Роман известной английской писательницы Джин Рис (1890–1979) «Путешествие во тьме» (1934) был воспринят в свое время как настоящее откровение. Впервые трагедия вынужденного странничества показана через призму переживаний обыкновенного человека, а не художника или писателя. Весьма современно звучит история девушки, родившейся на одном из Карибских островов, которая попыталась обрести приют и душевный покой на родине своего отца, в промозглом и туманном Лондоне. Внутренний мир героини передан с редкостной тонкостью и точностью, благодаря особой, сдержанно-напряженной интонации. На русском языке роман публикуется впервые.
…(у Джин Рис) невероятная интуиция и потрясающая — почти патологическая — страсть вставать на защиту слабого. Что касается ее писательской манеры, то меня всегда поражало в ней врожденное чувство художественной формы, — у подавляющего большинства английских прозаиков оно отсутствует, а из писательниц им практически не обладает никто.
Форд Мэдокс Форд «Предисловие» к сборнику рассказов Джин Рис «Левый берег» (1927 г.)
…Рис на тридцать-сорок лет опередила свое время. Читая ее, понимаешь: писатель — это стоик.
«Нью-Йорк Ревью оф Букс» (18 мая 1972 г.)
…у ее книг есть особое качество: кажется время над ними не властно, и происходит это оттого, что у нее нет ни единого фальшивого слова. Но самое важное даже не это: у нее до сих пор молодой голос.
«Нью-Йорк Санди Бук Ревью» (17 марта 1974 г.)
Английская литература последних двадцати-тридцати лет что называется «сменила флаги». Современные критики говорят не об английской, а о британской литературе. Чувствуете разницу? Английская литература… Литература Британии… Смену определений вызвали реальные сдвиги в общественной жизни страны, изменившие этнические и социальные характеристики современных писателей. Сегодня среди британских прозаиков и поэтов — выходцы из Новой Зеландии, Японии, Китая, Пакистана, Малайзии, Индии, не говоря уже о своих — так сказать, кровных собратьях по перу — представителях Шотландии и Уэльса: те тоже стремятся во что бы то ни стало, любыми способами подчеркнуть национальную, культурную самобытность и даже независимость от матушки Англии. Имена японца Кадзуо Исигуро, известного русскому читателю по переводу романа «Остаток дня» (The Remains of the Day, 1989); шотландца Ирвина Уэлша, автора скандального романа Trainspotting (1993), — в русском переводе «На игле», — и снятого по нему фильма (1996); выходца из Пакистана поэта и романиста Салмана Рушди, осужденного иранским духовенством на смерть за «Сатанинские стихи» (Satanical Verse, 1989), долгие годы жившего в Англии на правах политического беженца; Тимоти Мо, уроженца Гонконга, и многие другие — таков далеко не полный перечень современных британских писателей, носителей самых разных языков и этнической принадлежности. Сегодня этот список — если угодно, визитная карточка, Объединенного Королевства. Впрочем, само явление возникло даже не вчера.
С конца XIX века литературный Альбион штурмовали выходцы из Австралии, Африки, Вест-Индии — словом, с окраин могучей Британской империи. Атакующими, заметим, были, в основном, женщины. Точнее, «новые женщины» — образованные искательницы приключений, охотницы до экзотики, журналистки, наконец, творческие личности, обуреваемые заветной мечтой, — вырваться из колониального захолустья любыми мыслимыми и немыслимыми способами. Десятки имен, за каждым из которых — трудная судьба, чаще драма. Русский читатель знает по большей части только одну — Кэтрин Мэнсфилд. Не потому ли, кстати, что нашему национальному самолюбию льстит мысль о том, что талантливая писательница, родом из Австралии, рано сведенная в могилу чахоткой, слывет среди британцев «английским Чеховым»? Но есть и другие, не менее яркие и сильные фигуры. Олив Шрайнер (1855–1920), автор известной «Истории одной африканской фермы» (A Story of an African Farm, 1883) — первого романа о судьбе женщин, написанного на южноафриканском материале; Уида, или Мари Луиза де ла Раме (1839–1908), плодовитая романистка и журналист; Сара Грэнд (1854–1943), создательница понятия «новая женщина», и, конечно же, Джин Рис (1890–1979). Последнее имя — особый случай. Задолго до поколения британских писателей 1960-90-х годов, выходцев из бывших английских колоний, затронувших проблему самоидентификации, Джин Рис в романах «Путешествие во тьме» (Voyage in the Dark, 1934) и «Широко Саргассово море» (Wilde Sargasso Sea, 1966) на примере судеб обыкновенных женщин показала, что ждет тех, кто родился на задворках так называемой западной цивилизации, оказывается в метрополии, в Англии, словом, у себя «дома».
Настоящее полное имя Джин Рис — Элла Гвендолен Рис Уильямс. «Гвендолен» в переводе с валлийского означает «белокурая». Родители, конечно, не случайно выбрали редкое, можно сказать, заморское на слух обитателей тихоокеанских островов имя дочери. Оно указывало не только на цвет ее волос, но и напоминало о валлийских корнях их семейства. (Собственно, по тем же соображениям мать будущей писательницы Минна Рис Уильямс, урожденная Локхарт, помнившая своих шотландских предков до пятого колена, распорядится в 1908 году о том, чтоб на могиле мужа, д-ра Уильяма Риса Уильямса, был установлен кельтский крест, — впоследствии, правда, уничтоженный местными жителями). Сама Джин Рис, однако, признавалась, что никогда не любила имя Гвендолен по той простой причине, что оно подчеркивало — так ей казалось в детстве — ее отличие от темноволосых сверстников, большинство из которых были афро-американцами. Спустя много лет она напишет о своем отношении к людям другой расы в неопубликованном дневнике, известном как «Черная тетрадь»: «Мне всегда были интересны черные. Они будоражили воображение, я ощущала свое с ними родство. При этом я не могла не понимать, что белых они по-настоящему не любят и никогда им не доверяют, — от этой мысли мне становилось еще горше. За глаза они звали нас белыми тараканами. Винить их за это было нелепо. Я и сейчас не могу без стыда вспоминать рассказы о рабовладельческом прошлом, которые слышала в детстве, а ведь обо всем этом говорилось вскользь, шутя. О жестоких наказаниях, пытках, соли, припасенной специально, чтоб сыпать в раны и т. д. Я сделалась страстной социалисткой и защитницей униженных: яростно спорила, нападала, была категорична. И притом всегда знала, что есть и другая сторона медали. Порой испытывала гордость за своего прадеда, за наше семейное гнездо, славное былое… Я много об этом думала. Но все мои размышления заканчивались одним: я восставала против порядка вещей, восставала, осознавая свое бессилие и при этом страстно желая встать на другую сторону, слиться с другими. Конечно, это было невозможно. Я не могла изменить цвет кожи».
Валлийские корни семейства Уильямсов проявлялись не только во внешности их белокурой, четвертой по счету, дочери (всего в семье было пятеро детей), но, главным образом, семейными легендами об исторической родине отца и матери, откуда каждый месяц «английская тетушка» присылала детям подарки, чаще книги. По слухам, которыми шепотом обменивались дети, их отец, д-р Рис Уильямс, был сыном англиканского священника, служившего в небольшом сельском приходе в Уэльсе. Мальчишкой он сбежал из дома, чтоб стать корабельным юнгой. Его перехватили в Кардифе и водворили назад в родительский дом в Гифиллиоге. Было ему тогда четырнадцать лет. Поговаривали, что отец недолюбливал младшего сына, стремился, в первую очередь, обеспечить благосостояние старшего, наследника. Якобы даже деньгами на медицинское образование помогла ему мать — отец-священник не дал ни пенса. Неудивительно, что, едва получив медицинскую квалификацию, д-р Рис Уильямс устроился судовым врачом и обосновался впоследствии на маленьком карибском острове Доминика. Обзавелся семьей, усадьбой — сначала в Бона-Виста, где родилась Джин Рис, затем в местечке Розо. Стал почетным членом законодательного собрания, имел обширную врачебную практику среди членов местной пресвитерианской общины и питомцев католической школы при тамошнем женском монастыре. Но, как вспоминала Джин Рис, он так и не избыл детскую обиду — всю жизнь чувствовал себя изгоем, отверженным, сосланным на Богом забытый остров в Тихом океане.
В доме Уильямсов всегда было много книг (английская тетушка старалась), хотя подбор был самый стандартный: Британская энциклопедия, Библия, труды по истории, поэзия Мильтона, Байрона, Крабба, Каупера, романы Дефо, Свифта, Стивенсона и т. д. Отнюдь не относя себя к заядлым книголюбам («я так и не дотронулась до Британской энциклопедии», признавалась впоследствии Джин Рис), она, по-видимому, все же рано прониклась трепетным отношением к книге. Недаром спустя семьдесят лет она напишет в своей автобиографии: «Помню, ребенком — я еще не умела читать, — я представляла, что Бог — это книга». Впрочем, в католической школе, где Рис училась до 1907 года, никому не было дела до ее литературных пристрастий: поэзию изучали с одной целью — сдать экзамен. Тем ярче запомнилась ей встреча с новой учительницей литературы, приехавшей из Англии, — монахиней, сестрой Ордена Сердца Господня. «Она очень быстро изменила мой взгляд на поэзию и поэтов», вспоминала Джин Рис. «Своей любовью к слову, красоте слова, я целиком обязана ее урокам, ее незабываемой тонкой, полуиронической манере».
Впрочем, художественный дар Джин Рис еще долго не проявится. То ли из-за невероятной скромности, то ли из-за повышенной требовательности к себе, но обнародовать свои творческие замыслы казалось ей делом немыслимым. В 1907 году она уезжает со своей тетей в Англию и поступает в женскую гимназию Пэрса в Кембридже. Проучилась она там недолго — заведение оказалось слишком строгим и дорогим, и год спустя она перешла в Академию Драматического искусства (ныне она известна как Королевская Академия). С увлечением репетирует, занимается вокалом, и вдруг трагическое известие: умер отец, мать велит ей вернуться домой, — материальные обстоятельства больше не позволяют оплачивать ее обучение в Англии. И тут Джин Рис проявляет ту же решимость, что когда-то поразила многих в поведении ее отца: она сжигает корабли: стоило ее тетке отлучиться из дома, она находит театральное агентство и получает место хористки в музыкальной труппе. Она остается в Англии.
За два с половиной года, пока оперетта «Наша малышка мисс Гибс» делала сборы, Джин Рис исколесила полстраны, сполна хлебнув полуголодной актерской жизни в меблирашках. Потом были съемки в довоенных кино-массовках, выступления в ночном клубе «Крабтри», открытом в лондонском Сохо знакомыми журналистами, — туда захаживали живописец Огастес Джон, скульптор и художник Джейкоб Эпштейн. Летом 1914 года Рис играла в театральной массовке на Шафтсбери-авеню — спектакль по пьесе Метерлинка «Монна Ванна» Метерлинка. Во время войны с 1914 по 1917 гг. она работала официанткой в солдатской столовой. Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба нашей героини, не встреть она осенью 1917 года г-на Жана Ленглэ, проживавшего в Лондоне по дипломатическому паспорту. Вскоре молодые уехали в Голландию, через два года они поженились и перебрались в Париж, и, хотя средств к существованию ни у того, ни у другого нет, мадам Ленглэ — будущая Джин Рис — не унывает. Находит уроки английского языка в радушном семействе Ришло, берет переводы. В 1920 году у них рождается сын. Спустя три недели малыш умирает. Убитая горем Джин Рис вынуждена сопровождать мужа в командировку в Вену, а по возвращении в Париж она, ради заработка, предлагает ему написать несколько статей и предложить их — в ее переводе — какому-нибудь крупному английскому изданию. Сказано — сделано.
В редакции парижского филиала «Дейли Мейл», куда обратилась Джин Рис, она знакомится с г-жой Адам, небезызвестной в литературных кругах журналисткой, — главным образом, благодаря своему мужу, специальному корреспонденту лондонской «Таймс» в Париже Джорджу Адаму. Эта опытная журналистка, едва познакомившись с Джин Рис, спросила, нет ли у нее готовой рукописи. «Есть что-то вроде дневника», ответила Джин Рис.
«Буквально на следующий день, — вспоминала писательница спустя шестьдесят лет в автобиографии «Улыбочку, пожалуйста» (Smile, Please, 1979), — я получила от нее письмо по пневматической почте. Она писала, что рукопись моя ей понравилась, и приглашала зайти. Она сказала, что если я не против, она отпечатает текст на машинке и покажет его господину Форду Мэдоксу Форду. «Он — редактор журнала «Трансатлантик Ревью», в недавнем прошлом блестящий редактор «Инглиш Ревью», — объяснила она мне, — к тому же, у него нюх на молодых талантливых авторов — он очень многим помог. «Вы не возражаете», добавила она, «если при перепечатке я кое-что подправлю? А то местами очень уж наивно». Я не возражала. Я говорила себе: она опытный журналист и разбирается в этих делах гораздо лучше меня. Однако, прочитав перепечатанную на машинке рукопись под названием «Три бокала сухого» (Triple Sec) — это была ее находка, — я возмутилась. Она разбила мою рукопись на три части, по именам трех героев. И этот текст она отослала Форду. Слава богу, у меня сохранились первоначальные записи, и вот однажды, спустя несколько лет, я снова их открыла. Они показались мне интересными, — так началась работа над «Путешествием во тьме».
Но это будет позже, в 1934-м. А в 1923 году, когда, с благословения Форда Мэдокса Форда Джин Рис начала писать и печататься, она переживала бурный период в своей личной жизни. В 1922 году у нее родилась дочь Маривонна. Годом позже за незаконный въезд во Францию и махинации с валютой во время пребывания в Вене арестовали ее мужа, Жана Ленглэ: его ждали экстрадиция на родину и судебное разбирательство. В 1927 году Джин Рис, до того сменившая с десяток псевдонимов, опубликовала под именем «Джин Рис» (сочетание имени мужа — по-французски читается «Жан», по-английски «Джин» — и фамилии отца) свой первый сборник рассказов: он назывался «Левый берег: очерки и зарисовки современной парижской богемы» (The left Bank: Sketches and Studies of Present-Day Bohemian Paris), — лучшие из них писательница включит в издание 1968 года под названием «Тиграм лучше» (Tigers Are Better Looking). В том же 1927 году в Париже Джин Рис встретилась с Лесли Тилденом Смитом — через пять лет они поженятся, после того, как Жан Ленглэ даст Рис развод. В 1928 году вышел первый ее роман «Позы» (Postures), в 60-е переизданный под названием «Квартет» (Quartet). За ним последовала публикация в ее переводе (правда, под именем Форда М. Форда, устроившего ей этот заказ) романа Фрэнсиса Карко «Извращение» (Perversity). Еще через два года Рис опубликовала новый роман «Попрощавшись с г-ном Макензи» (After Leaving Mr. Mackenzi), а в 1932-м — свой перевод романа «За решеткой» (Barred) Эдварда де Нёва, — под этим псевдонимом скрывался ее первый муж, Жан Ленглэ. А в 1934 году в свет вышло, пожалуй, самое знаменитое произведение Джин Рис — роман «Путешествие во тьме» (Voyage in the Dark). Последняя из пяти довоенных книг Джин Рис «Здравствуй, полночь» (Good Morning, Midnight) появилась в 1939 году. После этого наступила двадцатилетняя пауза — Джин Рис словно исчезла с литературной сцены. Воцарившаяся тишина была настолько глухой, что в начале 1950-х литературная общественность Великобритании решила, что писательница умерла. В 1958 году на Би-Би-Си готовили радиопостановку по роману «Здравствуй, полночь», и через объявление в газете «Радио Таймс» редакция просила прислать любые сведения об авторе: настолько плотной была завеса молчания, окружавшая Джин Рис. На объявление — так рассказывает легенда — откликнулась она сама. К тому времени она более десяти лет жила в Англии, сначала в Корнуолле, затем, в 1956 году, переехала в Девоншир. После смерти Лесли Тилдена Смита в 1947 году она вышла замуж в третий раз — за Макса Хамера, друга и помощника их семьи. В ту пору она работала над новым романом. Так состоялось второе рождение Джин Рис — ее возвращение из небытия. Интерес к ее творчеству тогдашних молодых «сердитых» (поколение английских писателей 1950 годов) был огромен — в 60-е заново переиздали все, написанное до войны. А когда в 1966 году вышел ее роман «Широко Саргассово море» (Wide Sargasso Sea) — история жизни креолки Антуанетты, прототипом которой послужил литературный образ безумной г-жи Рочестер, принцессы-креолки из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» (1847), — критики заговорили чуть ли не о постмодернистском новаторстве Джин Рис. Роман получил сразу две престижные премии — литературную премию У.X. Смита и премию Королевского литературного общества. А в мае 1979 года, уже незадолго до смерти, за заслуги в области литературы Джин Рис, уроженка Вест-Индии, была удостоена Ордена Британской Империи.
Как-то в интервью с автором этих строк Джон Фаулз обронил: «Порой мне кажется, я родился не на той планете. У каждого, кому выпало жить в 20 веке, появляется этот чувство: мне следовало бы родиться в другом месте». Заметьте: наблюдение это отнюдь не означает, что где-то существует планета, на которой тебе и следовало бы родиться. Нет, отнюдь. Такого места нет в принципе. Каждый в этом мире бездомен и неприкаян. Суждение это в полной мере можно отнести к Джин Рис, валлийке по своим историческим корням, уроженке Карибских островов, француженке по принадлежности к сообществу населявшему острова Карибского моря — Доминику, Мартинику, Гаити, — подданной Великобритании, очень привязанной к Парижу, и, тем не менее, всю жизнь мечтавшей о Нью-Йорке. Дело, разумеется, не в перемещениях по земному шару, — сегодня этим никого не удивишь. А в том особом качестве сопричастности всякому, кто ощущает себя чужим, — именно здесь Джин Рис попадает в болевую точку, обнажает нерв многих «последних» вопросов. И если кто-то бросит походя: «Ну, об этом не писал только ленивый», позволю себе не согласиться. Мы привыкли воспринимать подобные взгляды писателя как нечто почти обязательное и подтверждать это литературными иллюстрациями: например, «Улиссом» и изгнанничеством Джойса, жизненными перипетиями Набокова, скитаниями Лоренса по миру в 1920-е годы, поздними произведениями Цветаевой (каждый поэт в этом мире — вечный жид) и т. д. Но у Джин Рис все другое: она словно приглашает читателя — давай, попробуй влезть в шкуру обыкновенного человека, который никому не нужен, всем и вся чужой. Заметьте: не талантливого и несчастного, не художника, который по определению достоин нашего сострадания, а любого, кому нет места, для кого нет любви в этом мире. Как точно сказал однажды Форд Мэдокс Форд: «Джин Рис первая оказалась по ту сторону баррикад: всегда рядом с неудачником, изгоем, отверженным, у которого и надежд никаких не осталось». Иногда ей, видимо, хотелось приоткрыться и процитировать в подтверждение своего кредо: «Вы ищете новый мир… Я знаю один-единственный — он всегда нов, ибо вечен. О, конквистадоры, покорители Северной и Южной Америки, велика ваша слава, геройски ваши поступки! Только моя доля труднее вашей, а дела мои — достойней. Я искупила свою жизнь тысячами мук, какие вам и не снились. Я искупила ее, умирая ежесекундно, в течение долгих лет, и, прежде чем наступит смерть, я завоюю этот мир — вечно новый, вечно юный. Рискните последовать за мной, и вы увидите сами». Цитата эта из проповеди матери Терезы сохранилась лишь в черновиках второй части незаконченной автобиографии Джин Рис «Улыбочку, пожалуйста» (1979). Но, судя по авторской помете на полях: «Не надо цитат. Поль Моран говорит, что английские романисты не могут слова написать, чтоб кого-то не процитировать. Так сказать, сначала текст, затем творчество. Меткое замечание», — рука художника и здесь беспощадно отсекала все лишнее: цитаты, эпиграфы, посвящения. Оставался только голос — чаще женский, будто вслух вспоминающий прошлое, будто снова — на странице — проживающий судьбу.
Западные критики в один голос говорят о перфекционизме Рис, — о мастерстве писательницы, настолько требовательной к себе, что она готова была годами терзаться угрызениями совести из-за двух лишних слов, не вычеркнутых из рукописи при подготовке к публикации. Последнее — не анекдот, а реальный случай из издательской практики. Среди современных англоязычных романистов Джин Рис слывет эталоном абсолютного писательского слуха: у нее нет, говорят, ни одного неверно «взятого» слова. Как в музыке.
Но когда мы открываем ее роман «Путешествие во тьме», мы вроде ничего такого не находим (пусть даже с поправкой на перевод). Обыкновенная история: молоденькая девушка осталось одна в Лондоне, без средств, без связей, ступила на скользкую дорожку, забеременела, сделала подпольный аборт — неудачно, лежит при смерти… Кажется, история, каких сегодня много. Но тогда почему книга нас так забирает? Почему невозможно отложить роман, не дочитав? Не будем впадать в риторические рассуждения о том, что «книга книге рознь», что «есть искусство и не-искусство» и что «в литературе это высший пилотаж — рассказать историю так, чтоб читатель полностью поверил, проникся сочувствием и еще долго размышлял над финалом». Скажем прямо: читательский интерес и успех Джин Рис обеспечен ее по-мужски крепкой техникой психологического письма. Происходящее мы видим глазами девятнадцатилетней Анны Морган, и параллельно повествованию она не то чтобы перед нами раскрывается — в том и дело, что она не раскрывается, — она увлекает нас, как водоворот, в свой мир, свою жизнь — единственную драгоценность, вспоминаем мы Евангелие, дарованную каждому от рождения. Это чудо вовлечения нас, словно помимо нашей воли, в судьбу самой обыкновенной — кто-то скажет, заурядной — девочки помножено на «раздвоенность» восприятия героини: телом она в Лондоне, а душой и памятью — в прошлом, на Карибах. Две эти ипостаси как две параллельные линии — не сходятся. Как не пересекается, не совпадает Анна с городом, ей чужим, с его обитателями («…знать бы заранее, что у каждого англичанина под сладкими речами спрятан кинжал, — жаль, никто меня об этом не предупредил», это признание Джин Рис, сделанное в очерке «Из дневника: в пабе «У висельника», в полной мере отражает состояние ее героини).
Модернистская, по сути, идеология — самоопределение героини как «я» и одновременно отождествление себя с «другими» — роднит роман Джин Рис с творчеством писателей первой трети XX века. Подобно Форду Мэдоксу Форду, писательница передоверяет повествование своей героине, растворяясь в ней и добиваясь полного перевоплощения: так, если Анна и пытается вспомнить что-то из прочитанного, то делает это с ошибками, колебаниями, как любой обыкновенный читатель, далекий от литературной деятельности. Получается роман без цитат. При этом авторское, автобиографическое, начало стирается из повествования без следа. Зато между героиней и невидимым автором обозначается дистанция: Анна плывет по течению, то и дело теряя управление, тогда как автор крепко держит в руках руль («не бывает романа без формы», повторяла писательница, «это жизнь бесформенна»). Дистанцию эту трудно назвать «иронической», как это принято называть в литературной критике, — слишком, слишком человеческой предстает рассказанная в романе история.
Это же начало — «слишком, слишком человеческое» (вспомним Ницше), — в сочетании с драматическим драйвом, а также открытый финал, сближает Джин Рис с прозаиками 1960-80-х, стремившимися найти симбиоз «последних» вопросов и живого читательского интереса. Но оно же и отличает ее от них. Кажется, один и тот же прием использовали Рис и Стоппард, она в последнем романе «Широко Саргассово море» (1966), он — в пьесе «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (1966): рассказ от лица эпизодического персонажа известнейшего литературного произведения. Ан нет! При всем внешнем сходстве с постмодернистской эстетикой, с готическим романом, несмотря на присутствие идей феминизма, постколониализма и других явлений современной культуры, главной в романе остается та позиция, которую Джин Рис выбрала для себя в детстве: «встать на другую сторону, слиться с другими… изменить цвет кожи». Во всяком случае, стоит прислушаться к самооценке писательницы: «Помню, когда в детстве я прочитала «Джейн Эйр», я подумала: «Почему она (Шарлотта Бронте. — Н.Р.) решила, что если креолка, то обязательно сумасшедшая? Какой позор — представить Берту, первую жену г-на Рочестера, умалишенной!» И, помню, я тогда себе сразу сказала: будь моя воля, я бы описала все, как было на самом деле. Казалось, я вижу эту несчастную тень».
Итак, Джин Рис — повесть об одинокой девушке в большом чужом городе — «Путешествие во тьме».
Чувство было такое, словно упал занавес и скрыл все, что я знала раньше. Как будто пришлось родиться заново. Изменились цвета, запахи, само восприятие происходящего. Не просто разница между жарой и холодом, светом и темнотой, пурпурным и серым. Ощущение счастья стало другим. И страха — тоже. Вначале Англия мне не понравилась. Я никак не могла привыкнуть к холоду. Иногда я закрывала глаза и представляла себе, что огонь камина или тепло от постельного белья, в которое я закуталась, — это лучи солнца. Или воображала, что я дома, стою у двери и смотрю на залив, виднеющийся за Рыночной улицей. Когда дул бриз, море сверкало, как миллион блесток стекляруса. В тихие дни оно становилось пурпурным, как Тир и Сидон[1]. Рыночная улица пахла ветром, а узкие улочки пахли ниггерами и дымом, и солеными рыбными котлетами, зажаренными на топленом жире. (Котлеты продают чернокожие женщины, они носят их в тазах на голове и кричат: «А вот горячие рыбные котлетки, свежие да румяные»). Странно, но об этом я думала чаще, чем о чем-либо другом, — о запахе улиц и франжипани[2] и о смешанном запахе лайма, корицы, гвоздики и сластей, приготовленных из имбиря с патокой, а еще о запахе ладана после похорон или о шествии во время праздника тела Христова, и о пациентах, толпящихся возле приемной врача, и о запахе морского бриза, совсем не похожем на запах ветра, дующего с суши.
Иногда мне казалось, что я снова там и что Англия — это лишь сон. Бывали и такие минуты, когда Англия становилась реальной, и сон исчезал, но я никак не могла соединить их вместе.
Прошло время, я привыкла к Англии, и она даже стала мне нравиться. Я привыкла ко всему, кроме пронизывающего холода и ощущения, что города, в которые мы приезжали, все как один похожи друг на друга. Мы постоянно переезжали из одного места в другое, и оно оказывалось точно таким же, как предыдущее. Всегда имелась узкая серая улица, ведущая к служебному входу в театр, и еще одна узкая серая улица, где мы снимали жилье, и ряды домишек с трубами, похожими на трубы игрушечных пароходов, и серым дымом цвета серого неба; и серые каменные набережные, твердые, голые и прямые, протянувшиеся вдоль серо-коричневого или серо-зеленого моря; и главная улица с названием Корпорейшн-стрит или Хай-стрит, или Дьюк-стрит, или Лорд-стрит, по которой вы бродите и глазеете на магазины.
Местечко называлось Саутси.
У нас были хорошие комнаты. Хозяйка сказала:
— Нет-нет, я не сдаю жилье артистам.
Но она не захлопнула перед нами дверь. Моди немного поговорила с ней, стараясь держаться, как настоящая леди, и хозяйка сдалась:
— Ну что ж, для вас я могу сделать исключение.
На следующий же день она начала скандалить, потому что обе мы встали поздно и Моди спустилась вниз в ночной рубашке и рваном кимоно.
— Расхаживаете полуголые по гостиной, а из окна все видно, — ворчала хозяйка, — и это в три часа пополудни. Добываете дому дурную славу?
— Не беспокойтесь, мэм, — сказала Моди, — через минуту я поднимусь наверх и переоденусь. У меня с утра дикая головная боль.
— А мне ваша головная боль ни к чему, — сказала хозяйка. — К обеду извольте одеться прилично. И не болтаться по дому в ночных рубашках.
Она хлопнула дверью.
— Знаешь что, — сказала Моди, — эта старая курица начинает меня раздражать. Я скажу ей пару ласковых, если она еще раз прицепится.
— Не стоит обращать внимания, — сказала я.
Я лежала на диване и читала роман Золя «Нана»[3]. Книга была в бумажной обложке с цветной картинкой, на которой плотная брюнетка размахивала бокалом. Она сидела на коленях лысого джентльмена в смокинге. Шрифт в книге был очень мелким, и от бесконечной вереницы слов возникало странное чувство — грусти, волнения и страха. Его рождал не смысл того, что я читала, а бесконечный поток темных, неясных строчек.
Позади дивана виднелась стеклянная дверь, за которой была маленькая комната без мебели. Еще одна стеклянная дверь вела в огороженный сад. Дерево у ограды было подстрижено так, что напоминало человека с обрубками вместо рук и ног. В серо-желтом свете неподвижно висело белье.
— Я сейчас оденусь, — сказала Моди, — а потом надо пройтись подышать воздухом. Давай сходим в театр и посмотрим, есть ли для нас письма. По-моему, пошлая книжонка, как считаешь?
— Местами очень даже неплохо, — ответила я.
— Знаю — про шлюху. По-моему, это отвратительно. Бьюсь об заклад, что мужчина, который пишет книгу про уличную девку, не может не лгать. Они для того и пишут книжки — хотят заморочить нам голову.
Моди была высокой и худой. Нос и лоб составляли прямую линию. Волосы тускло-золотистые и очень белая гладкая кожа. Когда она улыбалась, было видно, что сбоку не хватает зуба. Ей было двадцать восемь лет, и у нее была богатая биография. Куча приключений, о которых она любила рассказывать, когда мы вечером возвращались домой из театра. «Тебе нужно научиться быть шикарной, и тогда все будет в порядке», — любила говорить она. Продолговатое бледное лицо, по бокам свисают длинные пряди.
— Шик — это главное, — повторяла она.
В театре для нас писем не было.
Моди сказала, что знает магазин, где продают чулки, которые мне нужны.
— Вон на той улице перед поворотом.
В одном из домов, мимо которых мы шли, кто-то играл на пианино, — это было похоже на звон капели. Мне захотелось послушать, и я замедлила шаги. Но звуки все удалялись и удалялись, а потом совсем затихли.
«Это навсегда», — подумала я. И внезапно к глазам подступили слезы.
— У тебя есть одно свойство, — сказала Моди, — ты всегда выглядишь, как леди.
— О господи, — сказала я, — да кому же охота выглядеть, как леди?
Мы продолжали прогулку.
— Не оглядывайся по сторонам, — внезапно сказала Моди — сзади идут двое. Мне кажется, они хотят с нами познакомиться.
Нас обогнали двое мужчин и пошли очень медленно. Один держал руки в карманах. Мне чем-то понравилась его походка. Другой, который был выше ростом, оглянулся и улыбнулся нам.
Моди хихикнула.
— Добрый день, — сказал он. — Решили прогуляться? Неплохой денек, правда? Очень тепло для октября.
— Дышим свежим воздухом, — сказала Моди, — но его на всех хватит.
Все мы рассмеялись. Мы разбились на пары. Моди пошла вперед с высоким. Второй бросил на меня искоса два коротких взгляда — очень быстро осмотрел меня с ног до головы в обычной мужской манере, а потом спросил, куда мы направляемся.
— Я иду вон в тот магазин купить себе чулки, — объяснила я.
Вся компания вошла вслед за мной в магазин. Я сказала продавщице, что мне нужны две пары фильдеперсовых чулок со стрелками, и долго выбирала их. Мужчина, с которым я шла, вызвался заплатить, и я ему разрешила.
Когда мы вышли, Моди сказала:
— Становится прохладно, вам не кажется? Если хотите, можно зайти к нам погреться и выпить чаю. Наш дом совсем недалеко отсюда.
Мне показалось, что высокому спутнику Моди после этих слов захотелось уйти, но его приятель сказал, что это неплохая мысль. По дороге они купили две бутылки портвейна и несколько пирожных. У нас не было ключа от наружной двери, так что пришлось звонить. Я думала, что хозяйка опять начнет скандалить. Но она открыла дверь молча, только выразительно взглянула на нас.
В гостиной Моди поднесла спичку к растопке в камине, а потом включила газ. На каминной доске две бронзовых лошадки по обе стороны больших темных часов, вскинули вверх передние копыта. На стенах на равном расстоянии друг от друга были развешаны тарелки из синего кобальта.
Джентльмены, чувствуйте себя, как дома, — сказала Моди. — Позвольте представить вам мисс Анну Морган и мисс Моди Бирдон, которые участвуют в шоу под названием «Грустный вальс». С чего начнем? Сейчас принесу вам штопор, мистер Как-вас-там? Да, кстати, как вас зовут?
Высокий молчал. Он смотрел поверх ее плеча непроницаемым взглядом. Другой кашлянул.
Моди повторила:
— Это я тебе, парень. Слышь? Или уши заложило? Как тебя зовут, спрашиваю.
— Джонс, — сказал высокий, — меня зовут Джонс.
— Ну дальше, дальше, — сказала Моди.
Он посмотрел на нее с раздражением.
— Забавно, — проговорил другой и начал смеяться.
— Что забавно? — спросила я.
— Его зовут Джонс, понимаете?
— Да что вы? — сказала я.
Он перестал смеяться.
— А меня зовут Джеффрис.
— Неужели? — сказала я.
— Джонс и Джеффрис, — сказала Моди, — не очень трудно запомнить.
Я сразу возненавидела их обоих. Вы знакомитесь с парнями, а потом они начинают вам хамить. Всегда так — знакомишься с какими-нибудь парнями, а они воображают, что могут тебе хамить.
Но выпив рюмку портвейна, я тоже начала смеяться и долго не могла остановиться. Смеясь, я разглядывала свое отражение в зеркале, висевшем над каминной доской.
— Сколько вам лет? — поинтересовался мистер Джеффрис.
— Восемнадцать. А вы думали, что я старше?
— Нет, — ответил он, — совсем наоборот.
Мистер Джонс сказал:
— Он не сомневался, что вам или восемнадцать или двадцать два. У вас, девушек, только два возраста. Вам восемнадцать, а вашей подруге конечно двадцать два. Точно?
— А вы, наверное, очень умный, — сказала Моди, задирая подбородок. Она всегда так делала, когда сердилась. — Вы из тех, кто все знает?
— И все-таки мне восемнадцать, — повторила я. — Если хотите, могу показать документы.
— Да нет, дорогая моя девочка, не надо, — сказал мистер Джонс, — это лишнее.
Он налил мне еще. Дотронувшись до моей руки, притворно вздрогнул.
— Боже, холодная, как лед. Холодная и довольно липкая.
— Ей всегда холодно, — сказала Моди, — ничего с этим не поделаешь. Она родилась в жарких краях. В Вест-Индии, или где-то там, — правда, детка? Девушки зовут ее недотрогой из Африки. Вот позорище, да?
— Но почему недотрогой? — сказал мистер Джеффрис. — Надеюсь, вы тоже не остаетесь в долгу.
Он говорил очень быстро, но слова произносил очень четко. Он не разглядывал мои ноги или грудь, как это обычно делают мужчины. Он смотрел прямо мне в глаза и выслушал все, что я говорила, с вежливым и внимательным выражением, а затем отвернулся и улыбнулся, как будто уже составил обо мне представление.
Он спросил, как давно я в Англии.
— Уже два года, — сказала я.
Потом мы заговорили о наших гастролях. Компания собиралась показать шоу в Брайтоне, потом в Истборне[4], а заканчивали мы в Лондоне.
— В Лондоне? — мистер Джонс поднял брови.
— Ну да, в Холлоуэе[5]. Ведь Холлоуэй — в Лондоне, не так ли?
— Без всякого сомнения, — сказал мистер Джеффрис.
— Может, больше не будем говорить о шоу? — сказала Моди. Она все еще выглядела раздраженной. — Для разнообразия расскажите нам о себе. Поведайте, сколько вам лет и чем вы зарабатываете на жизнь. Просто для разнообразия.
Мистер Джеффрис проговорил:
— Я работаю в Сити. Тружусь, не покладая рук.
— То есть кто-то трудится для вас, не покладая рук? — уточнила Моди. — А чем занимается мистер Джонс? Хотя, наверное, нет смысла его спрашивать. Он все равно не скажет. Не унывайте, Джонс, знаете анекдот про заклинателя змей?
— Нет, не думаю, что мне знаком этот анекдот, — холодно ответил мистер Джонс.
Моди рассказала анекдот про заклинателя змей. Мужчины вежливо посмеялись, а потом мистер Джонс кашлянул и сказал, что им пора идти.
— Мне бы очень хотелось посмотреть ваше шоу сегодня вечером, — сказал мне мистер Джеффрис, — но боюсь, что это невозможно. Нам обязательно надо встретиться, когда вы вернетесь в Лондон, да-да, мы обязательно должны встретиться снова.
— Может быть, вы пообедаете со мной как-нибудь, мисс Морган? — сказал он. — Может быть, дадите свой адрес, чтобы мы потом могли договориться о встрече?
Я сказала:
— Через две недели мы приедем в Холлоуэй, но у меня есть постоянный адрес.
Я записала на листке:
Миссис Эстер Морган
для мисс Анны Морган
118 Феллсайд Роуд,
Илкли,
Йоркшир
— Это ваша мать?
— Нет, это моя мачеха:
— Нам надо обязательно встретиться, — сказал он, — буду ждать.
Мы проводили их до дверей и стали прощаться. Было странно, что я могу вот так шутить и смеяться, потому что в глубине души тоска не покидала меня. Она постоянно была во мне, как холод, от которого болело в груди.
Мы вернулись в гостиную и услышали шаги хозяйки в коридоре. Шаги приближались.
— Она собирается устроить еще один скандал, — предположила Моди.
Мы прислушались. Шаги послышались у двери и затихли.
Моди сказала:
— Интересно, почему они, вообще, думают, что имеют право оскорблять нас без всякой причины? Вот что мне хотелось бы знать.
Я пододвинулась как можно ближе к огню. Я думала: «Уже октябрь. Скоро зима».
— А ведь ты зацепила этого парня, — сказала Моди, — а мне, как всегда, попался никудышный тип. Ты слышала эти шуточки про возраст? Надо же, еще издеваться пытался.
— Мне они оба не понравились, — сказала я.
— Но при этом ты сразу же дала ему свой адрес, — заметила Моди, — и, кстати, правильно сделала. Стоит встретиться с ним, если он предложит. У таких типов есть деньги — это сразу видно. С первого взгляда. Они очень сильно отличаются от тех, у кого их нет.
— Господи, никогда еще не видела, чтобы человека била такая дрожь, — сказала она, глядя на меня, — жуть какая. Ты что, специально это делаешь? Забирайся на диван, я накрою тебя своим пальто.
Пальто уютно пахло каким-то животными дешевыми духами.
— Это пальто подарил мне Вив, — сказала Моди, — он у меня такой. Многого от него не дождешься, но он всегда дарит хорошие вещи, а не дешевку какую-нибудь.
— Как все евреи, — сказала я. — Он что, еврей?
— Да нет, конечно. Я же тебе уже говорила.
Она начала рассказывать о том парне, который подарил ей пальто. Его звали Вивиан Робертс, и она была влюблена в него уже давно. Она и теперь виделась с ним, когда жила в Лондоне между гастролями, но только урывками. Она сказала, что уверена — он собирается с ней порвать, но старается делать это постепенно. Очень осторожный, боится неприятностей.
Она продолжала говорить о нем. Я не слушала. Я думала о том, какой холод сейчас на улице, что в гримерке тоже жуткий холод, а мое место около двери, и что там всегда сквозняк. Черт знает что. Я вспомнила о Лори Гейнор, — ее столик в гримерке был рядом с моим. Она дразнит меня девственницей, а еще глупой телкой. («Девственница, ты когда-нибудь запомнишь, что дверь надо закрывать, а, глупая телка?») Но она меня раздражала меньше, чем остальные. Она неплохая девушка. В сущности, она единственная, из всех мне там нравилась. Эти проклятые холодные ночи, это идиотское платье в первом акте, из которого так глупо торчат мои худые ключицы. Есть всякие средства, с помощью которых можно поправиться. Venus Carnis[6]. «Нет очарования без уловок Леди, почувствуйте свой шарм». Но на это нужно потратить три гинеи, а где мне их взять? И еще эти холодные ночи, проклятые холодные ночи.
Расположен между 15°10′ и 15°40′ северной широты и 61°14′ и 61° и 30' западной долготы. «Красивый остров с нагорьями, весь заросший лесами», — было написано в той книге. И повсюду горы и холмы, круглые зеленые холмы и круто срезанные горы.
Занавес опустился, и я вновь оказалась здесь.
…Вот Англия сказала Эстер, я разглядывала пейзаж через окно поезда он был разделен на квадратики похожие на носовые платки все маленькое опрятное все отгорожено одно от другого — что это такое — это стога сена — ах это стога сена — я много читала об Англии с тех пор как научилась читать — всё гораздо мельче и бледнее чем я себе представляла не стоит и смотреть — а это Лондон — сотни тысяч белых людей мчатся куда-то и эти темные дома все одинаковые хмуро выглядывают друг из-за друга все одинаковые все держатся вместе — улицы как гладкие ровные ущелья и темные нахмуренные дома — ох мне не полюбить этот город не полюбить этот город — ты привыкнешь к нему повторяла Эстер сначала будешь чувствовать себя как рыба вытащенная из воды но скоро ты к нему привыкнешь — и перестань изображать умирающего Дика и мрачного Дейви[7] как любил говорить твой бедный отец ты привыкнешь…
Моди предложила:
— Давай прикончим портвейн.
Она разлила остатки по бокалам, и мы медленно выпили. Она рассматривала свое отражение в зеркале.
— У меня уже морщины под глазами, видишь?
Я сказала:
— У меня дома осталась кузина, она еще ребенок. Она никогда не видела снега, и ей ужасно интересно, какой он. Она в письмах все время спрашивает, какой он. Мне тоже хотелось увидеть снег. Ужасно хотелось.
— Ну вот, — сказала Моди, — ты его и увидела. Как считаешь, на сколько потянет наш счет за эту неделю?
— Бобов[8] на пятнадцать, думаю так.
Мы стали считать.
Я сэкономила шесть фунтов, и Эстер обещала прислать пять фунтов к Рождеству или раньше, если мне понадобится. Поэтому я и решила найти где-нибудь дешевую комнату, вместо того чтобы поселиться в общежитии для девушек из хора на Мейпл-стрит. Жуткое место.
— Осталось всего три недели, и это проклятое турне закончится — сказала Моди. — Нет, это не жизнь, особенно зимой.
Когда мы вечером возвращались домой из театра, начался дождь. В Брайтоне все время шел дождь. Когда мы переехали в Холлоуэй, на дворе была зима, и темные улицы вокруг театра наводили на мысли о злодеях и убийцах.
Я дала Моди прочитать письмо, и она сказала:
— А что я тебе говорила? У этого парня есть деньги. Это жутко шикарный клуб. Четыре самых шикарных клуба в Лондоне — это…
Все девушки начали спорить о том, какой клуб — самый шикарный в Лондоне.
Я написала, что не могу в понедельник пообедать с ним, потому что уже приглашена. («Всегда надо говорить, что ты уже приглашена»). Я написала, что могу пообедать с ним в среду, 17 ноября, и дала ему адрес квартиры на Джадд-стрит, в которой я снимала комнату.
Лори Гейнор сказала:
— Напиши ему, чтобы он прихватил в клубе консервный нож. Напиши: пост-скриптум: не забудь консервный нож.
— Слушай, оставь ее в покое, — сказала Моди.
— А что такого? Я просто учу ее этикету. Она знает, что я добрая старая коровка, — сказала Лори, — гораздо лучше других коровищ. Не так ли, детка, как тебя — Анна, кажется?
Я взглянула на свои руки. Ногти сияли, как новые медные монетки. По крайней мере, левая рука — правая была не так хороша.
— Вы всегда носите черное? — спросил он. — Припоминаю, что на вас было черное платье, когда мы увиделись впервые. — Подождите минуту, — сказал он, — не пейте это.
Раздался долгий профессионально-деликатный стук в дверь. Вошел официант, чтобы унести суп.
— Это вино отдает пробкой, — сказал ему мистер Джеффрис.
— Отдает пробкой, сэр? — переспросил официант тихим, недоверчивым голосом, в котором слышался оттенок легкого ужаса. У него был крючковатый нос и бледное плоское лицо.
— Именно, отдает пробкой. Понюхайте сами.
Официант понюхал. Потом понюхал мистер Джеффрис. Их носы были совсем одинаковыми, лица торжественными, Братья Слик и Слак[9], братья Заберименяотсюда, подумала я. «И не смей смеяться. Он поймет, что ты смеешься над ним, тебе нельзя смеяться».
На столе — лампа с красным абажуром, на окнах — тяжелые розовые шелковые портьеры. Имелась также жесткая софа с прямой спинкой, а у стены — два стула с изогнутыми ножками, — все обито красной тканью. Заведение называлось Отель Хоффнер, Отель и ресторан Хофнер, Ганновер-сквер[10].
Официант закончил рассыпаться в извинениях и вышел. Потом появился снова, неся рыбу и еще одну бутылку вина, и наполнил наши бокалы. Я быстро выпила свой, потому что весь день меня знобило, и я боялась, что простудилась. Болело горло.
— Как поживает ваша подруга — Мози, кажется?
— Моди.
— Ах да, Моди. Как поживает Моди?
— О, очень хорошо, — сказала я, — с ней все в порядке.
— Вы все еще живете вместе?
— Нет, — ответила я, — между гастролями она останавливается у своей матери в Килберне.
Он сказал:
— Ах вот как, она останавливается в Килберне, — и оценивающе посмотрел на меня. — А что вы обычно делаете между гастролями? Вы живете у женщины, адрес которой дали мне?
— У мачехи? — уточнила я. — У Эстер? Нет, я вижусь с нею нечасто. Она редко бывает в Лондоне.
— Вы всегда останавливаетесь в этих комнатах на Джадд-стрит?
— В комнате, — сказала я, — там только одна комната. Нет, я там никогда раньше не жила, и мне там не очень нравится. Но это все равно лучше, чем тот дом, где я жила прошлым летом, — общежитие для девушек из хора на Мейпл-стрит. Там было просто тошнотворно, особенно то, что всякие старые грымзы заставляли нас каждое утро спускаться на молитву.
Я выпила еще вина и стала разглядывать скатерть. Я вспомнила сестру-хозяйку, молящуюся с поднятым вверх лицом и закрытыми глазами. И ее короткий курносый нос и толстые губы, бормочущие молитву. Она была похожа на кролика, слепого кролика. В таких молитвах было что-то жуткое. «В любой молитве есть что-то жуткое», — подумала я.
Я видела ее и видела силуэты красных гвоздик, стоявших на столе. Мы заговорили о гастролях, и он спросил меня, сколько я зарабатываю.
— Тридцать пять шиллингов в неделю и дополнительно — за дневные представления, — сказала я.
— Мой бог, неужели? — удивился он. — Но вам, конечно, не хватает этих денег?
«Как раз вполне хватает, — с раздражением подумала я, но тут официант принес поднос с едой и прервал мои мысли.
Была откупорена еще одна бутылка вина, и я почувствовала, как в животе разливается тепло. Я слышала свой голос как будто со стороны, слышала, как говорю, как отвечаю на вопросы, и все это время он продолжал смотреть на меня странным взглядом, как будто не верил тому, что я говорю.
— Так вы не часто видитесь с вашей мачехой? А она одобряет ваши постоянные поездки? Она не думает, что вы позорите честь семьи и все такое?
Я посмотрела на него. Он улыбался, как будто посмеивался надо мной. Я не стала отвечать. Я подумала: «О господи, он, кажется, смеется надо мной. Не стоило мне сюда приходить».
Но когда официант принес поднос с кофе и ликером и плотно прикрыл за собой дверь, как будто давая понять, что больше не придет, мы ближе подсели к огню и я снова почувствовала себя хорошо. Мне нравилась комната, и красные гвоздики на столе, и то, как он говорил и как был одет, — особенно его костюм. У меня с одеждой были сплошные проблемы, — во всяком случае, я старалась носить черное. «Она была одета в черное. Мужчинам нравится этот траурный цвет — или отсутствие цвета». Об этом писал… как же его звали? «Коронет» или другой — «Ищейка»?[11]
Он сказал:
— У вас чудесные зубы, настоящий жемчуг. Вообще, вы прелесть. Вы так серьезно выбирали эти жуткие чулки. Это выглядело очень трогательно.
А потом он стал целовать меня, и все время, пока он целовал меня, я думала о том мужчине на вечеринке в Кройдоне[12]. Он все время повторял: «Ты не умеешь целоваться. Я покажу тебе, как это делается. Вот как ты делаешь, а надо вот так».
У меня закружилась голова. Резко отвернувшись, я встала.
Позади дивана была дверь, но сначала я ее не видела, потому что ее скрывала портьера. Я повернула ручку.
— Ох, — сказала я, — здесь спальня, — мой голос внезапно стал высоким.
— Действительно, — сказал он.
Он засмеялся. Я тоже засмеялась, потому что почувствовала, что нужно сделать именно это. Ну вот, ты сейчас сможешь узнать, как это бывает, почему бы и нет?
Мои руки беспомощно упали вниз. Он снова поцеловал меня, его рот был настойчив. Я уловила запах вина и почувствовала ненависть к нему.
— Послушайте, отпустите меня, — сказала я.
Он пробормотал что-то, я не расслышала.
— Думаете, что я вчера родилась? — я говорила как можно громче и старалась оттолкнуть его. Пальцы упирались в твердые края его воротничка.
— Черт, прекратите, прекратите же, пустите меня или я сейчас подниму такой шум!
Но как только он отпустил меня, вся ненависть к нему прошла.
— Простите, — проговорил он, — это так глупо с моей стороны.
Он смотрел на меня узкой полоской прищуренных глаз, будто тоже ненавидел меня. Потом отвернулся и взял в руки бокал.
На столе алели гвоздики и, колеблясь, лежали неровные блики огня. Я подумала: «Если бы можно было все прокрутить назад и начать сначала, и чтобы все случилось по-другому».
Я взяла пальто и шляпу и ушла в спальню, захлопнув за собой дверь.
Камин горел, но в комнате было холодно. Я подошла к зеркалу и, включив над ним лампу, уперлась взглядом в свое отражение. Мне показалось, что я смотрю на кого-то другого. Я долго вглядывалась в свое лицо, прислушиваясь к звукам за дверью. Но из соседней комнаты не доносилось ни шороха. Стояла полная тишина. Я слышала только легкий шум, какой бывает, когда подносишь к уху раковину, — словно что-то проносится мимо.
В этой комнате лампы тоже были задрапированы красным, и создавалось ощущение тайны, будто я затаилась здесь, будто мы играли в прятки.
Я села на кровать и прислушалась, потом прилегла. Кровать была мягкая, а подушка — холодная как лед.
Скоро он войдет и снова поцелует меня, но по-другому. Он будет другим, и поэтому я тоже буду другой. Все будет по-другому. Я подумала: «Все будет иначе, не так, по-другому. Должно быть по-другому».
Я долго лежала, прислушиваясь. Огонь казался нарисованным, от него не шло тепла. Когда я дотронулась рукой до своего лица, оно горело, а рука была ледяной. Я начала дрожать. Я встала и вернулась в соседнюю комнату.
— Привет, — сказал он. — Я думал, вы пошли спать. — Он улыбнулся холодно и невозмутимо, — подбодритесь, не надо быть такой грустной. Что с вами? Выпейте еще немного.
— Нет, спасибо, — сказала я, — мне ничего не хочется.
У меня ныло в груди.
Мы стояли, глядя друг на друга. Он сказал:
— Одевайтесь, я провожу вас, — и подал мне пальто.
Я просунула руки в рукава и натянула шляпу.
Мы спустились по лестнице.
Я думала:
«Девицы умрут от смеха, если я расскажу им про все это. Просто умрут».
Мы вышли на улицу, и на углу он остановил такси.
— Джадд-стрит, не так ли?
Я села в машину. Он протянул деньги шоферу.
— Доброй ночи, — он притронулся к шляпе.
— До свиданья, — сказала я.
Вернулась я рано, — еще не было двенадцати. У меня была маленькая комната на втором этаже. Я платила за нее два шиллинга в неделю.
Раздевшись, я легла, но никак не могла согреться. В комнате было холодно и одновременно душно. Как будто я лежала в тесной и темной коробке. Кто-то, проходя мимо по улице, громко распевал:
и повторял это снова и снова.
Я подумала:
«Ну и песня! Идиотская какая-то. Мелодия — просто жуткая. И слова не лучше». Но слова песенки снова и снова вертелись у меня в голове.
Я вспомнила о своих нарядах и едва не расплакалась.
С одеждой всегда одно несчастье. Постоянно нужно быть хорошо одетой, просто до зарезу. Над плохо одетыми девушками все смеются. И эти вечные разговоры. «Как она прекрасно одета…» Как будто и так не понятно, что ты сама только и мечтаешь о том, как выглядеть получше и раздобыть модное платье. Хочешь этого как сумасшедшая. И эта болтовня и насмешки, треп и насмешки, постоянные насмешки. И витрины магазинов презрительно смеются тебе в лицо. Ты смотришь на себя в зеркало и видишь, как некрасиво помялась сзади юбка. Ты вспоминаешь про свое дешевое белье. Смотришь на это убожество и думаешь: «Клянусь, я сделаю все, чтобы иметь красивые вещи. Все, что угодно, лишь бы их иметь».
«Но ведь это же не навсегда? — подумала я. — Ужасно, если так будет всю жизнь. Нет, это невозможно. Что-то должно произойти». А потом я подумала: «В чем дело? Я бедная, я плохо одета. Ну и что? Вполне возможно, что так будет всегда. И ничего в этом страшного нет».
Впервые в жизни такие мысли пришли мне в голову.
Люди, у которых нет денег, люди, проживающие убогую жизнь, — может быть, я стану одной из них. Вон они, снуют, как мокрицы, когда ткнешь палкой в их гнездо. И лица у них мокричного цвета.
Я проснулась и поняла, что заболела. У меня болело все. Я лежала, не двигаясь. Послышались шаги хозяйки, поднимавшейся по лестнице. Она была совсем худая и гораздо моложе моих прежних домовладелиц. У нее были черные волосы и маленькие красные глазки. Я отвернулась, чтобы не видеть ее.
— Уже десять, — сказала она, — я немного задержалась сегодня с вашим завтраком. У меня остановились часы. Тут для вас мальчик-посыльный принес кое-что.
На подносе рядом с завтраком лежало письмо и большой букет фиалок Я поднесла их к лицу. Фиалки пахли дождем.
Хозяйка все смотрела на меня своими маленькими красными глазками.
Я сказала:
— Вы не принесете мне горячей воды?
Она наконец вышла.
Я разорвала конверт. Внутри лежало пять пятифунтовых бумажек и записка.
«Милая Анна, жаль, что я не сказал вам, как вы красивы. Я беспокоюсь о вас. Может быть, купите себе чулки? И пожалуйста, не делайте такое грустное лицо, когда будете их выбирать, пожалуйста. Всегда ваш, Уолтер Джеффрис».
Услышав шаги хозяйки, я поспешно спрятала деньги под подушку. Они зашуршали. Она поставила кувшин с горячей водой у кровати и вышла из комнаты.
Букет фиалок был слишком большим и не поместился в стакан для зубной щетки. Я поставила его в кружку с водой.
Вытащив деньги из-под подушки, я положила их в свою сумочку. Я уже как будто привыкла к ним. Точно они у меня были всегда. Ведь деньги должны принадлежать всем. Они — как вода или воздух. Это потому, что к ним слишком быстро привыкаешь.
Одеваясь, я все время думала, какие вещи я куплю. Я не думала ни о чем другом и совершенно забыла, что только что была больна.
С улицы доносился запах тающего снега.
Хозяйка мыла ступеньки. Стоя на коленях, она сунула руки в ведро с грязной водой, выудила оттуда тряпку и, отжав, стала тереть ею ступеньку.
— Пожалуйста, затопите камин в моей комнате, — сказала я.
Мой голос вдруг стал глубоким и звучным, а ведь только что он был тихий и тоненький. «Это все из-за денег», — подумала я.
— Придется вам подождать, — сказала она, — у меня есть дела поважней, чем бегать вверх и вниз по лестнице.
— Я приду не раньше полудня, — предупредила я.
Оглянувшись, я увидела, что она смотрит мне вслед, стоя на коленях.
«Если больше нечего делать — пожалуйста», — подумала я.
Платье и шляпу, и туфли, и обязательно нижнее белье.
Я села в такси и велела шоферу ехать к магазину сестер Коэн на Шафтсбери-Авеню[13].
Имелось две мисс Коэн, и они действительно были сестры. У обеих одинаковые носы и глаза — круглые и блестящие, и обе отличались высокомерием, хотя оно было всего лишь маской. Я знала про этот магазин — модной одежды. Я как-то заходила туда вместе с Лори после спектакля.
В магазине было тепло и пахло мехом. В зале — два высоких зеркала и стенной шкаф с раздвижными дверцами, чтобы можно было видеть ряды платьев всех цветов, висевших на плечиках и ждавших своей участи. Шляпы, кроме одной или двух, — на специальных подставках, находились в комнате поменьше — в глубине магазина.
Две мисс Коэн смотрели на меня: одна — маленькая и кругленькая, вторая — тощая, с желтым лицом.
— Мне хотелось бы примерить вон то темно-синее платье и пальто, которое выставлено в витрине, если можно.
Тощая сестра сделала шаг вперед и улыбнулась. Ее красные губы скривились, а тяжелые веки почти скрыли маленькие блестящие глазки.
Это только начало. Отсюда, из теплого, пахнущего мехом зала, я попаду во все те дивные места, о которых лишь мечтала. Это только начало.
Толстая мисс Коэн направилась в заднюю комнату. Я подняла руки, и тощая мисс надела на меня платье, как на куклу. Платье было длинное и узкое и, посмотрев на себя в зеркало, я увидела, как туго оно облегает бедра.
— Как раз по фигуре, — сказала толстуха, — вы можете даже его не снимать.
— Да, пожалуй, я пойду в нем, — небрежно согласилась я.
Но мое лицо в зеркале показалось мне жалким и испуганным.
За платье и пальто я отдала восемь гиней[14]. Потом вошла вторая сестра, неся две шляпы — темно-синюю и белую бархатную. Они обошлись мне в две гинеи.
Когда я вынула деньги, чтобы расплатиться, тощая мисс Коэн сказала:
— У меня есть прелестное маленькое вечернее платье, оно сшито как будто специально для вас.
— В другой раз, — сказала я.
— Если платье вам понравится, совсем не обязательно платить за него сразу, — предложила она.
Я отрицательно покачала головой.
Толстуха улыбнулась:
— Теперь я вас припоминаю. Мне показалось знакомым ваше лицо. Это не вы приходили с мисс Гейнор, когда она примеряла костюм? С мисс Лори Гейнор?
— Да-да, — подтвердила тощая, — я тоже припоминаю. Как поживает мисс Гейнор?
Толстая мисс Коэн сказала:
— На следующей неделе мы получим новые платья. Последние парижские модели. Приходите посмотреть на них, а если не сможете заплатить сразу, мы обязательно что-нибудь придумаем.
Улицы в тот день казались совсем другими, — так отражение в зеркале отличается от реальности.
Я перешла дорогу и купила туфли в магазине Джейкоба. Потом купила нижнее белье и шелковые чулки, и у меня осталось семь фунтов.
Я снова почувствовала, что больна. При каждом вздохе начинало колоть в боку. Взяв такси, я вернулась на Джадд-стрит.
Камин не был разожжен. Я разложила на постели свое новое нижнее белье и рассматривала его, когда хозяйка вошла в комнату, неся ведерко с углем и растопку.
Я сказала:
— Как хорошо, что вы собираетесь разжечь камин. Мне нездоровится. Не могли бы вы приготовить мне чаю?
— Похоже, вы думаете, что я здесь только для того, чтобы ублажать вас, — заметила она.
Когда она вышла, я вытащила письмо из сумочки и перечитала его очень внимательно, фразу за фразой. «Он ничего не пишет о том, что хочет увидеться со мной вновь», — подумала я.
— Вот ваш чай, мисс Морган, — сказала хозяйка, — и я попрошу вас подыскать себе другую комнату к субботе. Эта комната будет занята с воскресенья.
— Но почему же вы не предупредили меня об этом, когда сдавали ее?
Она повысила голос:
— Мне не нравится, как вы ведете себя, если вам так хочется знать, и мой муж тоже этого не одобряет. Крадетесь в свою комнату в три часа утра! А на следующий день до десяти не можете одеться. Я все видела.
— Но я вернулась вовсе не в три часа! Это неправда!
— Еще никто не называл меня лгуньей, — возмутилась она. — Если вы еще посмеете мне дерзить, я позову мужа, и он скажет вам все, что о вас думает.
В дверях она остановилась и сказала:
— Я не потерплю в своем доме никаких гулящих девиц, понятно?
Я не ответила. Сердце так стучало, что меня затошнило. Я легла и стала думать о том, как болела во время гастролей в Ньюкасле, и о комнате, которая была у меня там, и еще о рассказе, в котором комната становится все меньше и меньше и наконец ее стены стискивают тебя, раздавив насмерть. Он назывался «Железный саван»[15]. Это был не рассказ По, а еще страшнее. «Надо же, эта проклятая комната тоже становится все меньше и меньше», — подумала я. И вспомнила о вереницах домов снаружи, грязных, убогих и совершенно одинаковых.
Потом я взяла листок бумаги и написала:
«Спасибо за вашу записку. Я выходила и сильно простудилась. Не могли бы вы зайти проведать меня? И лучше поскорее, сразу же, как только получите это письмо. Если, конечно, захотите. Моя домохозяйка может не пустить вас ко мне, но она пустит, если вы скажете, что вы мой родственник Пожалуйста, приходите».
Я вышла и опустила письмо в почтовый ящик. Потом приняла хинин. Было около трех часов. Когда я снова легла, мне стало так плохо, что было уже все равно, придет он или нет.
Это Англия, и я нахожусь в прекрасной чистой английской комнате, где нет ни пылинки под кроватью.
Стемнело, но я не могла подняться, чтобы зажечь газ. Я ощущала на ногах пудовые гири и не могла пошевелиться. На родине в те дни, когда у меня случалась лихорадка, жалюзи держали опущенными, но солнечный свет проникал сквозь щели и полосками лежал на полу. Стены в комнате были некрашеными. На деревянных панелях были неровности, сучки, и на одном из них сидел таракан и медленно водил усами. Я не могла пошевелиться. Просто лежала и смотрела на него. Я думала:
«Если он перелетит на кровать, а потом на мое лицо, я сойду с ума. Неужели он собирается взлететь?» Компресс у меня на лбу стал горячим.
Потом в комнату вошла Франсина, увидела таракана, сняла тюфлю и убила его. Она сменила горячий компресс на ледяной и стала обмахивать меня пальмовым листом. А потом был вечер за окном и голоса людей, идущих по улице, — безнадежный звук голосов, тонких и унылых. И жар, вдавливающий тебя в постель, как чья-то тяжелая рука. Мне захотелось вернуться туда. Там была Франсина, и я смотрела на ее руку, махавшую пальмовым опахалом вверх-вниз, и на бусинки испарины на ее коже. Быть черным тепло и весело, быть белым — холодно и уныло. Она любила напевать:
Это была единственная английская песенка, которую она знала.
Стоя на палубе парохода, я оглянулась и увидела огни города, качающиеся вверх и вниз. Только тогда я впервые по-настоящему поняла, что уезжаю. Дядя Бо сказал ну вот ты и уезжаешь и я отвернулась чтобы никто не видел моих слез — они текли по лицу и падали в море, как капли дождя — прощай, малютка Тинки — и далекие огни города, качающиеся вверх и вниз…
Он стоял на пороге. Я видела его силуэт в проеме двери.
— Который час? — спросила я.
Он сказал:
— Половина шестого. Я отправился сюда сразу же, как получил ваше письмо.
Он подошел к кровати и потрогал ладонью мою руку. Он сказал:
— Да вы просто горите. Вы действительно больны.
— Похоже, что так, — боль в горле мешала говорить.
Он вынул из кармана коробок спичек и зажег газ.
— Господи, тут не очень-то весело.
— Они все такие, эти комнаты, — сказала я.
Купленное мною нижнее белье свешивалось со спинки стула.
— Я накупила столько всего, — сказала я.
— Вот и хорошо.
— И я должна немедленно освободить эту комнату.
— И это тоже очень хорошо, — сказал он, — жуткое место.
— Самое скверное, что здесь ужасно холодно. А куда вы уходите? — не то, чтобы меня это очень волновало. Мне было слишком худо, чтобы думать о чем-либо.
— Я вернусь через десять минут, — сказал он.
Он вернулся с кучей свертков — стеганое пуховое одеяло, бутылка красного вина, виноград, холодный цыпленок..
Он наклонился и поцеловал меня. Его лицо было холодным и гладким. Меня бросало то в холод, то в жар. Когда высокая температура, руки и ноги то легче пушинки, то тяжелее пудовых гирь, то становишься маленькой, то распухаешь до невероятных размеров, и как будто все время поднимаешься по бесконечной крутящейся лестнице.
Я сказала:
— Осторожней. Можете заразиться.
— Ну что ж, — сказал он, — ничего не поделаешь.
Он сел рядом и закурил сигарету. Сама я курить сейчас не могла, но мне нравилось смотреть, как он курит. Почему-то сразу стало казаться, что я знаю его давным-давно.
Он сказал:
— Послушайте. Завтра мне надо будет уехать, но я вернусь на следующей неделе. Сегодня вечером, в крайнем случае, — завтра утром, я пришлю своего доктора, чтобы он осмотрел вас. Его зовут Эймс. Он отличный малый, вам он понравится. Спокойно выздоравливайте и, главное, ни о чем не грустите, напишите мне.
— Завтра мне надо будет искать комнату, — сказала я.
— Не думаю, — ответил он, — я поговорю с вашей домовладелицей и попрошу Эймса тоже с ней поговорить. Все будет в порядке. Не думайте об этом.
— Я отнесу еду вниз, — сказал он.
Он вышел. Теперь комната выглядела по-другому. Она как будто стала больше.
Через некоторое время вошла хозяйка и поставила на стол откупоренную бутылку вина и тарелку супа, не говоря ни слова. Я съела суп, выпила два бокала вина, а потом уснула.
В холле стоял черный стол на гнутых ножках, а на нем — часы с квадратным циферблатом, стрелки которых показывали пять минут первого, и искусственное растение с глянцевитыми красными листьями. Я не могла отвести от него взгляд. Оно как будто гордилось собой, своим бессмертным великолепием, словно знало, как замечательно подходит к этому дому, и к улице, и к остроконечной чугунной ограде.
Из кухни вышла хозяйка.
— Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы завтра выехать, мисс Морган?
— Да, — сказала я.
— Это все, что я хотела узнать, — сказала она.
Но она не уходила, а стояла, уставясь на меня, поэтому мне пришлось спуститься вниз и надеть перчатки на пороге. (Настоящая леди всегда надевает перчатки, прежде чем выходит на улицу).
Мужчина и девушка целовались, прислонившись к ограде на Брюнсвик-сквер. Они неподвижно стояли в тени, их губы были сомкнуты. Они напоминали жуков, прилипших к ограде.
Я вынула из сумочки зеркальце и рассматривала себя, пока не подъехало такси.
Ну нельзя же всегда выглядеть грустной. Просто вспомни какую-нибудь смешную историю, ладно?
Но единственная смешная история, которую я помнила, была про приходского священника. Он рассмеялся и сказал:
— У вас шпилька торчит из прически, и это портит вашу безупречную внешность.
Когда он поправлял шпильку, его рука коснулась моего лица. Я попыталась собраться с мыслями и напомнить себе, что вначале он мне не понравился. Но ведь это было так давно, подумала я, и прекратила свои попытки.
— Доктор Эймс замечательный, — сказала я, — он в два счета справился с хозяйкой.
Я все еще чувствовала на лице его прикосновение.
— Вы часто болеете зимой? — спросил он.
— Да, прошлой зимой так тоже было, — ответила я, — а в первую зиму я совсем не болела. Я даже не слишком мерзла. Говорят, что так всегда бывает, — холод начинает пробирать тебя только на следующую зиму. Но прошлой зимой у меня был плеврит, и компания из-за этого оставила меня в Ньюкасле.
— Одну? — сказал он. — Это никуда не годится!
— Да, — согласилась я, — ничего хорошего. Я там пробыла три недели, а казалось — сто лет.
Я не чувствовала вкуса пищи, которую ела. Оркестр играл Пуччини[16] и еще какие-то мелодии, которые я как будто уже слышала когда-то. На своем лице я все еще ощущала прикосновение его пальцев. Я все время старалась представить себе его жизнь.
Мы вышли на улицу. Такси, и фонари, и люди, спешившие мимо, стали двоиться, как будто я была пьяна. Мы остановились у его дома на Грин-стрит[17]. Мне показалось, что темные окна смотрят на меня настороженно и недружелюбно.
— Я ждал от вас письма всю неделю, — сказал он, — а вы так и не написали. Почему?
— Мне хотелось узнать, напишете вы мне или нет, — ответила я.
Обтянутый ситцем диван был мягким. На ткани был рисунок из мелких голубых цветов. Он положил руку мне на колено, и я подумала:
«Да… да… да…» Иногда так бывает — все исчезает куда-то, остается одно только это мгновенье.
— Когда я послал вам деньги, я совсем не думал… совсем не надеялся, что увижу вас опять, — сказал он.
— Знаю, но мне захотелось увидеть вас снова, сказала я.
Потом он вдруг заговорил о моей девственности, и это чувство — как будто я сгораю — сразу исчезло, и мне стало холодно.
— Зачем вы об этом? — сказала я. — Зачем об этом вообще говорить? И совсем я не девственница, если вас это так волнует.
— Не обязательно говорить неправду.
— Я не говорю неправду, и потом, все это не имеет значения, — сказала я, — все это выдумки.
— О нет, это имеет значение. Это единственное, что имеет значение.
— Нет, не единственное, — сказала я, — все это чушь.
Он молча взглянул на меня, потом расхохотался.
— Вы совершенно правы.
Но я чувствовала себя так, будто кто-то вылил на меня ведро холодной воды. Когда он поцеловал меня, я расплакалась.
«Мне надо уйти, — пронеслось в голове, — где здесь дверь? Черт, запропастилась куда-то. Что происходит?» На мгновенье мне показалось, что я ослепла.
Очень осторожно он стал утирать мои слезы своим носовым платком, а я все твердила:
— Мне надо идти, мне надо идти.
Потом мы поднялись по лестнице еще на один пролет. Я шла, еле волоча ноги.
«Крадетесь вверх по лестнице в три часа утра», — так она сказала, — вот я и крадусь вверх по лестнице».
Я остановилась. Мне захотелось сказать: «Не надо, я передумала».
Но он засмеялся и сжал мою руку со словами:
— Что с тобой случилось? Не бойся. Пойдем.
Я еле переставляла ноги, как в тумане, руки были холодными как лед.
Когда я очутилась в постели, то первое, что я почувствовала, — это тепло, исходившее от него. Я прижалась к нему.
Ты всегда об этом знала, всегда помнила, а потом совершенно забыла, только помнила, что всегда об этом знала. Всегда — это сколько?
На вещах, разбросанных на туалетном столике, мерцали отблески огня, и я подумала: «Я потом всю жизнь, как только закрою глаза, буду видеть перед собой эту комнату».
Я сказала.
— Мне надо идти. Сколько сейчас времени?
— Половина четвертого, — ответил он.
— Мне нужно идти, — опять сказала я шепотом.
Он сказал:
— Почему ты такая грустная. Моя любимая не должна грустить.
Я лежала очень тихо и думала: «Повтори это еще раз. Снова назови меня любимой. Повтори это снова».
Но он молчал, и я сказала:
— Я не грустная. Откуда у тебя эти странные мысли, что я все время грущу?
Я встала и начала одеваться. Ленты на моей сорочке выглядели нелепо.
— Мне не нравится твое зеркало, — сказала я.
— Неужели?
— Ты никогда не замечал, что в разных зеркалах выглядишь по-разному? — спросила я.
Я продолжала одеваться, не глядя на свое отражение. Я думала о том, что все произошло именно так, как рассказывали девочки. Только я не представляла, что это будет так больно.
— Можно мне выпить? — спросила я. — Очень хочется пить.
— Да, конечно, налей себе вина. Или, может, хочешь чего-нибудь еще?
— Хочу виски с содовой, — сказала я.
На столе стоял поднос с напитками. Он налил мне виски с содовой.
— Подожди меня немного, — сказал он, — я выйду вместе с тобой и поймаю такси.
Около кровати был телефон. Я подумала: «Почему бы не вызвать такси по телефону?» — но ничего не сказала.
Он направился в ванную. Меня все еще мучила жажда. Я снова наполнила стакан — теперь уже одной содовой и стала пить мелкими глотками, не думая ни о чем. Как будто из головы исчезли все мысли.
Он снова вошел в комнату, я увидела его отражение в зеркале. На столе лежала моя сумочка. Он взял ее и сунул туда пачку денег. Прежде чем сделать это, он оглянулся на меня, но решил, что я не вижу. Я встала. Я хотела сказать: «Зачем ты это делаешь?»
Но вместо этого сказала:
— Хорошо. Делай что хочешь. И как считаешь нужным. — И поцеловала ему руку.
— Не надо, — сказал он, — это я должен целовать тебе руки.
Внезапно я почувствовала себя жалкой и совершенно несчастной.
«Зачем я это сделала?» — подумала я.
Я ощущала его пульс, бившийся на запястье.
На Парк-Лейн[18] мы остановили такси.
— Что ж, до свиданья, — сказала я.
Он пообещал:
— Я завтра напишу.
— Только сделай так, чтобы я получила письмо как можно раньше, — попросила я.
— Я отправлю его с посыльным. Ты получишь его, когда проснешься.
— У тебя есть мой новый адрес? Смотри не потеряй его.
— Конечно, есть, — сказал он, — не потеряю.
— Мне жутко хочется спать, — сказала я, — держу пари, я засну в такси.
Когда у своего дома я расплачивалась с таксистом, тот подмигнул мне. Я сделала вид, что не заметила.
Мои новые апартаменты были на Аделаида-роуд, недалеко от станции метро Чок-Фарм[19]. Днем было почти нечего делать. Я вставала поздно утром, потом шла на прогулку, вернувшись домой, что-нибудь ела и смотрела из окна, не идет ли посыльный или мальчик с телеграфа. При всяком стуке почтальона я думала: «Мне письмо?»
Вечно мимо окна плелся какой-нибудь старикашка, завывая гимны: «Все ближе к тебе, Господь», «Пребудь со мной»[20]. Какие-то прохожие обходили этих стариков за десять ярдов, будто бы их не замечая, какие-то и вправду не замечали. Невидимки, настоящие невидимки. Правда самый старый наигрывал на дешевой свистульке не гимны, а песенку «Сбежал я от своей подружки».
По верху стен в гостиной шел бордюр из лепных украшений — виноград, ананасы и листья, все очень грязное. Из пыльного лепного букета посреди потолка свисал абажур. Это была большая квадратная комната с высоким потолком, стульями, расставленными у стен, с пианино, диваном, посредине стоял стол и еще было одно кресло. Она мне понравилась тем, что напоминала ресторан.
Я вспоминала о том, как мы занимались с ним любовью, и ненавистное зеркало в его комнате — в нем я выглядела такой худой и бледной. И как я тогда сказала: «Мне пора идти», и как одевалась и молча спускалась по ступенькам, и как скрипела входная дверь, словно в последний раз, и как я очутилась на темной промозглой улице.
Человек ко всему привыкает. Как будто я сто лет жила такой жизнью. Но иногда, вернувшись домой и раздеваясь перед тем, как лечь в постель, я думала: «Господи, как странно я живу. Господи, как же это случилось?»
Воскресенье было самым плохим днем, потому что он всегда уезжал из Лондона, и не стоило даже надеяться, что он пошлет за мной. В этом году мой день рожденья пришелся на воскресенье. Седьмое января. Мне исполнилось девятнадцать. Накануне вечером он прислал мне розы и письмо: «Девятнадцать — это замечательно. А знаешь ли ты, сколько мне лет? Ну, это неважно. Страшно подумать, что бы ты сказала, если бы знала». Он писал, что хочет познакомить меня со своим кузеном Винсентом — за обедом в понедельник, и что он размышляет о том, какой подарок мне больше понравится. «Обо всем расскажу при встрече».
Прислала открытку и Моди:
«Собираюсь к тебе в воскресенье днем. Целую. Моди».
Я долго лежала в постели, все равно делать было нечего. Потом вышла прогуляться. Странно, некоторые районы Лондона так пустынны, что кажутся вымершими. Солнца не было, но все сверкало, как блики на трубах духового оркестра.
Днем пошел дождь. Я легла на диван и попыталась заснуть, но не смогла, потому что стал звонить церковный колокол своим металлическим, изводящим звоном. Воскресные ощущения везде одинаковы — тяжесть, меланхолия, вялость. Как говорят: «Так было в самом начале, так продолжается теперь, так будет всегда в бесконечном мире».
Я думала о детстве, о доме, о том, как стояла у окна воскресным утром, а потом одевалась, чтобы идти в церковь, — натягивала шерстяную нижнюю рубашку, которая села после стирки и была мне узка, но меня заставляли ее носить, потому что шерстяное белье полезно для здоровья. И белые панталоны, которые завязывались под коленками, и белую нижнюю юбку, и белое вышитое платье — все накрахмаленное и жесткое. И черные шерстяные чулки в резинку, и черные ботинки. (Грум Джозеф чистит ботинки смесью из ваксы и слюны. Плевок — вакса — щетка; плевок — вакса — щетка. У Джозефа во рту бил просто фонтан слюны, и когда он плевал в жестянку с ваксой, то никогда не промахивался). И маленькие лайковые перчатки прямо из Англии, слишком маленькие. «Ах ты, непослушная девчонка, ты нарочно стараешься разорвать эти перчатки».
(Когда пытаешься аккуратно надеть перчатки, сразу покрываешься испариной, и руки тоже становятся мокрыми. Потные ладони — ужасный позор для леди. Ты все время помнишь об этом и чувствуешь себя очень несчастной.)
А небо совсем близко к земле. Тяжелое, синее и низкое. Манговое дерево было таким большим, что его тень покрывала весь сад, и земля под ним всегда была темной и влажной. К саду примыкал мощеный конный двор, горячий от солнца, пахнувший лошадьми и навозом. Рядом была душевая. Там всегда было темно и влажно. Окон не было, но дверь, когда ее закрывали на крючок, оставалась чуть приоткрытой. Свет там был всегда сумеречный, зеленоватый. Под крышей — сетки из паутины.
Каменная ванна была размером в половину большой комнаты. Для того, чтобы забраться в нее, надо было подняться по двум каменным ступеням, прохладным и приятным на ощупь. Потом можно было сесть на край ванны и болтать ногами в темной зеленоватой воде.
…И всю королевскую семью-у-у…
Услышь, нас, Господи, мы молим тебя-а-а…
Во время церковной службы я ковыряла сосновую спинку стоящей впереди скамьи и вздыхала, и подпевала молящимся, и обмахивалась старым веером на проволочном каркасе с выцветшей краской, — на нем была изображена в тусклых синих и красных тонах толстая китайская дама, откинувшаяся назад. Ее маленькие толстые ступни в шлепанцах с загнутыми носками, казалось, собирались взлететь в воздух, маленькие толстые руки сжимали пустоту.
…Помянем доктора Чарльза ле Мезурье, бедняки нашего острова всегда будут помнить его щедрость, богатые воздают должное его трудолюбию и мастерству… И настроение у вас становилось умиротворенным и меланхолическим. Бедные делают то, богатые — сё, мир вертится, и ничто не может его изменить. Все вертится и вертится, и ничто не может это изменить.
Красные, синие, зеленые, пурпурные лучи в витражах церковных окон. И восковые ступни святых с длинными гладкими пальцами.
…Мы молим Тебя: услышь нас, Господи…
Всегда, как только я впадала в состояние, похожее на столбняк, служба заканчивалась.
Тропинка вдоль неподвижных пальм церковного двора. Золотые отблески света и, если опустить веки, цвет пламени перед глазами.
— Что ты с собой сделала? — сказала Моди. — Выглядишь совсем по-другому. Все собиралась тебя навестить, но была в отъезде. Ты что-то сделала с волосами? Они стали светлее.
— Да, помыла их шампунем с хной. Тебе нравится?
— Я тоже так делаю, — сказала Моди, — иногда.
Она села и пустилась в рассуждения. Время от времени она нервно и бессмысленно хихикала Я вспомнила время, когда мы жили вместе. Как будто смотришь на свою старую фотографию и думаешь: «Господи, какое все это имеет ко мне отношение?»
У меня был вермут. Мы немного выпили.
— Сегодня у меня день рожденья. Пожелай мне долгих лет жизни.
— А как же, — сказала Моди, — выпьем за нас обеих. Кто с нами сравнится? Да никто. Такая вот жизнь. А у тебя шикарные комнаты, между прочим… пианино и все такое.
— Да, тут неплохо, — согласилась я, — налей еще.
— За нас, — сказала Моди.
Когда я прикончила второй бокал, то почувствовала желание рассказать ей про свои дела.
— А, это тот парень, с которым ты тогда познакомилась? — сказала Моди. — У него куча денег, верно? А знаешь, я всегда знала, что ты обязательно подцепишь богатенького дядю! Я это сразу сказала. Я сказала себе: «Это все прекрасно, но бьюсь об заклад, что она подцепит кого-нибудь с толстым кошельком».
«Интересно, зачем я заговорила об этом?» — подумала я.
— Не знаю, над чем я смеюсь, — сказала Моди, — на самом деле, вообще-то, ничего смешного. Приятное вино. Налей мне еще.
— Только без сентиментальностей, — посоветовала она, — а то все испортишь. Из мужиков надо вытащить все, что можно, и не думать ни о чем таком. Спроси любую девушку в Лондоне — любую девушку в целом мире, если уж пошел такой разговор, — спроси тех, кто в этом разбирается, — и они скажут тебе то же самое.
— Я слышала все это тысячу раз, — сказала я, — меня уже тошнит от этих разговоров.
— Эх, мне ли все это говорить, — вздохнула Моди, — я сама глупо вела себя с Вивом! Хотя у меня другой случай. Понимаешь, мы собирались пожениться. Такая вот жизнь, — сказала она.
Мы перешли в спальню. Над умывальником висела картина с изображением цветущего дерева, а напротив — картина с девочкой в белом платье с голубым поясом, которая гладила пушистую собаку.
Моди удивленно уставилась на кровать, которая была маленькой и узкой.
— Он никогда не приходит сюда, — сказала я, — мы встречаемся у него дома или в других местах Он вообще никогда здесь не был.
— А, вот он из каких, — сказала Моди, — из породы осторожных. Вив был тоже жутко осторожным. Это не очень хороший знак, такие вот фокусы.
Потом она начала говорить, как мне следует вести себя, чтобы набить себе цену.
— Я не хочу вмешиваться, детка, но тебе действительно это необходимо. Чем больше ты будешь шиковать, тем лучше. Иначе все бесполезно. Он богатый мужчина и он содержит тебя. Ты должна заставить его снять хорошую квартирку где-нибудь на западе Лондона и обставить ее по своему вкусу. И потом, тебе нужно что-то иметь от этого. Я припоминаю — он сказал, что работает в Сити. Может, он один из тех типов, которые играют на бирже?
— Да, — ответила я, — и у него какие-то дела со страховой компанией тоже. Я не знаю, он не очень-то много о себе рассказывает.
— Ну да — он из осторожных, — сказала Моди, продолжая разглядывать мое платье. — Неплохо, совсем как у леди. Настоящий шик, я бы так сказала. Э, да у тебя еще и шуба. Ну что же, если у девушки есть куча хорошей одежды и шуба, это уже кое что. Хочешь посмеяться? — спросила она. — Знаешь, что мне недавно заявил один тип? Забавно, сказал он, но бывает так, что одежда для девушки стоит дороже, чем сама девушка.
— Ну и свинья! — сказала я.
— Я ему ответила то же самое, так не разговаривают, сказала я. А он мне. «Но ведь это так и есть, разве нет? Можно снять очень красивую девочку за пять фунтов, просто классную девочку; классную девочку можно снять даже даром, если умеючи. Но красивое платье для нее за пять фунтов точно не купишь. Не говоря о белье, туфельках и всем прочем». И мне не осталось ничего другого, как рассмеяться, потому что вообще-то все это правда. Люди стоят гораздо дешевле, чем вещи. Подумать только, даже некоторые собаки стоят дороже людей, а уж лошади, те вообще…
— Ох, замолчи, — сказала я, — ты начинаешь действовать мне на нервы. Давай вернемся в гостиную — здесь очень холодно.
— А как твоя мачеха? — спросила Моди. — Что она подумает, если ты откажешься от гастролей? Ты собираешься это сделать?
— Не знаю, что она подумает, — ответила я, — вряд ли она вообще будет думать об этом.
— Мне бы показалось это странным, — сказала Моди, — я имею в виду, будь я твоей мачехой. Она что, совсем тобой не интересуется?
— Объясню ей, что пытаюсь найти работу в Лондоне. Почему она должна этому удивляться? — сказала я.
Я выглянула на улицу, и мне показалось, что я смотрю в стоячую воду. Эстер должна была приехать в Лондон в феврале. Я стала думать, что я скажу ей, и почувствовала уныние. А вслух произнесла:
— Мне не нравится Лондон. Жуткое место, иногда он выглядит просто страшно. Лучше бы я вообще сюда не приезжала. Никогда.
— Ты, наверное, свихнулась, — сказала Моди. — Слыханное ли это дело? Чтобы кому-то не нравился Лондон? — в ее глазах я прочла презрение.
— Да никому он не нравится, — сказала я, — вот послушай.
Вытащив листок из комода, я прочла:
И так далее, и тому подобное.
Дальше — сплошные многоточия. А потом следовало продолжение:
— Интересно, — сказала Моди, — о чем это все?
— Нет, ты послушай вот это, — сказала я:
«Мерзкий Лондон, вонючая и гнусная дыра…»
— Перестань, — сказала Моди, — с меня уже хватит.
Я начала смеяться. Я сказала:
— Это написал тот человек, который жил здесь до меня. Мне о нем рассказала хозяйка. Ей пришлось выставить его, потому что он не платил за комнаты. Я нашла в комоде его бумаги.
— Наверное, у него плохо шли дела, — предположила Моди. — Кстати, что-то здесь нагоняет на меня тоску; я жутко чувствительная. Если рядом что-то не в порядке — я сразу это чувствую. Ненавижу высокие потолки. И эта жуткая лепнина на стенах, ананасы какие-то. Здесь совсем неуютно.
— Заставь его снять тебе квартиру, — снова сказала она, — Парк-Мэншнз — вот что тебе нужно. Он без ума от тебя, это уж точно, и все сделает как миленький. Только ты особо не тяни, можешь и опоздать.
— Знаешь, если мы куда-то идем, надо выйти сейчас. Через несколько минут станет темно.
Мы доехали на метро до Марбл Арч[21] и пошли через Гайд-парк. На некотором расстоянии от толпы, окружившей ораторов, на деревянном ящике стоял мужчина, выкрикивавший какие-то религиозные лозунги. Его никто не слушал. Доносилось только: «Бог…сатана… гнев Божий…»
Мы подошли ближе. Я смотрела, как ходит вверх-вниз его тощий кадык. Моди стала смеяться, он рассвирепел и завопил, глядя на нас:
— Смейтесь! Ваши грехи все равно станут известны. В ваших сердцах страх смерти и ада, страх Божьей кары сжигает ваши сердца!
— Ах ты, грязный мерзавец! — закричала Моди, — он смеет оскорблять нас, потому что рядом нет мужчины. Знаю я таких, которые выбирают, кому можно и нагрубить. Наглые и трусливые твари. Он наверняка ни слова бы нам не сказал, если бы мы были с мужчиной.
Он продолжал кричать нам вслед, суля страшные кары на том свете.
Тот старик был худым, замерзшим. У него были маленькие несчастные глаза. Но Моди никак не могла успокоиться. Она шла быстрым шагом, сжимала кулаки и повторяла:
— Грязные твари, грязные твари… Они знают, кого можно оскорблять!
Мне захотелось вернуться и спросить этого беднягу, о чем он действительно думает, ведь в глазах у него была тоска, как у что-то учуявшей собаки.
На Гайд-парк Корнер мы сели в автобус и поехали в ресторанчик рядом с вокзалом Виктория. Там мы заказали устрицы и портер.
А потом Моди села на другой автобус и поехала домой.
— Пиши мне, детка, — сказала она, — если что случится, дай мне знать. Позаботься о себе сама и, главное, будь осторожна. И так далее и тому подобное.
Я сказала:
— Не удивляйся, если я вдруг появлюсь на репетиции.
— Да нет, зачем же удивляться, — сказала она, — я уже ничему не удивляюсь.
На следующий вечер мы вернулись на Грин-стрит около одиннадцати. У дивана горела лампа и стоял поднос с напитками. В доме было темно и тихо. Мне показалось, что эта молчаливая комната недружелюбно смотрит на меня и еле заметно усмехается, как старый лакей. Кто это такая? Где он ее подобрал?
— Кстати, — сказал он, — как тебе понравился Винсент? Красивый парень, правда?
— Да, — сказала я, — очень.
— Ты ему понравилась. Он сказал, что ты просто прелесть.
— Неужели? А мне почему-то показалось, что он так не думает.
— Господи, да почему же?
— Не знаю, просто так мне показалось.
— Конечно, ты ему понравилась. Он сказал, что хотел бы услышать, как ты поешь.
— Зачем? — сказала я.
Шел сильный дождь. Прислушавшись, можно было различить шум воды.
— Потому что он может помочь тебе с работой. Он знает многих из этого круга и может оказаться очень полезным. Кстати, он сам это предложил, я его ни о чем не просил.
— Ну, вообще-то я могу вернуться в шоу, — сказала я.
Я все время ждала, когда он начнет целовать меня, и мы пойдем наверх.
— Нужно устроить для тебя что-нибудь получше этих гастролей. Винсент говорит, что тебе надо учиться дальше. Я тоже так думаю. Мне кажется, что неплохо бы тебе брать уроки пения. Я помогу тебе. Надо, чтобы ты двигалась вперед. Ты хочешь сделать карьеру?
— Не знаю, — сказала я.
— Но, дорогая моя, что значит «не знаю?» Господи, ты должна это знать. А чем ты действительно хочешь заниматься?
Я сказала:
— Я хочу быть с тобой. Это все, что я хочу.
— Ну, я тебе скоро надоем, — он усмехнулся.
Я не ответила.
— Не будь такой, — попросил он, — ты словно камень, который я пытаюсь втащить на вершину горы, а он все время скатывается вниз. — Словно камень. Вот чудачка. Думаешь, если будешь тихонечко сидеть, то никто не обидит. Даже лицо у тебя какое-то каменное.
Он сказал:
— Ты просто прелесть, но ты еще ребенок. Тебе надо повзрослеть. Правда, это не всегда зависит от возраста. Некоторые люди с рождения точно знают свою дорогу, другие так никогда и не узнают. Твоя предшественница…
— Моя предшественница? — сказала я, — ах, моя предшественница…
— Она с самого рождения уже знала все ходы и выходы. Хотя это не имеет значения. Не огорчайся. Поверь, тебе не стоит огорчаться.
— Конечно, — сказала я.
— Тогда сделай счастливое лицо. Будь счастливой. Я хочу, чтобы ты была счастливой.
— Для этого надо выпить виски, — сказала я. — Нет, не вина — только виски.
— Ты уже пристрастилась к виски? — спросил он.
— У меня это в крови, — объяснила я, — все мое семейство не просыхало. Тебе надо познакомиться с моим дядей Бо. Он крупный специалист в этом деле.
— Все это очень мило, — сказал Уолтер, — но не стоит начинать так рано.
… Вот и пунш сказал дядя Бо просто настоящая барменша — этот ребенок запросто может сделать хороший пунш сказал отец надо же чем-то согреть душу — занавески на веранде колыхались — только один глоток, сказал отец, и ни капли больше мы не хотим, чтобы ты начинала слишком рано…
— Да, дядя Бо может пить сколько угодно, — сказала я, — но никогда не пьянеет. Он славный. Он мне нравится гораздо больше, чем другой мой дядя.
— Ах ты маленькая пьянчужка, — улыбнулся Уолтер.
— А еще, — продолжала я, — когда я была ребенком, я хотела быть черной, а они говорили: «Твой бедный дедушка перевернется в гробу, если об этом услышит».
Я прикончила виски. Оцепенение прошло, и я чувствовала себя превосходно.
«Всё хорошо, — думала я, — какая разница! Какое все это имеет значение?»
— Я из пятого поколения, которое там родилось, со стороны матери, конечно.
— Неужели? — сказал он, и опять мне показалось, что он смеется надо мной.
— Вот если бы ты своими глазами увидел поместье «Констанс», — сказала я. — Это старое фамильное поместье моей матери. Там очень красиво. Как бы мне хотелось, чтобы ты его увидел.
— Мне бы тоже, — сказал он, — не сомневаюсь, что там замечательно.
— Да, — сказала я, — но, с другой стороны, если считать, что в Англии красиво, то там совсем не красиво. Просто там другой мир. Все зависит от точки зрения, правда?
Стены дома в старом поместье поросли мхом, и его превратили в оранжерею. Одна разрушенная комната — для роз, другая — для орхидей, третья — для азалий. И повсюду вдоль стертых каменных ступеней, ведущих в комнату, где надсмотрщик держал свои записи, — жимолость.
— Однажды я видела старый список рабов из поместья, — сказала я, — он был написан от руки на бумаге, которая сворачивается в трубочку. Пергамент — так она называется. Там были колонки — имена и возраст и то, что они умеют делать, и еще какие-то заметки.
…Майлотт Бойд, 18 лет, мулатка, служанка в доме. Дети, говорит Эстер, будут наказаны за грехи отцов в третьем и четвертом поколении — не повторяй эту чепуху детям говорит отец — выдумки не должны оседать в детских головах, говорил он…
— Все эти имена в списке… — сказала я. — Странно, но я их никогда не забывала.
Наверное, во всем было виновато виски, но мне захотелось рассказать об этом. Мне захотелось, чтобы он узнал, как это было. Воспоминания проносились в моей голове, но так быстро, что я не могла сосредоточиться. Все равно об этом невозможно рассказать.
— В моей школе была одна девочка, — сказала я, — в католической школе для девочек при монастыре, в которую я ходила. Ее звали Беатрис Агостини. Она приехала из Венесуэлы и жила в пансионе. Она мне жутко нравилась. Я не жила в пансионе, только те шесть месяцев, когда отец уехал в Англию. Когда он вернулся, то снова женился. Он привез с собой Эстер.
— Твоя мачеха хорошо с тобой обращалась?
— Ну да, неплохо. Она, в общем, неплохая. По-своему.
— Мы любили кататься по лунным дорожкам, — продолжала я, — нашего лодочника звали Черный Папочка. У нас замечательные лунные ночи. Если бы ты их видел! Луна может отбрасывать такую же темную тень, как и солнце.
Черный Папочка всегда носил синий полотняный комбинезон, на брюках были заплатки из мешковины. У него были очень длинные мочки, и в одной из них — золотая серьга. Он сердился, если мы опускали в воду руку, из-за барракуд. И мне тут же представлялись барракуды — сотни барракуд, — плывущие у бортов лодки в ожидании добычи. Плоскоголовые, острозубые, они плыли по холодным серебряным дорожкам, которые проложил на воде лунный свет.
— Уверен, что это очень красиво, — сказал Уолтер, — но я не особенно люблю жаркие страны. Предпочитаю прохладные места. На мой вкус, в тропиках слишком буйная растительность.
— Но она совсем не буйная, — возразила я, — ты совершенно не прав. Она дикая, иногда немного грустная. А вот солнце действительно буйное.
Иногда земля дрожит, а иногда ты чувствуешь ее дыхание. Цвета — красные, пурпурные, синие, золотые, все оттенки зеленого. А здесь цвета черные, коричневые, серые, мутно-зеленые, белые — это лица людей — похожие на мокриц.
Вообще-то, там не так уж жарко, — продолжала я, — жару всегда преувеличивают. В городе немного жарко иногда, но у моего отца было маленькое поместье, оно называлось «Сон Моргана». Мы проводили там много времени. Он был колонистом, мой отец. Вначале у него было большое имение, потом он продал его, когда женился на Эстер, и мы жили в городе почти четыре года, а потом он купил «Сон Моргана», гораздо меньшее поместье. Он так назвал его — «Сон Моргана».
Мой отец был прекрасный человек, — сказала я и почувствовала, что опьянела, — у него были рыжие усы и жуткий характер. Но получше, чем у мистера Кроу, хоть мистер Кроу прожил там сорок лет, и у него был такой жуткий характер, что однажды он разбил свою трубку ровно напополам — так сказал слуга. Когда он был дома, я подглядывала за ним и надеялась, что он сделает это снова, но больше он такого никогда не повторял.
— Я не любил своего отца, — сказал Уолтер, — мне казалось, такое часто бывает.
— Нет, я любила своего, — сказала я, — правда, случалось всякое. — Я ведь коренная жительница Вест-Индии, — почему-то все время повторяла я, — в пятом поколении по материнской линии.
— Я знаю, моя радость, — сказал Уолтер, — ты мне об этом уже говорила.
— Все равно, — сказала я, — это замечательное место.
— Все считают, что место, где они родились, замечательное, — заметил Уолтер.
— Ну, не все они замечательные, — возразила я, — совсем не обязательно. На самом деле, иногда поначалу они кажутся просто жуткими. Только ты привыкаешь и уже не замечаешь этого.
Он встал, притянул меня к себе и стал целовать.
— Мне кажется, ты немного навеселе, — сказал он, — давай-ка поднимемся наверх, маленькая чудачка, маленькая пьяная чудачка.
— Шампанское и виски — убойная смесь, — сказал он.
Мы стали подниматься в спальню.
…«Дети, каждый день следует оставлять четверть часа на размышления о четырех главных вещах. Каждый вечер перед отходом ко сну — это самое лучшее время — вы должны закрыть глаза и постараться думать об одной из четырех главных вещей». (Вопрос что это за четыре главные вещи? Ответ: четыре главные вещи — это Смерть, Божья кара, Преисподняя и Царствие небесное.) Эта матушка Антония была еще та старушка. Она любила говорить: «Дети, каждый вечер перед сном вы должны лечь прямо, прижать руки к телу, закрыть глаза и сказать:
«Однажды я умру. Однажды я буду лежать вот так, с закрытыми глазами, и буду мертвой».
«Ты боишься смерти?» — спрашивала меня Беатрис.
«Не знаю, нет, не боюсь. А ты?»
«А я боюсь, но никогда не думаю о ней».
Лежать, зажмурившись и прижав руки к бокам…
— Уолтер, выключи свет. Он бьет мне в глаза.
Майлотт Бойд, 18 лет. Майлотт Бойд, 18 лет… Но мне это так нравится. Я не хочу, чтобы было по-другому, только так.
— Ты спишь?
— Нет, не сплю.
— Ты лежала так тихо, — сказал он.
А потом лежать так тихо. Вот что называют «маленькая смерть».
— Мне нужно идти, — сказала я, — уже поздно.
Я встала и оделась.
— Я поговорю с Винсентом, — на следующей неделе.
— Как хочешь, — сказала я.
Сидя в такси, я продолжала думать о доме и потом, в постели, лежала и все думала о нем. О том, каким грустным может быть солнце, особенно в полдень, но по-другому, не так, как в холодных краях, совершенно по-другому. И о том, как вылетают летучие мыши, когда садится солнце, по двое, очень торжественно. И о запахах из лавок, доносящихся до бухты. («Мне, пожалуйста, четыре ярда вон того розового, мисс Джесси»). И о запахе Франсины — пряном и сладком. И о том цветке гибискуса — он был таким красным, таким гордым. Его длинный золотой язычок торчал наружу. Он был таким ярким, что даже небо казалось лишь фоном для него. Не могу себе представить его мертвым… И стук дождя по оцинкованной железной крыше. Как он льет и льет, грохоча по крыше…
Так бывало, когда становилось грустно, когда я ночью лежала без сна и вспоминала. Когда раздевалась, стоя у кровати, и думала: «Почему от его поцелуев по спине бегут мурашки? Я безнадежная, покорная, счастливая дура. Неужели это я? Я дрянь, дрянь, дрянь. Это просто слова, в них нет никакого смысла. Но есть какой-то смысл в темной тишине улиц».
Эстер обычно приезжала в Лондон на январскую распродажу, однако на этот раз она лишь в середине марта написала мне из пансиона на Бейсуотер-роуд[22].
— Да, миссис Морган вас ждет, — сказала девушка, — она завтракает.
— Извини, что опоздала, — сказала я.
— Ты замечательно выглядишь, — оглядев меня, сказала Эстер.
У нее были ясные карие глаза, немного навыкате, это было заметно, если смотреть сбоку, и голос прирожденной английской леди с отчетливыми режущими слух интонациями. По моему разговору вы сразу можете понять, что я леди. Настоящая английская леди. А вот на ваш счет у меня имеются сомнения. Заговорите, и я сразу же определю ваше настоящее место. Ну, говорите же, чтобы я не подумала самого плохого. Такой у Эстер был голос.
За столом сидели две женщины средних лет и молодой человек с газетой, которую он все время читал за едой. Тушеное мясо совсем не имело запаха. Положив кусок на тарелку, все начинали солить его и поливать соусом из бутылочки, стоявшей рядом. Они делали это механически, не меняя выражения лица, как будто знали, что никакие соусы все равно не помогут.
На последней странице газеты, которую читал молодой человек, мне бросилось в глаза объявление:
«Что такое качество? Тридцать пять лет один ответ — это какао Борна».
— Я хочу прочитать тебе одно письмо, — сообщила Эстер, — оно пришло незадолго до моего отъезда из Илкли. Меня оно крайне огорчило. Только не здесь, — сказала она, — когда поднимемся наверх.
Потом она рассказала, что дочь приходского священника выходит замуж и что она собирается подарить ей две черных жемчужины, оправленных в золото, из которых сделали брошь.
— Ниггеры говорят, что черный жемчуг приносит счастье, ты слышала?
— Да, я знаю, — сказала я, они всегда так говорят.
Мы доели консервированный горошек, и она сказала:
— Ну, а теперь пойдем ко мне.
— Вот эта брошь, — сказала она, когда мы поднялись наверх, — правда, она очаровательна?
— Жутко красивая, — согласилась я.
Она положила ее обратно в коробочку и принялась поглаживать верхнюю губу, как будто у нее там невидимые миру усы. Она имела такую привычку. У нее были большие руки с широкими ладонями, но пальцы — длинные и тонкие, она ими гордилась.
— Ты действительно выглядишь замечательно, — повторила она, — как насчет твоей новой работы? Ты уже участвуешь в шоу?
— Пока нет еще, — сказала я.
Она поморгала и снова потрогала свою верхнюю губу.
— Возможно, я буду участвовать в лондонском шоу, которое начнется в сентябре, — сказала я, — я теперь беру уроки пения, уже три месяца. Моего преподавателя зовут Прайс. Он очень хороший педагог.
— Да что ты? — сказала она, подняв бровь.
Я сидела молча и не знала, что сказать дальше. Просто мне не о чем было с ней говорить. Интересно, спросит ли она, на что я живу. «Что такое качество? Тридцать пять лет один ответ — это какао Борна». Тридцать пять лет… Хорошо им, тем, кому тридцать пять лет. Что такое качество? Тридцать пять тысяч лет один ответ…
Она кашлянула, прочищая горло…
— Вот письмо от твоего дяди Рэмси. Это ответ на письмо о тебе, которое я написала ему два месяца назад.
— Обо мне? — спросила я.
Не глядя на меня, она сказала:
— Я написала ему, что хочу, чтобы ты вернулась домой. Я написала ему, что все идет не так, как я надеялась, когда привезла тебя сюда… что я беспокоюсь о твоей судьбе и считаю, что это лучший выход из создавшейся ситуации.
— Понятно, — сказала я.
— Кстати, я действительно беспокоюсь о тебе, — сказала она, — я была потрясена, когда увидела тебя в Ньюкасле прошлой зимой, после твоей болезни. Кроме того… Я чувствую… в общем, для меня это слишком большая ответственность.
— И что же ответил тебе дядя Бо? — спросила я.
— Дядя Бо! — повторила она, — дядя Бо! Дядя Пьянь, — такое имя ему больше подошло бы. Могу показать, что твой дядя Бо мне ответил.
Она надела очки.
— Слушай:
— Возмутительное письмо, — сказала Эстер.
Она забарабанила пальцами по столу.
— Это письмо, — сказала она, — было написано с одной единственной целью — чтобы оскорбить и огорчить меня. Он смеет обвинять меня в том, что я украла у тебя деньги твоего отца. За «Сон Моргана» я получила пятьсот фунтов, и это все. Пять сотен. А твой отец говорил, что оно стоит восемьсот пятьдесят. Я там вообще была ни при чем, более того, если бы я могла остановить его, я бы это сделала, Кстати, твой замечательный дядя Бо тоже получил свой кусок от этого пирога, хотя он в этом и не признается. Как же англичан обманывают, продавая им поместья, которые не стоят и полпенни, это просто стыд! Поместье! Называть это поместьем просто смешно! Должна сказать, что твой отец мог бы осмотрительнее вести себя, прожив больше тридцати лет вдали от Англии и потеряв с ней связь. Однажды он заявил мне. — «Я никогда не вернусь в Англию. Там жуткая дороговизна, да и вообще мне там не нравилось. Там уже не осталось никого, кому до меня есть хоть какое-то дело. В сущности, там одни лицемеры, — сказал он, — у меня нет никакого желания возвращаться». Когда он говорил так, я знала, что он потерпел фиаско и что это для него трагедия. Какой талантливый и несчастный человек, можно сказать, похороненный заживо. Да, это настоящая трагедия. Но все же ему не следовало быть таким доверчивым, позволять себя обманывать. «Сон Моргана»! Надо было назвать это имение «Глупость Моргана», сказала я ему, — это было бы ближе к истине. Продала его! Да, я продала это проклятое поместье, в которое только глупец мог вкладывать деньги, потому что там не было ничего, кроме скал и камней, и жары, и этих жутких голубей, воркующих во всех углах. И никогда ни одного белого лица, разве что по воскресеньям, и ты сам постепенно становишься похож на ниггера. Вполне достаточно, чтобы свести с ума кого угодно. Думаю, я обязана была его продать. И еще этот надсмотрщик, который притворялся, что не может говорить по-английски, а сам обкрадывал меня как только мог…
Я до такой степени была потрясена, что почти не понимала, о чем она говорит. Я молча смотрела в окно. На плитах мостовой лежали сухие листья, и между ними с важным видом разгуливал голубь с красными лапками, и перышки на его шее переливались зеленым и золотым.
— И тогда мне пришлось заплатить долги твоего отца, — говорила она, — так что когда я уехала с острова, у меня в кармане было меньше трех сотен, и из них я оплатила твой проезд до Англии.
Я обеспечила тебя всем, чтобы ты могла ходить в школу. У тебя не было зимней одежды, полный комплект одежды — пришлось купить, и я взяла на себя все расходы за семестр. А когда я написала твоему дяде — просила его оплатить еще год учебы, ведь тебе следовало получить приличное образование, чтобы самой зарабатывать на хлеб, он ответил, что не сможет помочь, потому что у него трое собственных детей, о которых надо заботиться. Он прислал пять фунтов на теплое платье, поскольку помнил, что в Англии холодно. Ну да, конечно, трое детей, а как насчет остальных? Блудливый старик, как насчет остальных детишек всех цветов радуги? А мой доход, между прочим, меньше трех сотен в год, вот какой у меня доход и за последний год я посылала тебе дважды по тридцать фунтов и оплатила твои расходы и счет от доктора, когда ты заболела в Ньюкасле, а когда тебе надо было запломбировать зубы, я это тоже оплатила. Я не могу давать тебе по пятьдесят фунтов в год! А в благодарность я получила лишь это возмутительное обвинение в том, что обманула тебя, и теперь всю ответственность за твою судьбу хотят взвалить на мои плечи. И не думай, что я не догадываюсь, как ты там себя ведешь. Только приходится на некоторые вещи смотреть сквозь пальцы, я не хочу иметь ко всему этому отношение и не желаю даже думать об этом. А семья твоей матери отстранилась и ничего не делает. Я напишу еще раз твоему дяде, но после этого прекращу всякое общение с семейством твоей матери. Они всегда не любили меня и даже не удосуживались скрывать это, но это письмо — последняя капля!
Поток слов замедлился, но казалось, что она все еще не может остановиться. Ее лицо стало красным. «Эта женщина — как бурная река» — любил говорить дядя Бо.
— Ох, я не думаю, что он всё это имел в виду, — сказала я. — Он из тех людей, которые всегда говорят гораздо больше, чем думают.
Она сказала:
— Твой дядя не джентльмен, и я напишу ему об этом.
— О, ему будет все равно, — заверила я. Я не могла сдержаться и расхохоталась, подумав о том, как дядя Бо получает письмо и читает: «Дорогой Рэмси, вы не джентльмен…»
— Я рада, что ты понимаешь, как все это смешно, — продолжала она. — Джентльмен! Незаконные дети толпами бродят по поместью и даже носят его имя. Шолто Костерус, Милдред Костерус, Дагмар Костерус. Эти Костерусы заселили, похоже, добрую половину острова. Их называют твоими двоюродными братьями и сестрами, им надо дарить подарки каждое Рождество, а твой отец стал таким безвольным, что говорил, что не видит в этом ничего страшного. Твой бедный отец. Его жизнь — настоящая трагедия. Но я однажды сказала Рэмси, я прямо и ясно ему сказала: «Я считаю, что джентльмен, английский джентльмен, не должен иметь незаконных детей, а если он их имеет, то не должен ими щеголять». «Клянусь, я тоже так думаю», — заявил он и гадко захихикал — он смеялся, как настоящий ниггер. «Кстати, в Англии такие вещи тоже случаются», — наглый тип! Он меня всегда раздражал! Эти порочные наклонности, — продолжала она, — именно порочные наклонности — были очевидны для меня с самого начала. Но, принимая во внимание некоторые обстоятельства, здесь уже ничего не поделаешь. Я всегда жалела тебя. Я всегда понимала, что принимая во внимание некоторые обстоятельства, ты заслуживаешь, чтобы тебя жалели.
Я спросила:
— Что это значит: «принимая во внимание некоторые обстоятельства?»
— Не притворяйся, ты сама прекрасно знаешь, что это значит.
— Вы намекаете на то, что моя мать была цветной, — сказала я, — вы и раньше делали такие намеки. Но это неправда.
— Ни на что такое я не намекаю. Иногда ты произносишь непростительные слова — безнравственные и непростительные.
Я спросила:
— Тогда что же вы имеете в виду?
— Я не собираюсь выяснять с тобой отношения, — сказала она, — моя совесть совершенно чиста. Я всегда заботилась о тебе и никогда никакой благодарности. Я старалась научить тебя разговаривать, как леди, и вести себя, как леди, но, конечно, это мне не удалось. Тебя было невозможно оттянуть от слуг. Ты постоянно болтала с этими ниггерами и распевала с ними песни, до сих пор это у тебя осталось. В точности как эта ужасная девица Франсина. Когда вы болтали в буфетной, я никогда не могла различить, кто из вас говорит. Взяв тебя в Англию, я полагала, что даю тебе реальный шанс. А теперь, когда все так плохо оборачивается, я должна нести за это ответственность и поддерживать тебя материально. А семейство твоей матери будет оставаться в стороне и ничего не делать. Всегда одно и то же. Чем больше делаешь, тем меньше благодарности и больше требований. Твой дядя всегда притворялся, что обожает тебя. Но попробуй попроси у него хотя бы грошовую сумму, он сразу становится таким скаредным, что не гнушается самой возмутительной лжи.
— Не беспокойтесь, — сказала я, — вам не придется больше давать мне деньги. И дяде Бо, и кому-либо другому тоже не стоит беспокоиться. Я сама могу достать столько денег, сколько мне нужно, не беспокойтесь. Так что все нормально, все счастливы.
Она уставилась на меня. В ее глазах сначала появилось вопросительное выражение, а потом — холод и отвращение.
Я сказала:
— Если хотите знать, я…
— Я ничего не хочу знать, — перебила она, — ты сказала мне, что надеешься найти работу в Лондоне. Это все, что я хочу знать. Я намереваюсь написать твоему дяде и сообщить, что отказываюсь нести за тебя ответственность. Если он считает, что ты живешь неправильно и ведешь себя дурно, он должен вмешаться сам. Я не в состоянии. Я всегда исполняла свой долг и даже сверх того, но настало время, когда…
— У вас брошь упала, — перебила ее я.
Я подняла ее и положила на стол.
— Спасибо, — сказала она.
Постепенно она успокоилась. Я знала, что сейчас она говорит себе: «Я не собираюсь больше никогда об этом думать».
— Я сегодня больше не могу это обсуждать, — сказала она, — меня слишком огорчило это наглое письмо. Но я считаю, что все необходимое было сказано. Завтра я возвращаюсь в Йоркшир, но надеюсь, что ты будешь писать мне и рассказывать о своих делах. Обещаю сообщить твоему дяде о том, что я показала тебе его письмо. Надеюсь, что ты получишь тот ангажемент, на который рассчитываешь.
— Я тоже надеюсь, — сказала я.
— Всегда буду рада сделать для тебя все, что в моих силах. Что касается финансовых вопросов, то, пожалуйста, не забывай, что я и так сделала гораздо больше, чем могла себе позволить.
— Не стоит об этом беспокоиться, — сказала я, — я не стану просить у вас денег.
Она помолчала, потом проговорила:
— Не хочешь выпить чаю перед уходом?
— Нет, спасибо, — сказала я, — до свиданья.
Она всегда ненавидела Франсину.
— О чем вы постоянно болтаете? — обычно спрашивала она.
— Ни о чем мы не болтаем, — отвечала я, — просто говорим и все.
Но она не успокаивалась.
— Эту девчонку нужно отослать отсюда, — сказала она отцу.
— Услать Франсину? — удивился отец. — Но, Эстер, дорогая, зачем же отсылать девочку, которая так хорошо готовит!
В присутствии Франсины я чувствовала себя счастливой. Она была маленькая, толстенькая и чернее остальных местных слуг. У нее было лукавое милое личико. Мне ужасно нравилось смотреть, как она ест манго. Ее зубы впивались в плод, губы крепко сжимали желтую мякоть, а на лице появлялось выражение полного счастья. Доев, она дважды чмокала губами — очень громко, — слышно было издалека. Это был ритуал.
Она никогда не надевала башмаков, и ее маленькие черные ступни были жесткими и шершавыми. На голове она могла носить что угодно — хоть бутыль с водой, хоть большую корзину с фруктами. Эстер постоянно повторяла: «Из чего сделаны головы этих людей? Белый человек никогда не смог бы носить на голове такую тяжесть. У них же головы, наверное, из дерева».
Она была хохотушкой, но песни у нее всегда получались грустными. Даже в веселых песенках звучали грустные нотки. Она могла сидеть в одиночестве и напевать что-то и бить в тамбулеле — глухой удар основанием ладони и пять быстрых ударов пальцами.
Не знаю, сколько ей было лет, сама она тоже об этом не знала. Иногда слуги понятия не имеют о своем возрасте. С виду она была немного старше меня, и когда у меня в первый раз началась менструация, именно она объяснила мне, что так бывает и не надо этого бояться. Но потом она рассказала об этом Эстер, и Эстер пришла и начала долго и нудно объяснять мне про все это, и глаза ее смотрели мимо моего лица. Я все повторяла: «Нет, конечно, нет… Да, я понимаю… Да, конечно…» Но я почувствовала себя такой несчастной, как будто на меня что-то навалилось и я не могу дышать. Мне захотелось умереть.
После того, как она закончила, я вышла на веранду, легла в гамак и стала раскачиваться. Это было в нашем поместье. Мы остались с Эстер одни, потому что папа уехал на неделю. Я почему-то запомнила тот день.
Гамак поскрипывал, поднялся ветер, и ставни в доме начали хлопать, как выстрелы. Дом был укрыт между двух холмов, и иногда мне казалось, что здесь и есть конец света. Уже давно не было дождей, и трава под солнцем выгорела и пожухла.
Меня начало тошнить. Я перестала качаться и тихо лежала в гамаке, глядя на море. На синей воде белели пенные полосы, как будто только что прошел корабль.
В половине первого мы сели завтракать, и Эстер заговорила о Кембридже. Она постоянно о нем говорила.
Она сказала, что уверена, в Англии мне бы понравилось, и что мне обязательно надо туда поехать. Потом она без всякого перехода заговорила о своем дяде, который был докой в математике, один из лучших в своем выпуске в Кембридже, все звали его «неряхой Уоттсом».
Он действительно был довольно неряшлив, — сказала она, — но это просто от рассеянности. А его жена, тетя Фанни, была красавица — настоящая красавица. Однажды в театре, когда она вошла в ложу, все встали. Не сговариваясь.
— Господи помилуй! Удивительно, — сказала я, — надо же!
— Ты бы лучше сказала «прости господи».
— Да, их звали красавица и чудовище, — продолжала она, — красавица и чудовище. О ней ходило много историй. Один молодой человек ответил ей, когда она сказала, что хватит, наконец, на нее смотреть:
«Даже кошке можно смотреть на короля, почему же мне нельзя смотреть на королеву?»
Ей это так понравилась, что она всем стала рассказывать эту историю, а молодой человек сделался ее любимцем, очень большим любимцем. Как же его звали? Нет, не могу вспомнить. В общем, он был остряк, а она любила остроумных людей; она им все прощала. В те годы все из кожи вон лезли, только бы прослыть остроумными. Я понимаю, что смешно оплакивать прежние времена и все такое, но тогда люди были остроумнее, чем сейчас.
— Да, — сказала я, — как судья Брайан недавно на танцах, когда какой-то дурак загородил дверь в столовую и заявил: «Никто не пройдет сюда, пока не сочинит стишок». А судья Брайан тут же ему ответил:
Он сочинил это так быстро, что все рассмеялись.
Эстер сказала:
— Это совсем другое, но, конечно, тебе этого не понять.
Мы ели рыбные котлеты и сладкий картофель, а потом сладкие гуайявы и вместо хлеба плоды хлебного дерева. Эстер они нравились больше.
Сидя за столом, можно было видеть изгиб горы, похожий на изгиб зеленого плеча. На столе стояли розы — в вазе из синего волнистого стекла с золотым ободком.
В углу был шкаф, где держали напитки и буфет с посудой. На полке лежали книги Вальтера Скотта[23] и куча старых журналов Лонгмана[24], настолько старых, что все страницы пожелтели и уголки загнулись.
После завтрака мы вышли на веранду. Эстер села в парусиновый шезлонг. Она начала гладить Плута и часто моргать, как будто ей в глаз что-то попало. Плут завилял хвостом.
— Ненавижу собак, — сказала я.
— Даже так! — изумилась она.
— Жутко ненавижу, — сказала я.
— Не знаю, что из тебя получится, если ты так будешь себя вести, — заметила Эстер, — едва ли твоя жизнь сложится счастливо. Если будешь продолжать в том же духе, люди не будут тебя любить. Попробовала бы ты сказать такое в Англии, сразу бы нажила себе врагов.
— Мне все равно, — сказала я.
Но про себя начала повторять таблицу умножения, потому что боялась расплакаться.
Потом я встала и сказала ей, что пойду на кухню поболтать с Франсиной.
Кухня находилась на расстоянии двадцати ярдов — отдельный домик из двух комнат. В одной из них была спальня Франсины. Здесь стояла кровать, еще там были глиняный кувшин, таз и стул, а над кроватью висели картинки: Христос и его сердце, пылающее любовью[25], и дева Мария в синем хитоне, припавшая к ногам Иисуса, и другие, тоже на библейкие сюжеты. Святой Иосиф, priez pour nous[26]. «Иисус, Мария, Иосиф, подарите мне благодать счастливой смерти».
Франсина, когда не работала, сидела обычно на ступеньках у двери. Я любила сидеть с ней рядом. Иногда она рассказывала какую-нибудь историю, и в начале истории она должна была сказать «Тим-тим», — а я должна была ответить — Bois seche[27]2.
По другую сторону дорожки, во время дождя покрытой грязной жижей, а во время засухи — зияющими расселинами, как будто земля хотела пить, шелестели заросли бамбука. Дымохода в кухне не было и, когда готовили, она наполнялась дымом.
Франсина мыла посуду. Ее глаза покраснели от дыма, лицо вспотело. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и искоса взглянула на меня. Потом сказала что-то на местном диалекте и продолжала мыть посуду. Я знала, что она недолюбливает меня, потому что я белая, и еще я знала, что никогда не смогу объяснить ей, как ненавижу этот цвет кожи. Потому что это вынуждало меня вести себя, как Эстер, и в будущем стать старой и унылой и все такое. И я подумала: «Нет… нет… никогда». Я поняла в тот день, что становлюсь взрослой.
Не взглянув на нее больше, я пошла по тропинке мимо кустов роз и высокого мангового дерева и стала подниматься вверх по холму. Вокруг ворковали голуби. Было около двух часов, и солнце палило нещадно.
Место выглядело хмурым и пустынным из-за больших серых валунов, разбросанных повсюду — как говорили, следов доисторического извержения. Но мне нравилось это место. Там была хорошая земля — так говорил папа. Он выращивал там кокосы и мускатный орех. И еще кофе на склонах холма.
Когда молодые мускатные деревья зацвели в первый раз, он часто брал меня с собой, чтобы определить, какое дерево женское, а какое мужское. Бутоны были такими крошечными, что необходимо было иметь острое зрение, чтобы их различить. «Ты молодая, у тебя хорошие глазки, — говорил он, — пойдем, ты мне поможешь».
«Я уже старый, — говорил он, — и глаза уже не те, что раньше». Мне всегда становилось ужасно жалко его, когда он так говорил.
Я была уже довольно далеко от дома. В тени дерева лежал большой валун, и я села на него. Небо было ослепительно синим и казалось совсем близким.
Я чувствовала себя такой одинокой, как будто я одна на всем свете. В мозгу все время звучало: «Нет… Нет… Нет…» Потом перед глазами откуда-то возникла туча и почти все заслонила. Так бывало всегда, когда начиналась головная боль.
Я подумала: «Вот и хорошо. На этот раз я умру». Сняла шляпу и встала на самый солнцепек.
Солнце там, дома, могло быть жестоким, как Бог. А то, которое здесь… я даже не могу поверить, что это то же самое солнце, просто не могу поверить.
Я стояла там, пока не почувствовала, как начинает от боли раскалываться голова, а потом небо стало падать на меня. Оно изменилось, оно было таким твердым и тяжелым. Боль была режущей, острой, как сто ножей. А потом я почувствовала озноб и тошноту и потащилась домой.
У меня началась лихорадка, и я долго болела. Постепенно я стала поправляться, но вдруг все началось снова. Так продолжалось несколько месяцев. Я ужасно похудела, стала некрасивой и желтой. Как гинея, сказал бы папа.
Я спросила Эстер, не бредила ли я во время болезни, и она сказала: «Да, ты несла какую-то ерунду о кошках и все время поминала Франсину». Именно после этого она начала ненавидеть Франсину, твердила, что ее надо отослать из дома.
Один раз я написала Эстер, в ответ она послала мне почтовую открытку с парой дежурных фраз. После этого я не писала ей. И она мне тоже.
Как грустно мне было, когда я просыпалась ночью и начинала думать о своем одиночестве и о том, что все твердят, будто человек создан для труда. (Ты сочиняешь письма, которых никогда не отправишь и даже не напишешь. «Милый Уолтер…»)
Все говорят: «Двигайся дальше». Конечно, некоторые люди этим занимаются — в смысле, двигаются дальше. Да, но сколько их? Как насчет вон той, как ее там? Она сильно продвинулась, а? «Певичка из хора выходит замуж за сына пэра». Ну и как же насчет нее? Пробирайся выше или убирайся туда, откуда пришла. Туда или обратно, как говорится.
Что я хочу, мистер Прайс, так это эффектную песню для отборочного тура. Сердце мое проснулось, будто цветок весенний — очень эффектная песня. Все говорят: человек обязан трудиться, об этом пишут во всех книгах. Но я теперь ничего не читаю, так что никто не сможет убедить меня, во всяком случае, словами («Мой дорогой Уолтер…»)
Как грустно, когда лежишь без сна, а потом начинает светать и просыпаются воробьи — так бывало, когда тебя мучила грусть — ощущение одиночества и безысходности. Когда просыпались воробьи.
Но днем все было в порядке. А если еще выпить немного, то начинало казаться, что моя теперешняя жизнь — лучший способ существовать в этом мире, потому что с тобой может произойти все, что угодно. Не представляю, как это люди живут, когда им точно известно все, что случится с ними. Мне кажется, лучше умереть, чем жить. Ведь важно лишь одно — одеваться, чтобы мчаться на свидание с ним, и выходить из ресторана, и видеть огни на улицах, и садиться в такси, и ждать, когда он поцелует тебя в авто, несущемся к его дому.
Месяц пролетел, как неделя, и я подумала: «Уже июнь». В то лето временами бывало очень жарко. Особенно в тот день, когда мы ездили в Сэвернейк[28]. Помню, днем я сидела на стуле на лужайке в Примроуз-Хилл[29] и смотрела на стайки детей. Как раз за моим стулом два мальчика — большой и маленький — играли со скакалкой. В конце концов большой так замотал ею маленького, что тот не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Когда большой толкнул его, малыш растянулся на земле. Сначала он по инерции еще смеялся, но потом лицо его перекосилось, и он расплакался. Большой мальчик стукнул его — не сильно. Малыш заревел еще громче.
— Замолчи, — сказал большой.
Он снова собрался стукнуть малыша, но увидел, что я смотрю на них. И тут же изобразил на лице улыбку и начал развязывать веревку. Малыш перестал плакать и поднялся на ноги. Потом они оба, как по команде, показали мне язык и помчались с горы. Ножки маленького мальчика были короткими и пухлыми, все в ямочках. Он едва успевал за своим приятелем. Но все-таки снова обернулся и еще раз старательно высунул язык.
Солнца не было, но воздух был душным и неподвижным, грязно-теплым, как будто тысячи людей уже дышали им раньше. Мимо прошла женщина, она бросила мяч собаке по кличке Цезарь. Ее голос напомнил мне голос Эстер.
— Це-е-зарь, Це-е-зарь…
Посидев немного, я вернулась домой и приняла холодную ванну.
Когда вошла миссис Друз с письмом от Уолтера, я лежала и делала дыхательные упражнения. Прайс всегда говорил, что дыхательные упражнения для голоса лучше всего делать лежа.
«Я заеду за тобой на машине в шесть часов. Мы едем за город. Возьми вещи на два дня и все, что тебе понадобится. Договорились?»
Уходя, я встретила миссис Доуз на лестнице. Она поднималась из подвала.
— До свиданья, — сказала я, — я вернусь в понедельник или во вторник.
Она сказала:
— До свиданья, мисс Морган.
У нее были светлые волосы, длинное спокойное лицо и тихий голос, не похожий на зычные голоса кокни. Она всегда делала постное лицо, когда разговаривала со мной.
— Надеюсь, вы весело проведете время.
Она стояла на пороге и смотрела, как я сажусь в машину.
Меня беспокоило, как я выгляжу, поскольку у меня не хватило времени хорошенько высушить волосы. Я так волновалась из-за этого, что чувствовала себя, как животное, посаженное в клетку. Если бы он сказал, что я хорошо выгляжу, я бы смогла вырваться на свободу. Но он только оглядел меня с головы до ног и улыбнулся.
— Винсент приедет завтра поездом. Он привезет свою девушку. Думаю, это будет забавно.
— Приедет Винсент? — удивилась я. — Как мило. Это та девушка, с которой я его уже видела, — Эйлин?
— Нет, не Эйлин. Другая.
Когда стало темнеть, я почувствовала себя спокойнее. Мне на щеку сел мотылек, и я машинально его прихлопнула.
В столовой отеля по стенам были развешаны оленьи головы. Та, что висела над нашим столом, была большой, как у коровы. Огромные стеклянные глаза смотрели мимо нас. В спальне на стенах висели гравюры — «Проводы моряка», «Возвращение моряка», «Оглашение завещания», «Супружеская привязанность». Фигуры на них казались такими безжизненными, как будто художнику позировали чучела, а не живые люди: все женщины — высокие, толстые, опрятные, улыбаются; все мужчины — с длинными ногами и густыми бакенбардами; а вот неподвижные кроны деревьев были очень хороши, и казалось, что старые времена были действительно добрыми.
Я проснулась очень рано, и вначале никак не могла вспомнить, где я. Прохладный воздух, не похожий на застоявшийся воздух Лондона, лился из окон в комнату. Потом я вспомнила, что сегодня мне не нужно уезжать отсюда и что всю следующую ночь я тоже проведу с ним. Я была очень счастлива, счастливее, чем когда-либо в своей жизни. Я была так счастлива, что заплакала, как дура.
В тот день опять стояла жара После ланча мы поехали в Сэвернейкский лес. Листья буков в солнечных лучах сверкали, как стеклянные. На полянах среди травы росло множество маленьких цветов, желтых, красных, синих, белых, так много, что они сливались в один разноцветный ковер.
Уолтер сказал:
— На твоем острове есть такие цветы? Эти крошечные звездочки очень милы, правда?
Я сказала:
— Там цветы совсем другие.
Но когда я начала говорить о цветах на моем острове, мне снова стало казаться, что я никак не могу соединить — воспоминания с реальностью, как будто я просто придумала эти названия: стефанотис, гибискус[30], лютик, жасмин, франжипанни:
— Там есть очень красивые цветущие деревья.
Песенка жаворонка была слышна урывками, как будто в нем был часовой механизм, который кто-то то включал, то выключал.
Уолтер произнес странную фразу, как будто говорил сам с собой:
— Нет воображения? Что за ерунда. У меня прекрасное воображение. Мне давно хотелось привезти тебя в этот дивный лес — с того самого мгновенья, как я тебя увидел.
— Правда? — сказала я, — здесь очень красиво. Я даже не думала, что в Англии есть такие красивые уголки.
Но я чувствовала, что в этом пейзаже что-то не так. Как будто он лишен естественности дикой природы.
Мы зашли в рощу, где буковые деревья росли совсем близко друг к другу, так что их ветки сплелись — там, в вышине. Снаружи был жаркий, синий день, а здесь — будто в шатре — прохладно и сумрачно.
Мы сели на поваленное дерево, корнями все еще цеплявшееся за землю. Здесь ветер был совсем слабым, и деревья не шелестели. Долгое время мы сидели молча. Сначала я думала о том, как я сейчас счастлива, а потом просто сидела, не думая ни о чем, даже о своем счастье.
Он сказал:
— Ты при этом свете такая красивая.
— Только при этом?
— Конечно, нет, тщеславная девчонка. Но при этом ты просто неотразима. Я очень хочу тебя. Здесь куча укромных местечек, где олени укрываются на зиму.
— Только не здесь, — противилась я. — А вдруг нас все же кто-нибудь увидит?
И услышала собственное хихиканье.
Он сказал:
— Да кто тут нас увидит? А даже если и увидит… Люди просто подумают: «Вот счастливцы» и уйдут прочь, умирая от зависти.
Я сказала:
— Может, все так и случится, а может, и нет, — и подумала: «Нет, уж лучше вернуться в гостиницу».
— Скромница Анна, — сказал он.
— Все равно, давай вернемся в гостиницу, — сказала я. (Ты захлопываешь дверь и задергиваешь шторы, и потом это длится тысячу лет, но все равно кончается слишком скоро. Лори говорит: «Некоторые женщины долго ничего не чувствуют, только когда уже начинают стареть. Не везет им, бедняжкам. Лично я хочу порадоваться жизни сейчас, пока молодая.»
— Боже милостивый, — спохватился он, — хорошо, что напомнила, — Винсент должен сейчас приехать. Думаю, он уже ждет нас.
Я совершенно забыла про Винсента.
— Надо идти, — сказал Уолтер.
Мы поднялись с земли. Я почувствовала озноб, как бывает, когда спишь, и тебя внезапно разбудили.
— Тебе понравится его девушка, — сказал он, — ее зовут Жермен Салливан. Уверен, что она тебе понравится. Она очень приятная.
— Правда? — потом я не удержалась и добавила: — а Винсент — не очень.
— Ты хочешь сказать, что Винс тебе не нравится? Ты первая женщина, от которой я слышу такое.
— Да нет, конечно он мне нравится. Он настоящий красавец, — сказала я. — А эта девушка — она тоже выступает в шоу?
— Нет, Винсент познакомился с ней в Париже. Она говорит, что наполовину француженка. Бог ее знает, кто она, пусть будет кем угодно. Но в ней что-то есть.
Мы нашли нашу машину и вернулись в гостиницу. Было около шести часов. Я все думала: «Как страшно знать, что ты счастлива, как страшно говорить, что ты счастлива. Постучи по дереву, скрести пальцы и сплюнь».
— Ну, как поживаешь, детка? — спросил Винсент. — Как поживает моя маленькая Анна?
Он был очень красив. Голубые глаза с загнутыми ресницами, как у девушки, черные волосы, загорелое лицо, широкие плечи и узкие бедра — весь набор чар, так сказать. Он был похож на Уолтера, только моложе. И, надо признать, гораздо красивее. По крайней мере, лицо. Он выглядел на двадцать пять, но на самом деле ему исполнился тридцать один, сказал Уолтер.
— А мы уже начали гадать, что с вами случилось, — сказала девушка, — мы здесь уже почти два часа. Мы решили, что вы сбежали. Я уже собиралась узнавать, когда будет обратный поезд.
Девушка была красивой, но у нее был такой вид, будто они с Винсентом в ссоре.
— У нее очень плохое настроение, — объяснил Винсент, — ума не приложу, что ее так расстроило.
Я поднялась наверх, чтобы переодеться. Я решила надеть платье с цветочками, которое купила у Мод Мур. Тени от листвы на стене быстро двигались, будто блики солнца на воде.
— Взгляните-ка на эту штуку над столом, — сказала Жермен, — на этого оленя, ведь это олень? Просто вылитая твоя сестра, Винс, те же глаза навыкате. Помнишь, как я однажды случайно столкнулась с ней около твоей квартиры? Это было так весело! Помнишь?
Винсент не ответил.
— Ты, конечно, думаешь, что ты — само совершенство? — сказала Жермен. — Но ты сильно ошибаешься. Между прочим, у тебя после шампанского всегда отрыжка. Ты хоть сам это замечаешь? Мне было так стыдно за тебя прошлым вечером. Вот как ты делаешь.
Она начала рыгать. Официант, находившийся в другом конце зала, удивленно посмотрел на нее и поджал губы.
— Вы видели его физиономию? — продолжала Жермен. — Ты так же иногда выглядишь, Винс. Выражение брезгливого презрения к женщине — я постоянно здесь это вижу. Будто женщина — домашний зверек или золотая рыбка. Ужасно. Ни за что не хотела бы стать англичанкой, — добавила она, — ни за какие деньги и ни за что другое.
— Главное — чтобы была возможность, — заметил Винсент с легкой улыбкой.
После этого Жермен ненадолго умолкла, но после того, как мы выпили еще и в гостиной, она снова начала высказываться об Англии.
— Очень милая страна, — сказала она, — если не страдаешь клаустрофобией. — Однажды, — добавила она, — один очень умный человек мне сказал…
— Конечно, это был француз, — уточнил Винсент, — давайте послушаем, что сказал один очень умный француз.
— Заткнись, — отрезала Жермен, — он сказал совершенно правильную вещь. Он сказал, что в Англии много красивых девушек, но очень мало красивых женщин. «Одна или две, — сказал он, — а может, их вообще нет. Почему? Что с ними происходит? Столько красивых девушек, а потом вдруг все, пустота, пустыня, никого. Что с ними происходит?»
— Точно подмечено. Здешние женщины просто ужасны. Посмотрите на них — этот испуганный, подобострастный взгляд — или наоборот, злобный и колючий. Mechantes[31], вот кто они такие. И все знают, почему это происходит. Потому что большинство английских мужчин равнодушны к женщинам. Они не умеют сделать женщин счастливыми, потому что просто не любят их. То ли климат виноват, то ли что-то еще… Но, слава богу, меня это совершенно не касается.
— Неужели все так ужасно? — спросил Винсент. — Неужели мы действительно не можем осчастливить женщину? — лицо его было очень серьезным, но глаза смеялись.
Жермен встала и посмотрелась в зеркало.
— Я на минуту поднимусь наверх, — сказала она.
— Решила подправить свои кудряшки? — спросил Винсент. — Надеюсь, что папильотки лежат на месте.
Не ответив, она вышла из комнаты.
Уолтер сказал:
— Похоже, мадемуазель чем-то раздражена. Что с ней такое?
— Не обращайте внимания, — посоветовал Винсент, — Жермен очень любит скандалить по разным поводам. Злится, что я заранее не сказал про поездку. Она начала ворчать еще по дороге сюда. До этого она была в хорошем настроении. А закончится все морем слез. Как обычно.
На них было противно смотреть, когда они так переглядывались. Я встала.
— Ты тоже пойдешь поправить кудряшки? — спросил Винсент.
— Нет, — ответила я, — я иду в туалет.
— Желаю удачи, — сказал он.
Мне казалось, что с утра прошла целая вечность. Прошлая ночь была так прекрасна, что я плакала, как дура. Ночью я была счастлива.
Я выглянула из окна спальни. С земли поднимался легкий туман. Стояла полная тишина.
До приезда в Англию я любила воображать ночь, которая была бы совершенно тихой. Давала волю фантазии, прислушиваясь к бесконечным ночным шорохам. Веранда длинная и сумрачная — гамак, три стула и стол — и вечные шорохи. Луна, и темнота, и шум деревьев, и далекий лес, в котором никто никогда не был, — девственный лес. Мы часто сидели на веранде и смотрели, как надвигается ночь. Огромная, со всех сторон. И начинают пахнуть все цветы («В этом доме я каждую ночь дрожу от страха», — говорила Эстер).
Когда в спальню вошел Уолтер, я стояла перед высоким зеркалом.
Он спросил:
— Как насчет того, чтобы вернуться в Лондон сегодня вечером?
Я сказала:
— Я думала, мы останемся еще на одну ночь, а завтра утром съездим в Оксфорд.
— Да, такая мысль была, — согласился Уолтер, — но они вконец разругались, и теперь Жермен ни за что не хочет здесь оставаться. Это место, видите ли, нагоняет на нее тоску. А еще она почему-то очень грубо высказалась насчет Оксфорда, — он рассмеялся, — думаю, нам лучше отвезти их сегодня вечером. Ты не возражаешь?
— Да нет, — сказала я.
— Ты уверена, что ты не против?
— Нет, — сказала я и начала складывать вещи в дорожную сумку.
— Ох, оставь это, — сказал Уолтер, — горничная все сделает. Лучше спустись и поговори с Жермен. Тебе ведь она нравится?
— Да, она мне очень нравится, только пусть она перестанет цепляться к Винсенту каждую минуту.
— Он ее очень раздражает, — сказал Уолтер.
— Да, это я заметила. Но почему? Что с ней такое?
Он засунул руки в карманы и стал, раскачиваться взад-вперед — с носка на пятку.
— Не знаю. Плохое настроение. Винсент на следующей неделе уезжает. Наверное, от этого у нее испортилось настроение. Понимаешь, она хочет, чтобы он оставил ей больше денег, а у него нет такой возможности.
— Так он уезжает? — спросила я, продолжая смотреть в зеркало.
Он сказал:
— Да, я на следующей неделе собираюсь в Нью-Йорк, и он едет со мной.
Я ничего не сказала. Я приблизила лицо почти вплотную к зеркалу. Как в детстве — прислоняешь лицо к зеркалу и строишь себе рожи.
— Я ненадолго, — сказал он, — вернусь через пару месяцев, не позже.
— Понятно, — сказала я.
Горничная, постучавшись, вошла в комнату.
Мы спустились вниз и снова выпили.
«Выпивка — это совсем неплохо», — подумала я. Винсент начал говорить о книгах.
Он сказал:
— Недавно я прочел хорошую книгу — чертовски хорошую книгу Когда я читал ее, то думал:
«Человека, который написал это, нужно обязательно посвятить в рыцари. Она называется «Четки».
— Глупый, эту книгу написала женщина, — сказал Уолтер.
— Да? — удивился Винсент. — Кто бы мог подумать? Ну что ж, даже если ее написала женщина, она заслуживает того, чтобы ее посвятили в рыцари, вот что я вам скажу. Это превосходная книга.
— Его надо поместить под стекло, — сказала Жермен, — отличный экземпляр.
Уолтер сказал:
— Я, пожалуй, пойду посмотреть, готова ли машина.
Жермен уставилась на меня.
— Она выглядит жутко молодой, эта девочка, — заявила она, — на вид ей шестнадцать.
— Да, — кивнул Винсент. — Боюсь, старина Уолтер, которого мы все так любим, занялся совращением малолетних.
— Сколько тебе лет? — спросила Жермен, и я сказала:
— Девятнадцать.
— Когда-нибудь из нее выйдет классная певица, — сказал Винсент, делая добродушное лицо. — Мы собираемся начать осенью, не так ли, Анна? Новое шоу в «Дейли»[32]. Ты должна выдавать такие рулады, как эта… как ее… ну, в общем, как соловей, после всех твоих уроков пения.
— Она что, выступает на сцене? — спросила Жермен.
— Ну да, выступает или выступала. Ты участвовала в шоу до встречи с Уолтером? — спросил он.
— Да, — сказала я.
Они посмотрели на меня так, словно ждали, что я скажу еще что-нибудь.
— Мы познакомились в Саутси[33], — сказала я.
— Ах, это было в Саутси, вот как, — многозначительно произнес Винсент.
Они начали смеяться. Они все еще смеялись, когда вошел Уолтер.
— Она проговорилась, — сказал Винсент, — она рассказала нам, как у вас все началось. Ты неприличный тип, Уолтер. Бог мой! Что ты делал на причале в Саутси?
Уолтер растерянно поморгал, потом сказал:
— Не позволяй Винсенту приставать с расспросами. Он любопытен, как старая сорока. По его виду этого не скажешь, но факт есть факт.
Он тоже начал хохотать.
— Прекрати смеяться, — сказала я.
Я думала: «Да заткнись же ты», глядя на руку Уолтера, лежавшую на краю каминной доски.
А вслух произнесла:
— Прекратите, наконец, смеяться надо мной. Меня от вас тошнит. Что здесь смешного?
Они продолжали хохотать.
У меня в руке была зажженная сигарета, и я ткнула ею в руку Уолтера. Я вдавила ее в кожу и держала, пока он не отдернул руку и не крикнул: «Черт!»
Но смеяться они перестали.
— Браво, детка, — усмехнулась Жермен, — браво.
— Успокойтесь, — сказал Уолтер, — к чему эти разговоры? — он не смотрел на меня.
— Похоже, пора спускаться в машину, — сказал Винсент.
В машине Жермен села впереди рядом с Уолтером, а Винсент и я — сзади.
Винсент снова заговорил о книгах.
— Я не читала ни одной из тех книг, о которых ты говоришь, — сказала я. — Я вообще почти ничего не читала.
— А что же ты делаешь целый день? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я и спросила: — Вы едете в Нью-Йорк?
Он откашлялся и сказал:
— Да, на следующей неделе.
Потом он сжал мою руку:
— Не огорчайся, все будет хорошо.
Я высвободила руку и подумала: «Нет, ты мне не нравишься».
Мы остановились у квартиры Жермен.
Я сказала:
— Спокойной ночи, Жермен. Спокойной ночи, Винсент. Большое спасибо.
Для чего я это сказала? Я всегда глупо себя веду в присутствии этого человека. Из-за него мне всегда кажется, что я сделала какую-то глупость.
Конечно, он удивленно поднял брови:
— Спасибо большое? Дорогая детка, за что такое большое спасибо?
— Ну, — сказал Уолтер, — куда теперь отправимся? Давай где-нибудь поужинаем.
— Нет, лучше поедем к тебе домой, — сказала я.
— Почему бы и нет? — согласился он.
Мы вошли в маленькую комнату на первом этаже и выпили виски с содовой. Лакей принес сэндвичи. Комната показалась мне холодной и чопорной. Она мне не нравилась. У стены стоял жуткий бюст Вольтера, и мне почудилось, что он тоже надо мной смеется. Можно по-разному смеяться над человеком, можно грубо, а можно так, что не придерешься.
Я сказала:
— Жермен очень хорошенькая.
— Старовата, — отозвался он.
— Спорим, что нет, спорим, она не старше Винсента.
— Для женщины это уже возраст. И потом, через год она растолстеет. Такая у нее конституция.
— Во всяком случае, она забавно ругала англичан, — сказала я, — мне это показалось забавным.
— А я разочаровался в Жермен, даже не думал, что она такая зануда. Ей просто захотелось поскандалить, потому что Винсент дал ей меньше денег, чем она просила. Кстати, она и так уже получила от него гораздо больше, чем он может себе позволить, и гораздо больше, чем предложил кто-то другой. Она думает, что глубоко запустила в него свои коготки. Очень хорошо, что он уезжает.
— Неужели он действительно дал ей гораздо больше, чем мог?
Он не ответил, вместо этого спросил:
— Кстати, зачем ты рассказала Винсенту про Саутси? Ты не должна все разбалтывать.
— И не разбалтываю, — сказала я.
— Тогда откуда же они всё узнали?
— Я понятия не имела, что это так важно. Он спросил — я ответила.
И тут он сказал:
— Боже милостивый, по-твоему, нужно отвечать на любой вопрос, который тебе зададут? Это чересчур.
— Мне не нравится эта комната, — сказала я, — я ее просто ненавижу. Пошли наверх.
Он передразнил меня:
— Пошли наверх. Вы иногда просто меня шокируете, мисс Морган.
Я попыталась представить себе, что это продолжение вчерашней ночи, но все было бесполезно. Страх холоден, как лед, и от него перехватывает дыхание. «Страх чего?» — думала я.
Перед уходом я сказала:
— Извини, мне очень жаль, что я обожгла тебе руку.
— Ерунда, — ответил он, — не обращай внимания.
На столике у кровати громко тикали часы.
— Послушай. Не забывай меня, — сказала я, — не забывай меня никогда.
Он сказал:
— Конечно, не забуду. Клянусь. — Как будто он боялся, что со мной случится истерика. Я встала и оделась.
Моя сумочка лежала на столе. Он взял ее и положил туда несколько банкнот. Я видела это.
Он сказал:
— Не знаю, сможем ли мы встретиться до моего отъезда из Лондона. Я буду очень занят. Во всяком случае, я напишу тебе завтра. Насчет денег. Мне хочется, чтобы ты поехала куда-нибудь, тебе надо сменить обстановку Куда бы тебе хотелось поехать?
— Не знаю, — ответила я, — куда-нибудь.
Он повернулся и сказал:
— Эй, что-нибудь не так? У тебя все в порядке? «Как странно», — подумала я. Меня вдруг начало знобить. Лоб стал влажным.
Я сказала:
— У меня все в порядке. До свиданья. Не беспокойся, не надо меня провожать.
— Конечно, я провожу тебя, — сказал он.
Мы спустились вниз. Когда он открыл дверь, мимо как раз проезжало такси, и он остановил его.
Он сказал:
— Подожди. Постой одну минуту. Ты уверена, что все в порядке?
Я сказала:
— Да, конечно.
Этот проклятый бюст Вольтера с кривой улыбкой!
— Ну что ж, до свиданья, — сказал он, и, кашлянув, добавил: — береги себя. — Ну, будь здорова. И он кашлянул снова.
— Ты тоже, — сказала я.
Я совсем не хотела спать. Я выглянула из окна такси. Поливальщики поливали улицу, и в воздухе стоял свежий запах брызг, как будто только что встряхнулось огромное животное.
Приехав домой, я легла не раздеваясь. Когда начало светать, я подумала, что миссис Доуз может решить, что я тронулась, — когда принесет утром завтрак Поэтому я разделась и легла снова.
— Молодая девушка так жить не должна, — сказала миссис Доуз.
После отъезда Уолтера я целую неделю не выходила из дома. Я валялась в постели и вставала очень поздно, потому что все время чувствовала усталость, даже ела в постели, а после полудня долго лежала в ванной и вслушивалась в шум воды, льющейся из крана. Я представляла, что это водопад, и вода стекает в озеро, в котором мы купались в имении «Сон Моргана». Я часто думала об этом озере. Оно было чистым в том месте, где в него лилась вода из водопада, но на мелких местах вода была мутной. Там росли большие белые цветы, которые раскрываются ночью. Мы называли их хлопушками. Они похожи на лилии, и у них тяжелый сладкий запах, очень сильный. Он разносится далеко вокруг. Эстер не выносила этот запах, она говорила, что теряет от него сознание. Под скалами на озере водились крабы. Когда я плавала, то, чтобы не наткнуться на них, била руками по воде. У них маленькие черные глазки на концах длинных усиков, а когда кидаешь в них камни, панцири разбиваются, и оттуда вылезает что-то белое и бесформенное. Я скучала по этому озеру, и мне часто снилась его коричневато-зеленая вода.
— Нет, молодая девушка не должна так жить, — повторила миссис Доуз.
Они говорят «молодая девушка» так, будто быть молодой — преступление. А сами ужасно боятся состариться. Я подумала: «Хорошо бы стать старой, и закончилась бы эта проклятая тоска; и у меня больше не было бы депрессии».
Я не представляла, что ей ответить. Она всегда была такой спокойной, с тихим голосом, но мне казалось, что она исподтишка за мной наблюдает. Когда я сказала, что хочу куда-нибудь поехать, чтобы сменить обстановку оказалось, что у нее есть двоюродная сестра в Майнхеде[34], у которой сдаются комнаты, и я согласилась туда поехать, потому что мне было все равно.
Но через три недели я вернулась в Лондон, потому что получила письмо от Уолтера, он писал, что, видимо, вернется в Англию раньше, чем предполагал. И однажды в начале октября, когда я пришла с прогулки по Примроуз-Хилл (под дождем, и вокруг только мокрые деревья, сырая трава и грустные медлительные тучи… странно, как остро все это заставляет тебя почувствовать что ничего другого не существует. Нигде. Что существует только это), миссис Доуз сказала:
— Вам пришло письмо. Я отнесла его в вашу комнату.
Я поднялась наверх. Оно лежало на столе и, пересекая комнату, я подумала: «Господи, от кого же оно?» Потому что почерк был совсем другим.
… Я шла по коридору к верхней веранде которая тянулась по всему периметру дома… наверху было четыре спальни по две по обе стороны коридора… доски не были окрашены и сучки в дереве напоминали чьи-то лица… дядя Бо лежал на веранде его рот был полуоткрыт… я думала что он спит и пошла на цыпочках… шторы опущены все кроме одной так что можно было видеть широкие листья платана… я подошла к столу где лежал журнал и дядя Бо пошевелился и вздохнул и я увидела длинные желтые клыки у него во рту… от страха вы иногда не можете издать ни звука не можете даже двинуться с места… после долгой паузы он вздохнул и открыл глаза и со щелчком водворил зубы на место и спросил чего ты хочешь детка?.. я сказала журнал… он повернулся на другой бок и снова заснул… я вышла очень тихо… я никогда раньше не видела вставных зубов… я закрыла дверь и очень тихо пошла по коридору…
Я подумала: «Что со мной? Это же было годы и годы назад, сотни лет назад. Да, целых двенадцать лет назад, ну около того. Но какое отношение имеет это письмо к искусственным зубам?
Я перечитала его еще раз:
«Дорогая Анна,
Мне очень трудно писать это письмо, потому что я боюсь, что огорчу тебя, а я очень не люблю огорчать людей. Мы вернулись почти неделю назад, но Уолтер плохо себя чувствует, и я убедил его, чтобы он позволил мне написать тебе и все разъяснить. Я совершенно уверен, что ты поймешь все правильно. Ты ведь умница. Уолтер все еще очень привязан к тебе, но больше не любит тебя так, как прежде, и потом, ты наверняка заранее знала, что это не могло продолжаться вечно. К тому же не забывай о том, что он почти на двадцать лет старше тебя. Я уверен, что ты девушка разумная и, трезво все взвесив, поймешь, что не произошло ничего трагического. Ты молода, а молодость, как говорится, это самое большое сокровище. Так оно и есть. У тебя все впереди, много счастливых дней. Подумай об этом. Любовь — это еще не все — особенно такая любовь — и чем больше людей, и особенно молоденьких девушек, выбросят это из головы, тем лучше. Таково мое мнение. В жизни есть много, очень много других вещей, дорогая девочка. Друзья, веселые компании, всякие интересные развлечения, книги. Помнишь, мы говорили о книгах? Меня тогда огорчили твои слова — насчет того, что ты почти ничего не читала, поверь мне, хорошая книжка вроде той, про которую я тебе тогда рассказывал, может очень сильно повлиять на твое восприятие жизни. Некоторые книги учат отличать реальность от того, что существует только в нашем воображении. Мое дорогое дитя, я пишу это письмо за городом, и уверяю тебя, что, когда выходишь в сад и вдыхаешь аромат цветов, то сразу понимаешь: все эти любови довольно грубый предмет и, в сущности, не имеют значения. Но ты можешь подумать, что я читаю тебе мораль, так что умолкаю. Такие недоразумения случаются со всеми. И со мной всякое такое случалось, даже еще хуже. Сам не знаю, почему. Не могу понять, почему люди так неблагоразумны. Но одно я уяснил четко: никогда не надо затягивать. Уолтер просил меня приложить к письму чек на 20 фунтов — на непредвиденные расходы, поскольку он знает, что у тебя сейчас мало денег. Он навсегда останется твоим другом, он хочет, чтобы ты ни в чем не нуждалась и не беспокоилась о деньгах (хотя бы некоторое время). Напиши ему, что ты все поняла. Если ты его действительно любишь, ты это сделаешь. Поверь мне — он и сам очень расстроен, а ему хватает и других огорчений. Или напиши мне — это было бы разумней, потому что для вас обоих лучше сейчас не видеться. Теперь о твоей работе в новом шоу. Мне нужно встретиться с тобой — как можно скорее, хочу познакомить тебя с одним своим другом. Уверен, что из этого что-нибудь выйдет. Я считаю, что, если ты будешь усердно трудиться, можно не сомневаться в том, что ты многого добьешься. Я всегда это говорил и сейчас думаю так же.
Всегда твой, Винсент Джеффрис.
P.S. Если ты сохранила какие-нибудь письма от Уолтера, пожалуйста, пришли их.»
Я подумала: «Господи, что со мной? Я наверное сошла с ума. Какое отношение имеют искусственные зубы к этому письму?»
Но я снова стала думать о зубных протезах дяди Бо, а потом о клавишах пианино, черных и белых, и о том, как однажды слепой настройщик с Мартиники[35] приехал настраивать наше пианино, а потом стал играть на нем, и мы все слушали его, сидя в темноте с опущенными жалюзи, потому что лил дождь, и папа сказал: «Вы настоящий музыкант». У него были рыжие усы, у моего отца. А Эстер все время говорила: «Бедный Джеральд, бедный Джеральд». Но если бы вы видели, как он идет по Рыночной улице, размахивая руками, а его коричневые туфли сверкают на солнце, вы бы не назвали его бедным. И когда он говорил: «По-валлийски слово печаль звучит совсем по-другому». И когда я плакала из-за какой-то ерунды и думала, что он начнет злиться, но он крепко обнял меня и ничего не сказал. У меня на платье была приколота коралловая брошка, и она сломалась. Он обнял меня и сказал: «Я думаю, что ты будешь такой же как я, бедная маленькая мышка». А когда мистер Кроу сказал ему: «Надеюсь, вы не собираетесь поддерживать эту проклятую французскую обезьяну?», имея в виду губернатора, — отец сказал: «Я знавал англичан, которые были не лучше».
Когда я взглянула на часы, они показывали четверть шестого. Значит, я просидела не двигаясь уже два часа. Я подумала: «Надо встать». А потом пошла на почту и послала Уолтеру телеграмму:
«Мне необходимо увидеться с тобой сегодня вечером пожалуйста Анна».
Потом я вернулась домой. Руки все время мерзли, и я терла их одну о другую.
Я думала:
«Он не ответит, и мне это все равно, потому что мне больше ничего не хочется. Но в половине восьмого миссис Доуз принесла от него телеграмму: «Встретимся сегодня вечером в Центральном Отеле на Мэрилебон-роуд в 9.30 Уолтер».
Я одевалась очень тщательно. Я ни о чем другом не думала. Я надела черное бархатное платье и чуть сильнее, чем обычно, накрасила губы. Когда я взглянула в зеркало, то подумала: «Он не посмеет, не посмеет». В горле стоял комок Я старалась проглотить его, но никак не удавалось.
За окном лил дождь. Миссис Доуз спустилась вниз.
— Вы промокнете, — сказала она, — я пошлю Уилли к метро за такси.
— Спасибо, — сказала я.
В холле стоял стул, я села и стала ждать.
Уилли не было довольно долго, и миссис Доуз начала бормотать себе под нос: «Бедный мальчик должен мокнуть под дождем. Некоторые люди доставляют кучу проблем».
Я сидела на стуле. Постепенно меня охватывал озноб, как при лихорадке. Я подумала: «Когда начинается лихорадка, ноги — как в огне, а руки холодные как лед».
Наконец появилось такси. Дома по сторонам улицы сначала были маленькие и темные, а потом большие и темные, но и те, и другие — совершенно одинаковые. И я поняла, что всю жизнь знала, что что-то такое случится, и все время этого боялась, все время. Это страх, постоянный страх перед всем и вся. Но теперь страх вырос и стал огромным; он наполнил меня и наполнил весь мир.
Я думала:
«Нужно было дать Уилли шиллинг. Мисс Доуз наверняка рассердилась, потому что я не дала ему шиллинг. А я просто не подумала об этом. Завтра надо бы его найти и дать ему монету».
Такси свернуло на Мерилебон-роуд, и я вспомнила, что однажды снимала квартиру на этой улице. Мне приходилось подниматься по трем лестничным пролетам, а потом входить в маленькую комнату, в которой пахло плесенью. Комната пахла плесенью, а в окне, которое не открывалось, видны были деревья с темной пыльной кроной.
Такси остановилось, я расплатилась с шофером и вошла в гостиницу.
Он ждал меня.
Я улыбнулась и сказала:
— Привет.
У него был очень строгий важный вид, но когда я улыбнулась, видимо, он почувствовал облегчение.
Мы сели в углу зала. Я сказала:
— Мне только кофе.
Я представила, как говорю очень спокойно: «Дело в том, что ты не понимаешь. Ты думаешь, что я чего-то требую. Мне просто нужно иногда видеть тебя, иначе я умру. Сейчас я просто умираю. Но ведь я еще совсем молодая, мне рано умирать».
…Свечи плачут восковыми слезами, и запах ладана, и мне нужно на похороны в белом платье и белых перчатках, и венок на голове, и букет в руках, от него промокли перчатки — и все говорят, совсем ведь еще молодая…
Я сказала:
— Я получила письмо от Винсента.
— Да, я знаю, что он тебе писал, — сказал он, наклонив голову.
— Ты просил его об этом?
— Да, я просил его написать тебе.
Он все время старался не смотреть на меня, но потом, сделав над собой усилие, взглянул прямо мне в лицо и начал что-то объяснять. Я понимала, что ему очень неловко, что он даже ненавидит меня, это было так странно. И сидеть здесь с ним и разговаривать, и знать, что он меня ненавидит. Я сказала:
— Понятно. Послушай, ты можешь кое-что для меня сделать?
— Конечно, — сказал он, — что угодно. Все, что ты скажешь.
Я сказала:
— Тогда закажи такси и поедем к тебе. Пожалуйста. Мне надо поговорить с тобой, а здесь я не могу.
Я подумала: «Я буду цепляться за твои колени, но заставлю тебя понять, и тогда ты не посмеешь, ты не посмеешь…»
Он сказал:
— Зачем ты просишь меня именно о том, что я не могу сделать? Это единственное, чего я не могу для тебя сделать.
Я не ответила. Я думала: «Ты ничего обо мне не знаешь. Но теперь мне все равно». И мне было все равно.
Это было как будто тебя отпустили, и ты падаешь в воду и видишь усмешку на своем лице под толщей воды, а лицо твое — как маска, и пузырьки поднимаются вверх, как будто ты пытаешься что-то сказать. Но откуда ты знаешь, как разговаривают под водой, если ты утонула? «Я встречал много англичан, которые тоже были не лучше обезьян», — сказал он…
Уолтер все говорил:
— Я очень о тебе беспокоюсь. Я хочу, чтобы ты встретилась с Винсентом, он все устроил. Мы с ним уже обо всем договорились.
Я сказала:
— Я не хочу встречаться с Винсентом.
— Но почему? — спросил он. — Я все с ним обсудил. Он знает, как я к тебе отношусь.
— Я ненавижу Винсента, — сказала я.
Он сказал:
— Милая, неужели ты считаешь, что Винсент имел к этому хоть какое-то отношение?
— Имел, — сказала я, — и еще какое. А ты думаешь, я не знаю, что он настраивал тебя против меня — с самого начала? Ты думаешь, я этого не знаю?
Он сказал:
— Ты считаешь, что я позволю Винсенту или кому-либо другому вмешиваться в мои дела? Хорошего же ты обо мне мнения!
— Кстати, — добавил он, — Винсент вообще почти о тебе не говорил. Только однажды сказал, что ты еще совсем юная и плохо разбираешься в жизни, и что ему тебя немного жаль.
Я сказала:
— Я знаю, как и что он говорит; я собственными ушами это слышала. Ты думаешь, я ничего не знаю?
— Я больше не могу, — взмолился он.
— Понятно, — сказала я, — тогда пошли отсюда. Мы вышли на улицу.
Я остановила такси. Я была спокойна, только устала и не могла сидеть прямо.
Он сказал:
— О господи, что же я натворил.
Мне стало смешно.
— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала я, — ничего ты не натворил.
Он сказал:
— Но у тебя абсолютно превратное представление о Винсенте. Ты ему ужасно нравишься, и он хочет тебе помочь.
Я стала смотреть в окно.
— Пошел он к черту, твой любимый Винсент. Скажи ему, чтобы не лез со своей помощью. Как-нибудь обойдусь.
Он был шокирован, как тот официант, который тогда сказал: «Отдает коркой, сэр?»
— Он сказал:
— Чувствую, что просто слягу от всех этих огорчений.
Когда миссис Доуз принесла завтрак, я лежала на постели прямо в одежде. Даже не сняла туфли. Она ничего не сказала, она даже не выглядела удивленной. И по ее взгляду я сразу поняла, что она думает: «Ну вот. Я знала, что этим закончится». Я представила себе ее ухмылку, когда она, развернувшись, пошла к двери.
— Извините, но я сегодня уеду. Дело в том, что у меня возникли неприятности. Дайте мне счет, пожалуйста.
— Конечно, мисс Морган, — сказала она очень спокойным голосом, и лицо ее вытянулось, — да, мисс Морган.
— Передайте, пожалуйста, Уилли эти пять шиллингов, — попросила я, — он всегда бегал за такси для меня.
— Да, мисс Морган, конечно.
— Я через пару часов вернусь за своими вещами, — предупредила я.
После того, как я расплатилась с миссис Доуз, у меня осталось пятнадцать фунтов Я написала письмо Уолтеру и попросила ее опустить его:
Дорогой Уолтер,
Не пиши сюда, потому что я уезжаю. Я сообщу тебе свой новый адрес.
Твоя Анна
Я вышла на улицу. Мимо проходил какой-то мужчина. Мне показалось, что он как-то странно на меня посмотрел, и захотелось побежать, но я заставила себя идти чинным шагом.
Я шла вперед и вперед. Я думала: «Куда угодно, лишь бы никто меня там не смог найти».
На одной тарелке лежало два кусочка темного мяса, две картофелины и немного капусты, на другой — ломтик хлеба и кусок творожного торта с лимоном.
— Вот бутылка вермута и сифон — как вы просили, — сказала хозяйка. У этой были глаза навыкате и длинное красное лицо, все в темных пятнах.
— Вы так часто пишете письма?
— Да, часто, — сказала я, прикрыв рукой лист бумаги.
— Вы так много работаете.
Я не ответила, но она все стояла и смотрела на меня.
— Вам сегодня уже лучше? — спросила она. — Наверное, был грипп?
— Да, — сказала я.
Она вышла. Она была точной копией нашей хозяйки в Истборне. Или не в Истборне? И куски мяса на тарелке как будто те же самые, и гарнир, и дома за окном. Одинаковые, уродливые, тесно прижавшиеся друг к другу. И улицы, идущие на север, на юг, на запад, на восток, все были совершенно одинаковыми.
Мне не хотелось есть. Я налила себе вермута, выпила — не разбавляя его содовой, и продолжала писать. Листки бумаги были разбросаны по всей кровати.
Немного отдохнув, я перечеркнула все написанное и начала писать снова, очень быстро: «Ты не можешь нет не можешь это сделать ты сам не знаешь что ты делаешь если бы я была собакой ты не стал бы этого делать я люблю тебя я люблю тебя а ты просто настоящий подлец как все как все — дорогой Уолтер я читала про это в книгах и хорошо знаю что ты думаешь но ты совершенно не прав разве ты не помнишь ты любил шутить потому что каждый раз когда ты клал руку мне на грудь мое сердце готово было выпрыгнуть ты не можешь притворяться ты можешь притворяться во всем другом только не в этом мне надо спросить тебя только одну вещь мне надо увидеть тебя только один раз послушай это ненадолго только на час или полчаса…» И так далее и тому подобное, и листки бумаги по всей кровати.
У кувшина для воды был отбит носик. Я подумала: «Наверняка она скажет, что это я отбила, и заставит платить за него».
Комната находилась в задней части дома, так что шума с улицы не было слышно, иногда только вопли дерущихся или млеющих от любви котов, а утром — голоса из коридора: «Она говорит, что заболела… А что с ней такое?.. Говорит, что грипп… Она говорит…»
Я постоянно держала шторы задернутыми. Окно было — как ловушка. Если вы хотели открыть его или закрыть, нужно было звать кого-нибудь на помощь. На каминной доске находилось множество фарфоровых собачек разных пород, поросенок, лебедь, гейша в цветном кимоно с поясом и маленькая обнаженная женщина с пером в волосах, лежавшая на животе.
Я стала напевать:
Это был куплет из представления, которое я как-то видела в Глазго.
Солисткой была толстая девица с пышными золотистыми кудрями и тупым лошадиным лицом. Почему-то мне запомнилась эта песенка.
Какие же там слова? Может быть, за океаны — «за океаны вдаль от страданий». Или за моря, подумала я. Карибское море. «Карибы, местное племя, были жестокими воинами, оказывавшими упорное, хотя и неорганизованное сопротивление белым завоевателям. Еще в начале девятнадцатого века они совершили набег на один из близлежащих островов, находившийся под британским правлением, разбили гарнизон и похитили губернатора, его жену и троих детей. Теперь они практически истреблены. Несколько сотен, которые остались, не вступают в браки с неграми. Их резервация в северной оконечности острова известна под названием Карибский квартал». У них был король. Его звали Мопо. Послы к Мопо, королю Карибов! Но теперь они практически истреблены… за океаны вдаль от страданий…
Я ела творожный лимонный торт, снова и снова напевая эту песенку. Кто-то постучал в дверь. Я сказала:
— Войдите.
Вошла женщина, которая жила в комнате этажом выше.
Маленького роста, толстая. На ней была белая шелковая блузка, темная юбка с пятнами, черные чулки, лакированные туфли, и из ворота блузки торчал край грязной рубашки. У нее было длинное лицо, длинное туловище и короткие ноги, такие женщине и полагаются. (И будь она проклята, если у нее не ноги, а ножки от рояля, — поделом женщине. А если ножки стройные, тем более будь она проклята, бесовская, значит, натура!) Волосы сухие и тусклые, под глазами мешки. Ей было около сорока, но двигалась она очень проворно. Вид совершенно заурядный, что является большим преимуществом. Муравей, ничем не отличающийся от остальных муравьев. Она была похожа на всех тех женщин, которых вы просто не замечаете, разве что обратите внимание на короткие ноги или грязные волосы.
— Привет, — сказала она, — не возражаете, если я к вам заскочу? Миссис Флауэр сказала мне, что здесь молодая леди и что она заболела.
— Вам плохо? — спросила она, с любопытством разглядывая меня.
— Нет-нет, — ответила я, — мне уже лучше, у меня был грипп.
— Давайте я отнесу ваш поднос. А то он простоит здесь до полудня. Они тут все жуткие неряхи. Я профессиональная медсестра, и это действует мне на нервы — все это неряшество.
Она унесла поднос и вскоре вернулась.
Я сказала:
— Большое спасибо. Мне действительно уже лучше. Я собиралась встать.
Потом я сказала:
— Нет, не уходите, пожалуйста, останьтесь, — в конце-то концов, живой человек, живое существа.
Я стала одеваться, а она сидела у камина, из-под задравшейся юбки торчали протянутые к огню короткие толстые ноги, сидела и смотрела на меня. А вот глаза были выразительными и умными. Когда она, полузакрыв их, смотрела на вас, сразу становилось ясно, что она не простофиля, что голыми руками ее не возьмешь. Щупальца вырастают, когда они необходимы, и когти тоже, а люди становятся хитрыми, когда того требуют обстоятельства…
Я собрала с кровати листки бумаги и бросила их в огонь.
— Знаете, иногда никак не можешь написать письмо, — сказала я.
— Ненавижу письма, — сказала женщина, — и писать их не люблю, и получать. Если даже я никого не буду видеть, то постараюсь это пережить. Боже, какая у вас миленькая шубка! Погода просто ужасная. Если вы собираетесь выйти на улицу после болезни, то сегодня для этого самый неудачный день. Или знаете что? Давайте сходим вместе в кино в Кэмден-Таун, это буквально в нескольких минутах ходьбы отсюда. Я знаю одну девушку, которая снималась в фильме, правда, в массовке, но мне все равно хочется посмотреть, как она там выглядит.
Она внимательно изучала мою шубу.
— Меня зовут Метьюз, Этель Метьюз.
Как только мы вошли в кинозал, свет погас и на экране загорелись буквы: «Трехпалая Кейт, Серия 5. Ожерелье леди Чичестер».
Послышались тошнотворно-сладкие звуки пианино. Никогда больше, никогда, никогда, никогда. Через пещеры огромные и неприступные к сумрачному морю…
В кинотеатре стоял запах бедноты, а на экране с натянутыми улыбками прохаживались леди и джентльмены в вечерних нарядах.
— Вот она! — сказала Этель, толкая меня локтем. — Вон та, с лентой в волосах! Эту девушку я знаю, мы даже дружим. Видите ее? Господи, какая же она страшная! Боже ты мой, вот умора!
— Да замолчите же! — раздалось сзади.
— Сам заткнись! — отреагировала Этель.
…Я открыла глаза и взглянула на экран, где хорошенькая девушка наставляла револьвер на гостей. Все они отступали с выражением ужаса на лицах, держа руки высоко над головой. Губы девушки беззвучно шевелились. Толстая хозяйка дома сняла с шеи ожерелье из огромных жемчужин и упала без сознания на руки ливрейного лакея. Хорошенькая девушка, держа револьвер так, чтобы хорошо была видна ее рука без двух пальцев, стала отступать к двери. Ее губы снова зашевелились. Можно было понять, что она говорит: «Продолжайте веселиться!» Когда появилась полиция, все захлопали. А когда трехпалая Кейт была, наконец, поймана, раздались бурные аплодисменты.
— Какие идиоты, — сказала я, — ну разве они не дураки? Вы не испытываете к ним ненависти? Они всегда хлопают и смеются не там, где надо.
«Трехпалая Кейт. Серия 6, — появилось на экране. — Пять лет каторги. В следующий понедельник». Потом показали длинный итальянский фильм об императрице Теодоре[36], прозванной «Танцующая императрица». Когда он закончился, я сказала:
— Давайте выйдем на улицу. Я здесь больше не выдержу.
Было шесть часов, и когда мы вышли наружу, уже стемнело. «Да, здесь нет особой разницы между ночью и днем», — подумала я. Дождь перестал. Мостовая блестела, казалось, что она покрыта черной грязью.
Этель сказала:
— Вы видели ту девушку — ту, которая играла роль трехпалой Кейт? Обратили внимание на ее волосы? То есть, я имею в виду, какая у нее была завивка на затылке?
В голове крутилось: «Мне уже девятнадцать. Нужно думать о том, как заработать на жизнь, как заработать, как заработать».
— Вы знаете, ведь та актриса, которая исполняла роль трехпалой Кейт, — она иностранка, — сказала Этель. — Моя знакомая, которая играла в массовке, мне об этом рассказывала. Неужели они не могли найти на эту роль английскую актрису?
— Неужели не могли? — повторила я.
— Представляете? Разве на эту роль не нашлось бы английской девушки? Это потому, что у нее такие гнусные вкрадчивые манеры, какие бывают у иностранок. Она приколола рыжие локоны к волосам, как будто так и надо. А ее собственные волосы короткие и черные, вы заметили? Она просто взяла и прицепила сверху рыжие локоны. Англичанка ни за что бы такого не сделала. Все смеялись над ней за спиной, мне сказала моя приятельница.
— Я не заметила, — сказала я, — она мне показалась очень хорошенькой.
— Все дело в том, что рыжие волосы на пленке тоже кажутся черными, понимаете? Но все равно, над ней все смеялись за спиной. Нет, английская девушка никогда бы не стала делать такого. Английская девушка уважает себя и никогда не допустит, чтобы кто-то над ней смеялся.
Остановившись перед дверью своей комнаты, она предложила:
— Не зайдете ко мне?
Ее комната была точно такой, как моя, только обои были зелеными, а не коричневыми.
Она подбросила уголь в камин, села и задрала юбку. У нее действительно были очень короткие, толстые ноги.
Она сказала.
— Послушай, детка, что с тобой? Ты попала в беду? Может, ты беременна? Можешь смело мне довериться, попробую тебе помочь. У тебя будет ребенок?
— Нет, — ответила я, — ничего подобного. Какой еще ребенок!
— Тогда что же случилось? — спросила Этель. — Почему ты все время такая грустная?
— Я не грустная, — сказала я, — все нормально, только очень хочется выпить.
Этель сказала:
— Ну, если это все, что тебе нужно…
Она подошла к буфету, вынула бутылку джина и наполнила два бокала. Я не дотронулась до своего, потому что от запаха джина меня всегда тошнит и глаза начинают вылезать из орбит и поворачиваться со скрипом, как колеса. Кто это сказал: «О Боже, сделай так, чтобы я прозрел»? Я бы сказала: «О Боже, сделай так, чтобы я ослепла».
— Ненавижу мужчин, — сказала Этель, — мужчины — мерзавцы, так я считаю. Но в принципе мне до них вообще нет дела. С какой стати? Я сама могу заработать себе на жизнь. Я массажистка. Делаю шведский массаж. Имей в виду, когда я говорю, что я массажистка, то это не значит, что я такая, как эти грязные иностранки. Кстати, тебя иностранцы не бесят?
— Честно говоря, не бесят, — сказала я. — Но я не особенно их знаю.
— Как, — сказала Этель, глядя на меня с подозрением, — неужели они тебе не противны?
Она сделала еще глоток.
— Ну, конечно, я знаю, некоторые девушки их любят. Я знала одну такую, сходила с ума по итальянцу и постоянно им восхищалась. Она говорила, что он позволяет ей ощутить собственную значимость, когда они занимаются любовью. Представляешь! Можно просто помереть со смеху. Твой друг — иностранец?
— О нет, — ответила я, — нет.
— Знаешь, — сказала Этель, — не стоит делать такое лицо, как будто ты — богом забытая старушка.
— Моди тоже так говорит, — вспомнила я, — это моя приятельница по шоу.
— Понятно, — сказала Этель. — Ты играешь на сцене?
— Это было уже давно.
Она сказала:
— У тебя шикарная шуба.
Она потрогала мех. Ее маленькие ручки с короткими толстыми пальцами ощупывали его…
Он тогда сказал: «Теперь, может быть, ты не будешь так дрожать…»
— Если отнести эту шубку к Аттенборо, там дадут за нее не меньше двадцати пяти фунтов, точно тебе говорю. Ну, может быть, не двадцать пять, но двадцать фунтов точно дадут, не меньше, потому что она того стоит.
Она начала хихикать и подмигивать.
— Все-таки на свете полно глупых людей, — сказала она. — Не могу понять, почему ты снимаешь комнату в Кэмден-Таун[37], раз у тебя такие наряды.
Я выпила джина, и мне все сразу стало казаться безумно смешным.
— Ну хорошо, но зачем тогда вы здесь, если здесь так ужасно?
— Я могу жить и в другом месте, — она надменно вздернула подбородок, — у меня есть квартира. На Бёрд-стрит[38]. Между прочим, совсем рядом с Оксфорд-стрит, позади «Селфриджез». А здесь я только потому, что там сейчас ремонт.
— Между прочим, я тоже могу жить в другом месте, — сказала я, — и получить столько денег, сколько захочу и когда захочу.
Я повернулась и успела заметить, как моя явно раздавшаяся тень на стене повторила мое движение.
Она сказала:
— Ну конечно, такая милая молодая девушка, так сказать. Такая молодая — еще даже нет двадцати, так сказать. Кстати, в моей квартире есть вторая спальня. Почему бы тебе не пожить у меня? Я как раз ищу компаньонку. Вообще-то, я почти уже договорилась с одной своей приятельницей. Она внесет двадцать пять фунтов, и мы начнем наш совместный бизнес. Она будет работать маникюршей.
— Понятно, — сказала я.
— Кстати, только между нами, она мне не особенно нравится — всюду сует свой нос. Почему бы нам с тобой не начать это дело? Комната отличная.
— Но у меня нет двадцати пяти фунтов, — сказала я.
— Ты можешь выручить за это манто двадцать пять фунтов — в любой момент.
— Я не хочу продавать свое манто, — возразила я, — и я не умею делать маникюр.
— Ну, с этим как-нибудь сладим. Вообще-то я не собираюсь тебя уговаривать. Просто ты могла бы заехать и сама посмотреть эту комнату. Я завтра съезжаю отсюда. Я перед отъездом забегу и оставлю тебе адрес.
— Мне что-то хочется спать. Я лучше пойду к себе. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — сказала Этель и потерла лодыжки. — Если ты не против, я завтра забегу.
Я спустилась к себе в комнату и увидела на столе поднос — хлеб, сыр и стакан молока. Я вдруг почувствовала страшную усталость.
Странное ощущение, когда ничего не хочется, только спать или просто лежать без движения. Тогда ты можешь слышать, как мимо скользит время, как текущая вода.
Миссис Флауэр сказала:
— Мисс, вы не могли бы ненадолго спуститься вниз, чтобы можно было убрать комнату.
— Хорошо, — сказала я, — я как раз собираюсь уходить.
Я встала, оделась, вышла на улицу и спустилась в метро. Доехав до Тоттенхем Корт-роуд, я пошла по Оксфорд-стрит. Когда я проходила мимо отеля «Ришелье», в дверях показалась девушка в беличьей шубке. С ней было двое мужчин.
— Привет, — сказала она.
Я взглянула на нее.
— Это ты, Лори?
— Прогуливаешься по городу, Анна? — спросила она. Ее голос был хриплым, как карканье вороны.
Она представила меня своим спутникам. Это были американцы. Высокого звали Карлом — Карлом Редманом, а второго по фамилии Эдлер она называла Джо. Он был помоложе и походил на еврея. Почему-то сразу было видно, что он еврей, а насчет Карла я сомневалась.
— Ты откуда? — спросила Лори. — Пошли ко мне, выпьем немного. Я живу здесь неподалеку, на Бернерз-стрит.
— Нет, — сказала я, — не сегодня.
Мне ни с кем не хотелось говорить. Я казалась себе каким-то привидением.
— Нет, я тебя не отпущу, — заявила она и взяла меня за руку.
Карл сказал:
— Не стоит насильно заставлять детку, Лори. Если ей не хочется, оставь ее в покое.
Он говорил негромко и казался очень уверенным в себе.
Но как только он это сказал, я вдруг передумала:
— Ладно, хотя я в общем-то никуда не собиралась идти. Я только после гриппа и еще не очень хорошо себя чувствую.
— Мы с этой малышкой вместе в прошлом году участвовали в шоу, — сказала Лори и засмеялась. — С ума сойти, такое это было шоу. А знаешь, я так туда и не вернулась. Теперь я этим больше не занимаюсь. Теперь у меня работа в городе, правда, появилась совсем недавно.
Мы отправились к ней на Бернерз-стрит. Ее квартира была на третьем этаже. Мы поднялись в гостиную. На обоях — цветочный орнамент, посредине комнаты был стол, покрытый красной скатертью, в углу стоял диван. Комната вся пропахла ее духами.
Лори налила всем виски с содовой. Карл и Джо оказались нормальными парнями, с которыми легко разговаривать. Вроде бы не из тех, кто станет смеяться за твоей спиной, как некоторые мужчины.
Через некоторое время Карл сказал:
— Значит, встречаемся без четверти девять сегодня вечером. Ты не захватишь с собой твою подругу, Лори?
— Пойдем с нами, Анна, — предложила Лори.
— Пошли, не пожалеешь, — сказал Карл.
— Они оба остановились в «Карлтоне», — объяснила мне Лори, когда они ушли, — я познакомилась с ними во Франкфурте. И в Париже я тоже была. Да, дорогая, я неплохо поездила, как-нибудь расскажу тебе об этом.
Она покрасилась в рыжий цвет и сделала короткую стрижку с длинной челкой. Ей шло. Только зря она так сильно подсинила веки, подумала я. Это уже чересчур. Она снова начала рассказывать, как у нее хорошо идут дела, и как много у нее друзей с тугими кошельками, и как весело она проводит время.
— Знаешь, я никогда не плачу за еду — очень редко. Например, эти двое — я им просто сказала: «Когда будете в Лондоне, дайте мне знать. Я покажу вам всякие интересные места». И вот, пожалуйста, не прошло и трех недель, как они приехали сюда. Теперь мы веселимся… Я умею обращаться с мужчинами, могу крутить ими, как хочу. Иногда я сама себе удивляюсь. Думаю, они чувствуют, что мне это на самом деле нравится, что я не притворяюсь. Но что с тобой? Ты плохо выглядишь. Почему ты не допила виски?
Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.
— Что такое? — всполошилась Лори. — Детка, не надо так отчаиваться.
Справившись с собой, я сказала:
— Был один человек, по которому я сходила с ума. Потом я ему надоела, и он бросил меня. Лучше бы мне умереть.
— У тебя что, будет ребенок от него?
— Нет.
— Но он дал тебе денег?
— Дал, конечно. И я могу получить сколько угодно еще, стоит только написать ему. Наверное, скоро придется это сделать, — добавила я, поскольку не хотела выглядеть в ее глазах полной идиоткой.
— Знаешь, — сказала Лори, — я бы на твоем месте не стала тянуть с письмом. Ну ничего, все не так плохо. Могло быть гораздо хуже.
— Просто я не ожидала, что все так будет, никак не ожидала. Он ушел от меня, и я жутко переживала. Но потом он написал мне. Написал, как любит меня и как хочет меня видеть, и я думала, что все снова наладится. Но ничего не получилось.
— Так всегда бывает, — сказала она, уставившись взглядом в стол, — они всегда так поступают. Почему так происходит — понятия не имею! Когда начинаешь думать — понимаешь, что все это пакость, сплошной обман…. Но переживать нет никакого смысла. Зачем переживать из-за того, кто сейчас преспокойно развлекается с другой? Это глупо. Не бери в голову.
Она налила себе еще виски и снова начала говорить о том, что надо быть умной и откладывать деньги на черный день. Ее голос сливался с запахом комнаты.
«Сколько голов, столько умов», — думала я.
— Я половину своих денег откладываю в банк, — сказала она. — Даже если приходится голодать. Это самое надежное, надежнее любого друга. Ничего, у тебя все будет хорошо, детка. Пойдем, покажу тебе квартиру.
Ее спальня была маленькой и очень чистой. На стенах никаких фотографий, никаких картин. Огромная кровать, и на туалетном столике — длинная накладная коса.
— Я сохранила ее, — сказала она, — иногда прикалываю для разнообразия, когда куда-нибудь иду. А сплю, разумеется, без нее… Почему бы тебе не подстричься? Тебе пойдет. Многие девушки в Париже ходят с короткой стрижкой, скоро эта мода придет и сюда, вот увидишь. А накладные ресницы длиной в целый ярд? Тебе надо на них обязательно взглянуть. Нет, эти француженки умеют себя подать, доложу тебе. Пойдешь с нами сегодня вечером? Я знаю, ты понравилась Карлу, ты выглядишь жутко молодой, а он обожает молоденьких. Но он довольно странный тип — помешан на азартных играх. Он облюбовал себе одно местечко на Кларджес-стрит[39]. На днях он взял меня туда, и я выиграла почти двадцать фунтов. У него бизнес в Буэнос-Айресе. Джо работает у него секретарем.
Я сказала:
— Я не моту идти в этом платье. Оно порвалось под мышкой и жутко мятое. Разве ты не видишь? Поэтому я и не снимаю шубу. Я порвала его нечаянно, когда в последний раз снимала.
На мне было черное бархатное платье.
— Платье я тебе одолжу.
Сев на кровать, она зевнула.
— Я хочу немного вздремнуть. А ты можешь отдохнуть в другой спальне, там есть газовый камин.
— Мне бы принять ванну, — сказала я. — Можно?
— Ма! — крикнула она. — Приготовь ванну для мисс Морган.
Никто не ответил.
— Где же она?
Мы вошли в кухню. Старушка сидела за столом, уронив голову на руки, и спала.
— Она всегда это делает, — сказала Лори, — она всегда приходит и спит. Я бы завтра же выгнала ее, но ведь другую работу ей не найти.
Она осторожно потрясла старушку за плечо.
— Вставай, ма. Приготовь ванну и согрей для нас чай. И во имя всех святых, поскорей, хоть раз в жизни.
Окно в ванной было открыто, и теплый влажный ветер подул мне в лицо. На стуле лежал белый банный халат. Я надела его, потом пошла в спальню и легла на кровать. Старушка принесла чай. Я чувствовала себя опустошенной и умиротворенной одновременно — так бывает, когда у тебя жуткая зубная боль, и на мгновение она отпустила, и ты прекрасно знаешь, что вот сейчас она начнется снова, но все-таки испытываешь блаженство.
Мы встретились с Карлом и Джо в «Одденино»[40]. За роялем сидел Мелвилл Гидеон[41] и пел. У него это получалось неплохо.
Карл долго совещался с официантом по поводу меню. Из вин он заказал Chateau Yquem[42].
Когда обед был завершен и мы перешли к ликерам, Лори уже слегка перебрала.
Она сказала:
— Ну-ка, Карл, быстро говори, что ты думаешь о моей маленькой подружке? Правда, я нашла тебе хорошенькую девушку?
— Первый сорт, — вежливо произнес Карл.
— Мне не нравится, как одеваются английские девушки, — заявил Джо, — американки одеваются совсем по-другому. Более шикарно.
— Ладно, — сказала Лори, — хватит. Сейчас на ней одно из моих платьев, если хотите знать.
— А, — сказал Карл, — тогда другое дело.
— Тебе что, не нравится это платье, Карл? Чем же?
— Понятия не имею, — Карл пожал плечами, — какая разница?
Он взял меня за руку и улыбнулся. У него были ровные белые зубы. А нос такой, будто ему когда-то его сломали.
— Осторожно, недотепа, не разбей, — громко сказала Лори, обращаясь к официанту, который наливал ей в бокал ликер.
Джо умолк и с удивлением посмотрел на нее.
— Подайте нам счет, — попросил Карл.
— Точно, l'addition, l'addition[43]! — выкрикнула Лори, — я могу говорить понемногу на языках всех народов Европы — даже по-польски. Щас буду говорить по-польски!
— Женщина за соседним столиком очень странно на нас смотрит, — сказал Джо.
— Ах, женщина! — Лори привстала, — ах, она смотрит! Смотри, милое создание, смотри! Ну и личико! Господи Исусе! У нее физиономия, как у старой курицы. Сейчас я скажу ей пару польских слов.
— Не стоит, Лори, — сказал Карл.
— Но почему не стоит? — Лори бессмысленно поморгала, — какое право имеет эта старая курица и все курицы за другими столиками — как они смеют на меня так смотреть?
Джо начал хохотать.
— Ах, эти женщины. Как же вы сильно любите друг друга!
— Очень оригинальное наблюдение, — сказал Карл, — мы все большие оригиналы.
— Ты вообще умеешь разговаривать? — внезапно обратился он ко мне. — Что скажешь про даму за соседним столиком? Кажется, мы ей не очень понравились.
Я сказала:
— Она может перепугать кого угодно, — и они все засмеялись.
Но я думала о другом — как страшно, что люди могут так смотреть на тебя. Кажется, если начнешь гореть заживо, они даже не изменят выражения лица — просто будут смотреть на факел с любопытством. Этот стеклянный взгляд не выражает даже ненависти. Только затаенную надежду, что ты сгоришь заживо или тебя четвертуют, и все это произойдет у них на глазах. Даже спина чешется от этих пустых стеклянных взглядов.
— Перепугать? - громко переспросила Лори, — меня она не испугает. Меня так просто не испугаешь. В моих жилах течет, между прочим, здоровая крестьянская кровь.
— Первый раз слышу, что английская девушка хвастает тем, что у нее крестьянская кровь, — произнес Джо, — обычно они пытаются убедить тебя, что ведут свой род от Вильгельма Завоевателя или, как же его звали, того, другого…
— Но Лори у нас только одна, — сказал Карл.
— Точно, — сказала Лори, — другой уже не будет.
Я думала только о том, смогу ли я идти не шатаясь, когда придется встать из-за столика. «Надо постараться», — твердила я про себя.
Мы встали из-за столика.
— Подождите минуту, — попросила я.
— Прямо, вон там, за розовыми портьерами, — сказала Лори.
В дамской комнате я пробыла долго. Там был стул, и я на него плюхнулась. Мотив модной песенки вертелся в голове.
Спустя некоторое время служащая спросила:
— Вам нехорошо, мисс?
— Нет-нет, — сказала я, — все в порядке, спасибо, — положила шиллинг на столик и вышла.
— А мы думали, что ты утонула, — сказала Лори.
В такси я спросила:
— Я не очень пьяная?
— Конечно, нет, — сказал Джо.
Он сидел между мной и Лори, держа нас обеих за руки.
— А Карл где? — спросила я.
— «Где?» — ответило эхо, — сказала Лори.
— Карл велел мне попрощаться с вами за него и просил извинить его, — сказал Джо, — он получил срочное телефонное сообщение. Ему пришлось вернуться в отель.
— Поехал в свой отель, как же! — сказала Лори. — Я знаю, куда он отправился. На Кларджес-стрит. Не очень-то вежливо с его стороны уходить вот так, довольно даже грубо.
— Ну, ты же знаешь Карла, — сказал Джо, — и потом, я же остался. Так о чем же переживать?
Джо расплатился, все вышли из такси. Лори взяла меня за руку, и мы поднялись по ступенькам к дверям отеля. Оттуда доносился запах еды, на пыльном половике черными буквами было написано «РИЦ-ПЛАЗА».
Появился толстяк Джо заговорил с ним по-немецки.
Повернувшись к нам, Джо сказал:
— Он не может дать нам одну комнату, так что я заказал две.
— Сюда, пожалуйста, — сказал толстяк.
Мы поднялись за ним по лестнице в большую спальню. На стенах были коричневые обои. Толстяк чиркнул спичкой и зажег дрова в камине.
Каминная доска была очень высокой и покрашена в черный цвет. Там стояли две огромных вазы из темно-синего стекла и часы, которые показывали четверть четвертого.
— Боже, — сказал Джо, — это место навевает мрачные мысли.
— Похоронные, — сказала Лори, — надеюсь, все изменится, когда разгорится огонь.
— Какое богатое воображение у этой девушки, — сказал Джо.
Толстяк все еще не ушел, стоял и улыбался.
— Что будешь пить, Лори? — спросил Джо.
— Виски с содовой, — сказала Лори, — теперь я буду пить только виски с содой.
— Тогда закажем бутылку «Блэк энд Уайт», — сказал Джо, — и бутылку содовой.
Толстяк вышел.
— Здесь довольно голо, — сказал Джо, — но ведь мы едем сюда, в столицу мира, не за всякими рюшечками.
Он стал говорить о лондонских парикмахерских. Он сказал, что они неуютные, слишком все чопорно.
Постучавшись, вошел толстяк и поставил на стол бутылки с виски и содовую.
— Ну-ну, продолжай, сказала Лори, — Лондон не так уж плох. В нем есть мрачное очарование, как говорил один мой знакомый.
— Насчет мрака он прав, — сказал Джо.
Лори стала напевать «Лунный залив»[44]:
Я сказала:
— Я тоже выпью. Почему вы мне не предлагаете?
Я выпила полбокала и почувствовала, что начинает кружиться голова.
— Мне надо прилечь, — сказала я. — Голова очень кружится.
Я подошла к кровати и легла. Пока я не закрыла глаза, все было не так плохо.
— Платье сними. Помнешь, — сказала Лори.
— Платье жалко, — сказала я.
Платье было розового цвета, с серебряными блестками.
Она подошла к кровати и помогла мне снять его. Она показалась мне очень высокой, а ее лицо было огромным. Я могла рассмотреть все морщинки, замазанные пудрой, и полустертую помаду на губах. Лицо клоуна, меня начал душить смех. Она была хорошенькой, но пальцы у нее короткие и толстые, с широкими плоскими ярко накрашенными ногтями.
Закурив сигарету и скрестив ноги, Джо наблюдал за нами. Точно зритель в партере, ждущий, когда откроется занавес. Когда представление закончится, он начнет хлопать или свистеть.
— Меня ужасно тошнит, — еле ворочая языком, проговорила я, — мне надо немного полежать.
— Болей на здоровье, — сказала Лори, — не стесняйся.
— Только минутку, — проговорила я.
Мне стало холодно. Я натянула стеганое одеяло и закрыла глаза. Кровать поплыла куда-то вниз. Я открыла глаза.
Они сидели у камина и смеялись. Их темные тени на стене тоже смялись.
— Сколько ей лет? — спросил Джо.
— Она еще ребенок, — сказала Лори. И, кашлянув, добавила: — Ей нет семнадцати.
— Неужели? — сказал Джо.
— Ну хорошо, ей девятнадцать и ни днем больше, — сказала Лори, — ни одной самой крошечной морщинки. Тебе она нравится?
— Она милашка, — сказал Джо, — но мне понравилась та, черненькая.
— Кто? Рене? — сказала Лори. — Понятия не имею, что с ней. Я ее не видела с того вечера.
Джо подошел к постели, взял мою руку и погладил ее.
Я сказала:
— Я знаю, что вы скажете. Вы скажете, что она холодная и влажная. Это все потому, что я родилась в Вест-Индии, у меня всегда такие руки.
— Неужели в Вест-Индии? — сказал Джо. Он сел на кровать. — Как же, как же, Тринидад, Куба, Ямайка — я провел там много лет, — он подмигнул Лори.
— Нет, — сказала я, — у нас маленький остров.
— Но я знаю маленькие тоже, — сказал Джо, — меня интересуют всякие — маленькие, большие, весь набор.
— Да что вы, — сказала я, садясь на постели.
— Ну конечно, — сказал Джо и снова подмигнул Лори. — Я, кстати, знал твоего отца — мы были приятели. Старик Тэффи Морган. Он был хорошим парнем, мы с ним не раз пропускали по стаканчику.
— Вы все врете, — сказала я, — вы не знаете моего отца. Моя настоящая фамилия совсем не Морган. Я никогда не скажу вам моей настоящей фамилии, и родилась я в Манчестере и никогда ничего не расскажу вам о себе. Все, что я рассказывала вам, ложь, так что не болтайте.
— Как, разве его звали не Тэффи? Может быть, Патрик?
— Идите вы к черту, — сказала я, — и слезьте с этой постели. Вы мне действуете на нервы.
— Эй, — сказала Лори, — что с тобой случилось? Ты напилась, что ли?
— Я просто пошутил, — сказал Джо, — я не хотел огорчать тебя, детка.
Я встала. Дико кружилась голова.
— Ты чего это вдруг? — спросила Лори.
— Вы оба действуете мне на нервы, если хочешь знать, — сказала я. — Если бы вы могли на себя посмотреть, когда смеетесь, то сразу бы перестали.
— Послушай! — закричала Лори, — ты же сама просила взять тебя! А теперь выкидываешь такие штучки?
Я сказала:
— Господи, где мое платье? Я иду домой. Вы мне осточертели.
— Мне это нравится, — Лори расхохоталась. — Если ты думаешь, что сможешь отправиться отсюда в моем платье, то глубоко ошибаешься.
Платье висело на спинке кровати. Я схватила его, но Лори тоже ухватилась за рукав. Мы стали тянуть его в разные стороны.
Джо начал хохотать.
— Если ты разорвешь мое платье, — кричала Лори, — я тебя так отделаю!
— Только попробуй, я тебе такое устрою, что запомнишь на всю жизнь, — пригрозила я.
— Оставь ее в покое, Лори, прошу тебя. Она напилась, — проговорил Джо, — а ты, детка, ложись и поспи. Завтра утром тебе станет лучше. Никто тебя не побеспокоит.
— Я не хочу здесь спать, — сказала я.
— Хорошо, — Джо почесал подбородок, — тут есть еще комната. Как раз напротив. Иди туда.
Лори ничего не говорила. Она разглядывала платье. Джо встал и подошел к двери. Открыв ее, он сказал:
— Вон та комната — как раз напротив.
— И постарайся не на пол, если тебя начнет рвать, — пробормотала Лори, — уборная в конце коридора.
— Сказала бы я тебе одно словечко, — промямлила я.
— А я тебе. И не одно, — произнесла она скрипучим голосом. Таким голосом дети отвечают на вопросы из Катехизиса, чтобы родители поскорее от них отстали. «Кто тебя сотворил?» «Меня сотворил Бог». «Для чего он тебя сотворил?» — Ну и так далее.
Другая комната была гораздо меньше, и без камина В замочной скважине не было ключа. Я легла на кровать. На ней был матрац, простыня и тонкое покрывало. Было холодно, как на улице.
Я подумала «Вот это ночь. Господи, что за дурацкая ночь!»
На потолке я увидела пятно. Стала смотреть на него, но оно вдруг раздвоилось. Оба пятна все время двигались, очень быстро, не пересекаясь друг с другом. Когда они разошлись примерно на шесть дюймов, то остановились и стали расти. На меня смотрели два черных глаза. Я смотрела на них. Потом я моргнула, и они опять задвигались. У кровати стоял Джо. Он проговорил:
— Не сердись на меня. Я просто пошутил.
— Я не сержусь.
Но когда он начал целовать меня, я сказала:
— Нет, не надо.
— Но почему? — спросил он.
— В другой раз, — сказала я. — «Ca sera pour un autre soir[45]». (Так говорила девушка из книжки. Какая-то девушка из какой-то книжки. Ca sera pour un autre soir).
Он помолчал немного, потом сказал:
— Почему ты общаешься с Лори? Разве ты не знаешь, что она проститутка?
— Да? — сказала я, — ну и что? Насколько я вижу, эта профессия ничуть не хуже других.
— Я не понимаю тебя, — сказал он, — ты странная, как у вас тут принято говорить.
— Господи, — сказала я, — оставь меня в покое, оставьте все меня в покое.
Что-то вырвалось из самого сердца, отчего перехватило горло и стало горячо глазам.
Джо сказал:
— Не надо плакать. Детка, знаешь, ты мне нравишься. Правда, нравишься, хотя сначала я подумал, что нет. Пойду поищу, чем тебя накрыть. В этой комнате чертовски холодно.
— Лори рассердилась?
— Ничего, переживет, — сказал он.
Я открыла глаза. Он набросил на меня стеганое одеяло. Потом положил сверху мою шубку. Я снова погрузилась в сон.
Кто-то постучал в дверь. Я встала и увидела, что снаружи стоит таз с горячей водой. Я налила ее в кувшин и стала умываться. В это время вошла Лори с платьем, перекинутым через руку.
— Давай выбираться отсюда, — сказала она.
Я надела платье. Ну и вид у меня, наверное, подумала я.
— А где Джо? — спросила я.
— Он ушел, — сказала Лори, — полчаса назад. А ты вообразила, что он будет водить нас за ручку? Он попросил передать тебе привет.
Я подумала: «Господи, что за ночь. Ну и ночка!»
Мы вышли на улицу. Казалось, на ней только одни гостиницы — «Бельвю», «Уэлком», «Корнуолл», «Сэндрингем», «Беркли», «Уэйверли»… И, разумеется, ограды с торчащими остриями.
Полисмен, стоявший на углу, пристально смотрел на нас. Это был крупный мужчина с маленьким румяным лицом. Его шлем казался огромным. Я сказала:
— Я должна поехать к тебе и забрать свое платье. Прости.
— Я разве против? Забирай, пожалуйста.
Лори остановила такси.
— Свинья! — сказала Лори, когда мы сели.
— Это я что ли?
— Вот дурочка, — сказала она, — я имею в виду этого проклятого копа.
— А я думала, ты имеешь в виду меня.
— Меня не трогает, что ты думаешь. Но учти: если ты будешь и дальше такой идиоткой, у тебя никогда ничего не выйдет. Ты не умеешь ладить с людьми. Разве это нормально — вместо того, чтобы хорошо провести время в приятной компании ты напиваешься в стельку и начинаешь скандалить по пустякам. Так себя не ведут. Кроме того, ты все время какая-то вареная, мужчины этого не любят. Хотя это не мое дело.
Мы доехали до Бернерз-стрит и поднялись наверх. Старушка встречала нас в дверях.
— Приготовить завтрак, мисс?
— Да, и налей ванну. Шевелись скорее.
Я стояла в коридоре. Она прошла в спальню и вынесла оттуда мое платье.
— Вот, возьми, и, ради всех святых, не смотри на меня так Пойдем перекусим что-нибудь.
Внезапно она поцеловала меня.
— Не обижайся, детка, я не такая уж плохая. Знаешь, я люблю тебя. Честно говоря, я тоже здорово надралась вчера. Ты, конечно, можешь притворяться непорочной девой всю оставшуюся жизнь, мне нет до этого дела. Ко мне это не имеет отношения.
— Только ничего не говори больше, у меня жутко болит голова. Имей совесть, — сказала я.
Это был первый погожий день за долгие недели. Старушка постелила белую скатерть на стол в гостиной, и на ней сияли солнечные блики. Потом она ушла в кухню — жарить бекон. Запах жареной свиной грудинки и звук воды, льющейся в ванну. И ничего больше. На сердце было пусто.
Было четыре часа пополудни, когда я вышла из дома. Я медленно шла по Оксфорд-стрит, думая о своей комнате в Кэмден-Таун и о том, как мне не хочется туда возвращаться. В витрине магазина мне на глаза попалось черное бархатное платье. На юбке спереди был разрез. Наверное, я бы неплохо в нем выглядела. Другое, с мехом вокруг шеи, напомнило мне о платье, которое было на Лори. Ее шея выглядывала из меха и казалась очень стройной и крепкой.
Наряды большинства женщин, проходивших мимо, напоминали карикатуры — безобразные карикатуры нарядов, выставленных в витринах. Когда женщины останавливались поглазеть на вещи, выражение их лиц становилось мечтательным. «Если бы мне купить вот это и это, я бы смотрелась совсем по-другому». Не теряй надежды, и ты все сможешь, на этом держится мир. И земля крутится тоже поэтому. По кусочку мечты на каждого. Очень умно придумано. Но что происходит, если у тебя больше нет мечты, если хребет сломан? Что тогда?
Не могу же я стоять и смотреть на это платье всю жизнь, подумала я. Я повернула голову — мимо медленно ехало такси. Шофер взглянул на меня, я подняла руку.
— Бёрд-стрит, дом двести двадцать семь, — сказала я шоферу.
Над дверью было два звонка. Я нажала нижний. Никто не вышел, но когда я толкнула дверь, она отворилась сама.
Я увидела коридор с лестницей, ведущей наверх. По левую руку была дверь. Я вышла на улицу и позвонила снова. Левая дверь отворилась, и старик в пенсне сказал:
— Да, мисс?
За этой дверью была контора. Я увидела шкаф с документами, стол с пишущей машинкой и множеством писем и два стула.
Я сказала:
— Я хотела бы видеть мисс Мэтьюз, мисс Этель Метьюз. Я думала, она здесь живет.
— Это наверху, — сказал старик, — вы нажали не тот звонок.
— Извините.
— Сегодня вы четвертая, — сказал он, — будьте так любезны, скажите мисс Мэтьюз, что мне это надоело, — он говорил довольно громко, — у меня есть другие дела. Я не могу весь день открывать дверь ее клиентам.
Я увидела Этель, стоявшую на площадке лестницы. Она уставилась на меня с удивлением.
— Неужели это ты?
— Здравствуйте, — сказала я.
На ней был белый халат с закатанными рукавами. Волосы были уложены в прическу. Она выглядела гораздо симпатичнее, чем раньше.
— О чем это тебе нудил Денби?
— Он сказал, что я нажала не тот звонок.
— Вот засранец. Входи, я как раз пью чай.
Гостиная выходила окнами на Бёрд-стрит. В углу был газовый камин, перед которым стояла миска с водой. Два кресла в ситцевых чехлах с каемкой из маленьких бутонов роз, у стены — высокий диван, покрытый пледом, рядом пианино. Белые обои в полосочку.
— Сейчас принесу тебе чашку.
Мы выпили чаю.
— А он кто, этот господин внизу?
— Хозяин, — сказала она, — у него здесь контора. Вернее, так он это называет. Он говорит, что он агент по продаже марок. Я думаю, он просто приходит и сидит там. Но вообще-то большую часть времени там никого нет. Старый осел. У меня комнаты на третьем и четвертом этаже. Нет ничего лучше мебельного ситца, комната сразу становится веселой, не так ли?
Гостиная, конечно, маловата, но столовая рядом большая и просторная, и спальня тоже вполне нормальных размеров.
На стенах в столовой висели литографии из серии «Улицы Лондона»[46], на серванте стояло блюдо с фруктами.
Этель сказала:
— Ты думала, я все сочиняю? Ты не верила, что у меня такая миленькая квартирка? Пойдем посмотрим комнату, о которой я тебе говорила.
Мы поднялись этажом выше.
— Вот что я называю элегантным стилем, — сказала Этель, — еще я могу поставить сюда газовый камин.
Мебель была выкрашена в белый цвет. В комнате стоял полумрак от задернутых штор. За окном шарманка играла унылый мотив. «Лунный залив».
— Садись, — сказала она, указав на постель, — ты выглядишь усталой.
— Да, — согласилась я, — так и есть. Немного.
Она сказала:
— Я уже тебе говорила. Я хочу найти себе компаньонку. Чтобы она жила со мной в этой квартире и помогала мне с бизнесом. С той девушкой, про которую я тебе рассказывала, я не стала связываться. Она мне не понравилась. А с тобой, я думаю, мы бы поладили. Почему бы тебе не переехать? Здесь получше, чем в твоей комнате в Кэмден-Таун.
Я ответила:
— Да, комната хорошая. Очень миленькая комната. Но вы сказали, что нужно вложить двадцать пять фунтов в дело. У меня нет таких денег.
— Ах, двадцать пять фунтов? — она улыбнулась. — Ну и что тут особенного? Допустим, восемь фунтов в месяц. Это за комнату и еду. А я научу тебя делать маникюр, и ты будешь получать половину того, что заработаешь. Конечно, тебе придется помогать мне — прибирать здесь, принимать клиентов и прочее. Ну и что? Разве восемь фунтов много за такую прекрасную комнату? И вся квартира такая светлая и чистая. Где ты еще найдешь такую?
— Да, — сказала я, — это очень дешево.
— Вот и подумай. Время от времени полезно слушаться внезапного побуждения, иногда это приносит счастье. С тобой такого разве не случалось? Сможешь платить восемь фунтов?
— Ну да, наверное.
— Тогда решено, — сказала Этель, — только мне придется взять у тебя аванс. У меня были большие расходы из-за ремонта. На одну эту комнату пришлось выложить шесть фунтов. Но зато теперь она как конфетка. И ванная рядом, и все так удобно. Если бы ты видела, в каком состоянии все было, когда я сюда въехала.
— Хорошо, — сказала я, — правда, у меня тогда почти ничего не останется.
— Об этом не беспокойся, — сказала Этель, — трудно будет только первые недели. В следующем месяце тебе не придется платить заранее. Когда мы встанем на ноги, с деньгами не будет проблем. Ты сможешь прилично зарабатывать.
Мы спустились вниз. Я взяла из сумочки две банкноты по пять фунтов и отдала ей одну и еще три соверена и положила оставшуюся банкноту обратно. Она сказала:
— Конечно, восемь фунтов маловато, я готова уступить тебе комнату почти даром, можно сказать. Посмотрим, как дальше пойдут дела.
— Мне надо привезти с Кэмден-Таун свои вещи, — сказала я.
Вернувшись назад, я сказала Этель, что хочу лечь. У меня болела спина.
— Я принесу тебе что-нибудь поесть, — сказала она.
Я лежала и думала о том, что у меня осталось только три фунта, когда она вошла, неся хлеб, сыр и бутылку пива. Она села около кровати и, пока я ела, стала говорить о том, какая она респектабельная леди.
— Заявляю тебе прямо, честно и откровенно, — сказала она, — я лучшая массажистка в Лондоне. Никто не делает массаж лучше меня. Так что не упускай свой шанс. А если ты сама будешь находить клиентов, дела пойдут еще лучше.
— Не знаю, — сказала я, — сейчас я не могу вспомнить ни одного.
— Ты устала, бедняжка, — сказала она, — я сразу это поняла. Тебе надо хорошо отдохнуть, Я поставлю будильник на восемь часов. Если захочешь позавтракать, кухня на этом же этаже, так что все очень удобно. Ты ведь захочешь позавтракать?
— Да, — сказала я, — все нормально.
Она вышла. А я лежала и думала.
…Она улыбается и ставит поднос а я говорю Франсина я видела такой ужасный сон — но ведь это только сон говорит она — а на подносе синяя чашка и соусник и серебряный чайник значит опять началась моя замечательная жизнь — и гаммы очень медленно сыгранные на пианино и сад с высокой стеной вокруг и постоянная мысль о том что это только снилось мне, и что этого всего никогда не было…
В столовой висели литографии «Улицы Лондона». Я помню, в каком порядке они были развешаны, и мисочку с водой перед газовым камином, и неизменное блюдо с апельсинами посреди стола, и два кресла в чехлах из ситца (рисунок на них был совсем не такой, как на креслах в гостиной), и Этель, рассуждающую о своей респектабельности. «Если бы я могла рассказать тебе все, что знаю о некоторых заведениях, которые значатся в рекламах как кабинеты массажа. Например, есть одна мадам Фернанда — я такое слышала о ней самой и о девушках, которые у нее работают! Как только она ухитряется не вляпаться в разные неприятности — ума не приложу. Думаю, это обходится ей в кругленькую сумму».
Ноябрь выдался теплый, и приходилось держать окно открытым, но штора оставалась наполовину опущенной. Когда раздавался звонок, я спускалась вниз, провожала клиента наверх и сообщала Этель:
— Клиент в кабинете.
Через полчаса она поднималась ко мне и продолжала наш прерванный разговор:
— Я не говорила тебе, что случилось на прошлой неделе? На следующий день после того, как я поместила объявление, явились полицейские ищейки и потребовали у меня рекомендации и дипломы. Пришлось показать им некоторые бумаги. Я была просто в бешенстве. Как они смеют так со мной! Будто я какая-то грязная иностранка.
Она как правило ходила в белом халате, с которым контрастировало красное лицо со вздернутым носом и широкими ноздрями.
Кажется, в первый же день она сказала:
— Учти: главное в нашем деле — это красивый набор маникюрных принадлежностей. Я могу тебе одолжить один из своих. Ты красиво выкладываешь на белой салфетке все ножнички и щипчики, рядом — мисочка с горячей мыльной водой. Ты пододвигаешь клиенту кресло и с улыбкой предлагаешь: «Пожалуйста, присядьте». А потом говоришь: «Вы не против?» — и опускаешь его руку в мисочку с горячей водой. Это так просто. Любая дура может научиться. Если хочешь, можешь попрактиковаться на мне. Ты можешь попросить у клиента за работу пять шиллингов, можешь дойти даже до десяти. Смотря какой клиент. Только, разумеется, ты должна быть с ними любезна.
— Почему бы и не десять шиллингов? — продолжала она. — Это нормально. Каждому нужно заработать на жизнь, и если люди этого не понимают, или понимают не совсем правильно, ты здесь ни при чем. Говорить пусть говорят. Поверь мне, что все они жутко боятся неприятных сцен, так что исчезают быстрее молнии при малейшем…
Сильнее всего мне в память врезались бубнящий голос Этель и тиканье часов. Ее разговоры о мадам Фернанде и о своем отце, у которого была аптека, и о том, что она настоящая леди. Леди — некоторые слова имеют длинную тонкую шею, которую хочется сдавить пальцами. И совсем другие интонации появлялись в ее голосе, когда она говорила: «Маникюр, извольте, мадам».
…Никаких ссор не было. Ругаться было не из-за чего. Я просто перестала выходить на улицу, не хотелось. Это происходит очень просто. Как будто так было всегда — ты всегда жила в нескольких комнатах и слонялась из одной в другую. Только свет становился немного другим каждый час, и тени то удлинялись, то укорачивались. Ты вроде бы спокойна, но когда начинаешь думать, то словно бы натыкаешься на высокую темную стену. Больше всего ты хочешь, чтобы настала ночь, и можно будет лечь, спрятать голову под одеяло и заснуть. И ночь незаметно подкрадывается — хотя бы это радует. И вот ты натягиваешь на голову одеяло, а в голове только это: «Я ему надоела» и «Нет, еще не совсем, совсем нет». А потом ты засыпаешь. Ты спишь без снов, и это похоже на смерть…
— Только не надо говорить, что ты устала, — повторяла Этель. — Ты уже родилась уставшей. Я тоже устала, между прочим. Все устали.
Я прожила на Бёрд-стрит больше трех недель, пока снова не увидела Лори. Она заявилась ко мне днем.
— Да, — сказала Этель, — будь я мужчиной, такая девушка мне бы понравилась. Посмотри на ее походку, на ее манеру носить платье. Вот это я понимаю стиль.
— Смешная старая корова, — таково было впечатление Лори, которое она мне высказала, когда мы поднялись в мою комнату, — но она кажется очень любезной. Она действительно учит тебя делать маникюр? И что, много желающих?
— У меня их было четверо или пятеро.
— Ты им действительно делала маникюр?
— Да, только маникюр, — сказала я. — Один из них захотел подняться со мной наверх, но когда я отказалась, он вылетел пулей. У него все время вид был слегка испуганный.
Лори расхохоталась.
— Уверена, что старуху это не обрадовало. Ей надо совсем другое, поверь мне.
Снаружи донесся гудок машины, и она выглянула на улицу и стала делать кому-то знаки. Потом она крикнула:
— Я выйду через минуту.
— Вон они, два моих клиента. Почему бы тебе не поехать с нами? — предложила она. — Хоть немного проветришься. Старуха не будет возражать. Или будет?
— Да нет, не думаю. С какой стати?
— Тогда пошли, — сказала Лори.
Я думала: «Все нормально. Мне все еще нравится быстрая езда и ресторанная еда, и напитки, и горячая ванна. Все хорошо».
— У меня развязался шнурок, — сказала Лори. И когда один из ее спутников стал его завязывать, руки у него дрожали. («Я умею сводить их сума».)
Длинные тени от деревьев — как скелеты, а другие еще как пауки, а еще как осьминоги. «Со мной все в порядке; все нормально. Конечно, все будет нормально. Мне бы только собраться с силами и составить план действий». («А ты слышала, что есть один такой…»)
Это был один из тех дней, когда ты можешь увидеть призраки всех своих прежних прекрасных дней. Надо немного выпить, и перед тобой пронесутся призраки всех прекрасных дней, которые когда-либо были. Как в Зазеркалье. («Да, и этот не плох, но ты помнишь тот, когда…»)
— Если бы ты сказала мне, что придешь так поздно, я бы дала тебе ключ, — пробурчала Этель, — мне не нравится сидеть полночи и ждать, когда ты заявишься, чтобы отпереть тебе дверь.
— Мы поехали ужинать к Романо, — объяснила я, — поэтому я так задержалась.
— Надеюсь, ты хорошо провела время, — сказала она.
Но по взгляду, который она бросила на меня, я поняла, что она ненавидит меня. Я знала, что рано или поздно она начнет скандалить.
На следующий день не было ни одного желающего сделать маникюр.
— Я сыта по горло, — заявила Этель, — я сыта по горло этим проклятым бизнесом. Теперь до пяти точно никто не явится!
Она налила себе стакан виски с содой. Потом налила еще, а потом сказала:
— Ну, третий — на счастье, — и, наполнив стакан, понесла его в гостиную.
Я слышала, как она разговаривает сама с собой. Такое с ней случалось.
— Твари и идиоты, идиоты и твари, — повторяла она, — если не тварь, то идиот а если не идиот, то тварь, — и еще: — Господи, Господи, Господи.
Около пяти кто-то позвонил, я спустилась и проводила клиента к ней. Потом она стукнула в стену и попросила принести горячей воды. Я взяла чайник и поставила его у двери гостиной.
Мужчина находился там около двадцати минут. Потом я услышала треск дерева и проклятья, которые выкрикивал диким голосом клиент. Этель постучала снова.
— Мне войти? — спросила я из-за двери.
— Да, — сдавленно проговорила Этель, — входи.
Я вошла. Массажная кушетка подломилась с одного конца, таз, стоявший рядом, был пуст. Весь пол был залит водой. Мужчина, обмотанный покрывалом, прыгал на одной ноге, задрав другую, и ругался. Он был очень тощим и маленьким. У него были седые волосы, а на лицо я почему-то не посмотрела.
— Произошло несчастье, — сказала Этель, — подломилась ножка кушетки. Принеси тряпку, а то вода может пролиться Денби на голову… Простите, ради бога. Как ваша нога? Не болит?
— По-твоему, я запросто могу стоять в кипятке и не ошпариться, а, старая дура? — завопил мужчина.
Пока я боролась с водой при помощи тряпки и швабры, он сидел на стульчике перед пианино и что-то одним пальцем наигрывал. При этом его нога судорожно подергивалась, — видно, он ее здорово обжег.
Как только я вышла из комнаты, меня одолел смех. Я никак не могла остановиться. Такое бывает, когда очень долго не было случая посмеяться…
Я слышала, как мужчина спускается вниз. Вошла Этель.
— Интересно, над чем ты смеешься.
— Это было жутко смешно, — сказала я, — у него такой тоненький голосок.
— Одна из ножек кушетки подломилась, — сказала она, — и вместо того, чтобы лежать спокойно, старый дурак вскочил и попал ногой в таз с горячей водой. Не мог посмотреть, куда тычет свою проклятую ножищу. Это все из-за тебя. Зачем ты принесла крутой кипяток?
— Да ладно вам, это и правда было очень смешно, — сказала я, хотя знала, что сейчас она на меня снова начнет орать.
— Ах тебе смешно?! — закричала она. — Над кем ты смеешься? Можешь выметаться отсюда, слышишь? От тебя никакого толку. Здесь тебе больше делать нечего. Мне нужна была элегантная девушка, — продолжала она, — которая умеет любезно разговаривать с клиентами. Я-то подумала, ты из тех девушек, которые могут, раз уж нужно, быть любезными с клиентами, что ты заведешь себе друзей и тому подобное, чтобы постараться обеспечить успех моему бизнесу. А на самом деле, ты способна кого угодно свести с ума — этим своим отрешенным видом. Мало мне этого, ты еще исчезаешь со своими друзьями и даже не приглашаешь меня пойти с тобой. Так что освобождай комнату и уходи. Я не хочу, чтобы ты жила здесь, от тебя мало пользы. Знаю, что ты скажешь. Ты скажешь, что заплатила вперед за месяц. А знаешь, сколько мне стоило поставить тебе в комнату газовый камин, потому что ты заявила, что не можешь спать без камина? И эти постоянные разговоры о том, что ты устала, то тебе холодно, то темно, то еще что-нибудь. Зачем тебе оставаться здесь, если тебе все не подходит? Кому ты здесь в Англии нужна? Уезжай немедленно. Почему ты здесь торчишь?
— Потому что плохо умею плавать, — сказала я. — Только поэтому.
— Боже! — крикнула она, — ты еще и шутница? Но денег у меня все равно нет, так что не стоит ждать.
— Пожалуйста, — сказала я, — оставьте деньги себе. Там, откуда они появились, есть в сто раз больше. Сдачи не нужно.
— Какой еще сдачи? — закричала она. — Ты кого оскорбляешь?
Она стояла, заслонив спиной дверь, так что я не могла выйти.
— Знаешь, а ведь у тебя с головой не все в порядке. Ты все время где-то витаешь. Ты наполовину помешалась. Вот что с тобой такое. Это видно с первого взгляда.
Я сказала:
— Отойдите с дороги и дайте мне пройти.
И тут она вдруг рухнула на пол, совсем перегородив выход, и начала рыдать. Никогда я не видела таких конвульсий. И при этом она продолжала верещать:
— Ты ушла развлекаться со своими приятелями и даже не пригласила меня с собой! Разве я недостаточно хороша для этого? Ты даже не спросила меня, — причитала она. — Господи, что у меня за жизнь! Пытаешься удержаться на плаву, а все толкают тебя вниз. И все лгут тебе. Ты знаешь, сколько мне лет? — продолжала рыдать она. — Если я не заработаю себе денег сейчас, что будет со мной через три года? Ты это понимаешь? Но погоди! Однажды случится то же самое с тобой. Вот увидишь!
Я видела, как трясутся ее плечи. Вокруг с жужжанием летала муха. Я никак не могла сосредоточиться и думала только о том, что сейчас ноябрь и для мух слишком поздно. Или слишком рано? И еще о том, откуда взялась эта муха.
— Я всегда одна, — всхлипывала она, — ужасно быть всегда одной, ужасно, ужасно.
— Не расстраивайтесь, все у вас будет нормально.
Она начала искать носовой платок, но не нашла. Я дала ей свой.
— Послушай, детка, зря я все это наговорила. Я совсем не имела в виду ничего такого. Куда тебе идти? Оставайся, ради Бога. Я этого больше не вынесу. Если ты уйдешь, клянусь тебе, я включу газ.
— Я скоро вернусь, — сказала я, — только немного подышу воздухом.
— Если ты не вернешься через час, — прокричала она мне вслед, — я включу газ, и ты будешь виновата в моей смерти.
Я шла по улице и воображала, что подхожу к его дому, поднимаюсь по ступенькам и нажимаю кнопку звонка. «Ты опоздала, — скажет он, — я ждал тебя раньше».
Потом я подумала: «А что, если пойти в тот отель на Бёрнерз-стрит? У меня как раз хватит денег. Они, конечно, наврут, что у них нет комнаты, если прийти без багажа. Хотя гостиница полупустая, они все равно говорят, что нет номеров. Я так отчетливо представила себе, как девушка за стойкой в холле говорит: «Мест нет, мисс», — что начала смеяться. Как холодно они смотрят на тебя и какими противными голосами говорят, — как будто вокруг вырастают гладкие, без единого выступа стены, через которые никак не перелезешь. И с этим ничего не поделаешь. Все это пакость, как говорит Лори. И как гнусно они смотрят на тебя, и эти их гнусные голоса и сплошной обман, как говорит Лори.
У меня на руке был нефритовый браслет, который подарил Уолтер. Я сняла его и сжала в ладони. Он был теплым и таким приятным на ощупь. Я смотрела на него и никак не могла вспомнить это слово…
Все говорят, что если начнешь бояться людей, они сразу это поймут, и тогда тебе крышка. Или все это только в моем воображении? Я спорила сама с собой совершенно серьезно, действительно ли это мне только кажется, или люди и вправду злы и жестоки. Потому и браслет казался мне таким приятным — я знала, что им можно как следует ударить, если нужно. Я наконец вспомнила это слово — кастет.
Мужчина заговорил со мной, скривив губы, как они это любят делать, но потом очень быстро отскочил, так что я не успела его ударить. Я направилась за ним, собираясь его стукнуть, но он шагал слишком быстро, и к тому же полисмен на углу улицы уставился на меня, как какой-то бабуин, — белые кретины еще хуже, чем чернокожие. (Что со мной произошло? Со мною что-то произошло?)
Я подумала: «Ты не станешь реветь посреди улицы, ведь правда?» Я села в автобус и поехала обратно на Бёрд-стрит.
Открыв дверь, я услышала крик Этель:
— Ох, детка, наконец-то ты пришла! Я страшно беспокоюсь за тебя. Я приготовила тебе ужин.
Она аккуратно причесалась и надела черное платье с белым воротничком. Она выглядела совсем неплохо — во всяком случае, лучше, чем обычно. Потом я поняла, что после истерики она всегда выгладит гораздо более молодой и свежей.
— Я не хочу есть, — сказала я.
— Мне стыдно, что я так себя вела, — проговорила она. — Что я могу еще сказать?
— Все нормально, — не глядя на нее, пробормотала я.
Мне хотелось только одного — подняться в свою комнату, натянуть на голову одеяло и заснуть.
— Иногда извиниться — самое трудное, — сказала она.
Белая мебель, а над кроватью — рисунок собака, выпрашивающая подачку, и надпись «Верное сердце». Я лежала и смотрела на нее, а перед глазами у меня стояла вывеска: «Печенье домашнее, такое же свежее в тропиках, как на родине». Вывеска была прибита на щите в конце Рыночной улицы.
Там была нарисована девочка в розовом платье, которая лакомится большим желтым печеньем, усыпанным изюмом, которое называют «печенье с коринкой», и маленький мальчик в матроске, — он катил обруч и косился через плечо на девочку. Там было еще аккуратное зеленое дерево и выцветшее голубое небо, такое низкое, что если бы девочка протянула руку, она могла бы до него достать. (Очень удобно — Боженька всегда рядом.) И высокая темная стена позади. Под плакатом было написано:
Однако важней всего была стена.
«Вот на что похожа Англия, — подумала я, — на эту вывеску на серой стене».
Когда утром прозвенел будильник, вставать я не стала. Этель вошла в комнату.
Я сказала:
— Я еще немного полежу. У меня болит голова.
— Бедная девочка, — она несколько раз моргнула, — ты плохо выглядишь. Я принесу тебе поесть.
У нее было два разных голоса — один тихий и спокойный, а другой — резкий и противный.
— Спасибо, — сказала я, — только немного чаю, а еды не нужно.
Чтобы выпить чай, мне пришлось вылезти из постели и зажечь свет.
— На улице холод и страшный туман, — сказала Этель.
Когда я выключила свет, комната опять погрузилась в полумрак Пока я лежала, свернувшись под одеялом, мне было тепло. Головная боль прошла. На самом деле я чувствовала себя хорошо, только жутко устала, больше, чем обычно.
Я продолжала твердить себе: «Тебе надо что-то придумать. Ты не можешь здесь оставаться. Тебе надо разработать план». Но вместо этого я начала пересчитывать все города, в которых побывала, когда в первую зиму ездила в турне, — Уиган, Блэкберн, Бери, Олдем, Лидс, Галифакс, Хаддерсфилд, Саутпорт… Я насчитала пятнадцать, а потом стала думать о спальнях, в которых я там спала, и о том, что все они были ужасно похожи, те спальни в гостиницах. Всегда высокий, тяжелый гардероб, на кровати покрывало тусклого красного цвета, а из окна всегда видна узкая улочка. И поднос с завтраком, с грохотом поставленный на кровать, на котором две тарелки с кусочками потемневшей грудинки. И если хозяйка улыбалась и говорила «доброе утро», — Моди бормотала:
«Что это с ней? Какая вежливость! Уверена, что она вставит это в счет. Полкроны за “доброе утро”».
А потом я попыталась вспомнить дорогу, которая ведет в поместье Констанс. Странно, как хорошо вспоминается, когда лежишь в темноте, прижав ладонь ко лбу. Как будто глаза начинают смотреть внутри. Недалеко от двери дерево, под ним песочница; привязанная к дереву лошадь, капли пота, стекающие по лицу Джозефа, когда он помогает мне взобраться в седло, и прореха на юбке моего костюма для верховой езды. А потом топот копыт по деревянным мосткам, и наконец — саванна. А за ней — Новый город, где на окраине — большое манговое дерево. Это случилось именно там — я упала с мула, когда была совсем маленькой. Мне показалось, что я летела целую вечность, прежде чем ударилась о землю. Дорога идет вдоль моря. Кокосовые пальмы, накренившись, склоняются к воде. (Франсина говорит, что если каждое утро умываться свежим кокосовым молоком, то никогда не будет морщин, и кожа останется свежей и молодой, сколько бы ты ни жила.) Ты скачешь как будто во сне, поскрипывает седло, и ты вдыхаешь запах моря и знакомый лошадиный запах. А потом… минуточку, потом надо повернуть направо или налево? Налево, конечно. Ты поворачиваешь налево, море оказывается у тебя за спиной, а дорога зигзагами начинает подниматься вверх. Возникает ощущение гор — жары и прохлады одновременно. Вокруг зелень, все бурно растет. Нет ни секунды тишины — постоянно какие-то звуки. А потом темные утесы и ущелья, и запах прелых листьев и сырости. Вот из чего состоит дорога до поместья — зелень и запах зелени, потом запах воды, и темной земли, и гниющих листьев, и сырости. Есть птичка под названием горный флейтист, которая все время свистит на одной ноте, очень пронзительно и одновременно мелодично. Ты переходишь вброд маленькие речки. Шумный плеск воды под лошадиными копытами. Когда ты вновь видишь море, оно далеко внизу, под тобой. Дорога до поместья Констанс занимает три часа. Но иногда кажется, что едешь целую вечность. Мне было около двенадцати, когда я стала ездить туда самостоятельно. В дороге были выбоины, которых я опасалась. И поворот — он появлялся слишком внезапно на залитой солнцем дороге; и тени — всегда одной формы. В одном и том же месте обычно стояла женщина, больная проказой, и бормотала что-то. Половину слов я не могла понять, потому что носа и рта у нее уже почти не было. И казалось, будто она смеется надо мной. Мне становилось страшно. Я постоянно оглядывалась назад, чтобы посмотреть, не преследует ли она меня, но когда лошадь подходила к следующему броду и передо мной открывалась водяная гладь, то мне казалось, что я забыла эту женщину. А теперь вот снова вспомнила.
Когда Этель в полдень принесла мне какую-то еду, я притворилась, что сплю. Потом действительно заснула.
В следующий раз она вошла ко мне в комнату и сказала:
— Послушай. Внизу двое друзей Лори, некие мистер Редман и мистер Адлер. Они спрашивают тебя. Спустись к ним. Это тебя подбодрит.
Она включила свет. Было без четверти шесть. В голове вертелся какой-то нелепый мотив. Я оделась и спустилась вниз. Карл и Джо сидели в гостиной. Этель сияла улыбками. Я никогда еще не видела ее в таком приподнятом настроении.
— Привет, Анна, — сказал Джо, — как дела?
— Я мечтал о встрече с вами, мисс Морган, — проговорил Карл торжественным тоном.
Этель ухмыльнулась и сказала, глядя на Карла:
— Ну вот и она. Вы хотели сделать маникюр. У нее это получается прекрасно.
Я провела Карла в столовую, усадила в кресло и, взяв пилочку, начала делать ему маникюр, но руки у меня дрожали и пилочка постоянно выскальзывала.
Когда это случилось в третий раз, он рассмеялся.
Я сказала:
— К сожалению, у меня не такой уж большой опыт.
— Я это заметал, — улыбнулся он.
— Попросите Этель — у нее это отлично получается. Я пойду позову ее.
Я встала.
— Бог с ним с маникюром, — сказал он, — мне просто захотелось с тобой поговорить.
Я снова села, непроизвольно улыбнувшись. Он сказал:
— Мне действительно жаль, что в ту ночь мне пришлось уехать. Я собирался повидаться с тобой, особенно после того, как Лори рассказала мне о тебе.
У него были карие глаза, довольно близко посаженные. Он держался скромно и солидно. Мне захотелось спросить его: «Что с вашим носом? Кто вам его сломал?»
Он повторил:
— Лори мне все о тебе рассказала.
— Правда? — сказала я.
— Ты ей нравишься. Она очень хорошо к тебе относится.
— Вы так думаете?
— Так она говорит. А эта женщина — как она к тебе относится?
— Этой женщине я точно не нравлюсь, — сказала я.
— Это неприятно, — проговорил он. — Так значит, она делает массаж, а ты — маникюр? Так, так, так.
Он притянул меня к себе и поцеловал.
— Ты нюхаешь эфир, да?
— Нет, — ответила я, — но я пользуюсь лосьоном, туда входит эфир.
— Ах вот оно что, — сказал он. — Знаешь, не надо сердиться на меня, но ты выглядишь так, будто что-то употребляешь. У тебя такие странные глаза.
— Нет, — сказала я, — эфир я не нюхаю. Никогда об этом не думала. Может, стоит попробовать?
Он взял мою руку в свои ладони и стал греть ее.
— Какая холодная, — сказал он. (Холодная… холодная как правда, холодная как жизнь. Нет ничего холоднее жизни.)
Он сказал:
— Лори рассказывала, что тот парень, с которым ты была… — по-моему он не очень хорошо к тебе относился.
— Нет, он прекрасно ко мне относился, — возразила я.
Он покачал головой:
— Ай-ай-ай… что же они с тобой сделали! — сказал он сочувственно, так уж полагается.
Когда он дотронулся до меня, было видно, что он совершенно уверен, что я не буду возражать.
Я подумала: «Ну что ж, почему бы и нет?» Я удивилась самой себе, но совсем немного удивилась. Думаю, в тот день я бы вообще ничему не удивилась. «Всегда это случается в туманные дни», — подумала я.
Он сказал:
— Знаешь, что мы сейчас сделаем? Ты оденешься, и мы поедем куда-нибудь пообедать. Без Джо — только ты и я. Я сейчас переговорю с мисс Как-ее-там.
Весь вечер за мной неотступно следовал дурацкий мотив: «И скачки день напролет…»
Мы отправились в ресторан Кеттнера, а когда вернулись обратно, Этель не было дома. На столе стояли две бутылки шампанского.
Он сказал:
— Ну вот, очень мило с ее стороны.
В спальне я начала петь:
Он сказал:
— «Я ставил на гнедую». Так надо петь.
— Я пою, как мне нравится, — сказала я. — «А выиграла гнедая».
— Никто не выиграл, — сказал он. — Не огорчайся. Никто никогда не выигрывает.
— Вам сломали нос?
— Да, я как-нибудь расскажу тебе об этом.
В комнате тихо и темно, и огни машин пересекают потолок стремительными лучами, и слова «ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста…».
Я не слышала, когда он ушел, потому что заснула, как будто умерла. Так я теперь всегда засыпаю.
Я проснулась, когда Этель, войдя ко мне в комнату, зажгла свет.
— Я подумала, что тебе надо позавтракать. Уже поздно — почти одиннадцать.
— Спасибо, — сказала я, — только, пожалуйста, выключите свет. Режет глаза.
— Теперь мы с тобой совсем помирились, правда, детка?
Я ответила:
— Правда, — надеясь, что она уйдет.
На ней было кимоно пурпурного цвета с белой каемкой. Она ходила взад-вперед по комнате маленькими шажками и тараторила:
— Я ведь хочу сказать — я все понимаю. Я не против, когда люди развлекаются, хотя не все хозяйки соглашаются с этим. Если бы ты жила в другом месте, ты бы это быстро поняла. Но только будь поосторожнее, договорились? Потому что этот Денби внизу… Этот старый хрыч… Сама понимаешь, я не хочу давать ему повод… чтобы он выгнал меня отсюда — я потратила столько денег на ремонт.
— Да, конечно.
— Ты хорошо провела время? Уверена, что неплохо. Редман — отличный парень. Он знает что к чему, это сразу видно. Бьюсь об заклад, он опытный парень. Знаешь, детка, я думаю, что ты захочешь теперь больше проводить времени со своими друзьями, а не будешь целый день торчать дома. Я не настаиваю, но мы могли бы обсудить вопрос платы за комнату.
— Хорошо, — сказала я, и она, наконец, вышла.
Оставшись одна, я открыла свою сумочку, чтобы взять носовой платок. Карл положил туда пять фунтов. Туман все еще не рассеялся.
Туман стоял еще несколько дней, и Карл не заходил и не присылал о себе вестей.
— Интересно, что случилось с Редманом? — сказала Этель. — Похоже, он исчез. — Думаю, что он уехал из Лондона.
— Возможно.
Но вскоре он позвонил и пригласил меня пообедать с ним. Этель многозначительно поглядывала на меня и внезапно начала обращаться со мной почтительно. Вот теперь я действительно ее возненавидела — улыбку, выражение лица и звук голоса, особенно когда она спрашивала: «Ты хорошо провела время? Хорошо повеселилась?»
Но я не так часто ее видела, потому что вставала поздно и долго одевалась. Если я приводила Карла после обеда, она обычно или уходила, или скрывалась в свою спальню. Все делалось по взаимному согласию («Ты понимаешь, детка, что при подобных обстоятельствах две с половиной гинеи в неделю — не так уж много за эту комнату? А на самом деле, за право пользования всей квартирой. Это хорошенькая квартирка, куда можно привести гостя, не так ли? Люди начинают совсем иначе к тебе относиться, когда ты приводишь их в такое место. Люди никогда не дают тебе столько, сколько ты стоишь. Они дают тебе столько, сколько ты стоишь по их мнению. Вот тогда-то хорошая квартирка имеет значение»).
Иногда возникало ощущение, что все это мне только снится. И солнце, и небо, и тени, и дома, и люди — только части сна, и все они объединились против меня. Но были и другие мгновенья, когда погожий день, музыка, взгляд в зеркало и мысль о том, что да, я хорошенькая, наводили меня на мысли о том, что я могу сделать все, что захочу, и стать такой, какой захочу. И мечты бог знает о чем. О том, что Карл скажет: «Когда я уеду из Лондона, то возьму тебя с собой», — несмотря на то, что я часто подмечала его взгляд, означавший: смотри, я здесь только на мгновенье, надеюсь, ты это понимаешь.
«Я встретил девушку в Лондоне, и она… Прошлой ночью я спал с девушкой, которая…» Это обо мне.
Нет, не «девушка». Наверное, другое слово. Ладно, не имеет значения.
— Ты надолго приехал в Лондон?
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто так.
— Ну, думаю, что могу побыть еще две или три недели, не знаю точно. Джо уезжает на следующей неделе. Он встречается с женой в Париже.
— Разве Джо женат? — спросила я. — Ты шутишь! Он так мне нравится.
(Однажды он сказал: «Какой смысл лгать? Все мы здесь, как крабы в корзинке. Ты видела когда-нибудь крабов в корзинке? Каждый старается залезть на спину другому. Ведь каждому хочется выжить, так ведь?»)
— Да, он женат. И у него двое детей.
— А ты женат?
— Да, — сказал он. С явной досадой.
— А твоя жена тоже в Париже?
— Нет.
— А дети у тебя есть?
— Да, — ответил он, помолчав, — маленькая дочь.
— Расскажи мне о ней, — попросила я. Он молчал, и я снова попросила: давай, расскажи о ней. Она какая — худенькая, пухленькая, блондинка, брюнетка?
— Не хочешь допить свой кофе? — сказал он. — Мы можем сходить сегодня на шоу. Начало в девять с чем-то. Для разнообразия, — сказал он.
— Люблю разнообразие. Каждый день делать одно и то же так скучно.
— Ты считаешь?
Мостовая из окна такси выглядела как черная клеенка.
— Знаешь, ты просто прелесть, когда смеешься, — проговорил он, — ты больше всего нравишься мне, когда смеешься.
— Я вообще чертовски мила. Ты разве этого не замечал?
— Конечно, конечно.
— Я стану еще лучше, если немного попрактикуюсь.
— Интересно, — проговорил он.
Мне показалось, что он настраивает себя на то, чтобы не видеть меня больше.
Но он возвращался еще несколько раз после этого. И обычно говорил:
— Ну как ты, практикуешься?
— Будь уверен.
— Ну что ж, здесь для этого много возможностей.
Последний раз, когда я пошла с ним, он дал мне пятнадцать фунтов. Несколько дней после этого я все собиралась уехать из Лондона. Названия всех тех мест, куда я могу отправиться, постоянно мелькали у меня в голове. (Ведь это не единственное место на свете; есть и другие. Когда думаешь об этом, становится легче.) А потом я встретила Моди, которая выходила из Селфриджез, и мы пошли в кафе. Она не стала задавать мне много вопросов, потому что была переполнена собственными переживаниями по поводу одного инженера-электрика, который жил в Брондесбери и был в нее по уши влюблен. Она была уверена, что сможет женить его на себе, если приведет себя в порядок.
— Разве не досадно упустить такой шанс только потому, что у тебя не хватает денег? И это когда удача наконец улыбнулась. Такое сразу чувствуешь. Но я совсем поизносилась, а когда у тебя нет приличной одежды, сама знаешь, просто руки опускаются, потому что ты не веришь в себя. А он разбирается в нарядах и во всем таком. Его зовут Фред. Он недавно сказал мне: «Первое, на что я обращаю внимание в девушке, — это ее ноги и ее туфли». Ну, с ногами у меня все нормально, но взгляни на мои туфли. И он постоянно говорит что-нибудь такое, я страшно переживаю. Он вообще-то немного пуританин, но это не мешает ему быть разборчивым. Вив тоже был таким. Разве не обидно, когда личная жизнь разбивается только потому, что у тебя не хватает нескольких фунтов? О Господи, помоги мне. Мне так хочется, чтобы у меня все получилось.
Когда я спросила ее, сколько денег ей не хватает, она сказала:
— За все про все восемь фунтов.
Так что я дала ей эти восемь фунтов.
С деньгами всегда так. Никогда не знаешь, на что они уйдут. Только разменяешь пятерку, а ее уже нет.
Я чувствовала себя довольно паршиво, когда мы поднимались наверх, но потом, после нескольких глотков виски, стало полегче.
— У тебя есть граммофон? — удивился он. — Потрясающе! А есть у тебя эта замечательная пластинка Баха? Концерт для двух скрипок в исполнении Крайслера и Цимбалиста [47]. Не могу припомнить, какой именно.
У него были маленькие усики и одно запястье перебинтовано. Почему? Не знаю, не спрашивала. Он уже не казался мне таким симпатичным, как в тот момент, когда заговорил со мной. У него был приятный голос, а глаза немного мутные.
— Нет, Баха у меня нет.
Я поставила «Пуппхен»[48] и стала перебирать пластинки.
— А это что такое — «Connais-tu le Pays»?[49] — «Ты знаешь край, где цветут апельсины». Давай ее поставим.
— Нет, когда я ее слышу, у меня портится настроение.
Я поставила «Всего один невинный поцелуй», а потом снова «Пуппхен». Мы стали танцевать, а собака на картинке над кроватью нагло смотрела на нас («Ты знаешь край, где все не так, где расцветают апельсины»).
Я сказала:
— Не могу больше видеть эту дурацкую собаку.
Я сняла туфлю и швырнула ее в картину. Стекло разбилось вдребезги.
— Я мечтаю об этом уже много недель, — призналась я.
— Меткий бросок. Но мы не слишком шумим?
Я успокоила его:
— Все нормально. Мы можем шуметь сколько захотим. Плевать. Мне чертовски хочется посмотреть, посмеет ли она что-нибудь сказать. Мне чертовски хочется устроить шум.
— Ах вот как, — проговорил он, искоса глядя на меня.
Мы продолжили танцевать. И вновь началось это.
Я сказала:
— Мне надо выйти, сейчас же.
— Почему? — он, усмехаясь, смотрел на меня.
— Мне очень плохо.
Этот дурак подумал, что я шучу, и вцепился в меня.
Я сказала:
— Сейчас же пусти меня, — но он все не отпускал мою руку. Я стукнула по его забинтованному запястью, чтобы он отстал. Должно быть, я причинила ему боль, потому что он начал орать и обзывать меня по-всякому.
— Ты зачем это сделала, маленькая дрянь? Шлюха!
Это было похоже на морскую болезнь. Только хуже, как при самой сильной качке, все вокруг качалось вверх и вниз. И рвота. И мысль: «Так не должно быть, так не должно быть. Нет, не должно. Соберись, возьми себя в руки, этого не может быть, разве я всегда не… Ведь этого никогда не случалось раньше. Почему же теперь?»
Когда я вернулась в спальню, его уже не было. «Он исчез, как вспышка молнии», — сказала бы Этель. На полу валялись осколки стекла. Я смела их в газеты, потом сложила в стопку граммофонные пластинки. (Не надо думать об этом, не надо думать, потому что если начать думать, это станет правдой.)
Раздевшись, я скользнула в постель. Все по-прежнему качалось — вверх-вниз.
«Ты знаешь край, где все не так..»
…Мисс Джексон часто напевала эту песенку высоким дрожащим голоском и еще она пела «У синих эльзасских гор я плачу и жду его» — мисс Джексон незаконная дочь полковника Джексона — да бедная незаконная старушка но такая прелестная женщина и так хорошо говорит по-французски она безусловно заслуживает тех денег которые просит за уроки конечно ее мать была… так темно в ее гостиной засохшие опахала из пальмовых листьев и пожелтевшие фотографии мужчин в военной форме а за окном листья бананового дерева блестящие резные (рвать банановый лист то же самое что рвать плотный зеленый шелк только легче) мисс Джексон была очень худой и стройной и всегда носила черное… ее мертвенно-белое лицо и блестящие глаза цвета черной смородины… да деточки вы можете устроить ночной пикник в саду но только не бросайтесь ничем в Капитана Кэмерона (Капитан Кэмерон — это кот) — ее голос всегда был таким тонким и тихим когда она старалась говорить громко… выкрикивая дети дети не ссорьтесь не ссорьтесь не пугайте Капитана Кэмерона… оцинкованная железная ограда казалась синей в лунном свете… синей и ужасно холодной… а она пела «У синих гор».
Синие горы — одна из них называлась Морн Гран Буа… и еще Морн Англэз Морн Коллэ Англэз Морн Труа Питон Морн Рест… одна называлась Морн Рест — и Морн Диаблотен[50] ее вершина всегда была закрыта тучами это высокая гора пять тысяч футов и Энн Чьюитт всегда говорила что там живут колдуны — она побывала в плену у колдунов (колдуньи выкапывают мертвецов и отрубают у них пальцы чтобы потом с их помощью колдовать)… но если ты живешь здесь то не станешь воспринимать их всерьез…
Колдуны оборотни вампиры… лежать в темноте и бояться вампиров которые влетают в окно и пьют твою кровь… они сначала усыпляют тебя взмахами крыльев а потом сосут твою кровь — ты видишь их днем и не узнаешь… они выглядят совсем как обычные люди только у них красные глаза и очень пристальный взгляд и они становятся вампирами по ночам… иногда глядя в зеркало я думала что у меня глаза как у вампира…
Кровать качалась вверх-вниз, а я лежала и думала: «Этого не может быть. Возьми себя в руки. Этого не может быть. Я же всегда… И все что надо делала, всегда… Я знаю, когда это произошло. Лампа над кроватью отбрасывала синюю тень. Это был тот, с которым я встретилась после того, как уехал Карл». Считать дни и числа и думать: «Нет, это было не в тот раз. Наверное, это было, когда…»
Конечно, если все уже произошло, это больше не фантазии, это неизбежность. Неизбежность — это то, что ты делаешь или уже сделала. Фантазии это лишь то, чего ты не делала. Это случается со всеми.
Неизбежно, очевидно, ожидаемо… Они разглядывают тебя, их лица как маски, на них вечная гримаса неодобрения. Мы всегда знали, что эта девушка… Да помогите же! Помогите! Вы же видите, что я тону!..
Мне снилось, что плыву на корабле. С палубы можно видеть маленькие острова — кукольные острова — корабль плыл по кукольному морю, прозрачному, как стекло.
Кто-то проговорил мне в ухо: «Вот твой остров, о котором ты так долго мечтала».
Корабль плыл очень близко к острову, на котором находился мой дом, только деревья были совсем не такими. Это были английские деревья, их листья свешивались в воду. Я старалась ухватиться за ветку и выскочить на берег, но палуба корабля стала подниматься. Кто-то выпал за борт.
Я увидела матроса, который держал детский гробик Он поднял крышку, поклонился и провозгласил: «Маленький епископ», и карлик с плешивой головой поднялся и сел в гробу. На нем была одежда священника. На среднем пальце сверкало огромное кольцо с синим камнем.
«Мне нужно поцеловать это кольцо, — пронеслось во сне у меня в голове, — а потом он начнет читать молитву». In nomine Patris, Filii[51].
Когда карлик встал, он оказался маленьким, как кукла. И его огромные, сверкающие глаза на узком злобном лице вращались, как у куклы, когда ее переворачиваешь с одного бока на другой. Он кланялся влево и вправо, а матрос поддерживал его.
Но я думала: «Что за бортом?» И чувствовала, как сердце куда-то проваливается.
Я все еще пыталась приблизиться к борту и выбраться на берег. Я делала огромные шаги, я почти летела среди туманных фигур. Я чувствовала страшную усталость, но должна была идти. Сон дошел до кульминации бессмысленности, усталости и беспомощности. Палуба опускалась и поднималась. Но когда я проснулась, качка все продолжалась.
Было странно, как после этого я продолжала мечтать о море.
Лори сказала:
— Хорошенькое письмо я получила от Этель. Она жалуется, что ты задолжала ей плату за две недели. Еще пишет, что ты испортила пуховое одеяло, разбила картину, запачкала белую стену в спальне — и так далее. Только не понимаю, почему она обо всем этом пишет мне. Можешь сама почитать.
Она протянула мне листок бумаги.
227, Бёрд-стрит,
26 марта 1914 года
Дорогая Лори,
Думаю, вы уже знаете, что Анна покинула эту квартиру на прошлой неделе. Я действительно просила ее об этом, но, надеюсь, вы не будете обращать внимание на то, что она станет рассказывать про меня, потому что у меня на счет этого всего есть свое мнение. Позвольте сказать вам, что, когда я предложила Анне жить у меня, то не знала, что она из таких, и не думала, что она настолько лживая. У жизни свои законы, я не хочу никого обижать. Так что когда она начала приглашать к себе мистера Редмана, я не возражала. Он был очень приличным человеком и умел себя вести. Но после того, как он исчез, она перешла все границы, разрушила все приличия, а ведь существуют незыблемые правила. Одно дело, если девушка имеет друга или даже двоих, — и совсем другое, если она тащит к себе всех подряд, даже не удосужившись спросить у меня разрешения. На что это похоже? Я еще не видела такой девушки, как она, — ни тебе доброго слова, ни улыбки. И в довершение всего, на прошлой неделе она сообщила мне, что у нее будет ребенок Как я поняла, она уже на третьем или четвертом месяце. Я ответила ей, что следовало сказать мне раньше, если рассчитывала на мою помощь. «Почему ты раньше ничего не предприняла?» — спросила я. Она ответила, что использовала все способы, о которых знала, и спросила меня, не знаю ли я еще какой-нибудь. И смотрела на меня при этом своим пустым взглядом. Сказала, что она в отчаянии, что все это ужасно. И когда я ответила, что она слишком многого от меня хочет и что лучше обратиться к виновнику, так сказать, — она заявила, что понятия не имеет, кто он, и стала хохотать с наглым видом, показав тем самым, кто она есть на самом деле, потому что ведь существуют определенные правила и манеры, как надо вести себя, не так ли? Ее все время тошнит, и я сказала ей, что не могу позволить, чтобы в моей квартире продолжалось такое, и как можно меня за это винить? Видели бы вы, в каком состоянии она оставила комнату, а мне нужно уже на следующей неделе приглашать квартиранта. У картины, которая висела на стене, стекло разбито вдребезги, а без стекла она совсем не смотрится, прекрасное стеганое одеяло сплошь в винных пятнах. Оно стоило мне 35 фунтов, но сейчас все так подорожало. И повсюду дырки, прожженные сигаретами, и это на белых стенах! Теперь мне стыдно за эту комнату, а как там было уютно до того, как она въехала, — все чистенькое, нарядное. Вот не думала, что могу так ошибаться в людях, — это все, что я хочу сказать, и теперь я должна за это расплачиваться Кроме того, она задолжала мне деньги за две недели. Четыре гинеи. Я знаю, что рано или поздно начнет рассказывать про меня всякие гадости, Невыносимо об этом думать, потому что вы из тех девушек, которые вызывают у меня уважение. Скажу вам честно — я не могу позволить себе терять деньги таким образом. С такими девицами лучше вообще не иметь дела, они палец о палец не ударят, чтобы хоть что-нибудь для себя сделать.
Искренне ваша
Этель Метьюз
Любящая вас
Этель Мэтьюз
P.S. Надеюсь вскоре увидеться с вами. Владелец дома тоже на нее жалуется.
— Не понимаю, почему она тебе все это написала, — сказала я.
— Я тоже не понимаю, — сказала Лори. — Нельзя давать им повод, понимаешь? Если ты дашь хоть какой-то повод, они им обязательно воспользуются.
— Не должна я ей никаких денег, — объяснила я. — Это она взяла у меня взаймы почти три фунта и не отдала. Не понимаю, почему она вздумала писать тебе все это.
И постоянные мысли об одном и том же, идущие по кругу, что он где-то здесь, внутри меня, — чего я только не делала, чтобы от него избавиться! Очень эффективное средство, было написано на этикетках. Таблетки с розовенькой этикеткой, гинея за упаковку. Потом с желтенькой этикеткой — по две гинеи, потом с оранжевой — по три… Так что если он все-таки родится, это будет чудовище. Может быть, без глаз или без рук… О Господи, перестань впадать в панику.
Мои руки стали холодными, и я снова почувствовала приступ тошноты.
— Я знаю кое-кого, — сказала Лори, — но станет ли она это делать, это еще вопрос. Такое может случиться с каждой, но тебе раньше надо было побеспокоиться насчет этого, гораздо раньше. Все эти таблетки не доводят до добра… Люди, которые продают их, — им главное заработать. Не знаю, захочет ли она делать это. У тебя есть деньги?
— Есть, — ответила я, — я продала свое меховое манто. Могу дать ей десять фунтов.
— Десяти точно не хватит, — сказала Лори, — за такие деньги она не станет это делать. Моя милая, ей нужно фунтов около пятидесяти. У тебя есть кто-нибудь, кто смог бы тебе одолжить? Тот мужчина, о котором ты говорила, и который все время давал тебе деньги? Он не сможет помочь тебе? Или ты просто шутила насчет него?
— Нет, не шутила.
— Почему бы тебе не написать ему? — спросила она. — Предупреждаю, если будешь тянуть, никто не возьмется это делать. Прямо сейчас и напиши. У меня есть потрясающая почтовая бумага, можешь ее взять. Люди обращают внимание на почтовую бумагу. Если ты собираешься просить денег, ты же не хочешь, чтобы он думал, что твои дела совсем плохи. Надо его немного запутать. Напиши, что ты больна, и попроси его прийти, — продолжала она, — и дай ему мой адрес, не нужно ему видеть твою однокомнатную конуру. И, ради всех святых, не вешай нос. Все будет нормально.
— Я не знаю, что писать, — сказала я.
— Не будь дурой. Напиши: «Дорогой Растакович или как его там зовут. Я не особенно хорошо себя чувствую. Очень хотелось бы тебя увидеть. Ты всегда говорил, что готов помочь мне». И так далее и тому подобное.
Будто издалека я видела, как перо выводит: «Мой дорогой Уолтер…»
Высокое дерево на площади напротив квартиры д'Адгемара как будто застыло, и его торчащие ветви напоминали растопыренные пальцы. Стояла такая тишина, как будто все умерло. Потом чирикнула птица, и сразу же начался птичий гвалт — сначала одна, потом другая, а потом все вместе.
— Надо же, — сказала Лори, — эти милые пташки перепутали день с ночью.
— Не стоит их винить за это, — проговорил д'Адгемар.
— Он немного чокнутый, — говорила мне Лори, — но очень милый старикашка. У него очаровательная квартирка, и он говорит, что только что купил интересный альбом порнографических картинок.
Мне он понравился, но от его одеколона меня сразу же начало тошнить.
После ланча он ходил взад-вперед по комнате и декламировал какое-то французское стихотворение: «Philistins, epiciers…»[52], потом заговорил о воскресных днях в Лондоне и о Портобелло-роуд[53] находившемся недалеко от его квартиры, и о близлежащих улицах, которые казались ему вымершими, и о невыразительных фасадах домов.
— Это ужасно, — говорил он, размахивая руками, — тоска, безнадежность, неверие в свои силы — ты просто дышишь этим. Ты видишь их наяву — так же отчетливо, как туман, — он засмеялся. — Ничего не поделаешь, поэтому надо смотреть на такие вещи оптимистически. Конечно, разочарование тоже может стать чем-то привычным, желанным и близким.
— Эй, папочка, — вмешалась Лори, — перестань пороть чушь. Покажи нам свои грязные картинки.
Мы стали смотреть альбом рисунков Обри Бёрдслея[54].
— Я разочарована, — вмешалась Лори, — очень разочарована. Не скажу, что это сильно возбуждает. Эта книга действительно стоит так дорого? Могу сказать только одно — кое-кому некуда девать свои деньги.
Было без четверти четыре. Я сказала:
— Мне нужно идти.
— Когда он придет?
— В половине пятого.
— Выпей коньяку перед уходом, — предложил д'Адгемар. Он налил коньяк в три маленьких бокала. — Выпьем за напыщенных снобов и надменных хлыщей, за ханжей, трусов и жалких дураков! Так, кто еще остался?
— Ей лучше не пить, — предупредила Лори, — а то ее начнет тошнить.
Я вышла и поймала такси.
(Конечно, все будет в порядке. Что-нибудь да произойдет, когда мне станет лучше, а потом что-нибудь еще, а потом еще. Все будет в порядке.).
Он опоздал, и, ожидая, я очень нервничала. В горле все время стоял ком, я старалась проглотить его, но он появлялся снова. Наконец зазвонил колокольчик, и я открыла дверь.
— Привет, Винсент, — сказала я.
Он улыбнулся:
— Привет, — и я провела его в гостиную.
— Уолтер написал тебе, сообщил, что я приду?
— Да, он написал из Парижа.
— Это твоя квартира? — он огляделся вокруг.
— Нет, я живу здесь вместе с подругой — мисс Гейнор. Это ее квартира.
— Я был очень огорчен, когда узнал, что ты нездорова, — сказал он. — Что случилось?
Когда я все рассказала, он подался вперед в своем кресле и уставился на меня. Он выглядел очень свежим и чистеньким, и добрым. Глаза его блестели, как голубое стекло, а длинные ресницы постоянно подрагивали. Он уставился на меня — и я прочла вопрос в его глазах.
— Нет, я не говорю, что это Уолтер. Я не знаю, от кого.
Он откинулся назад в кресле и несколько минут ничего не говорил. Наконец он произнес:
— Без сомнения, Уолтер тебе поможет. Конечно, он сделает это, дорогая. Не надо огорчаться. Конечно, он все сделает. Что тебе нужно?
— Я хочу избавиться от него, — сказала я.
— Понятно, — сказал он.
Он говорил что-то, но я не слышала ни слова. Потом его голос смолк.
Я сказала:
— Да, я знаю. Лори сказала мне, куда обратиться. Эта женщина хочет сорок фунтов, обязательно золотом. Она не возьмет ничего другого.
— Понятно, — снова сказал он, — хорошо, ты получишь эти деньги. Не терзайся, не надо быть такой несчастной.
Он взял мою руку и похлопал ее.
— Бедная малышка Анна, — его голос стал очень добрым, — как жаль, что ты столько перенесла.
Голос его звучал очень сердечно, но взгляд был холодным и непроницаемым, как стена. Высокая, гладкая, неприступная стена. Никакие контакты невозможны. Нужно быть ненормальной, чтобы не понять этого.
— С тобой все будет в порядке. Ты должна взять себя в руки, забыть обо всем, что было, и начать сначала.
— Ты так думаешь? — проговорила я.
— Конечно, — сказал он, — ты забудешь про это, и все будет так, словно ничего не случилось.
— Хочешь чаю? — предложила я.
— Нет, спасибо.
— У меня есть виски с содовой.
Я тоже выпила — как ни странно, меня от виски не тошнило. Пока мы пили, он сообщил, что одна его знакомая сделала это, и что она говорила, что это совсем не страшно, не стоит переживать.
Я сказала:
— Я переживаю не из-за этого. Просто иногда я хочу, чтобы он был, но потом начинаю думать, что если я его оставлю, то вдруг он… Вдруг с ним будет что-то не так. Я все время об этом думаю, в этом все дело.
Винсент сказал:
— Моя милая девочка, все это ерунда.
Он помолчал, потом проговорил:
— Не понимаю. Просто не могу этого понять. Неужели из-за денег? Да нет, не могло такого быть. Ты должна была знать, что Уолтер позаботится о тебе. Он бы все устроил. Он страшно переживал, когда ты пропала и не сообщила ему, где ты. Он несколько раз говорил мне об этом. Он бы все устроил.
— Ну да, каждая суббота каждого месяца, — сказала я, — расписка в получении прилагается.
— Не надо так говорить. Ведь теперь-то ты будешь рада этому?
Я не ответила.
— Это твой постоянный адрес? Можно писать сюда? Ты останешься у своей подруги?
— Только дней пять.
— А потом где ты будешь?
— Еще не знаю, — сказала я. — Лори говорила мне о квартире на Лэнгем-стрит.
— Ты знаешь, сколько придется платить за квартиру?
— Два фунта в неделю.
— Хорошо. Об этом не беспокойся, — он кашлянул. — Что касается сорока фунтов… когда ты хочешь их получить?
— Мне надо сначала с ней увидеться. Ее зовут миссис Робинсон. Сначала мне надо с ней встретиться и все выяснить.
— Очень хорошо, — он снова кашлянул, — ты тогда сообщи мне. Когда будешь писать, — пиши мне, а не Уолтеру. Он еще некоторое время пробудет за границей.
— Спасибо тебе большое, — сказала я, — ты жутко добр.
Он взглянул на фотографию Лори на камине.
— Это твоя подруга? — поинтересовался он. — В жизни она такая же хорошенькая, как на фотографии?
— Да, — сказала я, — еще лучше.
— Уверен, что я ее где-то видел.
— Может быть, — сказала я, — у нее много друзей.
— Она очень хорошенькая. Но грубовата, немного грубовата, — он как будто говорил сам с собой, — они все становятся такими. Такая жалость.
Он помолчал.
— Да, кстати, — вновь заговорил он, — еще один вопрос. Если у тебя сохранились какие-нибудь письма от Уолтера, я вынужден попросить у тебя их. Мне очень жаль, — продолжал он, — но я настаиваю на этом.
Я пошла и взяла письма. Я не стала их смотреть. Сверху лежала открытка: «Жди меня в такси на углу Хай-Хилл и Дувр-стрит сегодня в одиннадцать вечера. Застенчивая Анна, я люблю тебя. Всегда твой, Уолтер».
— Здесь всё? — спросил Винсент.
— Это все, что я сохранила, — ответила я, — обычно я не храню письма. Да, вот еще одно, которое он прислал из Парижа с сообщением о том, что ты придешь ко мне, — возьми его тоже.
Я вынула письмо из сумочки и протянула ему.
— Ты очень милая девушка, действительно милая. А теперь послушай, не надо забивать себе голову всякими мыслями. Ты просто должна понять, что все постепенно изменится… И все будет в порядке. Ты уверена, что здесь все письма?
— Я ведь уже сказала тебе.
— Да, конечно, он неестественно рассмеялся. — Ну что ж, я тебе верю.
— Я рада. Куда ты поедешь отсюда?
— Кто, я? А что?
— Мне просто хочется знать. Не могу представить себе, что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда.
— Я собираюсь за город, — сказал он, — до вторника, если все будет в порядке.
— Что ты будешь там делать?
— Ну, буду играть в гольф и дышать воздухом.
— Как мило, — сказала я. — Как поживает Жермен?
— О, замечательно. Она вернулась в Париж. Ей не нравится в Лондоне.
— За городом, должно быть, хорошо.
— Да, — согласился он, — там свежий воздух.
— Ты писал мне об этом, — напомнила я, — в своем письме.
— В каком письме? Ах, да, да, припоминаю.
— Только не проси меня его отдать, — сказала я, — я его выбросила.
— Послушай, не надо унывать, — сказал он, — все в конце концов уладится. Я не вижу оснований для беспокойства.
Когда вернулась Лори, я плакала. Она сказала:
— Господи, ну что ты ревешь? Какой в этом смысл? Ты обо всем договорилась?
— Да, — ответила я.
— Тогда о чем же плакать?
С ней пришел д'Адгемар. Он сказал: «T'en fais pas, mon petit. C'est une vaste blague»[55].
Спальня в квартире миссис Робинсон была очень чистенькой, на столе в вазе стояла мимоза.
Она вошла с улыбкой. Она была швейцарка — французская швейцарка.
Улыбнувшись ей, я сказала:
— Elle sont jolies, ces bleurs[56].
Я хотела показать ей, что знаю французский, хотела ей понравиться.
Она сказала:
— Vous trouves? On me les a donnes. Mais moi, j'ai horreur des fleurs dans la maison, surtout de ces fleursla[57].
Она была высокой, полной и довольно красивой и вся так и светилась здоровьем. На ней было красное облегающее платье, несколько безвкусное, если принять во внимание ее полноту. Я подумала: «Она не очень-то похожа на француженку». Я подала ей небольшой холщовый мешочек с деньгами. Я и не подозревала, что золото такое тяжелое.
Она улыбнулась, кивнула и, жестикулируя, стала говорить мне о том, что я должна делать после. Это было единственное, чем она походила на француженку, — привычка жестикулировать.
Она налила мне немного бренди.
— А я думала, дают ром.
— Comment?[58]
Я выпила его очень быстро, но совсем не опьянела. И мысленно твердила: «Она ужасно опытная. Лори говорит, что она страшно опытная».
Она вышла, и я закрыла глаза. Я не хотела видеть, что она будет делать. Почувствовав, что она стоит рядом, я проговорила:
— Если я не смогу терпеть и попрошу вас остановиться, вы сделаете это?
Она сказала таким тоном, как будто разговаривала с ребенком:
— Да, да, конечно, конечно.
…Земля уходила у меня из-под ног. Очень медленно. Так медленно…
— Хватит, — взмолилась я, — прекратите.
Она не ответила. Я не могла пошевелиться. Слишком поздно, уже слишком поздно.
Она сказала: «Всё», — и шумно вздохнула.
Я открыла глаза. Я продолжала плакать. Она отошла от меня. Я села и почувствовала, что все теперь стало другим. Она подала мне мою сумочку. Я вытащила оттуда носовой платок и вытерла лицо.
Я подумала: «Все кончено. Кончено?»
Она сказала:
— Все будет хорошо. Через две-три недели все пройдет.
— Все пройдет?
— Будьте уверены.
Она улыбнулась и вежливо произнесла:
— Vous etes tres courageuse[59].
Она похлопала меня по плечу и вышла, а я стала одеваться. Потом она вернулась и проводила меня до двери. На пороге она пожала мне руку и сказала:
— Alors, bonne chance[60].
Я вышла наружу. Мне было страшно переходить дорогу, а потом я почувствовала еще больший страх, потому что мне показалось, что дома по обеим сторонам улицы вот-вот опрокинутся на меня, а мостовая выскользнет из-под ног. Но больше всего я боялась людей, которые шли по улице, потому что я умирала; и именно поэтому любой из этих людей мог подойти и сбить меня с ног или показать мне язык. Как тогда, дома, когда был маскарад и одна девчонка подкралась ко мне сзади, а когда я оглянулась, высунула длинный язык через прорезь в маске.
Мимо проезжало такси. Я подняла руку, и оно остановилось. У меня не было сил открыть дверь, и шофер вышел из машины и помог мне.
Лори ждала меня в квартире на Лэнгем-стрит. Когда я вошла, она спросила:
— Ну как, первая часть операции прошла нормально?
— Да, — ответила я, — она говорит, мне надо просто ждать и все пройдет как надо. Она говорит, я должна как можно больше ходить и просто ждать, ничего не делать — только ждать, и все пройдет как надо.
— Значит надо делать то, что она велела. Она очень опытная.
— Я немного подожду, — сказала я, — но надеюсь, это будет недолго, иначе я не выдержу. А ты бы смогла? Она еще спросила, одна я ночую или нет, но лучше этого не делать.
— Слушай, а позови ты эту поденщицу, миссис Как-ее-там, пусть с тобой побудет…
— Миссис Поло.
— Ну и имечко! Почему бы тебе не попросить эту миссис Поло побыть с тобой?
— Она не может. У нее маленький ребенок. И мне кажется, ее лучше не вмешивать в это дело.
— Тоже верно, — согласилась Лори, — лучше вообще никого больше не вмешивать в это дело. С тобой все будет в порядке. Эта женщина очень опытная.
— Да, я знаю. И мне нужно только приготовиться и ждать.
— В любом случае, я бы поменьше налегала на джин на твоем месте. Ты недавно опять перебрала.
В комнате было много мебели, и розовые шторы, и подушки, и коврики с бахромой. Очень шикарно, как сказала бы Моди.
Всё всегда было такое одинаковое — вот к чему я никогда не смогла бы привыкнуть. И еще холод; и унылые дома, все совершенно одинаковые, и улицы, ведущие на север, на юг, на запад, на восток, неотличимые одна от другой.
В комнате было почти темно, но из-под двери выбивался длинный желтый луч из освещенного коридора. Я лежала и смотрела на него. Я думала: «Как хорошо, что все это случилось, когда здесь никого не было, потому что я ненавижу людей».
Я подумала: «Боль…», но это было так давно, что я забыла, на что это было похоже. Все было довольно терпимо, только иногда мне казалось, что я начинаю куда-то проваливаться.
Миссис Поло сказала:
— Я заметила это, когда пришла сегодня вечером. Я не знала, что делать, поэтому и позвонила вам, мисс. Я не хочу быть замешана в такое дело.
— При чем тут я? Какое это имеет отношение ко мне? — сказала Лори. — Нужно было вызвать доктора.
Миссис Поло сказала:
— Я подумала, что она не захочет, чтобы пришел доктор, который станет задавать вопросы. Она сказала, что плод вышел в два часа, а сейчас около восьми. Если с ней что-нибудь случится, то могут быть неприятности.
— Ох, не будьте дурой, — сказала Лори, — с ней все будет в порядке. Это скоро закончится.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.
— Голова кружится, — ответила я, — жутко кружится голова. Мне бы выпить немного. Там есть джин в буфете.
— Ей сейчас лучше не пить, — сказала миссис Поло.
Лори возразила:
— Вы ничего в этом не понимаете. Выпивка не причинит ей вреда. Им всегда дают шампанское, ей бы сейчас шампанского.
Я пила джин, слушая, как они шепчутся. Потом я закрыла глаза, и кровать понеслась по воздуху, а я вместе с ней. Она взлетела очень высоко и осталась висеть — немного покосившись на один бок, так что мне пришлось уцепиться за простыни, чтобы не упасть. Громко тикали часы, как тогда, когда я лежала и то смотрела на собаку на картинке «Верное сердце», то на его торс, ритмично опускавшийся и поднимавшийся надо мной. Я говорила: «Перестань, не надо», — но так тихо, чтобы Этель не слышала. «Я слишком стар для таких вещей, — сказал он, — это плохо для сердца». Он рассмеялся, и это прозвучало странно. «Les emotions fortes»[61], — сказал он. Я проговорила: «Перестань, пожалуйста, перестань». «Я знал, что ты это скажешь», — сказал он. Его лицо было белым.
Весьма нужная маска такая вот белая а еще видишь слюнявый язык как у идиота — почему как сказал отец под ней идиот и есть думаю примерно так все происходит — Эстер сказала Джеральд ребенок слушает — нет она не слышит сказал папа она смотрит из окна — совершенно верно — все хватит сказал кто-то это же неприлично порядочные люди себя так не ведут — тетя Джейн сказала я не вижу с какой стати им прекращать этот маскарад они каждые три дня устраивают маскарад с тех пор как я себя помню почему им надо прекратить это только потому что некоторым вечно все не по вкусу.
Я смотрела на них сквозь щели жалюзи — они шли под окном и пели — там были все цвета радуги если смотреть на них сверху и небо над ними такое синее — три музыканта впереди мужчина с концертино еще один с треугольником[62] и один с чак-чаком[63] они играли «Черную девушку на арене» а за музыкантами много маленьких мальчиков одни кружились и извивались в танце а другие тащили жестянки из-под керосина и били по ним палками — маски у мужчин были кричащего розового цвета с косыми прорезями для глаз почти сходящимися вместе а у женщин маски были сделаны из мелкой проволочной сетки и закрывали все лицо закреплялись они на затылке — платок на голове скрывал тесемки снаружи видны были прорези для глаз и ниже прорезь чтобы можно было высовывать язык — я слышала как они колотят в жестянки из-под керосина.
— Надо срочно что-то делать, как-то это остановить, — сказала миссис Поло.
— Кружится, — сказала я, — ужасно кружится голова.
Я смотрела на них через щели жалюзи как они танцуют в красном и синем и желтом женщины с темными шеями и руками покрытыми белой пудрой — танцуют под звуки концертино одетые во все цвета радуги и небо такое синее — нельзя требовать от ниггеров чтобы они вели себя как белые говорил дядя Бо это значит слишком много спрашивать с человеческой природы — посмотрите на ту толстуху сказала Эстер только посмотрите на нее — о да она тоже хочет попытать счастья сказал дядя Бо они все хотят попытать счастья они не возражают — их голоса становились то громче то тише — я смотрела из окна и знала почему маски смеялись и слышала музыку концертино.
— Голова кружится, — сказала я.
Как же кружится голова — но мы снова стали танцевать — вперед и вперед, а потом вспять и кружиться кружиться.
Игравший на концертино был очень черным — он весь блестел от пота а концертино то было совсем близко то мы мы снова удалялись от него раз два три раз два три pourquoi ne pas aimer bonheur supreme[64] — тот кто играл на треугольнике отбивал им такт и топал ногой а маленький человек играл на чак-чаке с застывшей улыбкой.
Стоп стоп стоп — я думала вы скажете что он сказал.
Моя любимая не должна грустить моя любимая не должна огорчаться — я думала повтори это еще раз повтори это снова но он сказал уже почти четыре тебе надо уходить.
Тебе надо уходить он сказал — я попыталась уклониться но это было бесполезно и в следующее мгновенье мои ноги стали искать стремена — там не было никаких стремян — я балансировала в седле изо всех сил сжимая круп коленями.
Лошадь рванулась вперед и при этом качалась из стороны в сторону как конь-качалка — я чувствовала тошноту — я слышала как позади играет концертино все время и шум шаркающих в танце ног — улица была в зеленоватой тени — я видела ряды маленьких домиков на каждой стороне перед одним из них женщина готовила рыбные котлеты на железной жаровне заполненной древесным углем — и мост и звук лошадиных копыт по деревянным доскам — а потом саванна — дорога идет вдоль берега моря — куда повернуть налево или направо — налево конечно — а потом тот поворот где тень всегда одной и той же формы — тени это призраки ты смотришь на них и не видишь — ты смотришь на всё и не видишь только иногда видишь как я сейчас — холодная луна смотрит вниз туда где никого нет где полно камней но никого нет.
Я думала сейчас я упаду и никто мне не поможет но все еще отчаянно сжимала коленями лошадиные бока.
— Я падала, — сказала я, — я ужасно долго падала.
— Это верно, — сказала Лори, — когда он придет, расскажи ему об этом.
Кровать снова начала падать вместе со мной.
— Расскажи ему, что ты упала, — сказала она, — это все, что тебе нужно сказать…
— Вот как, значит, это было падение? — сказал доктор.
Его руки казались огромными в резиновых перчатках. Потом он стал задавать вопросы.
— Хинин, хинин, — повторил он, — какая несусветная чушь!
Он быстро ходил взад-вперед по комнате как заведенный.
Он сказал:
— Вы, девушки, слишком наивны, не знаете, как надо жить, вот что!
Лори засмеялась. Я слышала, как они оба смеялись, и голоса их становились то громче, то тише.
— За нее не волнуйтесь, — сказал он. — Скоро оправится и сможет все начать сначала, будьте уверены.
Когда их голоса стихли, луч света снова проник из-под двери, как последний луч воспоминаний перед тем, как все сотрется. Я смотрела на него и думала о том, что все начнется сначала. И о том, что я стану совсем другой и здоровой. И об утрах и туманных днях, когда все может произойти. И о том, что все начнется сначала, все начнется сначала…
Тир и Сидон — согласно легенде, в древних городах Тире и Сидоне был открыт секрет производства пурпурной краски. Тир — финикийский город, возникший в третьем тысячелетии до н. э. Издревле богатство Тира, наряду с многочисленными колониями, составляло производство пурпурной краски. «Золотой век» Тира наступил в X в. до н. э., когда правитель Хирам расширил свои владения, соединив два острова, на которых и располагался город. Сокровища Тира не давали покоя Навуходоносору, — в VI в. до н. э. он в течение тринадцати лет держал осаду города. Тогда жители покинули городские стены, но сама крепость устояла. Второй раз осаде Тир подвергнул Александр Македонский в 332 году до н. э. Упомянутый в Новом Завете Тир был захвачен в 634 году н. э. приверженцами ислама, и после крестовых походов захирел. Сидон же расположен в 48 км к югу от Бейрута (современное государство Ливан). С древних времен Сидон (название происходит от финикийского слова Saidoon) известен своими садами, цитрусовыми и банановыми плантациями. Полагают, что Сидон ведет свое начало от 6000–4000 гг. до н. э., в XII–X вв. до н. э. это был крупнейший город Финикии, в VI–V вв. до н. э. он входил в состав Персидской Империи. Древний Сидон славился стеклодувным производством и техникой добычи пурпурной краски из раковин моллюска Murex trunculus (красный цвет считался знаком королевской власти).
Франжипани — красный жасмин, цветок тропического дерева, распространенного на островах Карибского моря. Свое европейское название красный жасмин получил благодаря парфюмеру Франжипани, впервые изготовившему духи с ароматом экзотического цветка. Красным жасмином традиционно украшают свадебные церемонии.
…роман Золя «Нана» — Роман «Нана» (1880) входит в серию из двадцати романов «Ругон-Маккары». Естественная и социальная история одной семьи в эпоху Второй империи» (1871–1893), объединенная общей идеей — обнажить динамику развития личности, семьи, социальных групп в обществе, а самого общества — в истории. Натурализм романа «Нана» смущал многих читателей, например, М.Е. Салтыкова-Щедрина. Но невозможно отрицать и противоположный факт: влияние Золя признавали многие писатели, о мировом значении его творчества говорили Л. Толстой, М. Твен, Б. Шоу, Т. Манн и другие.
Истборн — курортный город в Великобритании на берегу пролива Ла-Манш, в графстве Сассекс. Известен частными международными языковыми школами.
Холлоуэй — лондонская тюрьма, первоначально, предназначавшаяся для мужчин и женщин, была построена в районе Сити в 1852 году, а спустя пятьдесят лет стала исключительно женской. Однако в Лондоне существует совсем другое учреждение с таким названием: Холлоуэй — Королевский колледж Лондонского университета. Видимо, эта двусмысленность и привела героя в замешательство.
Venus Camis (лат.) — средства, используемые в основном певицами для увеличения объема груди.
…умирающего Дика и мрачного Дейви. — Вероятно, выражение «мрачный Дейви» отец Анны взял из романа Вальтера Скотта «Уэверли» (глава 12).
Бобов на пятнадцать… — «боб» — одно из разговорных названий шиллинга.
…братья Слик и Слак, братья Заберименяотсюда. — Возможно, это реминисценция героини, читавшей в детстве рассказы Лиллиан Гард (Lillian Gard, 1901–1944) «Слик и Слак, Куик и Куак!» (Slick and Slack and Quick and Quack!) (1919).
Ганновер-сквер фешенебельный район Лондона, где расположена Церковь Св. Георгия, воспет многими английскими писателями, например, Оскаром Уайльдом в рассказе «Кентервильское привидение».
…Она была одета в черное. Мужчинам нравится этот траурный цвет — или отсутствие цвета. Об этом писал — как его звали? «Коронет» или другой — «Ищейка»?.. Возможный намек на рассказ Конан Дойля (1859–1930) «Берилловая корона» (The Beryl Coronet), в котором содержится характерная подробность: Ватсон видит Мери, племянницу банкира г-на Холдера, которая, как окажется впоследствии, из безумной страсти к любовнику, соблазнившему до нее десятки женщин, похитила берилловую диадему, и поражается «абсолютной бледности ее лица», особенно заметной на фоне темного цвета волос и глаз девушки.
Кройдон — пригород Лондона в 30 минутах езды от центра.
Шафтсбери-Авеню — «театральная» улица Лондона, рядом с площадью Ковент-гарден.
Гинея — монета достоинством примерно в один фунт стерлингов.
«Железный саван» — Анна права в своих сомнениях рассказ «Железный саван» (The Iron Shroud, 1830) принадлежит перу не Эдгара По, а Уильяма Мадфорда (1782–1848), автора готических новелл. И все же Анна (разумеется, волей Джин Рис) недаром вспоминает Эдгара По: как полагают историки литературы, в новелле По «Колодец и маятник» (The Pit and The Pendulum, 1843) действительно видны следы влияния рассказа Мадфорда «Железный саван».
Пуччини — Джакомо Пуччини (1858–1924), итальянский композитор, его оперы «Манон Леско» (1892), «Богема» (1895), «Тоска» (1899), «Мадам Баттерфляй» («Чио-Чио-сан», 1903), «Девушка с Запада» (1910), «Турандот» (завершена Ф. Альфано в 1925 г.) и другие отмечены тонким лиризмом и психологизмом, реалистичностью ситуаций и характеров.
Грин-стрит — улица в лондонском Ист-Энде.
Парк-лейн — одна из самых фешенебельных улиц в центре Лондона, рядом с Гайд-Парком.
…Аделаида-роуд у станции метро Чок-Фарм — престижный район лондонского Уэст-Энда, неподалеку от Риджент-Парка.
…«Всё ближе к Тебе, Господь» и «Пребудь со мной»… — Первая строка — возможный парафраз из гимна «Христианский год. Утро» (Christian Year. Morning) Джона Кебла (John Keble, 1792–1866): «Рутина дней, привычный круг, / Не просим мы иного; / Молиться есть у нас досуг, / Всё ближе, ближе к Богу» (The trivial round, the common task, / Would furnish all we ought to ask; / Room to deny ourselves; a road / To bring us, daily, nearer God). Вторая строка взята из гимна Генри Фрэнсиса Лайта (Henry Francis Lyte, 1793–1847) «Закат. Пребудь со мной» (Remains. Abide with Me): «Пребудь со мной, наступает вечер, / сгущается темнота, Господи, пребудь со мною, / Когда падут другие помощники, и кончатся утешения, / Помощь беспомощных, Ты один пребудь со мною…» (Abide with me; fast falls the eventide; / The darkness deepens; Lord, with me abide; / When other helpers fall, and comforts flee, / Help of the helpless, O, abide with me…).
…Марбл Арч, или Мраморная арка — памятник архитектуры первой половины XIX в., сооруженный английским архитектором Нэшем в 1828 г. в качестве парадного въезда в Букингемский дворец. Своим названием сооружение обязано белому каррарскому мрамору, из которого оно выстроено. Арка же дала и название станции метро, расположенной неподалеку.
Бейсуотер — центральный район Лондона, преимущественно викторианской застройки, расположен рядом с Гайд-Парком и Кенсингтоном.
Книги Вальтера Скотта — речь о сочинениях сэра Вальтера Скотта (1771–1832), великого английского писателя, поэта, создавшего жанр исторического романа в своих знаменитых произведениях «Уэверли» (1814), «Роб Рой» (1817), «Айвенго» (1819) и др… автор «Истории Шотландии» (1829-30).
Старые журналы Лонгмана — «Лонгманз Мэгэзин» — ежемесячный журнал, который в 1882 году начал выпускать лондонский издатель К. Дж. Лонгман. В 1905 году все 276 номеров журнала, опубликованные к тому времени, вышли отдельным изданием. Журнал был преимущественно литературным, в нем печатались произведения таких авторов, как Джеймс Пейн, Маргарет Олифант, Томас Гарди, Генри Джеймс, Р.Л. Стивенсон, Р. Хаггард, Р. Киплинг и др. Эта маленькая подробность подчеркивает то, о чем героиня романа предпочитает не упоминать, — ее начитанность.
…Христос и его сердце, пылающее любовью… — образ сердца Господня — один из символов католической веры, истолковываемый как рана в сердце Христа, источающая любовь. Католический Орден Сердца Господня сформировался в XI–XII вв. в недрах общин монахов-бенедиктинцев. В романе Джин Рис этот католический образ, знакомый автору с детства, возможно, сопровождается также аллюзией на стихотворение Т.С. Элиота (1888–1965) «Суини среди соловьев» (Sweeney Among the Nightingales, 1920): «Сегодня соловьи поют вблизи / Монастыря Сердца Господня / Они раньше пели в кровавой чаще / Когда кричал истошно Агамемнон» (The nightingales are singing near/ The Convent of the Sacred Heart/ And sang within the bloody wood/ When Agamemnon cried aloud).
… молись за нас (фр.)
Сухое дерево (фр).
Сэвернейк — живописный уголок в графстве Уилтшир, знаменитый старинными «Королевскими лесами», посаженными еще во времена норманнской династии. Место овеяно легендами о привидениях, романтических встречах королей и их возлюбленных. Неподалеку от Сэвернейка находится Стоунхендж — древнее святилище друидов.
Примроуз-Хилл — парк в лондонском Уэст-Энде.
…стефанотис, гибискус… — Стефанотис — цветущее вьющееся растение с белыми соцветиями, цветок состоит из трубочки и звездчатых лепестков; Гибискус — тропическое растение с ярко-красными цветами.
Злючки (фр.)
…новое шоу в Дейли… — Дейли — Лондонский театр музыкальной оперетты.
Саутси — курортное место в окрестностях Портсмута на юго-востоке Англии. Одной из главных тамошних достопримечательностей является замок Саутси, построенный в 1544 г. по распоряжению короля Генриха VIII для укрепления южных морских рубежей.
Майнхед — морской курорт на юго-западе Англии, в графстве Девон. Славится своими пляжами, парками, выставками цветов.
…слепой настройщик с Мартиники… — Мартиника — остров в Карибском море, некогда названный Колумбом самым очаровательным краем в мире. Другое название Мартиники — Madinina (остров цветов). Это второе по величине государство в бывшей французской Вест-индийской империи. На территории, занимающей 1100 кв. км, возвышается несколько горных вершин, самая впечатляющая — вулкан Монпеле: его извержение в 1902 г. разрушило главный город Мартиники — Сен-Пьер. Коренные жители Мартиники говорят на креольском языке — смеси французского и карибского. Несмотря на очень сильные французские традиции и связи с Францией, Мартиника — полноценная часть Кариб с их красочными горами, непроходимыми тропическими джунглями, огромными пляжами и пришедшими из Африки обычаями. В романе эта маленькая подробность про музыканта с Мартиники еще раз подчеркивает важную особенность характера Анны: та не спешит верить на слово, предпочитая сравнивать чужие мнения с собственными наблюдениями и детскими впечатлениями. Так, героиня с детства была знакома с французскими нравами и стилем поведения французов. Встретившись с акушеркой, — якобы швейцаркой, — она усомнилась в ее национальной принадлежности: слишком не похожа была та на француженку.
…итальянский фильм об императрице Теодоре, прозванной «Танцующая императрица». — Теодора (ок. 500–548 гг. н. э.) — византийская императрица, супруга императора Юстиниана I. «Танцующей» Теодору прозвали потому, что до замужества в 525 г. она, дочь укротителя медведей на ипподроме в Константинополе, играла на сцене. По тем временам быть актрисой было равносильно проституции. Скандальная слава не помешала Теодоре по возвращении в 522 г. в Константинополь после странствий в Египте и Александрии стать убежденной и просвещенной христианкой. Она была настоящей сподвижницей Юстиниана, участвовала в политической и культурной жизни государства, способствовала принятию нескольких законов о правах женщин. При ней был отстроен заново Константинополь, сооружен знаменитый храм Св. Софии.
Кэмден-Таун — район, где расположен лондонский «блошиный рынок».
Бёрд-стрит — лондонская улица в районе Бонд-стрит и Мэрилебон-роуд.
Кларджес-стрит — район лондонских меблирашек.
«Одденино» — название сети лондонских ресторанов.
Мелвилл Гидеон (1884–1933) — американский композитор, сочинявший музыку в стиле «рэгтайм».
Chateau Yquem — марка коллекционного бордо.
Счет, счет (фр).
«Лунный залив» — одна из популярнейших песен XX в. слова Эдварда Мэддена, музыка Перси Вайнриха. Впервые прозвучала в 1912 г. в исполнении «Америкен Куортет» и Долли Коннолли. В 1951 г. вошла в репертуар знаменитого джазового певца Бинга Кросби и его сына Гэри.
Оставим это на другой вечер (фр.).
«Улицы Лондона». — Имеется в виду серия гравюр, выполненных Вендрамини по картинам английского художника Ф. Уитли. Это были жанровые зарисовки пестрой уличной торговли: цветочницы, бакалейщики, продавщицы спичек, торговцы овощами и фруктами и т. д. Литографии с этих гравюр были отпечатаны в 1792–1796 гг. и с тех пор много раз переиздавались.
Фриц Крайслер (1875–1962), австрийский скрипач и композитор; Ефрем Цимбалист (1890–1985) — легендарный скрипач и преподаватель, с 1941 по 1968 гг. работавший в Музыкальном Институте Кэртиса в Филадельфии (США). Концерт Баха для двух скрипок в исполнении Крайслера и Цимбалиста известен в записи 1915 года.
«Пуппхен» — ария Альфреда Шёнфельда из оперетты Püppchen (Куколка) Жана Гилберта (1879–1942, настоящее имя — Макс Уинтерфельд), немецкого композитора и дирижера «Куколка» была написана в 1929 г. Более десяти оперетт Гилберта шли в 1910-20-е г. в Лондоне, например, «Die keuscbe Susanne» («Девушка в такси» — в английской версии), «Das Autoliebchen» (в английской постановке «Любительница езды»), Die elfte Muse (другие названия — «Die Kinökonigen», «Звезда кино», «Королева экрана») и другие. Некоторые из них выдерживали до ста и более представлений.
«Connais-tu le Pays» — «Ты знаешь край»(фр.) — строчка из партии Миньон, героини одноименной оперы Тома Анбрваза (1811–1896). Выпускник Парижской консерватории, лауреат Римской премии 1832 г. Анбрваз является автором нескольких кантат, балетов и двадцати опер, самые известные — «Миньон», 1866 и «Гамлет», 1868. «Миньон» была впервые поставлена в Йорке (Великобритания) в марте 1932 г. и выдержала двенадцать представлений.
Морн Гран Буа (Morne Grand Bois) — город на северо-западе острова Гаити; Морн Англэз (Morne Anglais) — город на севере Гаити. Однако, судя по автобиографии Джин Рис «Улыбочку, пожалуйста» (Smile, Please, 1979), все наименования, включая и те, что не отмечены в географических атласах мира, — Морн Коллэ Англэз (Morne Colle Anglais), Морн Труа Питон (Morne Trois Pitons), Морн Рест (Morne Rest), Морн Диаблотен (Morne Diablotin) — являются названиями гор на острове Доминика. Рис замечает в книге: «По-французски горы на всех островах Карибского моря называются «Mornes», и Доминика не исключение, ведь когда-то остров принадлежал французам». Интересно, что слою «Diablotin» в названии одной из гор означает огромных черных птиц (буквально: «дьявол»), которые, по воспоминаниям Рис, водились только на Карибах.
…In nomine Patris, Filii — «Во имя Отца и Сына…» — слова католической молитвы. Полностью: «In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti» — «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» (лат.).
…французское стихотворение, начинающееся словами "hilistins, epiciers…" — это первая строка стихотворения «Обыватели, лавочники…» Жана Ришпена (Jean Richepin, 1849–1926), французского писателя, который обрел громкую славу благодаря сборнику стихов «Песнь босяков» («La chanson des gueux», 1876). Эта книга являлась как бы отдаленным отголоском поэзии Франсуа Вийона. В 1908 г. Ришпен был избран в члены Французской академии. Некоторые его произведения переведены на русский язык.
Портобелло-Роуд — эта лондонская улица известна с 1870-х гг. рынками и магазинами, а в 1950-е гг. она стала центром торговли антиквариатом.
Бёрдслей, Обри Винсент (1872–1898), талантливый английский книжный график и литератор, в своей технике рисунка соединил традиции художников-прерафаэлитов и живописи рококо, его произведения отличаются изящной фривольностью и остроумием. При жизни он снискал скандальную славу иллюстрациями к «Саломее» О. Уайльда (1894), поэме А. Поупа «Похищение локона» (1896) и др.
Не бери в голову, крошка. Это ерунда (фр.).
Какие очаровательные цветы (фр.).
Вы находите? Мне их подарили. Терпеть не могу цветы в доме, особенно такие (фр.).
Что-что? (фр.).
Вы очень храбрая (фр.).
Желаю удачи (фр.).
Сильные чувства (фр.).
Треугольник — музыкальный инструмент, имеющий вид металлического прута, согнутого в форме треугольника. Один из углов оставлен незамкнутым (хотя концы прута почти смыкаются). Треугольник обычно подвешивают за один из углов на тонкой проволоке или тесьме. По нему ударяют металлической или деревянной палочкой.
Чак-чак — здесь имеется в виду музыкальный инструмент, хорошо известный жителям Тихоокеанских островов. «Чак-чак» в значении «танец» или «музыкальный инструмент» восходит к азиатско-карибскому фольклору. Некоторые исследователи полагают, что слово это было порождено шаманским танцем, распространенным на острове Бали (Индонезия), который сопровождался ритмичным восклицанием «чак-чак-чак!». Не путать с тем «чак-чаком», который означает «чуть-чуть» (в переводе с тюркского) и является одним из самых популярных и любимых лакомств прикамских мусульман, своеобразным символом сладкой жизни.
почему не любить — высшее блаженство (фр.).