в трюм, не был заперт на засов, но это ровно ничего не значило, — коли Нико находился внизу, они все равно его связали. Но хотя трюм не был заперт, все равно я не могла его открыть. Мне пришлось отложить в сторону флейту, прижаться пятками к краю крышки люка и напрячь все свои силы, чтобы поднять ее.

— А ну, откройся! — тихо прошипела я. — Дерьмо ты, а не люк!

Треск и грохот, что, должно быть, слышались на многих дальних кораблях. И наконец-то люк поддался. Да так резко и внезапно, что я упала, держа в объятиях крышку.

Некоторое время я тихонько, как мышка, лежала, прислушиваясь. Мои пальцы сжимали флейту. Если кто-нибудь появится…

Но никто не появился. Я сунула флейту за пояс и спустилась в пустой трюм.

Там было темно и тихо. Остов судна потрескивал, когда волна поднимала корабль, но вообще-то я ровно ничего не слышала — даже шороха крыс. Быть может, эти «драгоценные» животные на самом деле уже спали? Вот бы поверить в это.

Я ни зги не видела, не видела собственной руки. Черт возьми, как мне вызнать, здесь ли Нико? Что мне теперь — пробираться ощупью по шатающимся доскам? А если я не найду его, то что это значит? Его здесь нет или я не вижу его во мраке?

— Нико?

Нет ответа. Но если все остальные спали, то и он тоже. Никакой надежды. Мне нужен свет. Но где его взять? Я ведь не рыскала по свету с огнивом или свечой за пазухой.

Лампа в закутке Кармиан… Вот ею можно воспользоваться.

Я пробралась ощупью назад к веревочному трапу и влезла наверх, помедлив немного на верхней ступеньке, словно полевка, что оглядывается по сторонам, прежде чем покинуть свою норку. Никаких признаков жизни по-прежнему не было. Собаки в Дунбаре из-за чего-то подняли лай, вот и все. На борту «Морского Волка» все было спокойно. Я ползком, крадучись, пересекла наискосок палубу и спустилась по веревочному трапу к закутку. И тут я услышала…

Храп!

Тяжелый, булькающий храп раздавался из закутка, скрытого занавеской.

Нико так не храпит. Не припомню, слышала ли я когда-нибудь храп Нико, но, во всяком случае, я не представляла себе, чтоб его храп звучал так. Так должен храпеть человек постарше и тучный.

Тут я заметила подошвы храпуна. Они высовывались из-под края занавески. Точно, это не Нико, я была уверена в этом.

Но многие из матросов ходили босиком даже теперь, когда зима уже на носу. Ходили потому, что так легче карабкаться на мачты.

Кто бы это ни был, наверняка он не собирался проснуться. Вообще-то храп его звучал так, словно сон его был необычайно тяжким, хоть он и выбрал чудное место для отдыха. Я осторожно сдвинула занавеску и протиснулась мимо него вглубь закутка. Храпун лежал на животе, голову его подпирала рука, и он занимал почти весь пол. То был один из рулевых Вороны, человек, которого все остальные называли Горго. Что он здесь делал? Если флейта заставила его уснуть, то сон внезапно накатил на него. Вид у храпуна был такой, будто он повалился там, где стоял.

Лампа была зажжена, но фитиль надо было поправить, и, к сожалению, лампа свисала с крюка на потолке, прямо у храпуна над головой. Но, может, если я влезу на койку и подтянусь…

— Горго! Мате!

Я так перепугалась, что чуть не свалилась с койки. Я схватила лампу, она закачалась, и горячущее ламповое масло побежало мне на руку и стало капать на затылок Горго.

— Какого… — невнятно пробурчал он, — какого черта…

Я задула лампу. Наверху с палубы снова прозвучал голос Вороны:

— Неси сюда трап!

Не знаю, что подумал Горго. Может, он не успел ничего подумать — он, казалось, был сбит с толку. Я сжалась в комок и попыталась сделаться невидимкой. Но я не посмела пустить в ход флейту.

Он поднялся на ноги, ругаясь, как настоящий матрос. Ну а чего от него ждать? Затем поднял переносный трап, не дав себе труда оглядеться в закутке.

— Иду, Местер! — воскликнул он.

Снова раздался грохот, а за ним — ругань.

— Где Мате? — спросил Ворона.

— Не знаю, Местер! — Горго по-прежнему говорил так, словно работать мозгами для него было не по силам. — Его тут нет!

— Что здесь произошло? Где женщина? А Лиам? Какого черта?! Вы все до единого — пустая деревянная башка, дураки набитые, болваны! Ни на минуту не могу повернуться спиной…

Но тут в самом разгаре потока своих слов Ворона смолк. Голос его стал вовсе другим, холодным и острым как нож, так что мне почти показалось: он может проткнуть мою кожу.

— Где его высокородие?

— Э-э… в трюме. Разве не там?.. Местер…

Но Ворона прервал его:

— Почему же тогда люк открыт?

Потому что я не закрыла его. Я прошептала несколько бранных слов из тех, что слышала от. Горго.

— Кео! Дай-ка мне сюда фонарь!

Почему я лучше не искала? Почему тратила время, бегая за лампами?

Теперь уже слишком поздно. Теперь мне не удастся вывести Нико из этого трюма без того, чтобы…

— Местер! Его нет!

— Спасибо, Кео! Это я вижу!

— Нет! Ушел! Как?..

— Дрянь! — произнес своим ледяным голосом Ворона. — Когда я схвачу эту чертовку, конец ее красе!

Какой-то краткий миг я думала, что это он говорил обо мне. Но меня он обычно называл «троллево отродье» или «дерьмовая девчонка», и вряд ли бы он стал говорить о моей красе. Это не меня он так обругал… То была Кармиан.

Кармиан! Она бежала вместе с Нико, теперь я это поняла. И может, они бежали еще до того, как Ворона потащил меня, чтобы продать Ацуану? Или потом. Да, это, пожалуй, так. Пока Вороны на корабле не было.

Но как мог Нико так поступить? Как мог попросту удрать и оставить меня здесь одну? А вдобавок еще удрать вместе с Кармиан! Этого я ему никогда не прощу! Никогда! Я зарылась лицом в грубое одеяло койки, пытаясь заглушить прорывавшееся наружу рыдание. «Как раз теперь, — думала я, — мне было бы все равно, если б они поймали меня. Может, и вправду мое место в змеином роде отца. Похоже, другим я не нужна».

Они обыскали весь корабль. Зачем им нужно было делать это? Нико и Кармиан наверняка были далеко от «Морского Волка». Меня осенило вдруг, что как раз теперь я в большей безопасности здесь, в гнезде Вороны, чем на берегу. Ворона погнал всю команду на берег искать Нико и Кармиан. А в Дунбаре непрерывно лаяли собаки. Да, теперь — лучше здесь. Но надолго ли?

Я метнулась на берег, лишь только рассвело. Было нестерпимо холодно, а на всех снастях судна было столько инея, что они казались взъерошенными, будто хвост испуганного кота. Мои следы виднелись на палубе и на берегу, но я надеялась, что никто их не заметит или, во всяком случае, не сообразит, что они мои.

Я заползла в укрытие за бочками на набережной и стала наблюдать за ближайшим проулком. И не потому, что у меня был особый план. Я не хотела лишь, чтоб меня схватили Ацуан, либо Ворона, либо люди Дракана. Казалось, избежать всего этого невероятно трудно, хлопот у меня был полон рот, да и цель сама по по себе нелегкая. Как раз теперь в проулке ни души не было, и я метнулась наискосок через набережную, чтобы укрыться там меж домами.

Фу, какая вонь! От рвоты, мочи, грязных лохмотьев. По сравнению с этим рыбный запах моей ворованной фуфайки был благоуханием роз, и мне больше всего захотелось повернуть назад. Но такого я себе позволить не могла. Наверх через проулок, а потом…

— Дина!

Этот тихий шепот заставил меня подпрыгнуть высоко-высоко, что твоя кошка. Кто?..

— Сядь, прежде чем кто-нибудь увидит тебя!

Прислонившись к стене, наполовину скрытая несколькими сгнившими досками и другим хламом, сидела старуха. Она была закутана во множество грязнущих изъеденных молью шалей, а руки и ноги закутаны тряпьем, чтобы защититься от холода. И эта вонь шла от нее…

Но откуда ей было меня знать?

— Дина, сядь! Или тебе хочется, чтоб тебя схватили опять?

И тут впервые до меня дошло: никакая это не старуха! Это Кармиан! Я была настолько ошарашена, что все произошло само собой, и я села.

— Что?

— Тише! И оберни этим голову!

«Этим» оказалась одна из ее мерзких, грязных шалей.

— От нее воняет!

— Еще как, девочка. Делай то, что я говорю.

В другом конце проулка послышались шаги и голоса. Я молниеносно обернула голову зловонной шалью и притиснулась ближе к Кармиан.

— Исчезла с поверхности земли, — произнес какой-то мужской голос.

— Ворона здорово свихнулся! — сказал другой.

— Он рассчитывал хорошенько заработать на них. Но когда обе эти золотые птички ускользают зараз… Фу, какая вонь! Мы уже глядели здесь?

— Да! Там никого нет. Лишь какая-то бездомная старая карга, от которой несет так, словно она подохла три дня тому назад.

Они снова двинулись в путь. Мы молча посидели некоторое время, пока они не исчезли из виду. И тогда Кармиан медленно поднялась.

— Идем! — сказала она. — Лучше нам уйти, прежде чем совсем не рассвело.

— Кармиан… что… где… — Я почти не знала, с какого конца начать спрашивать.

— Он не хотел уходить без тебя. — Голос Кармиан был не особо ласков. На самом деле куда холоднее, чем иней, выбеливший крыши домов. — Поначалу Нико не хотел брать тебя с собой, а потом вдруг не захотел двинуться с места без тебя. Мужчины! Они невозможны! Им не угодишь!

— Но… как ты могла знать, что я…

— Что ты вернешься обратно на корабль, будто корабельная крыса? Этого я тоже не знала. Но я слышала, как они болтали о том, что ты улизнула, а ты привязана к Нико точно так же, как он к тебе. Вы… вы парочка прекрасных вьюнков. Да!

Некоторое время мы шли молча. Внезапно Кармиан присела на корточки и подала мне знак: сделай, мол, то же самое.

Немного погодя двое мужчин с тележкой вышли из-за угла. Это не были матросы Вороны, и они не удостоили нас взглядом. Когда они исчезли, обогнув следующий угол, Кармиан вновь поднялась на ноги.

— Зачем нам пришлось садиться на корточки? — спросила я.

Иней на брусчатке растаял, и я промокла.

— Затем, чтобы мне не изображать старуху мать! — ответила она. — Да и твои сапожки больно хороши. Натяни шаль побольше на голову, лучше пусть не видят твое лицо.

Я сделала, как она велела, хоть это было противно.

— А тебе обязательно надо так пахнуть? — снова спросила я.

— Да, — только и сказала она в ответ.

— А зачем?

Она кинула на меня острый взгляд:

— Ты всегда столько болтаешь, когда за тобой гонятся?

— Мне ведь только очень хотелось узнать…

— Это держит народ на расстоянии. У людей нет желания любоваться вонючей мерзостью. Это все равно что быть невидимкой. И держи язык за зубами; тогда я услышу, не идет ли кто-нибудь.

Я смолкла. И я хорошо поняла, что она имела в виду. На самом деле этот способ точно так же хорош, как и моя флейта, только по-другому. Однако же, фу, черт побери, какая вонь!

Теперь мы уже вышли из Дунбары. Но Кармиан не свернула на хорошую прямую дорогу, что вела в Дунарк. Вместо этого она пошла на запад, к узкой извилистой тропке, которая, будто змея, петляла меж болот. Тропку эту не всегда легко заметить, и во многих местах нам пришлось скакать с кочки на кочку, как мы с Кео уже делали раньше. Мы забредали все дальше и дальше в болота, и туман обволакивал нас, захватывая, будто чья-то рука. И тут мы подошли к такому месту, где след исчезал прямо в поросшей мхом болотине. Блестящая черная вода ожидала нас по другую сторону от последних кочек, и ей не видно было конца. Другого края болотных вод — коли он вообще был — я даже не видела: таким густым был туман!

Но Кармиан не собиралась останавливаться. Я же уперлась.

— Кармиан!..

— Иди за мной, — только и молвила она. — Иди по моим следам.

И она тут же шагнула прямо в подернутую мхом пучину. А я только стояла, разинув от удивления рот. Потому что она не утонула. Вода доходила ей лишь до лодыжек. Она заметила, что я не иду за ней.

— Иди же! — позвала она. — Времени у нас нет! Ты же видишь, что бояться нечего!

Я поглядела на блестящую темную воду. Но если б я не видела, что Кармиан стоит в ямине, полной воды, я бы решила, что это бездонный омут. Я осторожно шагнула в воду… и еще один шаг! А потом до меня дошло, почему она не утонула. Кто-то устроил здесь мостик под водой, так что он был невидим для тех, кто не знал этого секрета. Мостик был скользкий, и приходилось быть осторожной, а я не понимала, откуда Кармиан знала этот путь. Казалось, она ничуть не сомневалась, и, покуда я шла прямо по ее стопам, было достаточно безопасно. Но я испустила вздох облегчения, когда мост кончился и под ногами у нас оказалась куда более привычная земля.

Солнце медленно всходило над болотами и топями, а туман теперь был скорее белым, нежели серым. Я мерзла так, что меня колотило. Хотя рыбачья фуфайка была и теплой, и удобной, но это не больно помогает, когда ноги у тебя мокрые и холодные как лед.

— А мы скоро придем на место? — спросила я и прикусила губу: лучше б я не спрашивала ее. Уж сострадания от нее нельзя было ожидать.

Но на этот раз она не огрызнулась.

— Теперь уже близко, — только и молвила она и двинулась дальше.

Я была несказанно удивлена, не услышав от нее издевательского замечания, вроде: «Милостивой фрекен, быть может, непривычно ходить самой»; но Кармиан, пожалуй, начала чуточку уставать да и слегка замерзла.

— Ты из гельтов? — спросила я Кармиан, уже выйдя на двор.

Ответ был словно удар хлыста — неожиданен и резок:

— Я говорила: ты должна быть осторожна. Ведь я говорила это. До тех пор пока они тебя не поймали, пока они…

— Как того, кого повесили? — спросила я, не думая ни о чем другом, кроме того, о чем думала она.

— Это не моя вина! — горячо отозвалась Кармиан. — Я говорила, чтоб он не делал этого в одиночку, но он… — Тут она прервала себя. — Откуда тебе об этом известно?

Я не смогла ей ответить. Что-то я прочитала в ее мыслях как раз теперь, когда дар Пробуждающей Совесть внезапно свалился на меня в тот миг, когда его меньше всего ожидаешь. А кое-что я знала, потому что подслушивала, когда она и Нико беседовали. «Ни одно из этих двух объяснений ей не понравится», — думала я.

Она толкнула меня в грудь, толкнула так сильно, что я села.

— Держись от меня подальше. Нечего было тебе приходить и подслушивать меня. Это здесь, в душе, — она коснулась своей груди, — это мое. Понятно тебе? Это никому видеть не позволено.

Ясное дело, она была права.

— Это случилось не по моей воле, — устало сказала я.

— Мне плевать, по твоей это воле или с помощью твоей матери. Держись подальше от меня!

— Если смогу, — ответила я. — Это не всегда от меня зависит.

— Учись тому, чтоб это зависело от тебя. Мейре, по крайней мере, не расхаживает тут по всей округе и не нападает на всех подряд людей, обрушивая на них то, что она знает. Другое дело, если ты войдешь в ее хижину, тогда — да, она говорит о том, что видит. Это знают все, и, если не желаешь слушать, можно держаться подальше. Но от тебя… от тебя так просто не избавиться!

Я медленно поднялась. Подозрение вдруг охватило меня.

— Это ты заставила Ворону продать меня Ацуану? Ты хотела избавиться от меня?

— Нет! — ответила она. — Я хотела только флейту. Я сказала, что он может продать флейту. А когда человек из Кольмонте увидел ее, он заинтересовался, откуда она у нас.

По правде говоря, я не знала, верить ли тому, что говорил о ней Нико, что толковал он о ее чести. Нет, похоже, Кармиан понятия не имеет ни о чести, ни о других благородных чувствах. Не считая того, что я только что увидела. К тому гельту, которого повесили, она питала какое-то чувство.

— Кто он был? — спросила я. — Твой друг — гельт?

Я не рассчитывала, что она ответит. Но она заговорила:

— Его звали Ерин. Он был братом Мейре.

Братом Мейре? После того, что я слышала в тот вечер на борту «Морского Волка»… Разве не Пролазой назвал его Нико? А из того, что говорилось дальше, выходило, что друг Кармиан был вором-домушником или чем-то в этом роде. Трудно представить себе, что таков был брат мудрой Мейре. И трудно представить себе, что Мейре и ее народ после этого по-прежнему дружески принимают Кармиан. Но они именно так поступали.

Сколько на свете всего такого, чего я не понимаю.

— Где Нико? — спросила я, отвлекшись от этих мыслей.

— В хижине для гостей, — ответила Кармиан. — Там наверху.

Я глянула, куда она показала. Это был не самый маленький и не самый безобразный из домов. Напротив. На балках фронтона были вырезаны серые цапли, а на дверях были настоящие картины — утки на воде, серые гуси в небе и еще пара серых цапель в камышах.

Ну что ж, здешних людей в отсутствии гостеприимства не упрекнешь. Но что делали эти двое, вооруженные длинными копьями караульных, стоявшие у двери?

— Хижина для гостей? — спросила я. — Сдается мне, они поставили караульных у двери.

— Не каждый день княжий сын из рода Равнов живет в этом доме, — сухо ответила Кармиан, и я не поняла, верила ли она, что часовые — это почетный караул или тюремная стража? Может даже, сами гельты не до конца разобрались в этом? Но как бы там ни было, караульные, не чиня препятствий, пропустили нас. Один даже дружелюбно кивнул Кармиан.

Здесь был очаг, а с каждой его стороны стояли два стула из кожи, натянутой на раму из… Больше всего это было похоже на кости. Быть может, из костей кита? На одном стуле сидел седовласый, седобородый мужчина-гельт. На другом — Нико. Нико ничуть не походил на жалкого узника. Он побывал в бане — его темные волосы были еще влажными, — и гельты дали ему длинную шерстяную мантию с вышитыми на груди орлами. И еще он сбрил бороду. Мне это пришлось не по душе. Ясное дело, так он выглядел куда лучше. Но в таком виде он и походил куда больше на того, кем был на самом деле, — на княжьего сына. Борода была для него способом скрыться. Теперь, когда он сбрил ее, он что, решил, будто скрываться ему больше не придется?

Увидев меня, он поднялся:

— Дина! Все… все хорошо?

Вообще-то мне очень хотелось, чтоб он обнял меня. Мне казалось, будто я отчаянно в этом нуждалась. Но, по крайней мере, он больше не злился на меня. И огорчение, читавшееся в его темно-синих глазах, говорило об этом.

— Все неплохо, — ответила я. И это, пожалуй, было правдой. Во всяком случае, мне было куда лучше, чем несколько часов тому назад, и это при том, что страхи и печаль стали моими постоянными спутниками.

— Добро пожаловать! — произнес гельт, который тоже встал. — Мейре говорила, что ты была человеком не с одним даром. Может, ты птица буревестник? Та, что предсказывает непогоду, но также показывает нам, что могут дуть и ветры перемены?

Он говорил красиво, но от всех его слов на душе у меня стало худо. Никакая я не птица буревестник. Я — девочка. И я не знала, что мне ответить. Неужто Мейре знала все это обо мне еще до встречи со мной? Тогда либо она была опытная пророчица, либо проболтался Нико.

Возможно, старик понял, что я нездорова, или попросту устал ждать ответа, который, похоже, так никогда и не получит.

— Мое имя Этлас, — сказал он. — В нынешнем году я — здешний хевдинг[16].

— И в последнем году, и все прошлые годы, и за год до этого… — пробормотала Кармиан. — Они никогда других не выбирают.

Вид у него был не очень довольный, но Этлас все же предпочел улыбнуться.

— Правда истинная. Я хевдинг этого селения уже семнадцать лет. Но из-за этого не нужно думать, что тебя избрали раз и навсегда.

— Гельты выбирают своего хевдинга, — произнес Нико так, словно это крайне важно и крайне интересно. — Хевдингом не рождаются. Быть хевдингом по рождению невозможно.

Мне показалось, что слова Нико прозвучали как-то странно.

— Мое имя — Дина! — представилась я.

— Добро пожаловать, Дина! Ты голодна?

Я чуть было не сказала «нет», потому что мой живот ощущался лишь как холодный, тяжелый ком, который я повсюду таскала с собой. Но тут я почуяла запах жареной рыбы и в один миг чуть не померла от голода.

— Да! — ответила я. — Я и вправду голодна.

— Кармиан, не попросишь ли ты у Иммы немного еды на завтрак для нашей гостьи?

Я покосилась на Кармиан. Она наверняка не в восторге оттого, что ей придется прислуживать мне. Но она лишь кивнула и сделала, как он просил.

Мне пришло в голову, что здесь она переменилась. Не была такой воинственной. Перестала быть такой резкой.

Она исчезла за дверью, но… один лишь миг, и она вернулась с глиняным блюдом с какими-то печеными корнями и двумя мелкими жареными рыбками. Не было ни хлеба, ни каши, которые мы ели бы на завтрак дома, но была кружка теплого козьего молока. Кармиан поставила все это на длинный стол неподалеку от очага.

— Будь столь любезна, милостивая фрекен!

Мне не понравилось, что она меня так назвала. Но я ничего не сказала. Я села на скамью и съела все до крошки, кроме рыбных косточек.

Сперва я в самом деле не слышала, о чем тем временем толковали Нико с Этласом. Нико, ясное дело, спрашивал его, как происходили выборы хевдинга. Казалось, будто это страшно его интересовало. Мне казалось это скучным. Но вот в разгар завтрака, после второй рыбки, меня осенило, почему Нико так это занимало. Он никогда не просил о том, чтобы стать сыном князя — владетеля замка. И если кто-то счел, что народу следует выбирать князей — владетелей замка, чтобы не жить с тем, кого случайно угораздило унаследовать княжеский трон… Да, одно ясно: Нико никогда по доброй воле не пойдет на такой выбор.

Этлас охотно отвечал на его вопросы, но были и другие вещи, о которых ему хотелось потолковать подробней. Что-то связанное с пеней и правами на рыбную ловлю, а также с правом на землю. Я понимала не все, но наверняка это было связано с чем-то отобранным магданами у гельтов.

— Но самое худшее — это дети, — молвил Этлас, и тут его голос зазвучал иначе, и это заставило меня прислушаться. Так говорила моя матушка, когда пускала в ход голос Пробуждающей Совесть. — Мы не можем и дальше жить в таком страхе. Как могут наши дети вырастать свободными и сильными людьми, когда нам приходится прятать их от людей Дракана, от драконариев. Шестерых мы уже потеряли в его так называемых драконьих школах… — Этлас почти выплюнул эти слова и продолжал: — А теперь мы не смеем дальше держать остальных здесь, в том краю, откуда они родом.

— Где же они тогда? — спросил Нико, и я увидела, как он выпрямился и сидел в напряжении, будто натянутая пружина.

Он думал о Наставниках рода Дракониса[17], и не нужно быть пророчицей, чтобы это понять. Неужто Дракан начал творить то же самое, что его дед, отец его матери Князь Артос?

От одной мысли об этом по телу побежали мурашки.

— Я не скажу, где они, — твердо молвил Этлас. — Ни один гельт не выдаст этого тебе. Если кто-то найдет ребячье поселение и отнимет последнее, что у нас осталось, — какое будущее нам уготовано? Как нам жить тогда?

— Но они в безопасности?

— Что такое безопасность? Дракан их еще не нашел. Больше я ничего сказать не могу.

Нико поднялся.

— Право на землю и право на рыбную ловлю! — сказал он. — Можешь получить мои слова на листе пергамента, но я не могу обещать, что сам останусь здесь, дабы отказаться от власти князя. Однако же дети… Этому надо положить конец! Клянусь, даже если это будет стоить мне жизни… он не будет больше отнимать ваших детей. Или каких-то детей вообще.

В доме для гостей воцарилась полная тишина. Кармиан, что сидела и с отсутствующим видом барабанила пальцами по колену, резко прекратила это занятие.

А я медленно отставила в сторону кружку с козьим молоком.

«Даже если это будет стоить мне жизни».

Я ничуть не сомневалась, что он так и думал. В последнее время Нико стал куда меньше ценить свою жизнь, чем следовало бы, — так мне казалось. А когда подумаешь о том, что творили с детьми Наставники… Пожалуй, я хорошо поняла его.

— Так вот, это моя клятва, — молвил Этлас. — Мы поможем тебе в твоей рискованной попытке, насколько хватит сил. И я ручаюсь, что другие селения гельтов поддержат меня в этом деле. — Он вылил какую-то золотисто-желтую жидкость в два небольших металлических кубка.

— Что это за напиток?

— Медовый. Сварен здесь из меда и забродившего козьего молока. Такой печатью скрепляем мы наш уговор. И нам не надобен пергамент.

— Спасибо! — поблагодарил его Нико. — Но, принимая во внимание возможный конец света, нам лучше подготовить документы.

— А как же я?

Кармиан тоже встала.

— Ты? — спросил Нико. — Я-то полагал, что ты хотела этого.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю! — сухо ответил Нико. — Быть может, потому, что ты опоила меня, усыпила, завернула в одеяло и велела двоим матросам волочить меня много миль по болотам, прежде чем я проснулся.

Я выпрямилась. Вон что… Вот как это произошло. Маковый сок, приготовленный Кармиан! Это известие согрело меня после всех огорчений; Нико не бросил меня на произвол судьбы. Во всяком случае, не по доброй воле! Любопытно узнать, что стряслось с Матсом и Лиамом?

— Я поставила свою жизнь на карту ради тебя, — сказала Кармиан. — Как ты думаешь, что сделает Дракан, коли он когда-нибудь снова увидит меня? Как по-твоему, сколько солдат-драконариев в эту минуту ищут меня? Если они схватят меня, я все равно что труп, как Ерин.

«…Тогда конец ее красе», — сказал Ворона.

А это с драконариями… пожалуй, и в этом она права.

— Этого я не отрицаю, — согласился Нико. — Однако же ты словно бы взяла это дело в собственные руки, не правда ли? Я лишь очень хотел бы чуть получше защитить тебя.

— Обойдусь без твоей защиты. Заплати мне, и все!

— Заплатить тебе?

— Да. Поскольку вы так торопитесь закрепить все эти дела на бумаге и обсудить цены, и будущее, и права. Я тоже хочу кое-что получить.

— Что?

— Брачный контракт!

Вот тут мы все разинули рты. Во всяком случае я. Брак? С Нико? Ведь он был…

— Такие вопросы нельзя обсуждать подобным образом, — спокойно произнес Этлас. — Ты ведь это хорошо знаешь.

— Княжьи сыны по любви не женятся, — сказала Кармиан. Голос ее был холоден как сталь. — Ему незачем меня обожать. Я хочу лишь быть кем-то. Я желаю подняться вверх, туда, где никто не сможет больше топтать меня.

У Нико в этот раз был такой вид, словно он не знал, на каком он свете.

— Хочешь этого… ты хочешь… Стало быть, ты хочешь стать фру-госпожой Замка-крепости?

— Да!

— И такова твоя цена?

— Неужто это так отличается от бумаг о праве на рыбную ловлю и о праве на землю? Будь твой отец жив, он в один прекрасный день принял бы подобное решение, не правда ли?

— Не смей впутывать моего отца! — сквозь зубы сказал Нико.

— Почему же? Я очень хорошо знаю, что он никогда бы не сказал «да» такой, как я. Он подыскал бы княжескую семью, с которой хотел бы породниться. Тут держали бы совет, шли бы переговоры, составлялись бы бумаги о приданом и праве на наследование и все такое прочее. Но в конце концов он решил бы, кому тебя продать. Ой, нет, прости! С кем тебя поженить!.. Разве не так поступают там, откуда ты родом?

Нико не мог это отрицать. Именно это подобало тому, кто был сыном князя.

— Ладно! — произнесла Кармиан. — Произошли кое-какие перемены. Отец твой мертв. Дом Равна ныне в опале, в несколько трудных обстоятельствах, и княжьи семьи вовсе не стоят в очереди, чтобы с ним породниться. Но у меня есть то, что ты хотел бы иметь. Это моя помощь и помощь гельтов. Тебе не нужно даже платить сейчас и здесь. Отложим это до удачного завершения. Мы просто напишем, что контракт вступит в силу в случае смерти Дракана.

— Кармиан, это в самом деле то, чего ты добиваешься?

— Да!

— А как же чувства?

— Любовь — для маленьких голубоглазых девочек. Немного взаимного уважения, Нико. Этого хватит. С какой-нибудь княжной ты даже в этом не был бы уверен. Да и я не глупа, Нико. И хоть не рождена в золотой колыбели, но я понятлива и способна.

Я видела, что Нико и вправду взвешивает ее речи. Оценивает всерьез. Мне хотелось наорать на них обоих. На Кармиан за то, что она так расчетлива… Фру-госпожа Замка-крепости! Она, которая рождена не в золотой колыбели, а в грязной канаве. Ишь ты, из грязи да в князи! Да, Нико не мог быть столь глуп. А может, и мог?

— Этлас? — Нико вопрошающе глядел на хевдинга гельтов. — Каково твое слово в этом деле?

Этлас с виду не очень-то радовался тому обороту, который приняла эта беседа.

— Мы в долгу перед Кармиан. За прежние дела, а теперь за это. Но… Кармиан, ты толковала об этом с Мейре?

— Да!

— И?..

— Она… она не станет это запрещать.

— Кармиан, Мейре нам никогда ничего не запрещает. Она полагает, будто мы имеем полное право провалиться в болото дурости. А уж болото мы выберем сами. Ты отлично это знаешь. Что она сказала?

— Только то, что я плохо знаю собственное сердце.

У Кармиан был такой вид, будто ей это стоило крови и было больно произнести эти слова. Но она говорила правду, и это было само по себе ошеломляюще. Я ведь сама слышала, как Мейре сказала ей эти слова.

— Но ты сама знаешь, чего хочешь?

— Да! — Она гневно глянула на него, словно задавать такие вопросы было непростительной дерзостью. — Я отлично знаю, чего хочу!

Этлас слабо покачал головой.

— Если она твердо решила, — молвил он, — то мы поддержим ее требование. Мы в долгу перед ней.

Нико коротко склонил голову, словно желая скрыть выражение своего лица. Затем выпрямился вновь, и лицо его уже больше ничего не выражало, оно было просто невозмутимо.

— Да, тогда давайте покончим с нашими обязательствами! — проговорил он неожиданно твердым голосом. — Право на рыбную ловлю, право на землю и фру-госпожа Замка-крепости. Этлас, я полагаю, ты заключаешь куда более выгодную сделку, нежели она.

Кармиан лишь вызывающе-упрямо глянула на него, но не вымолвила ни слова.

Я встала.

— Дина, — спросил Нико. — Ты куда?

— Никуда, — ответила я. — Просто на воздух.

Морозный туман рассеивался. Впервые за много дней небо стало свеже-голубым. Только на душе у меня было угольно-черно! Кармиан! Хоть бы мне никогда не встречаться с ней! Хоть бы Нико тоже никогда не встречался с ней! Хоть бы черт побрал ее, и ее русалочьи волосы, и ее расчетливый ум, что скрывается под этими волосами. Фру-госпожа Замка-крепости! Будто такая, как она, может… будто такой, как она, позволено…

Теплые слезы катились по моим щекам, и я бешено вытирала их. Мне не хотелось стоять тут и выть. И если уж непременно плакать, нельзя ли, чтоб это было из-за чего-нибудь другого? Из-за чего-нибудь поважнее, чем Кармиан. Из-за Дракана! Из-за детей гельтов, и тех, кого уже схватили, и тех, которым нужно прятаться где-то в болотах и которым нельзя жить свободной жизнью со своей семьей. Но нет! Плакала я из-за Кармиан! Из-за Кармиан и ее мерзких расчетов и контрактов и… и…

— Дина?

То был Нико. Я не смела обернуться, не хотела, чтоб он видел мои слезы.

— Дина, что это?

Он все-таки обнаружил их, разглядел, что я плачу, или только почувствовал. Он-то ведь знал толк в подобных делах.

Я не могла вымолвить ни слова. Мое горло превратилось в один сплошной большой комок, и, даже если б я могла выдавить из себя хоть слово, я не знала бы, что мне сказать.

Он осторожно коснулся моего плеча. И тут словно все прорвало, все лопнуло, и я плакала уже не только из-за одной Кармиан, а из-за всего — из-за того, что все так жестоко! Что на свете должно быть Дракану! Что мой отец номер, а мать не может вынести то, что он оставил мне в дар! Что нужно вечно ужасно бояться, и что мы все можем погибнуть, и что у Кармиан длинные золотистые русалочьи волосы в локонах, а я всего-навсего маленькая и нескладная, а волосы у меня жесткие, как у лошади. Из-за всего сразу!

Он обнял меня, а я рыдала, прижавшись лицом к его длинной мантии с вышитыми на груди орлами. И на сей раз он молчал, и больше ни о чем не спрашивал, и даже не говорил, что мне нужно перестать плакать. Он не сулил мне, что все вскоре наладится. Не говорил, что завтра все станет куда лучше. Он только обнял меня.

Прошло немного времени, и слезы мои иссякли. Я смертельно устала, а из-за рыданий у меня разболелась голова. Все-таки мне стало чуточку лучше.

— Твоя фуфайка сильно отдает рыбой, — сказал Нико, словно бы в порядке вещей было вот так стоять и заливать моими слезами одолженную ему мантию. — Не захотят ли гельты обменять эту фуфайку на что-нибудь более подходящее и чтобы меньше пахло? Да и баня тоже не помешает!

— От меня так скверно пахнет?

Он рассмеялся:

— Нет, я имел в виду все, вместе взятое.

— Нико, ты… ты по-прежнему злишься, что я последовала за тобой?

— Нет, — ответил он. — Только лучше, чтобы ты этого не делала. Я не хотел бы вообще вмешивать в это других людей. Только я и Дракан! Но я вынужден был найти корабль, а это означало, что со мной поплывет Кармиан. А потом Давин; когда же я наконец избавился от него, появилась ты, и от тебя никак было не освободиться. А теперь, похоже, со мной в одной лодке оказалась куча народу.

— Гельты?

— Да. Я слышал о них, хотя отец мой считал их попросту контрабандистами, которых по-настоящему нельзя заставить подчиняться. Их куда больше, чем я полагал. Многие покинули свои селения и живут на побережье совсем как другие люди. Но они, как говорит Этлас, не забыли: они гельты! Когда они услышат об уговоре, о нашем с Этласом уговоре, мы сможем рассчитывать на их помощь. Народ, который жил тут сотни лет, знает многие укромные места и тайные тропы. Они могут вызнать, где теперь Дракан и помочь мне найти его, вместо того чтобы самому угодить в его лапы.

Я чуточку отодвинулась от него, чтобы заглянуть в лицо. Оно было чуть бледнее там, где была борода, прежде чем он сбрил ее.

— Нико!.. Ты уверен… я думаю, ты… ты что, не любишь проливать кровь? А Дракан… ты и вправду думаешь, что можешь убить его?

У него дрогнуло веко, когда я вот так высказалась начистоту.

— Похоже, это моя задача, — молвил он. — И я сделаю все, что в моих силах, чтобы неудача не постигла меня на этот раз.

— Нико, ты так ненавидишь…

— Да!

— Да, но… годишься ли ты для этого? Поднимешь ли ты меч на человека?

Я знала, что в детстве он учился владеть мечом, а также что они с Давином упражнялись до самого последнего времени. Однако же в тот раз на Арсенальном дворе Дракан его превзошел, да попросту он был недосягаем, и только благодаря Розе Нико не был убит уже тогда.

— На свете есть многие искуснее меня.

— Почему тогда одному из них не сделать это?

О, только б он захотел. Я так боялась, что ему не удастся осуществить задуманное. И куда больше боялась, что он сам погибнет при первой же попытке, возможно даже, без всякой пользы.

Но он по-прежнему качал головой.

— Я скрывался более двух лет. И все время становилось хуже и хуже, все больше смертей, и разорения, и опустошения. И все это не случилось бы, если б я не колебался. А ныне хватит. Ныне я положу этому конец! Большой войны, что погубит еще множество людей, не будет. Всего лишь тихое убийство, если я смогу с этим справиться.

— Нико!

— Причины назвать все это более пышным словом нет. Я не собираюсь вызывать его на честный поединок. Я хочу лишь его смерти, чтобы всему, что творится, настал конец.

Уже второй раз он повторил эти слова!

И меня мучила мысль: только ли о смерти Дракана он думал, когда говорил это?

— Нико! Ты ведь сделаешь все, что в твоих силах, чтобы остаться в живых, не правда ли?

— Само собой. У меня нет желания умереть.

Я ему поверила не до конца. Такой уж Нико! Сможет ли он вообще убить другого человека, пусть даже такого, как Дракан, а сам после этого продолжать жить, будто ничего не случилось?

— Когда, по-твоему, мы что-нибудь узнаем?

— Быть может, через несколько дней. Будем надеяться, не дольше. Ворона сделает все, что в его силах, чтобы найти нас, а если это не удастся, он наверняка попытается заполучить часть вознаграждения, рассказав все, что ему известно. А если солдаты-драконарии начнут обыскивать болота… Я бы не пожелал гельтам этого. Наш прекрасный договор может им дорого обойтись…

— Стало быть, времени у нас в обрез. Ведь где-то здесь еще и Ацуан… Он тоже ни за что не сдастся.

— Дина!

Я подождала, но он больше не произнес ни слова. Только удивительно затравленный взгляд.

— Да! — в конце концов вымолвила я, чтобы помочь ему немного собраться с мыслями.

— Тебе не очень хотелось бы остаться здесь?

— Здесь?

— Да. Мне так не хочется… Было бы так ужасно, если бы ты…

Он снова прервал свою речь.

Я отступила на шаг и подбоченилась.

— Ты что, собираешься удрать снова?

— Нет!

— Или усыпить меня настоем макового сока?

— Нет. Ведь от него никакого толку.

— Но ты не желаешь брать меня с собой?

— Да! Мейре сказала, что мне не следует принуждать тебя. Что мне следует позволить тебе сделать собственный выбор. Однако же… не хочешь ли ты остаться? Было бы так хорошо знать, что здесь ты в безопасности.

— А Кармиан будет с тобой?

— Кармиан? Да…

— Хорошо! Тогда я тоже отправлюсь с тобой.

— Дина, это не то…

— Если ты думаешь, что тебе позволят блуждать по странам, государствам и весям одному с этой расчетливой искательницей счастья, то ты ошибаешься. Фру-госпожа Зам ка-крепости! Да! Спасибо. А если ей предложат что-то повыгоднее, думаешь, она не продаст тебя так, как крестьянин продает корову, которая больше не дает молока?

— Нет, — только и сказал Нико. — Я так не думаю.

— Стало быть, ты полагаешься на нее?

— Да, полагаюсь!

Я покачала головой:

— Тогда говорить больше не о чем!

— Дина…

— Нет, если она отправится с тобой, я сделаю то же самое!

Он выглядел таким несчастным, что мне стало жалко его. Все же сдаваться я не собиралась, и он видел это. Повернувшись на каблуках, он пошел обратно в дом для гостей. Весь остаток дня он спокойно пил мед кубок за кубком и становился все более раздражителен и молчалив.

Когда же Кармиан спросила, не кажется ли ему, что с него хватит, он лишь сильно грохнул кубок о стол и, не произнеся ни слова, вышел.

Лучше ли, чтоб тебя спасла драконья рать, чем быть спасенным вообще? Я не знал. Без помощи Каллан помер бы, но рука помощи от солдата-драконария? Думаю, Каллану следовало быть благодарным, если это означало, что Роза, Портовый Местер и другие также попали бы в драконьи лапы. Но я и так уже выболтал куда больше, чем следовало.

— Этот малец мчался так, будто сам черт гонится за ним по пятам, — сказал драконарий, что первым увидел меня. — Болтает о каком-то кораблекрушении и о Кенси.

Другой драконарий — чином выше. На его лице было множество мелких шрамов. Они белели, светясь на его обветренной коже.

— Он был один?

— Похоже на то.

— Как тебя звать, малец?

— Дамиан! — ответил я в поздней попытке не выдавать слишком многое.

— Дамиан? — спросил первый солдат. — Мне кажется, ты сказал «Давин»!

— Нет! Дамиан!

Оба драконария обменялись взглядами, и я увидел, что первый покачал головой.

— Нет, господин мой рыцарь, — произнес он, — малец назвался «Давин», я уверен.

«Господин мой рыцарь»? Так этот был одним из прославленных рыцарей Дракана? Не будь у него этих шрамов, он выглядел бы совсем обыкновенно.

— Лгать мне неумно, — сказал рыцарь, не особо нажимая на свои слова. — Это внушает подозрение. Что это был за корабль?

Я открыл рот и тут же закрыл его. Однажды я уже допустил глупость — оскандалился, прокололся, нет, на самом деле дважды. Вообще-то я не умел ломать комедию, а как раз сегодня я, забегая вперед, скажу, что с трудом держался на ногах. Я дрожал от усталости, у меня зуб на зуб не попадал, а еще держать в голове множество полуправд и полновесных врак… нет, лучше вовсе заткнуться и молчать.

— Нельзя ли мне капельку воды? — спросил я.

— Что это был за корабль? Отвечай!

Я повесил голову:

— Хочу пить. Нельзя ли мне капельку воды?

Коли б только тот второй захотел…

Удар обрушился мне на затылок, удар вообще-то не смертельный, но достаточно сильный.

Я заставил себя упасть. Солдат попытался поставить меня на ноги, но это мне не помогло. Мне и вправду едва хватило бы сил подняться, так что притвориться, будто это невозможно, было нетрудно.

— Не бей по голове, Балайн! Сколько раз тебе говорить? — сказал рыцарь.

— Да я слегка! — защищался солдат.

— Тогда бей его слегка по другому месту. Узника без сознания не допросишь.

Нет, как раз то, что надо. Слова эти дошли и до меня.

Солдат пнул меня, словно бы чуточку испытующе, в бок. Но я не был каким-то Гладким Хребтом[18]. Я подставлял спину для кнута под расчет за дневную работу на Битейном дворе в Сагис-Крепости, и нужен был пинок посильнее, чтобы заставить меня завыть.

— Ну?

— Простите меня, господин мой рыцарь!

— Он в беспамятстве?

— Думаю, так!

Хрустнул гравий совсем рядом с моим ухом. Краешком глаза я увидел сапог, и это предупредило меня за секунду до того, когда он схватил меня одной рукой за волосы и приподнял с земли мою голову. Сверкнуло лезвие ножа, и какой-то краткий миг я думал, что он тут же перережет мне горло. Но не горло ему было нужно. Острие ножа вонзилось мне прямо под левый глаз.

Глаза!

Я не успел подумать. Повернувшись на бок, я ударом руки отбросил нож в сторону. Я не хотел ослепнуть, не хотел…

Он отпустил мои волосы и вогнал кончик сапога мне в плечо, так что я перевернулся на спину. Так я и лежал и заметил тоненькую струйку крови, сбегавшую по щеке, как слеза.

— Ясное дело, в беспамятстве он не был, — сухо сказал рыцарь.

— Экая грязная хитрая тварь! — пробормотал солдат с таким видом, будто ему хотелось пнуть меня снова.

— Где, он сказал, находился этот корабль?

— В каком-то месте, что зовется Троллев залив. Отсюда полдня ходу на корабле, говорят люди из Арлайна.

— Ладно! Возьми нескольких рыбаков из селения и лодку — другие можете сжечь, и плывите к этому Троллеву заливу. Поскольку уж больно малец старается не произносить ни слова, наверняка это плавание того стоит. Я могу дать тебе… ну, скажем, десяток рыбаков. Столько должно хватить.

— А что если это ловушка?

На какой-то миг рыцарь заколебался. А потом покачал головой:

— Настолько ума у него не хватит.

Солдат окинул меня еще одним ядовитым взглядом.

— А что с мальцом? — спросил он. — Нам взять его тоже с собой?

— Нет! Им займусь я. Могу ошибиться, но у меня такое ощущение, будто мой господин Драконий князь захочет с ним поздороваться.

Дракон! На дворе замка Хелены Лаклан! Как это могло случиться? Это все равно что увидеть кита в пруду с рыбами или, скорее, змею в курятнике. Немыслимо, и опасно, и… и совершенно невозможно. Мальчик вцепился в меня, будто пиявка, и попытался спрятать лицо у меня под мышкой.

— Чудище! — снова, тяжело дыша, прошептал он. — Чудище!

— Это всего-навсего дракон, — сказал я и сам услышал, до чего глупо прозвучали эти слова. — Смотри! Он привязан!

И это так и было — толстая цепь приковала его к одному из тяжелых столбов, составлявших Железный Круг. Дракон шипел на нас, и хоть вид у него был злобный, но как раз теперь он ничего не мог нам сделать.

Я по-прежнему не мог до конца этому поверить. Как он очутился здесь, наверху, так далеко от Дунарка? И зачем?

— Давай сюда этого детеныша! — закричал прямо у моего лица солдат-драконарий, так что мальчик еще больше напугался и начал дико рыдать.

Я невольно разжал руки, обнимавшие ребенка. Но в тот же миг драконий рыцарь проскакал верхом на своем сером в толпе испуганных детей, обеспокоенных лошадей и рыбаков из Арлайна, которые рвались, чтобы отыскать и успокоить своих детей. Серый фыркнул, пытаясь повернуть, но драконий рыцарь умел держать его в узде.

— Спокойствие! — воскликнул он голосом, прогремевшим меж стен замка. — Дракон прикован! Он ничего вам не сделает. До тех пор, пока не ослушаетесь!

Толпа и вправду чуточку успокоилась. Там по-прежнему слышались сопение и хныканье, всхлипывания и плач детей, а двое рыбаков лежали на мощенной камнем мостовой, один — с раной на ноге, что ужасно кровоточила, а второй — явно в беспамятстве. Была ли тому виной конская подкова или древко копья, я не знал.

— Тех, кто не подчинится, — сказал рыцарь, — мы не сможем использовать ни на что другое, кроме как на корм дракону. Но тот, что надежен и служит нам верно, займет свое место в Ордене Дракона. А место может стать по-настоящему высоким. Наравне с моим. Подумайте об этом!

Никто не произнес ни слова. Один из рыбаков плюнул на землю и получил предупредительный удар от одного из солдат-драконариев. Но для меня в этих словах прозвучало нечто мерзко знакомое. Оно напомнило мне Сагис-Крепость, и Наставников, и поучения Князя Артоса.

Послушание было всем на свете. Коли ты послушен, будешь сидеть за почетным столом Князя Артоса. Коли нет — кончишь в острожной дыре, а умрешь там, тебя используют на корм дракона. Да, Дракан научился кое-чему от своего деда.

— Детей поселят отдельно! Первая трапеза — дар Драконьего князя. После этого вам должно обслужить и накормить детей. Ребенок, чей отец, или брат, или дядя не станет служить князю, будет плакать от голода.

Рыбаки слушали. Тот, что плюнул, похоже, раскаивался в этом. Я мельком увидел лицо Обайна, и даже у него вид был такой, будто он еще сильнее стиснул зубы, а вовсе не строптивый. Неужто Дракан каждый раз, захватывая новый город, поступал так? Тогда ничуть не удивительно, что драконья рать росла стремительно.

— Вижу, что вы теперь уже послушнее, — похвалил рыцарь. — Это разумно. Посадите спокойно детей и идите сюда вместе с Балайном. Он покажет вам, где вы сами будете кормиться и спать.

Это отняло немного времени. Самые младшенькие прижимались к своим родителям — в большинстве случаев к отцам или братьям, — но все рыбаки это поняли. А дракон покоился за спиной рыцаря как вечное чешуйчатое напоминание о том, что может случиться с теми, кто не покорится.

Затем Обайн спокойно объяснил Маери, что он вынужден уйти и что ей нужно идти с драконарием и делать то, что он скажет. И что дракон не причинит ей никакого худа до тех пор, пока она будет послушной. Большинство рыбаков изо всех сил старались с собой совладать, обуздать собственный гнев, чтобы не испугать детей. Сам я разомкнул руки мальчика, обвивавшие мою шею, и мягко толкнул его к другим детям. И если я и раньше ненавидел Дракана, то теперь эта ненависть стала куда сильнее.

— Сюда! — сказал Балайн. — Несколько ступенек вниз.

Люди пошли. Один из них поддерживал того, чья нога кровоточила, а другие как можно осторожней подняли того, что был без памяти. Кое-кто из тех, что постарше, вели младшеньких за руки, а одна девочка, в годах Дины, стояла, держа в объятиях, будто куклу, грудное дитя.

— Нет, не ты, — сказал рыцарь, когда я хотел последовать за остальными. — Ты останешься здесь.

Я остановился:

— Я?

— Да, ты. Ты пытался обмануть меня. Ты думал, я это позабыл?

Они приковали меня рядом с драконом — к другому из кованых железных столбов Железного Круга, сработанных так, что они походили на мечи, воткнутые в землю. Дракон был в самом Круге, я — снаружи. Меж нами — ржавая цепь. Через нее мог бы перелезть ребенок. А сможет ли дракон?..

Я думал, что дракону не добраться до меня. Они наверняка хотели меня запугать. Рыцарь сказал, будто Дракан пожелает поговорить со мной, а какие разговоры, если дракон сожрет меня?! Поэтому-то они и не приковали меня в таком месте, куда добрался бы дракон. Верно?

Сначала казалось, дракон вовсе не проявил любопытства ко мне. Было холодно, и, точь-в-точь как другие гады, он был вял и медлителен на холоде. Когда он вот так лежал посреди двора замка, мимо почти все время проходили люди и лошади, и он, верно, сообразил, что не все они пойдут на корм дракону!

Но все-таки он заметил, что один из этих людей никуда не уходит. Что один из этих людей и вправду не может убраться. Дракон поднял голову.

Я подался назад настолько, насколько позволяла мне цепь. Быть может, дракон раздумает?

Однако не похоже! Одним рывком он поднялся и, качаясь на кривых, толстых лапах, приблизился на несколько шагов ко мне. Я слышал, как его когти скребут гравий. Когда же дракон добрался до цепи Железного Круга, он на миг остановился. Затем попросту улегся на живот и начал подползать под эту цепь. Я попытался сделать еще один шаг назад, но цепь уже натянулась. Захоти я убраться подальше, это стоило бы мне левой ноги.

Неужто дракон и вправду пролезет под цепь?

Нет! Целиком он не пролезет. Больно высоко поднимается его горбатая спина.

Я выдохнул с облегчением. Нет! Ему меня не достать…

Животное это не устраивало. Дракон разинул пасть и зашипел на меня, и ему явно казалось, что раз я стою на одном месте без движения, то я, должно быть, и есть драконий корм. Его бледные желтые глаза таращились на меня, и я ощущал вонь от полусгнившего мяса, которая его окружала.

Однажды, еще раньше, я был так же близко от дракона. Это было тогда, когда Маше и мне нужно было вызволить Герика из Драконьего рва Сагис-Крепости. Но тогда все произошло так быстро, и стоял там скованным беспомощный Герик, а не я.

«Но теперь все иначе», — сказал я себе. Дракон Герика скован не был. Он сожрал бы его в два счета. Мой дракон этого не мог. Он лежал на животе, вытянув шею под ржаво-коричневой цепью, и двинуться дальше не мог.

— Тебе меня не достать! — сказал я дракону, а также чуточку самому себе, сказал с той силой уверенности, какая только была у меня.

Внезапно он припал лапами к земле и попытался подняться. Цепь натянулась над его плечами и застучала, страшно застучали и заскрежетали мои оковы и тяжелые железные столбы. Видно было, как вздулись мышцы дракона под чешуей. Ведь цепь ему не разорвать?

Да, у него ничего не получилось. Но когда он решился повторить свою попытку, я увидел, как один из столбов зашатался, будто дерево, что вот-вот вырвут с корнем. Дракон также заметил: что-то случилось. Он бросился вперед, словно конь в упряжке, и потащил все, на что хватило сил. Один столб шатался все больше и больше. И с каким-то скрипом, словно древние ржавые ворота, которые едва открываются, он выбрался из своего рва. Дракон встряхнулся, будто пес, которому что-то попало в шерсть, и цепь скользнула вдоль его бугристого позвоночника. Он выбрался из Железного Круга.

Я вспомнил, как в самом конце кричал Герик, — крик без слов, лишь сплошной страх и ужас в голосе.

— Дракон вырвался на свободу! — крикнул кто-то, но это был не я.

Я стоял онемев и не спускал глаз с чудовища, которое сделало еще один неверный шаг вперед, потом еще один… и остановилось…

Дракон до конца свободен не был. Его шею по-прежнему охватывала цепь, как и мою ногу. Но раз он мог вырвать столб с корнем, то мог, пожалуй, повторить это еще раз. Склонившись вперед на своей цепи, будто нес, что разрывает ошейник, он стал скрести землю когтями, чтобы найти опору. Я в панике оглядывался в поисках какого-либо оружия, копья, острого сука, чего угодно.

Но ничего не было.

Несколько драконариев в таких же мундирах, как и у драконьего рыцаря, выбежали во двор. Они не спускали глаз с дракона и меня.

— Этот, клянусь богом, вырвал столб из земли! — сказал один. — Доброе крепкое кованое железо, столб такой толщины, что его едва обхватишь руками.

— Приведи сюда караульного драконария, — сказал другой. — Это должно входить в его обязанности.

Первый кивнул и помчался в замок.

Тот, что остался, смотрел на меня каким-то странным взглядом.

— Ты боишься? — спросил он.

Ясное дело, я боялся! Что он думал? Я окинул его одним-единственным злобным, полным ненависти взглядом и снова перенес свое внимание на дракона. Он был от меня на расстоянии менее двух лошадиных корпусов, всего в семи-восьми шагах от меня. Но он не был свободен. Он раздраженно вертел головой и кусал цепь. Но даже драконьи челюсти не в силах перекусить железную цепь.

Человек в мундире драконьего рыцаря подошел чуть ближе.

— Похоже, этот столб выдержит, — сказал он. — А жаль, если дракону так приспичило!

— Ты, пожалуй, подначиваешь его? — прошипел я. — Можно подумать, что ты заодно с драконом!

— Так оно и есть, — согласился он. — Всегда!

Что-то таилось в том, как он произнес это, и оно заставило меня внимательней поглядеть на него. Знак дракона светился черным и алым с золотом на его мундире и на его плечах, а плащ и штаны казались чешуйчатыми, словно сшитыми из кожи дракона. Кто знает? Может, так оно и было. Дина говорила, будто у самого Дракана был плащ из драконьей шкуры, так что, может, и рыцари его щеголяли в таких же.

— Тебе нравится смотреть, как пожирают людей? — спросил я.

Он с невозмутимым спокойствием разглядывал меня холодными темно-голубыми глазами.

— А ты сам разве не ешь мясо? — спросил он. — А драконы не так уж далеко ушли от нас. Мы с ними здорово похожи.

То был вопрос, который Местер Маунус называл философским: насколько человек отличается от животных? Но у меня не было желания разводить философию как раз теперь. А уж в следующий миг у меня вообще времени не было, потому что я почувствовал такой сильный рывок в оковах на голени, что потерял равновесие и свалился набок.

— Что?..

То был дракон! Вместо того чтобы хвататься за собственную цепь, он схватился теперь за мою. Он стоял там, широко расставив лапы, с опущенной головой и держа в пасти цепь. И наверняка не обнаружил еще, что за птица на другом конце цепи. Вертя своей могучей шеей, он снова дернул за цепь, так что я сполз на несколько метров ближе. И тут что-то начало для этой твари проясняться. Дракон таращился на меня и на цепь меж нами. Потом он еще раз рванул ее. Я скреб гравий руками и ногами, я упирался, сопротивляясь. Но он был во много раз сильнее меня. Он тянул цепь, как кот тянет за свободный конец клубка ниток, и единственное, что спасло меня, было то, что он был вынужден выпустить цепь из пасти, чтобы схватить меня. Я бросился назад, и животное зашипело от ярости. Дракон еще раз стиснул цепь зубами и потянул ее, и тут я никак не смог помешать ему подтащить меня на несколько шагов ближе. Но на этот раз он придавил цепь лапой, прежде чем вцепиться в нее зубами. Он широко разинул пасть и вытянул вперед голову, будто змей, что собирается схватить добычу. Его челюсти сомкнулись на расстоянии меньше вытянутой руки от меня.

— Да сделайте же что-нибудь! — крикнул я драконьему рыцарю, который по-прежнему только и делал, что стоял и глядел во все глаза так, словно не было у него других развлечений. Ведь у него, черт побери, был меч! Или же он всерьез думал, что дракон имеет право сожрать меня?

— Хитрая бестия! — сказал он, и слова эти прозвучали почти ласково. — Да, драконы становятся все умнее.

Уже множество людей толпилось теперь во дворе замка, но никто из них не захотел вмешаться. Я попытался было не думать о том, каково мне будет, если дракон доберется до моей ноги. Они были острые-преострые, его зубы. И ядовитые. Дина говорила, что ее рука после укуса сразу стала бесчувственной.

Дракон еще раз схватил цепь в зубы. Это вызвало такой ужасающий рывок, что я очутился меж передними лапами чудовища. Я бил по его морде цепью и тянул так крепко — изо всех сил! Дракон неожиданно фыркнул и стал царапать меня одной передней лапой. Два его когтя провели сверху вниз по моей руке кровавые царапины, но, если б я ослабил хватку, все было бы кончено. Покуда я держал цепь натянутой, дракон не мог разинуть пасть. А пока он не мог разевать пасть, я мог пожить…

Он отбросил голову назад, словно дикий конь, а я проехался вместе с ней. Я выпустил цепь из рук и, проделав дугу, перелетел через шею чудовища прямо на цепь. Я летел до тех пор, пока цепь, рванув лодыжку, не затормозила мой полет, и я упал сверху на дракона, прямо на чешуйчатую серо-голубую спину этой бестии, и теперь любовался его длинным хвостом. Я вдавливал пальцы меж чешуями чудовища и пытался крепко уцепиться за его лопатки, но они были тверды, как рог, эти тонкие мелкие пластинки, и держаться за них было трудно. Цепь еще раз рванула лодыжку, и я скользнул вперед через шею дракона, вниз к его голове и к пасти, которой, пожалуй, лучше не захлопываться как можно дольше.

Голова!

Глаза!

Я видел прямо под собой лишь один его глаз, бледно-желтый и бешеный. Я сжал кулаки и стал крепко, изо всех сил, как только мог, молотить глаз дракона.

Оттуда раздалось такое тоненькое шипение, что его можно было принять почти за крик. Дракон забыл про все свои хитрости. Он кидался из стороны в сторону и бился головой, он скреб сначала одной передней лапой, а потом другой. Я не мог крепко держаться и по большому счету ничего не мог больше сделать. Последний рывок головой, и я полетел по воздуху, а когда натянулась цепь, рухнул плашмя на землю и так ударился спиной, что на какой-то миг у меня почернело в глазах.

Я не мог пошевелить руками. Я не мог пошевелить ногами. Если б бестии снова захотелось сожрать меня, она могла бы это сделать. Противиться я больше не мог.

Но тут что-то произошло. Голоса! Люди, что кричали друг другу! Возбужденное шипение дракона! Неужто смотритель дракона и его люди вынырнули в конце концов?!

Кто-то склонился надо мной. Я медленно открыл глаза. То был недавний драконий рыцарь с холодными, очень темными глазами. Они что-то напомнили мне, эти глаза. Напомнили мне о…

— Ты слышишь меня?

Я слабо кивнул. У меня не хватало воздуха в легких, чтобы ответить.

— Если в следующий раз ты вздумаешь вести игру с одним из моих драконов, то будь немного внимательней. Я могу запросто разгневаться, если им причинят вред.

Мои драконы! Неужто он имел в виду…

Меня вдруг осенило, почему его глаза показались мне такими знакомыми. Они самую малость напомнили мне глаза Нико… И в этом, пожалуй, ничего такого удивительного не было, раз они были сводные братья.

— Дракан! — вымолвил я со всей силой той небольшой толики воздуха, что оставался в моих легких.

Он кивнул:

— А ты, должно быть, сын Пробуждающей Совесть, старший брат Дины? Тебя ведь Давин зовут, не правда ли?

В тот вечер я открыл для себя, зачем нужен Дракану в Баур-Лаклане его дракон.

Мы вернулись в Баур-Лаклан посреди ночи. Заспанных конюхов подняли на ноги, чтобы позаботиться о лошадях, покрытых пеной и потом после безумной скачки. Рыцари-драконарии во весь рот зевали и били друг друга по плечу. Вместе они перешли двор на слегка неверных ногах, будто люди по дороге в кровать шли после попойки.

— А что делать с ним? — спросил рыцарь по имени Урса, кивнув в мою сторону.

— Заковать снова, — ответил Дракан.

— Здесь?

— А где же еще?

— Ему будет холодно.

— Одолжи ему свой плащ, коли ты так печешься о нем.

На этот раз пришлось заковать мою правую ногу, потому как левая распухла так, что кандалы на ней не сходились. Неужто лодыжка сломана? Мысль об этом заставила меня похолодеть, потому что со сломанной ногой нечего и думать о побеге. А я собирался что-то предпринять. Коли б они подали мне еще раз кубок с драконьей кровью, неужто я рассказал бы им все, что знал? И сделать все, к чему они хотели бы принудить меня?

— Сюда! — сказал Урса и бросил свой черный плащ мне на колени. — На дворе такая стужа, что может и мертвого убить!

Я удивленно глянул вверх. Неужто это сострадание со стороны драконьего рыцаря? Или это только потому, что я еще не рассказал, где прячется Нико?

Костер догорел, и лишь несколько факелов освещали двор замка.

Я не смог разглядеть лицо этого человека, а он ушел, не произнеся больше ни единого слова.

— Так он отдал тебе свой плащ? — спросил Дракан. — Должно быть, он становится чувствительным на старости лет.

Людей, что злы, как Дракан, должно выдавать их лицо. А иначе как распознать их, как отличить от других?..

Ему бы быть покрупнее и поуродливее. Нет, я не думаю, что у него должен быть рог на лбу, но все-таки… Это невозможно, что он стоит тут и кажется совсем обыкновенным. И похож на Нико!

— Что тебе от меня надо? — устало спросил я.

— А тебе не кажется, что ты неблагодарен? — сказал он. — Я подарил тебе драгоценную драконью кровь и, можно сказать, посвятил тебя в рыцари Дракона, а ты только и знаешь, что сидишь тут жалуешься да сетуешь!

— Я не хочу быть одним из твоих рыцарей! Я не хочу пить драконью кровь!

— Вот как! Вообще-то у меня есть небольшой подарок для тебя. Но если он тебе не нравится, можешь просто выбросить его.

Он что-то кинул мне, и я невольно это схватил. То была маленькая фляжка. И я тотчас понял, не открывая: там драконья кровь!

— Делай с фляжкой все что хочешь, — сказал он. — Я не принуждаю тебя ни к чему.

С тем он и ушел.

Я долго сидел, глядя на фляжку. Я ее не открывал.

Но вообще-то я ее не выбросил.

Мокрый снег тяжело падал, засыпая все на свете — дорогу, ветви деревьев и нас. Я радовалась тому плащу с капюшоном, что дали мне гельты, но все равно это был трудный поход в холоде и сырости. Мы, сколько было в наших силах, держались болотных земель, но здесь на третий день стало куда больше селений, которые мы проезжали. Темные вспаханные поля, мокрая зимняя трава под снегом и селения, что жались меж холмами.

У нас не было лошадей, а мы спешили, и я не могла не думать о своей лошадке Шелковой, что наверняка стояла в конюшне Портового Местера и лениво жевала сено. Но все же лошади могли нам помешать, когда все время надо быть готовым спрятаться в придорожной канаве или за кустом, если драконий дозор проезжал мимо.

— Сдается мне, будто ты говорил, что они все вместе были наверху в Высокогорье, — прошептала я Нико.

— По-видимому, не все, — ответил он. — Мы спокойно можем продолжить наш путь.

Кармиан уже поднялась.

— Так вот! Нынче ночью мы ночуем на постоялом дворе, — сказала она и громко закашлялась. — Сколько будет стоить, пусть стоит. Если ноги еще долго будут такими же мокрыми, у меня меж пальцами вырастут плавательные перепонки, как у птиц.

Вообще-то она была на диво молчалива все это время, с тех пор как мы покинули селение гельтов. Нет, еще раньше. Примерно с тех пор, как она добилась своего этим брачным контрактом. Быть может, она наслаждалась своей победой… Ведь о Кармиан никогда ничего не узнаешь!

— Мы не очень далеко от Березок, — сказала я, потому что, пока мы шли, я долго об этом думала. — Нико, мы могли бы одну ночь с удобствами переночевать на тамошнем дворе.

Одна мысль об этом пробудила во мне такую тоску по дому, что поднялась даже боль в груди. Мне пришлось напомнить себе, что Дома Под Липами больше нет и мне некуда стремиться. Но там оставались постоялый двор, и кузница, и селение, и все прочее, все вместе хорошо знакомое и надежное. Я обрадовалась бы даже встрече с Силой.

— Они знают, кто я, — сказал Нико.

— Но они никогда никому об этом не скажут.

Он, взвесив мои слова, произнес:

— Может быть.

Кармиан, сняв на минутку шляпу, стряхнула снег с полей.

— Коли снегопад продлится, мы вынуждены будем спрятаться под крышей, — сказала она и закашлялась вновь.

— Ты заболеваешь? — спросил Нико.

— Нет!

— Ты кашляешь.

— Ну и что? Тебе это мешает?

Что происходит? Почему она так груба с ним? Если это должно изображать радость победы, не хотела бы я очутиться рядом с Кармиан, если бы она потерпела поражение.

Нико не произнес ни слова в ответ. Во всяком случае о ее кашле. Но чуть позднее он, повернувшись ко мне, спросил:

— Сколько еще отсюда до Березок?

Я огляделась. Из-за снега вся земля казалась одинаковой, а все поля походили одно на другое, но кажется, я узнала тополя, росшие вдоль дороги.

— Еще час, — сказала я. — Быть может, два!

— Хорошо. Тогда идем!

— Кто это? — прошептала Сассия.

— Мой… мой дядя… Могу я выскочить в кухню и улизнуть через заднюю дверь?

— Тебе незачем бежать от меня, — сказал Ацуан. — Я хочу просто поговорить с тобой.

Да, так я ему и поверила! У меня на локте остались синяки там, где он держал меня в последний раз, когда хотел «поговорить со мной».

— О чем поговорить?

— О твоем отце. О твоей матери. О тебе.

Я невольно остановилась. О моем отце, о моей матери, обо мне. Да, пожалуй, кое-что и было, о чем стоило поговорить. Но не с тем, кто попытался купить меня, словно я была собакой. Если б он только не походил так на моего отца! Это было несправедливо. Я ощущала огромную пустоту в душе всякий раз, когда смотрела на него.

С другой стороны, может, не худо поговорить с ним здесь, в трактире в Березках, где полным-полно людей, которые не будут стоять и любоваться, если он попытается меня утащить.

— Как ты меня отыскал? — спросила я, чтобы выиграть время.

— Я расспрашивал то тут, то там, и нашлись люди, которые вспомнили, из каких мест Пробуждающая Совесть. Я подумал, что ты, пожалуй, вернешься домой, если сможешь, — а ты так и сделала.

Какая же я дура!

— Садись же, Дина! Я тебе ничего плохого не сделаю.

Сассия слушала с широко раскрытыми глазами, и тут уж, пожалуй, ничего не скажешь. Она не знала, что у меня был дядя, да начнем с того, что она не знала, что у меня был отец. А уж какой-то там вовсе обычной беседы дяди с племянницей ведь вообще до сих пор никогда не бывало.

— Позвать отца? — спросила она.

На постоялом дворе никакого вышибалы не было. Отец Сассии был достаточно крупный и сильный, чтобы справиться с такого рода работой, коли потребуется, и одна мысль об этом внушала мне спокойствие. Нет! Ацуан не причинит мне никакого зла! Он не сможет! Не здесь!

— Пока не надо! — ответила я так громко, что Ацуан слышал мои слова, но если он хоть пальцем тронет меня…

Сассия кивнула, но глаза ее стали еще шире.

— Только скажи! — сказала она.

Ацуан слушал с легкой улыбкой. Такой улыбкой, что слишком напоминала мне улыбку отца.

— Ты собралась с силами?

Хотела бы я знать, что он имел в виду.

— Мы можем по-доброму поговорить друг с другом, — сказала я. — Но даже не пытайся увести меня силой.

Он слегка поклонился все с той же улыбкой в уголках рта.

— Как хочешь, — молвил он. — Не изволит ли медамина присесть?

Я села.

— Чего тебе надо от меня?

— Прежде всего: где он?

Сначала я подумала о Нико и с перепугу стала размышлять о том, откуда Ацуану известно, что мы вместе. Но тут я вспомнила: ведь он уже в последний раз, когда мы виделись, задавал такой же вопрос и тогда он имел в виду Сецуана.

— Он умер! — ответила я и почувствовала, как слезы выступили у меня на глазах. — Он… был убит в… Сагис-Крепости.

Некоторое время Ацуан неподвижно сидел, не произнося ни слова.

— Кем? — спросил он.

— Одним из княжеских Наставников. Местером Вардо. Но он тоже помер.

Ацуан коротко кивнул, будто он только этого и ожидал.

— Матриарха[20] этому не обрадуется!

— Кто?

— Ее высокородие Матриарха Инеце Сина. Моя тетка со стороны матери. Сестра твоей бабушки со стороны отца.

Я не знала, что бабушка моя померла и что сестра ее теперь глава отцовского рода. Я и имя ее услышала впервые.

— Вообще-то я не радуюсь, — сказала я. — Но что случилось, то случилось.

— Когда?

— Вскоре после праздника Середины Лета.

«Почти одновременно с Эллин, — внезапно подумала я. — Как удивительно, что человек, так много значивший для нас, помер, а мы об этом и не знали. Мелли по-прежнему этого не знала. Давин этого не знал. В их мыслях она по-прежнему жива».

— А до того, как умереть, он дал тебе свою флейту?

Я кивнула.

— И научил тебя играть на ней?

— Да! Немного!

— Ты, должно быть, была толковой ученицей. Ты чуть-чуть не заставила меня самого задремать в жалкой маленькой хижине в Дунбаре.

— Ты чернокнижник? — спросила я.

— Что-то в этом роде. Но не совсем обычный.

За всю свою жизнь я встретила одного-единственного чернокнижника, так что я не знала, что он имел в виду: «Не совсем обычный». А Сецуан был обычным?

— Почему ты, собственно говоря, меня боишься? — спросил он.

— Ты хотел продать меня!

— Да! Выкупить тебя на свободу из когтей Кадора. Или Вороны, как его обычно называют. Ты хотела остаться у него?

Да ни за что! Я помотала головой.

— Вот услуга, которую я пытался тебе оказать.

— И если бы это тебе удалось? Ты что, таким способом хотел дать мне свободу?!

— А ты не поверишь, если я скажу «да»?!

Я капельку подумала:

— Нет, пожалуй, не поверю.

— Почему, собственно говоря? Почему ты только и ждешь от меня гадостей?

Это была все та же жадность, затаенная жадность его рода. Ну и еще страх моей матери перед всем его семейством. Но она боялась и Сецуана, и, быть может, куда больше, чем стоило.

— Сколько он хотел получить за меня? Ну, он — Ворона?

— Семьдесят марок серебром.

Я кивнула. Этих денег, по словам Вороны, и стоил утраченный груз, так что плата за меня была возмещением.

— И ты бы отдал ему столько?

— Ты этого стоишь. И еще больше.

Загордиться мне, что ли?

— И ты хочешь заставить меня поверить, что заплатил бы за меня столько денег, а потом, ничтоже сумняшеся, отпустил?

Он покачал головой, но это наверняка не был ответ на мой вопрос, а скорее удивление.

— Не понимаю тебя, Дина! Ты знаешь, что мы тебе предлагаем?

Вот этого я не знала. Так далеко в наших разговорах мы не заходили.

— Дворец Матриархи — один из самых больших в Кольмонте. Род Сина владеет несметными богатствами, огромными угодьями. Тебя бы почитали и тобой бы восхищались за твои дарования. Ты… ты — редкостная жемчужина, Дина, ты — человек с двумя необыкновенными дарами сразу! Семьдесят марок серебром! Ты бесконечно дороже стоишь, а здешние этого не знают. Я слышал, что толковали о тебе матросы. Будто ты — ведьма или даже демоница. Твоя жизнь здесь — нищета и опасность, глумление, страх и презрение. А также, думается, одиночество! Почему же ты страшишься того, что мы можем дать тебе?

Я не знала, что сказать. Его слова звучали так, будто я принцесса, что по каким-то загадочным причинам охотнее вываляется в грязи, в болотном иле, нежели воссядет на троне, разодетая в шелк и бархат. А ведь о страхе и презрении Ацуан говорит правду. Даже матушка… даже моя матушка боялась того, что дал мне мой отец. Того, что таилось во мне, хотела я того или нет.

— Когда что-то покупают, — медленно вымолвила я, — так только из-за того, что думают, будто могут этим владеть…

Он учтиво молчал, словно ожидал, что я продолжу, словно думал, что я еще не дошла до самого важного. Когда же он понял, что нежелание быть в чьей-либо власти и было самое важное, снова начался бесполезный спор.

— Ведь каждым из нас владеют, — сказал он. — Мы все принадлежим кому-то или чему-то. Ворона полагал, будто ты его собственность, но ты одурачила его, и это хорошо, такому низкому человеку опасно владеть такой жемчужиной, как ты. Но я полагаю, что на самом деле ты принадлежишь своей матери. Разве нет?

— Я… — Я сбилась. — Я хотела сказать, что не принадлежала никогда никому. — Она мной не владеет, — произнесла я. — В этом разница.

— Сильные люди порой могут выбирать, чьей собственностью им хотелось бы быть, — сказал он. — Ты достаточно сильна. Поэтому Ворона не смог тебя удержать. И поэтому, возможно, это даже не в силах твоей матери. Когда я смотрю на тебя, я вижу, что ты больше целиком ей не принадлежишь. Однажды ты совсем освободишься от нее. Но берегись! Потому что тот, кто никому не принадлежит, человек ненастоящий.

Я вдруг ужасно перепугалась, когда он произнес эти слова. Казалось, земля внезапно разверзлась под моими ногами. Подумать только, а вдруг он прав? Я ведь хотела бы быть дочерью моей матери, коли бы она хотела владеть той частью меня, что принадлежала ей, а не той, что была от отца… Я подумала о словах Мейре: «Нить раздвоилась, но ты не можешь следовать обоими путями. Выбирай, прежде чем обе нити лопнут».

Быть мне частью своей матери или частью отца? А не могу ли я быть обеими этими частями? И самой собой?

— Кому принадлежишь ты? — спросила я.

— Моему роду!

— И тебе… легко живется с ним?

— Я горд этим. Дина, мы будем ценить тебя. Ты даже не ведаешь, насколько высоко… Мы будем наставлять тебя, как использовать оба твоих дара — матери и отца. И почитать тебя за это.

— Быть может, в клетке? Как редкостную птицу? Вот Вальдраку тоже ценил меня и гордился мной. Своим собственным маленьким послушным оружием.

Ацуан был страшно потрясен:

— Да нет же! Ничего подобного! В клетке! Какого ты мнения о нас. Ты сможешь свободно приходить и уходить, куда и когда вздумается.

— А если захочу уйти от вас навсегда?

Он склонил голову:

— Это причинило бы нам боль. Однако же я не верю, что тебе стоит делать такой выбор, Дина. Сначала познакомься с нами.

Тут он собрался дотронуться до моей руки, но одумался. Ведь я угрожала ему отцом Сассии, если он хотя бы пальцем дотронется до меня.

— Дина, как ты можешь отвергать нас, когда ты вообще нас не знаешь? Очень плохо, что мне предстоит вернуться домой и рассказать, что мы потеряли Сецуана. Но если я вместо него смогу представить им тебя и сказать: «Вот его дочь, и она всё, кем он был, и еще больше», они станут петь, и плясать, и праздновать, Дина. Они станут ликовать. И будут почитать тебя.

Мне пришлось смахнуть слезы, навернувшиеся на глаза. Он так полагал. Теперь я верила, что он говорил правду. И мысль о том, что кто-то может ликовать из-за меня… «…она всё, кем он был, и еще более того…» Я-то привыкла к тому, что народ, завидев меня, переходит на другую сторону улицы.

— Я не могу, — прошептала я. Я почувствовала себя глубоко несчастной из-за этого. — Не могу сопровождать тебя.

Он пристально посмотрел на меня.

— Ты по-прежнему принадлежишь своей матери, — снова сказал он.

— Нет. Или… да, но вовсе не так, не по-твоему. Но есть люди, к которым я не могу попросту повернуться спиной.

«Не вздумай рассказывать ему о Нико, — предупредила я себя. — Ему незачем знать это».

— Это горько, — молвил он. — Но тебе лучше знать.

Я слегка нахмурила лоб.

— Ты теперь снова отправишься домой? — спросила я и почувствовала себя немного оскорбленной тем, что он так легко сдался.

— Нет, — ответил он с легкой полуулыбкой, которая делала его так похожим на моего отца. — Но раз ты не хочешь отправиться со мной, то мне придется следовать за тобой. До тех пор, пока ты однажды не освободишься и не сможешь сделать свой выбор.

Я разинула рот.

«Ты собираешься бежать по пятам за мной, как собачонка», — чуть не сказала я, но это было бы не больно учтиво.

— Ты и вправду хочешь следовать за мной?

— Да! Если б мы смогли идти рядом, я бы предпочел это. Но если я вынужден идти за тобой следом, пусть будет так. Кто-то же должен заботиться о девочке в этой варварской стране, где дар почитается проклятием, а людей сжигают только за то, что они умеют то, чего не умеют другие.

Я сидела в полном оцепенении.

— Я… я не хочу, чтоб ты шел со мной, — пролепетала я.

— Пусть так. Но ты не в силах помешать мне быть твоей тенью.

То были последние сказанные им слова. Местер и Скюгге[21]. Брат моего отца Нацим… пожалуй, а еще брат Ацуана, безумное создание, не совсем человек, и все-таки… Человек, чья жизнь была разбита, и он был убежден в том, что мой отец забрал его душу и его имя, так что ничего другого, кроме Скюгге-Тени, не осталось. Такого Скюгге мне не надо. Ни при каких условиях.

Я резко встала.

— Отстань от меня! — произнесла я и сама отчетливо услышала, как дрожал мой голос. — Держись подальше от меня! Ты мне не нужен!

Он спокойно смотрел на меня.

— Ты делаешь свой выбор, я делаю свой! — только и вымолвил он. — Ты не можешь мне помешать!

— Позвать отца, Дина? — спросила Сассия, которая наверняка слушала украдкой весь наш разговор. — Не пора ли вышвырнуть его отсюда?

— Нет! — ответила я. — Нет, пусть он остается. Сейчас ухожу я.

И вышла, шатаясь, из трактира в снег и сумрак, на ватных ногах и забыв о еде, которую обещала принести.

Рикерт вернулся после полудня не один, с ним был кто-то.

— Это — Тано, — представил он. — Он может нам помочь.

То был мальчик с темными волосами, на пару лет старше меня, но крупный и сильный для своего возраста, широкоплечий, с большими руками. Видно, что, когда мальчик подрастет, он будет настоящим богатырем.

И я узнала его.

Мы оба удивились.

— Ты! — произнес он, не зная, куда девать глаза.

И я чувствовала себя не лучше, потому что у меня не было ни малейшего желания смотреть на него… Некогда Вальдраку заставил меня пустить в ход против Тано взгляд Пробуждающей Совесть лишь потому, что мальчик не желал молча смотреть, как его сотоварищи в оружейной один за другим становятся калеками, поскольку работа там была опасна.

Вальдраку ударил тогда Тано цепью поперек ладони так, что это должно было причинить безумную боль. Но не это принудило Тано упасть на колени. Он встал на колени из-за меня.

— Вы знаете друг друга? — спросил Рикерт.

Я молча кивнула. Тано вообще ничего не сказал. Нико переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять, о чем идет речь. Но мы молчали, и он сделал вид, будто это не важно.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он Тано.

— Да, господин!

Нико нетерпеливо покачал головой:

— Перестань так величать меня. Никакой надобности в этом нет, да и… я этого не терплю.

Слова Нико, ясное дело, поразили мальчика, но он ничего не ответил.

— Кто я — важно лишь потому, что я очень хочу потолковать с Предводителем. И полагаю, что он охотно потолкует со мной.

Тано кивнул. А потом покосился на меня.

— А она пойдет с нами? — спросил он.

— Да!

— В таком случае я не знаю…

Нико поднял бровь:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, не знаю, можем ли мы положиться на нее?

— На Дину? Разумеется, можем.

— Он имеет в виду, — хрипло сказала я, — он имеет в виду, что он не может положиться на того, кто некогда был оружием в руках Вальдраку.

Тано ошеломленно поднял голову, и меня озарил мгновенный блеск его темных глаз. Он, верно, не ожидал, что я сама скажу об этом.

— Но, Тано, Дина была пленницей Вальдраку. Его заложницей! И если она делала что-то, если она ему повиновалась, то лишь потому, что в противном случае убили бы маленького мальчика! Ты не знал этого?

Тано уклончиво пожал плечами:

— Кто-то там что-то такое говорил.

— Но ты этому не поверил? — спросил Нико, потому что в голосе Тано можно было уловить сомнение.

Снова это пожатие плечами.

— Не знаю. Но только не знаю, можно ли положиться на нее? Если она хранит такие тайны, которые могут погубить людей.

— Дина хорошая девочка! — произнес вдруг Рикерт. — В Дине ничего дурного нет!

Как раз тогда он пришелся мне по душе — он, Рикерт, и его спокойствие, его большие руки кузнеца и его преданность! И в самом деле к его словам Тано вроде прислушался.

— Ты уверен, Местер? — спросил он.

— Дина — славный человек, малец! Я знаю эту девочку с тех пор, как она родилась.

Тано медленно и настороженно кивнул:

— Тогда ладно! Если мы поторопимся, будем на месте до того, как начнет смеркаться.

— Кто-то идет за нами!

Это произнес Тано, но я уже некоторое время думала то же самое. Собственно говоря, вовсе не потому, что мне послышалось, это не так. Это было больше… ощущение. Я надеялась, будто сама внушила себе это, но раз Тано тоже сказал…

— Это, верно, Ацуан, — сказал, скорчив гримасу, Нико. — Он ведь грозился это сделать.

— Ацуан? — спросил Тано. — Кто это?

— Дядя Дины, — ответил Нико.

— Твой дядя? — Тано бросил короткий настороженный взгляд на меня. — Почему он болтается тут по округе и следит за тобой?

Я покачала головой:

— Он хочет… нет, я не знаю, чего он хочет.

— Он хочет носить ее на руках и защищать от опасностей всего мира, — горько, злобно и печально молвила Кармиан. — Но Дина не хочет это ему позволить.

У Тано был такой вид, будто он ничего не понял.

— Почему?

— Этого ему хочется больше всего в жизни, — сказала я, надеясь, что нам удастся избежать разговоров о Даре Змеи.

Тано понял это очень странно.

— Он хочет… обидеть тебя?.. — спросил он и сжал кулаки. — Не бойся ничего, Дина! Руки коротки! Пусть держит их при себе!

Я удивленно глянула на него. Сначала просто удивилась, какой он грозный и готов почему-то защищать меня руками и ногами. А еще я поняла, что он, собственно говоря, имел в виду.

— Ведь он же старый! — вырвалось у меня. — Тридцати лет или что-то в этом роде.

— Годы не всегда удерживают людей! — горько произнес он. — Даже не самых худших из них!

«…одна из девочек-ткачих, звали ее Миона, имела обыкновение улыбаться ему, когда видела его. А теперь она бледна и боязлива и ни на кого не смотрит. И когда он узнал, что сделал Местер ткачих…»

— Это была не твоя вина!

— Я должен был приглядывать за ней, — сказал он. — Она… У нее никого не было, кто присматривал бы за ней. И он это знал.

— Тано! Ты не можешь защитить всех людей в целом мире…

И потом до нас обоих дошло то, что случилось.

— Ты видела это, — обвиняюще произнес он. — Видела это в моей голове.

Что пользы отрицать? Ведь я уже, так сказать, призналась.

— Это было не по моей воле, — сказала я.

И подумала о том, как разъярилась Кармиан, когда я увидела некоторые из ее мыслей.

— Я не вольна держать это в узде. Это является, когда пожелает.

Он продолжал смотреть на меня. С той самой безумной мужественной гордостью, которая была при нем и тогда, когда он стоял перед Вальдраку.

— Тогда сделай это! — сказал он. — Пожалуйста, погляди. Отыщи ее! Похозяйничай у меня в голове.

У него были очень темные глаза. Темные, будто ночное небо. Как он мог стоять здесь и смотреть в глаза мне, зная лучше, чем кто-либо другой, чего это может стоить? Этого не мог даже Нико, хоть и пытался.

Тано ждал: что-то должно случиться, но мой капризный дар снова сжался и скрылся.

Он зажмурил глаза.

— С тобой что-то произошло, — сказал он. — Ты — другая.

— У меня больше не глаза Пробуждающей Совесть. Не такие, как прежде.

Казалось, он не поверил мне, и в этом ничего удивительного не было. Я поняла это, когда заглянула ему в голову.

— Твой дядя… — наконец произнес он. — Нельзя позволять ему идти за нами по пятам. Лучше, чтобы он не знал, куда мы идем.

Ему не хотелось говорить громко, открыто, и, возможно, это было разумно. Кто знает, не подслушивал ли нас в это время Ацуан?

— Да! — подтвердил Нико. — Это было бы ошибкой… Но что нам делать?

Справедливый вопрос. Мы шли пешком, и снег доходил нам до лодыжек. Мы не могли убежать от него, а Ацуану все было куда как легко, стоило лишь приглядеться к нашим следам.

— Позови его! — вдруг сказала Кармиан.

— Позвать его? Зачем это?

— Он твой пес, не так ли? Если ты позовешь, он вынужден будет прийти.

— Он вовсе не мой пес! — Я злобно глянула на нее. Сказать такое!

— Защитник, покровитель, тень, телохранитель — называй как хочешь. Ты его маленькая принцесса, разве не так? Стало быть, позови его, сокровище мое, тогда мы сможем немного с ним потолковать.

Ни за что! Неужто мне торчать тут и звать дядю? Век бы его не видеть!

— Что ж, мысль эта неплохая, — произнес Нико. — Может, мы с ним договоримся?

— С Ацуаном? Не думаю!

Нико улыбнулся:

— О, с большинством людей можно договориться, если ты дашь им то, чего им хочется.

А что Ацуану нужно, кроме меня? И не может быть, чтоб Нико хотел отдать ему меня.

— Ты только позови! — сказал он.

Получилось и глупо, и смешно. Ну и как мне было звать его? Дядя Ацуан?

— Ацуан!

Никакого ответа.

Я попыталась снова. Все так же тихо.

А что если мы ошиблись и это был не он или вообще никого не было? Сколько мне тут торчать и разевать рот?

— Он где-то там, — сказал Тано. — Или кто-то другой. Я уверен, что слышал, как ржет лошадь.

— Дина! Еще раз! — сказал Нико. — Тогда мы будем знать, что он слышал тебя, если он там.

Я вдохнула и закричала изо всех сил:

— Ацуан!

Но деревья молча чернели в снегу, и я не слышала, не видела никого, кроме нас.

— Он идет следом за Диной, — сказала Кармиан. — Если ее с нами не будет, его тут тоже не станет.

— Что это ты надумала? По-твоему, я должна мерзнуть здесь в лесу, покуда вы, другие, справляетесь с Драканом?

Нико нахмурился:

— Это, может, выход из положения! Нет, Дина, мы не оставим тебя. Но Тано и я пройдем остаток пути без вас.

Какая разница?

Ацуан не показывался, но немного погодя мы услышали, как ржет лошадь — одиноко и жалобно, — так что сомнений больше не было. Тано остановился.

— Мы не можем рисковать, — сказал он. — Я не могу привести столько чужаков в Лисье Логово.

Лисье Логово? Значит, так они называли свое убежище? Не сказать, что особо заманчиво, но, раз они зовутся «Лисы», это им подходит.

Я вздохнула.

— Ладно! — сказала я. — Останусь здесь. Только вы возвращайтесь и заберите меня, покуда я не превратилась в ледышку.

— Я тоже останусь, — сказал Рикерт. — Ты не будешь здесь одна.

Я благодарно улыбнулась.

— Пойдем только мы с Тано, — сказал Нико. — Кармиан тоже остается здесь.

— Разве? — спросила Кармиан, и вопрос ее прозвучал так, будто его решать можно только ей вдвоем с Нико.

Но когда дошло до дела, все вышло, как решил Нико. Он отвел Кармиан в сторону и сказал ей что-то, а что — я не расслышала, но, когда он и Тано пустились в путь, она осталась и стояла подбоченившись, глядя вслед Нико.

— Да, да! — произнесла она себе под нос. — Сладкие словечки и лакомые кусочки. Однако этим сыт не будешь. — А потом резко обернулась. — Ну? — спросила она. — Чего вы ждете? Коли нам сидеть тут да куковать, мы, по крайней мере, можем развести костер и согреться.

Мы свернули с дороги и срубили несколько еловых лап для защиты от ветра. После нескольких попыток Рикерту удалось также разжечь костер. У нас не было ни еды, ни кухонной посуды, но я захватила кое-какие травы из кладовой Эллин. У нас были с собой две оловянные кружки, и, если их наполнить снегом и поставить на огонь, чай можно заварить очень быстро.

— Сколько их не будет? — спросила я Рикерта.

— Несколько часов, — ответил он. — Это зависит от того, сколько они будут договариваться.

Кармиан была беспокойна. Она по-прежнему кашляла, но, кажется, чай и ночь в теплой кузнице ей немного помогли.

— Ты можешь играть на этом? — спросила она, показав на флейту, что я сунула за пояс. — Или это просто для украшения?

Я пожала плечами.

— Играть по-настоящему я не умею, — ответила я. — Для этого надо много учиться. Но если эта флейта захочет играть сама — тогда другое дело.

— Сыграй нам тогда песню! — сказала она. — Только не такую, какую я уже слышала раньше.

«Могу посулить, что такой вообще не будет, это я могу обещать», — подумала я. Но приложила флейту к губам и подула, пробуя играть.

Этим вечером из нее вылетали только одинокие печальные звуки. Песня, полная снега, и мрака, и тишины.

— Это звучит тоскливо, — в конце концов сказала Кармиан. — Ты не сыграешь что-нибудь повеселее?

Я покачала головой.

— Не сегодня, — ответила я. — Флейта не настроена на веселье.

— Ерунда! — отрезала Кармиан. — На флейте-то играешь ты? У флейт не может быть собственного настроения.

Но что бы от флейты или от меня ни исходило, это была одинокая, сумеречная песня — единственное, что я могла извлечь из нее.

Вдруг нас у костра оказалось четверо.

— Почему ты так играешь? — спросил Ацуан. — Почему ты играешь так, что всех мучит одиночество?

Кармиан вскочила, будто кошка, которой подожгли хвост. Внезапно у нее в руке появился нож, длинный тонкий нож, такой длинный, что он мог показаться мечом. Но прежде чем пустить его в ход, она принялась размахивать им в разные стороны, а потом повалилась навзничь в снег, по-прежнему сжимая в правой руке нож. Затем она как-то неловко поползла вперед, словно не зная, движется она вверх или вниз, словно она в один миг ослепла и оглохла.

— Прекрати! — закричала я на Ацуана, так как была уверена, что это он навел на нее какую-то порчу. — Сними с нее это!

— Она опасна! — ответил он. — И она — твой враг. Неужто ты этого не видишь?

Кармиан терпеть меня не могла, это так, но она мне не враг, нет… Я не могла назвать ее врагом. К тому же никому не следует лежать так, как она теперь в снегу. Я схватила одну из кружек с чаем, стоявших на огне, и, хотя обожгла пальцы, плеснула кипяток в лицо Ацуану.

Я не знаю, попала ли… Потому что в тот самый миг попало мне самой. Это была слепота, и глухота, и что-то еще. Я вообще ничего не замечала, ничего не ощущала. И все же я не была в беспамятстве. Мне было ясно: что-то случилось. Мне было ясно, что время шло. Но мрак, будто покрывало, окутал все мои чувства так, что мне казалось, будто я ничем не отличаюсь от мертвой.

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Казалось, целую вечность. Когда я снова стала видеть, был снег, и лунный свет, и хвост лошади… Я сидела на лошади, и кто-то держал меня. И у меня была такая же морская хворь, словно я вновь плыла на корабле «Морской Волк», когда было хуже некуда.

Я не успела ни сказать, ни сделать что-то. Меня просто вырвало.

Этот мрак! Да он хуже мрака! Это нечто из самого мерзкого, что мне когда-либо довелось пережить.

Лошадь остановилась. Ацуан спешился и, взяв меня на руки, спустил вниз. Меня чуть не стошнило еще раз.

— Скоро станет лучше, — сказал он.

— Мерзко! Это было мерзко!

— Да! Не многим это по душе. Сюда, ложись на мой плащ!

У меня так кружилась голова и ослабели колени, что я просто упала на плащ.

— Что это? — спросила я. — Этот… мрак!

— Мой дар. Единственное, что я могу, не считая не кой силы сопротивления против обманчивых чувств других людей.

— Ты можешь отбирать у людей их чувства?

Он кивнул:

— Не так утонченно и красиво, как делал это твой отец. Но все же вполне действенно.

— Мерзко!

Он пожал плечами:

— Это единственное оружие, которое у меня есть. По-твоему, лучше тыкать ножом в людей, как явно задумала твоя подруга.

— Она бы никогда не пустила его в ход! Где она? — Я огляделась. — Где Рикерт?

— Полагаю, они по-прежнему на том самом месте, где ваш маленький лагерь, — у костра. Если они выносливей, чем ты, то уже двинулись за нами. Но мы их значительно опередили.

Я попыталась сесть, но у меня по-прежнему кружилась голова. Ацуан положил мне руку на плечо и удержал. Это было нетрудно.

— Ты… ты похитил меня?

— Да нет!

— А как ты назовешь это иначе?

— Я спас тебя.

— Спас меня? От чего, если мне дозволено спросить?

— От людей, что не заботятся о тебе. В Высокогорье теперь война, Дина! Что тебе здесь делать? Это не место для тебя!

— Моя семья в Высокогорье!

— Только часть ее. Дина, у тебя есть родичи в другом месте. В мирном краю, а не в этой… дикой стране. — Его слова звучали так, словно мы все расхаживали в медвежьих шкурах с дубинами в руках или что-то в этом роде. Но как это ни ужасно, Скай-Сагис сейчас в самом деле был дикой страной, которую Дракан превратил в драконий двор, где большие пожирали меньших.

— Хочу обратно! — сказала я, пытаясь, чтоб голос мой звучал строго и решительно. — Хочу обратно к другим!

Он покачал головой.

— Мы поскачем дальше, лишь только ты поправишься, — сказал он. — Это же для твоего собственного блага, Дина!

Смогу ли я удрать от него? Но сегодня ноги мои для этого не годились, они были как переваренная спаржа. Ну а как быть тогда с флейтой?

Флейта!

— Где флейта моего отца? — спросила я, потому что за поясом, как обычно, ее не было.

— Когда придет время, получишь ее снова, — только и молвил он. Точь-в-точь как Нико, он явно счел умнее разоружить меня. — Идем! Дай я подсажу тебя в седло. Мы будем скакать, пока не найдем ночлег.

Хижина была так мала. Намного меньше, чем тогда, когда я увидела ее в первый раз. И Ацуан… он тоже казался куда меньше.

— Теперь спи! — велел он и поднял с пола одеяло. — Я хорошо знаю! Это была тяжелая поездка. Но теперь ты можешь немного отдохнуть, прежде чем мы отправимся домой.

Но я не устала. Все мое тело гудело от прилива сил. И как я могла уснуть, когда столько нужно было сделать? Я повернулась к Ацуану.

— Мне пора в путь! — сказала я. — Лошадь я забираю. Можешь следовать за мной, коли хочешь, но советую тебе отстать от меня!

Ошарашенный, он молча стоял с одеялом в руках, будто собирался набросить его мне на голову.

— Ты не смеешь! — начал было он. И тут он встретил мой взгляд.

Сила Пробуждающей Совесть и сила Дара Змеи. Истина и Сон. Страна Призраков жила отныне во мне и всегда пребудет там. Нити, сотканные из тоски, и жизни, и правдивых снов. Я была зеркалом, в которое он мог заглянуть. Он увидел бы там самого себя. Такого, каким он был когда-то, каким был теперь и каким может стать. Думаю, он увидел свою собственную смерть.

Он не произнес ни слова. Он издал лишь какой-то жалобный звук и сжался.

— Я не принадлежу ни тебе, ни твоему роду! — сказала я. — Я не принадлежу никому!

Он не пытался остановить меня.

— Не смотри на меня, — лишь прошептал он. — Не начинай снова…

Я не смотрела на него. Я нашла отцовскую флейту в его поклаже и ушла. Флейта да лошадь. Это было все, что я захватила с собой.

Солнце стояло ныне низко. Нет, оно не просто садилось, оно стояло низко. И по-прежнему ничего не случалось.

Я плотнее натянул плащ Урсы на плечи и тихонько выругался. Я должен попытаться… Пока караульный занят раненым солдатом, я смог бы выскочить… Черт побери Ивайна с его словами «что-то случится»!

Драконья кровь бурлила во всем моем теле, и боли я не чувствовал. Но когда я попытался осторожно опереться на ногу, лодыжка по-прежнему не желала подчиняться мне. Как в таком случае мне сбежать? Ползти как можно быстрее изо всех сил?

Стук копыт. Но что это? Что-то наверху, у конюшни. Беззвучно скользнула склонившаяся тень. Затем дверь конюшни медленно отворилась, и послышался топот конских копыт. Лошадь… нет, две… нет. Множество лошадей, десять, может, пятнадцать… Они выскакивали в ужасе, стуча копытами, метались по двору. Один из караульных у ворот что-то выкрикнул, и я решился.

Только бы получилось…

Лошади испуганно метались вокруг по всему двору крепости, а тут еще зашипел потревоженный дракон. Если б теперь хотя бы одна из них оказалась рядом… Есть! Я схватился за гриву какой-то маленькой буланой, оперся на здоровую ногу и метнулся лошаденке на спину. Так я и повис, не в силах двинуться дальше, меж тем как мы под грохот лошадиных копыт рванулись с места, а моя цепь, бряцая, волочилась за нами, и как раз в этот миг раздались гул и грохот. Ворота крепости распахнулись настежь, и охваченные ужасом лошади вырвались на свободу.

Мне удалось перекинуть ногу через спину лошади. Мы уже покинули крепость, но оставались еще в Баур-Лаклане. Лошади во весь опор мчались по улицам, и солдаты-драконарии разбегались в разные стороны, чтобы их не растоптали. А лошадей становилось все больше и больше. И некоторых из них оседлали всадники. Всадники из Лакланов. А один из них был Ивайн.

Они гнали табун по улицам прочь из Баур-Лаклана, не останавливаясь, пока не оказались далеко на дикой, безлюдной пустоши.

— Вот так малец! Ты справился, выбрался оттуда! — сказал Ивайн, когда мы немного отдышались. — Хорошо!

— Так вы этого хотели? — чуть сбитый с толку, ошеломленно спросил я. — Угнать табун?

— Да нет же! — ответил Ивайн, будто я был чуточку непонятлив. — Это лишь для того, чтобы драконьему сброду было на что поглядеть. Самого важного они еще не обнаружили.

Самого важного?

— Что же это тогда?

— Ведь было несколько человек, оказавшихся в тисках, в трудном положении. Жители Арлайна, да еще несколько из других мест. Их ведь надо было вызволить, убрать оттуда. К счастью, из этой крепости и в нее есть несколько дорог, о которых Дракан понятия не имел.

— Ты хочешь сказать, вы взяли с собой и детей? А иначе что за смысл в этом?

Во всяком случае, я думал, что Обайн прямым ходом отправится обратно в плен, если его дочь Маери не освободили со всеми.

— Это входило в план.

— Их всех?

— Ведь я не ясновидящий, верно, малец? Придется подождать, пока мы их встретим.

Это произошло до рассвета. Лакланам посчастливилось освободить всех детей, кроме троих. А наверху в горах в своем убежище Хелена Лаклан ждала, когда можно будет принять детей. Кое-кто из рыбаков сделал свой выбор, отправившись вместе с детьми. Остальные же — а среди них, само собой, был и воинственный Обайн — присоединились к дружинникам Ивайна.

— Пусть этот дьявол не воображает, будто ему придется здесь легко, — произнес Обайн. — Только скажите! Как по-вашему, что надо сделать, чтоб отравить ему жизнь?

— Дракан намеревается идти на Скайарк, — ответил я Ивайну. — Он полагает, будто Нико там.

— Вон что! — воскликнул Ивайн. — Как могло случиться, что ему пришла в голову подобная мысль?

— Потому что я рассказал ему об этом.

Ивайн долго смотрел на меня.

— Скайарк — лакомый кусочек и крепкий орешек даже для дракона.

— Так я и думал!

На обветренном лице Ивайна разлилась улыбка.

— Иной раз, малец, ты, право, бываешь не глуп!

— Благодарствую! — ответил я. — Но было бы еще лучше, если б Скайарк предупредили загодя.

— Ты снова прав. — Ивайн повернулся к кучке оставшихся Лакланов. — В путь! Скачите как можно быстрее! Во весь опор. Сообщите Астору Скайа, что Дракан в пути. Дорога отнимет у него несколько дней, особенно если ему придется тащить это драконье чудище с собой. Но Дракан явится.

Двое из клана вскочили в седла, сорвались с места и припустили так, словно сам Дракан гнался за ними по пятам. Да ведь так оно и было. Мы, остальные, последовали за ними чуть более медленно, но все же достаточно быстро для моего бедного тела.

— А что с нами? — спросил я. — Куда отправимся теперь мы?

— Само собой, в Скайарк, — ответил Ивайн. — Думаешь, я упущу всю эту шутку?

Через четыре дня Дракан со своей ратью добрался до Скайарка. И дракон с ними.

Драконариев было так много, что они заполонили все ущелье, от одной скалистой стены до другой.

Если б Дракан и захотел, он не смог бы навалиться на нас всем войском сразу. Места не было.

Со стены я видел, что они идут. Ноги еще не набрали силу, и мне было нелегко взбираться по лестницам. Хотя лодыжка меня больше не беспокоила, вся беда была в лихорадке.

Рать Дракана остановилась, хотя она была еще так далеко, что походила на одно огромное существо — длинную змею, черную на снегу. Но одно можно было различить даже на таком расстоянии: длинное бледно-серое туловище дракона.

— Что он собирается делать с этим чудовищем? — ни к кому не обращаясь, спросил Астор Скайа. — Что проку от него? — Он сплюнул в снег у подножия стены. — Это только животное, огромное, но все же животное.

Я-то знал одну из причин, почему Дракан тащил с собой живого дракона весь долгий путь из Дунарка. Но об этом я и не думал проболтаться. А до исхода дня весь Скайарк узнал другую причину.

Началось с того, что Дракан послал вестника к крепостным стенам. А вестник был не один. Перед ним шагала маленькая рать из…

Множество невысоких солдат?

Нет. Даже если внизу на земле все кажется маленьким, когда стоишь так высоко, как мы, все равно сомнений быть не могло.

— Это же дети! — сказал лучник, стоявший рядом со мной. — Дети с оружием! Неужто он думал, что мы станем драться с ними?

— Это ведь невозможно! — сказал лучник, стоявший рядом со мной с другой стороны. — Стрелять в детей нельзя.

— Вот это он и сообразил! — сказал я.

И пожалуй, я угадал. У них, у этих маленьких солдат внизу, было оружие, хотя им было не больше десяти-одиннадцати лет. Луки. Самострелы. Копья, которые очень высоко вздымались над их головами. Взрослый солдат с добрым мечом может смести их с лица земли, так же как бонд убирает урожай. Если он, конечно, решится на это…

Дети были так близко, что можно было видеть их лица. Большинство были мальчики, но и девочки тоже были. И мне показались до ужаса хорошо знакомыми их серьезные лица и коротко остриженные волосы.

Они походили на детей в Доме Обучения. Они походили на них как две капли воды.

— Зачем это? — спросил стоявший рядом со мной. — Как он заставил их? Ведь они никогда не одолеют взрослого воина.

Как? Я знал это. Ясное дело, у Дракана не было Зала Шептунов. Но я был твердо уверен в том, что в его драконьей рати было несколько Наставников. Несколько неумолимых Наставников. И когда отбирают детей у родителей…

— А что им остается? — горько спросил я. — Глянь-ка на них! Что они могут делать, кроме как слушаться взрослого, который кормит, и одевает, и говорит, что им делать?

— Скайарк! — крикнул внизу вестник — драконий рыцарь, как я заметил, тот, кого все другие называли Борис.

— Что тебе? — спросил в ответ Астор Скайа. — Езжай назад к своему драконьему господину и скажи, что его не ждет «Добро пожаловать!» на земле клана Скайа!

— Мой Господин, Драконий Князь Дунарка, Соларка-Эйдине и Акмейры, а ныне Баур-Лаклана! У моего Драконьего Князя весть для вас! У него с собой дракон!

— Это мы видим! — воскликнул в ответ Астор Скайа. — А на что этот дурацкий страшила — это выше моего разумения.

— Наш дракон голоден! — невозмутимо продолжал рыцарь Борис. — Каждый день он должен получать одного ребенка на съедение!

— Что?

— Каждый день, пока Скайарк не сдастся. И это будут не те дети, которых вы видите, собственные знатные дети Дракона, а малыши из Высокогорья. Их нам достаточно!

Он повернул своего коня и двинулся назад к драконьей рати вместе со своими маленькими солдатами, следовавшими за ним по пятам.

— Послать этому борову стрелу в спину? — спросил один из лучников, стоявших на стене.

— Нет! — ответил Астор Скайа. — На таком расстоянии ты можешь попасть в кого-нибудь из детей.

— Это правда? — спросил стоявший рядом со мной лучник. — То, что он может использовать детей из Высокогорья на прокорм дракону?

— Сколько-то детей у него есть, — ответил я, думая о тех троих, что мы привезли с собой из Баур-Лаклана.

И там наверняка найдутся и другие. Не обязательно все из Высокогорья, но дети ведь дети и есть, где бы они ни жили.

— Да он спятил!

Дракан не в своем уме, да! Но он хорошо знал, что делал. Всякий раз, когда он захватывал новый город, всякий раз он использовал то средство, которое приносило успех, каким бы гадким и жестоким ни казалось оно другим. В Соларке отравили воду. А в Акмейре…

Раз, два, три, четыре — ты дальше не считай, а попросту погибай! Погибла пятая часть мужчин города. А теперь Дракан решил, что дорога в Скайарк, через его неприступные стены, проходит через… — да как это назвать? — через наши головы или наши сердца. Потому что как выдержать, когда дети гибнут лютой смертью? Сколько их должно погибнуть? И ведь не только те дети, которых он хотел скормить дракону! Что если он и вправду послал бы своих маленьких солдат против нас? Так, чтоб и нам тоже стать детоубийцами. Сколько времени можно выдерживать такое и все же заставить сердце бороться и дальше?!

Я хорошо знал, что ответил бы Нико. Ни одной-единственной минуты! Ни одному-единственному ребенку не должно погибнуть! Но как этому помешать?

— А разве мы можем освободить их? — спросил я. — Детей?

— Придется попытаться, — сказал стоявший рядом лучник. — Но погляди на эту рать — детей так много! Ведь это безнадежно…

Я медленно и выразительно выругался, а потом повернул и заковылял к лестнице.

— Ты куда, малец?

— Мне надо поговорить кое с кем.

Я нашел Пороховую Гузку там, где и рассчитывал, — в крепостной кузнице. Местер Маунус занял ее и превратил в свою мастерскую.

Оба они стояли, склонившись над глиняным горшком.

— Может, добавить туда побольше селитры? — спросил Пороховая Гузка.

— Ни в коем случае, молодой человек! Ведь это не тебя мы собираемся убить!

— Но ведь это должно быстро подействовать.

— Это наверняка подействует!

— А как нам доставить его наверх?

— А, добрый день, Давин! Вижу, ты снова на ногах!

— Чем вы тут занимаетесь? — спросил я.

Пороховая Гузка ухмыльнулся:

— Чем-то таким, что грохнет. И мало не покажется!

— А оно может убить насмерть дракона?

Пороховая Гузка поднял свои рыжие брови.

— Драконов? — переспросил он. — У него с собой драконы?

— Один. Но и этого хватит. Ну? То, что вы делаете, годится на это?

— Возможно, — ответил Местер Маунус. — Если только нам удастся доставить это в нужное место. Подумать только, — мечтательно произнес он, — что было бы, если б мы убили настоящего дракона! Это ведь кое-что да значит, верно?

— Да, — согласился я. — Я бы тоже очень этого хотел. И особенно этого… Так что пошли! Расскажи, что нам нужно делать?

Местер Маунус откашлялся.

— Послушай, юный Давин! Как по-твоему, что сказала бы на это твоя мать?

— Вот уж не знаю, — ответил я. — Я и не подумал ее спросить.

Даже малой рати, для того чтобы начать наступление, требуется время.

В снегу вязли люди и животные, и чем ближе мы подходили к Высокогорью, тем глубже он становился.

— Сколько еще времени до середины зимы? — спросила я Нико на другое утро, пока мы возились с нашей поклажей.

Он задумался.

— Двадцать дней, — вымолвил он. — Нет, подожди! Двадцать один.

Я мрачно кивнула и глянула вверх в сторону серо-черного неба.

— Так я и думала.

— Почему ты спрашиваешь? — вмешался Тано.

— Просто так.

Но Нико вспомнил…

— Сегодня день твоего рождения, — сказал он. — Разве не так?

Я вздохнула:

— Да!

— Тебе сегодня тринадцать… — Нико покачал головой. — Прости меня, Дина. Я забыл.

— Ничего страшного. Есть кое-что другое — поважнее, разве не так?

— Тринадцать? Я думал, ты куда старше, — удивленно сказал Тано.

— Почему же? Я ведь невысокая. И не больно-то похожа на женщину.

— Ты кажешься старше. По тому, как ведешь себя. И как говоришь…

Вот и пойми, хорошо это или плохо?

Нико принялся рыться в поклаже, которая была на его попечении. Он выудил оттуда небольшой кожаный кошель и что-то вытряхнул оттуда.

— Вот! — сказал он. — Не знаю, подойдет ли тебе, но возьми на счастье. И чтобы в следующем году твой день рождения был лучше.

То был перстень. Перстень с его родовым гербом. Ворон!

— Это перстень моего брата, — сказал он. — Я получил его, когда брат скончался, но я никогда не носил его.

Старший брат Нико много лет тому назад попал в разбойничью засаду и был убит. Тот самый старший брат, кому следовало стать князем, владетелем замка-крепости после Эбнецера Равна. Тот старший брат, который был искусен во всем, что ненавидел Нико, во всем, что связано с оружием и войной. Быть может, поэтому Нико не носил перстень? Но перстень был серебряный и до того красивый — просто загляденье, и мне только чуточку великоват, так как выкован для мужчины.

— Пожалуй, я буду носить его на шее, — сказала я. — Чтобы не потерять.

Поверх своего знака Пробуждающей Совесть я надела кожаный шнурок и продела его в перстень. Но тут раздался приказ выступать в поход, и я заторопилась застегнуть последние пряжки своей поклажи и взгромоздиться в седло каурой лошади Ацуана, на которой я по-прежнему скакала.

Я подняла флейту. Я, стоя посредине меж двумя мирами, играла, как в ущелье меж укрытыми снегом горными склонами, и здесь, в Стране Призраков, где звуки, сверкая среди серых стен, освещали их. Звуки флейты лились, словно плетя паутину, между скалами, тянули за собой невидимую нить. Они ткали, сплетаясь и прокладывая себе путь сквозь туманы Страны Призраков, в мире, где не было места бодрствующим и живущим. И звуки соткали сон.

Сон не из сладких. Это был сон, который хочется забыть, но сделать это невозможно. Никогда. Потому что не можешь забыть глаза своей матери, если хотя бы один раз заглянул в них. И ты не забудешь то, что она заставила тебя вспомнить.

Глянь-ка на меня!

Эти слова звучали негромко, но все слышали их в своем сне. А никто не может скрыться от своих собственных снов. Звуки флейты настигали людей, и взгляд моей матери находил их, как бы они ни пытались бежать. А глаза Пробуждающей Совесть — зеркало беспощадное.

Некоторые громко жаловались во сне. Другие кричали. Большая часть плакала, потому что уже шла жестокая война. И на этой войне случилось многое, что они охотно забыли бы.

— Я делал лишь то, что мне велели!

— Я думал, у нее есть нож. Верил в это!

Глянь-ка на меня!

— Я не ведал, что творю!

— И другие поступали точно так же! Не я этого желал!

— Он был еще хуже меня!

— Они не такие, как мы. Не люди, как мы!

Глянь-ка на меня!

Ничего другого, куда можно было бы взглянуть, не было, ничего другого, чего можно было бы избежать. Мало-помалу хор просящих прощения стих. А совесть набирала силу. Сильнее всего она мучила драконью рать, где ее так долго изгоняли. Там было от чего мучиться проснувшейся совести. Но и кланы были неспокойны. Скайа, и Лаклан, и Кенси. Там тоже были люди, кого охватил гнев, кто пытался уйти от воспоминаний, но глаза Пробуждающей Совесть не позволяли им освободиться.

Вспомни это. И не повторяй этого вновь!

Ведь если не вспомнить своих черных дел, как удержаться от них? Как сделать так, чтобы этого не случилось вновь?

Я опустила флейту. Приступ и укол тоски… и внезапно я поняла, что никогда больше не стану на ней играть. На других флейтах еще может быть, но не на этой. Она слишком многое могла. Она слишком многое знала. Мне несколько раз чудилось, будто флейта играет на мне, а не я на ней.

— Теперь они станут бояться меня еще больше, — тихо и скорбно сказала мама. — И тебя тоже.

Я кивнула:

— Я хорошо это знаю. Но пока есть хоть кто-нибудь, кто знает, что я всего-навсего девочка, жить можно!

Моя мать окинула меня быстрым острым взглядом.

— Ты встретила такого человека? — спросила она. — Того, кто знает это?

Как можно находиться меж сияющими серыми туманами в Стране Призраков за спиной бодрствующего мира, когда тебе всего тринадцать лет и лицо у тебя краснеет неудержимо? Значит, можно.

Я открыла глаза. Утро. Повсюду дневной свет.

Тано смотрел на меня.

— Ты вернулась? — осторожно спросил он.

— Да!

Голос у меня был такой хриплый, что я сама не могла разобрать слов.

— Это ты играла? — осторожно спросил он. — Звучало так, будто ты сама, но ведь ты… ты лежала там?

Я кивнула:

— Это была я.

— Я не заснул, — сказал он, — хотя флейта баюкала меня.

— Вообще-то сопротивляться сну нелегко.

— Если б я заснул, я не мог бы караулить тебя. И все равно, хоть я не спал, я все-таки видел ее.

— Мою мать?

— Да. Это… это, должно быть, была она. Ее глаза схожи с твоими.

— Это было неприятно?

— Это было не очень-то весело. Ведь есть кое-какие дела, которые хотелось бы позабыть.

— Жаль. Но это было необходимо всем. Иначе кое-кого, быть может, настигла бы месть.

— Ты имеешь в виду месть драконьей рати?

— Да! И если я сделала то, что хотела, то в драконьей рати не много найдется таких, кто сможет сопротивляться.

То было потрясающее зрелище. Оружие валялось грудами и поодиночке. На снегу сидели мужчины, закрыв лицо руками, и плакали. Другие в тревоге блуждали вокруг и больше напоминали привидения, чем людей. Некоторые, впрочем немногие, собрались назад, в Низовье, в свои дома в долине. Однако же большинство людей только стояли, глядя ввысь, и, похоже, не могли взять в толк, что им теперь делать.

— Нико?

Он стоял чуть выше на горном склоне и вглядывался в долину.

— Они бегут врассыпную, — произнес он.

— Ты ведь сам сказал. То была война, да такая, что ее не кончить оружием.

— Да! Я это говорил, но я все же не представлял себе, что ты, Дина, и твоя мать перевернули мир этой ночью. Все стало другим.

— Я вижу!

А он вообще старался не смотреть на меня. Он держался поодаль… Неужели он теперь боялся прикоснуться ко мне?

Я ужасно устала. Иначе я, пожалуй, не произнесла бы этих слов:

— Нико, я не ядовита!

Он хорошо знал, о чем я. Но сегодня мне не удастся выплакаться в его объятиях.

— Прости, Дина! Я сам не свой. Да и все мы сегодня такие!

Он коснулся моей щеки мимолетным движением, как обычно делал порой. Но я заметила, что это движение далось ему с трудом, и чуть было не расплакалась.

— Дракан по-прежнему там, — сказала я.

Он кивнул:

— Знаю. И теперь мне, пожалуй, позволят спуститься вниз и воздать ему по справедливости? И ты не назовешь меня самоубийцей?

Неужто он рассчитывал, что я улыбнусь?

Мне было не до улыбок.

— Возьми с собой Предводителя с его людьми, — сказала я.

— Я и сам думал об этом. — Он вздохнул. — По крайней мере, вокруг не будут бегать вооруженные дети, — произнес он. — По крайней мере, мы от этого избавлены.

Нас ждал сюрприз. Там, где недавно пронеслась лавина, уже была расчищена узкая тропа, а на тропе стоял строй детей-солдат. За ними плечом к плечу высился десяток рыцарей-драконариев. А за ними стоял Дракан.

Почему они по-прежнему охраняли Дракана? Почему от них не отделались, как от всех прочих? Рыцари-драконарии — этих, пожалуй, можно было понять. Ходили: слухи, будто Дракан позволял избранным прихвостням пить драконью кровь. Но дети?..

Я не спускала глаз с их угрюмых лиц. Так серьезны и решительны. Так непоколебимы в своей покорности. Это было так жутко, что и смотреть на них было невозможно, и отвернуться не было сил.

И потом я вдруг поняла, почему им было не совестно. Ведь они делали лишь то, что их заставляли считать правильным. Среди них были, возможно, дети гельтов, отнятые у своих родителей и воспитанные в духе того, что слово Дракана — закон. Что касается остальных… Быть может, тот торговец, что некогда продал Тано, не был единственным, у кого Дракан покупал детей.

Сражаться против этих маленьких мрачных воителей невозможно. Невозможно употребить власть, оружие и насилие против этих насупленных мордашек. Если ты — человек пристойный.

Оружие было действительно боевым. И не было сомнений, что дети пустят его в ход.

Нико стоял рядом со мной, и, сдается мне, мысли его были схожи с моими. Для него это было кошмаром, от которого, как полагал Нико, он избавился, — и вот он снова перед ним — цел и невредим. Против любого человека Нико было бы трудно поднять меч. А против ребенка он никогда не сможет пустить в ход оружие. Гнев Нико был так велик, что я почти ощущала его в воздухе, отделявшем нас друг от друга. Но что может он с этим поделать?

— Гнусный сатана! — пробормотала Кармиан и опустила лук, который держала наготове.

— Что тут поделаешь?

Даже Предводитель побледнел и стиснул зубы. Таким угрюмым я никогда прежде не видела его.

— Дракан не должен уйти, — молвил он. — Чего бы это ни стоило… мы этому помешаем. Если мы не убьем здесь это исчадье ада, он снова улизнет в Низовье, и тогда все было понапрасну. — Он повысил голос. — Обломайте наконечники стрел! — скомандовал он. — Бейте мечами плашмя! Быть может, нам удастся сломить их и никому не придется погибнуть.

Ручаюсь, что это «быть может» не понравилось Нико.

— Дракан!

Его возглас эхом отозвался меж скалистых стен, и, когда он воскликнул во второй раз, послышался ответ. Из кучки мелких и крупных телохранителей прозвучал голос, который я не забыла, даже если миновало уже два года с той поры, когда я слышала его в последний раз.

— Малыш Нико! Что ты делаешь здесь? Сидел бы ты, малыш, за стенами.

— Дракан, я хочу потолковать с тобой.

— Давай толкуй!

— Лицом к лицу!

— Ладно. Только, пожалуйста, подойди ближе! Если ты подойдешь один и без оружия, они, возможно, тебя пропустят.

Я сжала пальцы Нико:

— Не слушай его!

Кармиан, видно, пришла в голову та же мысль, потому что она вцепилась в его другую руку.

— Нико! Ему нельзя доверять!

— Я знаю! — ответил он. — Я ни на грош не доверяю ему. Однако же есть приманка, на которую он, возможно, клюнет, есть способ сделать это так, что нам не придется стрелять в детей.

— Какая же это приманка? — недоверчиво спросила она.

Он не ответил. Он лишь снова повысил голос:

— Дракан! У меня есть предложение. И вызов!

Вызов?

— Нико!..

— Молчи, Дина. В первый раз я знаю, что поступаю правильно.

Он встретил мой взгляд. Его глаза были спокойны и глубоки, и я знала, что он больше не боялся. В конце концов взгляд отвела я. Он не захотел обернуться, а я ничего не могла сделать, чтобы остановить его. Мне оставалось стоять там с оледеневшим сердцем и слушать, как Нико вызывал своего сводного брата на поединок, один против другого в Железном Кругу, как было в обычаях высокогорцев.

Дракан, ясное дело, достаточно изучил Высокогорье, чтобы знать, что это означало: Все, что здесь происходит, здесь и кончается. Никакого препятствия, никакой помощи и никакой мести!

Нико придется встать лицом к лицу с Драканом. Ему не придется с оружием в руках пробиваться сквозь строй детей.

Но если бы Дракан убил Нико, он мог бы покинуть Круг как свободный человек, и ни один высокогорец не посмел бы помешать ему.

— Неужто ты в самом деле осмелишься на такое, малыш Нико?

— Через час, Дракан! В Железном Кругу! Только ты и я!

Кармиан отшвырнула лук в сторону, в снег и закрыла руками уши, как ребенок, который не хочет слушать окончание страшной истории. Я никогда прежде не видела, чтоб она поступала так по-детски. Но слышали мы слова или нет, они все равно были сказаны. И не понадобилось много времени, прежде чем раздался ответ:

— Охотно! Но это будет не на жизнь, а на смерть, малыш Нико!

— Быть по сему! — произнес Нико.

Вытоптанный снег. Круг мечей, воткнутых в снег. От меча к мечу веревка. Так выглядел Железный Круг Дракана и Нико. Нико поднял щит с гербом Ворона-Равна. Я поймал его синий взгляд. В нем была решимость, и все же смертной ярости в нем не было. Даже теперь он не был рад происходящему.

Астор Скайа предложил ему свою кольчугу, но Нико поблагодарил его и отказался.

— Если ты не привычен к тяжести, — молвил он, — то от кольчуги больше вреда, чем пользы.

Так что вместо кольчуги Астора на груди Нико была старая кожаная броня рода Скайа. Меч Каллана. Чужой шлем. Единственное, что было его собственным, — это щит, что сработал для него Тано, новый друг Дины.

— Сделай это теперь же, Нико! — бормотал я. — Соберись с силами!

Однако иметь мужество войти в Круг — это еще не все, необходимо также мужество, чтобы сражаться!

— Вид у него не для боя, — сказал Каллан. — Если б он верил в победу, он бы должен выглядеть иначе.

Дракан, похоже, уловил настроение Нико. Откинув голову назад, он засмеялся.

— Бедный малыш Нико! — глухо произнес он. — Лучше было бы тебе сидеть и писать цифры на аспидной доске!

С этими словами он кинулся вперед, да так стремительно, что в толпе зрителей пробежал шум, а Дракан попытался рубануть Нико по ногам. Нико отскочил в сторону.

— Он хотя бы хорошо прыгает, — пробормотал Ивайн.

Но я знал, что этого недостаточно.

Когда я услышал о поединке, я сидел на каком-то сундуке в крепостном дворе и в первый раз за много месяцев вновь ощущал себя самим собой. Лихорадка исчезла. И тот сон, что охватил нас всех той ночью… он затронул меня куда меньше, чем остальных. Случилось ли это из-за того, что я был сыном своей матери и всю жизнь прожил бок о бок с силами Пробуждающей Совесть? Быть может. Но я думал, что тут было нечто большее.

— Вид у тебя куда лучше, — сказала Роза. — Тебя больше не лихорадит?

— Нет!

Она слегка покосилась на меня:

— Найдется ли на этом сундуке место еще для одной?

Я удивленно поглядел на нее. Потом подвинулся.

— Пожалуйста!

— Я слышала, будто… Правда ли, что Дракан заставил тебя пить драконью кровь? Для того чтобы ты делал, что хочет он.

— Да, это так. Во всяком случае, в самый первый раз. Но потом-то никто не принуждал меня…

— Ты больше не станешь этого делать, верно?

— Дракон мертв, так что… нет!

Но даже если б этого не было, в голове моей больше никаких голосов Шептунов не слышалось. И внезапно понял, почему я чувствовал себя куда лучше.

На свете было так много людей, страшившихся моей матери и сестры, — теперь больше, чем когда-либо. Но когда ты хоть раз побывал в когтях Наставника, когда ты хоть раз побывал в Зале Шептунов, то знаешь, как велика разница. Ведь мои мать и сестра невероятно умелы в пробуждении людской совести. Однако они не пытались принудить тех же людей ненавидеть самих себя. Они не пытались сокрушить их. Они хотели лишь, чтобы те вспомнили и признались в том, что они сотворили, а потом, в другой раз сделали бы другой выбор.

Моя мать не была каким-то там Наставником, — напротив, я думаю, что сон, который мне приснился, заткнул в конце концов рот Шептунам и их неумолимым уверениям, будто все, что бы я ни делал, было плохо и нельзя заслужить прощения. Наверняка я совершал в своей жизни глупые и несправедливые поступки, но мне не было нужды ненавидеть самого себя. Нужно было только учиться на своих ошибках и пытаться в другой раз поступать лучше.

— Почему ты улыбаешься? — спросила Роза.

Я задумался. А потом сказал:

— Ты помнишь, как Киллиан вправлял мне лодыжку?

Она вздрогнула:

— Еще бы не помнить! Это было ужасно!

— Ну да, когда он вправлял… Потом-то я почувствовал настоящее облегчение — впервые за долгое время. Вот такое же ощущение теперь и в моей голове. Словно что-то там было вывихнуто, а сегодня вправлено куда надо.

Она уставилась на меня:

— Ты не в своем уме!

— Ну да!

— И прекрати соглашаться со мной!

— Тебе что, нравится со мной ругаться?

— Да!

Глаза ее так чертовски сверкали, что я набрался смелости и сказал:

— И вправду!

Я слегка прижался к ней. Взбесится ли она, коли я попытаюсь поцеловать ее? Можно ли вообще целовать свою названную сестру? Ну, если сильно хочется?

И тут вдруг появился Ивайн, нет, примчался прямо на двор крепости.

— Где Каллан?

— Там, в лазарете.

— Он встает?

— Понемножку! А зачем это?

— Он, Равн, вызвал Дракана на поединок. В Железном Кругу. И почему-то Никодемус желает просить Каллана о прощении. За… за все и на всякий случай уверенности ради.

Было так, что больше всего нападал Дракан. Ударом за удар гонял он Нико по всему Кругу, меж тем как Нико отвечал, отражая удары мечом, либо подставляя щит, либо увертываясь и отступая в последний миг в сторону. Он был быстр, и это на какое-то время могло сохранить ему жизнь. Но если он не начнет нападать сам…

Высоко-высоко над выступом скалы небо было грозово-серым, будто сланец. Однако временами все же у края туч мелькал луч солнца. Снег, мечи и щит Нико искрились. Вдруг по другую сторону Круга я увидел Кармиан. Ее лицо ничего не выражало, но вокруг нее было как-то пустовато, словно народ даже в такой давке хорошо понимал, что нельзя подходить к ней ближе.

Уда-а-а-р! Меч о меч! Нико отразил выпад Дракана и быстро увернулся. Вот тут он сделал свой выпад, да так, что чуть не задел незащищенную ногу Дракана. Тот едва успел отразить удар. Это был первый промах Дракана. Но затем он отпрыгнул назад и снова был готов к бою.

— Вот как! — лишь чуточку задыхаясь, произнес он. — У малышки-мышки и вправду имеются зубки — она желает поиграть в кошки-мышки!

Нико не произнес ни слова в ответ. Он не был молчуном, но не сказал ни слова с тех пор, как начался поединок.

Он пошел на Дракана. Дракан направил удар прямо в голову. Нико отразил удар щитом, но Дракан теснил его, до тех пор пока они оба не очутились лицом к лицу. Их разделяли только щиты.

Я даже не заметил, что произошло.

Нико негромко выдохнул, но когда они вновь разошлись, то щит Дракана упал на землю.

— Что там? — спросил я.

А Дракан пятился прочь от Нико. Он не пытался поднять упавший щит, он лишь держался как можно дальше от Нико. И… разве это не кровь на его руке? Да, рука, которой он держал щит, была окровавлена! Вот почему он больше не нападал!

И тогда Нико начал его теснить. Он забыл об осторожности. Он бросился вперед так, словно удар, который мог нанести ему Дракан, не имел никакого значения.

— На снегу кровь, — произнес вдруг Каллан. — Кто из них ранен?

— Сдается мне, это Дракан, — ответил я. — Его рука, которой он держал щит, в крови. Не поэтому ли так яростно нападал Нико?

Но тут Нико чуть не споткнулся. И никакой причины для этого не было. По другую сторону Круга я увидел Кармиан, которая подносила пальцы ко рту, словно сдерживала рвавшийся наружу крик.

— Неужто малец начинает уставать? — спросил Ивайн. — С виду он чуть не падает с ног.

— Нет! — возразил я. — Там что-то неладно.

Нико так быстро не уставал, это я знал еще со времен сарая Мауди у нас дома.

Дракан тоже увидел это. Он перестал пятиться. Казалось, он только и ждал этой минуты.

— Ты устал, малыш Нико? — мягко спросил он. — Очень хочется спать? Тогда подойди сюда!

Нико не мог поднять щит, и я видел, как дергалась его рука, державшая меч, дергалась так, будто ее сводила судорога. Шлем соскользнул ему на глаза, и, когда Нико попытался щитом подвинуть шлем обратно, тот свалился. Всё. И будь я Дракан…

— Выходи же вперед, Нико! — прошептал я. — Всего один хороший удар…

Дракан поднял свой упавший щит. Потом он выступил вперед, и что-то было в его движениях, говорившее: это нападение последнее. Дракан не очень-то пытался уворачиваться от выпадов Нико, он разил его и щитом, и мечом, и Нико пришлось отступить. Он пошатнулся и упал.

— Нет!

Голос Кармиан прорвался сквозь шум, но она была не единственной, кто кричал. Потому что если Дракан убил Нико…

Но для Нико конец еще не наступил. Его меч взметнул снег, и тут внезапно настал черед Дракана пасть на колени. Один его сапог выглядел как-то странно — весь в пятнах; и думается, что в отчаянном выпаде Нико перерезал ему сухожилие. Нико бросился вперед и, навалившись на Дракана, опрокинул его. Какой-то миг они лежали молча; Нико наполовину на Дракане, и я видел, что Нико приставил острие меча к горлу Дракана.

— Давай! Давай! — шептал я, стиснув зубы. — Чего ты ждешь?

И тут послышался голос Дракана — голос холодный и растягивающий слова так, будто это он лежал сверху.

— Ты-ы что-о, все-е же-е не-е сме-е-ешь, малыш Ни-и-ко? Не-ет, этого ты-ы не-е сделае-ешь.

— Нет! — отрезал Нико. — Я хоть и глуп, но все ж не настолько!

Меч опустился. И Дракан не произнес больше ни слова.

Кое-кто ликовал. Но не я. Я нырнул под веревку и, хромая, проковылял как можно быстрее к Нико.

— Нико? Нико, что-то неладно? Что?

Потому как он не поднялся на ноги. Он лежал так, словно надумал никогда больше не подниматься.

— Что с тобой? — Кармиан упала на колени рядом с Нико. — Нико, что с тобой?

Нико не произнес ни слова. Ему хватало дела, ведь он изо всех сил пытался дышать. Ответ нашел Каллан: окровавленный кинжал валялся в снегу — кинжал с изображением дракона на рукоятке.

— У Дракана был кинжал, — сказал Каллан. — Он опустил щит, чтобы вытащить его. Поэтому у него была окровавлена рука. Это была кровь Нико. А потом ему вовсе не нужно было рисковать, — горько вымолвил он. — Ему требовалось отступить назад и подождать, пока Нико упадет от потери крови.

Внезапно в Железном Кругу оказалась Дина, лицо ее застыло и побледнело от страха.

— Давин!.. — произнесла она. — Он… куда его ранили?

Ивайн уже вытащил свой нож и собирался перерезать ремни, державшие кожаную броню. Нико едва слышно что-то возражал.

— Мы просто поглядим, как твои дела, малец! — молвил Каллан. — Быть может, это окажется куда хуже, чем ты думаешь.

Но когда с Нико сняли кожаную броню, мы увидели, что одна сторона его рубашки пропитана кровью. Каллан выругался.

— Удар под мышку, — сказал он. — Это рана, которая… — Он поймал испуганный взгляд Дины и спохватился: — Эта рана не из легких.

Кармиан отвернулась. Она стояла спиной к нам, склонив голову, словно все происходящее ее не касалось. Но я слышал ее голос, когда Нико упал, и я не верил ее равнодушию.

— Матушка поможет ему, — сказала Дина. — Отнесите его в дом. Тут слишком холодно.

Нико не терял сознания. Он тяжело дышал, а лицо его было не просто бледным, оно синело. Губы были синими, как у ребенка, который слишком долго пробыл в воде.

— Больно? — спросил я, чувствуя огромное желание поддать самому себе изо всей силы.

— Глупый… вопрос, — прошептал Нико.

Четверо из клана Скайа подняли его и положили на носилки, а он закрыл глаза, издав полузадушенный стон.

— Пусть… Хорошо бы… все вскоре кончилось.

Они внесли его в дом, и мама выгнала нас всех за дверь. Всех, кроме Дины и Розы. Я, хромая, вышел на двор и стал пинать снег здоровой ногой. Почему, черт побери, он не поостерегся. Ведь он научился биться на мечах.

Я ходил взад-вперед по двору крепости. Потом направился обратно к Железному Кругу, где Дракан так и лежал в снегу, окруженный толпой зевак, которые не могли взять в толк, что им делать. Там был и Каллан, и он успокаивал самых гневных.

— Что говорит твоя мать? — спросил он.

— Еще ничего, — ответил я, не зная, хороша ли эта весть или плоха…

Я кивнул Обайну, который вместе с другими рыбаками из Арлайна не спускал глаз со своего мучителя.

— Что с этим-то делать? — спросил Обайн, кивнув в сторону Дракана.

— По мне, так пусть орлы склюют его на здоровье, — стиснув зубы, сказал я.

Но Каллан покачал головой.

— Нет! — молвил он. — Мы люди честные. Отнесите его лекарю в лазарет и поставьте у двери караульного, чтоб никто не натворил беды.

— Какой беды?

— Многим он причинил горе, — ответил Каллан. — Отомстить мертвому — это недобрая месть, и потом им пришлось бы стыдиться самих себя.

Я подумал: что-то недостойное в том, что тело Дракана лежит рядом с Нико, меж тем как Нико борется за свою жизнь.

Но когда Каллан что-то говорил, обычно все делалось по его желанию. Этому я выучился давным-давно.

Под вечер ко мне вышла Дина.

— Приведи Кармиан, — сказала она, и голос ее был такой слабый, усталый и робкий, что я испугался еще больше, чем прежде.

— Это еще зачем? — спросил я, и голос мой прозвучал куда резче, чем мне хотелось. — Что ему от нее надо?

— Поговорить с ней. Давин, только сделай это непременно.

Кармиан стояла на крепостной стене, глядя поверх снега, и сутолоки, и голов многих людей, которые по-прежнему неподвижно мерзли, сидя там у своих костерков.

— Глянь-ка на них, — вымолвила она. — Теперь им не за что взяться, когда больше нет никого, кто сказал бы им, когда можно перевести дух.

Голос ее был горек, как сок цикуты[23], и как раз теперь она больше не походила на русалку. Скорее на привидение. Я никогда не видел ее такой бледной.

— Он хочет поговорить с тобой, — сказал я.

— Вот как, он этого хочет? Я, по правде говоря, не знаю, хочу ли я говорить с идиотами, у которых нет ума, чтоб увернуться от несчастного ножа.

— Ведь он не знал…

Но Дина начала уже спускаться по лестнице, так что она, ясное дело, не думала так, как говорила.

Я шмыгнул в дом. Я понимал, что матери и Дине надо бы отдохнуть от своих трудов, но сейчас они, наверное, закончили перевязывать рану Нико. И если Кармиан позволили войти в палату, я тоже хочу туда вместе с ней. Нико, что ни говори, был и моим другом.

Нико не лежал плашмя, как я представлял себе, а сидел, прислоненный к стене. И как только я вошел, так тут же услышал хрип. Это Нико дышал. Я и сам начал задыхаться, слыша его хрипы, и чуть не раскаялся, что пришел вместе с Кармиан. Почему Нико так дышал? Неужто нож поранил легкое? А быть может, он помирает? Я не в силах был отогнать эту мысль, хотя и не хотел так думать. «Он сильный», — уговаривал я сам себя. Да и нож этот был не такой уж и длинный.

Кармиан стояла подле кровати Нико и глядела на него.

— Идиот! — произнесла она вполголоса.

— Да! — вздохнул он. — Прости. Но… Дракан… Он. Мертв. — Нико едва выдыхал слова по одному. Трудно было понять его.

— Ты полагал, я стану хлопать в ладоши? Ликовать? Приглашать на праздник?

В голосе Кармиан по-прежнему слышался гнев, словно Нико совершил нечто непростительное. Мне и самому очень хотелось назвать Нико идиотом и выругать за то, что он не защищался как следует, но ведь это было бесполезно.

Не знаю, заметил ли Нико ее злобу. Что-то он хотел сказать, и это отнимало все его силы.

— Ты. Владетельница замка. С этого дня.

Что? Я бросил отчаянный взгляд на Дину.

Резкими движениями сматывала она бинт, будто была так же зла, как Кармиан. Но в глазах ее стояли слезы.

— Они договорились, — тихо вымолвила она. — Брачный договор вступает в силу, когда Дракан умрет. И вот он умер.

Я переводил взгляд с Нико на Кармиан. Ну какая из нее жена? Вид у нее был скорее такой, словно ей хотелось высечь его.

— Брачный договор? — пробормотал я.

— Ей хотелось быть хозяйкой замка.

Дина укрепила свободный конец бинта, положила его в корзинку и не глядя потянулась за следующей повязкой.

— Хозяйкой замка? — Кармиан глядела на Нико. — Тебе хочется, чтоб я стала хозяйкой замка?

— Да!

Слово было все равно что вдох, но все его расслышали. Его волосы были такими мокрыми от пота, что блестели, и я только догадывался, как ему больно. И все же он не сводил глаз с Кармиан. И продолжал смотреть на нее до тех пор, пока не сказал то, что хотел.

— Почему?

— Ты. Понимаешь. Малыши. И ты. Сильная. — Ему пришлось ненадолго замолчать. — Сильная. Достаточно… Хитрая достаточно. Чтобы. Объяснить. Им. Взрослым.

Она фыркнула гневно и отчаянно, и было в этом звуке что-то еще, чего я не понял.

— Да! Слова-то хороши. Но если ты, Нико, сегодня умрешь, дадут ли мне исполнить твою волю — въехать в Дунарк хозяйкой? Они взвоют от зависти, станут сопротивляться. Они никогда не признают, не примут меня.

— Оставь. Их. Пусть. Воют.

Он сделал легкое движение рукой, и моя мать явно его поняла. Она протянула Кармиан листок бумаги:

— Он поставил на бумаге свою печать. Это законное неопровержимое свидетельство. Он прав, пусть их воют, но им ничего не поделать.

Кармиан смотрела на бумагу так, словно думала: она ее укусит. А потом сказала:

— Это же завещание!

Он кивнул — неуловимо короткий кивок. Он с величайшей скупостью использовал остававшиеся у него силы, будто старый скряга, что рассчитывает каждый грош.

— Ступай. В Дунарк. К одному. Гельту. В город.

Я ничегошеньки не понимал. Но Кармиан-то его понимала.

— Я не могу сделать это! Ты видел их там? Им даже в голову не придет отправиться домой без приказа. И ты думаешь, будто они могут решать, кому ими править? Нико, они этого не могут!

— Ты. Научишь. Их.

— На это уйдут годы. Вся жизнь уйдет на это!

— Да.

Он так долго глядел на нее, что она поняла: он так и думал, этого он и хотел. Этого он от нее и требовал. Вид у Кармиан был сокрушенный.

— Нико! Ты не можешь так поступить! Ты не можешь только… ты не можешь…

Мать беспокойно шевельнулась. Я знал, что она внимательно следит за Нико, за каждым признаком его усталости, за каждым самым мелким знаком грозящей ему опасности. Кармиан, заметив ее беспокойство, повернулась к ней:

— Ты спасешь его!

— Я делаю все возможное, чтобы помочь ему, — ответила мать.

Но то, что она вообще позволила Нико столько говорить, когда ему так худо… Я хорошо знал: она поступала так потому, что это нельзя было откладывать на завтра. И быть может, Кармиан тоже знала это.

Она снова глянула на Нико.

— Тебе это непонятно? — спросила она. — То, о чем ты просишь, — невозможно!

Он так долго молчал, что я было подумал: у него вообще нет сил. Но он собрался с духом:

— Ты. Сможешь!

И тут он закрыл глаза, а мать снова выгнала всех.

Весь вечер Кармиан ходила взад-вперед по крепостному двору, словно волк в западне. Вообще-то мне и самому этого тоже хотелось, но моя лодыжка по-прежнему болела. Мне пришлось молча сидеть и ждать.

— Пусть он только посмеет! — стиснув зубы, молвила Кармиан. — Пусть только посмеет умереть!

— Сдается мне, тебе не терпится стать хозяйкой замка? — горько спросил я. — Разве не это говорила Дина?

Она на миг остановилась, глядя на меня. Сегодня ее глаза были серыми, зелени в них не осталось совсем. Она помолчала, а потом ответила:

— Только с ним…

Уже начало светать, когда к нам вышли мать с Диной. Вид у обеих был смертельно усталый, а на лице у Дины были мелкие брызги крови, и большие пятна на белой блузке матери. Но хуже всего было то, что ни одна из них не смотрела мне в глаза.

— Я в горе, — сказала мать. — Мы сделали все, что в наших силах. Но этого было недостаточно.

Дина не произнесла ни слова. Она лишь смотрела на Кармиан.

Несколько кратких мгновений они смотрели друг другу в глаза.

А потом Кармиан повернулась и побежала по крепостному двору, вверх по лестнице к караульному мосту. Она прислонилась к брустверу, и даже издалека я видел, как содрогались ее плечи. Она плакала и плакала так, словно слезам ее конца не будет.

И только по-прежнему, будто окаменев, стояла, не произнося ни слова, Дина.

Два дня спустя мы хоронили его. Был тихий, морозный, ясный день, и туман наконец-то исчез. Обитатели замка и крепости стояли так безмолвно и неподвижно, что можно было подумать: они — каменные изваяния, если бы не их дыхание, что отчетливо виделось в холодном воздухе.

Шесть человек, чтобы нести его. Я бы охотно подсобил, но нога моя по-прежнему болела, и я не мог бы это сделать, не хромая. Астор Скайа и Ивайн Лаклан шли с носилками на плечах первыми.

Они облачили его в броню и шлем и положили сбоку меч, а щит, сработанный Тано, на грудь. По-прежнему видны были следы ударов, полученных во время поединка, — следы меча Дракана. Я лишь мельком разглядел его лицо, наполовину скрытое шлемом, лицо уже чужое и странное — уже не лицо Нико.

И меня охватило такое желание громко закричать и рассказать людям, что все это сплошная ошибка. Он вовсе не был таким. Они заставили его стать солдатом, а на свете не было ничего, что Нико ненавидел больше этого. Но так погребали героев, а Нико был мертвым героем.

Он бы разозлился на все это. На бой барабанов и звуки труб и фанфар, на все эти мундиры. Думается, только слова Дины, сказанные напоследок, пришлись бы ему по душе.

— Он говорил, что я должна рассказать вам о его последней воле, — произнесла она, и голос ее отчетливо прорезал воздух, хотя она не кричала. — У Дома Равнов нет больше наследника-мужчины. Дунарк остается без князя в замке-крепости. Однако же Нико желал бы… Никодемус Равн вступил в брак с Кармиан Гельтерс, и он изъявил свою волю: она станет владетельницей замка-крепости и будет править замком-крепостью и городом Дунарк. Это написано для тех, кто умеет читать, и заверено его печатью. Но я прошу всех вас подойти сюда и убедиться, что я говорю правду.

Кармиан стояла рядом с Диной, одетая в черное. Я впервые видел ее в юбке. Но хотя все не спускали с нее глаз, лицо ее не менялось. Она стояла прямая как свеча и глядя перед собой, но мне все же почудилось, будто она походит на хозяйку замка, да такую, которую не проведешь, с которой шутки плохи. А кроме того, когда ты глядел на Дину, ты знал, что каждое ее слово — правда, точь-в-точь такая, какую произнес бы Нико.

— Мы — свидетели этого! — торжественно и веско произнес Астор Скайа. И кое-кто из мужчин, в том числе из кланов Скайа, Кенси и Лаклан, ударили клинками о щиты, чтобы выразить свое одобрение воле усопшего.

— Спасибо, — проговорила Дина.

Я видел теперь, что она плакала, в первый раз с тех пор, как они с матерью вышли из палаты для хворых с безнадежной вестью. А потом Дина произнесла так тихо, что ее услышали только те, кто стоял совсем близко:

— Мне будет недоставать его.

Дом Можжевеловый Ягодник стоял с крышей, занесенной снегом, и был все такой же. Даже овцы вернулись назад, потому что Мауди пригнала их домой накануне вместе со всеми. Немного больше потребуется времени, прежде чем мы приведем Кречета и Шелковую домой из Фарнеса, где они по-прежнему медленно жевали сено на конюшне у Портового Местера.

— Чудно! — сказала я. — Все кажется таким обычным.

— Повезло вам, что солдаты-драконарии так и не добрались в такую даль! — ответил мне Тано.

— Да!

И нам ведь вправду повезло — многие возвращались к развалинам, точь-в-точь как мы когда-то в Березках. Но на самом деле я вовсе это не думала… Случилось столько всего, и казалось просто удивительным, что Каменный Круг по-прежнему стоял на своем обычном месте, что конюшня, и овечий загон, и яблони еще стояли как тогда, когда мы тронулись с места. Хотя теперь все изменилось по сравнению с тем временем, когда мы тронулись в путь.

Каллан одолжил лошадь у Мауди, и, даже если моей матери не хотелось, пусть бы он ехал в санях, как Нико. Каллан сам решил, что у него достаточно сил скакать верхом. Я видела, как его взгляд все время блуждал, перебегая с одного гребня холма на другой, словно у охотничьей собаки, что выслеживает добычу. Он по-прежнему охранял нас. Маму и нас всех.

— Дракан мертв, — сказал я только для того, чтобы услышать, как звучат эти слова.

— Да, — ответил Каллан, — но несколько рыцарей-драконариев скрываются где-то, так что будем осторожны.

Рикерт также оглядывался вокруг, но по-другому, нежели Каллан.

— Это холм? — спросил он.

— Да!

Холм было нелегко разглядеть под снегом, но все же можно различить его, будто тень посреди всей этой белизны.

— Так, может, построить кузню там, по другую сторону яблоневого сада?

— Это нетрудно, — заметила мама, — если ты уверен, что как раз здесь тебе хочется остаться. Мы были бы рады этому, но люди в Березках не придут в восторг, потеряв своего умельца-кузнеца.

Рикерт проворчал:

— Они наверняка найдут другого! Теперь, когда Дракан не прибирает к рукам хороших мастеров… Да и для меня не так уж важно вернуться домой. — И добавил: — Теперь…

Он имел в виду — теперь, когда Эллин мертва. И когда я подумала об их запущенном доме и о самом Рикерте, напоминавшем неухоженного коня в тот вечер, когда мы пришли, я прекрасно поняла его. И я вовсе не была недовольна. Кроме того что Рикерт был мне по душе, ведь был еще и Тано.

Казалось, будто он заметил, что я думала о нем.

— Не пойти ли нам… распрягать лошадей? Есть кое-что, о чем мне хотелось бы потолковать с тобой.

Роза посмотрела на нас с любопытством, но не сказала ничего. Да и в тот же миг ей тоже пришлось отвлечься, потому что Давин кинул ей вслед снежок и угодил прямо меж лопатками.

— Бестия! — молвила она и спрыгнула с саней еще прежде, чем они окончательно остановились. — Ну, погоди! — Наклонившись с быстротой молнии, она кинула ответный снежок прямо в лицо моего старшего брата.

— Я тоже с вами! — закричала Мелли, — Я тоже хочу вместе с вами!

Прошло некоторое время, прежде чем мы распрягли лошадей, и даже Рикерт успел бросить несколько снежков, прежде чем война снежков стихла. Это матушка приостановила нас и напомнила, что в доме пора разжечь огонь и подготовить все к ужину и что Нико вредно оставаться на холоде дольше, чем необходимо.

Только после ужина Тано снова попытался заговорить со мной.

— Не пойти ли нам глянуть на лошадей? — спросил он.

Я покраснела. Если б я, черт побери, покончила с этим. Но он этого не заметил, у нас была зажжена лишь простая лампа, да еще огонь в очаге.

— Это можно! — ответила я.

И на этот раз нам удалось выскользнуть тайком, да так, что никто, кроме Розы, этого не заметил, а она лишь улыбнулась такой чуточку издевательской улыбкой, мол, знаю-знаю, в чем тут дело.

На дворе было звездно, и стоял трескучий мороз, и снег хрустел у нас под ногами. Тано остановился посреди двора и перестал притворяться, будто интересуется конюшней.

— У меня есть что-то для тебя, — молвил он. — Из олова. Ведь серебра у нас нет.

То была… нет, не просто пряжка. То было украшение. Украшение для волос в виде бабочки. Легкое и в то же время крепкое. Да еще с тремя булавками вместо одной.

— Тут три булавки!

— У тебя такие густые волосы, — сказал он, — вот я и подумал, что три будут держать лучше. Тебе бабочка нравится?

У меня в глазах стояли слезы. Пряжка была красива, по мне так слишком красива. Но это для меня он сработал ее. Он смотрел на мои волосы, а потом отлил ее, да так, что даже мои жесткие волосы будут лежать красиво. Это было лучше всего. То, что он столько увидел и столько передумал.

Я вообще не в силах была вымолвить ни слова. Я только кивнула. Но, думается, он видел, как я обрадовалась.

— Можно я приколю ее? — спросил он.

Я снова кивнула. Его руки были очень легкие, хотя такие большие. Не знаю, часто ли он прикасался к волосам какой-нибудь девочки, но приколол он пряжку и впрямь осторожно.

— Благодарствую! — сказала я.

Он только улыбнулся в ответ. Он был рад моей радости.

Вдруг я подумала о Кармиан. И я не знаю почему, но эта мысль чуть не заставила меня плакать.

— Что такое? — спросил Тано. — Теперь ты вдруг опечалилась.

— Это только… Кармиан. Думаю, она и вправду любит Нико. Или любила. Или… Это сбило ее с толку, ведь Кармиан знать не знала, что Нико жив. Она говорила, что хочет стать владетельницей замка-крепости и что ей все равно, по душе она ему или нет. Но по мне… не думаю, что это все равно. А теперь… Теперь она — на дороге в Дунарк, чтобы править там замком-крепостью и городом, которыми не пожелал владеть Нико. Однажды Мейре сказала, что мы принесем друг другу и Зло, и Добро. Мы с Кармиан. Но заставить ее думать, что Нико умер, даже если она и стала владетельницей замка-крепости… то было, пожалуй, самое большое Зло, какое я могла причинить ей; Нико говорил, что это необходимо как ради самой Кармиан, так и ради Дунарка, но все равно это было жестоко.

— Что станет делать Нико, когда будет здоров?

— Он хочет стать Наставником. Он хочет учить детей читать и считать и… и, думаю, полагаться на самих себя.

— Это доброе занятие.

— Да! Я бы лишь хотела, чтоб его доброе занятие было чуть поближе к Баур-Кенси.

— Это было бы опасно для него. Раньше или позже его бы узнали. Достаточно худо и то, что столько людей уже знают, что он жив. Сколько времени, по-твоему, такая маленькая девочка, как Мелли, сможет хранить эту тайну?

— Мелли будет молчать. Я уверена.

Он долго глядел на меня.

— Коли б ты могла… — неуверенно и медленно сказал он. — Коли б ты была старше, ты б тогда уехала с ним?

Я покачала головой, и это легкое движение заставило меня почувствовать вес моего нового украшения и непривычное ощущение того, что волосы лежат как полагается.

— Нет! — ответила я.

Что с того, что я хочу быть себе хозяйкой, — это ведь не значит, что мне нужно бежать из дому.

Зимой было трудно заняться постройкой новой кузницы. Пока что Рикерт и Тано жили у Мауди и делили мастерскую с Местером Маунусом, и Мелли радовалась этому. Она бросалась в объятия Рикерта всякий раз, когда видела его, и повисала на нем так, что я не мог понять, как он это выдерживает. Но он не жаловался…

А вот что однажды сказала Роза. И я не знаю, понял ли я ее. Поди пойми, что знала Роза.

— Можно подумать, она — его собственное дитя, — сказала Роза. — Глянь-ка на них!

«Можно подумать, она — его собственное дитя». Это заставило меня поразмыслить. Я думал много дней, и в конце концов мне удалось застать Рикерта в одиночестве у горна в мастерской Местера Маунуса.

— Рикерт, почему ты, собственно говоря, решил отправиться сюда, в горы?

Он отложил молот в сторону и отер лоб краем кожаного фартука.

— Ведь нужен же кто-нибудь родной, — молвил он. — Эллин умерла, и что же мне — оставаться одиноким?

— Ты всегда любил Мелли. Так почему бы мне не спросить тебя прямо?

Он невольно улыбнулся:

— Да! Эллин, если помнишь, тоже любила ее. У нас ведь никогда своих детей не было.

— Рикерт!

Пожалуй, он что-то услышал в моем голосе.

— Ты говорил со своей матерью? — спросил он.

— Нет!

— А стоило бы.

— Я бы лучше потолковал с тобой.

Он вздохнул:

— Тогда ладно! Хочешь спросить о чем-то, спрашивай.

— Ты — отец Мелли?

Сначала он не ответил ни слова. Потом глотнул воды из черпака, а затем молча протянул его мне.

— Ведь твоя мать так хотела иметь детей, — произнес он. — А людей, которых она могла бы попросить об этом, было не так уж много.

— Однако же… Эллин…

— Это было до того, как я встретил Эллин. Но с Мелли… она хорошо это знала. Это было после того, как мы поняли: она сама не… — Он еще раз осушил лоб. — Эллин не была как другие женщины. Она была щедра. Всегда приветлива. И она знала, что нужна мне она одна.

«Это было до того, как я встретил Эллин». Но ведь это означало…

Он встретился со мной взглядом как раз в тот самый миг, когда меня осенило, и очень слабо кивнул:

— Ты тоже, малец! Ты тоже!