Рад, что тебе интересно узнать о моих странствиях, однако должен предупредить: я большой любитель потрепаться. Дело в том, что рассказ мой покажется тебе полной бессмыслицей, если прежде ты не поймешь, что подвигло меня на такое дело, впрочем, даже и тогда я не уверен, что для тебя что-то прояснится. Не уверен, что случившееся что-то значит и для меня самого — сколько там уже прошло, лет двадцать? Ну да ладно, расскажу, с чего все начиналось, а там посмотрим.

Родился и вырос я во Флориде, неподалеку от Майами, в семье был самым младшим, единственным пацаном. Когда мне исполнилось восемь, сестры уже повыходили замуж, так что особенно близких отношений между нами и не было. Отец работал дальнобойщиком, перегонял огромные фуры, в основном с цитрусовыми, на Средний Запад. Отец сразу вступил в профсоюз, и вид у него был внушительный, как и у всех профсоюзных деятелей. Для него крутить баранку восемнадцатиколесника было всего лишь работой — никакой романтики. Что он по-настоящему любил, так это розы. Они с мамой выращивали у себя миниатюрные розы, и каждую свободную от работы минуту отец проводил в саду. К тому времени, как он вышел на пенсию, сад превратился в питомник. Отец и умер среди роз, одним погожим летним днем, года через два после того, как перестал водить фуры. Сердечный приступ. Мама все так же ухаживает за садом, только теперь ей помогают две девицы, потому как маме уже под восемьдесят, и она потихоньку сдает, но питомник приносит неплохие деньги. Ради хороших роз люди готовы раскошелиться.

В летние каникулы отец брал меня, мелкого, с собой в рейс. Мне в его работе нравилось все. Мощь моторов. Рев машины ночью, когда все спят в своих домах и видят сны, а луна угольком проплывает по небу. В августе Айова изнемогает от жары, и маленького вентилятора на приборной панели нашего «кенворта» едва хватало, чтобы высушить пот. На стоянках грузовых автомобилей дальнобойщики махали мне руками и кричали «Здорово!», а еще подшучивали, мол, когда я займу место старика и перестану кататься пассажиром. Помню бесплатное мороженое от официанток и эту их уверенную походку — проходя между мужиками, они резко виляли бедрами, смеялись, отпускали шуточки и выкрикивали повару заказы.

Я начал учиться водить, как только ноги стали доставать до педалей, а глаза — видеть, что творится за лобовым стеклом. В шестнадцать подменял отца в пути, ну а в восемнадцать уже рулил в одиночку. Мы с отцом были совсем разные. Я — неисправимый романтик и любитель дорог; возвышаясь над трассой, я мчался, снедаемый лихорадкой, гнался за белой полосой разметки. Ничего хорошего в излишнем романтизме не было, но работу свою я знал. Отменная зрительно-моторная координация от рождения. Другие дальнобойщики стали называть меня Джордж Гонщик, потому как правая у меня постоянно на педали газа. Может, я и был малость того, но мили наматывал только так, уж это точно. И чуть не лопался от гордости — если меня и штрафовали, так только за превышение скорости, да и то когда получалось догнать. Жаль, за первые же полтора года ухитрились догнать больше тридцати раз, а когда уже в трех штатах у тебя успели отобрать права, новую работу найти нелегко. Когда возишь скоропорт, разве оправдаешься перед заказчиками, что сделал порядочный крюк, потому что тебя могли оштрафовать? Грузоперевозчики хотят, чтобы ты выбирал кратчайший маршрут, даже если можешь объехать Джорджию по периметру и нисколько не потерять во времени.

К тому же я рановато увлекся амфетаминовой гонкой. Тогда еще не было такого напряга, как сейчас, можно было прикупить целую горсть чистейшего бензедрина у любой официантки в придорожной забегаловке на всем маршруте от Таллахасси до Лос-Анджелеса. Вот почему официантки тогда были такими веселыми и острыми на язычок: как раз в их кармашках и оседала выручка от продажи «колес». Многие баловались ими, вот и я не отставал. Два года пребывал в полной уверенности, что таблетки, эти «белые кресты» — часть программы медицинского страхования дальнобойщиков. Хотя вот отец никогда не употреблял их — считал, что они замедляют реакцию и толкают на всякие ненужные дела. Я на собственном опыте убедился кое в чем похуже: они толкали не просто на ненужные, а главным образом на опасные поступки.

А употреблял отец кофе, галлон которого заливал в термос из нержавеющей стали, подмешивая немного персикового бренди — всего три глотка, бренди в кофе и не чувствовался. А еще отец умел отдыхать. И хотя спал он четыре часа, а остальные двадцать крутил баранку, все дело было в том, что эти четыре часа он в самом деле спал. Как закрывал глаза, так сразу и проваливался в сон. А через четыре часа, тютелька в тютельку, без всякого звонка снова был как огурчик, готов катить дальше. Отец уверял, что в дороге никогда не видел сны, ну или попросту не помнил. Мне же постоянно что-то снилось. Но я никогда не спал.

А вот дома отец сны видел. Однажды утром я был у себя наверху и услышал, как в кухне отец рассказывал маме: ему приснилось, будто бы его мозг превратился в огромную белую розу. Мама вдруг как расплачется.

Отец ей:

— Ну что ты, будет тебе, это ж такой красивый сон, он мне так понравился.

А мама, уже вовсю хлюпая носом:

— Да, Гарри, да, действительно красивый.

— Чего тогда сырость разводишь? — недоумевал отец.

Я услышал, как мама шмыгает носом, стараясь совладать с собой:

— Нет-нет, сон в самом деле прекрасный!

Потом отец обнял ее — дальше я слышал только приглушенные голоса и бульканье кофеварки. Но я понял, почему мама плакала: некоторые сны слишком прекрасны, чтобы присниться.

Может, еще и поэтому я так налегал на старые добрые «белые кресты» — иной раз заглатывал их по двадцать штук в день. Они подпитывали мою естественную потребность в скорости, жажда которой, я уверен, не в последнюю очередь объяснялась смятением и безумием, захлестнувшими меня, восемнадцатилетнего парня, который вдруг отделался от школы. До чего восхитительное ощущение: нестись пушечным ядром через всю страну, гнать на полной скорости, пожирать горизонт и получать за это деньги. Но очень скоро вышло так, что мне стало трудно останавливаться. Я был молод, горяч и глуп, но нутром чуял, что когда не хочешь останавливаться, именно тогда-то и нужно пересилить себя, не то пропадешь. Меня лишили водительских прав еще в двух штатах, я пристрастился к бензедриновым «колесикам» и слишком засиживался в придорожных кафе, отогреваясь на скорую руку в объятиях официанток. Моя жизнь катилась под откос, и я понимал: надо что-то делать. Так что в октябре 1956-го я отправился в Сан-Франциско. Почему туда? Да, собственно, потому, что автостопщики, которых я подбирал, все как один твердили — это единственное место во всей стране, где чувствуешь ритм жизни. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, мне кажется странным, что тогда, в 56-м, я хотел свернуть на обочину. Да, я в самом деле, по-честному — клянусь! — стремился соскочить с этих маленьких беленьких таблеток, которые заставляли мчаться вперед и от которых делалось хорошо. А если совсем начистоту, то я не то чтобы стремился, но все же понимал, что иначе круто вляпаюсь… И хотя не знал толком, чем именно хочу заняться в жизни, у меня не было никакого желания раньше времени превратиться в развалину, кучу дерьма. Толика здравого смысла во мне все же оставалась.

Едва я добрался до города, все пошло как по накатанной. Я подыскал себе хоть и маленькую, но уютную, чистую и недорогую квартирку над итальянской пекарней в Норт-Бич, устроился водителем эвакуатора в гараж Краветти. Месяц пришлось помучиться, но ежедневную дозу я сократил до двух «колес», что в моем случае, согласись, можно считать полным воздержанием.

В то время буксировщики работали иначе. Любой вызов, будь то серьезная авария или просто парковка в запрещенном месте, передавался в открытом эфире всем службам города, и работу получал тот, кто успевал первым. Черт, да после махины о восемнадцати колесах сидеть за рулем эвакуатора было все равно, что разъезжать в «мазерати». Работы мне перепадало вдоволь. Потребовалось время, чтобы узнать город и выучить кратчайшие маршруты, но для того, чтобы добраться до места, много времени не требовалось.

Конкуренция была жесткой. Помню свой первый вызов. Я тогда еще не ориентировался на местности, так что, ничего не подозревая, проехал по улице с односторонним движением и вынырнул буквально перед самым носом у этого ненормального, этого придурка Джонни Штурмовика, который работал у «Парду Бразерс». И вот я, радостный такой, цепляю трос а когда сажусь обратно в кабину и включаю зажигание — вот черт! — мотор никак не заводится. Вроде как искры нет. Озадаченный, я поднимаю голову и вижу Джонни Штурмовика — в руках у него мои провода к свечам зажигания, прям букет для свадьбы каких-то резиновых уродов. Не успел я и рта раскрыть, как он уже запихал проводины в канализационную решетку. Хотел было погнаться за ним, да неподалеку оказались копы. Я — к ним, да только они на меня ноль внимания. Наконец один, старший сержант, отозвал меня в сторонку и говорит: «Ну что там у тебя? Не можешь отогнать машину, пусть отгоняет другой. Как говорится, хлебай дерьмо, салага! Так-то! Тут и без вас, чокнутых, дел хватает. А ты новичок, что ли? Не знал, значит? Ну так вот, знай и к нам больше не лезь».

Я и придумал кое-какие трюки. Перво-наперво насадил кое-кому на выхлопную трубу репу. Потом перед Днем независимости подлез под брюхо восьмиколесника Билла Фробишера и приклеил коробку с бенгальскими огнями. Нагревшись, они вспыхнули, и надо было видеть Билла — его прямо сдуло с сиденья, только пятки сверкали. Перед Штурмовиком я тоже в долгу не остался: обрызгал переднее сиденье моторным маслом и поджег. Штурмовик цеплял трос, он даже не заметил пламени, но, на его счастье, рядом оказался я со здоровенным таким огнетушителем из мастерской Краветти. Кончилось все тем, что пена побежала из обоих окон кабины, а радио забулькало, как тонущая крыса. На второй раз я придумал кое-что повеселее: раздобыл баллончик с быстро сохнущей серебрянкой и уделал Штурмовику лобовое стекло.

Таким я и был: юнцом, которому и двадцати еще не исполнилось, гонял на буксировщике как бешеный, зашибал неплохую деньгу и наслаждался жизнью. Бензедрин я глотал все так же, по два «колесика» в день: одно после завтрака, одно на обед. Спиды вносили в мою жизнь какую-никакую размеренность: с восьми до пяти оттрубил дневную смену, по выходным свободен, две таблетки в день, потом на боковую и давишь храпака шесть часов. Что может быть лучше здорового образа жизни!

Работа мне нравилась, хотя иной раз приходилось попотеть, но еще больше нравилось жить в Норт-Бич. Местечко было оживленное. В 50-е, я про них веду речь, движение битников как раз набирало силу. Многие подтвердят, что 54-й и 55-й, еще до всей этой шумихи, были самым лучшим временем, по крайней мере, на взгляд наивного паренька, который весь на нервах метался между Майами и Сент-Луисом. Как раз битников я и искал. В них чувствовалась та же жажда переживаний. Ну да, выпендреж тоже был, но все же во сто крат лучше, чем какая-нибудь постная воскресная школа, на которую в массе своей и походили 50-е: одна большая Воскресная Школа для души, гордящейся своими скучными добродетелями и злобствующей из-за подавленных страстей. Но в том-то все и дело, что невозможно жить, боясь жизни. Иначе сядешь на мель.

Битникам хотя бы была присуща смелость во вкусах и восприятии. Они действительно жаждали эмоций, им нужны были любовь, истина, красота, свобода — мой друг, поэт Джон Сизонс, назвал их «четырьмя великими иллюзиями» — ну а моей страстью в то время было высекать искры в громадном двигателе внутреннего сгорания, мощь которого передавалась по трансмиссии колесам — четырем малым иллюзиям. Благодаря горючей природе жидких останков динозавров я днями и ночами с ревом носился на такой скорости, которую никто, останься у него хоть капля разума, не признал бы нормальной. Если мне случалось в каком-нибудь из баров Норт-Бич рассказывать о своих ощущениях, то можно было не сомневаться: девица слева только что написала стихотворение как раз об этом, точно схватив мимолетные ощущения, а парень справа как раз закончил картину, которая, по его словам, была именно что про такие вот возвышенные чувства; мы болтали до потери пульса, смеялись, а в два ночи, когда бар закрывался, я выходил на Бродвей, поеживаясь от прохладного тумана, но в отличном настроении. Таким вот он был, Норт-Бич — средоточием истосковавшихся по собственным душам. И, несмотря на все позерство и легкомыслие, это было великолепно.

По правде говоря, одно время и я любил порисоваться, но большей частью из-за элементарной подростковой неуверенности и ощущения своего несоответствия интеллектуальному уровню остальных. Неуверенность я маскировал обычной порцией наглости и бравады, но вот скрыть вопиющее невежество было не в пример труднее. В отличие от большинства я имел полное право заявлять, что знаком с жизнью рабочего класса не понаслышке, так что первое время являл собой довольно-таки скверный образчик противника всего интеллектуального. К чертям собачьим высокие слова, я кручу баранку! По счастью, многие были настолько любезны, что не обращали на мои закидоны внимания и даже принимали в свои компании, снабжали книгами. Сидя вот так вот в барах и слушая, можно было столько всего нахвататься, что достало бы на два гуманитарных образования. Постепенно я изменился: из непримиримого противника стал ярым последователем. Я хотел знать всё и впоследствии не раз пожалел о своих непомерных аппетитах.

Считай, что тебе повезло, если смог чему-то научиться у друзей. В пору юности у меня был закадычный приятель из тех, кто играл на огромном саксе; звали этого джазиста с бронзовой кожей и ржаво-красными волосами Рыжий Верзила Чума. В нем было шесть футов семь дюймов, и каждый дюйм дышал музыкой. Я слышал, как он играл с лучшими музыкантами — так вот, это было избиением младенцев. Верзила мог на такое замахнуться и… не облажаться. Все до единого хотели записать его игру, но в семь лет парню было какое-то там видение, мол, его дар существует только здесь и сейчас, а после записи — повторения во времени, но не в памяти — потеряет свои способности. По крайней мере, так он мне рассказывал, а я ему очень даже верю.

Лу Джонс, или, как его звали, Отвязный Лу, до того обожал музыку Верзилы, что однажды перед вечерним выступлением тайком от всех забрался под помост сцены и включил магнитофон. Когда на следующий день Лу рассказывал мне об этом, его все еще трясло: на пленке отлично прослушивались все инструменты, за исключением сакса Верзилы — ну ни звука! Я никогда не говорил об этом с самим Верзилой. Да и к чему мне соваться не в свои дела.

Кроме музыки никаких других звуков вытянуть из Верзилы было нельзя. Стоило ему сказать за весь день предложений десять, как все — он уже хрипел. Верзила если и открывал рот, то ничего глубокомысленного не изрекал. «Ну что, по пивку?» или «Одолжишь пятерку до выходных?» Если спросить его о чем-то простом, он лишь кивнет или помотает головой, а то и пожмет плечами, но вот чтобы выдавить из себя пару слов — это вряд ли, тут шансы один к ста. Когда я только познакомился с ним, меня это порядком напрягало; в конце концов я не выдержал и спросил его прямо — почему он никогда не болтает просто так. Верзила пожал плечами: «Да я лучше послушаю».

Надо сказать, что, имея такую практику, слушать он научился отменно. Представь себе: ходил поесть в «Кафе Джексона» только ради звона их тарелок — видите ли, нравился ему этот звук. Помнится, однажды мы обедали, а помощник официанта с лязгом вкатил в зал большую тележку для грязной посуды. Так вот, Верзила вылез из кабинки, упал на четвереньки и прополз за тележкой до самой кухни, слушая во все уши. Но, несмотря на подобные странности, все же было здорово, что он умел слушать, потому как я-то трещал без умолку.

Я отвисал с Верзилой, а значит, был завсегдатаем местных джаз-клубов. Раньше я как-то не прислушивался ни к каким звукам кроме шуршания шин по асфальту и вибрации дизеля, прорезывающей ночь, но джаз, такой живой и близкий, в сигаретном дыму, с привкусом виски во рту и мелькающей рядом разодетой девицей — такой джаз свел меня с ума. До самого нутра пробрал. Во всяких там искусствах я ни в зуб ногой, но если уж меня что цепляет, сразу чувствую.

Может, на меня повлиял Верзила — у того никогда не водилось ни единой пластинки — но по-настоящему я любил только такой джаз, который играли вживую, здесь и сейчас, чтоб мурашки по спине. Я, конечно, покупал пластинки, которые мне нравились, которые я ценил и все такое, но это было совсем другое. Видать, я из тех, кто способен схватить что-то только в непосредственной близости. При этом я ничего не смыслил в рок-н-ролле, которым в то время заслушивались все. Он гремел из каждого музыкального автомата в каждом баре, он был фоном и, хотя звучал у меня в ушах, никогда не проникал глубже. Да и джазмены со сцены постоянно принижали рок-н-ролл, называли его жвачкой для души. Хотя вот любопытная штука — Верзила никогда не отзывался об этой музыке скверно. «Все это — музыка, — сказал как-то он. — Остальное — дело вкуса, культуры, стиля, времени». В случае с Верзилой это было целой речью. Помнится, уже гораздо позже, когда только появились «Битлз», мы сидели с Джоном Сизонсом и Верзилой в «Джино и Карло», и Джон скорее с грустью, чем с презрением сказал:

— С «битлами» кончится наш Норт-Бич.

Верзила совершенно неожиданно прибавил:

— Точно. Это в воздухе носится.

Джон Сизонс странным образом оказался мне скорее наставником, чем другом, да и сошлись мы по-настоящему только в конце 1963-го. Джон был поэтом, благодаря ему я познакомился со Снайдером, Гинзбергом, Уэленом, Корсо, Керуаком, Кэссиди и остальной компанией, хотя едва ли хоть раз встречал их всех одновременно. А вот Джон, сдается мне, всегда был рядом. Он жил в Норт-Бич и раньше, до того, как местечко облюбовали хиппи, а когда мода прошла, все равно остался. Он был истинным поэтом, с неприязнью относившимся к громкой славе — одно это уже примечательно для того времени, — и получил превосходное образование. В гостиной его дома все стены были увешаны дипломами по самым разным наукам: помню физику, изученную в Гарварде, и еще лингвистику в Сорбонне. Все дипломы — первоклассные подделки. Джон любил повторять, что тем и кормится, поддерживая свой поэтический дар, который является не чем иным, как искренней попыткой подделать реальность путем создания точных копий реальности сфальсифицированной. Джон ну никак не понимал, зачем другим для приобщения к американской культуре нужны всякие разные документы и лицензии; особенно же злила его необходимость за все это платить. Он был из тех, кто не одобрял чрезмерную зарегулированность человеческого сообщества. Утверждал, что искусство, спорт и законы природы — вот все, что нужно в жизни для полного счастья. Он, защитник власти индивида, считал, что глупо наделять реальной силой такие отвлеченные понятия, как нации, сенат, отдел транспортных средств…

У Джона имелась темная комната, два печатных станка и полный набор всякой бумаги, а также коллекция гербовых печатей, которой позавидовал бы сам Смитсоновский институт.[5] А еще Джон был геем, что играло ему только на руку, потому как в качестве любовников он предпочитал высокопоставленных должностных лиц. Джон считал, что раз уж подобные сексуальные предпочтения гарантируют ему определенную защиту, можно этой защитой и попользоваться: он был достаточно убедителен, и дружки помогали ему расширять коллекцию печатей, зачастую даже снабжая бланками. Так что для Джона не составляло труда подделать водительские права штата Калифорния: всего-то и нужно было сделать фотографию да впечатать пару-тройку фраз. Джон хвастал, что способен подделать что угодно, кроме денег и талантливого стихотворения, впрочем, и деньги смог бы при наличии хороших клише и качественной бумаги.

Я прожил в Норт-Бич почти полтора года, мне был почти двадцать один год — пора совершеннолетия по американским законам. К тому времени днем я занимался любимой работой, а ночи проводил в кругу знаменитостей и безбашенных друзей. Благодаря чтению и разговорам с теми, кто знал, о чем говорит, я поднабрался полезных сведений и теперь мог сойти за эрудита. Я начал познавать свой собственный разум, ну или, по крайней мере, понял, что там есть что познавать. А может, это мне просто казалось.

Первого февраля 1959-го, за два дня до своего совершеннолетия, я ввязался в аферу. Закончив работу, я вошел в гараж, как вдруг Фредди, сын старика Краветти, управлявший во вторую смену, жестом подозвал меня к себе и представил одному приземистому типу, щеголявшему в голубом летнем костюмчике такого затрапезного вида, что его не страшно было чистить хоть собачьим дерьмом. Фредди отрекомендовал типа как Мусорщика Джонсона, после чего осмотрительно удалился, сославшись на дела. Когда я пожал Мусорщику руку, мне показалось, что я вытянул из болота тухлую рыбину. Мусорщик не говорил, а бормотал себе под нос, опустив голову и шаря глазами по сторонам. Я тут же определил его как бывшего зека.

В Мусорщике Джонсоне мне понравилось одно — деньги. Две сотни наличными, и это только половина, аванс, остальные два стольника обещали после. А ведь в то время на доллар можно было поужинать. От меня только и требовалось, что разбить машину, не разбившись при этом самому: как говорится, сделал дело и свободен. Я до сих пор зарабатывал себе на жизнь тем, что избегал столкновений или разгребал их последствия, так что предложение меня заинтересовало. Итак, во-первых, я должен был угнать, да, именно угнать машину, что порядком умерило мой пыл, пока Мусорщик не объяснил: владельцу машины только того и нужно — чтобы ее угнали и разбили, — тогда он получит страховку. Мусорщик уверял меня, что опасаться совершенно нечего. Меня снабжали ключами, письменным распоряжением владельца проверить трансмиссию или что там еще; сам же владелец не отходил от телефона — на случай, если кому вздумается проверить. К тому же он не заявлял в полицию до тех пор, пока я не звонил и не сообщал, что все в порядке, а я сам в безопасном месте. Мусорщик разрешил мне работать под прикрытием — нанять помощника, — но только платить ему я должен был из своей доли. Мусорщика совершенно не интересовало, где и как я разобью машину, главное, чтобы за совершенно убитую развалюху дали страховку. Если при этом разобьюсь я или просто не позвоню в течение восьми часов — всё, разбежались, каждый сам по себе, никто никого не знает. А если хоть словечко пикну законникам, ко мне наведаются амбалы, этакие парни с трудным детством, и с огромным удовольствием поотрывают мне пальцы, которыми меня же и накормят.

Что и говорить, предложение сомнительное, но были в нем и привлекательные моменты, особенно для такого, как я, молодого и непоседливого, которому наскучила рутина и который к тому же не отличался большим умом. Сейчас, оглядываясь назад, я скорее поражаюсь, чем стыжусь того, что пошел на сделку, и даже четыреста долларов не меняют моего мнения в лучшую сторону.

Мусорщик Джонсон. Я тебе вот что скажу: прозвище ему даже нравилось. «Ну да, такой он я и есть, — усмехался он, — настоящий мусорщик». Мусорщик по сути своей. Вот чего я никогда не понимал: шваль швалью, а еще и похваляется этим на каждом углу. Может, такое принятие себя сродни просветлению, но вот чтобы гордиться — это мерзко. Я как сейчас вижу его ухмылку. И вот еще что поражало: Мусорщик этот был ходячей компостной кучей, а зубы у него оставались великолепными — крепкие, прямые, блестящие, ни единого пятнышка. Улыбался этот тип только тогда, когда его называли Мусорщиком или намекали на его неряшливость как-то еще. Улыбка всегда выходила какой-то смущенно-довольной, даже признательной: как будто вы его хвалили, или он напрашивался, пытаясь вызвать в вас омерзение.

Как я понял, Мусорщик выстраивал довольно-таки сложную аферу. Если я срубал на деле четыре сотни баксов, готов поспорить, он отхватывал не меньше куска, остальное — владельцу машины. Сам собой напрашивался вопрос: если владельцу нужны баксы, почему он попросту не продаст машину, положив денежки себе в карман? Одно из двух: либо страховка больно завышена — не исключено, что страховой агент в доле, — либо с самой машиной что-то нечисто.

Сейчас я бы не стал утверждать, что это стопроцентный верняк, но тогда готов был руку дать на отсечение: машины угонялись из других штатов и продавались Мусорщиком за какую-нибудь четверть цены, Мусорщик же и стряпал новые номерные знаки и техпаспорта, отдавал застрахованные тачки в пользование на полгода, а после аварии отбивалась почти полная стоимость. Может, и так называемый владелец участвовал в доле, но вообще-то Мусорщик не любил делить пирог на слишком много кусков. Понятия не имею, на что этот тип тратил свои бабки, одно ясно — уж точно не на прикид.

Первую машину я превратил в кучу металлолома на следующий же вечер, второго февраля. Хотя, надо признаться, опрокинул не одну и не две стопки виски, прежде чем забрался в новенький «Форд Меркьюри», удобно припаркованный неподалеку от Фолсом-стрит, и повернул ключ в замке зажигания. К тому же вознаградил себя тремя «колесиками» — дело-то непростое, нужно было сосредоточиться.

Прикрывал меня и забирал с места аварии Верзила, он как нельзя лучше подходил для такого дела. У него была своя машинка, ничем не примечательная «шевроле» 54-го года выпуска, а еще на него можно было положиться — доказано сотнями мелких просьб за время нашей дружбы. К тому же Верзиле нужны были деньги. Я отстегнул ему сотню — может, и многовато, ну да у меня была постоянная работа, и, плати я налоги, мог бы списать это дело как личный вклад в развитие искусства. А еще Верзила подходил из-за своего роста гривы спутанных медно-рыжих волос и носа, который как будто сломали дважды, в обе стороны. Совсем не помешает иметь такого под рукой — на случай, если кто решит встать на пути.

Но на пути никто не встал; я же тем временем включил зажигание, поставив автомобиль на холостой ход, — чтобы стекло обогрелось. Машинка была почти новенькая, всего девять тысяч пробега и ни единой царапины. Когда стекло очистилось, я выехал, взяв курс на Золотые Ворота; Верзила маячил сзади.

Мне дали всего день на подготовку, но я разработал неплохой план. Я собирался выехать на 1-е шоссе повыше Дженнера, там, где дорога огибает утес над океаном, найти удобный подъем и сбросить «форд» в Тихий океан. С собой я принес сумку, набитую пустыми жестянками из-под пива, и пару пустых же бутылок дешевой водки — намеревался разбросать их в салоне, создав видимость, что компания обколовшихся юнцов, взвинченная лошадиной дозой гормонов, угнала тачку покататься, да и разбила ее забавы ради.

Я катил к северу по 101-му шоссе, не превышая положенных 65 миль в час, потом свернул на 116-е шоссе и поехал к Гернвилю, а затем вдоль Рашн-Ривер до устья в Дженнере, где и вышел на 1-е шоссе. Дорога была пустынной. Я глянул в зеркало заднего вида проверить, свернул ли за мной Верзила, и в четверти мили от себя увидел фары его вихляющего «шевроле».

Через двадцать минут я присмотрел вверх по побережью подходящее местечко — широкий подъем вдоль края отвесной скалы. Я подъехал поближе, чтобы осмотреть его. С океана дул приличный ветер — крутой замес из соленого протеина и прибитой к берегу гнили. Ограждения не было, так что столкнуть машину с края не составит труда — она отправится в долгий полет к волнам, атакующим камни. Я убедился в том, что вдоль пляжа нет никаких огней, никто не светит фонариком и не разжигает костров. Не хотелось ронять две тонны железа на парочку влюбленных, самозабвенно совокупляющихся на узкой полоске пляжа. Нечего поощрять абсурд. Хотя, с другой стороны, никому с мозгами сложней куриных не придет в голову трахаться на каменистом, затопляемом волнами пляже в холодную зимнюю ночь, так что, вполне возможно, я бы поспособствовал эволюционному процессу.

Все еще в перчатках, которые надел перед тем, как прикоснуться к машине, я разбросал пустые банки по салону, а Верзила тем временем подрулил на «шевроле» и встал, прикрывая собой «форд». Я включил нейтралку и крутанул колеса влево. Навалились с Верзилой на «форд» плечами, пару раз натужно крякнули, а дальше тачка покатилась сама, под тяжестью собственного веса. Когда передние колеса свесились через край, задняя часть задралась, но вместо того, чтобы спикировать бампером вниз, корпус машины протащило и накренило на бок, да так медленно, что мы услышали, как все банки волной перекатились к водительскому сидению. Ну а потом тачка перевалилась через край и исчезла. Мне вдруг показалось — земля стала легче. Тишина стояла так долго, что я уж было подумал — мы не услышали удар, приглушенный волнами, набегавшими и разбивавшимися о камни внизу; я даже хотел заглянуть за край обрыва, когда услышал: БА-А-БА-А-А-А-Х!!!

Верзила стоял как приклеенный, закрыв глаза, запрокинув голову и едва заметно раскачиваясь — видать, ушел в себя. И хотя не в моих правилах было встревать, я все же посчитал, что не стоит торчать тут, заценивая чистый звук новенького «Меркьюри», встретившегося с древними скалами самым что ни на есть преступным образом.

Я тронул его за руку:

— Ну что, сваливаем?

— Ты поведешь, — не сказал, а приказал Верзила.

Он так и не вышел из транса — сидел молча, с закрытыми глазами до самых Золотых Ворот. Я злился, что мне не дали сполна насладиться остротой момента, меня раздражало, что Верзила замкнулся как раз в тот момент, когда мне хотелось поболтать, так что когда он наконец открыл глаза и спросил: «Слыхал?», я рассердился: «Слыхал что? Шум прибоя? Ветер? Или грохот свалившейся тачки?»

— Да не, чувак, я про тишину. Про ее массу — так и тянет вниз. А потом уже — мощный, короткий вопль искореженного металла.

— Знаешь, Верзила, эта песня не входит в мою личную десятку хитов. Я люблю — понимаешь? — люблю всякие машины, грузовики, четырех-, шести- и восьмиколесники, а еще огромные такие дуры, которые гнутся посередине и издают шу-у-у-у… шу-у-у-у… Я как будто сбросил со скалы любимого железного коня.

— Точно! — Рыжий схватил меня за плечо. — Вот именно!

Он выглядел таким довольным, что я не посмел признаться: я покривил душой и на деле вовсе не разделял его чувств. В этой подстроенной аварии меня волновало одно — уж слишком легко все вышло.

Я напомнил Верзиле — мы еще должны созвониться с тем типом, так что как только выехали на Ломбард-стрит, я остановился на заправочной «Шелл» и набрал в телефонной будке номер Мусорщика. Тот ответил после третьего гудка. Потом мне не раз случалось звонить ему, и он всегда отвечал после третьего гудка. Шифровались мы просто. Я говорил: «Железка на дороге», — а он грозно так спрашивал: «Кто это? Кто говорит?» Затем я вешал трубку.

Когда я снова уселся за руль «шевроле», Верзила даже не поинтересовался, что сказал Мусорщик. Он все стремился прочувствовать эту самую тишину:

— Слушай, заскочим ко мне, возьмем сакс и поглядим, кто устраивает сейшн, а?

Норт-Бич… Где еще найдешь посреди ночи маленький клуб, который по всем правилам полагалось бы давно закрыть, но где можно сымпровизировать в собственное удовольствие, потрещать за жизнь и выпить — хозяевам закон был не указ, они понимали, что тоска, жажда и страсть к музыке могут обуять в любое время суток, особенно в поздний час.

Аккурат перед восходом Верзила сел за ударные один и объявил, что сыграет новую композицию под названием «Падение Меркьюри», а посвящает ее мне, в честь моего дня рождения. Я и забыл, что в полночь мне исполнился двадцать один год, но вот Верзила помнил, так что я почувствовал себя настоящим гадом — и чего, спрашивается, сердился на парня? Но как только Верзила выдул первую ноту, мое маленькое облачко стыда тут же улетучилось.

Те двадцать минут, что Верзила играл, в зале никто не шелохнулся. Сигареты погасли. Лед в бокалах растаял. Знаю, что описывать музыку словами — дело неблагодарное, и все же Верзила действительно играл тишину, которую слышал, слышал отчетливо, он выдавал звуки, пронизывавшие и в то же время составлявшие эту тишину, сталкивал их через край в необъятный, притягивающий провал, оставлял трепетать на ветру и весело гнал к бурным потокам атакующей воды, подтачивавшей камни: каждая нота, разбиваясь о тишину, становилась младенцем, с криком появлявшимся на свет. Когда Верзила закончил, в зале не было слышно ничего — ни тишины, ни звука; мы дружно выдохнули.

Верзила со скромным видом поклонился и сошел со сцены. Аплодисменты были излишни. Все снова задышали, ощущая движение воздуха в опустевших легких и страшась нарушить волшебство момента; в зале стояла тишина, только стулья поскрипывали, да иной раз подошва шаркала по замусоренному полу. Наконец девушка, одиноко сидевшая за угловым столиком, поднялась, и все будто очнулись. Чернокожий басист по прозвищу Профи, слушавший рядом со мной у барной стойки, простонал:

— Да-а-а… Да, да, да.

Закинув сухощавую руку мне на плечо, он зашептал со сладковато-лимонным придыханием:

— Ну, чел, с днем рождения! Такой подарочек заполучил — теперь всю оставшуюся жизнь разворачивать будешь!

Тут все разом закивали и заулыбались; комната наполнилась приятными, приглушенными звуками. Заговорили все, кроме девушки — та поднялась из-за столика. И начала раздеваться. Девушка стояла спиной ко мне, так что я не сразу понял, что она делает — только когда зеленое вязаное платье скользнуло ниже плеч. Под платьем ничего не оказалось. Высокая, стройная, с длинными волосами цвета слегка пожухлой хвои, девушка переступила через платье и, невозмутимая и великолепная, направилась к заднему выходу, огибая забитые до отказа столики. Все снова затаили дыхание. Я тут же влюбился. Девушка, даже не обернувшись, тихо прикрыла за собой дверь.

— Господь милосердный, вот так милашка! — простонал ей вслед Профи, убирая руку с моего плеча.

Я нагнал девушку в конце переулка. Клубы густого тумана пронизывал бледный свет раннего утра, было холодно, воняло мусором. Девушка услышала мои шаги и обернулась. Меня била такая дрожь, что я не мог говорить. Она откинула волосы с лица, и ее чистые голубые глаза, пронзительные и со смешинкой, уставились прямо на меня.

— Можно проводить тебя до дома? — не сказал, а буквально выпалил я.

Она наклонила голову и ждала с едва заметной озорной улыбкой. Я все понял и начал лихорадочно срывать с себя одежду; прыгая на одной ноге, я снимал ботинок с другой, и мне казалось, что снимал я его целую вечность. А она стояла, выставив бедро, скрестив руки на груди, и смотрела, как я лихорадочно делаю вид, что меня ничуть не лихорадит. Наконец я все же разделся и предстал перед ней с членом твердым как рукоять домкрата; я дрожал, выглядел полным идиотом, но все же надеялся. Она засмеялась и обняла меня. Я тоже засмеялся, мне стало легче от долгого прикосновения к теплой, нежной коже. А потом, непринужденно держась за руки — можно подумать, всегда так ходили, — мы прогулялись семь кварталов до моего дома. Мимо изредка проносились машины, город только просыпался, но мы оставались невидимы в своем великолепии.

Девушку звали Кэтрин Селеста Джонасред, или Кейси Джоунз — для тех, кто любил ее, а таких было немало, в том числе, вне всяких сомнений, и я. Когда мы познакомились, ей только исполнилось девятнадцать; к бесконечному неудовольствию родителей она бросила престижный колледж Софии Смит ради Западного Побережья — ее интересовало, что это местечко может предложить в плане образования. Отец Кейси владел крупнейшей пенсильванской компанией-поставщиком медицинских препаратов, а мать-романистка, мятущаяся душа, явно сожалела о каждом своем шаге, сделанном и несделанном со времени окончания все того же колледжа. Как-то вечером Кейси звонила родителям из моей квартиры — поздравляла с днем рождения отца, — и я помню блеск в ее глазах, когда она повторила вопрос матери: «Чем собираюсь заняться? Ну, чем пожелаю, тем, что мне нужно, чего бы это ни стоило и чем бы ни обернулось». Такой была безудержная Кейси по сути своей: свободной волей, правдивой душой. Она почти всегда делала то, что хотела, а если и не была уверена в том, хотела этого или нет, не боялась разобраться.

Тем утром, в день моего рождения мы шли нагие по еще сонным улицам к моему дому. И когда уже зашли в квартиру, закрыв за собой дверь, Кейси повернулась ко мне и сказала:

— Мне не нужна безупречная техника. Мне нужны истинные переживания — ничего больше.

Видимо, я смутился, потому как она выразилась проще:

— Не хочу, чтобы меня просто трахнули, хочу, чтобы мы испытали чувства.

— Я постараюсь, — ответил я, не придумав ничего лучшего.

Она обняла меня за талию и притянула к себе:

— Постараемся вместе.

Я не встречал еще женщину с таким богатым и причудливым миром чувственного воображения. Дело не в позах и прочей гимнастике, даже не в диких фантазиях и пристрастиях — они всего лишь входные ворота, выводящие на уровни иных возможностей. Кейси интересовали именно чувства, их чистота, оттенки и глубина, то, что можно было разделить с другим и что нельзя. С Кейси невозможно было заниматься любовью по-быстрому, на скорую руку. Много позже я сказал ей об этом. На что Кейси ответила игриво-ироничным тоном, к какому прибегают, чтобы уберечь от посторонних взглядов свои мечты:

— Да ладно тебе… Иногда ради удовольствия можно и перепихнуться — не повредит.

Не хочу утомлять тебя интимными подробностями, ограничусь следующим: в тот самый день, когда я первый раз был с Кейси, меня унесло выше неба, к Бесконечным Мирам Невероятных Наслаждений. Мы старались вместе, вкладывая душу: ничто не сравнится с теми первыми шагами, которые дают веру в чудо, ведь без веры не хватит души на все остальное. Уже перевалило за полдень, когда Кейси вышла за провизией; я же валялся себе и улыбался как дурак. Через полчаса Кейси вернулась с пакетом, доверху наполненным едой. Хлеб из пекарни на первом этаже, упаковка итальянской закуски из гастронома за углом, две кварты холодного парового пива, банка острых перчиков, полфунта мягкого сыра, свечи, шоколадный торт и газета «Экзаминер». Было у Кейси такое свойство: она обожала вытаскивать из пакета сюрпризы. Кейси считала, что для счастливой жизни на этой планете человеческому существу необходимо семь вещей: еда, вода, крыша над головой, любовь, правда, сюрпризы и тайны. Я был согласен.

Помню, до чего счастливый был у нее вид, когда она вытаскивала принесенное для пиршества, когда объясняла, что в упаковке всего восемь свечей, но если я за строгое соблюдение традиций, то можно попросту нарисовать цифру 21 — она заменит такую прорву свечей. Вдруг Кейси умолкла на полуслове, с ней явно что-то случилось — она не сводила глаз со стола.

Я вскочил с кровати:

— Кейси, что такое?

Она даже не обернулась, только нетерпеливо махнула рукой, продолжая читать передовицу газеты. Я заметил, как она глубоко вдохнула, подняв плечи, и выдохнула — плечи опустились; когда же она так и осталась сгорбленной, я понял — дела плохи. Кейси повернулась ко мне со слезами на глазах и легла рядом.

— Бадди Холли, Ричи Валенс, Биг Боппер…[6] все трое погибли в авиакатастрофе вчера ночью. Сколько музыки мы разом потеряли!

Ничего не говоря, я обнял ее. Вообще-то, я понятия не имел, кто такие Бадди Холли, Ричи Валенс и Биг Боппер, но опасался, что мое невежество лишь сильнее ранит ее. Чтобы разделить горе ближнего, необходимо обладать тем же знанием, а вот утешить можно и без этого. Я обнимал Кейси до тех пор, пока у нее не высохли слезы, потом мы устроили пиршество в честь моего дня рождения, ну а ночью развернули еще кое-какие подарки.

На самом деле вечеринка затянулась аж на четыре года. Не могу сказать, чтобы все это время мы были вместе — она приходила и уходила когда хотела. В Валентинов день, через полторы недели после нашего знакомства я вернулся с работы домой и обнаружил огромное красное сердце, пришпиленное к моей двери; на сердце было большими белыми буквами написано «БУДЬ МОИМ», а слово «МОИМ» аккуратно зачеркнуто. Ее жизнь принадлежала ей, моя — мне. Там, где они пересекались, мы соблюдали условия взаимного уважения, внимания и любви без обладания, зависимости или жадности. Как-то я пытался объяснить это Джону Сизонсу — Кейси как раз не появлялась уже пару недель, и я изо всех сил убеждал себя, что ничего такого в этом нет. Джон сказал тогда:

— Похоже на эти новомодные свободные отношения.

Допив виски, он посмотрел на дно стакана.

— Вообще-то, — внезапно посерьезнев, продолжил он с нотками горечи в голосе, — очень похоже на определение любви, данное Блаженным Августином: «Я хочу, чтобы ты просто был». Мне всегда нравилась такая трактовка любви, но сам я ни на йоту к ней не приблизился.

Вот и мне приходилось нелегко. То и дело одолевали сомнения и ревность, мучили подозрения, что все это ненормально. У Кейси из пожитков только и было, что видавший виды рюкзак, и когда она уходила — на несколько дней, а то и недель — забирала с собой все, за исключением обещания вернуться. И когда возвращалась, непременно звонила и спрашивала, есть ли у меня настроение встретиться. Настроение у меня всегда было, хотя однажды я сказал «нет» просто из любопытства — посмотреть, что она ответит. «Отлично, — сказала она, — я тебе еще позвоню». Года через два после нашего знакомства мои страхи и сомнения отпали, потому как в конечном счете они только отравляли удовольствие от встреч. К тому же когда Кейси была рядом, она в самом деле была рядом, а это все, о чем я мог просить, если хотел любви; а не обладания.

Не хочу произвести впечатление, будто мы совокуплялись как кролики, будто только и делали, что смотрели друг другу в глаза. Когда мы были вместе, то ничем не отличались от других влюбленных: бары, кофейни, джаз-клубы, встречи с друзьями, походы в кино… в общем, обычный набор. Кейси любила вкусно поесть и обожала готовить, она с ужасом обнаружила, что я живу на одних консервах: банка чили, банка кукурузы и упаковка из шести банок пива — вот и все мои представления о солидном ужине. Кейси научила меня готовить простенькие блюда, вроде спагетти с кусочками тушеного мяса. Взяла и на свой день рождения купила мне высокую сковороду вок. А еще заразила любовью к пешим прогулкам с рюкзаком за спиной. Вдвоем мы совершили восемь, не то девять дальних походов к Сьерра-Неваде. Кейси нравились высокогорные озера; после первого похода я разделил ее привязанность. Воздух, вода, глыбы гранита, огонь костра — Кейси обожала разные стихии.

А еще Кейси была неравнодушна к марихуане, пейоту, натуральным источникам кайфа — «настоящей наркоте», как она называла их. Единственное, за что она меня отчитывала, так это за стимуляторы, хотя в предубеждениях ее никак нельзя было уличить. Кейси считала, что стимуляторы оставляют дыры в душе. Я и сам думал бросить их, что в конце концов и сделал, хотя позволял себе парочку «колес», когда выполнял очередной заказ Мусорщика. Время от времени я покуривал с Кейси травку, но, в отличие от подруги, так и не увлекся ею — травка рассеивала внимание, мешала сосредоточиться, превращала мозги в кашу. С пейотом было интереснее, да и в то время он не был запрещен законом, но каждый раз меня нещадно выворачивало, и это сводило на нет всякое удовольствие.

Что нас с Кейси объединяло, так это страсть к бейсболу. Ее отец много лет являлся совладельцем филадельфийской команды класса А,[7] Кейси с детства не пропускала ни одной их домашней игры. Мы с ней любили смотреть бейсбол так же, как и слушать джаз: чтобы вживую и на расстоянии вытянутой руки. В то время «Гиганты» еще не переехали в Сан-Франциско, так что у нас оставались «Котики», команда класса ААА, хотя мы с одинаковым интересом следили за командами как высшей, так и низшей лиги. Меня всегда огорчало, что народ в Норт-Бич ну никак не соблазнялся чем-нибудь истинно американским, вроде бейсбола, даже если накупить им абонементов на сезон и раскошелиться на пиво. Единственным исключением был Джон Сизонс — у него и впрямь имелся абонемент; когда же я в шутку предложил нарисовать парочку для нас с Кейси, Джон аж оскорбился.

Втроем мы отлично проводили время, наблюдая за игрой на стадионе. Джон с Кейси вечно пускали слюни, заглядываясь на бицепсы игрока первой базы или задницу центрального принимающего, но они восхищались не только физической красотой спортсменов, но и захватывающим действом, которое разворачивалось на поле. А уж какой из Джона Сизонса был арбитр — это что-то! С виду Джон казался неуклюжим и робким, но голос у него был что топор мясника. «Чтоб тебя отымела банда корсиканских головорезов!» «Да наполнит Зевс твои чресла скисшей простоквашей!» «Пусть ворон Эдгара По выклюет твои немощные глаза, а каждая ангельская сущность в установленном Рильке порядке помочится в пустые глазницы!» Джон не стеснялся в выражениях.

Может показаться, что я отлично проводил время, радовался жизни и жал на педаль, зашибая неплохую деньгу, — так оно и было на самом деле. Может, все обстояло даже слишком хорошо. Потому что когда встречаешься с такой замечательной девушкой, дружишь с такими благородными людьми, когда буквально купаешься в фонтане возможностей, становится невероятно скучно вкалывать сорок часов в неделю, даже если это любимое дело. Я давно уже сидел за рулем буксировщика, я всему научился, а ничто так не изматывает, как работа по накатанной, без сучка, без задоринки. Ты перестаешь получать удовольствие от работы, и это первый признак пробуксовки в чем-то очень важном.

Несмотря на щекотавшую нервы противозаконность, работа на Мусорщика также постепенно становилась обыденной. Может, если бы он подкидывал мне задания чаще раза в три месяца, я бы расстался с Краветти. Нечего и говорить, что необходимость изобретать все новые способы уничтожения автомобилей развивала воображение. Но, по правде говоря, разбить машину, чтобы потом по ней получили страховку, не составляло труда — надо было лишь расколотить ее так, чтобы ремонт обошелся дороже стоимости самой тачки. Да немощная старушка справилась бы с этим делом за две минуты — с помощью молотка и горсти песка.

В любом случае занятие становилось слишком скучным, и мы с Верзилой решили подойти к своей разрушительной работе с фантазией. Верзила нашел местечко на вершине горы Тэмелпайес, где над дорогой нависал огромный валун; завершив все приготовления, мы парой монтировок скатили валун прямиком на новехонькую «импалу» 61-го года, попав в самое яблочко. «Крайслер» мы подпалили прямо на Стинсон-Бич, но занятнее всего получилось с «олдсмобилем-88», который мы угнали фиг знает куда по Форт-Росс-роуд, прикинувшись сбрендившими механиками со станции техобслуживания. Верзила прикупил парочку красных звезд в «тысяче мелочей» — для пущей важности. Мы как настоящие механики пришпилили на комбинезоны звездочки и приступили к делу, напевая: «Парень гордо носит красную звезду, ему без опаски доверь машину свою».

— Вам как, сэр, залить под завязку? Что предпочитаете: строительный раствор или обычный цемент?

— Слышь, Джордж, я займусь вот этим лобовым стеклом, — весело крикнул Верзила, насквозь пробивая стекло тяжеленной кувалдой. — Чисто сработано, а? Как будто всегда так было. — Рыжий брался за дело с воодушевлением — до того ему все это нравилось.

— Эй, Рыжий! Я тут пока гляну под капот, а ты хватай бокорезы и принимайся за эти… как их… штоки клапанов, да смотри, чтобы воздух из шин выходил. Что-то они мне кажутся перекачанными.

— Будет сделано, шеф. Ну и как там, под капотом-то?

— Дела ни к черту: из крышки клапана течет будь здоров. Ну-ка, подкинь вон тот молоток номер восемь — попробую расплющить прокладку. А ты, пока я буду возиться, вверни клапаны поглубже.

К тому времени я уже вовсю наслаждался нашей придумкой, хотя сам давненько служил у алтаря внутреннего сгорания. Еще один признак того, что все катилось по наклонной. Само собой, тогда я еще ничего не понимал, а если и догадывался, то смутно. Ну да какой прок в том, чтобы почувствовать голод, если нечего есть?

Я мог не знать причину, но чувствовал — что-то не так. У меня была любимая женщина, я честно трудился, дружил с замечательными людьми и время от времени баловался кое-чем незаконным для остроты ощущений, но вот счастлив не был. Я понятия не имел, почему, да и сейчас, признаться, не знаю наверняка. Джон поставил диагноз: позднеподростковая водянка души в острой форме — странная болезнь, при которой захлебываются собственными соками. Он выписал рецепт: пусть страдания и дальше протекают в вялой форме, есть надежда на то, что во время этого очистительного процесса вместе со страданиями из души вымоет и все мелкое и наносное.

Верзила грешил на воздух. Объяснять он ничего не объяснял, но когда я совсем уже доконал его расспросами, ответил: «Понимаешь, чувак, все дело в воздухе». Для наглядности он даже изобразил какое-то движение, проведя рукой над головой.

Ну, а Кейси, моя дорогая Кейси… я так никогда и не узнал, что по этому поводу думала она, потому что Кейси вдруг уехала — в Мексику и дальше, по всей Южной Америке — взяв в попутчики двух геев, братьев Орвилла и Лиделла Уайтов, занимавшихся психологией по Юнгу. Целью путешествия был сбор сведений из первых рук, то бишь у шаманов: как пользоваться разными наркотическими веществами, которые в ходу у местных племен. Путешественники обзавелись новеньким фургоном «шевроле», неким независимым источником финансирования и решили не ограничивать себя во времени, хотя Кейси вроде бы говорила о двух годах или около того.

Но мои желания шли вразрез с тем, что, как я знал, должно было произойти. После таких приключений Кейси просто не могла остаться прежней, так что я, невзирая на глубокую тоску и уязвленное самолюбие, решил все же прибегнуть к этому сомнительному жесту — отпустить ту, которую все равно не смогу удержать.

Наша последняя ночь вдвоем врезалась в каждую метку моего мозга. Едва ли я сжимал кого-то в объятиях так крепко. Утром, пожелав Кейси счастливого пути, я уже не испытывал сожаления. Я вообще ни о чем не жалел. Однако сердце у меня разрывалось.

Месяц спустя, как раз, когда пришло первое письмо от Кейси, я узнал, что Мусорщика замели. Краветти-младший дал понять, что я к этому никоим образом не причастен, что его арестовали за «акулий промысел» — Мусорщик ссужал на короткий срок и под высокий процент, а долги выбивал с помощью уголовников. Видать, этот тип нанял агентов из коллекторской службы «Контузия», сборища наемных убийц, действовавших целиком и полностью в соответствии с девизом: «Деньги на бочку, а не то больно будет». Жена потерпевшего должника обратилась к копам; те, скорее всего, отложили бы ее заявление в долгий ящик, не окажись она знакома с женой комиссара полиции — вместе учились в старших классах и выступали в школьной группе поддержки. Итак, я лишился стабильного источника легких денег, но жалел скорее не себя, а Верзилу. Верзила уже не мог без них, а теперь вынужден был вернуться к Морту Эбберману — тот, когда был не слишком пьян, занимался мелким бизнесом в подвале своего домика: заливая формы латексом, изготовлял искусственные члены.

Кейси писала, что они в Мексике, неподалеку от Тепика — записались в языковую школу на ускоренные курсы испанского и индейских диалектов. Орвилл и Лиделл просто замечательные, без всяких там предрассудков, умные, а еще — настоящие ученые; как только они более-менее овладеют языком, направятся в Мехико, где проведут научные изыскания перед путешествием в Перу. Кейси написала, что часто вспоминает меня и скучает, но, даже читая такие слова, я чувствовал, как она отдаляется.

Сам Норт-Бич уже давно не радовал. Компания «Грей Лайн» начала возить туристов, и те глазели на битников, хотя к тому времени зачинатели движения давно уже разбрелись кто куда, оставив после себя юных и неуклюжих наследников, которых больше занимала форма, нежели содержание, а еще гнусных грабителей и уголовников-рвачей, наживавшихся на эксплуатации свобод, которые они не в состоянии были создать. Джаз-клубы закрылись, превратившись в стрип-бары: силиконовые сиськи тряслись на тех самых сценах, где когда-то вживую играли удивительную музыку — так бы и слушал, вечно бы там оставался. А теперь все чаще хотелось уйти.

Когда в конце сентября Мусорщика судили, мысль насчет уйти показалась мне очень даже неплохой — так, на всякий случай, вдруг его нервы окажутся слабее, чем мои, и он расколется. Я решил взять месяц в счет отпуска и прошвырнуться, скажем, до Мексики. На работе никаких помех не возникло, так что времени у меня было предостаточно. Старик Краветти отнесся к моему беспокойству с пониманием, хотя и убеждал не думать ни о чем таком на отдыхе — Мусорщик, конечно, не без греха, однако ж вращался в кругах, где доносчиков принято отправлять в долгое путешествие с коротких пирсов, причем, частенько в бетонных ботинках. Поскольку я познакомился с Мусорщиком через семейство Краветти, у которых обычно и получал то, что мне причиталось после выполнения заказа, то смекнул, что гараж тоже замешан в этом деле — наверняка кое-кто из механиков перебивает номерные знаки. Впрочем я никогда ни о чем таком не спрашивал, считая, что разумнее оставаться в неведении. Если уж Краветти спокойны, то и мне беспокоиться не о чем, хотя провести месяц в Мехико все так же казалось мне заманчивой идеей.

Я почти не помню то время, большую часть которого делал вид, что вовсе даже не ищу Кейси. Как я уже говорил, во мне не было сожаления, но было много таких мыслей, которые я спешил залить текилой. Следуя мудрому совету Гэри Снайдера, назвавшего Мехико тем самым местом, где я могу встретить ту, которую ищу, а если и не встречу, все равно увижу много чего любопытного, я бродил по залам Музея антропологии, возможно, лучшего в мире. Удивительное встречалось на каждом шагу, но единственным намеком на Кейси оказался томный и грациозный золотой ягуар майя седьмого века. Когда я вернулся в Сан-Франциско, меня дожидалось письмо от Кейси со штемпелем из Оахаки, в котором она писала, что они решили двинуть прямиком в Перу, не останавливаясь в Мехико.

А через неделю убили Кеннеди. Я работал на месте небольшой дорожной аварии на Гаф-стрит, когда подошел коп и, потрясенный, отсутствующим голосом произнес: «Президент… Подонки застрелили президента». Хотя Освальд и действовал в одиночку, тут же родились предположения о заговоре, только усилившие боль, скорбь и сумятицу в момент катастрофы национального масштаба.

Во многом убийство Кеннеди стало поворотным моментом в 60-ых, началом глубокого разочарования, крушения иллюзий. Так оно и было, иллюзии действительно рушились, однако странным образом. Нужно помнить, что мы, американцы, были не только любимчиками истории, но и, вероятнее всего, самыми обработанными в плане идеологии. История преподносилась нам как неизбежный триумф американский идеалов: прекрасные и могучие идеалы равенства, свободы, справедливости и богобоязненной приверженности правде. Мы верили. Нам с пеленок внушали: чтобы достичь всего этого, нужно неустанно развивать в себе знаменитые американские добродетели: трудолюбие, предприимчивость, инициативу, смелость, жертвенность и веру. Наши преподаватели указывали на послевоенную Америку, самую могущественную и богатую державу на планете, как на бесспорное доказательство материального вознаграждения.

Наша вера была так глубока, что убийство Кеннеди не только не разрушило идеалы американцев до основания, но лишь укрепило их, как укрепляет пример мученичества. Мы верили в эти идеалы, потому что они были прекрасными, одухотворенными и истинными. А если действительность не всегда соответствовала им, ее можно было и изменить, даже следовало изменить — совместными усилиями всего народа и отдельного героического лидера, сильного характером и непоколебимого. Если неграм отказывали в праве голосовать — в самом правильном праве, — мы шли и регистрировали их в избирательных участках. Если в Индии голодали, мы поддерживали их своими более чем достаточными запасами и учили возделывать землю. Если презираемые с оружием в руках восставали, отчаянно сражаясь за свое достоинство, они могли рассчитывать на нас, тех, кто стоял за свободу. Но чем больше мы старались претворить эти идеалы в жизнь, тем больше понимали, как далеко зашел процесс гниения. Наша вера была так глубока, что, даже когда мы осознали всю безнадежность, лживость и абсурдность этой говорильни насчет идеалов, поняли, какой клубок змей она маскировала, — все равно продолжали верить.

Как только страна оправилась от потрясения после убийства Кеннеди, на улицы выплеснулась новая энергия, всюду дарило оживление и в то же время серьезный настрой, напоминавший первую волну, когда еще не слышно рева идущей следом пенистой воды. Это оживление было особенно заметно у моего поколения и молодежи, у детей войны, больше пострадавших от победа, чем от болезненных усилий. Старшее поколение восприняло гибель Кеннеди как поражение, кошмар и откат к уязвимости и хаосу Второй мировой и Корейской войн, которые вроде как давно завершились. Казалось, эти люди устали от одной уже мысли о том, что плохие времена никогда не закончатся. Но мое поколение так не считало, нас приучили не бояться мечтать и мечтать по-крупному. Однако никто так и не объяснил, что расстаться с мечтами непросто.

Я говорю «мы», «мое поколение», но даже не знаю, насколько вправе отнести к этому поколению себя. По мере того как жизнь налаживалась, я начал потихоньку растворяться в самом себе. Какие-то связи оборвались. Я вкалывал положенные сорок часов за баранкой эвакуатора, но, хотя работа все еще радовала, это была уже не та радость, на которой держалась моя жизнь. В ночные смены и по выходным я колесил по улицам, изголодавшийся по прежним ощущениям, будоражившим кровь, но они куда-то делись.

Друзья понимали меня и пытались помочь. Джон Сизонс объявил, что это классический случай апатии и посоветовал собраться с силами и поменять что-то в жизни. Пока же прописал крепкие алкогольные напитки и настоящую поэзию, вызвавшись купить мне первое и снабдить вторым.

Рыжий Верзила Чума только покачал головой. Оказалось, что и он переживает то же самое, все реже и реже испытывая желание сыграть на саксе. Как-то Верзила сказал, мол, в раструбе завелись пауки, и я понял, что он имеет в виду. Пауки эти свили гнездо и у меня в голове. Когда же я вконец осточертел самому себе, у меня будто башню снесло. Каждый вечер напивался в хлам и так целый месяц, а уж сколько наркоты проглотил на просаженные деньги можно было запросто поднять уровень жизни в Гвадалахаре. Я трахал все, что движется, или, скорее, все, что могло лежать спокойно. Но пирушке пришел конец, когда я совсем дошел до ручки, принявшись заигрывать с Джоном. Джон тогда поразил меня своим отказом, да еще и гневной отповедью:

— Не желаю я делать это с тобой! В твоей душе сплошной раздрай, и если я воспользуюсь твоим предложением, ты мне этого не простишь. Наши истинные чувства разрушатся, а я к такому не готов. Джордж, ради бога, сбавь уже обороты.

Мы сидели у игрального автомата в «Джино и Карло», кончилось все тем, что я разрыдался на плече Джона.

Увещевания Джона, равно как и тот факт, что я в самом деле увяз в грязи по самое брюхо, подействовали: я изменил свой образ жизни. Возможно, это был самый здравый поступок из всех, какие я когда-либо совершал. Я стал аскетом. Не святошей, нет, просто твердо решил покончить с безрассудствами и прожиганием жизни. Никаких попоек, наркотиков и секса без любви. Если уж меня угораздило влипнуть в грязь, какой толк отчаянно буксовать — только мотор перегреешь.

Аскеза — превосходное лекарство от тоски зеленой, той самой, которая в два счета затопляет душу сточными водами. Во-первых, ты снова владеешь собой, хотя это, по всей видимости, не более чем заблуждение. Но так хотя бы сводишь к минимуму потери — в отношении если и не себя, то уж других точно.

В определенной степени я даже наслаждался таким образом жизни. Я много читал, в основном поэзию (по совету Джона) и историю — предмет, который раньше меня не больно-то интересовал. Еще я совершал долгие прогулки по городу — пешком, а не на машине. Помимо того, что мне открылось все многообразие окружающего мира, я еще и тратил энергию, которую не к чему было приложить и которая вызывала скуку и беспокойство. Я трудился у Краветти прилежно, относясь к работе со вниманием, видя мельчайшие детали в новом свете. И вот еще чем полезна строгость в отношении себя: когда оказываешься без своей скорлупы, открытый хлестким ударам и бушующей стихии, приходится искать утешения в настоящем моменте, а это, похоже, единственно возможное утешение.

Время от времени я бывал в обществе — только чтобы поддерживать отношения с друзьями, в частности, Джоном и Верзилой. Джон заявил, что пример мой оказался заразительным: он сделал ревизию собственному образу жизни и стал больше времени проводить за письменный столом, а не у стойки бара. Верзила к тому времени совсем бросил играть на саксе, что его порядком угнетало.

Ручеек писем от Кейси постепенно иссякал. За девять месяцев она связалась со мной всего четыре раза: прислала открытку из Гватемалы, длинное письмо из Лимы, в котором рассказывала, что они отправляются в горы жить среди индейского племени, потом прислала еще два письма из Лимы же. В одном Кейси написала, что всех троих свалил гепатит, и они даже подумывают вернуться в Штаты, но в последнем письме, пришедшем через два месяца, они уже выздоровели и двинулись дальше. Между строк я читал усталость, но и твердое намерение продолжать путь. Кейси писала, что скучает по мне, и надеется, что я сохраняю себя для нее в чистоте. Хотя Кейси всего лишь подтрунивала, я вдруг с неприятным удивлением осознал, что именно этим и занимаюсь — сохраняю себя в чистоте; возможно, именно этот ее далекий укол вызвал трещину в моем режиме.

Чтобы соблюдать в жизни строгий порядок, необходима глубокая убежденность, а мне хватило малейшего толчка, чтобы я оказался отброшен на прежние позиции. Я держался почти девять месяцев, что чертовски хорошо для начинающего. Но покатился под откос из-за семнадцатилетней фолк-певички Шэрон: с изумрудными глазами, рыжей гривой и телом, при виде которого так и тянуло опуститься на четвереньки и завыть. Шэрон была юна, невинна и добра душой — очень даже симпатичные качества по отдельности, все вместе же они приводили к тому, что мне не нравилось: широта взглядов Шэрон переходила всякие границы. А так с ней было весело, она составляла отличную компанию — именно это мне и требовалось, чтобы отучить себя от аскезы.

Я попытался сделать наши отношения более сердечными. Шэрон, конечно, помогала мне — а какая женщина не поможет? Но мы оба понимали — это не любовь. Думаю, она восторгалась просвещенностью простого рабочего парня, ну а я с восторгом потягивал нектар из бутона. Шэрон интуитивно чувствовала, что у нее еще вся жизнь впереди, ее ожидает столько возможностей, а я лишь точка отсчета. Мне же казалось, что многое в моей жизни уже позади, и возможности только сокращаются. Мы были достаточно умны, чтобы не зацикливаться на этом и не съезжаться.

Примерно во время моего сближения с Шэрон, в конце июня 1964-го, перед книжным «Огни города» возник Четвертый Волхв. На вид ему можно было дать пятьдесят с лишком, однако определить точный возраст этого старого, сгоревшего на стимуляторах типа было трудно. Может, ему только стукнул тридцатник. Четвертый Волхв всегда был одет одинаково: коричневая спортивная куртка, такого же цвета брюки, грязные, но не рваные, и белая рубашка, пожелтевшая от «кайфового» пота, с обтрепавшимися манжетами и воротничком, но всегда тщательно заправленная. Четвертый Волхв каждый день, ровно с десяти утра и до пяти вечера, появлялся перед книжным; он вертел зеленый йо-йо и без конца повторял единственную фразу, пережившую амфетаминный холокост в его мозгу, ту, ради которой и открывался его рот. Это было чем-то вроде короткого стишка, мантры, он бормотал фразу раз в минуту: «Четвертый Волхв поднес свой дар и исчез». Все это время он беспокойно ходил туда-сюда по тротуару, бросая йо-йо вниз — игрушка зависала, крутясь пару мгновений, — и возвращая обратно одним движением кисти: никакого разнообразия, никаких трюков вроде «колыбели» или «гуляющей собачки». Просто крутил йо-йо на конце шнурка. Своего рода аскеза. На мои попытки разговорить его Четвертый Волхв не откликнулся, поглощенный своим занятием.

«Поднес свой дар и исчез». Эта фраза и сама идея призрачного Четвертого Волхва преследовали меня. А может, попросту загипнотизировали — вместе с вертящимся йо-йо яркого голубовато-зеленого цвета мокрых водорослей. Каждый день я проезжал мимо того места — посмотреть, что этот тип поделывает. А поделывал он всегда одно и то же. Как-то в самом начале я попытался сунуть ему десятку. От неожиданности он взял ее, но когда разглядел, помотал головой, как будто я его совершенно не так понял, и бросил банкноту на дорогу. Банкноту переехал «форд» 57-го года; ожившая бумажка затрепетала, подхваченная потоком воздуха. Какой-то алкаш метнулся и поймал десятку, улетевшую за полквартала. Четвертый Волхв ничего этого не видел, он уже вернулся к своему занятию: йо-йо запел на вощеной бечевке под аккомпанемент еще одного свидетельствования.

Этот Четвертый Волхв не давал Шэрон покоя. Такова одна из неприятных сторон человека с широкими взглядами: он не может примириться с проблемами, которые зашли слишком далеко и не излечиваются добрыми намерениями. Шэрон считала, что у этого типа печальная, трагическая судьба, что он — жертва, и хотела как-то исправить ситуацию. Она решила: нечего заниматься какими-то там отвлеченностями, необходимо хоть чем-то помочь конкретному страдающему человеку. Мне же все это казалось самонадеянным, пафосным и вообще неуместным — думать, будто человек страдает, когда на самом деле он вполне доволен — выполняет ли свою миссию, наблюдает за окружающим миром или что там еще, ведь моя десятка только сбила его с толку и обидела. Все это я ей и выложил. Мы поспорили, что, в общем-то, случалось не в первый раз.

Где-то через полгода, под Рождество 64-го, все окончательно пошло прахом. Помню, рождественским утром по дороге к Шэрон я сделал крюк и прошел мимо книжного. Тот тип никуда не делся, он вертел йо-йо — очертания игрушки расплывались в неярком зимнем свете — и бормотал свою фразу с жаром блаженного — аж слезы наворачивались. Я выпалил то, что давно уже вертелось у меня на языке:

— Что это за дар, который поднес Четвертый Волхв?

Йо-йо вертелся, зависнув в воздухе. Наконец я услышал:

— Четвертый Волхв поднес свой дар и исчез.

Моим порывом, едва ли христианским в этот наихристианнейший из дней, было задушить чувака, свалить с ног и выбить ответ, прошипеть в ухо: «Скажи! Скажи что угодно, правду или ложь, пусть этот дар окажется любовью, дымящимися козьими катышками или солнечным светом на наших телах! Скажи что угодно, слышь, ты, придурок! Лучше скажи, а то потом пожалеешь!»

Может, он почувствовал, что я вот-вот психану, потому что когда повторил свою фразу, кое-что в ней слегка поменялось, едва заметно, чуть-чуть:

— Четвертый Волхв поднес свой дар и исчез.

Смущенный этим едва заметным изменением, я ушел, повторяя про себя: «Значит, свой дар. Поднес свой дар. Свой». Я пребывал в замешательстве, потому что так и не выяснил, что за дар он поднес. Или я, если таковой у меня вообще имелся, и я мог его поднести.

Потом настал черед тяжелых потерь. Первым ушел Профи, басист, тот самый, который сидел рядом со мной в баре, когда Верзила исполнял «Падение Меркьюри»; Профи тогда положил руку мне на плечо, а я в тот момент впервые увидел Кейси — нагая, она шла к выходу. Профи был наркоманом со стажем, так что передозировку нельзя было назвать неожиданностью, скорее, она стала печальной неизбежностью. Его нашли в собственной однокомнатной квартирке в канун Нового года. Он уже лежал там пять дней. Мы вдруг поняли, насколько все серьезно, и понимание это оказалось тяжким — на нас пахнуло душком холодных и безжалостных фактов. Верзила переживал уход Профи особенно сильно. Когда Верзилу попросили сыграть на похоронах, он ответил всего два слова: «Не могу». К тому времени мой друг вообще перестал брать сакс в руки, а уж после смерти Профи из него целый месяц не получалось вытянуть ни слова. Я чувствовал эту тишину — когда-то просто неотъемлемое свойство Верзилы, — которая теперь разъедала его, я все видел, но ничего не мог поделать.

Через неделю после моего дня рождения мы с Шэрон сцепились не на шутку, а все из-за музыки. Камнем преткновения стали — кто бы мог подумать? — «Битлз», которые только-только набирали популярность. Шэрон их обожала. Я же считал, что все это ерунда, жвачка для ума, это их «йе-е, йе-е, йе-е». Именно о ранних вещичках, казавшихся мне откровенно слабыми, мы и спорили. Думаю, они стали событием в культуре благодаря не столько музыке, сколько длинным волосам и очаровательной дерзости — словом, импортированная из Британии экзотика. Насколько я понимал (а понимал я не очень), рок-н-ролл закончился в 59-м. И не только со смертью Бадди Холли, Ричи Валенса и Биг Боппера в той самой авиакатастрофе, совпавшей с днем моего рождения, но и после того, как Чака Берри замели по сфабрикованному обвинению в пособничестве проституции, после скандала со взятками и женитьбы старины Джерри Ли Льюиса на тринадцатилетней племяннице. Литтл Ричард снова обратился к Церкви, но так как он пользовался губной помадой и тенями для глаз, Церковь не знала, как с ним быть. Рок-н-ролл превратился в нечто странное, отталкивающее и безнравственное, неприемлемое для добропорядочных американцев начала 60-х. К тому же и сам Король сложил с себя полномочия: отслужив в армии, Элвис позабыл о рок-н-ролле и начал халтурить, выдавая форменное барахло. Заделался эстрадником. Снялся в двух десятках фильмов; первые два-три были полной ерундой, ну а дальше и того хуже. Как я понимал, рок пал жертвой кумиров белых подростков — благовоспитанных мальчиков Фабиана, Фрэнки Авалона, Рики Нельсона; любой папаша отпустил бы свою дочку на свидание с такими. Но все это была коммерция, музыкой тут и не пахло. Ребята стали последним стерилизованным глотком воздуха 50-х, после того как они растворились в собственной пустоте, настало время твиста и прочих танцев, по которым народ сходил с ума, мутировавшей поп-музыки и фолка. Видимо, «битлы» были лишь очередной уловкой отгремевших свое подростковых кумиров: их собрали в группу и экспортировали как завоевателей. Странным было то, что из-за задержки в развитии культур своими корнями битловская музыка ушла в рок-н-ролл 50-х.

В любом случае спор с Шэрон был бессмысленным, что однако, не помешало ему перерасти в отвратительную ссору, слишком откровенную, чтобы потом помириться. С тех пор отношения между нами поостыли. Время от времени мы все еще виделись и даже иногда спали вместе, однако доверие исчезало — мы больше не открывались друг другу.

Шэрон уехала внезапно, в начале лета 65-го. Она зашла ко мне — сказать, что уезжает в Миссисипи нести свою музыку в массы и помогать неграм, регистрируя их на избирательных участках (тогда их все еще называли неграми, хотя уже ясно было, что скоро из всего этого дерьма возникнет настоящая буча). Я подумал — пусть делает то, что считает нужным, и сказал, что восхищаюсь ее убежденностью и отвагой. Про себя же радовался, как идиот: скоро ее простодушие столкнется с суровой действительностью. Хотя, если не принимать в расчет эту тень злобного умысла, в душе я желал Шэрон только хорошего.

После ее отъезда я месяц слонялся как в воду опущенный, глубоко тоскуя и в то же время испытывая настоящее облегчение. Похоже, женщины быстро оставляли меня, пускаясь в свои духовные путешествия, а я оставался разгребать последствия катастрофы.

Ну а потом уехал Верзила — в Индию. Если бы не моя сосредоточенность на собственных страданиях, я бы заметил, что ему еще хуже, чем мне. В последний вечер он попытался объяснить это нам с Джоном. В том смысле, что Верзила в самом деле заговорил: произнес настоящую речь. При его-то немногословности! Прямо превзошел себя. Однако вот ирония судьбы — всю речь можно было выразить в двух словах: дар пропал. Исчез. Верзила даже не понимал, как это вышло. Ему дано было слышать звучащую вокруг музыку, придавать ей форму своим дыханием, продувать ею наши возрождающиеся души, словом, поддерживать ее существование. Именно поддерживать, говорил Верзила, а не создавать заново. «Невозможно создать то, что уже существует», — говорил он, но по мне все это было кривляньем, красивыми словами — боль потери они не излечивали. Еще семилетним мальчишкой Верзила почувствовал свой дар и трудился в поте лица, чтобы поддерживать его на уровне, чтобы оставаться достойным: упражнялся до немоты в губах и боли в легких, слушал, прислушивался, находя отклик в душе, и снова слушал, причем ни разу не запятнал себя легкомыслием, эгоизмом или жадностью. Теперь же Верзила и думать не мог о том, чтобы поднести к губам мундштук, от которого разило скисшим молоком. А в уши ему вливался шум, да и только.

Так что он летел в Индию. Почему именно туда, Верзила не знал, но чувствовал, что сделал правильный выбор. По пути к храму приходится переступать через трупы. Лицо попрошайки, облепленное мухами. Шива, созидающий и разрушающий. Будда, посеявший свое дыхание, чтобы собрать урожай ветра. Индия просто так, без веских причин — вот только те знакомые Верзилы, кто побывал там, лишь трясли головами, а он чувствовал, что его мозгам необходима встряска.

На следующее утро мы с Джоном повезли нашего друга в аэропорт. Я дал Верзиле тысячу долларов — премию за годы верной и «преступной» службы на поприще автомобильного демонтажа, а Джон снабдил его «небольшим грантом на исследования в области музыки», а еще отлично сработанным паспортом, ворохом рекомендательных писем и прочими бумагами, призванными содействовать его передвижениям за границей. У ворот на посадку Верзила по очереди обнял нас. Просто взял и обнял — в свойственной ему манере. Ни слезливых воспоминаний о прошлом, ни фальшивых, с легкостью раздаваемых обещаний в отношении будущего. Попрощался и ушел.

Я еще раньше решил взять отгул на оставшийся день, так что когда Джон предложил заскочить на обратном пути в «Джино и Карло» — пропустить по стаканчику в честь отбывшего друга, я сразу согласился. Мы начали около полудня, а закончили через два дня, когда Джон свалился в сортире очередного бара. Еще раньше, в разгар попойки, Джон признался мне, что неделю назад сорвался и ушел в запой, из которого так до сих пор и не вышел. Свою новую вещь — большую, из нескольких частей поэму о формах воды и воздуха — он обозвал «исключительным дерьмом», и теперь испытывал безмерное наслаждение, отправляя ее в компостную кучу вместе с «остальной требухой, отбросами и прочим мусором, который обречен производить». Вечером, после того как отвез Джона в больницу, я лег в кровать, но не мог заснуть: с одной стороны, слишком вымотался, с другой, уже успел протрезветь. Вдруг меня осенило: вся проблема заключается в этих самых дарах. Верзила лишился своего дара. Джон не в состоянии донести свой. Ну а я… я, судя по всему, вообще не имел такового. Едва я так подумал, все вдруг обернулось чистой воды вздором.

Несколько дней я осмыслял это в сером свете вновь обретенной трезвости и пришел к выводу, что мне необходимо поговорить по душам с Четвертым Волхвом. Раз не получилось прервать его маниакальный бубнеж на рабочем месте, я намеревался проследить за ним до дома, а потом пристать к нему в свободное от бормотания время и вежливо так поинтересоваться: как поднести дар, если его не имеешь или не знаешь, каков он? Если Четвертый Волхв откажется говорить, я сражу его железными доводами, упрошу, уломаю, подкуплю, в конце концов стану перед ним на колени; если же все окажется бесполезным, не буду сдерживать себя, как в прошлое Рождество, и пригрожу задушить. Но я слишком долго собирался с духом. 4 июля 1965-го, ровно через год Четвертый Волхв исчез, и никто не знал, как, куда и почему. Я опоздал всего на день, но столько потерял!

Возвращение Мусорщика стало еще одной потерей во все возрастающем потоке напастей, следовавших одна за другой. Он поджидал меня в гараже у Краветти. Полтора года тюрьмы нисколько не изменили его, вот только бормотать он стал еще тише и неразборчивее, а костюмчик, в котором его выпустили, еще не успел покрыться грязью. Мусорщик все так же сверкал безукоризненно белыми зубами, да и предложение его осталось все тем же:

— Ну что, Джордж, приятель, готов поездить?

— Мусорщик, — вздохнул я. — Ты что, снова за старое?

При звуке своего прозвища он блеснул обоими рядами зубов.

— А ты как думал, приятель, у нас работы непочатый край… понимаешь, к чему я? Мы с тобой ведь независимые подрядчики, на меня так же, как и на тебя, можно положиться. Если и пускаю пузыри, за собой никого не тяну — другие это ценят. Обществу я заплатил сполна, можно сказать, даже небольшой кредит образовался — что называется, поднялся на позицию вверх. В тюряге я пораскинул мозгами, а кое-кому из моих партнеров нравятся тачки всмятку. Для тебя задание остается прежним, а вот пайка, приятель, становится не в пример больше. Скажем, так — пятисотка вперед и столько же после. Ключи и прикрытие как обычно.

— Согласен, — ответил я. — Почему бы и нет?

Однако наградой мне были не деньги, хотя кусок в день — сумма запредельная. Меня привлекала сама возможность действовать, дело, которое вытянет из болота, перемена, за которой, как знать, могут последовать другие перемены, причем я надеялся, к лучшему, потому как куда уж еще хуже — и так на самом дне.

Я не заметил в «Шевроле Корвет» 63-го года ничего особенного, пока не завел его. Двигатель оказался вместительный — мощная зверюга. Машина была гоночной, хотя и городской: навороченная, отличный движок, с трансмиссией и подвесками тоже полный порядок. Ну как тут устоишь? Я сделал очередную пометку в графе «потери»: потерял голову.

В три часа ночи на прямой Арми-стрит ни души — насколько хватало глаз. Однако были еще и переулки, там-то и стояла без дела черно-белая патрульная машина, поджидала идиота вроде меня. Видать, коп меня услышал, потому что несся я слишком быстро, чтобы засечь. Тот, кто собрал этот «шевроле», знал толк в балансе мощи и устойчивости. Красная мигалка замелькала точкой в зеркале заднего вида, но через две секунды после того, как я включил верхнюю передачу и рванул вперед, мигалка исчезла. Ясное дело, из зеркала заднего обзора — спинным мозгом я продолжал чувствовать ее.

На меня много чего работало, пусть даже собственные мозги в этот список и не входили: скорость, мощный двигатель, знание улиц наравне с копом, а то и лучше, а еще — огромное желание уберечь себя любимого от тюряги. Однако мне банальным образом повезло, хотя я со своей стороны умело помогал этому везению, чем и гордился. Внутреннее чутье и, хотите верьте, хотите нет, здравый смысл подсказали мне: хоть и весело мчаться на всех парусах в тачке, способной оторваться от любой из машин копов, но у них ведь у всех рации, а от раций не скроешься.

Твердое намерение дает человеку чувство полной безмятежности, и я вдоволь им насладился, когда затормозил, на автомате просчитывая различные показатели скорости, расстояния, угла, силы, давления, свойств металла, из которого сделан корпус машины, а также шансы на выживание собственного бренного тела. Я забрал в сторону, описав визжащей резиной колес дугу, такую крутую, что аж мошонка втянулась, задел правой фарой бетонный столб уличного фонаря и одновременно вывернул руль, ударяя хвостовой частью и врезаясь в стену банка на углу. В один момент, тянувшийся слишком долго, я выдернул ключ, распахнул дверцу я вот уже несся по дороге: миновал миссионерскую штаб-квартиру, пробежал квартал, промчался вверх по переулку и наперерез по аллее, после чего сбавил скорость. И по мере того, как я переводил дух и собирался с мыслями, у меня родился план: я направился к Долорес-стрит. Старый дуб, которым я любовался во время одной из прогулок, никуда не делся. Я залез на дерево, радуясь его крепости. Дети связали вместе несколько досок, и получилось скромное жилище высоко в ветвях. Я облокотился на сук и вытянулся. Потом устроился поудобнее, медленно пережевывая сопроводительное письмо. Оно было подписано Джейсоном Брауном; двигая челюстями, я размышлял, зачем этому Брауну понадобилось превращать в кусок металлолома замечательную машину. Может, он в еще более отчаянном положении, чем я? Потом решил, что все равно никогда этого не узнаю. Я ощупал саднящий левый локоть — наверно, задел обо что-то при ударе машины — но локоть сгибался и был в порядке. Все было более-менее в порядке. В мире нашлось место и добру. Мимо медленно проплыли две патрульные машины, пронизывая фарами проулки между домов, но особо копы не напрягались. Я дождался рассвета — этакого небольшого утешения — и спустился на землю.

На 24-й улице позвонил из платного телефона Мусорщику и выдал ему коротенькую импровизацию на тему хромированного металла на дороге. Когда он спросил обычное: «Кто это?», в голосе его и впрямь слышалось возмущение — наверняка уже знал, что я едва не провалился. Но что мне было делать? Бросив в автомат еще одну монету, я набрал номер гаража Краветти и сказался больным, после чего сел на автобус до дома. Отмокнув в горячей ванне, я откупорил бутылку бренди и растянулся на кровати, поведя длинную беседу с самим собой.

Ты можешь спросить: почему я пошел на дело без прикрытия? И вообще, почему я не остановился по первому требованию полицейского маячка, не предъявил письмо, а вместо этого пошел у себя на поводу и вляпался по полной программе: тебя ловят на превышении скорости вдвое, а ты все еще на второй передаче? Почему, исключая разве что врожденную нелюбовь к трезвой оценке критичных ситуаций? Я что, напрашивался? Провокационный вопрос. Хотел ли я жить? А то как же! Хотя по моим действиям этого и не скажешь. Я начинал сомневаться в самом себе: это как навязчивая идея, не имеющая под собой оснований. Однако факт налицо: дело-то не провалено; я был уверен, это что-то да значит, вот только что, не знал. Видать, мне повезло, но несмотря на убежденность каждого игрока в том, что лучше быть везучим, чем хорошим человеком, удача штука изменчивая. До меня вдруг дошло, что в моем положении я не мог себе позволить даже толику невезения. Задним числом мысль оказалась бесполезной, да еще и опасной — я чуть было в ней не утонул.

Но перво-наперво, чтобы закрепить ее, я напился вусмерть. Случилось это уже неделю спустя; был сентябрь, но в городе стояла редкая для этого времени удушливая жара. Я напился и был счастлив такому разнообразию после навалившейся на меня депрессии. Счастье родилось спонтанно, без всякой видимой причины: чистый фонтан радости изнутри, явный признак жизни. Я решил, что не стоит потеть в собственной квартире, и отправился спать на природу. Сначала зашел в парк по соседству, но на окраинах кучковался народец из тех, кто запросто мог ради мелочи в твоих карманах сделать из тебя котлету. Потом в моем затуманенном винными парами мозгу родилась великолепная, восхитившая меня мысль: старое дерево-крепость на Долорес-стрит, мое убежище от преследователей, гнавшихся по пятам. Придя на место, я забрался в раскрытые объятия дуба. Приятно было растянуться на досках; город остывал, и звезды тускло мерцали в клубах поднимавшегося с земли пара.

Я так хорошо спал, даже не шелохнулся — до самого утра, когда уличное движение стало нарастать. Проверив, нет ли поблизости прохожих, я сиганул вниз. Как только ноги коснулись земли, у меня закружилась голова. Я прислонился к толстому, шероховатому стволу: пусть в голове прояснится, и постоял еще немного — для пущей надежности. Когда перестало мутить и все прояснилось, насколько это было возможно с моим похмельем, я зашагал мимо миссии к автобусной остановке. К восьми часам я должен был появиться в гараже.

Но разве есть в этой жизни что-то святое?

Впереди я увидел женщину; она спускалась по ступенькам крыльца с большой сумкой в руках и дамской сумочкой, болтавшейся на плече. Я не обратил на нее особого внимания, пока она не остановилась на полпути и не прокричала что-то, обернувшись к дому. Слов я не расслышал, но голос у женщины был очень раздраженный. Небось, любовники бранятся, подумалось мне, добро пожаловать обратно в этот мир. Когда женщина снова крикнула, крик вышел таким пронзительным, что я разобрал: «Эдди, в кухне на столе! На столе! Господи, да пошевеливайся же! Опаздываем ведь!» Она гневно тряхнула головой.

Я был уже в сорока метрах, когда она взвизгнула: «Дверь, Эдди! Закрой дверь!» Дверь громко хлопнула, и на ступеньках возник мальчик лет пяти с каштановыми волосами; он обхватил ярко-желтую коробку с ланчем, поверх которой громоздилась стопка книжек и больших листов бумаги. Мальчик прижимал их подбородком. Мать попыталась схватить его, но он увернулся, хихикая и корча рожи. «Ну давай же, опаздываем!» Усталая мать пошла за ним следом.

Я был уже в тридцати метрах, когда мальчик споткнулся на последней ступеньке. Мне показалось, он упадет — нет, удержался. Но при этом он поднял голову — легкое дуновение ветерка подхватило верхний лист из стопки и понесло в сторону тротуара. Мальчик попытался поймать лист, но чуть-чуть опоздал — тот затанцевал дальше, из стороны в сторону, то вверх, то вниз, а потом поплыл низко над землей в направлении дороги.

Я заметил приближающийся автомобиль и метнулся за мальчуганом, юркнувшим между двух припаркованных машин; мать выкрикнула его имя. Мои пальцы едва скользнули по штанине коричневых вельветовых брюк — так близко я оказался.

Пожилой мужчина за рулем 59-го «мерседеса» уже не мог ничего поделать. Не успел он надавить на тормоз, как мальчик погиб. Когда я услышал звук столкновения машины с телом маленького мальчика, глухой такой шлепок — будто говяжью вырезку перебросили из нутра полуприцепа на погрузочную платформу, — мне в грудь точно что-то вонзилось и разорвало сердце. На улице воцарился хаос: визжащие тормоза, пронзительные крики… Я лежал на тротуаре, я весь онемел, только подушечки пальцев, прикоснувшиеся к штанине, горели.

Когда мать подбежала к дороге, я вскочил, хотел поймать ее прежде, чем она увидит сына, но потом понял — она должна подойти к нему, прикоснуться, упасть на колени, прижать к груди…

Но она не подошла. Остановившись совсем рядом, она в безумном жесте обвинения уставила палец на кровь, ровным ручейком сбегавшую к сточной канаве у края дороги, где в луже плавали окурки и обертка от жвачки «Джуси Фрут». Ее палец дрожал; она начала громко и монотонно повторять: «Это… это неправильно. Нет. Это неправильно. Нет. Неправильно. Нет. Неправильно». Полицейский и соседи пытались утешить ее, но ошеломленная женщина еще долго упрямо твердила свои обвинения, пока ее не взяли тихонько под руку и не увели в дом, заверяя, что все будет в порядке.

Полицейский, записывавший мои показания, так же, как и я, не мог совладать с голосом. Когда я рассказал ему о листе бумаги, вылетевшем на дорогу, он открепил от своего планшета фломастерный рисунок: огромный красный цветок, три животных — то ли лошади, то ли олени — и длинная зеленая машина с блестящими черными колесами. Верхнюю половину листа занимало большое солнце в зените, желтое-прежелтое; своим теплом и светом оно затопляло всю картинку.

Закончив записывать за мной, полицейский еще раз проверил мои имя, фамилию и адрес, после чего сказал, что я свободен. Я видел, как старика, сидевшего за рулем «мерса», посадили в отгороженную сеткой заднюю часть патрульной машины и повезли куда-то в центр. Я еще раз повторил, что, на мой взгляд, водитель ни в чем не виноват: Эдди не глядя рванул в проем между припаркованными машинами, и ничто в этом мире, таком юном и прекрасном, не могло его спасти.

— Понял, — сказал полицейский. — Его повезли, чтобы снять показания. Всего-навсего. Обычная процедура. Старик сам не свой, так что лучше увезти его с места аварии.

Тело мальчика забрала «скорая», а толпа рассосалась, осталось лишь несколько зевак. Двое полицейских измеряли тормозной путь. Парень шлангом смывал кровь.

— Вот уж не хотел оказаться свидетелем такого, — сказал я полицейскому. — Совсем не хотел. Что угодно, только не это.

— Да я тоже, приятель, — согласился полицейский.

— Как мать?

— Убита горем, как водится, ну да с ней все будет нормально. Насколько это вообще возможно после подобного.

— Понимаете, я чуть было не поймал его, — сказал я, поднимая левую руку и показывая ее полицейскому. — Даже коснулся штанины… черт, вот как близко я был! Мне бы еще секунду, всего-навсего секунду из всего времени мира, одну-единственную, один, блин, удар сердца и мальчугана не пришлось бы смывать из шланга.

— Вы сделали что могли, — пробурчал полицейский, — это важно.

Его ворчливый тон вызвал во мне раздражение.

— Вы так думаете? Правда? В самом деле? Глубоко-глубоко в душе? — я сорвался на крик. — Убеждены целиком и полностью, черт подери?

— Полегче, приятель, — рассердился полицейский, — не перегибай палку. На меня-то чего взъелся — я каждый божий день такую вот фигню вижу. Всего три месяца пробыл патрульным, еще совсем зеленый, а тут на тебе: сидит один на пожарной лестнице, пятнадцатый этаж, вот-вот сиганет. Я высовываюсь из окна, уговариваю его: «Не надо». Рассказываю, для чего, мол, стоит жить, от чистого сердца говорю, убеждаю, как умею, что жизнь стоит того, что она прекрасна, мол, давай, возвращайся, начни все сначала. И вижу — он уже жмется к стенке спиной, аж кончики пальцев побелели, парень цепляется за жизнь, продвигается ко мне дюйм за дюймом и плачет. Уже совсем близко, рукой подать, и вдруг тихо так, спокойно произносит: «Ты сам не знаешь, о чем говоришь». И прыгает. С пятнадцатого этажа. Ясное дело — всмятку. Но даже тогда, когда он еще летел вниз, я знал, что моей вины в этом нет. Я сделал что мог, и сдается мне, это все, чего можно требовать от кого угодно, даже от самого себя. — Полицейский посмотрел на меня прямо. — Если, конечно, не просишь большего.

— Да нет, — ответил я упавшим голосом, — этого более чем достаточно.

— Вот и хорошо. Ты сделал попытку, но промахнулся, и никогда не узнаешь, могло ли быть иначе. Так что не вини себя. Иди домой, прими горячую ванну, опрокинь пару стаканчиков, погляди телик и забудь. Жизнь продолжается.

Так я и сделал, вот только забыть не получилось. У меня и без того силы были на исходе, а уж когда на моих глазах счастливого, радостно подпрыгивавшего мальчугана сбило насмерть, я совсем расклеился — меня ранило в самое сердце. Ты, небось, подумаешь: раз я не знал этого Эдди, то и гибель его не приму так близко. Но вышло еще хуже — мне как будто напомнили о бессмысленной бойне, совершающейся ежедневно за пределами моего маленького круга жизни. К тому же я все-таки некоторым образом был знаком с Эдди. Я коснулся его штанины.

На работе я взял пять недель в счет будущего отпуска, закупил три ящика всяких консервов — рубленого и тушеного мяса, персиков, перца, — а еще двенадцать ящиков пива и заперся в своей квартире. Не желал видеть никого и ничего. По три-четыре раза на дню лежал в горячей ванне, спал, если не видел кошмаров, а в остальное время пил пиво и глядел в потолок. Я понятия не имел, съедет ли у меня крыша или я съеду с крыши. Через неделю я уже начал беспокойно метаться по тесной квартирке, глядя в пол и то и дело разражаясь слезами. Я места себе не находил, не знал, чем заняться, чтобы все забыть, пока не вспомнил те самые звуки, которые Верзила рождал при помощи своего сакса, играя «Падение Меркьюри». Мне нестерпимо захотелось услышать музыку. Но выйти из дому я боялся, поэтому включил радио.

Джазовую волну я что-то не нашел, а остальное показалось мне слишком отстраненным и сложным. Вот тогда я и открыл для себя рок-н-ролл. Просто время подошло. Если шесть лет назад рок-н-ролл еще корчился в предсмертной агонии, то в 65-м камень с его могилы отвалили, и наступило если не воскресение, то возвращение к жизни. «Роллинг Стоунз» вышли на сцену с «Satisfaction»; они были так агрессивны и убедительны, что, казалось, если в скором времени не получат удовлетворения, действительно случится страшное. В этом же месяце Дилан перешел на электрическую гитару, и вся мощная и древняя традиция трубадуров передалась электроусилителям: музыка доносила смысл до слушателей с силой молота, забивающего гвоздь, а Дилан явно пел совсем не про то, как двое держатся за руки, сидя в кафе-мороженом:

«Роллинги» и Дилан вдруг далеко задвинули смазливых кумиров и помешанных на танцах рок-н-рольщиков. Злая, глубинная тоска, которую наводили «роллинги», электрические, из колючей проволоки мадонны Дилана, жесткий сюрреализм групп, начинавших выбираться из гаражей и заброшенных складов Сан-Франциско — все они вдруг привнесли в музыку злость и беспокойство, голод и вызов. Хотя примерно в то же самое время «Loving Spoonful» выпустили свою «Do You Believe in Magic», а битловский фильм «Help!» предстал во всей красе своей эксцентричности и тупости. Это ощущение беззаботности уничтожило парализующий страх не попасть в струю, показаться непохожим на других, чудаковатым, а ведь этот страх — самый большой из замков, запирающих клетку с человеком. Так что неожиданно вместе со свежей струей исконной музыки черных, влившейся в основной поток, произошел всплеск новых талантов, родилась новая музыка самых разнообразных направлений и широчайших горизонтов: от крайних сомнений, обвинений и вопиющей сексуальной распущенности, о которой год назад нельзя было и помыслить, до игривой, на удивление бесстрашной веры.

Я сдвинулся с мертвой точки, и радость от этого невозможно было спутать ни с чем другим.

Было бы глупо утверждать, что музыка спасла меня или исцелила, но в ежедневной круговерти горячих ванн, пива и банок с консервами я ухватился именно за музыку. Не ради спасения — ничто не в силах спасти человека кроме него самого, — а ради утешения, которое она обещала, ради той искры жизни, той мощной синаптической дуги, связующей ум, дух и плоть.

К концу пятинедельного отпуска я готов был снова встать в строй, поняв, что, даже если ты ранен и ковыляешь из последних сил, жизнь все равно продолжается. Однако на работе я никак не мог отделаться от ощущения, будто меня обмазали толстым слоем холодной овсянки. Благодаря времени и музыке я вышел из состояния смертной тоски, однако ей на смену пришла ровная, ничем не прошибаемая депрессия. Плоть обрюзгла, кровь прогоркла, я совсем упал духом. В какой-то мере я ощущал это на физическом уровне — мне до чертиков надоело безвылазно торчать дома, хлестать пиво и лопать консервы. В голову приходило только одно средство, способное обострить чувства, подбодрить, стрясти жирок — маленькие беленькие «колесики» с крестами.

Я поклялся каждой клеточкой своего тела, что никогда не возьмусь за них снова, я изо всех сил боролся с искушением, держался и в паршивые времена, и в хандру, я решил во что бы то ни стало побороть свою слабость, и потому надумал купить всего пятьдесят «колес» — так сказать, оторваться напоследок. В моем воспаленном мозгу сорвавшегося это моральное падение допускалось по двум неоспоримым соображениям: во-первых, амфетамины подавляют аппетит и приводят к снижению веса, так что употребление их вполне оправданно по медицинским показаниям; во-вторых, сам факт того, что я выжил после бойни, заслуживает празднования, ну а какой праздник без угощения?

К тому же мне необходимо было поднять настроение, чтобы справиться с тоской. Но как только я ушел в загул с пятью десятками доз, то сразу понял, что мне нужно на самом деле: сдвинуться с места, сделать ноги, последовать за Кейси, Верзилой или кем еще из тех, у кого получилось избавиться от самого себя. Но мне некуда было идти, разве что в другую такую же дыру, и это меня здорово расстроило.

Я прикончил «колеса» за неделю. Настроил свою нервную систему, разобрался со складками жира, но вот что действительно стало явным достижением: я даже не попытался раздобыть еще. Отходняк оказался не таким уж и страшным — обычное нервное истощение и запах пота, — но мне не привыкать. Пример собственного мужества вдохновил. Не так уж и сложно сделать правильный выбор, но вот следовать ему порой чертовски тяжко.

Обнадеженный, двадцатого октября я отправился к Мусорщику. Он оставил мне в гараже записку с предложением встретиться в бильярдной «У Боба». Мусорщик остался не слишком доволен тем, как я разобрался с «шевроле». С тех пор он связывался со мной лишь однажды — дал задание в Окленде, которое на следующий же день и отменил, сказав только, что дело не выгорело. Я тогда решил, что он вычеркнул меня из списка благонадежных идиотов, это случилось как раз в то время, когда я на пять недель вышел из строя.

Бильярдная служила таким хитрым местечком, где баловались не только партией в снукер — если, конечно, было желание, и цена устраивала. Мусорщик предложил прогуляться; как только мы вышли, он по-братски так хлопнул меня по спине и пробормотал какую-то банальность вроде: «Ну, как жизнь, кореш?» Почему-то меня впервые возмутило его предположение, будто мы с ним партнеры, приятели, братья… в общем, кореша. Мусорщику не хватало фантазии, он строил из себя друга, но выходило это у него неуклюже.

Я чуть было не развернулся, чтобы сбросить его руку, но вдруг понял, отчего так взвился. Мы действительно похожи, нас действительно объединяет преступный сговор, и при всем своем великолепном, богатейшем воображении я ничего особенного не делал. Мусорщик же, личность хоть и заурядная, все-таки имел врожденный дар к мошенничеству, и я в самом деле работал на него. Так что я прикусил язык и стал слушать.

А послушать было что. Мусорщик разыгрывал очередную вариацию своей обычной темы, и на этот раз к заданию прилагалась интересная история. Речь шла о шикарном «кадиллаке» 59-го года. В свое время он был куплен съехавшей с катушек шестидесятилетней старой девой по имени Харриет Гилднер — в качестве подарка одной новоиспеченной рок-звезде. У старушки, по словам Мусорщика, денег куры не клевали, она унаследовала целое состояние: сталелитейный завод и завод по производству резины. «Кадиллак» был уже готов к отправке, когда рок-певец вдруг разбился в авиакатастрофе. Старушке не нужны были ни деньги, ни машина, она могла позволить себе такую сентиментальность — оставить «кадиллак» на хранение в одном из портовых складов. Племянник старушенции, Кори Бингэм, аж слюной исходил — до того ему хотелось заполучить тачку, но дамочка никак не соглашалась отдать «кадиллак». Мусорщик утверждал, что она была совсем чокнутой, а консультировавшая ее некая Мадам Белла, медиум, посоветовала придержать машину — мол, ее время еще не настало.

Однако сначала настало время самой Харриет Гилднер: она упала с лестницы своего особняка в Ноб-Хилле и сломала шею. Старушка оказалась буквально напичкана наркотиками — в протоколе вскрытия говорилось, что в ее венах обнаружили сплошное наркотическое вещество со следами крови. Ходили слухи, что Мадам Белла, а то и племянничек помогли ей скатиться по лестнице, однако официально смерть оформили как несчастный случай. Произошло все это в начале 62-го, однако завещание старухи, хотя и имевшее законную силу, отдавало такой абсурдностью, что его вправе был оспорить каждый родственник, вплоть до седьмой воды на киселе. Так что пыль от всей этой юридической волокиты улеглась не далее как несколько месяцев назад. Племянник получил «кадиллак», которого так жаждал, но и только. Мусорщик не помнил точно, но в завещании говорилось что-то вроде следующего: «Кори получает машину, о которой мечтал, но при одном условии — он станет рыцарем, достойным своего коня. Помимо же этого ему не причитается ничего иного, никогда и ни при каких обстоятельствах; в случае продажи машины он будет обязан уплатить налог в двукратном размере продажной цены; если же его кредитоспособность окажется под вопросом, следует посоветоваться с „Книгой скорбных песнопений“ при условии, что духи сочтут возможным явить свою волю».

Таким образом Кори получал тачку, другие — кое-что по мелочам, Мадам Белла (консультировавшая старуху медиум и, по словам Мусорщика, наркодилерша) тоже не была обойдена, ну а оставшееся имущество поделили поровну между Бромптонским обществом содействия безболезненной смерти и Институтом Кинси. Когда Мусорщик выложил мне все это, я расхохотался, а мой собеседник скривился:

— Старая чертовка! Меня от таких просто тошнит — набьют себе мошну, а ведь палец о палец не ударили, ни разу спину не согнули, чтобы заработать хотя бы один дерьмовый пенни.

Когда Кори, наконец, заполучил машину, интерес к ней у него уже поугас; видимо, причиной стало то, что Кори начал поигрывать в покер, а это страсть не из дешевых, так что он влез в огромные долги и впал в немилость у агентств по выбиванию платежей — тех, чьи названия не фигурируют в «Желтых страницах». Хотя Мусорщик впрямую не говорил, легко было догадаться, что он неким образом связан с этими агентствами. Поскольку «кадиллак» был единственным имуществом несостоятельного должника, я решил, что это Мусорщик надоумил Кори застраховать машину по полной программе — пусть даже ей всего шесть лет, убедив, что она представляет немалую ценность для коллекционеров; а если с ней что случится — страховые выплаты покроют долги Кори, гарантируя ему дальнейшее пользование руками, ногами и детородными органами. Загнанный в угол Кори соображал быстро — он согласился. «Кадиллак» извлекли на свет божий и отогнали в гараж, арендованный Кори на Седьмой улице. Техник осмотрел машину, снова, как и полагается, опечатал, сменил резину и залил полный бак. Так что она была готова: должным образом оформлена, заправлена, на полном ходу. Ну и, само собой, застрахована — до последнего винтика.

Однако вот ведь досада: чтобы подобраться к машине, придется взломать гараж. Вообще-то не бог весть какая задача — у Мусорщика имелся дубликат от гаражного замка, — но мне надо будет обставить все так, будто это взлом с проникновением. Нельзя было подставлять Кори, тот и так дико нервничал, боясь, что афера выплывет наружу, хотя еще больше нервничал из-за возможных увечий, заказанных кредиторами. Я возразил Мусорщику: этого Кори все равно тщательно проверят после такой скоропалительной страховки, да и потом лично для меня игра не стоит свеч, ведь Кори может в два счета расколоться. Мусорщик стал убеждать меня, что у Кори будет железное алиби, что со страховой компанией будет иметь дело не сам Кори, а опытный юрист. Мусорщик был уверен: агент, застраховавший машину, очень даже толковый малый; что же до Кори, то парень тоже не дурак, понимает — стоит ему только пикнуть, из него враз сделают приманку для акул.

— Не-а, забудь, — сказал я Мусорщику. — Уж больно много возни.

Мусорщик понимал меня, еще как понимал. Он отдавал себе отчет в том, что кража со взломом, пусть и разыгранная, отягчает вину, и что работа без серьезного прикрытия здорово повышает риск. Поэтому предложил мне два куска авансом и еще столько же по завершении дела.

Хотелось бы думать, что не деньги убедили меня, а интуитивное понимание того, что передо мной открывается дверь к путешествию, от которого я не в силах отказаться. С тех пор я, разумеется, много думал об этом и пришел к выводу, что среди беспорядочного мельтешения возможностей я тогда нащупал единственный выход. Я рассчитывал употребить деньги на долгий отпуск, поколесить по свету и попробовать себя на новых поприщах — ну как что выйдет? Я все еще пребывал в довольно-таки плачевном состоянии, хотя промерзшая до самых глубин душа начала потихоньку оттаивать.

Когда я согласился, удовлетворенный Мусорщик сверкнул жемчужно-белой улыбкой. Потом снова хлопнул по-братски, на этот раз по плечу, и протянул конверт с сотней банкнот двадцатками. Меня покоробило от этого его жеста, а вот деньгам я порадовался. Что же до отношения ко всему остальному, то тут я все еще не был уверен.

Операцию назначили на поздний вечер двадцать четвертого — мне оставалось два дня на подготовку. Гараж на Седьмой улице располагался в двух шагах от моего дома, так что тем же вечером я решил пройтись, осмотреть место. Замок оказался добротным, фирмы «Шлаге», дверь — стальной. Конечно, проникнуть внутрь было проще простого — у меня имелся ключ — но надо было сымитировать взлом.

Поступил я просто. Купил такой же замок, один в один, и, придя к гаражу поздно вечером, поменял один на другой. Оригинал я на следующее утро отнес в гараж Краветти, где переносной горелкой разрезал дужку замка — настолько, чтобы она выходила из проушины. Стружку я не выбросил, а дождался, пока она остынет, и собрал в жестяную коробку из-под пленки. Ключ-дубликат расплавил до неузнаваемости и выкинул в мусорное ведро. Впервые после почти двухмесячного перерыва я работал, действуя аккуратно и сосредоточенно; должен заметить, мне было приятно трудиться. Я как будто вернулся к жизни, я снова несся в ее потоке.

И тут случилась небольшая заминка. Я никак не мог найти водителя, который прикрыл бы меня. Никого из друзей-приятелей, способных пойти на такое дело, рядом не оказалось, ну а Джон Сизонс даже не заинтересовался бы. Я стал разыскивать Нила Кэссиди, но так и не нашел — о нем только путаные слухи ходили. Была еще старинная подруга Лора Дольтека, но к ней на неделю приехала мать: решила в последний раз попытаться наставить дочь на путь истинный — та, на радость поклонникам, не заморачивалась по поводу морали. Мне не приходил на ум больше никто, кому можно было довериться. Да уж, всего три человека, а ведь пять лет назад их набралось бы три десятка. Пора двигать дальше. Биг-Сур. Санта-Фе. Может, оттуда прямиком в Хейт — я слышал, там творится настоящее сумасшествие. Если провернуть дельце с тачкой, в кармане окажется четыре куска плюс еще два из домашних сбережений — с такими бабками я мог поколесить вволю, поглядеть, что да как, пораскинуть мозгами.

Но прежде всего дело. Моя смена закончилась в пять вечера, и я пошел прямиком домой: полежал часок в горячей ванне, а после приготовил на ужин бифштекс. Впервые за последние два месяца я ел с аппетитом, после ужина помыл за собой посуду. В девять проверил и упаковал то, что собирался взять с собой: первый, разрезанный, замок и металлическую стружку, ключ к новому замку, фонарик, перчатки и всякую всячину вроде бокорезов и проволочной перемычки. Когда все было готово, я вытянулся на кровати и покрутил приемник в поисках рока, предвкушая в мельчайших деталях раскрывавшиеся передо мной возможности и вытекавшие из них обстоятельства.

Оставались нерешенными три основных вопроса: где разбить «кадди», как это сделать и каким образом смотаться. Я говорю, что они остались нерешенными, но на самом деле я уже все решил, просто еще раз придирчиво обдумывал решение. Призвав на помощь упрямую логику, я взвешивал, прикидывал, старался оставаться объективным, но в конце концов одобрил свои первоначальные намерения, основанные на чистой сентиментальности и эстетической расположенности к симметрии: я собирался сбросить «кадиллак» с той же скалы над Тихим океаном, с какой вместе с Верзилой сбросил свою первую тачку, «Меркьюри», канувшую в безмолвие. Таким образом я окажусь на своих двоих в сотне миль от дома, но и в этом моменте мне виделось приятное. День я намеревался отсидеться в одном из прибрежных ущелий с шероховатыми сводами — и поразмыслить, как жить дальше, — а следующим вечером автостопом добраться до дома. Под вопросом оставался совсем маленький пунктик, с которым я тут же разобрался, позвонив Краветти. Сказав, что один мой приятель серьезно пострадал на лесозаготовках неподалеку от Гуалала, я предупредил, что два дня буду отсутствовать — поеду проведать его.

Я лежал и до полвторого ночи слушал музыку, потом подхватил свой воровской набор и направился к выходу. Уже взявшись за дверную ручку, я вспомнил, что не выключил радио; как только я потянулся к выключателю, диджей поставил песню Джеймса Брауна «Papaʼs Got a Brand New Bag».[8]

Я никак не мог понять, что подразумевается под «новенькой сумкой»: героин, мошонка или даже жизнь, но мелодия была чертовски заводная — так и тянуло потанцевать. Что я и сделал, начав скакать по квартире, раскачиваться из стороны в сторону и плавно скользить. Я то пришаркивал на манер кубинцев, то изображал четыре па безумного твиста вперемешку с фламенко, вертел задницей и под конец так крутанулся, что сам мистер Браун, король зажигательного танца, зааплодировал бы мне. Да уж, если сердце бьется, кровь должна бежать по жилам. Раскрасневшийся, с легким головокружением я выключил радио, погасил свет и выскочил на улицу.

Бары только-только начинали пустеть; я зашагал по улице Колумба в направлении Керни. Мне то и дело встречались матросики, насмотревшиеся шоу с голыми сиськами, попалась компания юных битников с только проступившим пушком на подбородках — по их виду можно было подумать, будто они ищут, где бы разжиться дурью. Мимо проехала патрульная машина, но я заставил себя шагать с самым беззаботным видом, на какой только был способен. Когда же машина скрылась за углом, я не смог удержаться от серии стремительных па в стиле буги-вуги, которыми завершил недавно изобретенный под Джеймса Брауна притоп с разворотом, на этот раз в двойном исполнении.

Вообще-то не в двойном, а в полуторном: после прыжка я приземлился прямо перед юной парочкой, которую сперва не заметил — они шли позади меня, — до смерти напугав их.

— Любите друг друга или умрите! — выкрикнул я излюбленную фразу Джона Сизонса, которую он обожал ни с того ни с сего проорать в самый разгар попойки. И провалиться мне на месте, если парочка не выпалила как один:

— Да, сэр!

Они порядком перетрусили, а это совсем не входило в мои планы. Я живо представил себе, как они останавливают первую же патрульную машину и дрожащими от страха голосами рассказывают, как какой-то псих вдруг возник будто из-под земли, грозясь убить их. Поэтому сказал:

— Да ладно вам, не напрягайтесь. Это всего-навсего строчка из стихотворения. Чистая поэзия, сечете? Ну, а крутанулся от избытка чувств. Прошу прощения, если напугал, я не нарочно — не слышал, как вы шли за мной.

Представляясь, я отвесил поклон девушке и протянул руку парню:

— Джек Керуак, — представился я.

— А мне всегда казалось, что вы выше, — заметила девушка.

Я готов был расцеловать ее.

— Это же вы написали «В дороге», — сказал ее спутник. — Классно!

Я немного поболтал с ними, наслаждаясь их благоговением, потом сообщил, что мне пора, надо разыскать Снайдера — утром мы вдвоем совершим восхождение на гору Шаста. Как только дойдем до вершины, каждый обратится к ветру с какой-нибудь речью, а после замолчим на целый год. Благослови Господи эти души — они захотели присоединиться!

Я уже повернулся, чтобы уйти, но девушка коснулась моего плеча, останавливая. Она сунула руку в карман и передала мне что-то маленькое, завернутое в фольгу.

— ЛСД, — тихо пояснила она. — Только принимайте по одной, не переборщите.

— Спасибо, — поблагодарил я. Мне не раз приходилось слышать об ЛСД, но штука эта не особенно занимала меня, так что я так ее и не попробовал. Мне хватило неприятностей с пейотом. Я подумал, что не слишком это умно — прибавлять к списку и без того неизбежных преступлений еще и употребление наркотиков, однако отказаться было бы попросту невежливо.

— Примите это в каком-нибудь красивом местечке, — посоветовала девушка. — Вам многое откроется, правда.

Ну что ж, я и впрямь стремился к тому, чтобы мне кое-что открылось, а раз так, почему бы и нет? Надо поддерживать в себе стремление к приключениям.

— Я бы тоже хотел подарить вам что-нибудь, — сказал я. Кроме россказней — подсказала мне моя совесть.

— Можно вас кое о чем спросить? — робко поинтересовалась она.

Я мысленно собрался с духом:

— Валяйте — попробую ответить.

— Мне бы хотелось знать, что именно вы произнесете на вершине Шасты.

— Не могу сказать, потому что пока не знаю, — ответил я; у меня отлегло от сердца. — Что придет в голову, то и скажу. Сымпровизирую, значит, — ну, вы меня понимаете. Извините, что не ответил на ваш вопрос — знай я, обязательно сказал бы.

— Постойте, — порывшись в кожаной сумочке, девушка вытащила почтовую карточку и ручку. Она говорила и в то же время писала что-то подсветом фонаря.

— На этой открытке уже есть марка. Вот мой адрес. Меня зовут Натали. Когда вы спуститесь с Шасты, запишите речь, которую произнесли там, на вершине, и отправьте карточку мне. Но, конечно, если только захотите. Никаких обязательств с вашей стороны. А я обещаю никому не говорить.

— Справедливо. Ну что ж, отправлю, если, конечно, доберусь до вершины и найду что сказать. — Я сунул открытку в карман.

— А можно, она скажет мне? — спросил ее приятель.

— Разумеется, если вы все еще будете любить друг друга и не умрете.

Оба захихикали.

— Так что не умирайте, — напутствовал их я, ну а потом пошел по улице Колумба к Керни, взбираясь вверх по склону навстречу свободному ветру и могучим облакам радости, подпрыгивая и танцуя бибоп с двойным притопом — дух так и устремлялся ввысь. Из аппаратной моей души донесся голос, сухой, как у совести, но только еще более насмешливый: «Ты сам напрашиваешься». В ответ я тихо пробормотал: «Да, именно что напрашиваюсь. Черт подери, да я просто умоляю об этом!» И двинул дальше по улице в ритме бибопа.

Дойдя до гаража на Седьмой улице, я успокоился, но лишь отчасти. Меня переполняли бодрость, уверенность, решительный настрой — давно позабытые ощущения. Я подошел к гаражу как к своему собственному, вставил ключ в замок и широко распахнул двустворчатые двери. Шагнул внутрь, закрыл за собой двери, вытащил из своего «преступного» набора фонарик, но так и остался стоять в темноте, напряженно вслушиваясь. Внутри казалось теплее. Витали запахи: похожий на мускусный — трансмиссионного масла и очень резкий — растворителя. Я включил фонарик.

«Кадиллак» занимал все пространство гаража. Казалось, в машине целых семьдесят футов длины. Места, где детали не были хромированы, выделялись ярчайшей белизной, даже боковины шин. Шесть лет — срок немалый, резина вполне могла прийти в негодность, и, хотя Мусорщик заверил, что все колеса заменили, я решил убедиться сам. Резина свежая. Проверил номерные знаки — новые. Осматривая машину, я в первую очередь обращал внимание на ее безопасность, но не мог не заметить экстравагантность самой модели: обтекаемые «плавники» вздымались почти вровень с крышей кузова, в каждом красовались две одинаковых пульки задних габаритных фонарей; передняя решетка радиатора разделялась по горизонтали толстой хромированной перекладиной, усеянной маленькими хромированными пульками — такой же узор повторялся и на декоративной решетке, которая проходила через нижнюю заднюю панель над бампером; задние крылья были с кромками; изогнутые стекла затемнены, «кадди» прямо блестел от хрома. Модель называлась «Эльдорадо», и, если память не подводила меня, это означало 390 кубов и 345 лошадиных сил, а также три сдвоенных карбюратора. Именно столько и надо, чтобы сдвинуть такую металлическую махину с места.

Я открыл дверцу, чтобы проверить, на месте ли ключ и регистрация, и на меня дохнуло запахом новой кожаной обивки, но прежде всего ароматом, который отозвался толчком ниже пояса и лавиной воспоминаний: «Шалимар». Любимые духи Кейси. Я глубоко вдохнул, потом снова, но все еще не верил, что это именно он. Я даже испугался своей неуверенности. Все принюхивался и принюхивался, до дрожи, однако усилием воли заставил себя вернуться к делу и сохранять сосредоточенность. Успокоившись, вынул из-под солнцезащитного козырька документы и внимательно изучил их. Комар носа не подточит.

Ключ лежал под передним сидением, там, где и должен был лежать, он легко вошел в замок. Мотор завелся с пол-оборота и мягко, по-кошачьи, заурчал. Я глянул на приборную панель — все в порядке. Бак был полон. Оставалось выполнить самое сложное и опасное. Я должен был открыть двери гаража, выехать, остановиться, закрыть двери, навесить второй замок, разбросать у входа металлическую стружку, выбросить разрезанный замок туда, где его найдут, но не сразу, потом снова сесть в «кадиллак» и смыться. Я решил, что если дело пойдет как надо, на все про все хватит пяти минут, ну а если повезет, то и двух окажется довольно. В чем я совсем не нуждался, так это в проезжающей мимо патрульной машине или каком-нибудь страдающем бессонницей соседе-доброхоте, который собирает комиксы про детектива Дика Трейси из странички юмора воскресной газеты.

А, Б, В… Планы. Чистое заблуждение. Как можно учесть непредсказуемое, непостоянные величины, роскошное многообразие вероятностей, утверждения случая, непреклонный диктат судьбы? Ты прыгаешь с дерева, идешь себе по улице, и прямо на твоих глазах жестоко гибнет малыш. Музыка умолкает, женщина встает, раздевается, и ты влюбляешься в нее. Я уже поворачивал ключ, когда услышал шум машины за углом — она катила по моей улице. Потом — другая, прямо следом, из радиоприемника грохотал рок-н-ролл. Обе, не сбавляя скорости, проехали мимо. И еще одна, с другой стороны. Что-то чересчур оживленное движение для половины третьего ночи. Как знать — может, где-то по соседству вечеринка, играют в карты, работает бордель или устроили наркопритон. Я предпочел немного выждать — пусть все уляжется.

А пока ждал, решил заняться кое-чем полезным — приготовить замок и стружку, а остальное спрятать в бардачок. Но когда открыл его, мощная волна «Шалимара» отбросила меня прямо в объятия Кейси.

Я быстро пришел в себя, вспомнив, что по уши увяз в преступлениях, а также отдавая себе отчет в том, что едва ли Кейси уютно свернулась в бардачке, поджидая меня с моими амурными затеями. «Шалимар» — не самые редкие духи. Может, у этого Кори Бингэма ими пользуется подружка, а может, он и сам не прочь иногда спрыснуться и порезвиться. Я посветил в бардачок фонариком, ожидая увидеть протекающий флакон или надушенный шарфик, но обнаружил всего лишь скомканный клочок бумаги, который при ближайшем рассмотрении оказался конвертом. Я понюхал его — в самом деле «Шалимар», вполне явственно различимый. Вот и логичное объяснение — надушенное письмо, написанное изящным, разборчивым почерком и адресованное мистеру Биг Бопперу. На конверте не было ничего, кроме этого имени. Ни марок, ни штемпелей. В луче фонарика я повернул его обратной стороной и увидел, что заклеенный конверт неровно, с зазубринами разорван. Лежавшее внутри письмо было отпечатано на машинке через один интервал. Я вынул его и расправил, положив на руль.

Я прочел письмо семь раз подряд, еще семь позднее той же ночью, и, возможно, в общей сложности семьсот раз, но после первого раза уже твердо решил для себя, как буду действовать дальше.

Я могу пересказать письмо на память, слово в слово. В самом верху ярко-бордовые чернилами шла надпись: Мисс Харриет Анна-Ли Гилднер. Под именем, по центру шла дата: 1 февраля 1959 г.

Я сидел в пропитанной «Шалимаром» темноте — бездарный человек внутри так и не поднесенного дара, сумасшедшего, искреннего дара, прославляющего музыку и любовь. И решил во что бы то ни стало довершить задуманное, довести дело до конца.

Кое-что в моей голове разом прояснилось. Мусорщик говорил, что машина предназначалась одному парню, рок-звезде, который разбился на пике популярности, однако его имя — Биг Боппер — на мгновение зависло где-то в подсознании, и только потом к нему перекинулся мостик. «Вот сколько музыки мы разом потеряли», — сказала тогда Кейси. Бадди Холли, Ричи Валенс, Биг Боппер. А теперь этот придурок Кори хочет, чтобы я — я! — раздолбал «кадиллак» Боппера, и все для того, чтобы расплатиться за свою глупость у покерного стола?! Ну уж нет, ни за что! Машина этому идиоту не принадлежит. Она принадлежит душам Харриет и Биг Боппера, любви и музыке. Может, я тоже неправ, ну и черт с ним! Если что-то побуждает тебя к действиям — ты действуешь, а мне вдруг очень захотелось пригнать «кадиллак» к могиле Боппера, вскочить на капот, прочесть письмо Харриет, а потом запалить все, чтобы получился этакий огненный памятник. Я взойду на гору и произнесу слово; я поднесу дар и исчезну.

Ясно, что исполнить задуманное будет гораздо сложнее, чем кажется. Кроме невероятной удачи мне понадобится кое-что еще, да хотя бы надежное прикрытие и какая-никакая информация. Насчет прикрытия я не слишком-то беспокоился. Джон Сизонс с его всевозможными печатями вполне мог с этим справиться, только бы никто не вздумал проверить меня по всей строгости. Что же до информации, то самым важным было выяснить, где похоронен Биг Боппер; я решил, что этим можно озаботиться уже в пути.

Аккуратно свернув письмо, я положил его обратно в конверт; меня злило, что какой-то козел, небось тот самый Кори, разорвал его и скомкал. Письмо виделось мне священным документом, и даже некоторая его странность не оправдывала такого отношения — как к обычной бумажной салфетке.

Время от времени по улице еще проезжали отдельные машины, но меня уже захлестнула эйфория: я делаю что надо, я вообще что-то делаю, и если мне вздумалось искать приключений на свою голову, то вот они.

Я не спешил. Снова завел тачку: пока мотор работал вхолостую, я открывал гараж. Потом выехал на подъездную дорогу, включил нейтралку и поставил машину на тормоз. Чертов «кадди» оказался таким длинным, что передней частью вылез на дорогу. Я закрыл двери, навесил замок, посыпал вокруг металлической стружкой и швырнул разрезанный замок в проем между гаражом и соседним домом. Потом забрался в салон, натянул перчатки, отпустил тормоз и был таков.

Я позвонил в дверь — Джон открыл мне с какой-то отсутствующей улыбкой. Была половина четвертого утра, он только что закончил стихотворение, которое счел достойным. Не успел я и рта раскрыть, как Джон уже догадался — произошло что-то из ряда вон выходящее — и уставился на меня снизу вверх.

— Ну и ну, да ты никак вернулся к жизни!

Я посвятил его в подробности, стараясь говорить кратко и по существу.

— Мой поклон такому романтическому порыву, — ответил Джон и в самом деле отвесил мне небольшой церемонный поклон. Задумка моя пришлась ему по душе, а это облегчало задачу.

Я объяснил, что мне требуется прикрытие. Рассказал, что «кадиллак» оформлен на Бингэма, и мне нужна либо новая регистрация, либо чертовски уважительная причина нахождения за рулем.

В таких делах Джон все просекал с полуслова.

— Ты можешь как-то надавить на этого Бингэма? — Я вот-вот сделаю ноги, да и притом в курсе его делишек, так что надеюсь на его сговорчивость. Не скажу, чтобы я схватил его за самое то, но пучок волосиков у меня в руке точно остался.

— Думаю, для всех, кто замешан в деле, будет лучше, если парень на несколько дней отчалит, причем, туда, где его не станут искать. Тогда ему не придется изворачиваться.

— Согласен. Нечего лишний раз вешать полиции лапшу.

Джон сказал:

— От тебя мне нужна только фотография на новые права, остальное — дело техники. Еще потребуется действующая регистрация и письмо той женщины… как ее? Харриет Гилднер? Кажется, я однажды виделся с ней на семинаре по магии. Ну да, наверняка там.

Регистрационные бумаги и письмо были у меня с собой. Последнее Джона впечатлило.

— Ничего себе, Джордж! А ты довел свою способность делать глупости до совершенства!

— Можно считать это комплиментом?

Джон пожал плечами:

— По крайней мере, это возвышенные глупости.

— Слушай, — сказал я, — не хочу торопить такого мастера, как ты, но как думаешь — будут бумаги готовы часов через пять?

— Как только забрезжит рассвет.

— Вот это да! А как у тебя со временем? Может, воспользуемся твоим кладезем познаний — расскажешь мне все, что знаешь о Биг Боппере? Особенно интересует место погребения.

— Ну, вообще-то, Джордж, это не по моей части. Вот стихосложение, история, изобразительные искусства, бейсбол — это да, тут я готов тебе помочь. Но сведений о местах захоронения рок-н-рольщиков у меня нет. Хотя… я тут недавно познакомился с одним милым пареньком, сторожем в библиотеке. Сейчас он как раз должен быть на месте — глядишь, и поможет тебе чем.

— Просто я хочу быть уверен, что гоню машину в верном направлении.

— Ясное дело, — кивнул Джон. — Какое же странствие без пункта назначения?

Моим ближайшим пунктом была собственная квартира. Я поставил «кадди» за домом и поднялся по лестнице. Зайдя в квартиру, остановился посреди комнаты, обдумывая, что взять, чтобы ехать налегке. Бросил в большую спортивную сумку кое-что из одежки и бритвенный прибор; потом сходил в банк и снял со счета все свои сбережения. Дома на кухонном столе пересчитал деньги: 4170 долларов, включая те 2000, которые Мусорщик заплатил мне авансом.

Последнее напомнило о предстоящем звонке. Я набрал новый номер Мусорщика. Он как всегда ответил после третьего гудка.

— Затруднения, — сказал я ему.

В трубке немного помолчали, потом недовольный голос спросил:

— Какие?

— Душевного свойства.

Пауза все длилась, но я ждал.

— Ну и? — хмуро спросил Мусорщик.

— Беспокоиться не о чем. Свое дело я сделаю. Только оно займет немного больше времени.

— Надеюсь, речь о нескольких минутах?

— Дня три-четыре. Может, неделю.

— Нет!

— Ну и катись к такой-то матери!

— Не знаю, какие там у тебя затруднения, — зашипел Мусорщик, — но если вздумаешь обдурить нас или выдашь кого, запомни мои слова, умник, хорошенько запомни. В тебе больше двух сотен костей, а мои друзья просто обожают разламывать косточки, медленно, одну за другой. И когда они закончат, ты превратишься в хренов пудинг, усек?

— А не пошли бы куда подальше эти твои друзья вместе с шерифом и всей кодлой! Хочешь прикрыть свою задницу, передай этому придурку, чтобы исчез на неделю. Может, этой мерзкой душонке пойдет на пользу долгое путешествие куда-нибудь в горы. А уж я свое дело сделаю. И не надо никаких поспешных заявлений об угоне. Иначе всем придется туго. Можешь оставить мою долю себе, в счет компенсации за причиненные неудобства. Но играть будем по моим правилам. Я доставлю машину туда, где ей самое место.

— Я тебя урою, понял? Так что начинай откладывать на лекарства. Много народу из-за твоих закидонов взбесится.

— Ничего, переживут — это ненадолго. Зато я буду очень даже доволен. Просто в восторге. Превращу тачку в огромный факел. Как тебе такое, а?

— Почему бы не сделать это прямо сейчас?

— Слушай, да пойми, наконец — это не грабеж! Машина отправится туда же, куда отправились и предыдущие. Всего несколько дней — они стоят тех двух кусков. Которые, заметь, попадут прямиком в твой засаленный карман. Я не собираюсь морочить тебе голову. Но задуманное сделаю, и ты меня не остановишь. Так почему бы не выдавить каплю понимания из того гранитного камня, который у тебя вместо сердца?

— Ты покойник! — прорычал Мусорщик и бросил трубку, лишив меня попытки переубедить его.

Раз Мусорщик так взбеленился, я посчитал, что разумнее срочно свалить из дома, да и по городу особо не болтаться. Заперев квартиру и забросив пожитки в багажник «кадиллака», я подрулил к круглосуточной закусочной за двумя большими порциями кофе и двойным гамбургером, который умял по дороге к Джону.

Мои бумаги были готовы. Джон настоял на том, чтобы мы сели в кухне за стол и вместе просмотрели их. Он брал каждую бумажку и объяснял мне, для чего она. Новенькие калифорнийские права на имя Джорджа Тео Гасса (шутка Джона), карта социального страхования, листок призывника и удостоверение моей новой личности. Кроме того, очень важная с виду бумажка из отдела транспортных средств — справка о перевозках между штатами, о существовании которой я и не подозревал. Впрочем, Джон, думаю, тоже. Среди бумаг оказалась нотариально заверенная доверенность от Кори Бингэма, подтверждающего полномочия мистера Гасса для перегона автомобиля к мемориальному комплексу Биг Боппера. Доверенность сопровождалась пачкой документов на официальных бланках фирмы «Дьюи, Скрам энд Хоу», обеспечивавшей юридическое сопровождение договора на демонстрацию машины у мемориала. Джон объяснил, что, если меня тормознут, я должен подтвердить, что меня нанял агент этой самой фирмы, что я никогда не встречался ни с юристами, ни с мистером Бингэмом лично, хотя агент и дал мне понять о существовании неких имущественных споров между Бингэмом и Биг Боппером. У Джона даже оказалась визитная карточка агента, некоего Одиссея Джонса.

Будь то стихосложение или мошенничество — Джон Сизонс всегда знал, что делать с бумагой и чернилами. С меня он отказался взять и пенни. Я возразил — у меня с собой целая пачка на дорожные расходы, к тому же надежные документы дорогого стоят, однако Джон сказал своим фирменным профессорским тоном, к которому иногда прибегал, чтобы поиронизировать над самим собой:

— Ну что вы, молодой человек, цена существует для того, чтобы измерять ценность, а высшая ценность — благодеяния. Из трудов Лао-цзы, Догэна и других адептов дао следует, что благословеннее всего тот, кто оказывает помощь паломнику в пути.

Я хотел настоять на символических пятидесяти долларах, чтобы хоть возместить износ печатей, когда в дверь громко забарабанили. Я дернулся, в мозгу у меня запульсировал ярко-красный сигнал немедленной эвакуации: наверняка явился один из головорезов, подосланных Мусорщиком.

Джон схватил меня за руку:

— Не дергайся, — тихо сказал он. — Раньше надо было бояться.

Подойдя к двери, Джон спросил:

— Можно узнать, кто пожаловал ко мне в такую несусветную рань?

Оказалось: Майрон и Мессершмидт, оба обдолбанные в дым; они только что приехали после сорока часов безостановочной гонки до Мексики и обратно. Парни ввалились, без умолку болтая, у каждого огромная сумка, в которой позвякивали склянки с «колесами», какие в Америке можно было купить только по рецепту, ну а в Мексике, где законы не такие строгие, их можно было достать запросто, целыми партиями, особенно в более «продвинутых» farmacias[9] на границе. Майрон сразу же вынул из своего баула бутыль с тысячей таблеток бензедрина фабричного производства. Он запросил за бутыль полсотни, я не сходя с места отстегнул ему. Джон только неодобрительно зацокал языком, но я не обратил на него внимания. На меня уже навалилась усталость, а впереди было долгое путешествие. К тому же я проявил решимость, упорство и оказался способен на красивый жест, а подобные достоинства без вознаграждения хиреют.

Пока Майрон с Мессершмидтом рылись в своей переносной аптеке, выискивая заказ Джона, таблетки перкодана — тут настал мой черед цокать языком, — Джон проводил меня до двери.

— Мне нужна любая информация о Биг Боппере, — напомнил я.

— Ах, да! Я звонил своему приятелю в библиотеку — он просмотрел газетные подшивки. Настоящее имя Биг Боппера — Джайлз Перри Ричардсон, родился и вырос в техасском Сабина-Пасс. Если тебя устроят мои отрывочные воспоминания из курса географии, это прямо на границе с Луизианой, рядом с устьем Красной реки. Биг Боппер был диджеем в Бомонте, там же, как говорится, «поднялся на первое место в хит-парадах». В газетах не было ничего про место его захоронения, но, думаю, он похоронен либо в Сабина-Пасс, либо в Бомонте. На твоем месте я бы направился в сторону восточного Техаса — Бомонт ведь совсем недалеко от Сабина-Пасс, — но вернее всего будет провести по дороге небольшое библиотечное изыскание. Вряд ли это трудно — узнать, где он похоронен. И советую не затягивать — представь, каким идиотом ты окажешься, когда в Сабина-Пасс станет ясно, что кости этого чувака покоятся где-нибудь в Лос-Анджелесе.

Я поблагодарил Джона за помощь и крепко, от всего сердца, обнял. Он ответил мне тем же, потом отодвинулся, все еще держа за плечи, и посмотрел прямо в глаза:

— Ну, странствующая в пределах душа… — одобрительно промолвил он.

— Странствующая без тела? Я пока еще из плоти и крови, — возразил я; мне стало немного не по себе. Оказалось, я ослышался.

— Да нет, — засмеялся Джон. — В пределах. Ну, скажем, так: «Странствующая в пределах душа, дорога ей молитва».

— Вот это уже ближе, — с облегчением выдохнул я.

— Ну что, передавай мои наилучшие пожелания драконам и волшебникам, а еще нижайший поклон прекрасным девам. И пажам, случись тебе повстречать хорошеньких. А если серьезно… в добрый путь, Джордж!

Звезды уже бледнели в первых лучах рассвета; я вышел с поддельными документами под мышкой и сунутой в потайной карман куртки бутылью с тысячекратно увеличенной дозой стимуляторов. «Кадиллак» ждал меня там же, где я его и оставил, поблескивающий хромированными деталями, стильный и мощный, как ракета на старте, помесь звездолета и Левиафана, олицетворение ослепительного великолепия, причудливая идея, мечта любого американца.

Я уселся за руль и повернул ключ зажигания. Пока мотор разогревался, сунул бумаги в бардачок, а регистрацию прикрепил обратно под солнцезащитный козырек. Высунув язык, построил на нем в ряд три таблетки бензедрина — крошечные облатки причащения, — глотнул и запихал бутыль под сидение. Слегка постукивая по педали газа, я вспоминал, не забыл ли чего. Диск сцепления слился в поцелуе с двигателем; я выжал педаль газа. К тому времени, как машина домчалась до конца квартала, я уже улетел.

— Проснись и пой, — промурлыкал голос. — Суп готов. — Джордж держал в руке дымящуюся кружку. — Не хотелось тебя будить, но даже если бы у тебя меч торчал промеж ребер, я бы и то не допустил, чтоб ты остался без такого напитка. Это повсеместно знаменитый Космический Всеисцеляющий Отвар Дорн, из корешков. Больше тридцати разных корешков долго вывариваются на медленном огне. «Долго» — значит пару недель, понял? До-о-о-олго. Все ценные вещества переходят в воду. Этот отвар точно подзарядят твои батарейки, не сойти мне с первой передачи!

Я вяло принял из его рук кружку. Отвар был почти прозрачный, с легким зеленовато-коричневым оттенком. У каждого глотка был свой вкус: морковка, гикори, женьшень, лакрица; потом имбирь, репейник, пастернак и чеснок. Ощущение было чудесное, от желудка по всему нутру растекалось приятное тепло.

— Еще, — с надеждой попросил я.

— Тут на тумбочке полный термос, — сказал Джордж и налил мне вторую кружку. — Это тебе в подарок от хозяйки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Но имей в виду, это все что есть, больше не осталось — последняя порция из морозилки. Эту штуку варят только раз в году. По словам Дори, чем свежее, тем лучше, но если спросишь моего мнения — со временем отварчик ничего не теряет. Невероятное зелье! Лечит грипп, хандру, подагру, малярию, опоясывающий лишай, импотенцию, шизофрению, токсический и вирусный гепатит, смертельные заболевания, психологические кризисы, старческий маразм, плохую карму и даже печально известный жуткий экзотический вирус под названием недотрах.

Я с жадностью осушал вторую кружку, а мой оживший мозг тем временем пытался оценить состояние организма. Суставы болели, как разъеденные кариесом зубы, от жара (а может, и от кодеина) голова стала как резиновая, но раскалывавшая ее боль, кажется, поутихла, да и шторма в желудке и кишках определенно больше не наблюдалось.

— Ну что, как себя чувствуешь? Лучше? — заботливо осведомился Джордж.

— Намного, — пробормотал я. Слова все еще подолгу добирались от мозга до языка.

— Так я и думал. У тебя даже глаза заблестели.

— Отвар хороший. Спасибо Дори.

— Обязательно ей передам, — Джордж улыбнулся и повернулся к дверям.

Мне пришлось напрячь все силы, но я все-таки выговорил:

— И тебе спасибо, Джордж. Тебе — особенно. Если бы не твоя доброта, я бы…

Джордж развернулся обратно, глаза его хитро блеснули, на губах появилась ухмылка.

— Да я еще не ухожу. Ты от меня так просто не отделаешься. Просто хотел притащить себе стул, устроиться поудобнее и продолжить свою историю. Тебе не мешает узнать, как оно там всё развернулось.

Сначала я на миг смутился, потом растерялся. История. Вот дерьмо, я и забыл! Мне показалось, я его обидел, и я постарался загладить вину.

— Джордж, ты сам — живое доказательство, что все развернулось к лучшему.

— Трудно сказать наверняка, — он пожал плечами и подставил стул поближе к кровати.

— Я хочу послушать, Джордж, но боюсь, что могу отрубиться. Грипп и кодеин знают свое дело. Из меня сейчас фиговый слушатель, — затратив кучу усилий на связные мысли и разговор, я запыхался и почувствовал себя измотанным.

— Ничего страшного, — отмахнулся Джордж. — Мне самому нужнее об этом послушать, чем тебе. — Его рука неожиданно протянулась ко мне, словно чтобы потрогать мое лицо. Я отпрянул, и совершенно напрасно — Джордж всего лишь собирался выключить ночник.

Теперь комната освещалась тусклым дневным светом, пробивавшимся в окно сквозь сплетение веток и вязкий туман. Если я еще не совсем потерял счет времени, сейчас было около полудня, но света было так мало, будто солнце уже зашло. Пламя в камине на другом конце комнаты прогорело чуть не до углей и походило на случайный огонек в бездонном кармане мрака, света оно почти не давало разве что слегка разгоняло тени. Я еле различал лицо Джорджа.

Я потянулся, напряг мышцы, потом расслабился и прикрыл глаза, ожидая, пока он начнет. Прошла минута, потом другая. Я слышал, как он дышит рядом в темноте. Еще через минуту моя патологическая неприязнь к драматическим эффектам, как желчь, поднялась к самому горлу. Я старался, чтобы реплика прозвучала безобидно и дружелюбно, но все равно уловил в своем голосе сарказм:

— Что случилось, Джордж? Потерял нить повествования?

— Не-а, — добродушно откликнулся он. — Пытался вспомнить ощущение. Правильный настрой — это важно. Тебе кажется, что то или иное чувство незабываемо — и так оно и есть, — но ты потом никогда уже не сможешь воскресить его с той же ясностью, оно никогда не будет таким целостным и настоящим, как раньше.

— Какое чувство? — спросил я.

— Свободы, — сказал он. С этого он и начал, и не останавливался, пока не рассказал историю до конца.

Снявшись с места на угнанном «Эльдорадо», я даже не пытался подыскать какое-нибудь исключительно глубокое метафизическое определение свободы. Понимаешь, я просто ощущал дикую, безумную радость подлинного освобождения и действительно принадлежал только себе. Щурясь от рассветных лучей, четко обрисовавших мост, залив и холмы за ним, я чувствовал себя так, будто проломился сквозь стену, будто очистился. Ни малейшего понятия о том, что ждет меня впереди и чем все закончится… Однако ничто не мешало мне это выяснить.

Когда я пересек Бэй-Бридж и взял курс на Окленд и 580-е шоссе, я весь был полон самых возвышенных чувств, словно преподношу бесценный дар не потому, что это важно или необходимо (как тут вообще измерить степень важности?), а наоборот — потому что не важно. Никаких причин рисковать, кроме своего собственного желания.

Сладчайший Иисусе и сияющий Будда, до чего же хорошо мне было! Хотелось во что бы то ни стало двигаться к цели, а в душе царило умиротворение. Я твердо стоял на ногах. Я аж заулюлюкал, выехав на платную дорогу, и прибавил газу; мотор сосал бензин как бесноватый, поршни давили на смесь бензина с воздухом, вспыхивала искра и рождалась мощь, заставлявшая вертеться колеса. Управлять стариной «кадди» было не легче, чем спятившим китом, но в этой махине на рессорной подвеске с межосным расстоянием в одиннадцать футов ты можешь пожирать милю за милей с этаким тяжеловесным комфортом. Ты не просто движешься с крейсерской скоростью, а в самом деле плывешь словно крейсер и можешь тем временем заниматься чем угодно: размышлять, отдыхать, вопить. Эта тачка создана не для гонок, она создана для езды, и я держался на умеренной сотне, без шума, без тряски.

В свою защиту скажу, что, отдавшись на откуп чувству свободы и ощущению правильности и нужности этого путешествия, я не полностью утратил связь с действительностью. Глянув в зеркало заднего вида, примерно в четверти мили я заметил патрульную машину. Уже по манере езды я понял, что легавый нацелился на меня, поэтому свернул на обочину и притормозил, не дожидаясь, пока тот врубит свою светомузыку.

С колотящимся сердцем я быстренько осмотрел пол и сиденья в поисках чего-нибудь компрометирующего — открытых упаковок или рассыпанных под сиденьями таблеток-бенни[11] — и, к своему облегчению, не обнаружил никаких улик. Наблюдая в боковое зеркало, как в полицейской машине распахивается дверца, я скомандовал себе сохранять спокойствие и принимать события как они есть. Мне казалось, из разговора сразу станет ясно, сдали меня Мусорщик и Бингэм или нет, и есть ли у полиции ордер на мой арест. Я помолился всем богам, которые только согласятся меня послушать, чтобы коп не оказался каким-нибудь нацистским уродом, перед выходом из дома хорошенько поколотившим свою старуху.

Видимо, моя прочувствованная, идущая из глубин души молитва была услышана.

— Доброе утро, — поприветствовал меня коп. Учитывая обстоятельства, это прозвучало довольно сердечно.

— Доброе утро, офицер, — ответил я, впуская в машину свет заходящего солнца.

— Вы задержаны за превышение скорости. Максимальная скорость здесь — шестьдесят пять миль в час. Датчик показал, что вы разогнались до ста двух. — Педантичный, холодноватый тон. Похоже, аккуратист.

— Так и есть, сэр, — сказал я.

— Могу я взглянуть на ваши права и удостоверение личности?

— Конечно, — откликнулся я, и танцы начались.

С правами проблем не было — законнее не бывает. Удостоверение он изучал довольно долго, и, предвидя дальнейшие расспросы, я достал из бардачка целую папку бумаг. Чарующий аромат «Шалимара» неприятно диссонировал с запахом свежих чернил. Мой старый приятель Мотт Стокер когда-то дал мне совет: когда тебя берут за жабры, либо держи рот на замке, либо наоборот трепись что есть мочи. Я выбрал второе и принялся объяснять, что перегоняю машину в Техас для какой-то мемориальной церемонии… сам толком ничего не знаю… меня нанял адвокат по имущественным делам, а юристы всучили мне эту кипу бумаг, завещания, сертификаты и все такое. Я передал ему всю папку. Он открыл ее и стал пролистывать.

— Сам-то я так и не прочитал всю эту юридическую ерунду, — сказал я. — Там, видно, какие-то споры между двумя собственниками или что-то в этом роде. Единственное, что я проверил и перепроверил, — это страховка. Ни за что не стал бы перегонять незастрахованную машину.

— Это все хорошо, но зачем же скорость превышать?

— Офицер, — начал я, подпустив в голос уязвленной искренности. — Я профессионал, кручу баранку вот уже двенадцать лет: полуприцепы, грузовики-платформы, буксировщики, такси, автобусы — да любая чертова колымага, у которой есть колеса! У меня не было ни одной квитанции за нарушение аж с 53-го года и ничего даже близко похожего на аварию. Агент, который меня нанимал, сказал, что эта тачка простояла в гараже шесть лет, пока утрясались имущественные дрязги. Сами посмотрите, — я ткнул в счетчик пробега, — семьдесят миль. Вы же разбираетесь в машинах: оставьте ее на шесть лет в гараже, и все: изоляция пересохла, прокладки потрескались, масло в картере загустело и стало что твоя жвачка. Я хотел как можно быстрее выяснить, надежна ли тачка или не очень, потому что в разы проще починить ее тут, не отходя от кассы, а не через несколько часов посреди пустыни Мохаве. — Я кивнул для усиления эффекта и махнул рукой вдоль дороги. — А тут как раз мало машин, трехрядная автострада — наилучшие условия для проверки. Я знаю, что нарушил закон, никаких возражений. Но сделал я это не бездумно и не со зла. Не по дурости, а очень даже взвешенно, ведь вождение — моя профессия.

Моя пламенная речь его не впечатлила.

— Машина зарегистрирована на мистера Кори Бингэма. Правильно?

— Ага, так точно. Хотя скоро она отойдет Ричардсону — его еще звали Биг Боппер, помните такого? Тачка предназначалась ему в подарок, вот только и даритель, и получатель померли — еще в 59-м, — а наследство поделили всего с полгода назад. По крайней мере, так мне было сказано.

— Минутку, — и он направился с моим удостоверением к патрульной машине. Я следил в зеркальце заднего вида, как он юркнул внутрь и потянулся к рации. Треск помех, приглушенно диктуемые номера. Я глядел на расстилавшуюся передо мной дорогу и надеялся, что вскоре покачу по ней дальше.

Пять минут спустя — защищенный несомненной законностью своей поездки, как броней, — я уже радостно продолжал свой путь со штрафной квитанцией в бардачке, свежепрослушанной если не сердцем, то хотя бы ушами лекцией о том, что закон есть закон, и бутылью с «колесами», зажатой между ног. Я сдернул крышку и сжевал три таблетки — чтобы отпраздновать.

Держась на благоразумных 75 милях в час, я миновал Сан-Леандро и оказался на 580-м шоссе, ведущем к долине. Потом надо будет свернуть на 99-е до Бэйкерсфилда, дальше на 58-е до Барстоу, чтобы избежать шумного Лос-Анджелеса, затем 247-е до долины Юкки, потом короткий перегон по 62-му до пересечения с 10-й федеральной автострадой и потом все время налево до Техаса. Может, через Эл-Эй[12] в итоге получилось бы и быстрее, но пробок там не миновать, а по мне так лучше мчаться, чем ползти.

Тут мне снова пришло в голову, что хоть я и направляюсь к могиле Биг Боппера, но понятия не имею, где она находится. Одна из моих главных проблем с амфетаминами в том, что они внушают мне страсть к порядку, желание заранее отследить все сладостные сплетения дорог, расписания и планы; и одновременно они так крепко привязывают меня к белым полосам дорожной разметки, что не хочется останавливаться даже для дозаправки. Джон предлагал заскочить в библиотеку и разузнать про Боппера побольше — разумный совет, но только для тех, кто может позволить себе сделать паузу и остановиться. Я решил, что с тем же успехом могу добраться до Техаса и раздобыть информацию уже на месте. Но что, если он похоронен не в Техасе? Или, если уж на то пошло, вообще не похоронен — вдруг его кремировали, а прах развеяли? Следующие пятьдесят миль я с извращенным упорством перебирал разнообразные варианты. Мне потребовалось еще миль пятьдесят, чтобы решить, что нужно все-таки заранее разобраться, что к чему и где могила. Иначе я так и буду катить куда глаза глядят, пока не кончится кайф, а с сотнями таблеток в запасе это может затянуться надолго. По большому счету, это был вопрос эстетики. Я хотел проделать весь путь как следует: чисто, элегантно, быстро и изящно. Мне не улыбалось мотаться, как бильярдный шар, от побережья до побережья, ведя бесконечные споры с самим собой. Я хотел доставить дар и смыться, не увязнув в каком-нибудь дерьме.

Поддерживаемый этим честным, без дури, осознанием своих истинных стремлений, я решил, что важнее всего для меня сейчас достоверные сведения и самоконтроль. Я намеревался остановиться в ближайшем городе, зарулить в библиотеку, покопаться в газетах, составить план действий и придерживаться его.

Другим моим побуждением было избавиться от наркоты, скормить ее асфальту. Или, например, оставить себе только пятьдесят бенни и распределить их по дням, полагаясь на собственную железную волю. Чтобы я использовал их, а не они меня. Если наркота поработит меня, я не буду ощущать, что сам довел дело до конца, и эта мысль отравит мне весь остаток жизни.

Через пару миль после Модесто я свернул на обочину и выудил из-под сиденья заветную бутыль. Нажал на кнопку, открывающую окно, и, пока стекло с жужжанием ползло вниз, открутил крышечку. Вздохнул, закрыл глаза и высыпал содержимое в окно. Еще раз перевернул и встряхнул бутылочку — для верности.

А потом вылез и собрал все таблетки. Быстро. Мимо сновали машины, и некоторые пилюли подпрыгивали и отлетали от ветра. Не хватало только какого-нибудь дорожного полицейского, который заметит водителя, ползающего по асфальту и лихорадочно собирающего белые кругляшки, остановится и предложит свою помощь.

А все потому, что, вытряхивая из бутыли последнюю таблетку, я — как бывает во время редких приступов здравомыслия — понял, что это самообман. Выкинуть спиды — это не решение, или скажем так — худшее решение из возможных. Это скорее признак трусости — вместо того, чтобы противостоять соблазну, взять и просто устранить его. Добродетель без искушений — ничто. Мне ничего не стоило отказаться от наркоты, когда ее у меня не было; все проблемы начинались, когда «колеса» оказывались в руках. Я подобрал таблетки — теперь их стало на сотню меньше — и плотно закрыл крышку. Потом снова припрятал их под сиденьем и дал себе слово, что не притронусь к ним, пока не закончу это дельце с доставкой. Приберегу их для празднования.

Следующим пунктом в повестке дня значилась библиотека. Логично, что в большом городе раздобыть искомую информацию легче, чем в каком-нибудь поселке, поэтому я решил подождать до Фресно. Заехав на юнионовскую станцию, спросил у пацаненка-заправщика, как найти библиотеку.

— Чего, решили немного читнуть? — ухмыльнулся он.

— Да вот, — улыбнулся я в ответ, — прослышал, что во Фресно хранится единственный экземпляр иллюстрированных «Секретов тантрического секса». Там много чего написано про правильное дыхание и секретные приемы — если следовать правилам, будет стоять неделями! В твоем-то возрасте проблем не бывает, а вот доживешь хотя бы до моих лет, организм поизносится — тут уж начнешь за любую соломинку хвататься.

Когда я отъезжал, он все еще шепотом повторял название. Поворачивая в указанном им направлении, я гордился собой и своим вкладом в систему образования.

В библиотеке было тихо и прохладно. Я прошерстил тематический каталог на букву «Б» (по словам «Биг» и «Боппер»), потом на «Р» — «Ричардсон, Джей Пи». Бесполезняк. Раз уж ящик с «Р» был выдвинут, поискал про рок-н-ролл. Куча всего. Я выписал индексы книг, которые казались хоть чем-то полезными, и пошел их заказывать. Ничего. По нулям. Ни единого экземпляра. Наверно, потому что тематика популярная. И всё равно странно, что абсолютно все книжки уже на руках. Я решил проверить в справочном отделе. Если верить высокой костлявой библиотекарше, все книжки действительно были выданы — причем навсегда.

— Подростки крадут их быстрее, чем мы успеваем ставить на полки, — объяснила она.

— Крадут? Почему?

Она понизила голос — надо полагать, намекая мне, что в библиотеке следует говорить потише.

— Должно быть, из-за картинок.

— Каких картинок? — Прошипел я, старательно имитируя шепот.

— Портретов звезд, надо полагать. Вчера у нас была летучка, и мы решили, что переведем все книжки о роке в закрытый фонд.

Я был озадачен, сбит с толку, поэтому решил спросить напрямик:

— А вы случайно не знаете, где похоронен Биг Боппер?

— Простите, что? — переспросила она, склонив голову, как будто плохо меня расслышала. Веки нервно трепетали.

— Биг Боппер. Мне нужно знать, где он похоронен.

— Простите, — повторила она, — а кто это такой, Биг Боппер? Точнее кем он был?

— Рок-звезда. Погиб в авиакатастрофе в 1959-м. Третьего февраля.

Она потратила на поиски информации целых полчаса, но не нашла ничего такого, чего бы я еще не знал. Настоящее имя — Джайлз Перри Ричардсон. Погиб в двадцать семь. Родился в Сабина-Пасс и поначалу работал диджеем. Главный хит — «Chantilly Lace». О похоронах в газетах ни слова.

Я поблагодарил библиотекаршу за помощь и вышел на улицу, залитую лучами яркого осеннего солнца. Быстролетная космическая ракета под названием «каддилак» растянулась вдоль бордюра, как фантастическое транспортное средство из фильма про Флэша Гордона. Я задумался о том, почему Харриет выбрала в качестве подарка именно такую тачку, а потом потряс головой. Кто его знает, что за вкусы у этих техасских рокеров? К тому же, может, Харриет так пошутила…

Дорога от Фресно до Бэйкерсфилда оказалась двухрядкой. Я держал стрелку на девяноста милях и улыбался при мысли, что с каждым оборотом колес оказываюсь все дальше от цепкой хватки Мусорщика и все ближе к пункту назначения, каким бы туманным он ни был. Хоть ничего полезного выяснить и не удалось, во мне родилось чувство выполненного долга, будто я снова в школе и сделал все уроки. Я наслаждался дорогой, действие спидов все еще длилось, и я верил, что мои дальнейшие планы как-нибудь сами сложатся по мере пути. Когда на душе хорошо, то некуда торопиться. К тому же, какое может быть паломничество, если не верить в судьбу?

«Кадди» снова требовал дозаправки, и я заскочил в Бэйкерсфилд, на станцию «Тексако» на углу главной площади, окруженной магазинами. Пока звездолет глотал свое супертопливо, я наведался в мужскую комнатку и ополоснул лицо холодной водой. Я все еще был на взводе и полон сил, но на меня напал обычный амфетаминовый сушняк, во рту пересохло. Как только «кадиллак» заправили, я доехал до супермаркета в центре площади и купил ящик-холодильник, пару пакетов с кубиками льда и большую упаковку охлажденного «Будвайзера». Две банки я осушил сразу, тут же открыл третью, а остальное положил в багажник, в ящик. Сначала-то я хотел поставить пиво рядом с собой на переднее сиденье, но здравый смысл возобладал. Пиво в багажнике означало, что всякий раз, когда меня скрутит жажда, надо будет останавливаться, зато не придется придумывать жалкие объяснения, когда полиция сцапает меня за употребление спиртного за рулем.

По пути от Бэйкерсфилда до Барстоу было жарко и ветрено. Меня посетила странная ассоциация, я вспомнил, как задвигал Натали и ее парню телегу о том, что я будто бы Джек Керуак и еду к горе Шаста, чтобы взобраться на нее и перемолвиться словечком с ветром. Мне стало хреново из-за вранья. Конечно, в тот раз я прикрывал свою задницу, но в памяти всплыли и другие случаи, не такие безобидные. Правда в том, что, даже изворачиваясь, даже войдя в образ, я презирал их, их благоговейную наивность, их готовность поверить. А между тем я обдуривал их, дешево и жестоко обманывал. Открытка Натали до сих пор лежала у меня в кармане, и я решил отослать ее обратно, вместе с заслуженными извинениями. Всю дорогу до Барстоу мой пропитанный наркотой мозг упражнялся в поисках и изобретении соответствующих случаю фраз, выражающих сожаление.

Когда я въехал в Барстоу, уже стемнело. Свернув на заправку «Газ-энд-Гоу», я за восемь баксов наполнил бак «кадди» под завязку; в те времена для горючего это была внушительная сумма. У заправщика, круглолицего рыжего паренька, считавшего сдачу на пальцах, при виде моего «кадди» аж челюсть отвисла от восхищения; он вымыл мне все стекла и отполировал бампер — только ради того, чтобы покрутиться возле машины, потрогать ее. Вручая мне сдачу, он застенчиво улыбнулся и сказал:

— Мой папаша говорит: тому, кто может купить себе «кадиллак», не приходится беспокоиться о плате за бензин. Похоже, он прав, а?

— Понятия не имею, — сказал я. — Я его не покупал. Просто перегоняю для Биг Боппера.

— А это что такое?

— Это один рок-н-ролльщик, певец.

— Он что, живет здесь, в Барстоу? — с сомнением спросил он.

— He-а. Техас — вот куда я направляюсь.

— И он платит тебе за то, чтобы ты ездил на его тачке? Черт, хотел бы я попасть на такую работу!

— Деньги тут ни при чем. Я это делаю из… как бы это сказать… из одолжения.

— Ага, точно! — поддакнул он. — И я бы тоже так хотел. Офигенно правильно.

Я чуть было не позвал его с собой, но передумал. Он слишком свихнут на тачках. Но когда парень поплелся следом за мной к машине, в его взгляде, ласкавшем плавные линии «Эльдорадо», светилась такая нежность, что я пригласил его не спеша прокатиться по городу.

— Мистер! Вы даже не представляете, как бы я этого хотел, но не могу. Я тут один до полуночи, пока не придет Бобби, а мистер Хоффер — он тут хозяин — стопудово меня уволит, если отлучусь. Он и так на прошлой неделе чуть меня не уволил, когда те два чувака из Эл-Эй сыграли со мной шутку со сдачей, и касса недосчиталась тридцати семи баксов. Мистер Хоффер сказал: проколюсь еще раз — вылечу. Меня этим летом уже с двух работ выгнали; папаша сказал, что если уволят еще раз, он мне так задницу надерет, что придется срать через уши. Так что не могу, при всем желании.

— Ну ладно, тогда, может, объедем всего один квартал?

— Не-а, — он упрямо помотал головой. — Лучше не надо.

— Хорошо, а как тебе такой вариант: я присмотрю за заправкой — я в своей жизни тонны топлива залил, — а ты поколесишь по округе? — не отступался я. — Запри кассу, если хочешь. Я дам клиентам сдачу из своего кармана.

Он долго обдумывал предложение, и я видел, каким заманчивым оно ему кажется, но в конце концов заявил:

— Не, все равно не могу так рисковать: мистер Хоффер меня уволит, папаша отлупит. Но спасибо, что предложили. Честно.

— Знаешь, что? — продолжал я, маниакально цепляясь за свою идею. — А почему бы тебе не прокатить меня по заправке до туалета? Меня еще никогда в жизни не подвозили к сортиру, а ты хоть успеешь почувствовать, что это такое — сидеть за рулем этого чуда техники.

— Ага! — просиял он. — Это я могу. Конечно. Здорово!

Он был настолько счастлив, что меня подмывало подарить ему эту гребанную тачку и вернуться домой на автобусе. Никогда не видел, чтобы человек так радовался тому, что проедет пятнадцать метров. Я помочился от души, а когда вышел, то застал его сидящим за баранкой. Он опускал и поднимал ветровые стекла. Мне пришлось чуть ли не силой вытаскивать парня из салона.

Голода я не чувствовал — не зря амфетамины называют таблетками для похудения, но за время своих прошлых наркотических загулов выяснил, что если в желудок время от времени не подбрасывать хоть что-нибудь, он начнет переваривать сам себя. Так что я подъехал к придорожной забегаловке и, не вылезая из машины, купил в окошке и через силу сжевал тридцатицентовый Делюкс-бургер и жареную картошку, на вкус напоминавшую промасленный картон.

Во время еды я только и думал, что о бутыли бензедрина под сиденьем. На длинных перегонах я привык вознаграждать себя за приемы пищи пригоршней спидов на десерт, и центр удовольствия в мозгу не забыл об этом. Мне хотелось кайфа, но я сказал себе «нет». Вместо этого я открыл еще одно пиво и поздравил себя с тем, что не поддался искушению. Смывая неприятный жирный вкус картошки, я снова задумался о той девчонке из Норт-Бич.

Я полез в карман куртки за ее открыткой, адресованной самой себе, и мои пальцы наткнулись на сморщенный шарик из фольги, о котором я совсем позабыл, — ее драгоценный подарок, ЛСД. Внутри лежали три кусочка сахара с раскрошившимися уголками. Мне вспомнилось, как она советовала принимать их по одному в каком-нибудь красивом месте. Стоянка при «Брэдли-Бургер» в Барстоу определенно не была красивым местом, к тому же я задолжал Натали Хёрли с Брайант-стрит, 322, заслуженные извинения. Положив листок бумаги на приборную доску, я мелким твердым почерком написал:

Покачав головой при виде такой вопиющей наглости, я принялся старательно закрашивать подпись, пока на ее месте не образовался большой черный прямоугольник. Под ним, слегка отступив, я нацарапал: «С любовью, Джордж».

Вечер был ясный, безлунный, воздух за день прогрелся, но уже начинал быстро остывать. Потоки горячего воздуха над пустыней порождали миражи, и горизонт расплывался, как под водой. Шоссе было прямым, как и подобает кратчайшему расстоянию между двумя пунктами, и ровным, как отутюженное дорожным катком небо. Я открыл все окна, разогнался до сотни миль и взял курс на юг.

Где-то через час я добрался до места, где 62-е шоссе огибает долину Юкка, и выехал на 10-ю федеральную автостраду, заскочив в Индиго заправиться. На всем пути от Барстоу у меня все еще длился трип, но на заправке в Индиго все закончилось. Когда я двинулся дальше, дрожь и болезненная чувствительность к шумам — этакое наркотическое послевкусие — сделались непереносимы. Меня подташнивало от изнеможения, трудно было сосредоточиться, глаза напоминали засохший пудинг, я все больше и больше отвлекался, никак не мог успокоиться и при этом бесконечно маялся от скуки. Я провел на ногах двое суток — одни из которых под химией, — и это начинало сказываться.

Легко противостоять соблазну, если уничтожен его источник, но держаться, когда достаточно только протянуть руку и пошарить под сиденьем, тяжело — особенно, если тебя терзает неутолимое желание и ты оказываешься лицом к лицу с суровой необходимостью и слышишь, как эти маленькие шустрые пилюльки призывно попискивают: «Съешь меня, съешь меня!» Трудно, да, но ведь нет ничего невозможного — особенно для человека с силой воли. В общем, я справился с волшебным зовом бензедрина, выудив из кармана сверточек из фольги и положив на язык кусочек сахара — сладкий, стекающий приторной струйкой прямо в горло.

Ничего не произошло. Мог бы и раньше догадаться. Глупо ожидать, что у такой девицы, как Натали, водится качественная наркота. И все же я продолжал прислушиваться к ощущениям. Об ЛСД я знал лишь понаслышке, да и то от ребят вроде Аллена Фунта, парня, который околачивался у Краветти. Он говорил, что достал немножко у психиатра из Беркли, и вставило его не по-детски. Книжный шкаф превратился в кирпичную стену. Когда он прижался лбом к окну, его голова частично прошла насквозь, не повредив стекла; он чувствовал, как глаза щиплет от холодного ветра, а уши, оставшиеся в комнате, так и горели. Распаляемый всегдашним любопытством, я вступил в разговор и спросил его, похож ли ЛСД на пейот. Он улыбнулся одной из тех холодных, самоуверенных улыбочек, какие обычно повергают собеседника в растерянность.

— Как по-твоему, «Харлей» похож на мотороллер?

Короче говоря, хоть я и считал Аллена Фунта куском дерьма, набивающим себе цену, все равно решил проявить осторожность. Я, весь на нервах, прождал почти семьдесят миль и только тогда съел второй сахарок. Либо в нем все же что-то было, либо звезды действительно начали извергаться, как маленькие вулканчики, выплевывая расплавленные цветные завитки, и вскоре небо уже было опутано сверкающей сетью из бриллиантов.

Нет ничего зануднее, чем чужие кислотные трипы, так что я избавлю тебя от описания путешествия в глубокий космос — остановлюсь разве что на очевидных, реальных вещах. Например: всё кругом — единое целое (ну, более-менее), состоящее из священных частиц, совокупность которых не больше и не меньше, чем красиво преподнесенные подарки-возможности, обвязанные яркой ленточкой прошлого и будущего, ленточкой залитого лунным светом шоссе, спиральными лентами аминокислот, свивающимися в тела живых и мертвых, лентой звука, наполняющей своей бесконечной музыкой всё: от дыхания, до автомобильного клаксона. Серебристая танцовщица с лентой в волосах… О черт, я уже направляюсь в Пеорию,[13] вечность подходит к концу, и я снова всё просрал!

Тут я предпринял две вещи — может, вышло и не очень изящно, зато куда как разумно. Прежде всего съехал с дороги. Просто выкрутил руль вправо и выехал в пустыню, лавируя между кактусами до тех пор, пока не исчезли фары встречных машин, похожие на взрывающиеся глаза Годзиллы. Только «кадди» остановился, как я распахнул дверцу и сунул два пальца в рот. Может, было еще не поздно выблевать вторую порцию. Конечно, есть шанс, что я не получил двойную дозу, что первый сахарок был пустышкой. Но кто его знает, вдруг эта хреновина просто очень медленно действует? Неважно! Мне хотелось удалить из организма как можно больше этой дряни, пока мозг не превратился в тарелку луковой похлебки с благотворительного обеда. Меня вырвало прокисшими остатками сыроватого бургера и картонной картошки, и все это в потоке пива. Мысленно, в голове, меня тоже рвало на песок. Он, как и вся округа, был залит безучастным светом звезд.

Я перекатился на спину и глядел на пульсирующие звезды, пока ко мне не вернулось дыхание. Наблюдал, как они взрываются, кружатся и растворяются, как бесчисленные крупинки сахара, чтобы потом снова возникнуть, посверкивая. Я чувствовал то же, что и всегда при виде звезд, и думал о том, что на самом деле это огромные раскаленные светящиеся печи; я смотрел сквозь них и прикидывал, сколько еще миллиардов звезд недоступны моему зрению, потому что их свет еще не достиг Земли или они скрыты за искривлениями пространства; но только сейчас я с невыносимой ясностью осознал все невероятное величие космоса, в котором я — всего лишь краткая судорога бытия, крупинка растворяющегося в желудке сахара, топливо для печей, пища для других дураков. Заставив себя прекратить смотреть (иначе я бы, наверное, умер), я, дрожа, свернулся калачиком на горячем песке. С плотно сомкнутыми веками я сидел на берегу и смотрел, как горит река. Чувствовал, как пустая оболочка моего тела, качается на волнах, поднимается в воздух на ветру и низвергается в темноту, чтобы снова подняться.

Понятия не имею, сколько вечностей мне понадобилось, чтобы прийти в себя и открыть глаза. Звезды снова стали звездами — однако, кто его знает, во что они превратятся, если поглядеть на них пристально, так что я предусмотрительно старался скользить взглядом по утыканной кактусами пустыне и не поднимать его к небу. Не знаю, что это были за кактусы, но они смутно напоминали человеческие фигуры: ноги вместе, руки изогнуты и вскинуты вверх в двусмысленном жесте: не то эти кактусы радуются, не то сдаются на милость врага. Они были похожи на караульных, только не на этаких грозных стражей, а на сторонних наблюдателей, свидетелей непознаваемого. Но я все же пытался объять и познать вселенную, и тут одна из кактусовых рук шевельнулась. Я быстро пополз к беловатому свечению, исходившему от «Эльдорадо». Потянулся к ручке на водительской дверце, и моя рука прошла сквозь залитый звездным светом мираж. В панике я оглянулся и увидел, что зашевелились и другие кактусы, однако, отважившись разглядеть их получше, я осознал, что они стоят на месте, не приближаются, и мой страх перешел в осторожное любопытство. Через несколько секунд до меня наконец дошло — кактусы танцуют, причем под музыку, которую я не мог ни вообразить, ни услышать. Я хотел узнать, что это за музыка — тогда бы я мог влиться в танец и прочувствовать всей своей бренной плотью время и пространство, вывернутые наизнанку.

Я знаю, что танцевал тогда, но не помню ни движений, ни музыки. Очнулся я на переднем сиденье «кадиллака», пот заливал мне глаза. Солнце уже вовсю припекало. Я взглянул на часы на приборной доске — 9:30. Я чувствовал себя как кусок желе, который кто-то решил поджарить на сковородке. В мозгу мигала лампочка: «Требуется сон!» — но от изнеможения я не мог отскрести себя от сиденья. Там, в пустыне, даже тени не найдешь — самую густую отбрасывал мой «кадди», и, хотя все окна были открыты, в салоне стало жарко, как в духовке. Уезжать было необходимо. Я выпрямился и повернул ключ в замке зажигания; при такой чудовищной измотанности боль доходила до мозга секунд за десять, не раньше. Я завопил и прижал ладони к груди. Потом тупо осмотрел их. Они были усеяны кактусовыми шипами, как подушечка-игольница. Полуслепой от разъедающего глаза пота и еле сдерживаясь, чтобы не заорать, я вытаскивал иглы зубами и сплевывал их в окно со смутной мыслью, что если бы кто-нибудь сейчас за мной наблюдал, он бы сказал: «Да этот парень совсем с резьбы слетел: приобретает роскошную тачку, а потом едет в пустыню и ест там свои руки на завтрак».

Даже когда ни одного шипа не осталось, к ладоням было не притронуться. Я еще раз внимательно осмотрел их, чтобы убедиться, что точно вытащил все иглы, а потом осторожно сунул руку под сиденье за бутылью стимуляторов. О соблазне речь уже не шла. Можно ли сказать, что утопающий тянется к спасательному кругу, поддаваясь искушению? Нужда заглушает любые искушения. К тому же, если по большому счету — непрестанное стремление поддержать царящее в мире хрупкое равновесие как раз и заключается в переменах. Это хрупкое равновесие требует от человека усилий. Каждый вкладывается как может и берет от жизни, что может. Я взял семь таблеток.

Они тут же привели меня в порядок — по крайней мере, импульсы, прежде замедленные кислотой, теперь проносились в мозгу молнией. Я, например, вспомнил про пиво в багажнике. Лед давно превратился в воду, зато она была холодная. Я быстро выхлебал две банки, распробовал две следующих и насладился вкусом еще одной, неуклюже выводя «каддилак» на дорогу.

Следующие шестьдесят миль были посвящены жесткому и всестороннему самодопросу. Если оглянуться назад, я вел себя как полный придурок: сначала потому, то принял ЛСД, а потом — что принял вторую дозу. С другой стороны, ведь как говорится, когда ты по самую задницу в гуще крокодилов, то уже не вспомнишь, что хотел всего лишь осушить болото.

И разве бывают приключения без риска, опасности и храбрости? Напряжение чувств — это наше всё, вообще-то говоря. А может, я втайне боялся взять на себя ответственность за доставку дара; знал в глубине души, что это всего лишь ничего не значащий жест, фальшивый выкрик в безразличное пространство? Не имею ни малейшего долбанного понятия…

Из этого подстегнутого спидами путанного самоанализа, лишь самую малость сглаженного пивом, из лужи растерянности я сотворил водоворот сомнений. Несмотря на прилив энергии и амфетаминовой уверенности в себе, я чувствовал, как меня затягивает в пучину депрессии. Нет наркотика сильнее реальности, говорил когда-то Джон Сизонс, потому что реальности, несмотря на нашу заносчивую, напуганную и полную надежд упертость, наплевать на наше восприятие и оценки, ей есть дело разве что до того, существуем мы или нет. Я спорил об этом сам с собой всю дорогу до границы Аризоны. В конце концов пришлось свернуть на обочину и постучать головой по рулю, чтобы прекратить думать.

Я начал с легкого ритмичного постукивания, но это только усилило бормотание в голове, и я ударил посильнее, чтобы стало больно. Потом откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша, с плотно закрытыми глазами, и мне тут же было ведение: крошечный оранжевый человечек, от силы три дюйма ростом, тащил что-то вроде блестящего черного куска фанеры размером с него самого. Тащил вдоль тонкой черной линии, зависшей посреди «нигде». Он встревоженно прохаживался туда и обратно, внимательно глядя под ноги. Кусок фанеры представлял собой грубо вырезанную палитру, только без отверстия для пальца. Эта форма напоминала мне о чем-то глубоко личном, но это что-то было погребено под толстым слоем ассоциаций. Наконец до меня дошло: ветрянка, мне семь лет, картинка с героем детских книжек, ковбоем Хопалонгом Кэссиди[14] верхом на лошади. Это был он, кусочек мозаики, фрагмент черной рубашки Хоппи.

Крошечный человечек цвета неонового мандарина все так же бесцельно бродил вдоль границы, его взгляд перебегал с линии на фанерку и обратно. Он развернулся и стал удаляться от меня, и только тут я догадался, что черная линия — это край поверхности. Приглядевшись повнимательнее, я понял, что это тоненький осколок хрусталя, висящий в воздухе; без этой черной линии, идущей по его верхней кромке, я бы мог вообще его не заметить. Я вытянулся, пытаясь определить, что там, за краем, и получше разглядеть поверхность, по которой слоняется оранжевый человечек, но сменить угол зрения не удавалось.

Я, будто зачарованный, наблюдал, как он побродил туда-сюда, огляделся, потом опустил кусок фанерки на землю и принялся подталкивать его ногой, потом снова поднял его и продолжил свои поиски. Я опять встал на цыпочки, чтобы рассмотреть поверхность, но мой взгляд был намертво прикован к хрустальной грани и черной линии, проходящей вдоль нее, тень от которой расслоилась до прозрачности. Наконец меня осенило: это же очевидно, оранжевый человечек пытается собрать какой-то безумный гребанный паззл!

По его манере двигаться, по тому, как он волочил фрагмент головоломки размером с него самого, было ясно: он понятия не имеет, куда этот кусочек пристроить. А судя по напряженно сжатым челюстям, человечек был близок к отчаянию. Мне страшно хотелось взглянуть на саму головоломку, понять, что уже собрано и куда можно вставить этот фрагмент, но несмотря на нечеловеческие попытки сосредоточиться, я не видел дальше края. Я был готов предложить оранжевому человечку свою помощь заодно со своими глазами, но толку от меня было мало. Однако я сообразил, что могу хотя бы подбодрить его, и уже открыл было рот, но тут разверзся ад.

То есть, наверное, мне следовало сказать «разверзлись небеса», потому что они действительно разверзлись, и хлынул ливень: реки, потоки воды, самый настоящий потоп. Человечек поднял кусочек паззла над головой, пытаясь хоть как-то защититься. Я не сомневался, что скоро его смоет. Но ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и человечек немедленно вернулся к работе — даже с еще большим рвением, как будто проливной дождь прояснил картину. Потом начался град, сыпались льдины размером с теннисный мяч. И снова оранжевый человечек заслонился кусочком паззла, пошатываясь под сокрушительными ударами стихии, морщась от оглушительного рева. Он отчаянно пытался не упасть, и его крошечный член колыхался и шлепал об оранжевые ляжки. Стоило только граду утихнуть, как поднялся ветер. Шквальные порывы подогнали человечка к самому краю, но тут он наконец сумел заслониться своим паззлом. Ветер согнул фанерку, и та стала похожа на створку устричной раковины. Едва ветер ослабел, небо разорвала молния, толстые бело-голубые зигзаги с шипением устремились к человечку. Тот опять вскинул фрагмент мозаики, отражая ужасающие по силе разряды, съежился от последовавших за ними мозгодробительных раскатов грома. К тому времени, как с неба посыпались помидоры, потом в прямом смысле хлынули потоки дерьма, будто из выгребной ямы, комья извивающихся червей, сгустки мокроты и гнилые фрукты — я уже вовсю хохотал. Когда наконец закончилась ковровая бомбежка тортами с кремом, я обнаружил, что сижу, ослепнув от слез, задыхаясь и согнувшись пополам, на водительском сиденье «кадиллака». Я готов был поклясться всем святым, что смеялся вместе с человечком, а не над ним; хохотал, искренне сочувствуя всем нам, попавшим в западню, маленьким, жалким и практически беспомощным в водовороте сил, которые нам неподвластны. Это был смех чистосердечного сострадания, дань почтения великолепному, идиотскому упорству, которое заставляет нас крепиться под ударами судьбы.

Когда ко мне вернулось зрение, маленький оранжевый человечек все еще был на месте и упрямо держал потрепанный фрагмент паззла над головой, хотя на небе не осталось ни облачка. Он глядел прямо на меня. Его губы шевелились, но с них не слетало ни звука — он напоминал золотую рыбку, прижавшуюся к аквариумному стеклу и прогоняющую воду сквозь жабры. И лишь через несколько ударов сердца его голос все же пробился в салон машины; от его оглушительного гула «кадиллак» покачнулся, а мои легкие прилипли к позвоночнику. Акустический удар поглотил все остальные звуки, а когда через пару мгновений ко мне вернулся слух, его слова уже поджидали меня — не резкие, не злые, не полные горечи и даже не особенно громкие, зато насквозь пропитанные презрением:

— Давай в том же духе, придурок, смейся.

— Да пошел ты! — крикнул я в ответ, возмущенный его вопиющей несправедливостью. — Ты же ни хрена не знаешь!

Ответа не последовало.

Вскипев, я завел «Эльдорадо» и выехал на дорогу.

— Как ты можешь говорить такое?! Я смеялся вместе с тобой. Я целиком на твоей стороне! — Но даже в пылу праведного гнева я уловил в сказанном насквозь фальшивую нотку. Я смеялся вместе с ним примерно процентов на восемьдесят, еще на десять я смеялся от облегчения, что все это происходит не со мной, и еще на десять — просто потому что было весело. Но даже если я и не был прав «целиком», то все же в достаточной степени… Во всяком случае, его упреков я не заслужил. — Ты, мелкий оранжевый дерьмоглот! — не сдержался я. — Сволочь! Кто ты такой, чтобы осуждать меня за смех?! Ты же знаешь, я бы пришел на помощь, если бы мог. Эта черная штуковина, похожая на палитру, — кусок рубашки Хопалонга Кэссиди. Я такие мозаики собирал еще семи лет от роду, ты, дырка в заднице!

К концу монолога я уже перешел на бормотание. Тупая боль в черепушке напомнила, что я бился головой о руль, и я развернул зеркало заднего вида, чтобы осмотреть повреждения. Страх, словно мчащийся в ад поезд, чуть не размазал меня по сиденью. Меня напугала не маленькая шишка и не потек крови, а мои глаза. Они были безумные.

Я тут же снова съехал на обочину. Такими темпами я доберусь до Техаса в лучшем случае к Рождеству — если вообще доберусь. Я спятил. Съехал с катушек. Зачем себя обманывать? Я колошматился головой о руль. Я наблюдал за маленьким оранжевым человечком, упорно пытающимся собрать головоломку. Хуже того — я разговаривал с ним. Накануне ночью я умирал и растворялся в звездном вихре, и танцевал с кактусом под музыку — жаль, никак не могу ее вспомнить. А еще за ночь до того угнал тачку и расплевался с чуваком, который наверняка сейчас как раз сколачивает банду самых отборных и дорогих головорезов, которые с превеликим удовольствием превратят меня в фирменный пакет из супермаркета, полный обуглившегося мяса и перемолотых костей. Какие признаки здравого ума ни возьми, я под них не подходил. Даже на расстояние пушечного выстрела не подходил. Даже если принимать во внимание только факты, а глюки оставить в стороне — все равно нет. Оставалось лишь надеяться, что это временное явление, сочетание наркоты, издерганности, стресса, растерянности и расшатанной психики. Может, я даже и не подозреваю, что такое истинное безумие в его самых тяжелых, мрачных и извращенных формах. Может, я просто хотел сойти с ума, чтобы не приходилось объясняться и оправдываться перед самим собой и получать у себя же прощение за свои грешки. Ускоренные спидами мысли так и роились в моей голове, пока я наконец не сдался и снова не вывернул на дорогу. Если дела пойдут совсем плохо, я всегда смогу снова шарахнуться башкой о руль и погрузиться в новые видения. То, что я увидел оранжевого человечка, в глубине души порадовало меня; трип был связан с паломничеством, а я, несмотря на весь свой романтизм, люблю классические сюжеты. А вот качество трипа меня разочаровало — никакой небесной красоты и блаженства, скорее на грани гротеска и фарса. Может быть, стоило стукнуться головой обо что-нибудь покрепче? Интересно, какие видения может навеять крепкий удар увесистым молотком, и какое невероятное слияние с космосом может произойти, если в тебя вмажется груша для сноса домов? Интересно, сколько стоит взять напрокат кран с грушей на тридцать секунд? Интересно, был ли оранжевый человечек действительно значащим видением о паломничестве, или это просто последствия вчерашнего кислотного пира, обманчивое отражение духовного голода? Интересно, что такое дух? Интересно, чего я в конечном счете хотел? Я хотел добраться до пункта назначения, где бы он ни находился. Я хотел поднести дар. Я хотел лежать голышом рядом с Кейси и чтобы она сонно крутилась в кровати и уютно сворачивалась клубочком, когда я провожу рукой по ее прекрасному теплому боку. Интересно, где она и о чем сейчас думает? Интересно, какого черта я взялся доставить подарок Харриет Биг Бопперу, если оба они мертвы, окочурились, отдали концы? Может, это потому, что я сам ничего не могу подарить тем, кто вокруг меня, — живым? Слова, слова, слова по пути в Аризону… Когда я снова посмотрел в зеркало заднего вида, взгляд у меня был уже не такой безумный — просто усталый и сбитый с толку. Мне необходимо было отдохнуть.

Я выехал на длинное пустое шоссе где-то в пяти милях от Кварцита и вдруг увидел впереди шагающую по обочине фигуру. Я настолько устал от собственных монологов, что мне внезапно понадобилось чье-то общество. Но в походке человека, в опущенных плечах, в манере двигаться, вялости и оторванности от окружающего пейзажа было что-то неуловимое, но настораживающее, поэтому я не сбавил скорости. Проехав метров пятьдесят вниз по склону, я разглядел, что это женщина. Она не голосовала. Она даже не поглядела в мою сторону, когда я миновал ее.

Это непростая ситуация, когда ты мужчина и встречаешь женщину одну, в безлюдном месте; как бы ни были благородны твои намерения, она всегда воспринимает тебя как угрозу — и, между прочим, найдется много нелицеприятных доказательств ее правоты. Обогнав женщину, я проехал еще метров семьдесят и вышел из машины. Она подошла ближе, а потом остановилась. Небольшого роста, полноватая, тридцати с чем-то (по моим прикидкам) лет, со спутанными короткими каштановыми волосами, в линялых джинсах и помятой серой блузке, пропитанной потом и прилипшей к телу. С такого расстояния я не мог разглядеть ее глаз, но лицо у нее было туповатое и опухшее. До меня наконец дошло, что с ней не так — ей кое-чего не хватает: сумочки. До ближайшего города пять миль, не похоже, чтобы где-то здесь стояла ее поломанная машина, а сумочки нет. Меня охватила неприятная уверенность, что ее изнасиловали или ограбили. Я не нашелся что сказать, поэтому просто помахал ей, улыбнулся и, облокотившись на левое заднее крыло «кадди» стал ждать, не подаст ли она сама какой-нибудь знак, но она замерла да так и стояла без движения, глядя на меня. Я не чувствовал, чтобы от нее исходил страх или враждебность; только апатия.

— С вами все в порядке? — я попытался вложить в эти слова искреннюю заботу, но даже для моего слуха они прозвучали неловко.

Она чуть приподняла подбородок, всего на полдюйма.

— Не знаю, — ответила она, и это походило на правду. Поэтому я тоже сказал ей правду.

— Знаете, последние миль сорок я задавал себе тот же самый вопрос: а все ли со мной в порядке, и так и не смог ответить. Одно мне известно наверняка: я направляюсь в Техас и с радостью подброшу вас до любого города, что лежит между этой точкой и Сабина-Пасс, и обещаю, что не буду приставать. А если вам так удобнее, могу послать за вами такси из ближайшего городка — даже заплачу, если вы на мели, — или позвоню кому-то из ваших друзей, чтобы они вас забрали. Но если вам больше нравится передвигаться пешком — только скажите, и я исчезну. А если есть какой-то другой способ помочь, то я с радостью. — Получилась целая речь, мне никогда не удавалось изложить всю правду в двух словах.

Она приблизилась ко мне еще на пять шагов.

— Я была бы очень признательна, если бы вы подбросили меня до города. Спасибо, — она сказала это с грустной церемонностью, как будто хорошие манеры — это все, что осталось от ее чести.

Обогнув машину, я подошел к пассажирской дверце.

— Предпочитаете разместиться впереди, где сидят одни придурки, или на заднем сиденье, как принцесса, которую везут в казино на партию баккара с изысканными молодыми кавалерами?

Она слабо улыбнулась, скорее из снисходительности к моим попыткам пошутить. У нее были красивые глаза — темные, яркие, карие — цвета шоколада. Я не знаток женских сердец, но не сомневался, что она недавно плакала.

— Лучше впереди, — сказала она, — где придурки.

Я открыл дверцу, помог ей сесть, а потом сказал:

— Куда вы направляетесь, я уже знаю, а откуда держите путь?

— Оттуда же. Из Кварцита. Я там живу.

— Ладно, — не сдавался я, — тогда скажите, где вы были?

— Я передумала, — хрипло сказала она.

— Ага, понимаю, о чем вы. Я и сам всегда передумываю. В смысле «меняю свои решения», а не в смысле «думаю слишком много», хотя и это тоже. Мы с вами можем обсудить важность перемен для поддержания мирового равновесия и их отношение к срокам, знаниям, духу и цели жизни. Стоит поговорить и о том, как любовь и музыка связаны со смыслом бытия. А когда разберемся со всем вышеперечисленным, можно будет перейти к вопросам посложнее.

Она посмотрела на меня искоса, во взгляде мелькнуло раздражение, даже проблеск презрения. Мол, обещал же не заигрывать!

— У меня двое детей. Мальчики. Алларду семь, а Дэнни почти шесть.

Ее звали Донна Уолш. Кроме двоих сыновей у нее был муж, Уоррен. Он потерял работу на нефтяной вышке в Оклахоме и от безысходности подался в ВВС. Он учится на авиамеханика, так что после демобилизации будет при деле. Сейчас он в Германии, а она с мальчиками живет в дядином трейлере в Кварците.

Она влюбилась в Уоррена, когда училась в старших классах, и переспала с ним в ночь после выпускного бала — устала говорить ему «нет», когда хотелось сказать «да». Забеременела сразу, а в Оклахоме так заведено: если беременеешь, то автоматически выходишь замуж.

Уоррен уехал в Германию полгода назад, в апреле. У него годовой контракт, потом он должен будет отслужить еще год в Штатах, а после демобилизации получит должность механика реактивных самолетов в одной из крупных авиакомпаний. Уоррен с любыми машинами творит чудеса, заявила она, особенно по части двигателей. Ей хотелось, чтобы он оказался дома и починил их 55-й «форд»-пикап, из которого вытекло столько масла, что мотор перегорел. Ремонт обойдется в 200 долларов, но Джонни Палмер из «Тексако» сказал, что машина того не стоит. Ну да это неважно, потому что Уоррен присылал всего 150 долларов в месяц — на все про все. Техники-сержанты получают мало, но, по словам Уоррена, изучая механику, он обеспечивает будущее семьи.

Если рассудить, Уоррен хороший человек, сказала Донна, но когда женишься так рано и сразу появляются двое детей, на тебя ложится огромная ответственность. Вылетев с буровой, он стал слишком много пить, а когда пил, то поколачивал ее. Не то чтобы он часто ее бил, вовсе нет, ей не хотелось на него наговаривать. Это случилось всего три или четыре раза, да и то один раз она сама напросилась — наседала на него с требованиями найти работу, а ведь он и так пытался.

В другой раз вообще вышло глупо: она готовила ужин, а малыш Дэнни, которому тогда было только три, плакал не переставая; в тот вечер было жарко, под сорок, и Дэнни никак не унимался, а Уоррен выпил слишком много пива и стал орать на ребенка, чтобы тот заткнулся, и от его воплей Аллард тоже разревелся; Уоррен ударил Дэнни, да так сильно, что тот пролетел через всю кухню, и тогда Донна не раздумывая набросилась на него, схватив что под руку подвернулось (а это был пакет замороженной кукурузы), и раскроила ему левую бровь по всей длине — до сих пор шрам остался, — но он не издал ни звука, хотя кровь заливала ему лицо, он просто очень медленно поднялся, притиснул ее к холодильнику и принялся молотить кулаками в живот, по ребрам, в грудь, пока она не отключилась.

После того раза он неделю не появлялся дома. Ей в те дни порой было так больно дышать, что приходилось задерживать дыхание, пока не начинала кружиться голова. Ее только и хватало на то, чтобы приготовить мальчикам бутерброды с арахисовым маслом и повидлом. Она обзванивала родню Уоррена, его друзей, но никто его не видел. Когда он вернулся, то был бледен, под глазами синяки. На бровь пришлось наложить девять швов. Он был трезв как стекло и сожалел о произошедшем. Впервые в жизни она увидела, как он плачет. Она взяла с него слово, что он никогда больше не поднимет руку на детей.

Это был последний раз, когда он ее ударил, — конечно, не считая того дня, когда он наконец бросил поиски работы и завербовался в армию. Она спала, и вдруг услышала, как он налетел на стол и, пошатываясь, направился к их общей выдвижной кровати. Он навис над ней. Донна лежала на спине и смотрела на него снизу вверх, но сквозь не прикрытое занавесками окно в комнату проникало с крыльца так мало света, что его лицо оставалось в тени. Она уловила запах виски.

— Это ты во всем виновата, — тихо промолвил он.

Донна увидела, как он замахнулся, но не сдвинулась с места. Он ударил ее в живот, заставив согнуться пополам. Она не могла ни дышать, ни закричать, ни лягнуть его в ответ. Обездвиженная, перепуганная, она смотрела, как его кулак сжимается все плотнее — ей казалось, что кожа вот-вот лопнет и оттуда вылетят костяшки пальцев. Она думала, что ей конец. Из ее рта вырывались сдавленные звуки: так кричат, когда не хватает воздуха, чтобы закричать по-настоящему. Но он больше не бил ее. Он ударил самого себя в живот, туда же, куда ударил ее. А потом принялся лупить себя по лицу. Всхлипывая, она проползла по кровати, протянула руку и дотронулась до него. От ее прикосновения он замер. Кулак разжался, он наклонился и легонько провел ладонью по ее волосам, потом вдоль затылка, помассировал шею, пока она судорожно хватала ртом воздух. Все еще растирая ей шею, он медленно откинул простыню, а потом лег рядом с ней, обнял ее. Она была нагишом — он полностью одет. Они крепко, молча и долго прижимались друг другу. Донна сказала, это был момент наивысшей близости между ними; в ней пробудилось желание, и при этом она продолжала плакать. Она плотнее прижалась бедрами к его ногам и стала ерзать, но он то ли заснул, то ли потерял сознание.

Уоррен каждый месяц высылал ей деньги и одинаковые короткие письма. «Привет. Как у тебя дела? Я работаю на Б-52.[15] Очень занят. Парни, берегите маму». Один раз позвонил, в праздник, День независимости. В основном болтал с мальчишками — те пришли в такой восторг, что тараторили обо всем на свете. Когда она отобрала у них трубку, то даже не знала, что и сказать, поэтому промямлила, что они все по нему скучают. Она хотела рассказать, как сильно тоскует без него, но мальчишки галдели и висли на ней, а он был так далеко… До того звонка она писала ему каждую неделю. Теперь раз в две недели. Так трудно говорить о своих чувствах, когда не видишь друг друга.

Она рассказала мне все это, пока мы сидели в машине на обочине дороги, а потом ехали, и не останавливалась до самого Кварцита. Она говорила хрипло и монотонно, уставившись в одну точку на дороге, как будто описывала картинку, которую видела еще в детстве. Ей нужно было выговориться. Возможно, тебе не верится, что она могла вот так открыться первому встречному, да к тому же мужчине? Ну, скажу тебе, меня это тоже потрясло. Действительно потрясло. Я сидел с пульсировавшей в крови наркотой, не произнося ни слова, только слушал. Иногда с незнакомцем проще говорить начистоту. Ты знаешь, что никогда больше его не увидишь. Так безопаснее. Никаких обязательств, только сплошное слепое доверие.

Когда мы подъехали к Кварциту, я признался, что умираю с голоду, и предложил угостить ее обедом, если, конечно, она не спешит. Она сказала, что должна быть в трейлере к 4:30, когда вернутся с уроков мальчики. Обычно они приходили к трем, но сегодня младшие классы украшали школу к Хеллоуину.

Мы остановились возле «Джо Бургер Палас» и поели в машине. Несколько минут жевали наши бургеры в тишине (это была приятная тишина), а потом стали болтать о том, как живется в Кварците. Но обоим показалось, что этот треп обесценивает то, что произошло между нами, и после обмена несколькими ничего не значащими репликами она повернулась ко мне лицом и без всяких предисловий перешла к тому, что произошло сегодня утром. Она говорила, и голос ее постепенно набирал силу, однако при этом я нем явно сквозила усталость.

— Я встала в шесть, как всегда, потом разбудила мальчиков и помогла им одеться. Дэнни никак не мог найти синие носки. Его любимые. Он не помнил, где их оставил. Я сказала, что ничего страшного не случится, если он денек поносит коричневые, а он разревелся. Дети иногда так странно привязываются к одежде, как будто это кусочки их жизни. Так что я продолжила поиски и нашла носки у него под подушкой. Под подушкой, вы представляете?! Они были такие грязные, что я, наверное, нашла их по запаху. Тут я вспомнила, что у нас полно грязного белья и пора бы устроить стирку.

Я натянула на Дэнни носки, а потом сварила овсянку и налила мальчикам молока. Аллард пугал Дэнни историями про скелетов и призраков, про то, как призраки могут взять и у-у-у-ухнуть на тебя откуда ни возьмись, для красочности он размахивал руками и опрокинул молоко. Я протерла стол и только собиралась заняться лужицей на полу, как почувствовала запах гари: я оставила кастрюлю с овсянкой на плите и забыла выключить конфорку. На самом дне каша пригорела. Я залила кастрюльку водой, насыпала соды и оставила отмокать, но запах горелой овсянки успел пропитать весь трейлер. К тому времени мальчики уже опаздывали в школу, поэтому я быстренько собрала их и решила, что наведу порядок, когда вернусь.

Я проводила ребят в школу — это в восьми кварталах от нас — а когда вернулась домой, не смогла открыть дверь. Нет, ее не заело и ключи были при мне — я просто не смогла открыть ее и вернуться к запаху горелой каши, пролитому молоку и вороху грязного белья. Физически не смогла. В общем, я развернулась и зашагала прочь.

Сначала я думала, что дойду до рынка Керри, что всего через две улицы от нас, но в итоге прошла мимо — кошелек-то остался в трейлере. Потом решила, что дойду до старой баптистской церкви, но когда увидела ее, с тусклыми стеклами и тяжелыми дверями, то не захотела заходить внутрь. Я прошла мимо церкви и всё продолжала идти. Понимаете, о чем я? Не думая ни о чем, только о том, как хорошо гулять на свежем воздухе. Просто идти. Когда я вышла на шоссе и увидела эти пунктирные белые линии, уходящие так далеко, что кажется, будто они сливаются в одну, я испытала счастье. Я продолжала идти. Две или три машины, проезжая мимо, притормаживали, но я мотала головой. Мне хотелось идти дальше.

Я знаю, что немного полновата, но когда шла, чувствовала, что становлюсь все легче, легче и легче и что ветер вот-вот подхватит меня и унесет вдаль, как перышко. То же самое я чувствовала, когда была совсем маленькой. И тут все у меня внутри оборвалось, и я расплакалась.

Вспомнив тот момент, Донна часто-часто заморгала, подбородок задрожал, но глаза были сухи. Она покачала головой.

— Вы же знаете, как заканчиваются такие истории. Я оказалась здесь. Однако я успела проделать долгий путь, думая о том, что любое обещание рано или поздно бывает нарушено; что вот ты надеешься на что-то, так долго и так сильно надеешься, что это уже становится как молитва, и ты сам начинаешь в это верить, но желаемое все равно никогда не случается. Хотите, скажу, из-за чего я рыдала? Из-за того, что знала: в конце концов я поверну, перейду через эту чертову дорогу и вернусь. Знала, что не смогу сбежать. Стыдно признаться, но было несколько таких ночей, когда я думала, будто самый лучший выход — взять на кухне тесак и зарубить мальчиков во сне; убить их, прежде чем они узнают, что случается с мечтами. Мерзко, правда? Но разве не хуже, если они однажды вернутся в совершенно пустой дом, потому что папочка в Германии, а мамочка сбрендила и сбежала куда глаза глядят? Они слишком настоящие для такой боли, слишком настоящие, чтобы я могла убежать. Вот я и возвращаюсь домой, потому что у меня просто нет иного выбора. Сначала я этого не понимала, но я выбрала Алларда и Дэнни. Я пойду туда, открою дверь этого гребанного трейлера и вдохну вонь обугленной овсянки, прокисшего молока и заскорузлых носков. И вот это как раз самое страшное.

— Восхищаюсь вашей смелостью, — сказал я.

Донна покачала головой.

— Если бы я могла уйти и чувствовать себя счастливой, я бы все еще была в пути. Но какое уж там счастье — меня бы постоянно грызло чувство вины. Правда, я и сейчас не сказать, чтобы очень счастлива: привязана к детям, стены давят, муж неизвестно где, но хотя бы есть шанс, что все как-нибудь образуется. Может, и нет, но я все же буду поступать так, как считаю правильным. Надеюсь, это и есть правильно.

— Я тоже надеюсь, — сказал я. — Думаю, так и есть. Но если Уоррен еще хоть раз посмеет вас ударить, я его из-под земли достану. А вы больше не раздумывайте. Сразу бросайте его.

— Да, — кивнула она. — Я и сама уже об этом думала.

— Дайте себе слово.

— А как насчет вас? — спросила Донна. — Вы-то откуда и куда путь держите? — Вряд ли ей было интересно, просто она предпочла сменить тему, чтобы избежать давления. Ей и так сегодня пришлось нелегко. И вот, сидя в «кадиллаке» с давно остывшими недоеденными бургерами, я поведал Донне, что я затеял, во что вляпался и куда направляюсь теперь. Я только не счел нужным упомянуть о сбитом Эдди и угнанной машине. Зато рассказал о танцах с кактусом, и об оранжевом человечке, и о несмолкаемых внутренних монологах. По ходу объяснений мне вдруг пришло в голову, что Донна оценит письмо Харриет. Я спросил, не хочет ли она на него взглянуть. Донна задумалась на миг, а потом согласилась. Я отыскал письмо в бардачке и передал ей.

Донна понюхала конверт и захихикала.

— О-ля-ля! Мисс Харриет была дама серьезная.

Она читала медленно, то кивая, то качая головой, то улыбаясь. Закончив, она аккуратно сложила письмо, вложила его в конверт и заплакала. Я мысленно проклял свою интуицию за то, что подвела, но тут Донна потянулась ко мне, и мы обнялись.

Как выяснилось, моя интуиция оказалась лучше, чем я о ней думал. Донна сказала, что расплакалась не из-за письма, а потому что вспомнила о Ричи Валенсе, который погиб в той же самой авиакатастрофе. Оказалось, Ричи Валенс стал одной из причин, по которой она переспала с Уорреном в ту, самую первую, ночь. В ночь, когда она зачала Алларда. То есть не сам Ричи Валенс, а его песня «Донна»; Донна, разбивающая сердца, плач по его ушедшей любви. Ее школа в Оклахоме была слишком бедна, чтобы заказать на выпускной бал живую музыку, приходилось крутить записи. Ричи той ночью пел в полутемном спортзале о девушке с ее именем, а Донна в нарядном платье, с красивой прической и орхидеей на запястье скользила затянутыми в колготки ножками, обутыми в туфельки, по натертому мастикой полу, прижималась к Уоррену в медленном танце и хотела поскорее превратиться во взрослую женщину, какой сама себя ощущала.

Когда я сознался, что не помню такой песни, Донна поглядела на меня с глубоким подозрением, как сотрудник пограничной службы, которому показывают сомнительные документы, но потом встряхнула головой, улыбнулась и сказала:

— Ну, без песни вся эта история ничего не стоит.

И она запела высоким хрустальным голоском, в котором были и пьянящие нотки, и сила, и чистота, — у меня даже перехватило дыхание.

Я думал, у меня сердце разорвется, но тут она внезапно умолкла и промолвила:

— Вот поэтому я и разревелась над письмом. И еще потому, что они так и не встретились. И потому, что вы затеяли благородное дело — немножко безумное, но благородное.

— Тогда разрешите мне преподнести этот дар и от вашего имени тоже — как дань уважения Ричи Валенсу, музыке, и тем радостям, которые дают нам дружба, родство душ и любовь.

Она склонила голову и одарила меня улыбкой, странно, но приятно контрастировавшей со слезами на щеках.

— Это было бы очень мило.

— Ну, я вообще милый и добрый парень, и путешествие у меня ужасно романтическое, хотя кто-то и назовет его дурацким или бессмысленным. Кстати, а вы-то, часом, не знаете, где похоронен Биг Боппер?

— Нет, — сказала она, — зато у меня есть для вас подходящий подарок. — В голосе звучало радостное волнение. — Он у меня в большой коробке под кроватью, привезен аж из самой Оклахомы: проигрыватель на батарейках и девичья коллекция сорокопяток к нему.

— Вы это серьезно? Старые сорокопятки? Пятидесятых годов?

— В 59-м мне было девятнадцать. Ваш новый проигрыватель — это лучшее, что можно было купить тогда в Брэкстоне, штат Оклахома.

— В основном, рок-н-ролл?

— А что еще тогда было слушать?

— Так, кажется, я знаю, чем займусь, когда доставлю «кадди» по назначению, — стану прочесывать округу в поисках записей пятидесятых. У меня есть во Фриско приятель по имени Мусорщик Джонсон, продавец подержанных машин. Он собирает рок пятидесятых, как некоторые собирают бейсбольные карточки. Хобби у него такое, и он отдается ему со всей страстью. Когда он прослышал, куда я еду, то дал мне тысячу баксов на покупку пластинок, ну, и на обратный путь заодно. Я ему сказал, что ни шиша не смыслю в музыке, но он ответил, мол, это не проблема — если сомневаешься, покупай все. Сам он скупает пластинки, продает их, обменивает, читает эти скучные журнальчики для коллекционеров, выходящие тиражом в пяток экземпляров, — одним словом, псих. Так что раз уж у вас есть записи, а у меня деньги, и мы по воле случая встретились, я могу купить у вас что-нибудь прямо сейчас.

— Нет, я хочу, чтобы это был подарок, — твердо заявила Донна.

Я был к этому готов.

— Если настаиваете, почту за честь принять в подарок проигрыватель. Мусорщик не собирает проигрыватели. Он собирает записи, поэтому за них я должен заплатить. Это бизнес. Разумеется, пластинки должны быть в хорошем состоянии. Без царапин, не погнутые, наклейки на месте, и все такое.

Она поглядела на меня с откровенным сомнением. Я не мог с точностью сказать, обиделась ли она на мое неуклюжее предложение или подсчитывает возможную прибыль. Честно говоря, самому мне казалось, что я ловко все обставил. Наконец она заговорила:

— Хорошо, но проигрыватель в подарок. Надеюсь, на это у вас нет возражений?

— Возражений нет, охотно его приму, — я отвесил поклон, насколько это было возможно, сидя в машине. — Я бы хотел посмотреть на пластинки, но не знаю, удобно ли сейчас. Кстати, с радостью подброшу вас до трейлера (если, конечно, у вас не возникнет из-за этого проблем с соседями). Или я бы мог вызвать для вас такси, а потом вы бы пришли в назначенное место уже с пластинками — и, естественно, с проигрывателем. Что скажете?

Она пронзила меня взглядом ярких карих глаз и улыбнулась.

— По-моему, вы очень заботливы. И, несмотря на все ваши безумства, очень и очень предусмотрительны. Можно сразу поехать ко мне. Насколько я знаю, никому из соседей вообще нет до меня дела. Если я тут с кем и перебрасываюсь парой слов, так только с дядей Уоррена — первого числа каждого месяца он является, чтобы забрать арендную плату и попытаться ухватить меня за задницу. — Она сморщила нос от отвращения. — Мальчики вернутся только через пару часов. А пока вы будете рыться среди пластинок, я успею прибраться.

В трейлере, весь день простоявшем с закрытыми окнами на солнцепеке, действительно воняло горелой овсянкой, скисшим молоком и грязными носками, как Донна и сказала. Она остановилась в дверях, набрала в грудь побольше воздуха, медленно выдохнула и пробормотала:

— Дом, милый дом. Добро пожаловать. Можете присесть, если найдете чистое местечко.

Донна оставила входную дверь открытой и прошла в маленькую комнатку в глубине трейлера. Далеко ходить не пришлось: на вид трейлер был в длину чуть больше семи футов. Мне не доводилось подолгу возиться с детьми, но, по-моему, даже если они будут сидеть, как каменные истуканы, все равно тут получится тесновато.

Через пару минут Донна вернулась с двумя большими пластиковыми футлярами, каждый всего вполовину меньше, чем кофр от пишущей машинки. Один бирюзовый с желтыми прожилками, другой — салатовый. Во втором хранился проигрыватель. Он был пыльноват, и батарейки давно кончились, но диск вращался плавно и игла выглядела довольно острой. Донна слегка расстроенным тоном сообщила, что, когда она включала его в последний раз, проигрыватель работал. Я заверил ее, что нет ни малейших сомнений: стоит только заменить батарейки, и все запоет, а даже если и нет — в ремонте техники я ас. Но она твердила, что надо отыскать фонарик, вытащить оттуда батарейки и непременно проверить проигрыватель. Фонарик никак не находился, и она все больше огорчалась.

— Мальчишки брали его вчера вечером, чтобы поиграть в световые салочки — ну, знаете, салят друг друга лучом фонарика. И как им удается терять все, к чему ни притронутся?! Мне непонятно, — она развела руками, — как вообще можно что-нибудь потерять в такой крошечной конурке? Да этот чертов фонарик больше стола!

Пока она искала фонарик, я открыл маленькое отделение сбоку футляра и нашел шнур для 12-вольтной розетки — его можно было вставлять прямо в прикуриватель. Я помахал им в воздухе.

— Забудьте про фонарик. Смотрите сюда! Перед вами чудо современной техники — я могу подключить его прямо к машине.

Бирюзовый футляр был полон. Три ряда плотно наставленных пластинок, все кроме нескольких — в бумажных обложках. Большинство выглядело так, будто их только вчера изготовили.

— Ого, коллекция в безукоризненном состоянии. Ни пылинки. Придется заплатить вам по максимуму.

— Глядя на наше жилище, не скажешь, что когда-то я была чистюлей, верно?

— Ну что вы! Готов поспорить, что два маленьких пачкуна только обострили ваше чувство порядка.

— Да уж… — грустно усмехнулась она. — Я, пожалуй, повоюю с грязной посудой, а вы покопайтесь в записях. Берите что хотите, они все продаются.

Я быстренько пробежался по пластинкам. Довольно обширная коллекция, на мой неискушенный вкус. Я сразу наткнулся на «Chantilly Lace» Биг Боппера, кучу пластинок Элвиса, Джерри Ли Льюиса, Фэтс Домино, Билла Хэйли и «The Comets», Чака Берри, в изобилии Бадди Холли, пять или шесть завываний Литтл Ричарда, братьев Эверли, немного фолка и калипсо[16] и целую россыпь групп и исполнителей, о которых я и слыхом не слыхивал. «La Bamba» и «Donna» Ричи Валенса лежали ближе к концу последнего ряда. Я отложил «Донну» в сторонку.

Она стояла у меня за спиной и скребла в раковине тарелки. Я сообщил ей, что нашел «Донну» и спросил, нет ли у нее других любимых записей.

Она так резко развернулась — думал, сейчас набросится.

— Вы, главное, возьмите «Донну», — решительно предложила она. — Я и правда хочу, чтобы ее забрали.

— И что, больше никаких пластинок, с которыми связаны сентиментальные воспоминания?

— Уже нет, — она отвернулась к раковине.

Я сосчитал пластинки, а потом свою наличность. В карманах было негусто, пришлось сходить к «кадиллаку» за припрятанным в сумке баблом. Вернувшись, я выложил деньги на крышку бирюзовой коробки.

— Так, — сказал я, — поговорим о деле. Я беру двести семь пластинок по два бакса за штуку, итого получается четыреста четырнадцать. Я бы даже сказал, четыреста пятнадцать, если вы заодно пожертвуете коробкой.

Донна была поражена.

— Вы покупаете все пластинки? По два доллара за каждую?!

— Знаю, что маловато, но Мусорщик говорил, что это стандартная цена для винила в хорошем состоянии. Я не в курсе, какова ситуация на местном рынке, но даже во Фриско Мусорщику редко удается выручить больше трех баксов за штуку. К тому же, помните, я покупаю оптом, не отбирая только то, что получше.

Донна ткнула в бирюзовую коробку пальцем.

— Вы предлагаете мне за эти записи больше четырех сотен, я правильно поняла?

— Четыре сотни и еще пятнадцать, — поправил я ее. — Простите, но больше я действительно дать не могу. — Я изо всех сил старался выглядеть виноватым.

Донна протестующе замотала головой.

— Вы сами знаете, что это барахло не стоит ни гроша. Для вас это чистой воды благотворительность. Я ценю вашу заботу, Джордж, но так нельзя.

Если уж начистоту, я понятия не имел, почем идут подержанные пластинки, но два доллара казались мне разумной ценой, к тому же это придавало моему блефу правдоподобия.

— Донна, я вам запишу телефон Мусорщика. Позвоните ему на работу, и он растолкует, гоню я туфту или нет.

Она все-таки решила мне поверить.

— Нет, в этом нет нужды. Боже, ну и дела… Я рассчитывала в лучшем случае на десять центов, а вы говорите — два доллара. Четыре сотни! Да если б я знала, что это золотая жила, я бы давным-давно их продала.

— Рад, что вы этого не сделали, — улыбнулся я. — И уверен, что Мусорщик тоже обрадуется.

Донна твердила, что обязана проводить меня до машины. К тому же, она хотела убедиться, что проигрыватель работает. Я вставил переходник в прикуриватель и нажал на кнопку, диск завертелся. Меня подмывало поставить «Донну» и пригласить настоящую Донну на танец — прямо здесь, в жалком крошечном дворике, перед Богом и людьми, обнять ее покрепче, прежде чем вернусь на трассу. Но лишняя боль была ей сейчас ни к чему, поэтому я наугад выбрал Бадди Холли. Пластинка плавно опустилась на диск, иглодержатель поднялся и поднес иглу к желобку:

Я вывернул на шоссе на полной скорости и в хорошем настроении, щеку все еще грел прощальный поцелуй Донны. Раз у меня теперь был при себе проигрыватель, я решил, что могу прямо на ходу слушать «Chantilly Lace» и думать о том, как череда случайностей подтолкнула меня к этой сумасшедшей поездке. Я поставил пластинку. Сначала раздался звук телефонного звонка, а потом низкий развратный мурлыкающий голос:

А потом он запел:

Слушая, я не мог не согласиться с Боппером: нам всем не хватало душевного общения, простого человеческого тепла. Это навевало грусть, но музыка была пропитана такой неукротимой радостью, что верилось: если все ошибки мира и нельзя исправить, то хотя бы можно пережить. И в кои-то веки, накручивая мили в сторону Финикса, с Донниным проигрывателем, на полную мощность, измотанный настолько, что едва мог моргать, я был безмятежен. Главным образом из-за музыки, ее мощного и притягательного ритма. Мне не нужно было думать. Неудивительно, что молодежь любит музыку. Взросление само по себе слишком мучительная вещь, чтобы еще и размышлять о нем, — лучше промывать мозги чистой энергией. Я промывал и промывал свои в надежде, что это ощущение безмятежности продлится вечно, но вскоре начал клевать носом, и стало понятно, что пора либо принять дозу, либо поспать. Похоже, из-за этой безмятежности во мне вдруг заговорил здравый смысл — повинуясь ему, я добрался до мотеля «Жирный кактус», что на подъездах к Финиксу, в полубессознательном состоянии расписался в регистрационной книге и поспешил в номер 17 наперегонки с Морфеем. Забег закончился ничьей.

Я возродился к жизни на следующий день около полудня. Минут сорок пять простоял в душе, смывая дорожную пыль и амфетаминовый пот, а потом натянул чистую одежду. Я был свеж, бодр и готов продолжить путь в Техас. Залив бак самым лучшим бензином, я притормозил в конце улицы у «Блинного дома» и растянул ссохшиеся было кишки высокой горкой блинов.

Как я уже сказал, мне было хорошо, и это факт, но ведь всегда может стать еще лучше. После долгого очищающего сна моя нервная система начала ерзать и требовать амфетаминов; оттого, что источник наслаждения был под рукой, желание делалось только острее. Я призвал на помощь недавно проснувшееся во мне стремление к цели и ограничился тремя пилюлями. Человеку, не отягощенному силой воли и склонному позволять себе слишком многое, необходимо время от времени подкреплять свою решимость, совершая подвиги самоконтроля. Конечно, это не такая уж жертва, когда ты принимаешь три, а мог принять тридцать, но Фортуна любит тех, кто хоть немного старается.

Фортуна отреагировала быстро и в восьми милях от Финикса вознаградила меня Джошуа Спрингфилдом. Вроде как: бери его и делай с ним что хочешь. Поначалу сделать с ним хоть что-нибудь было затруднительно — он был всего лишь тенью от фигуры, залитой солнечным светом, но по мере приближения я смог разглядеть его получше — его и его вытянутую руку с оттопыренным большим пальцем — и притормозил.

На примере этого человека видно, насколько слабо словесные описания отражают действительность. Он был огромный, весь какой-то круглый, явно больше центнера весом, с короткими ножками, крупным туловищем и массивной головой, и в то же время в пропорциях его тела присутствовала неявная грация. Лицо у него было лунообразное, такое гладкое, что все черты будто сливались, или, может, они расплавились под действием его лучистых синих глаз, чей цвет совершенно не сочетался с короткими рыжими кудрями. Кудряшки покрывали макушку, словно грибница, атаковавшая розовый воздушный шар. На нем был пронзительно-салатовый габардиновый костюм от портного, по видимости, страдавшего серьезным расстройством двигательных функций и мелкой моторики. Костюм резко контрастировал по цвету с красной рубашкой, зато отлично сочетался с изображенными на ней попугайными перьями. Джошуа стоял на большом прямоугольном серебристом ящике размером с сундук. Солнечные лучи, падавшие на ящик, отражались, и в этом сиянии казалось, что Джошуа, несмотря на внушительные размеры, парит над землей.

— Добрый день, — поприветствовал он меня сочным басом. — Очень мило с вашей стороны, что остановились. Надеюсь, вы согласитесь обременить свою машину этим тяжелым и довольно громоздким ящиком.

Насчет ящика он не соврал: мы оба взмокли и запыхались, пока заталкивали его на заднее сиденье. Крутя баранку и промокая лоб, я заметил:

— Там у вас, наверное, фамильные драгоценности, не иначе, раз вы повсюду таскаете их за собой.

— Эх, если бы там было золото, я бы не голосовал на дороге, а нанял бы самолет. Но поскольку это не золото, и поскольку я так и не научился водить, приходится полагаться на дорожную удачу и милость благородных путешественников вроде вас.

— Да я-то с радостью. Но хотелось бы все же узнать, что там внутри. Всегда особенно интересует то, с чем приходится побороться.

— Придется вас разочаровать. Уверяю, там не на что смотреть. Просто мое рабочее оборудование — усилители, колонки и все такое.

— Вы электрик?

— Это мое хобби. По призванию я химик, так что, полагаю, справедливо сказать, что электричество лежит в сфере моих увлечений.

— Химик, — повторил я. У меня перед глазами закружились таблетки и прочие приятные видения. — А в чем заключается ваша работа?

— О, ничего интересного. Растворение и коагуляция, соединение и разделение, короче говоря, размешиваю естественное варево природы.

— Э-э, ну да… Но какие именно вещества вы изготавливаете?

— Последние двадцать пять лет я занимался главным образом лекарствами, а вообще мне с чем только не доводилось работать — средства для полировки металла, мыло, пластмасса, бумага, косметика, краски и много чего еще.

— А вы слышали о лизергиновой кислоте? ЛСД?

Я внимательно прислушивался, не прозвучит ли в его голосе нотка настороженности, не постарается ли он увильнуть, но он ответил прямо:

— Да. Я натолкнулся на нее в работах Хоффмана по грибковым поражениям зерновых культур.

— А сами когда-нибудь ее получали?

— Нет.

— А пробовали?

— Нет.

— И вам даже не было любопытно?

— По природе своей и из-за любви к прекрасному я довольно любопытен. Однако я обнаружил, что психотропные средства — они как кривые зеркала в комнате смеха. Обнажают, искажая.

— А вы предпочли бы комнату смеха с нормальными зеркалами?

Джошуа ненадолго задумался.

— Вообще-то меня скорее интересуют комнаты смеха без зеркал.

— Думаете, это все еще будет смешно? — я сам уловил в своем тоне фальшь и высокомерие.

— А иначе зачем бы мне этим интересоваться? — резковато ответил он и сердито развел руками. Один рукав доходил до середины предплечья, другой — до костяшек пальцев. Я промолчал, и он продолжил, немного смягчившись, но по-прежнему брюзгливо: — Незачем тыкать в меня палочкой, как в забившегося в щель краба. Если у вас есть ко мне дело, переходите прямо к нему; если есть вопрос — задавайте.

Дела у меня не было, зато вопросов — хоть отбавляй. Действие трех таблеток спида как раз достигло пика, так что я взял да и рассказал ему всю свою историю, как рассказываю сейчас тебе. Дорога и мой рассказ, неразделимые, несли меня все дальше и дальше, от Финикса к Таксону и вдаль по роковому и роковому шоссе. Джошуа был весь внимание и не вставлял ни слова, и это сперва нервировало меня, я торопился, боясь окончательно нагнать на него тоску. Но когда осознал, что он не мается со скуки, а наоборот, целиком поглощен историй, то расслабился и пошел на откровенность. Я рассказал ему, что машина в угоне, что я наркоман и, возможно, даже сумасшедший. Эти сведения, казалось, нисколько не встревожили его; он сидел, аккуратно сложив руки на коленях, а время от времени разводил ими, будто показывая, что все это само собой разумеется, так что ничего страшного.

Я продолжал компостировать ему мозги, пока мы не добрались до горной цепи Дос-Кабесас. Джошуа переключил внимание с меня на горы, потом и вовсе высунул голову в окно и выгнул шею так, чтобы заглянуть в небо. Затем, вернув все части тела в салон и усевшись поудобнее, сказал:

— Если потеряешься где-нибудь в глуши, можно действовать по-разному. Можно оставаться на одном месте и ждать помощи. Можно развести костер, расставить зеркала так, чтобы отражали солнечные лучи и привлекали внимание, выложить из камней или валежника огромные буквы SOS. Можно молиться. Можно прыгнуть со скалы. Можно попытаться найти обратный путь или двинуться вперед. Или вбок. Или кругами. Или наугад, куда глаза глядят. Для достижения цели не так уж важно, какой именно метод ты выберешь, зато он прекрасно отражает твой характер и, разумеется, свидетельствует о стиле. Романтизм — опасная движущая сила, которую легко спутать с жалкой сентиментальностью, зато он подвигает человека на великие деяния и отличается не только решимостью и упорством, но и такой первозданной радостью, что человек с готовностью рискует всем, хотя это нередко заканчивается впечатляющим по силе треска провалом.

— Так вы одобряете мою затею?

— Мое одобрение тут ни при чем. Сознаюсь, я и сам склонен к подобным жестам, хотя потом сплошь и рядом страдаю от собственных крайностей. Бросишь камень на грош, а брызг выйдет на миллион. Повидло громких эпитетов без хлеба самого предмета речи. Но если все звенья правильно связать, то электрическая цепь заработает, и лампочка загорится: ну не чудо ли? Такая мощная вспышка, что на нее слетятся миллионы духов!

— Если я верно понимаю, вы хотите сказать, что моя задница пока в относительной безопасности и готова к новым приключениям?

— Вы все еще боретесь с ветряными мельницами, но в целом — да.

— А как насчет вашей задницы, Джошуа? — осведомился я. — Она тоже готова к приключениям?

Он одарил меня широкой, как полумесяц, улыбкой — такие мы рисуем в детстве на круглых физиономиях забавных человечков, уголки губ почти достают до глаз.

— Конечно, готова. Это извечное состояние всех задниц.

— Что-то непохоже, чтобы вас это беспокоило, — заметил я.

— А что тут беспокоиться? Я не возражаю, если моя задница попадет в какую-нибудь переделку. Естественно, это может мне не нравиться, но я не возражаю. — И он дружелюбно и заговорщицки подмигнул мне; в тот момент (хотя осознал я это гораздо позже) наши дороги слились в одну. Не сомневаюсь, что Джошуа понял это уже тогда, потому и подмигнул, но с другой стороны он был химиком, поэтому можно сказать, что любая встреча — это вопрос химии, совместимости атомов и их зарядов.

Пока мы ехали через перевал Апачей, Джошуа поведал мне, что и сам в некотором роде путешествует. Пока он разглагольствовал, я догадался, что Джошуа — один из тех энергичных и изобретательных типов, у которых явно не все дома, но при этом они отличаются удивительным внутренним равновесием, достичь которого дано немногим. Возможно, это как раз и есть высшая форма душевного здоровья. А может, и нет.

— Я отправился в путь ради полевых испытаний, — растолковывал он. — Я химик, и, следовательно, моя задача — помешивать космическую похлебку вселенной. Не просто время от времени добавлять туда специй, а постоянно следить, не выкипела ли она до дна, наблюдать, что выпало в осадок, а что растворилось. Не исключено, что я возомнил себя посланцем вероятного будущего, но все мы порой грешим тщеславием. Вот хотя бы как ваш оранжевый человечек, прикрывающийся кусочком паззла. У каждого своя ноша, но к чему стенать и гнуться под ее весом, когда деревья умеют с невероятной грацией нести ветер, а горы несут небо? «Не твоя печаль, что мул слепой — знай грузи телегу».[17] В этом серебристом ящике, отягощающем заднее сиденье вашей машины, — полная усилительная система: от проигрывателя до двух мощных колонок. Ну и микрофон, разумеется, хотя и довольно примитивный, работает от двенадцати вольт постоянного тока или никель-кадмиевой батарейки. Электроусиление — это новая сила мирового масштаба, и она должна быть оценена по достоинству. Можно ли сделать ясность еще яснее с помощью усиления? Предназначен ли звук для того, чтобы доставлять его за пределы естественной слышимости? Или мы вот-вот начнем поклоняться очередной всемогущей технической заморочке как некой деградировавшей, пуританской форме волшебства?

Задуманный мной эксперимент груб, но не лишен возможного изящного отклика. Я направляюсь в Сан-Пиканте, небольшой городок с десятком тысяч жителей; это в Нью-Мексико, за Лордсбургом, потом через Сильвер-сити, в горах Мимбрес. Ни один поезд не подходит к Сан-Пиканте ближе, чем на девяносто четыре мили. Сегодня приблизительно в четыре часа ночи, или, точнее, уже утра, я установлю свое усилительное оборудование и включу шум приближающегося поезда — причем на полную громкость. Разумеется, я это уже проверял, эффект получается довольно-таки впечатляющий. Я планирую проделать это в жилом районе и, если соберется толпа, возьму микрофон и произнесу перед публикой пару слов.

— Я бы на вашем месте лучше смотался по-быстрому, — заметил я. — Кое-кто из аборигенов может слегка расстроиться, когда его заставляют наложить от страха в самые любимые штаны и лишают двух-трех часов сна перед работой.

Джошуа едва заметно склонил свою массивную голову в знак понимания.

— Согласен, вероятность высока. Но если бы не высокая вероятность, мы бы не ценили редкие исключения. Говорю как истинный естествоиспытатель — в противоположность тем оторванным от жизни ученым, которые только и делают, что лижут упругую задницу Логоса, да простится мне такая вульгарная, но справедливая формулировка, — утверждаю со всей объективностью (хотя и неохотно), что готов сдаться при малейшем намеке на чудо. На первом занятии по биологии в колледже мы все разглядывали под микроскопом капельки собственной крови. Я увидел там миллион обнаженных женщин, с песнями поднимающихся в горы под дождем. Кто знает, что может произойти, когда произойти может все что угодно? Эти люди могут сегодня ночью услышать поезд и выйти из своих домов просветленными, наконец осознавшими реальность своего существования. Но если их реакция подтвердит ваши мрачные прогнозы — что ж, вы умелый водитель. Я бы даже сказал, блестящий.

Я заметил, что он включает меня в свой «эксперимент» и расценил это скорее как робкое приглашение, а не как наглую констатацию факта. Только я собирался ответить, как Джошуа указал куда-то вперед.

— Поглядите на этот живописный виргинский дуб. Необычное дерево. Глядя на него, вы сразу понимаете, что оно могло появиться только здесь и нигде больше — даже по телевизору не могло. Это добрый знак, не правда ли?

Я не знал, что и сказать, поэтому улыбнулся и промолвил:

— Джошуа, вы еще безумнее меня.

Он откинул голову назад и зажмурился, как будто решил поспать, но тут же подался вперед и поглядел на меня.

— Джордж, друг мой, когда мне было семь лет, мы с родителями жили в Вайоминге. Однажды я сидел на горном лугу и изучал дорожки, которые образуются на траве от ветра, и вдруг у меня над головой пролетел ворон и хрипло спросил: «Каррабль?» Я регулярно посещал воскресную школу, поэтому был убежден, что это тот самый ворон, которого Ной много веков назад отправил с ковчега на поиски земли — ну, помните, до голубя он выпустил ворона, но тот так и не вернулся, — и вот теперь, после невообразимого, полного загадок и изматывающего путешествия, он наконец нашел землю, зато потерял ковчег. Я почувствовал, как радостная весть умирает, так и не вырвавшись из его горла. Поэтому принялся мастерить ковчег у нас во дворе из досок и мусора с ближайшей стройки. Сооружение мало походило на ковчег, скорее на остроносый плот, но я трудился с такой целеустремленностью и упорством, что управился в течение недели. Потом я забрался на борт и стал ждать, когда ворон вернется. Через три недели такой моей одержимости родители повели меня к психиатрам.

Врачи убеждали меня, что я ослышался. Мол, все вороны издают хриплое карканье, которое легко принять по ошибке за слово «корабль». И в этом я был с ними согласен. Но их ведь не было там, на лугу, они не слышали ворона. Я мог понять их сомнения, но не стойкое нежелание допустить хотя бы малейшую вероятность того, что они ошибаются. Кроме того, они не могли привести никаких выдержек из Библии о судьбе ворона, зато в один голос твердили, что птица не могла летать по свету со времен Ноя, что это абсолютно исключено, что ворон давно сдох бы от старости и все в таком духе. При всем при этом они утверждали, что верят в Бога. И не могли (или отказывались) осознать, что, если Бог смог сотворить землю, и небо, и воду, и звезды, ему ничего не стоило уберечь одного-единственного бедного заблудившегося ворона от смерти. Это было отвратительное насилие над логикой и прямое оскорбление пытливому уму. Вот почему для меня такая радость и облегчение встретить человека вроде вас, который понимает…

— Джошуа, — вклинился я, не желая выглядеть совсем уж тупицей. — Я заметил, что вы упомянули меня в своих планах в качестве шофера, и хотел бы с самого начала внести ясность. Мое главное дорожное правило: не гони пургу.

— Хм, довольно грубо сказано, — заморгал он. — Вообще-то я имел в виду, что вы поедете со мной как друг и компаньон, а не просто шофер.

— Хорошо, так и быть, я почту за честь быть вашим соучастником.

Никогда не забуду его улыбку, она и теперь порой озаряет мою память как неожиданное благословение. Это из-за нее я тогда согласился.

— И еще кое-что, — добавил я. — Надеюсь, вы примете мое предложение и продолжите со мной путешествие к могиле Биг Боппера. Я был бы рад вашей компании.

Джошуа вздохнул.

— Бывают такие уроки, на которых нам просто необходимо поучиться, и даже самый мудрый советчик не станет нас отговаривать. И будет совершенно прав. Все дождевые капли, падающие в реку, разные, и при этом они одинаково питают деревья. После двух лет, проведенных в светло-зеленых стенах среди докторов-вероотступников, я понял, что ворон не прилетит ко мне, и сам отправился на его поиски. Я нашел его в деревьях, в небесах, в воде, в пламени и в себе. Я построил немало ковчегов для множества воронов и сжег немало пустых гнезд. У меня большой опыт в таких делах, Джордж, уж поверьте мне. Я здесь не учитель, а вы не ученик. Но для нас обоих будет лучше, если я не поеду с вами. Ваш путь — это путь молодости. А мне почти пятьдесят. Та помощь, которую я мог бы оказать, только помешает вам; мое общество отвлечет вас от цели. Верьте, я нуждаюсь в вас гораздо больше, чем вы во мне. — Он протянул руку и похлопал меня по плечу. — Понимаете?

— Нет, конечно, — ответил я, уязвленный его отказом. — Я в последнее время уже вообще ничего не понимаю. Догадываюсь только, что вы не умеете водить машину, а я умею — именно это, если я все понимаю правильно, и делает меня необходимым.

Джошуа мягко и терпеливо произнес:

— Мы в самом начале пути, — а потом добавил с упорством, прорывающимся сквозь покров вежливости. — Это было только приглашение, Джордж, его можно принять или отклонить.

Я так и не понял, чье приглашение он имел в виду, и решил, что это неважно.

— По-моему, я уже дал понять, что буду рад помочь.

Джошуа придвинулся поближе.

— Хорошо, — прошептал он. — Тогда давайте обсудим наши секретные планы.

Однако секретности там было немного. Мы приезжаем в Сан-Пиканте уже затемно, находим подходящее место, Джошуа расставляет оборудование, мы запускаем пыхтящий и гудящий поезд прямо в мирный сон местных жителей, Джошуа комментирует свой эксперимент, а потом мы уносим ноги и разбегаемся, а в случае преследования проделываем все то же самое, только в три раза быстрее. У меня было несколько замечаний, вопросов и сомнений. Во-первых, мой «кадиллак» слишком бросался в глаза для такого дела, на что Джошуа ответил, что, напротив, машина, как и любой крупный и вычурный объект, обладала «своеобразной незаметностью искаженных пропорций». На мой аргумент, что тачка в угоне, он возразил, что в глуши нас сложнее отследить, к тому же, когда речь шла о важном научном эксперименте, законный статус машины волновал его в последнюю очередь. Он согласился с моим предложением замазать номера грязью — чтобы «затруднить идентификацию», но при этом считал, что нам нечего скрывать и незачем вести себя так, будто есть.

Я не особенно проголодался, но, взяв на себя роль радушного хозяина, осведомился у Джошуа, не желает ли тот перекусить. Он ответил, что не имеет ничего против молочного коктейля, и мы завернули в кафе-мороженое в Лордсбурге, взяв четыре коктейля на вынос: ванильный для меня, малиновый, карамельный и с шоколадной крошкой для Джошуа. Я запил коктейлем четыре таблетки спида — работенка предстояла нелегкая, ночью нужно было оставаться бодрым. Джошуа от протянутой бутыли отказался, заявив, что с него хватит и коктейлей. Он пил то из одного стакана, то из другого, потребляя напитки с одинаковой скоростью и очевидным удовольствием.

Заглянув в местный «Ю-Сэйв»[18] за льдом, чипсами и пончиками «Долли Мэдисон», я завел «кадди», и мы двинулись в путь. Подъезжая к горам, я спросил у Джошуа, что он собирается сказать публике (если, конечно, для речи останется время). Он сказал, что еще не придумал ничего конкретного; возможно, произнесет пару общих слов о природе сущего и смысле жизни — смотря по обстоятельствам. Это напомнило мне, как я сам заливал Натали и ее приятелю о тех словах, которые прошепчу на вершине горы Шаста.

Чем выше и глубже в ночь — тем заметнее сужались дороги. Мы разговорились об обстоятельствах и связанных с ними возможностях. В Сан-Пиканте мы прибыли на час раньше намеченного — по мнению Джошуа, это из-за того, что я ехал гораздо быстрее, чем он рассчитывал, — но городок все равно уже давно погрузился в сон. Даже «Ночное бистро Дотти» было закрыто, что почему-то вызвало у меня раздражение и немало повеселило Джошуа. Мы свернули с главной улицы и стали петлять по переулкам, пока Джошуа не нашел именно то, что хотел: «идеальный участок, заселенный представителями среднего класса, под завязку набитый однообразными чахлыми снами и готовый к эксперименту». Он сказал, что нутром это чует, и я, с каждой минутой нервничая все больше, надеялся, что он знает что делает.

Я припарковался в еще более глубокой, чем окружающая тьма, тени большого дерева. Джошуа потребовалось не меньше пятнадцати тревожных минут, чтобы подключить свою аппаратуру на заднем сиденье. Батарейки, проигрыватель и усилитель остались в серебристом ящике, а колонки, снабженные специальными металлическими креплениями, мы вставили в открытые задние окна. За работой Джошуа оживленно напевал «Wabash Cannonball».[19] Я же от волнения принялся изучать карту, купленную на заправке в Сильвер-сити, и к тому времени, как Джошуа расставил свою технику, я уже знал на зубок все возможные пути отступления: от нормальных до самых незаметных тропок. Я подыскивал какой-нибудь маршрут поудобнее, как Джошуа вдруг перебросил микрофон через спинку на переднее сиденье, а потом и сам забрался в машину.

— Ну что, готовы отправиться навстречу очевидному невероятному? — жизнерадостно осведомился он.

— Кажется, да, — ответил я.

Джошуа выглянул в окно.

— Боюсь, это дерево может вызвать определенные звуковые искажения в правой колонке. Не могли бы вы отъехать метров на двадцать назад?

Пришлось в интересах чистоты звука послать прощальный поцелуй нашему укрытию и отъехать, как того требовал мой компаньон. Только я вырубил мотор, как Джош потянулся к заднему сиденью и включил проигрыватель. Пластинка завертелась, послышалось шипение статического электричества — это игла опустилась на дорожку.

Джошуа дотронулся в темноте до моей руки и прошептал:

— Изумительный момент, не так ли? Что будет дальше — представления не имею!

Я чувствовал, что он весь прямо-таки раздувается от гордости.

Стало слышно, как откуда-то издалека с шумом и гудками приближается поезд — быстрее, мощнее и громче, чем я мог себе вообразить. Грохот перешел в крещендо, он был сразу повсюду и даже над головой, гудок прошил меня насквозь, до самой крышки черепа. Говорю тебе, эта гребанная улица ходила ходуном! «Кадиллак» задрожал, как пронзенная острогой рыбина, он так здорово подпрыгивал, что я машинально ударил по тормозам. Я знал, что никакого поезда нет, что все это сплошной обман, и все равно чуть не наложил в штаны. У меня мурашки шли по телу, когда я пытался представить, какой хаос воцарился во всех этих мирных, сонных домиках, которые отродясь не тревожил гул и грохот железной дороги. Я покосился на Джошуа: взгляд спокоен, губы слегка приоткрыты. Но когда оглушительный шум призрачного поезда смолк, а из домов еще не донеслись первые приглушенные вопли и проклятия (только кое-где в окнах стал загораться свет), уголки губ и скулы Джошуа приподнялись в едва заметной улыбке. Он наклонил голову к микрофону, будто собрался помолиться.

В окне дома напротив разошлись занавески, и я увидел искаженное гневом лицо. Потом послышались крики и визги. Наверняка в этот миг десятки дрожащих пальцев набирали номера, найденные в телефонных книжках на странице «Звонить в экстренных случаях». Я от души надеялся, что Джошуа не станет ждать, пока действительно соберется толпа. В коттедже через два дома от нас распахнулась входная дверь, и на лужайку, размахивая бейсбольной битой, выскочил здоровенный мужик в мятой пижаме. Было совсем не похоже, будто на него только что снизошло просветление, скорее он выглядел до чертиков взбешенным. Я уже было потянулся к зажиганию, как вдруг ночную тьму прорезал голос Джошуа, превращенный усилителями в рев.

— РЕАЛЬНОСТЬ КОНЕЧНА! — он сделал паузу, а потом добавил, уже мягче: — Но она не завершена. Разве может она считаться завершенной без загадочного поезда, мчащегося сквозь наши сны? Разве может она считаться завершенной, пока мы не вообразим, что, соединив силы снов, мы воплотили их в реальность; пока прямо здесь и прямо сейчас наша жизнь не подведет нас к этому открытию? Неоднозначное положение дел, не правда ли?

Поезд, приснившийся нам, называется «Небесный Экспресс». Не знаю, как вы, а я уже устал размахивать руками, пытаясь заставить его притормозить. Этот поезд — старый, трясущийся и завывающий товарняк, везущий холодильники, газетную бумагу, запчасти для тракторов, военную амуницию и соль. Этот поезд — смертоносный южный ветер, сжигающий вместо топлива человеческое дыхание и разбитые мечты. Этот поезд — чистая идея любого реального поезда, на котором мы не прочь проехаться.

Посадка заканчивается! Просим пассажиров занять свои места!

Но мы, конечно, и так уже заняли места. Это и есть та доля правды, которая содержится в каждой шутке. Могу поклясться, что я своей шуткой вовсе не собирался выставить вас дураками или напугать до потери пульса, наоборот, я стремился осветить ваши лица и услышать тысячи песен, звучащих в вашей крови. Дотронуться до груди вашей матери, как дотрагивались вы сами в младенчестве, когда пребывали в волшебном мире и ощущали ее чистое млекопитающее тепло — самое чудесное, что только бывает на свете. Я хотел заставить вас заново ощутить это волшебство. Настоящее волшебство, возникающее, когда мы по-настоящему держим друг друга за руки.

Мы раним друг друга. Помогаем друг другу. Убиваем друг друга и любим друг друга, а между этими двумя крайностями происходит массовое истребление таких же жалких неудачников, как мы. По отношению к окружающим — людям, растениям, животным, земле — мы то и дело проявляем презрение, лицемерие, неприкрытую двуличность и грязную алчность. Даже когда мы во что-то верим, нам застит глаза ощущение собственной правоты. Наша вера — всего лишь крышка мусорного бака, которая не дает завестись червям и защищает бак от дворняг, которые растащат мусор по лужайке, и наши мелкие секреты и догнивающий стыд окажутся выставлены на всеобщее обозрение. А потом придет какой-нибудь мальчуган, срежет с вишни ветку, сделает себе из нее шпагу, а из крышки от бака — щит и отправится в путь, сражаться с настоящими драконами, охраняющими настоящие Граали — пустые Граали, на которых драгоценными камнями выложены картины о свадьбе солнца и луны…

Джошуа сделал долгую паузу, и эхо его последних слов раскатилось по всей долине, а потом громогласно продолжил:

— Я говорю не о религии. Я не пытаюсь продать вам билет на поезд. Я не машинист и не проводник, я такой же пассажир, как и вы. Может быть, одни места в этом поезде получше, а другие похуже, но по большому счету все религии одинаковы. И все храмы и церкви наполнены бухгалтерами, солдатами и иллюзиями, а я бы, откровенно говоря, с радостью наполнил их реками, воронами и мечтами.

Реальность конечна, но не завершена. Мы растворимся в дожде, в речной воде, в беспокойных и ужасно убедительных желаниях, из которых и сотканы наши лица. Ворон может прилететь, а может и не прилететь. Мы обладаем только тем, что реально. Тем, что можно понять, наполнить, подержать, создать. Но если те или иные возможности лежат за пределами нашего понимания, это еще не значит, что мы не можем сознательно их выбирать или не менее сознательно в них верить. Жизнь — это то, что происходит с нами здесь и сейчас, и уверяю вас, я знаю, как реально и по-настоящему может быть искалечено человеческое сердце, как на нас в одночасье обрушивается груз одиночества, как выщелачивают нашу почву сомнения и невежество. Мы уже и сами не знаем, какие мы: твердые, жидкие или газообразные; свет или космическая тьма; запутавшиеся ангелы или шуты дьявола; «всё или ничего» или «может быть, время от времени»; «кто? что? где? как?» или «ну почему все это происходит именно со мной?». Жизнь так и будет течь мимо нас, пока мы сами не признаем ее, не возьмем ее в свои руки и не сделаем своим свидетелем и соучастником.

Но пока мы с вами здесь. Сегодня ночью мы собрались здесь, и мы живы. Мы живем своей собственной жизнью. И мы связаны друг с другом самим фактом своего существования, тем, что мы живы, а значит, мы должны считать свой выбор доказательством собственного существования. Никакие отговорки насчет невозможности выбирать не принимаются. Вот что я хочу сказать: во-первых, я знаю, выбирать непросто, во-вторых, между решением и его последствиями может пролегать целая пропасть, и, в-третьих, если вы никогда в жизни не попадали впросак, вы не поймете, насколько вы сейчас счастливы. Я обращаюсь к вам не для того, чтобы дать инструкции, а из сострадания, пытаясь напомнить вам, что мы можем ранить друг друга или помочь друг другу, гнить или процветать, окаменеть или подпрыгнуть!

Не успел он договорить, как я заметил краем глаза вспышку от выстрела. В тот же миг левую колонку вышибло из окна, а Джошуа, держась за голову, привалился к двери — между пальцев сочилась кровь. Я рванулся к нему через сиденье и отвел руку в сторону. Ожидая худшего, чего-то вроде дыры в черепе с вытекающими мозгами, я, к своему облечению, увидел лишь неглубокие ссадины. Должно быть, его задело осколком колонки или царапнула пуля. Я решил, что с выяснением характера ранения можно и повременить, зато что уж точно пора сделать — так это побыстрее уматывать отсюда. Я рванулся обратно — за баранку — и уже было повернул ключ, как мою руку кто-то перехватил. Это был Джошуа.

— Нет, — отрезал он.

— Но они же стреляют! — резонно возразил я.

Джошуа пожал плечами.

— Значит, речь была недостаточно вдохновенная, — он рассеянно вытер стекающую на левую бровь струйку крови. — Не стоит обижаться на критику.

— У вас кровь идет, — напомнил я.

— А, ничего страшного. Полагаю, задело кусочком колонки, — он поднял микрофон и протянул его мне. — Теперь попробуйте вы.

Тем временем полуодетая или в банных халатах публика уже хлынула на улицу. В их криках то и дело слышалось имя Генри. Я сидел с микрофоном, в голове — совсем недавно наполненной навязчивыми внутренними монологами — пустота. Я подождал секунд пятнадцать, не грянет ли второй выстрел, а потом, не в силах больше выносить напряжение, поднес микрофон к губам и заорал:

— У вас есть ровно три минуты, чтобы нас прикончить! Дольше мои нервы не выдержат! — Я не узнавал своего голоса, настолько глухо и искаженно он звучал. — Если же в ближайшие три минуты вы нас не убьете, я кое-что добавлю к речи моего друга. Обещаю, что буду краток. А потом мы уедем.

«Почему именно три минуты? — спрашивал я себя. — А, с другой стороны, почему бы и нет?»

Джошуа полез на заднее сиденье.

— Что, покидаете меня в трудную минуту?

— Напротив, Джордж, — пропыхтел он, перегнувшись через спинку. — Проверяю, что случилось с колонкой. Она дает чудовищное искажение. Вы звучите как лягушка, жующая мячики для настольного тенниса.

— Это с перепугу, да и крыша у меня не на месте, — объяснил я.

— Ничего подобного! Это потому что колонка прострелена. Они стреляли в колонку, а не в нас — хоть это вы понимаете?

— Уфф! — выдохнул я с сарказмом. — Какое облегчение!

Поглядев на часы, я на миг впал в панику — я не запомнил, когда пошло время. Одна минута уж точно должна была пройти, поэтому я рассчитывал, что осталось еще две. Интересно, следил ли хоть кто-нибудь за временем?

С улицы раздался женский крик:

— Эдди, вернись сейчас же!

Потом поодаль прозвучал мужской голос:

— Черт побери, Генри, хватит уже с нас стрельбы. Ты еще шизее их! Незачем нам их убивать!

Я надеялся, что и остальные разделяют его мнение.

— Ага! — воскликнул у меня за спиной Джошуа. — Пуля только скользнула по краю колонки, но при падении отошел контакт в проводе. Так я и думал. — И он принялся за починку, напевая себе поднос: — Зипити-дуу-да!

Одно из двух: то ли он потрясающе владел собой в любой обстановке, то ли страдал серьезным психическим заболеванием.

Считается, что все секунды имеют одинаковую продолжительность, однако мой личный опыт доказывает, что это неправда. Время между «тик» и «так» может растягиваться, сжиматься, а может, как в ту ночь, и вовсе остановиться. Я пялился на секундную стрелку, пока не убедился, что она снова пришла в движение. По моим прикидкам, из-за неисправности часов я потерял еще полминуты. Значит, уже прошло три минуты, а то и больше. Я включил микрофон.

— Время истекло, — объявил я. — Спасибо, ребята. Мы вовсе не желаем вам зла, надеюсь, что и вы нам — тоже. — Очевидно, Джошуа все-таки сумел подсоединить провод, потому что голос мой зазвучал громко и чисто. Только зря он так старался и зря доверил мне свою отличную аудиосистему — мне все равно было нечего сказать, а даже если бы и было, во рту внезапно так пересохло, что я не смог бы вымолвить ни слова. Пряча отчаяние за показной храбростью, я открыл дверцу и медленно вышел из машины. Руки я из осторожности старался держать на виду. Обогнул машину, забрался на капот, а потом и на крышу. Я стоял там, дыша свежим ночным горным воздухом и заглядывая в каждое лицо, которое мог рассмотреть; одни стояли, на случай опасности сбившись в кучки, другие глядели из окон с прижатыми к стеклу носами; некоторые целыми семьями толпились в дверях или на утопающих во тьме ступеньках. И тут я начал аплодировать — размеренно, искренне и морщась от боли, ведь мои ладони еще не успели зажить после вальса с кактусом.

— Уносите отсюда свои никчемные задницы! — прорычали из мрака.

— Ага, пока мы их вам не надрали, — подхватил мужик с бейсбольной битой.

Я продолжал хлопать.

— Да вы ненормальные! Вас в больницу надо упечь, — это был старушечий голос, резкий и полный рожденных богатым жизненным опытом суждений, сердитый на весь этот поднятый заезжими идиотами шум.

Я хлопал как сумасшедший.

Крики прекратились, и мне стало слышно, как аплодисменты эхом разносятся вдоль улицы. Я не знаю, на что похожи хлопки одной рукой, а вот как звучат хлопки двумя руками — это я вам могу сказать с уверенностью. У меня болели ладони, но я не сдавался.

И наконец кто-то, кого я не мог рассмотреть, — просто тень на крыльце в самом конце квартала, даже неясно, мужчина это был, женщина или ребенок, — присоединился к моим аплодисментам. Всего один человек, но этого было достаточно. И, кстати, никто на меня не шикал, никто не освистывал. Я перестал хлопать.

— Благодарю вас за терпение, — сказал я, спрыгнул на асфальт, под уважительный кивок Джошуа распахнул дверцу, завел мотор… И мы растворились в ночи — на мой вкус, отъезд был стильный, с особым шиком.

Через пару миль наше полное достоинства отбытие было подпорчено предупреждающим миганием красных огней в зеркале заднего вида. И то, что поначалу было театральным исчезновением, превратилось в заурядное давай-жми, прибавь-газу, срочно-делаем-ноги, ой-мамочки-бегство.

Красные огни не отставали, и я обернулся к Джошуа за советом. Он держал микрофон за шнур и раскачивал его, словно маятник, в такт моргающему световому пульсу. Другая его рука прижимала ко лбу желто-зеленый платок. То ли он пребывал в шоке, то ли заблудился в своих мыслях. Я попытался привести его в чувство:

— Кажется, за нами гонятся легавые и велят остановиться.

— Не обращайте внимания.

— Они не отстанут.

— Это всего лишь ваше предположение, Джордж, ничего больше, — ответил он, продолжая покачивать микрофоном. Тут шериф врубил сирену, и Джошуа замер. — До чего же все-таки отвратительные звуки. Надоедают, да?

— Да уж, если, конечно, ты не глухой, — согласился я.

— Постарайтесь не обращать внимания, — повторил Джошуа.

Я гнал сверх всех положенных скоростей, но шериф так и сидел у нас на хвосте, будто приклеенный. Где-то через милю, когда мы выехали на длинный прямой отрезок, коп ускорился и поравнялся с нашим левым задним окном. Я решил вести себя с ним как с любым другим водителем и помигал фарами, показывая, что уступаю дорогу.

Шериф отключил сирену и поехал вровень с «кадиллаком». Закрепленный у него на крыше громкоговоритель выдал сухое, бесстрастное, профессиональное требование:

— Сворачивайте на обочину, пидорасы!

— А эти гнусные инсинуации насчет наших сексуальных предпочтений мы тоже обязаны терпеть? — спросил я у Джошуа, потянувшегося к заднему сиденью.

— Да, — промычал он.

— А если он начнет кидаться палками и камнями, а?

— В пределах разумного…

— СВЕРНИТЕ НА ОБОЧИНУ И ОСТАНОВИТЕСЬ, ИЛИ Я БУДУ СТРЕЛЯТЬ! — скомандовал шериф.

— А как насчет оружия? — осведомился я у Джошуа.

— Пожалуй, нам следует выразить этому несдержанному и завистливому человеку свое сочувствие, — невозмутимо ответил он, развернулся обратно и задумчиво поглядел на дорогу, крутя в руках микрофон.

— А НУ, БЫСТРО, УБЛЮДКИ! — прогудел громкоговоритель.

И следующей вещью, которую я услышал, был голос Джошуа, по-прежнему спокойный, но на таких децибелах, что жалкому полицейскому громкоговорителю и не снилось:

— Сэр, мы не признаем за вами полномочий задерживать ученых в ходе эксперимента или пилигримов во время паломничества.

Мне хотелось посмотреть, как полицейский отреагирует на наш сдержанный отпор, я выглянул в окно как раз вовремя, чтобы заметить, как он снимает с напольной подставки уродливый обрез двенадцатого калибра. В громкоговорителе что-то затрещало — не то статическое электричество, не то коп плюнул туда со злости, а потом раздался его разъяренный рык:

— СИЮ ЖЕ МИНУТУ, СКОТЫ!

— А ДЕРЬМА НА ЛОПАТЕ НЕ ХОЧЕШЬ? — заорал Джошуа.

Уж не знаю, кто был поражен сильнее: я или шериф. Словно отброшенные мощной звуковой волной, «кадиллак» и полицейский «додж» разъехались в стороны. Я быстро пришел в себя, а он — нет. Тем не менее он успел сбросить скорость, поэтому, слетев в кювет и снеся с ограждения десять метров колючей проволоки, все-таки не перевернулся.

— Остановитесь, — порекомендовал Джошуа.

Я затормозил у обочины, и мы поглядели назад. Красные огни все еще мигали, но уже как-то спазматически. В салоне зажегся свет, шериф выскочил наружу и тут же с криком рухнул, запутавшись в колючей проволоке.

— Он в порядке, — заключил Джошуа, — только на время выведен из строя собственным гневом и силой нашего волшебства. Давайте предоставим его самому себе, и чем скорее, тем лучше. — Он нажал кнопочку на микрофоне и беззаботно промурлыкал: — Спокойной ночи, офицер.

Я снова вырулил на середину дороги и сразу дал маху, разогнавшись за пятнадцать секунд до трехзначных величин.

Через минуту Джошуа спросил:

— С какой скоростью мы едем?

— Что-то около ста десяти.

— Это необходимо?

Я на миг задумался.

— Вообще-то нет. Но вы сами сказали «чем скорее, тем лучше», и, учитывая вероятность погони, такая скорость меня успокаивает.

— Ну, тогда получайте удовольствие. А если при этом вы не будете забывать о нашей безопасности, тем лучше.

— Кстати говоря, Джошуа, раз уж речь зашла о бегстве — нам бы не помешало избавиться от серебристого ящика и его содержимого — с такими уликами полиции ничего не стоит прижать нас к стенке. Хотя, может, вы собираетесь оставить это все себе на память? Сентиментальная привязанность, денежное вложение и т. д.

Джошуа улыбнулся.

— Я уже решил, что передам всю аппаратуру вам — в знак благодарности за помощь. Дар дарящему, так сказать. Можете распоряжаться техникой по своему усмотрению.

— Джошуа, кто-нибудь уже говорил вам, что вы хитрый старый пердун?

— Я всегда считал, что щедрость — самая доступная из добродетелей.

— Ну, спасибо, — усмехнулся я.

Джошуа кивнул в ответ.

— Вот и славно. Наслаждайтесь. Я потратил не один месяц на отладку и настройку системы.

— А к ней подходят пластинки по сорок пять оборотов в минуту?

— А как же! Поезд и был записан на сорокопятке.

— В таком случае вы не возражаете, если я прокручу на своей новой системе парочку пластинок из коллекции одной моей знакомой? На максимальной громкости?

— Рок-н-ролл, надо полагать? — энтузиазма в голосе моего попутчика не наблюдалось.

— Так точно, — подтвердил я.

— Это в наказание, или вы пытаетесь вынудить меня забрать дар?

— Ни то ни другое, — покачал головой я. — Хочу отпраздновать победу.

— Джордж, — брюзгливо пробормотал Джошуа, — это неспортивно — пускать против человека в ход его собственные методы. Наши болтливые рты слишком часто оказываются шире, чем наши сердца.

— Круто сказано! — одобрил я.

Мы начали с «Мауbеllinе» Чака Берри, затем последовал Джерри Ли Льюис с его «Shake, Rattle, and Roll», что, собственно, мы и делали,[20] а потом последовали еще четыре дорожных хита для меня и один для Джошуа — благослови Господь его сердце! — он заявил, что, пожалуй, не станет подходить к музыке предвзято, пока не послушает ее в «правильной» обстановке. Я даже заметил, как он пару раз притопнул ногой в такт, глядя на дорогу и витая среди удивительных порождений собственного разума, которые я даже вообразить себе не мог.

По предложению Джошуа мы все утро бессистемно колесили по округе. Его теория гласила, что мы сможем сбить преследователей со следа, только если сами хорошенько поплутаем. Заблудимся и заставим заблудиться противника.

Однако заблудиться оказалось непросто. Как правило, мы упирались в какой-нибудь тупик и вынуждены были разворачиваться обратно, поэтому у нас неоднократно возникало чувство, будто мы тут уже проезжали. Джошуа распоряжался:

— Давайте в следующий раз свернем направо, проедем девять минут и семь раз подряд повернем налево.

В итоге мы почти всегда оказывались перед чьими-нибудь воротами и ехали назад. К тому же нам то и дело попадались дорожные знаки, сообщающие водителю, где он находится и сколько осталось до ближайшего населенного пункта, — попробуй тут потеряйся! И все же метод сработал. Нам попалось несколько копов, но никто из них не обращал на нас внимания.

Мы с Джошуа расстались в городке Правда или Расплата,[21] штат Нью-Мексико. Джошуа выбрал город, увидев название на дорожном знаке, и заявил, что это подходящее место для прощания. Я высадил его в центре, на расстоянии одного молочного коктейля от кафе-мороженого, которое как раз вот-вот должно было открыться. Он поблагодарил меня за поездку и совместно пережитые приключения. А я поблагодарил его за серебряный ящик с музыкальной системой и за чувство, которое он вселил в меня, — чувство, что все возможно. Было грустно смотреть, как он уходит.

Я доехал по 25-му южному шоссе к Лас-Крусес до пересечения с 10-м. Мне отчаянно нужна была компания, но на дороге как назло не попадалось ни одного голосующего. Я скучал по странноватому, но тем не менее внушающему спокойствие Джошуа, и это, вместе с навалившейся физической усталостью и эмоциональным истощением после полной напряжения ночи, нагоняло тоску. Общеизвестно, что лучшее средство от тоски — музыка, так что я включил на полную громкость Литтл Ричарда и стал слушать, как он бредит женщиной по имени Люсиль.

Без сомнения, музыка помогла мне обуздать хандру, но что помогло еще больше — так это тихий вечер, проведенный на берегу Рио-Гранде. Я сидел и тупо глазел, как мимо протекают огромные массы грязной воды. Вообще-то я остановился там, чтобы помочиться, но пока мой мочевой пузырь опорожнялся, безмятежное течение вод успело меня загипнотизировать. Я решил сделать получасовой привал, а в итоге просидел чуть ли не до темноты. Время от времени задремывая, я наблюдал, как движется вода, и ее мощная, мутная, неизбежная сила действовала на меня умиротворяюще. Когда я наконец завел «кадиллак», то чувствовал себя так, будто хорошенько отдохнул и выспался. От тоски и следа не осталось, ну, разве что совсем незаметная тень — но она всегда была со мной.

Я заехал в Эль-Пасо, чтобы запастись горючим для поездки в Западный Техас. Сам я тоже не забыл подзаправиться — купил в «Хижине Хуана: лепешки на вынос» две мексиканских лепешки тако и моментально сжевал их, откусывая со скоростью два раза в секунду. А десертом стал бензедрин — пять таблеток. Укрепив таким образом тело и очистив разум, я зарядил в проигрыватель «Little Darlinʼ» группы «Diamonds» и заложил медленный вираж на восток, к холмистому краю.

У меня даже сложилось что-то вроде плана. Дотащиться до Хьюстона, снять номер в мотеле, спать до упора, перекусить, а потом завалиться в библиотеку или еще каким-нибудь способом разузнать, где же все-таки кости Биг Боппера нашли вечное упокоение. Я практически не сомневался, что его похоронили в родном городке, или, в крайнем случае, в Бомонте, но настало время удостовериться в этом окончательно. Давно пора. Я всю дорогу вел себя как раздолбай, пришел час признать это и дать себе клятву исправиться. Тут двух мнений быть не может: нужно брать жизнь в свои руки. Ощущая необычайный прилив решительности и целеустремленности, я точно знал, что добьюсь своего. Доведу дело до конца и доставлю тачку куда нужно.

Клинт, Торилло, Финлей, через залитый лунным светом перевал в горах Квитман, мимо Сьерра-Бланки, вниз к Орлиной равнине и потом через Алламор, Ван-Хорн, Плато — я промчался сквозь Западный Техас резвым галопом, взметая дорожную пыль и постоянно под кайфом от сочетания наркоты и рок-н-ролла. «Раз, два, три! Грусть, молчи… А-а-у-у-у, крошка, всё как в кино…» Тоска развеялась, и на этот раз от нее не осталось даже тени. Мне больше не требовались ни Джошуа, ни Кейси, ни сон. Помню, как, накручивая мили, я снова и снова повторял слова своей собственной песни: «Я сам, мой миг, мой путь». На полном серьезе.

Я заглянул на заправку «Тексако Трак Стоп» на пересечении 10-го и 20-го шоссе. Возле туалета меня поймал за пуговицу тощий паренек и умолял подбросить его до Далласа. Стоило только посмотреть на его зрачки, чтобы понять, почему он на мели и почему спешит, изо рта у него так разило дешевым вином, что и мертвый бы очнулся. Я сказал ему, что еду в другую сторону, в Хьюстон, что в любом случае не собираюсь брать пассажиров и что впервые за долгое время наслаждаюсь одиночеством.

Я снова вывернул на 10-е шоссе; по позвоночнику и жилам растекалось «Tutti Frutti» Литтл Ричарда. С быстротой и точностью, посрамившей бы любой современный компьютер, я составил расписание дальнейшего путешествия, просканировал свою нервную систему на предмет признаков усталости, предусмотрел остановки для удовлетворения естественных телесных нужд и установил себе оптимальную дозу — семь бенни. Я запил таблетки холодным пивом. Дорога до Хьюстона обещала быть долгой и безлюдной — как раз то, чего мне хотелось. Я откинулся на шикарную мягкую спинку сиденья, открыл окно, впустив в салон прохладный воздух, поудобнее взялся за руль и выжимал газ, пока звезды не слились в светящуюся дымку. Я был белой ракетой, преодолевающей звуковой барьер; безупречный, могущественный, готовый поднапрячься и все-таки доставить дар по назначению, поцеловать бампером «кадиллака» могильный камень Боппера, облить заднее сиденье бензином, а потом поджечь письмо Харриет и бросить его в салон — маленький факел, из которого родится огромный великолепный огненный шар, памятник и доказательство вечной любви. Да, мама, да! Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Уоп-боп-а-лула!

И вдруг, в этот самый миг, взмыв на алмазный пик целеустремленности, гоня машину под сжигающую мосты музыку, отдавшись на волю своей непредсказуемой судьбы, я поймал в свете фар смутный силуэт Дважды-Растворенного Джонсона и заставил себя развернуться. Не то чтобы совсем повернуть назад и не сию секунду, но все же я заложил крутой, под девяносто градусов, поворот налево, к северу.

Потом я гадал, почему мне вообще, при моем тогдашнем настроении, пришло в голову остановиться. Штука в том, что я сначала остановился, а потом уже подумал. Нервный импульс, социальный рефлекс, называй как хочешь. И я поспешил к нему. Мудро это было или глупо, был я на коне или в говне — это уж тебе решать. Но прежде чем сделаешь выводы, давай опишу тебе того человека, каким я его увидел — первое впечатление в сиянии фар, пока я тормозил, и более четкие детали, когда он приблизился. А ты пока подумай, что бы ты сам сделал на моем месте в похожих обстоятельствах и настроении, какое решение принял бы, если бы времени на размышления у тебя было — всего три удара сердца.

Цвет его шляпы с узкими полями уже сам по себе мог остановить кого угодно: кричаще-розовый, цвет фламинго, будь он еще чуть ярче — и мог бы светиться в темноте, слабо оттененный шелковой ленточкой лавандового тона. Пропустить такую шляпу просто невозможно.

Он был высок, шесть футов и один или два дюйма сверх того.

Не голосовал, никакого оттопыренного пальца и взмахов рукой. Стоял прямо, будто аршин проглотил.

Под мышкой он держал почти квадратный блестящий пятнисто-белый предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся «Библией короля Иакова»[22] в переплете из кожи какой-то южно-американской ящерицы.

Худощавый, но костлявым никак не назовешь.

Чернокожий. Одно это само по себе могло бы заставить меня притормозить. В 1965 году черный мужчина мог голосовать на дороге в Техасе в два часа ночи только при том условии, что: ничего не боялся, был каким-то чертовым колдуном, попал в отчаянное положение или повредился в уме — мне было любопытно узнать, какие из причин переплелись в данном случае.

Я подозревал, что это было бесстрашие — того рода, что происходит из глубокой уверенности в небесном покровительстве, да и одет он был как священник. И хотя Дважды-Растворенный Джонсон в самом деле был человеком веры, он, как свидетельствовало его одеяние, любил одеваться с иголочки, пусть и на церковный манер. Искусно сшитый сюртук из черного бархата сочетал строгость форм и текучую гладкость. Черные бархатные штаны выглядели скромно и при этом сидели безукоризненно. Черный свитер из шерсти альпаки. Обычный священнический воротничок, но с цветовыми вариациями: вместо белого крахмального квадратика под подбородком — пятнышко режущего глаз сиреневого шелка, словно бы вырезанное из того же разряда молнии, что и ленточка на шляпе. К церковному облачению он добавил черный бархатный плащ-накидку, шелковая подкладка которого была чьей-то немилосердной рукой выкрашена в тон шляпе. Наряд довершала пара ковбойских сапог из змеиной кожи.

Подрулив к обочине, я открыл пассажирскую дверцу и произнес:

— Доброшу до Хьюстона или в любое другое место по пути.

Дважды-Растворенный наклонился и уставил на меня темно-карие глаза — не враждебно, не испуганно, а с этаким вялым интересом. У него были полные, мясистые губы, а когда он улыбнулся, обнажился ряд крупных белых зубов. Протянув руку, он аккуратно опустил на переднее сиденье свою Библию в ящеричной коже, но сам садиться не торопился.

— Минуточку, — попросил он сладким, карамельным баритоном и показал поднятый указательный палец.

Я подумал было, что он пойдет за остальным багажом, которого мне отсюда не видно, или хочет отлить на дорожку, но вместо этого он обошел вокруг «Эльдорадо», дотрагиваясь то до капота, то до бампера, провел пальцами по обивке сидений, по крыше, вдоль задних габаритных фонарей. На всем протяжении осмотра он быстро кивал и бормотал себе под нос:

— Да. Надежно. Боже, боже. Какой же ты длинный и сладкий! О-о-о, крошка, да! Прочно и на века. Такой большой-пребольшой, что даже слишком огромный. — Вернувшись к распахнутой пассажирской дверце, он скользнул внутрь, подхватил свою Библию, потом бережно захлопнул дверцу и одарил меня широкой и обаятельной улыбкой.

— Да пребудет с тобой и дальше Святой Дух, такая крутая тачка — подарок свыше.

— Вообще-то я ее угнал, — признался я.

— Что ж, бывает, — удивленно сморгнул он. — Иногда ты просто вынужден добывать небесные блага своими собственными руками — вот что я недавно вкопал, только в конце концов до добра это не доводит, улавливаешь мой аккорд? Это значит, что за тачкой наверняка охотятся законники. А это уже значит, что если они найдут ее, а в ней меня — то мне светит провести следующую пятилетку в тюрьме. Если ты черный и если ты в Техасе (а то и другое как раз про меня), на снисхождение и справедливость можешь не рассчитывать. А раз уж я всем сердцем люблю свежий воздух, открытые пространства, плотские утехи с женщинами и все остальные святые дары Господа Всемогущего, то не могу тратить драгоценное время на тюрьму, вкопал? Так что благослови тебя Господь за то, что предложил богомольной душе сократить путь, но, как это ни грустно, лучше тебе, чувак, ехать без меня.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами я, ожидая, что он сейчас выйдет из машины.

Вместо этого он уселся поудобнее, возвел глаза к небу, будто ища наставления, потом закрыл их и со вздохом сказал самому себе:

— Дважды-Растворенный, если белые законники вцепятся тебе в задницу, тебе и правда дорога на тот свет; ты для них еще один ниггер, над которым можно покуражиться. Белый и черный парни в краденом шикарном «кадиллаке» с калифорнийскими номерами — кого при таком раскладе они обвинят? Чувак, да если даже этого благочестивого белого кекса, сидящего рядом с тобой, поволокут в Верховный суд, а он всю дорогу будет сознаваться и каяться, твою задницу все равно упрячут за решетку. Можешь на это рассчитывать.

— «Краденый», — прервал я его излияния, — это слишком сильно сказано. С точки зрения закона, у меня с собой кипа поддельных документов, которые объясняют, что я всего лишь перегоняю эту тачку к мемориальному комплексу. Меня уже один раз останавливали, прямо на выезде из Фриско, и к бумагам никто не придрался. И…

— Ну да, ну да, — с жаром закивал Дважды-Растворенный, — говори-разговаривай.

— А с точки зрения морали, я действительно собираюсь доставить эту машину как дар от одной старой девы, в которой благодаря музыке пробудилась женщина.

— О-о, да-а-а! Еще! — Дважды-Растворенный возбужденно захлопал в ладоши. — Продолжай! Вешай лапшу!

— Однако с моей стороны было бы нечестно скрыть от тебя, что не далее как сегодня утром один шериф, преследовавший машину, по описанию поразительно похожую на эту, случайно угодил в кювет. Хотя сам он, возможно, считает, что это произошло не так уж случайно.

— Вот это действительно скверные новости. Такие вещи можно трактовать как попытку убийства или еще какое дерьмо похуже.

— Впрочем, — продолжал я, — это произошло в горах Нью-Мексико, и, как я уже сказал, тогда было раннее утро, а сейчас ночь. Как говорится, время — деньги или, в нашем случае, расстояние.

Дважды-Растворенный кивнул, но, судя по всему, я его не убедил.

— А если ты оглянешься на заднее сиденье, то заметишь там коробку с двумя сотнями рок-н-ролльных пластинок и диковатую на вид аудиосистему, такую мощную, что может разнести тебе черепушку.

Дважды-Растворенный просветлел.

— Так-то лучше. Кажется, жизнь налаживается. Это как раз такая музыка, какую я бы с удовольствием послушал.

— И…

— Ну, говори же еще! — потребовал Дважды-Растворенный.

И я сказал.

— И еще у меня в машине бутыль, а там что-то около девятисот таблеток амфетамина, только что из лаборатории.

— Возблагодарим же Господа нашего Всеблагого! — завопил Дважды-Растворенный, торжественно простирая руки к небу. — Так давай же скорее употребим их, пока законники не сцапали «колеса» как улику!

Такая стратегия показалась мне действительно божественным откровением. До Хьюстона еще было ехать и ехать, и я чувствовал, как все мое тело сковывает усталость. К тому же, как справедливо заметил Дважды-Растворенный, не стоило провоцировать полицию, оставляя противозаконное имущество где попало. Мы оба взяли по небольшой горстке, хотя у Дважды-Растворенного в загребущей лапище уместилось куда больше, чем у меня.

Я взял с заднего сиденья коробку с записями и вручил ее своему новому знакомцу.

— Сегодня ты диджей.

— Круто! Я вкопал! Приготовься к безумной взрывающей мозг программе. Преподобный Дважды-Растворенный Джонсон — король ритма, он вобьет в твои уши парочку сладчайших священных гимнов!

— Ну что ж, преподобный Дважды-Растворенный, — сказал я, запуская мотор, — тебе выпала честь ехать с непреподобным Джорджем. Добро пожаловать на борт!

— Держи пять! — рассмеялся он, протягивая руку.

Мы обменялись рукопожатиями.

— А теперь, может быть, ты расскажешь мне в перерывах между песнями о своей религиозной принадлежности и объяснишь, в чем состоит твоя служба? Признаюсь, сроду не видел у священников таких стильных и клевых одеяний и ни разу не встречал клирика, который бы за компанию глотал с паствой «колеса». Я-то всегда считал (и мой опыт это только подтверждает), что наркота от дьявола.

Дважды-Растворенный только фыркнул.

— Господь сам сотворил дьявола ради забавы. Сотворил все, что есть на этом свете, каждое живое существо; все, что есть сейчас, и все, что будет после того, как небесные трубы призовут нас на встречу с безбрежным божественным светом. Знаешь, что ты должен вкопать из своих трипов? Что у тебя нет и никогда не будет недостатка в грехах, которые Спаситель мог бы тебе отпустить. Иначе мы бы все передохли со скуки, и я бы остался без работы.

— Кажется, я уже готов обратиться в веру. А как называется твоя церковь?

Дважды-Растворенный застонал — я сперва подумал, что это из-за моего полного религиозного невежества.

— Чувак, — тяжело вздохнул он, — у меня всю жизнь нелады с названиями…

Он пустился в разговоры, и какая бы песня ни блеяла из динамиков, его голос с легкостью ее перекрывал. Мы все ехали и ехали, я сшивал белые линии дорожной разметки воедино, они утончались и превращались в мерцающую нить. И все это время я пребывал в блаженном неведении, будто мы движемся вглубь лабиринта, а не к выходу из него…

Дважды-Растворенный возвращался домой в Хьюстон после девяти лет, которые он ошивался в Лос-Анджелесе. Он сбежал из дома в пятнадцать, после развода родителей: мамуля больше не могла терпеть папулино пьянство, а папуля не мог терпеть свою работу ночным сторожем в офисе «Тексако» — если не пил. Дважды-Растворенный был на шесть лет младше самой младшей из сестер; к тому времени, как предки решили разбежаться, все три его сестры уже успели выскочить замуж.

— Не было смысла оставаться, нас больше ничто не объединяло, — объяснил он, — мамулю, папулю и меня.

На самом деле его, конечно, звали не Дважды-Растворенный.

— Клемент Эвриэль — вот каким имечком они меня наградили, в честь дедули. Но при всем моем уважении к традициям, зваться Клемом — это уж слишком. Подходит разве что для каких-нибудь болванов с IQ не выше комнатной температуры. Так что когда я подался на побережье, то сменил имя на Оникс… ты вкопай, чувак, мне было всего пятнадцать и хотелось добавить в жизнь огонька. Не успел я добраться до Эл-Эй, как завис с одной уличной шлюхой, которая для собственного удовольствия трахалась с хорошенькими черными мальчиками вроде меня. Только мы перепихнулись — а у меня это случилось в первый раз, я ведь до того девственником был, так? — я еще лежу сверху, весь расслабленный, оглушенный, хватаю ртом воздух, а она вдруг как захихикает, по-девчоночьи так. Все хихикает и хихикает, а потом уже просто вообще ржать начала как ненормальная. Я спрашиваю, в чем дело, а она так заливается, что даже слова выговорить не может. «Оникс», — с трудом выдавливает она и снова принимается хохотать. А я лежу одурелый, не отличу своих пальцев на ногах от носа, а члена — от эскимо на палочке, но кое-что до меня все-таки доходит — не нужно мне такое имя, над которым смеются. Я кое-как слез с нее, оделся и пошел к дверям. Она все ржет. Ох уж эти женщины, великий источник скорбей… Я рано усвоил правило: просто люби их и не пытайся выяснить, что у них на уме. Разные биологические виды. Знаешь, Бог никогда не ошибается, зато иногда он загадывает нам загадки — одну такую загадал, когда сотворил женщин.

Короче говоря, я решил обходиться совсем без имени. Сократил его до просто «Джонсона». Подумал: если не могу сразить цыпочек блеском, возьму загадочностью. Сработало — клюнула целая куча — правда, может, тут дело скорее в моей природной смазливости и плавности движений. Я пытался было подзаработать кое на ком из девочек, пустить их в дело, но в Эл-Эй жестко стелют и все улицы давно поделены, если понимаешь, о чем я. Я наступил кому-то на любимую мозоль внутри дорогих ботинок, и мне зверски надрали мою шестнадцатилетнюю задницу. Достаточно зверски, чтобы я провалялся не одну неделю в городской больнице, питаясь через трубочку. Веселого мало, но зато у меня, как говорится, открылись глаза — хотя на деле они, наоборот, заплыли.

Когда я, прихрамывая, вышел из больницы, то решил быть как все — американская мечта и все такое. Устроился мыть посуду в одной тошниловке. Снял комнату — такую маленькую, что когда у тебя встает — член упирается в стенку. Посудных заработков едва хватало, чтобы живот не прилип к позвоночнику. Вставал с петухами и трудился допоздна — всё по плану, чувак. Каждый день изучал газету «Есть работа» как карту Острова Сокровищ, и на каждое собеседование начищал ботинки и припасал широчайшую из улыбок, но это всегда оказывались места не для ниггеров, потому что к ним выстраивалась еще целая очередь белых ребят, и угадай, кого они нанимали? А я всегда оставался в стороне, только менял одну дерьмовую работенку на другую, пока наконец в свой двадцатый день рождения я не заглянул в кошелек и не обнаружил, что там не хватит денег даже на минет и дешевую выпивку. Жизнь идет по проторенной колее, это всем известно, чувак, но однажды случается такое вот дерьмо и вышибает тебя из седла.

Я снова начал работать на улицах, но на этот раз был дьявольски осторожен — только дешевый перепихон. Ну, знаешь, как это бывает: травка целыми коробками, бабы, никаких презиков и такая жаркая торговля, что чуть настоящие ожоги не остались. Если удавалось выбить десять процентов от уличной скидки себе, считай — повезло и можно вечером кайфануть. Я становился плохишом. Скатывался все ниже и ниже. Был лузером. Меня засасывало, как динозавра в яму со смолой. Я стал напиваться, баловался наркотой, спал где попало. Душа никак не могла оторваться от земли.

И вот в прошлом году, седьмого января, вечером, я напился до поросячьего визга и заблудился по пути из винного магазина. Под конец я очутился возле бетонного здания с фиолетовым неоновым крестом, горящим над дубовыми дверями. Там еще была табличка: «Церковь Бесконечной Радости, Бесси Хармон». Я хотел было убраться подальше от этого дерьма, но спьяну ноги у меня связались узлом и я привалился к двери. И знаешь, чувак, та дверь пульсировала! Я прижался к ней ухом и услышал, как внутри сотня голосов от души распевает гимны. Стоило только надавить на дверь, как она открылась. От разгоряченных тел пахло мускусом, тут и там виднелись сияющие черные лица, устремленные кверху. Они пели с закрытыми глазами, выкладывались целиком и полностью, и вдруг — раз! — пение прекращается, к кафедре выбегает Бесси Хармон и кричит резким и звонким, как хрустальная флейта, голосом: «Хотите испыта-а-а-ать мощную, бесконечную радость?»

Сотня голосов хором: «Да!» — вернее, сотня плюс один, потому что я решил, что мне тоже не помешает немножко радости — в последнее время с этим было туго.

Бесси выдерживает секундную паузу, а потом мягко, со знанием дела говорит: «Что ж, это просто, — она облокачивается на кафедру, чуть ли не ложится на нее, ее личико светится, как черная луна, она шепчет: — Вам нужно всего лишь открыть свое сердце».

Я сделал, как она велела, открыл свое видавшее виды, как затраханная задница, сердце, и сквозь меня хлынул божественный Свет, переполнив меня с головы до ног. Паства снова запела, и я уже был с ними, танцевал в церковном приделе, как человек, которого уже никогда не покинут высшие силы.

В тот вечер я пошел домой к мисс Бесси — для кое-каких личных наставлений, и когда я разложил ее на кровати, она сказала: «Я видела, как люди растворяются в свете и как они растворяются в музыке, но ты дважды-растворенный, Джонсон! Жду не дождусь, когда смогу прижаться к тебе покрепче! — И я не заставил ее долго ждать, вкапываешь? Когда она своим журчащим голоском стонала: — О Боже! Боже! Боже!» — я понимал, что Он слышит наши молитвы ясно и отчетливо.

Бесси привела меня в Церковь и дала мне кров, продолжая каждую ночь наставлять в вере. Она заставляла меня читать Библию, разучивать гимны и драть ее как следует, когда в нее входил Святой Дух — а сколько в ней было этого Духа, ты, мать твою, даже не поверишь. Если тебе доведется услышать, как Бесси поет «Милость Господня», лежа голышом на шелковых простынях, получишь такой религиозный опыт, что всем этим святошам, болтающим с ангелами, и не снилось.

Это Бесси втянула меня в священничество. Меня как-то вдруг в одночасье осенило, что это и есть мое призвание — оно словно все эти годы поджидало меня, притаившись, как тигр, в высокой траве. Бесси объяснила мне, что великий и богоугодный труд священника на один процент состоит из Библии, еще на один — из стиля и на остальные девяносто восемь процентов — из сердца и души. Я слушал ее во все уши. Через пять месяцев она назначила меня младшим проповедником Свидетельства Истины и выделила мне десятую долю сборов со служб.

Паства росла, к концу года народу в церковь набивалось уже битком. Я работал на разогреве, давал прихожанам почувствовать, что адский огонь уже лижет им пятки. Я обрушивался на них, словно молот Господень, одним ударом разбивал крышку и выпускал наружу все их грехи и слабости, заставлял их корчиться под грузом вины и ошибок, а потом приходила Мама Бесси и вела страждущие души к небесной благости. Но знаешь, чувак, хоть мы и гребли баксы лопатой, мне было противно играть «злого полицейского» и заставлять их обссываться со страху. Я тоже мечтал возвышать души, но Бесси и слышать об этом не желала. Мне хотелось скрасить песнопения, добавить электрогитару, совсем чуть-чуть басов и барабанов. Бесси сопротивлялась и не давала мне и шагу ступить. К тому же как женщина она была ненасытна и вскоре положила глаз на симпатичного мальчика-мулата. Как-то раз прихожу я вечером домой, а она говорит: «Почему бы тебе не раствориться где-нибудь в третий раз, хотя бы на одну ночь, у меня тут срочная работа — нужно спасти бессмертную душу Сэмми», — это она про того мулатика, вкапываешь? — у него там, видите ли, какой-то духовный кризис в штанах. А я такой человек, что сразу понимаю: третий должен уйти. Короче, я прихватил последнюю выручку и отправился в путь.

Значит, стою я в центре Эл-Эй — без вещей, в каких-то лохмотьях, которые эта библейская Бесси подарила мне на двадцать первый день рождения, в кармане на все про все три сотни с мелочью. Ночь, я на углу неизвестно какой улицы, на сердце тоскливо, понятия не имею, что делать дальше, и тут Господь говорит мне так же ясно, как я сейчас говорю с тобой: «Отправляйся домой, Дважды-Растворенный! Там тебя ждет процветание!» А когда Господь говорит: «Надо!», человек отвечает: «Есть!» — и пронто, пронто, чувачок! Я оказался перед выбором, что купить: подержанную тачку или новые шмотки, но в автосалоне с тремя сотенными купюрами не очень-то разгуляешься, а вот гардероб можно укомплектовать вполне приличный, так что я проголосовал в пользу одежды. Господь любит, чтобы его вестники выглядели круто, а не как какие-нибудь дешевые философы-янки и прочая шушера.

И вот я здесь, почти на месте. Знаешь, что я задумал устроить, когда вернусь в свой родной Хьюстон? Первую в мире рок-н-ролльную церковь! Буду нести божественный Свет молодежи, чтобы поняли, что их тела и души едины, и что радость — не грех (по крайней мере, в моем учении). Классно зажгу, и денежки сразу в карман потекут! Может, даже со временем открою парочку филиалов. С Божьей помощью всё наладится. Ни минуты в этом не сомневаюсь. Я тебе вот что скажу: есть три вещи, которые черные парни умеют делать так, что вам, бледнолицым, и не приснится: петь блюз, трахаться и молиться.

Все бы хорошо, только я опять влип с этими именами и названиями. Ну, допустим, сам-то я могу успокоиться и на «Дважды-Растворенном», но мне ведь еще нужно придумать название для своей церкви. Что-нибудь такое понятное — вкапываешь? — и одновременно солидное. Что-то безумное и в то же время крутое. Мне за время поездки как раз пришла в голову парочка идей… Давай-ка я выложу свои козыри, и посмотрим, что ты скажешь. Как тебе такое: Церковь Священного Писания и Божественной Радости. Перегнул палку, да? Тогда так: Первая Церковь Чудовищно Клевых Хитов. «Чудовищно» тут не в кассу, правда? Детишки будут пугаться. Нужно что-нибудь поспокойнее: Душевная Церковь Чистой Радости. Или, может, Исполненная Духа Церковь Улетной Радости? Угарная Церковь Реактивных Гимнов? Надо, чтоб звучало позабористее.

Я решил поделиться своими соображениями:

— А почему бы не выбрать что-нибудь попроще? Например, Церковь Веры?

Дважды-Растворенный выглядел оскорбленным в лучших чувствах.

— Слишком уж прилично и по-вашему, по-белому. Нет ни капли воображения, чувак. Ты вообще протестант или кто?

— Ну ладно, а как насчет этого: Музыкальная Церковь Дико Дрыгающегося Света и Крышесносящей Славы?

— О-о, вот это уже что-то.

Одобрение подстегнуло мою фантазию.

— Хорошо, продолжим: Ураганная Церковь Невообразимого Блаженства.

— Эй-эй, стоп! Притормози-ка! Что еще за «блаженство»?! Это то самое слово, что было написано на розовых трусиках, обтягивающих тугую задницу шлюшки с окраин Эл-Эй, обещавшей, что она заставит мое сердце сладко замереть?

— Это всего лишь синоним «счастья», — пояснил я.

— И с ней я и вправду был счастлив, но я не собираюсь произносить перед паствой и вставлять в гимны всякие гребанные слова про траханье!

— Ну хорошо, — примирительно сказал я, — чтобы подобрать название, ты должен погрузиться в свои ощущения. Это же твоя церковь, так? Что-то вроде Открытосердечная Церковь Потоков Света.

— Я уже думал об этом, — вздохнул Дважды-Растворенный, — но «открытосердечная» и «потоки» — по звучанию напоминает что-то из области хирургии. Но я вкопал, что ты имел в виду. Может, так: Церковь Громогласных Песнопений и Вечного Благословения?

И мы продолжали в том же духе, перебирая всевозможные названия, соревнуясь в скорости реакции и перекрикивая друг друга. Какая бы музыка ни играла в колонках, наши вопли ее заглушали. Ни одно из названий не подошло, зато мы здорово повеселились.

Когда мы остановились на заправке «Газ Март» на подъездах к Остину, чтобы пополнить запасы топлива и перекусить пончиками, на горизонте забрезжили первые лучи солнца. На усеянном бензиновыми пятнами бетонном покрытии заправки поблескивал иней. Пончики успели зачерстветь, наверное, еще неделю назад, поэтому мы зажевали их прогорклый привкус «колесами». Я почувствовал бензедриновый приход и собрался с новыми силами. Бледные рассветные лучи немного резали воспаленные глаза, мышцы на шее и плечах окаменели и стали крепче болтов на маховике «кадиллака». Мне бы не помешало принять расслабляющую горячую ванну и как следует выспаться. Хотелось поскорее добраться до Хьюстона.

Дважды-Растворенный снова принялся перебирать пластинки, а я тем временем вырулил по скользкой от инея подъездной дорожке на шоссе и разогнался до крейсерской скорости — стрелка спидометра установилась четко посередине между девяткой и нулем.

— Господь и вправду щедр к нам, — усмехнулся Дважды-Растворенный, поднося пластинку поближе к лицу, чтобы разобрать название в неверном утреннем свете. — Да, о да! По жилам течет ток, в ушах старый добрый буги, а тачка такая крутая, будто ты и есть Бог и едешь на колеснице к Жемчужным вратам. А кстати, чем ты вообще по жизни занимаешься, когда не перегоняешь машины к мемориальным комплексам для всяких вдов?

— Мемориальный комплекс — это только на бумаге, для прикрытия, — поправил я. — А она не вдова, а старая дева. Я должен доставить машину тому, кто сумел тронуть ее до глубины души. Его пластинка как раз где-то у тебя под рукой, это Биг Боппер.

— Боппер? — с сомнением переспросил Дважды-Растворенный. — Я думал, он отбросил коньки вместе с Бадди Холли и тем малышом Валенсом.

— Так и есть. Он погиб, а она так и не успела послать ему этот «кадиллак». Машина уже была готова к отправке и стояла на складе, и тут эта женщина узнала печальную новость…

— Это и впрямь печально, чувак, — Дважды-Растворенный утешительно похлопал по приборной доске, — такие машинки, как эта, не должны пылиться где-то в темном углу.

— А потом, уже после ее смерти, — продолжал я, — чокнутый племянничек собрался продать «кадиллак» за долги.

— Ты просто разбиваешь мне сердце!

— Этот племянник — заядлый игрок. Он и его приятель по кличке Мусорщик (единственный мозг в этой парочке) застраховали тачку на огромную сумму как коллекционный экспонат в отличном состоянии, или культурное достояние, или еще какую-то хрень в этом роде. А меня наняли, чтобы провернуть Угон Века. Только я спутал все их планы.

— Значит, ты угоняешь тачку и подстраиваешь аварию, а они получают денежки, так?

— Так-то так, но на сей раз аварию я не подстроил. Так до сих пор и катаюсь.

— Ага, вкапываю, — кивнул Дважды-Растворенный. — Когда я смотрю на это дело как скромный служитель Господа, сердце мне подсказывает, что в Его глазах это праведное деяние.

— Рад, что вы с Господом на моей стороне.

— Конечно, не хотелось бы, чтобы законники схватили тебя за руку, надавали по заднице и отправили в кутузку — это бы только лишний раз доказало, что чувиха, которая с весами, ничего не видит из-за своей повязки. Но те два типа вряд ли в восторге от твоего поступка… вдруг они обратятся к ребятам, любителям послушать, как ломаются чужие кости?

— Уже обратились, как только я сообщил им, каков расклад. Но у меня были заготовлены для них весьма убедительные аргументы, так что в конце концов им пришлось сдаться.

— Видимо, так и есть, раз уж ты до сих пор жив. Но что, если эти головорезы все-таки доберутся до тебя и до этого чуда автомобилестроения? Тогда страховку наконец получат не только они, но и твои родичи — если, конечно, твоя жизнь застрахована.

— Для начала им нужно найти меня. И поймать.

— А они ведь не знают, куда ты направляешься, верно?

Мать твою! Письмо Харриет! Кори Бингэм его читал, а я ляпнул Мусорщику, что доставлю машину туда, где ей самое место. Не называл ли я каких-нибудь конкретных деталей? Но вызванный страхом выброс адреналина перекрыл всякий доступ к кладовым памяти.

— Что-то видок у тебя не ахти, — заметил Дважды-Растворенный.

— Ну-у, есть кое-какая вероятность, что они догадаются, но, по моим прикидкам, она стремится к нулю.

— А как у этих типов со связями?

— С какими связями?

— Я имею в виду, есть ли у них здесь, в Штате одинокой звезды,[23] друзья или родственники? — терпеливо пояснил Дважды-Растворенный. — Или партнеры по бизнесу, которые могли бы засекать все твои перемещения и держать их в курсе?

— Не знаю. Не исключено, что у одного есть. Но послушай, им бы тогда пришлось разориться на слежке. Игра не стоит свеч!

Дважды-Растворенный лишь покачал головой.

— Знавал я ребят, чьи души настолько исполнены зла, что они кокнут тебя ни за понюх табаку. Такие найдутся повсюду. Некоторые из них хотят заработать громкое имя и прославиться. Иногда они берутся за дело не ради денег, а только чтобы подать пример своим прихвостням.

— Преподобный, я от твоих разговоров скоро совсем паду духом.

— Твой дух должен первым делом разобраться, что к чему. Мы ведь не только о твоей заднице толкуем, вкапываешь? Как насчет близких этого твоего Боппера? Ну, доставишь ты им этот шикарный автомобиль, а во что они могут из-за этого вляпаться — ты подумал?!

— Погоди-погода, — перебил его я, чувствуя, что мы толкуем о разных вещах. — Эта машина предназначена не им, а самому Бопперу.

— Чего? — непонимающе заморгал Дважды-Растворенный.

— Биг Бопперу. Я везу «кадиллак» ему, с любовью от Харриет. Пепел к пеплу, прах к праху.

— Боппер мертв, чувак! Разбился и сгорел.

— Я в курсе.

Наверное, я произнес это чересчур резко. Тон Дважды-Растворенного стал ледяным.

— А в курсе ли ты, что мертвым машины ни к чему?

Я с облегчением рассмеялся.

— Слушай, я совсем забыл, что тебе известно не все, у меня и у самого кое-какие подробности вылетели из головы. Мой замысел таков: доставляю «Эльдорадо» по месту назначения, на могилу Боппера, выливаю в салон лучшего бензина, зачитываю письмо Харриет — вместо торжественной речи, — а потом предаю машину огню.

Дважды-Растворенный выпучился на меня с изумлением:

— Да ты псих, чувак.

— Зато убиваю сразу двух зайцев: подношу наконец этот просроченный дар любви и почтения к власти музыки, завершая тем самым почти религиозное паломничество, а два моих преступных дружка получают свои страховочные бабки.

— Супер, но они-то этого не знают. Спорим, они уверены, что ты припарковал тачку где-нибудь в фешенебельном районе Сансет-энд-Вайн с табличкой «Продается» на стекле?

— А вот и нет, — возразил я. — Они знают. Я им сказал, что уничтожу машину, только на сей раз это займет немного больше времени, чем обычно.

— Ну конечно, — Дважды-Растворенный напустил на себя нарочито наивный вид, — думаешь, они поверили и сказали себе: «Итак, что мы имеем? Хитрожопого наркомана, угнавшего наше четырехколесное сокровище, все наши деньги на кону, законников вызывать нельзя — а то еще чего доброго вцепятся нам в зад. Но ведь Джордж сказал: „Спокойствие! Все будет в порядке!“ — а старина Джордж такой парень, что никогда не опустится до перекраски и смены номеров или подпольной продажи. Ему и в голову не придет припрятать машину и обеспечить себе пожизненный доход за счет шантажа. Нет, чушь собачья! Мы доверяем миляге Джорджу. Мы сделаем, как он сказал: будем терпеливо сидеть и помалкивать и ни за что не станем пытаться схватить Джорджа за его гребанные жабры!»

— Кажется, я придумал идеальное название для твоей церкви: Храм Разочарования и Мрачного Взгляда на Жизнь.

— Господь дал нам глаза, чтобы мы вкапывали все, а не только то, что хотим видеть. Кстати, чувак, у меня сердце разбивается, когда я представляю себе, как это отличное высококлассное средство передвижения гибнет в огне. И станет еще вдвое печальнее — просто невыразимое море скорби! — если ты в это время будешь лежать связанным в багажнике.

— А не ты ли совсем недавно говорил, что я совершаю праведное в глазах Господа дело?

— Да кто бы спорил, но праведность не извиняет тупости.

— Думаешь, я туплю?

Дважды-Растворенный уверенно кивнул.

— Иначе и не скажешь.

— Ну ладно, старик, раз уж смотришь глазами Господа, скажи, как поступить умнее?

Дважды-Растворенный ухмыльнулся.

— Ну уж нет, Джордж, такого я никогда не утверждал. Только полные идиоты думают, что могут смотреть глазами Господа. Ты что, ни разу не заглядывал в Книгу Иова? — Он плюхнул на сиденье между нами свою пятнистую Библию. Я понял, что грядет проповедь. — Добрый старый Иов был праведным чуваком, все как надо: куча недвижимости, стада и любящая жена, не говоря уже о семерых надежных сыновьях и трех дочерях таких красотках, что при виде них ты бы язык проглотил.

Но дьявол вечно околачивается где-то поблизости, мотается туда-сюда, то из одного угла выскочит, то из другого Бог его заметил и говорит: «Эй, дьявол, зацени-ка Моего верного слугу Иова. Он любит Меня как должно и не совершает никакого зла».

А дьявол ему отвечает: «Естественно, чего тут удивляться: ты ведь его с ног до головы засыпал благодеяниями. Отбери их, и Иов плюнет тебе в глаз».

Господь знает, что это дьявольские козни, и говорит: «Нужны доказательства? Окей, делай с Иовом что хочешь, только без физического ущерба».

И тогда дьявол взялся за Иова как следует: велел какому-то ворью украсть его ослов; бросил пригоршню молний в его слуг и овец; наслал ужасный ветер с гор на дом старшего сына, где все сыновья и дочери как раз устроили вечеринку — ну, их всех и унесло. И что, как ты думаешь, Иов говорит в ответ на все эти разрушения и потери? «Бог дал, Бог взял. Да будет благословенно имя Господне».

Богу это понравилось, он пихает дьявола локтем под ребро: «Ну, убедился? Я же тебе говорил, что этот чувак крут!»

Но дьявол продолжал свои издевки: «А почему он, мать твою, должен сокрушаться? Его это не колышет. Вот если его самого немножко поприжать, тут он и начнет орать и богохульствовать как последняя шваль подзаборная, уж будь уверен!»

А Господь и говорит дьяволу: «Испытай его еще раз. Его задница в полном твоем распоряжении. Только жизнь ему сохрани, больше Я ничего не требую».

Когда нужно кого-нибудь помучить, тут дьяволу нет равных. Он покрывает Иова с ног до головы мерзкими гнойными болячками. От такой боли ты даже в туалет по-человечески ходить не можешь, и моча просто стекает по ногам. Когда жена вкопала, как Иов страдает, она ужаснулась и заявила ему: «Иов, прокляни Бога и сдохни наконец! Нельзя же столько терпеть».

Но Иов непоколебим. Он велит ей заткнуть пасть. Говорит: «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?»

Тут появляется компания приятелей Иова, чтобы его утешить. Иов весь голый, в гное, да еще и посыпал себя золой. Когда до них доперло, какую дикую боль он должен испытывать, они целых семь дней не могли говорить. Но чирьи все сильнее разъедают плоть Иова, и вот он уже начинает хныкать и жаловаться и под конец выкладывает все, что у него на сердце: мол, он всегда был праведным кексом, не перечил Богу, поэтому поверить не может, что заслужил такое кошмарное отношение. Но вкопай хорошенько: он не молит Бога положить конец страданиям. Нет! Он просит укрепить его силы, чтобы он смог все это вынести. Вот это праведность!

Но приятели продолжают крутиться рядом и жужжат ему в уши: «Иов, чувачок, ну ты и нагрешил, раз Господь так тебя наказывает!» — или: «Может, это за то, что ты думал, будто праведнее самого Бога?»

Иов обозвал их так же, как ты обзываешь меня — «жалкими утешителями». Он не желает признавать себя грешником, потому что ничего такого не совершал. Но приятели все зудят и не отстают, советуют ему покаяться. Тогда Иов окрысился на Елиуя, Елифаза, Вилдада и остальную шайку-лейку и велел им проваливать — ему не в чем каяться, он всегда доверял и повиновался Богу и, насколько он вкапывает, его смешивают с дерьмом за здорово живешь.

И вдруг ни с того ни с сего — бам! — с неба раздается громовой голос Бога, и сам Он нисходит на землю. Он заявляет Иову и его дружкам: «Может, Я и смешиваю тебя с дерьмом, но имею на это полное право. Я же Господь! Ты получаешь то, что тебе причитается: кайф или ломку, невиданную удачу или полное говно. Я должен поддерживать в мире гармонию, но тебе с твоими жалкими мозгами этого не понять!»

Для убедительности Господь изложил все это длинно и красивым слогом, да еще слегка подсластил пилюлю: «Ты ли знаешь, откуда берется драгоценный снег? Ты ли заставляешь нежные бутоны распускаться и превращаться в цветы? Ты ли насыщаешь молодых львов? Ты заботишься о том, чтобы у воронов была пища, и разделяешь воды, чтобы огромным бегемотам было где укрыться от зноя? Можешь ли ты потушить хрупкий свет Плеяд или ослабить тетиву Ориона?» (Йу-ху! Обожаю этот момент, чувак, Он разговаривает со звездами!) А Господь все продолжает свою шарманку: «Ты ли даришь сердцам понимание? Ты ли дал себе и другим людям жизнь? Ты что, правда, думаешь, что лучше меня знаешь, как все должно быть, а как не должно? Думаешь, ты не просто блуждаешь в потемках, а просекаешь все на свете? И даже Мой промысел? Вот что Я тебе скажу: ни хрена ты не знаешь».

Когда разговариваешь с приятелем, то запросто можешь отмахнуться от его слов. Но когда с тобой говорит Господь, приходится слушать. Иов все схватывал на лету, он сказал: «Я был слеп, но теперь мои глаза прозрели. Делай как знаешь, а я приму все».

И тогда Бог исцелил его болячки, даже шрамов не осталось, и вернул ему вдвое больше верблюдов, ослиц и другого скота, плюс еще десятерых детей — семерых сыновей, таких высоких и сильных, что они могли бы сколотить баскетбольную команду и надрать задницу «Кельтам», и трех дочерей, настолько классных, что сразу хочется пойти на штурм. И, как будто всего этого было недостаточно, Бог отмерил Иову еще сто сорок лет жизни, чтобы он успел вдоволь понянчиться со своими внуками, и их детьми, и детьми тех детей и так на несколько поколений, пока Иов наконец не дал дуба в глубокой и счастливой старости.

— И при чем тут моя тупость? — сразу вклинился я. — Я разве говорил, что знаю жизнь лучше, чем Бог?

— Ага! — с раздражением воскликнул Дважды-Растворенный. — Видишь? Ты принял историю на свой счет! Сразу поставил себя на место Иова! А штука в том, что не стоит даже пытаться постичь Волю Господню, надо просто следовать ей.

— Ну хорошо, я тебя выслушал, — фыркнул я, сам немного вспылив, — и не собираюсь спорить. Человек предполагает, а Бог располагает. И я понятия не имею, куда Он вывернет на этот раз.

— Самая главная заповедь, какую мне внушила та чувиха Бесси: «Не пытайся и не кайся». Пропусти это через себя. Прочувствуй, как ты чувствуешь музыку. Как чувствуешь солнечное тепло на своей коже. Как чувствуешь, когда лежишь в постели с какой-нибудь сладкой крошкой. Клянусь, вы, белые, — почти, на хрен, безнадежны!

— Вряд ли мне удастся сменить цвет своей души, — процедил я.

— А знаешь, почему Бог дал черным парням так много души? — осведомился Дважды-Растворенный неожиданно игривым тоном.

Я был совсем не в настроении шутить.

— Нет. И почему же?

— Чтобы вознаградить нас за то, что он сотворил с нашими волосами, — от его ослепительной улыбки в сочетании с ярко-розовой шляпой мои воспаленные глаза чуть не заслезились. — Конечно, — продолжал Дважды-Растворенный, — дело тут не в цвете души, а в культурном багаже, который здорово помогает различать повеления Духа.

Я чувствовал, как в голове снова просыпаются голоса — такие громкие, что хотелось кричать. Пришлось сделать глубокий вдох…

— Ты все еще не объяснил мне, почему это я тупой.

— Джордж, — мягко промолвил Дважды-Растворенный, — ты тупой, потому что слишком упертый и хочешь, чтобы все было по-твоему. Ты тупой, потому что не отличаешь человека от его музыки. Ты тупой, потому что так уверен в собственной правоте и так высоко вознесся, что забываешь прикрыть собственную задницу. Тупость бывает разная: бывает тупость придурков, а у тебя — опасная тупость, когда человек настолько тащится от самого себя, что теряет хватку. Скажи, этот твой Боппер похоронен в Хьюстоне?

Этот вопрос, неожиданно завершивший тираду о моем идиотизме, застал меня врасплох.

— Хм, ну вообще-то я пока не уверен, где именно, — промямлил я и добавил: — Скорее всего, в Сабина-Пасс, это его родина, или, может, в Бомонте.

— Но наверняка ты не знаешь. — Это уже был не вопрос, а утверждение.

— Зато я быстро приближаюсь к цели.

— Не знать, куда едешь — попробуй только сказать мне, что это не тупость! Ленивый болван. Думаешь, раз ты двинулся в путь, Господь сам сделает за тебя всю остальную работу?

— Нет, — помотал головой я. — Я и сам ругал себя придурком — как раз перед тем, как увидел тебя на дороге в этой пламенеющей розовой шляпе.

— И был прав. Нельзя же ездить вслепую, а вдруг окажется, что Боппер упокоился совсем и не здесь, а где-нибудь в Сан-Хосе? Зато те два кекса, которых ты обставил, наверняка в курсе, куда посылать цветы и венки. Такие типы обычно не пускают дел на самотек, иначе приходится дорого расплачиваться.

— Это ясно, старик, ясно как божий день. Но все, что ты мне твердишь, я и так уже знаю — а значит, для дебила вроде меня в том нет никакой пользы. Лучше подскажи мне, как поступить умнее. Я весь внимание.

Дважды-Растворенный поерзал на сиденье, а потом с заговорщицким видом подвинулся ко мне.

— Я бы на твоем месте и близко не совался к могиле Боппера. Здорово, когда судьба подбрасывает меня высоко, да и риск я тоже люблю, но когда слышу эти два слова в сочетании, «высокий риск», я притормаживаю, чтобы поразмыслить. И знаешь, что я в этот момент ищу? Обходные пути.

— По-моему, не самое достойное поведение, — сказал я. Реплика прозвучала жалко, но так всегда бывает, когда пытаешься замести под ковер собственные промашки.

— Джордж, — с грустью промолвил Дважды-Растворенный, — даже слепому видно, что у могилы тебя будут поджидать какие-нибудь бандиты, только и мечтающие подать своим нанимателям твою задницу на блюде и обеспечить твоему маленькому приключению ужасный конец. Продолжай в том же духе, и вскоре присоединишься к Бопперу, а на твоем могильном камне будет начертано: «Чувак сам напросился».

На меня снова нахлынуло раздражение.

— А сам-то ты чего ищешь в этой жизни? — ехидно поинтересовался я.

— Эй, мэн, нечего направлять свет софитов на меня, если я прячусь в тени. Ты сбиваешь меня с ритма! — возмутился Дважды-Растворенный.

— Даже слепому видно, что это ты путаешь человеческое общение и музыку, не я.

— Ты отлично понимаешь, о чем я, Джордж. Ты же вкапываешь, что я не хочу давить на тебя и не люблю поминать мертвых дурным словом (особенно если они пока чертовски живы!), но… не верю я, что Боппер — твой герой. Сейчас объясню почему. Во-первых, как я уже говорил: если они собираются чпокнуть тебя, то лучшего места, чем его могила, не придумаешь. Во-вторых, я вообще не уверен, что Боппер заслуживает такой жертвы. Знаю, звучит бессердечно, но сам посуди: ну да, была у него пара зажигательных и веселых песенок, но ведь никакой глубины! Вот, сейчас найду пластинку, и ты убедишься…

— Не надо, — прервал его я. — Я его уже сто раз слышал. И твои доводы выслушал. Только я перегоняю машину вовсе не в знак признания музыкальных талантов Боппера и не из любви к его хитам. Я должен доставить подарок, потому что он был ему предназначен, от Харриет Бопперу, от одной души — другой, как обычно и бывает с любовью.

— Пора бы уже понять, что это все враки, — не отступал Дважды-Растворенный. — Та старая дева его и в глаза не видела. Так и представляю: какой-нибудь тип подкрался к ней в темноте и оттрахал по-собачьи, на четвереньках, а она вообразила, что это Большой Болт Боппера.

— Ее тронула музыка! Для меня этого вполне достаточно.

— Аллилуйя, брат! Я услышал тебя. Но попробуй-ка спросить себя, откуда взялась эта музыка.

— На пластинке написано, что ее исполняет Боппер, и сочинил ее тоже он, так что, полагаю, это его музыка.

— Ты путаешь вершки и корешки, — мягко упрекнул меня Дважды-Растворенный. — А скажи тогда, откуда вообще взялся рок-н-ролл?

— Эй, я, кажется, никогда не утверждал, что здорово разбираюсь в музыке, — ответил я, сердясь все больше.

— Неужели? — подчеркнуто вежливо осведомился Дважды-Растворенный. — Помнишь, я ставил пластинку, где Элвис поет «Donʼt Be Cruel»?

— Ну, помню, — настороженно ответил я.

— А другую его песню, «All Shook Up»?

— Да.

— А Джерри Ли Льюиса, вопящего «Great Balls of Fire»?

— Ага.

— Знаешь, кто написал все эти песенки?

— Нет.

— Один черный кекс по имени Отис Блэквелл.

— Значит, этот Отис — молодчина, — кажется, я начинал понимать, к чему он клонит.

— А помнишь «Hound Dog», хит всех времен и народов в исполнении Элвиса? Его написала черная тетка Мама Торнтон, и было это задолго до того, как пухлые губки и вихляющаяся фигура Элвиса появились в телике, и по всей Америке разом взмокли тысячи девичьих трусиков — папаши даже забеспокоились, что их дочки от такой музыки совсем обезумеют и начнут выть на луну.

Я улыбнулся, представив себе картинку, но промолчал — сейчас явно настало время слушать, а не говорить.

— Слышал ли ты когда-нибудь про Ти-Боуна Уокера? — продолжал допытываться Дважды-Растворенный. — А про Джо Тернера? Сонни Боя Уильямсона? Большого Билла Брунзи? Миссисипи Джона Харта?

— Что-то не припоминаю.

Они играли блюз и рок и сотрясали наш мирок, когда Элвис еще пешком под стол ходил.

— Погоди, — вставил я, утомившись, — я же сказал тебе, что ни хрена не смыслю в музыке. Я провел всю юность, крутя баранку и охотясь за официантками из придорожных забегаловок. Ни в одной из моих колымаг даже долбанного радио не было!

— И зря не смыслишь! Это знание может в один прекрасный день тебе ох как пригодиться, — заявил Дважды-Растворенный с неожиданной горячностью. — Всего лишь одна крупица информации может заставить тебя взглянуть на вещи по-новому, увидеть выход из тупика и просто избавиться от тоски и согреть сердце. Вот почему я подвожу тебя к тому простому факту, что если проследить историю рок-музыки до самых корней, то, миновав ритм-н-блюз, простой старый добрый блюз, джаз, уличный джагбэнд,[24] придешь к самому сердцу, к музыке, рожденной из простых радостей и горестей жизни, — к музыке церковных гимнов. Ты вернешься назад к чистым и резким голосам, полным хвалы и боли, и увидишь триллион черных лиц, которых никогда не показывали по телику, на концертах которых никогда не собирались огромные толпы, которые отродясь не разъезжали на роскошных машинах, у которых не было ни гроша за душой, чтобы записать свои песни на студии, однако они не теряли веры, когда кто-нибудь крал их музыку.

— Дважды-Растворенный, — сказал я, — это была справедливая речь, произнесенная с подлинной страстью и потрясающим красноречием, но этот «кадиллак» ты не получишь, как ни намекай.

— Но чувак, — широченно улыбнулся он, — я бы та-а-ак круто смотрелся, рассекая по улицам в этой тачке! Только, конечно, для начала пришлось бы перекрасить ее, перебить номера и выправить новые документы.

— Ну уж нет! Ты сам виноват. Если б ты не довел меня до паранойи, расписывая, как за мной гоняются люди Мусорщика, я бы не чувствовал такой ответственности и, может, и решился бы расстаться с машиной. — Отчасти это была правда, но невысказанная причина была куда проще, и мы оба отлично это сознавали: доставить «кадиллак» по месту назначения должен был я, а не он.

Дважды-Растворенный был само сочувствие:

— Ответственность — это тяжкий груз, брат. Позволь мне снять ношу с твоих плеч.

— Не будет этого, — заявил я ему. — И ведь сам знаешь.

— Джордж, ты просто купился на мою шутку, что, мол, я сам бы не отказался от такой тачки. На самом деле все не так. Она слишком хороша для выскочки вроде меня. Я бы отдал ее Чаку Берри, или Отису Блэквеллу, или Маме Торнтон, или кому-то еще из несостоявшихся звезд, выплескивающих свою страсть в хоре или на подпевках.

— Ну уж нет. Это посмертный дар, таким он и останется. Меня воротит при мысли, что Чак Берри или еще кто из той же шайки протянет свои жадные ручонки к этому роскошному «Эльдорадо».

— Я ведь не пытаюсь тебя обдурить, Джордж. Я и правда уверен, что те два типа вовсю разыскивают тебя. Ты того и гляди по-крупному влипнешь.

— Ты и про музыку все верно говорил, — примирительно заметил я. — Она принадлежит тем, кто ее сочинил…

— Ага, просек! Но не такой уж я и озверелый расист: церковные гимны не то чтобы принадлежат черным, просто мы лучше их чувствуем. Гимны, рок, Бетховен, кантри — вся эта музыка если кому и принадлежит, то только Святому Духу. Эта твоя Харриет через музыку почувствовала, что такое любовь. Так уж получилось, что это были песни Боппера, да упокоится его душа в роке, но если копнуть поглубже — окажется, что за его музыкой стоит Святой Дух. Ты задумал принести огненную жертву, возжечь во имя любви свечу на каменном алтаре, и я не имею ничего против. Но если у могилы Боппера будет слишком многолюдно — слышишь меня? — ты можешь передать подношение прямо Святому Духу. Уж он-то позаботится, чтобы Боппер получил свое.

Я хотел было возразить, но Дважды-Растворенный вдруг вскинул руку, призывая к тишине. Его ладонь дрожала.

— Есть! — ликовал он. — Господь — да будет Он благословен! — только что говорил со мной. Я ясно слышал Его голос прямо у себя в голове. Ну-ка, покрепче держись за баранку, Джордж, и слушай: ПРЕСВЕТЛАЯ ТВЕРДОКАМЕННАЯ ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ!

— Мне нравится, — закивал я, разделяя его радость.

И стоило мне только произнести эти слова, как в моем одурманенном мозгу тоже прозвучал голос (сильно напоминающий мой собственный). Он сказал: «Если не к его могиле, то к месту гибели». И передо мной открылась новая невероятная возможность: сделать свой жест шире и масштабнее, посвятить его еще и Ричи Валенсу (в честь Донны) и Бадди Холли (в честь миллионов его поклонников), ну и Святому Духу тоже. Принимая во внимание предостережения Дважды-Растворенного — дескать, Мусорщик мог нанять кого-то из своих нечистоплотных дружков, чтобы они поджидали меня на могиле Боппера, — имеет смысл подкорректировать планы и доставить «кадди» не к могиле, а на место авиакатастрофы, преподнести тачку в дар им всем и заодно избежать риска.

Я поделился своей идеей с Дважды-Растворенным.

— Да! — воскликнул он. — Хитро придумано! Ну, а теперь скажи: не я ли твердил твоей неверующей заднице, что Господь хранит нас? Не для того ли я проповедовал тебе о Книге Иова, чтобы твои уши открылись Его буреподобному гласу? О, слава, слава и аллилуйя Святому Духу! Ты услышал Господне Слово твердо, без сомнений и ясно, как божий гребанный день! Точно так же Он вложил мне в уши и название моей церкви!

— Погоди-погоди, — охладил я его восторги. — Не то чтобы я сомневался в Боге, но тот голос я слышал не так уж и ясно. Не исключено, что я всего лишь болтал сам с собой.

— Джордж, — устыдил меня Дважды-Растворенный, — учись принимать божественную благодать, не противясь.

— Я просто не уверен, что это был Бог…

— Точно Он, кто же еще? Уж я-то знаю, Он ведь только что говорил со мной. Это Он вбил мне в голову это чудесное название! А раз уж Он был тут поблизости, то, видимо, решил дать полезный совет и тебе — Он ведь не любит лишних телодвижений, вкапываешь? Вот и придумал обработать двоих одним махом, чтобы второй раз к нам сюда не гонять! — Должно быть, мои сомнения явственно отражались на лице, поэтому Дважды-Растворенный не унимался: — Джордж, чувачок, не совершай ошибку. Не надо сомневаться в советах, которые спускаются к тебе свыше. Понял, что я тебе говорю? А?

— Нужно прислушиваться к откровениям, — резюмировал я его речь.

— Не просто прислушиваться, как ты слушаешь музыку, нет! Нужно принимать их всем сердцем. Вкапывать. Использовать их. Оседлывать их и скакать. И главное — самое-самое главное — отдавать что-то взамен. Чтобы ток постоянно бежал по проводам, не прерывался. Пусть в Его голосе вечно звучат молитва и хвала, а не гнев и порицание. Уважай изобильность и щедрость Святого Духа, и сам будь столь же щедр. Загляни в кошелек своей души и отслюни сколько не жалко.

— Кстати, стоило мне только услышать, как сладко звучит название твоей церкви, как я подумал: ничто не сделает меня счастливее, чем небольшое пожертвование ради воплощения твоей мечты. Можешь называть это инвестициями в веру.

— Эй, ты чего? Разве ты видишь у меня тарелку для сбора пожертвований?

— Это только потому, что ты пока и тарелку-то себе позволить не можешь. А ведь она тебе понадобится, а в дополнение к ней еще и свежая древесина для креста и деньги, чтобы на первое время арендовать помещение, где будет собираться паства.

— А позволь-ка полюбопытствовать, сколько тебе отвалили за то, чтобы раздолбать эту тачку?

— Четыре куска, половину вперед — собственно, только ее-то я и поимел.

— Если мои математические способности меня не подводят, итого выходит две тысячи.

— Минус расходы, — напомнил я. — Мне выдали всю сумму чистыми, но потом туда-сюда, наркота, бензин, еда, номера в мотелях, да еще я выкупил у одной женщины из Аризоны эту коллекцию пластинок за четыреста баксов…

Дважды-Растворенный сложился пополам, как будто ему дали под дых.

— О-о-о, как больно слышать, что ты просадил столько бабок на кучу винила. Нет, музыка, конечно, вещь хорошая, но меня блевать тянет, как увижу, что тут понапиханы всякие Пэт Бун, Фабиан и Фрэнки Авалон. — Он усмехнулся. — Должно быть, эта тетка как следует тебя обслужила, прежде чем всучить это барахло… прокрутила твою пластинку с обеих сторон, так сказать.

— Ей нужны были деньги. Она живет в трейлере с двумя детьми.

— Ясненько. Значит, у тебя осталось тысяча двести или около того?

— Около того.

— Ну что ж, половины будет вполне достаточно. Духовность нынче ценится высоко — уверен, ты вкапываешь.

— Это с вычетом налогов?

— Да при чем тут налоги? Когда речь идет о душе, чувак, никаких налогов быть не может, только долг.

Тут меня осенило.

— Насколько я понимаю, стандартная церковная подать — десятина, то есть десять процентов. Но раз уж силы духа в тебе хватит на двоих, то и я удвою ставку. Пусть будет двести пятьдесят. И только при условии, что ты пожертвуешь своей шляпой.

— Ну ты и жмот! — скривился Дважды-Растворенный. — Сбить цену с шести сотен до двух с половиной, да плюс еще моя шляпенция! Она-то тебе зачем? Будешь выглядеть еще бледнее, чем сейчас — чисто мертвец.

— Мне она нравится, — упорствовал я.

— Представляешь, мне тоже — потому и купил.

— Тогда двести баксов. А на остальные пятьдесят я куплю себе другую шляпу. Уж полтинника-то должно хватить с лихвой.

— Джордж, чувачок, за что ты так со мной? Я ведь старался, проповедовал. Практически спас твою душу. Если б я не наставил тебя на путь истинный, ты бы направился прямиком в лапы к бандюганам. И если начистоту, неужели ты и правда думаешь, что Господь заговорил бы с тобой, если бы Он как раз в это время не спустился на землю, чтобы подсказать своему верному слуге название для церкви?!

— Именно поэтому двести пятьдесят и Шляпа.

Дважды-Растворенный уставился на дорогу, бормоча себе поднос и всем своим видом выражая недовольство, а потом с протяжным стоном все-таки снял шляпу и передал мне. Я тут же нахлобучил ее на голову и стал любоваться собой в зеркале заднего вида, а Дважды-Растворенный на это только качал головой.

— Тебе не идет, Джордж. Ну ни капельки!

— Что мне действительно по вкусу, так это цвет, — заявил я. — Как будто фламинго прошили миллионом вольт.

— У меня из-за тебя в глазах рябит, — проворчал Дважды-Растворенный. — Такое чувство, будто меня по твоей милости лишили сана. Вряд ли я когда-нибудь смогу смириться с потерей, не такой я человек, чувак. А я ведь привык быть в мире с самим собой. Если мне что и может теперь повысить настроение — и обязательно повысит, факт! — так это немножко твоих волшебных пилюль.

— Бери. Только оставь мне сотню. И знаешь что, Дважды-Растворенный? Нечего мне тут распускать притворные сопли!

— Твоя правда. Уделал ты меня. Ладно, проехали и забыли, — он помахал рукой, жест был явно адресован моему головному убору. — Прощай, крутая шляпа. Береги ее, Джордж. Да, и как там насчет благотворительного взноса?..

Пока мы катили дальше, Дважды-Растворенный отсчитал мне сто таблеток, а остальное вместе с деньгами затолкал в потайной карман плаща. Потом откинулся на спинку сиденья и улыбнулся.

— Странный ты крендель, Джордж. Хороший, но странный. Никак не могу разобраться, где ты настоящий…

— В двадцати милях от Хьюстона и стремительно к нему приближаюсь.

— Слыхал одну старую присказку: ты можешь убежать, но все равно не скроешься? Я бы на твоем месте подумал над этим.

— Изыди, Сатана! — усмехнулся я.

— Джордж, — мягко, почти нежно промолвил Дважды-Растворенный. — Знай, что мысленно я всегда с тобой. Поэтому мне и хочется, чтобы у тебя все получилось.

— Это вопрос веры, преподобный.

— Так и есть, — улыбнулся Дважды-Растворенный.

Через полчаса мы распрощались у ступеней Хьюстонской публичной библиотеки. Вняв совету Дважды-Растворенного, я решил заняться изысканиями. Напоследок я сказал ему:

— Желаю, чтобы твоя мечта сбылась, преподобный. Надеюсь, вскоре ты начнешь читать проповеди в своей твердокаменной пресветлой церкви, будешь вместе со своей паствой как сыр в масле кататься в божественной благодати, пока не отбросишь коньки от счастья — разумеется, лет через сто, не раньше.

Дважды-Растворенный благословил меня элегантным жестом — я так и не разобрался, то ли он меня перекрестил, то ли начертал в воздухе размашистую букву «Z», словно наглотавшийся наркоты негритянский Зорро.

— Джордж, чувачок, я хочу, чтобы ты довел свое дело до конца. Ты наконец-то поймал верный ритм, так не сбивайся с него, ага?

Я помахал ему и зашагал вверх по ступенькам, и тут меня настиг его баритон. Услышав свое имя, я развернулся. Он ткнул указательным пальцем в направлении моей головы.

— И вот еще что, Джордж: береги шляпу.

Я не мог с уверенностью сказать, был ли это строгий наказ беречь еще недавно принадлежавшую ему собственность, или он таким образом давал мне понять, что примирился с утратой. Но как бы там ни было, оба варианта вполне меня устраивали. Как мне предстояло убедиться, оба оказались ошибочны. Преподобный не наставлял и не прощал меня: это было самое настоящее твердокаменное и пресветлое пророчество.

Низко загудел огромный и тяжелый церковный колокол. Его звук слегка заглушали шум и автомобильные гудки суетливого утреннего города. Я оказался первым посетителем библиотеки — тощий коротышка-негр в униформе цвета хаки только отпирал дверь. Он предупредительно открыл ее передо мной. При виде моей шляпы его зоркие карие глаза сверкнули.

Я остановился и обернулся.

— Доброе утро, сэр, — обратился я к служителю. — Я ученый, случайно проезжал мимо, и вдруг мне срочно понадобилось раздобыть достоверные сведения об авиакатастрофе, которая, к всеобщей скорби, унесла жизни нескольких выдающихся музыкантов. Произошло все это 3 февраля 1959 года.

— В справочный отдел направо, сэр, — он привычным жестом указал направление.

Я наклонился к нему поближе и понизил голос:

— О чем это вы думаете?

— Что? — занервничав, переспросил он.

— Я заметил, как вы разглядывали мою новую шляпу, — я взялся за поля и надвинул предмет разговора поглубже на лоб. — Мне интересно, что вы при этом думали?

Он пожал костлявыми плечами, старательно отводя взгляд.

— Да ничего особенного. Цвет очень яркий. Просто смотрел и ни о чем не думал.

— А не пришло ли вам в голову, что эта шляпа обладает таким эфемерным свойством, как душа?

— Говорю же, ничего такого… В конце-то концов, шляпа ваша, вам о ней и думать.

— Так-так, интересно, — сказал я. — Я-то как раз купил ее не для раздумий. Скорее из практических соображений: что-то должно предохранять черепушку, если мозги решат взорваться.

Он заглянул мне в глаза и с напором прошипел:

— Ты либо накачался наркотиками, либо съехал с катушек — точно сказать не берусь, да мне и дела до этого нет, — но выглядишь ты как последняя обдолбанная рвань. Так что если ты явился сюда, чтобы заторчать, лучше проваливай подобру-поздорову. Это тебе библиотека, а не притон. Один неверный шаг, и будешь иметь дело с полицией. Ясно?

— Ясно. Я неприятностей не ищу, только информацию, — заверил я его, слегка расстроившись, что мой игривый тон был понят превратно.

Служитель вытащил ключ из замка, привесил его на пояс и снова развернулся ко мне.

— Да, и еще кое-что, про твою шляпу, — добавил он, — в гробу я ее видал!

— Остынь, приятель. Прошу прощения за назойливость. Я всего лишь хотел показаться приятным собеседником, но для этого я, наверное, сейчас слишком болтлив, возбужден и утомлен. Дорога выдалась тяжелая…

— Да уж, не иначе. А теперь извини, мне надо работать.

— Мне бы тоже не помешало, — улыбнулся я. — Так что давай приступим к делу.

— Смотри у меня, — предостерегающе бросил он через плечо и удалился.

И я действительно старался вести себя поаккуратнее. С библиотекаршей в справочном отделе я был сама внимательность и компетентность. Эта брюнетка средних лет из кожи вон лезла, желая мне помочь. Я проглядел все, что она мне накопала: в основном, вырезки из газет с сообщениями телеграфных агентств, плюс парочку журналов о звукозаписывающей индустрии и несколько абзацев в музыкальных энциклопедиях. Если исключить повторы, информации набиралось немного, но одну, самую главную вещь — место падения самолета — я установил сразу. Однако я продолжал, как и подобает серьезному исследователю, рыться в материалах, и мое усердие было вознаграждено: Биг Боппер похоронен в Бомонте. Все это время я двигался в нужном направлении.

Два часа спустя, покинув библиотеку, я чувствовал, что стал гораздо начитаннее. Одновременно я был совершенно деморализован, безумно расстроен, решителен, странно напуган и — хотя я все еще действовал согласно Божьей воле — абсолютно растерян. Дальнейший маршрут ставил меня в совершеннейший тупик. Я сел за руль «кадиллака» и повернул ключ в замке зажигания. А потом решил: «Нет, больше никаких лишних телодвижений», — и заглушил мотор. Откинулся на спинку сиденья, зажмурился, сделал семь глубоких вдохов, надвинул шляпу так, чтобы она прикрывала лицо, и попытался разложить все по полочкам.

Начать с того, что теперь я был лучше осведомлен, и это мне только на пользу. Я знал, где находится тот пятачок, куда я направлялся, — что само по себе значительный шаг вперед — и еще я отлично представлял себе все обстоятельства, связанные с катастрофой.

Зафрахтованный самолет вылетел из Мейсон-Сити в час ночи и направился к Фарго, Северная Дакота. Было холодно, шел снег, но ни намека на буран. Очевидно, самолет разбился вскоре после взлета, потому что в Фарго он так и не прибыл и хозяин фрахтовой службы сам вылетел на поиски и обнаружил следы крушения к северо-западу от Мейсон-Сити в занесенном снегом поле среди прошлогодних стеблей кукурузы. Тем же утром около 11:30 на место происшествия прибыл коронер, чтобы подтвердить то, что и так всем было ясно — четыре находившихся на борту человека погибли: Бадди Холли, 22 года; Ричи Валенс, 17 лет; Джей Пи Ричардсон (по прозвищу Биг Боппер), 27 лет; и пилот, Роджер Петерсен, 21 год. По данным телеграфных агентств, от самолета остались одни обломки, а жертв катастрофы удалось идентифицировать только благодаря тщательной лабораторной экспертизе.

Порождения нездорового воображения угнетали меня не меньше, чем сама трагичность гибели. Сидя там, в библиотеке, в чистоте, порядке, тепле и уюте, я на одно ужасное мгновение ощутил, как все внутренности связываются узлом от страха, когда самолет резко уходит вниз, услышал причитания, сбивчивые мольбы. Земля, кружась, стремительно приближалась, и вся их ненаписанная музыка в одночасье пошла прахом — от жизни до смерти всего один удар сердца, как было и с Эдди.

Им не стоило лететь в Фарго на маленьком взятом напрокат самолетике, но у них не было выбора. Шесть дней они прожили в дрянных автобусах почти без отопления — и это среди зимы. Гастрольный тур был приурочен к зимнему танцевальному фестивалю. Шесть дней в холодном, медленно едущем автобусе. Шесть дней, шесть концертов, и снова в путь. Попытки заснуть, дрожа на сиденьях; почки, за предыдущие 30 000 миль езды превратившиеся от тряски в желе; тошнота от попадающих в салон выхлопных газов; одежда не стирана черт знает с каких времен. Биг Боппер, подхватив сильную простуду, не выдержал и купил себе спальник, чтобы греться. Наконец Бадди Холли вместе с двумя ребятами из его группы, Вэйлоном Дженнигсом и Томми Оллсапом, решили нанять самолет и слетать в Фарго, чтобы перестирать все сценические костюмы и хотя бы одну ночь поспать по-человечески — в отеле со включенным на полную мощность отоплением. Биг Бопперу, чье телосложение полностью соответствовало прозвищу,[25] было особенно тяжко корчиться на узких сиденьях, поэтому он уговорил своего приятеля Вэйлона уступить ему место. В последний момент Ричи Валенс тоже решил лететь и проел Томми Оллсапу всю плешь, предлагая разыграть последнее место в орлянку. Оллсап неохотно согласился, потребовав в случае выигрыша спальник Боппера. Ричи загадал орла, орел и выпал.

Организаторы фестиваля, Компании «Супер Энтерпрайзис» и «Дженерал Артистс Корпорейшн» верили, что успех (как водится в этой стране) измеряется жирными чернильными цифрами в контракте. А чтобы ставка была еще жирнее, можно сэкономить на отоплении в автобусах, стирке или парочке свободных дней, чтобы отдохнуть среди бесконечных переездов между Милуоки, Кеношей, О-Клэр, Далласом, Грин-Бэй и остальными разбросанными по карте точками. Честная прибыль от умелого ведения дел — это одно; а жажда наживы, ненасытная жадность сердца и ума, пожирающая все на своем пути, — совсем другое. Когда ты надуваешь музыкантов, ты надуваешь саму музыку, а если Дважды-Растворенный прав и музыка — от Духа Святого, то ты надуваешь и Святой Дух тоже. А те, кто шутят с Богом, рано или поздно получают по заслугам.

Холодный, жаждущий отмщения гнев и получившая новую подпитку грусть придали мне вдохновения. Я просто обязан был уважить их души и музыку и радовался, что догадался посвятить свой поступок еще и Ричи Валенсу с Бадди Холли. Меня охватила непоколебимая, сжимающая челюсти, бульдожья решимость — такая заставляет умереть, а добиться своего. Однако такое настроение пугало меня: не только потому, что я боялся смерти, борьбы или чего-то там еще, а потому еще, что я никак не мог осознать окрепшую уверенность в своей правоте. Всё, чего мне хотелось раньше, это доставить дар и смыться. Так к чему все эти души прекрасные порывы, вся эта неразбериха? Часто мы маскируем собственную алчность под целеустремленность, а навязчивые идеи выставляем как необходимость. Мне не удавалось отделить одно от другого, я боялся потерять истинную цель. Опасался, что и уверенность, и сомнения могут одинаково размолоть меня между своих жерновов.

Так я сидел, опустив шляпу на лицо, и тщетно пытался справиться со смятением. Наконец я решил, что все лучше двигаться, чем стоять, поэтому, пожалуй, можно заглотить три «колеса» и выехать на 35-е шоссе: через Даллас, мимо Оклахома-Сити и к кафе на стоянке грузовиков, которым владел Джо Яма. Хотелось посмотреть, жарит ли Джо по-прежнему лучший куриный стейк на двадцать четыре тысячи миль дорог, ставших мне домом. К тому времени я успею проголодаться, если, конечно, временно завяжу со спидами, что я и собрался сделать. Меня уже начинало колбасить, организм просил дозы, однако я решил не сдаваться — хватит уже этих приходов и отходняков. Нужно быть тверже.

План постепенно обретал конкретные черты. После куриного стейка и лепешек со сладким соусом я, возможно, позволю себе четыре таблетки — не больше — на поездку через пустыню, а потом отправлюсь в Канзас-Сити. Здравствуй, Канзас-Сити, вот он я! А оттуда до Де-Мойна всего два с половиной часа езды, я бы мог туда добраться даже с закрытыми глазами. Только этого не нужно, напомнил я себе. Если я устану, всегда можно остановиться и поспать. Но меня согревала мысль, что если я обойдусь без остановок, то к ночи смогу понежиться в горячей ванне. А уж потом восемь часов крепкого сна, плотный завтрак и еще час езды до Мейсон-Сити, к месту катастрофы. К тому времени я буду свеж и готов провести церемонию.

Я завел мотор на полную мощность и покатил. У меня перед глазами так и стоял призрачный знак, указующий путь: «По 35-му шоссе на север: Даллас, забегаловка Джо Ямы, Канзас-Сити, Де-Мойн, Мейсон-Сити, место катастрофы, преподнесение дара, и, мама, я снова в пути!» На фоне пейзажей хьюстонского центра этот знак казался совсем уж нереальным. Хьюстон из тех городов, где источником вдохновения для проектировщиков послужил разлившийся на карте соус. На поиски улицы, ведущей к северу, у меня ушло минут десять. Пришлось поднажать, чтобы наверстать упущенное.

День выдался ясный и погожий, но потом солнышко припекло и стало жарковато. Участок дороги от Далласа до Оклахома-Сити был ровен и прям, глазу не за что зацепиться, кроме нефтяных вышек, похожих на огромные скелеты птиц. Каждая механически поднимала и опускала «клюв», словно играла в перетягивание каната, только вместо каната был толстый червеобразный шланг, высовывавшийся наружу лишь для того, чтобы снова уйти под землю, увлекая за собой «птичий клюв».

К северу от Гейнсвиля я пересек Красную реку, северную границу между Тексом и Оки[26] и восточную между Тексом и Луизианой. Я вспомнил, что Биг Боппер родился как раз неподалеку от устья Ред-Ривер, и приподнял шляпу, салютуя ему. А еще я вспомнил, что, роясь в Донниной коллекции, натыкался на пластинку «Red River Rock» в исполнении Джонни и «Hurricanes». Отыскав винил, я сунул его в проигрыватель, хотя к тому времени уже на пятнадцать миль углубился в Оклахому. Все равно мне казалось, что это будет уместно. Речная вода отнесет песню куда нужно.

Солнце светило так ослепительно, что мне казалось, будто из глаз вот-вот хлынут кровавые слезы — если, конечно, в ближайшее время не случится полного затмения. Я попытался надвинуть шляпу пониже, чтобы защититься от света, но поля были слишком узкие. Во рту пересохло, как после трехлетней засухи, а желудок съежился до размеров ореха. Я пропустил по пивку на выезде из Хьюстона и прежде чем покинуть Даллас, но через двадцать миль после оклахомской границы пришлось снова сделать привал — до того меня измучила жажда. Местечко называлось «Макси-заправка Макса и Максин», а облупившийся указатель гласил: «Горячее топливо, холодное пиво и все остальное». Я велел молоденькому заправщику залить полный бак, а сам пошел в магазин. Мне казалось, будто я тащусь сквозь не успевший загустеть пудинг, — настолько я был изможден.

В магазине я приобрел упаковку «Будвайзера», пакет колотого льда, глазные капли и одну из двух имевшихся на стойке пар солнечных очков. Поколебавшись между большими очками в блестящей желтой оправе и удлиненными зелеными с россыпью стразов, я выбрал первые. Стекла обеих пар покрывал внушительный слой пыли.

Прихватив пару баночек для немедленного употребления, остальное пиво я убрал в багажник. Пока я пересыпал банки льдом, пальцы так онемели, что еле удалось достать из кошелька двадцатку и расплатиться с заправщиком. Очень здорово было снова забраться в прогретый «кадди». Я выпил пива, потом закапал в глаза капли — сначала дико жгло, но потом стало полегче. Часто моргая и размазывая по щекам потеки смешанных со слезами капель, я вывернул на шоссе. Набрав скорость, я огляделся в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы стереть пыль с новеньких «Фостер Грантов»,[27] а когда посмотрел на дорогу, справа мне навстречу, кружась, летел лист белой бумаги. Я ударил по тормозам, из груди рвался вопль, я в любой миг ожидал услышать тошнотворный звук удара живой плоти о металл.

Но удара не последовало. Никакого Эдди, никаких детей, размазанных по ослепительно сверкающему хрому; только визг шин и дымящиеся тормозные колодки. Я пытался выровнять машину, чтобы не вынесло на обочину, но тут позади раздался окрик, а в зеркале показался несущийся на меня пикап. Я резко крутанул руль вправо, разворачиваясь, и отчаянно тормозящий пикап проскользнул всего на волосок от меня. Я притормозил у правой обочины, повернул на сто восемьдесят градусов и поглядел на то место, где только что находилась моя машина. В крови бурлил адреналин. Я запыхался и слышал, как в жилке на шее пульсирует кровь. Слышал топот тяжелых ботинок по асфальту. По мере приближения топот становился все громче — это был парень из пикапа.

Он чуть ли не оторвал мою дверцу — ничего удивительного, я бы на месте этого здоровяка тоже разозлился. Выглядел он так, будто мог пойти охотиться на медведя с перочинным ножом и вернуться с мясом к столу. На нем были грязноватые «ливайсы», клетчатая ковбойка, синяя куртка, один карман которой наполовину оторвался, и поцарапанная желтая каска с эмблемой «Галф Ойл».[28]

— Какого хрена ты на хрен делаешь, хрен собачий? — напустился он на меня.

Не слишком вежливый вопрос, да, собственно, и не вопрос вовсе — и все же он заслуживал честного ответа, особенно если принять во внимание обстоятельства…

— Неделю назад я шел по улице в Сан-Франциско, а маленький, пятилетний мальчуган спускался по лесенке, и вдруг один из рисунков, которые он нес, подхватил ветер и вынес на проезжую часть. И Эдди — так его звали, Эдди, — не раздумывая помчался за ним. Все это происходило на моих глазах, я метнулся к нему, чтобы помешать, но мои пальцы едва скользнули по его штанам, так и не успев уцепиться. Он спрыгнул с тротуара, нырнул между двумя припаркованными машинами и в тот же миг угодил под колеса 59-го «мерса». Не знаю, заметили ли вы, но на дорогу прямо перед моим носом вылетел кусок бумаги, и я машинально дал по тормозам — больше всего в жизни боюсь снова увидеть пятилетнего малыша в крови, размазанного по асфальту.

— A-а, ну ладно, — протянул парень, аккуратно прикрыл дверцу, развернулся и зашагал восвояси.

Иногда думаешь: нет ничего поразительнее, чем взаимопонимание. Я разрыдался. Я не пытался бороться с нахлынувшими чувствами — просто налег на руль и оплакивал Эдди, оплакивал доброту и понимание, которые щадят чужую боль, но ничего не меняют, оплакивал каждую потрясенную душу, вынужденную беспомощно смотреть на насилие и жестокость; и, с жалостью, от которой никуда не деться, оплакивал себя.

Заметив наконец, что проезжающие машины притормаживают, разглядывая мой «кадиллак», стоящий против движения, я высморкался, вылез из тачки и, с затуманенными от слез глазами, произвел беглый осмотр: не повредил ли я чего-нибудь, совершая на скорости тот головокружительный разворот. Присев на корточки, я обнаружил прилипший к решетке бампера листок бумаги. Это было отпечатанное на ротаторе объявление, краска выгорела на солнце до светло-сиреневого оттенка. При попытке разобрать текст заболели глаза, но я все же справился:

Объявление подействовало на меня душераздирающе. Одна допущенная по легкомыслию ошибка — и праздник закончен, парень. Один неверный шаг, и ты проваливаешься под лед. Я вернулся в машину, облокотился на руль и позволил чувствам выплеснуться в слезах. В них не было ни капли лицемерия. Мне действительно было больно до слез.

Горевать можно хоть целую вечность, но плакать столь же долго не получится, поэтому в один прекрасный момент я утер слезы, сложил объявление, засунул его в бардачок, к письму Харриет, развернул машину и наращивал скорость, пока стрелка не остановилась между двух нулей на отметке сто. Если бы я дал себе время остановиться и подумать, то ужаснулся бы: самый тормознутый человек во всей округе мчится на сумасшедшей скорости, на всех парусах летит к славе, мать ее, и пусть ему при этом придется рыдать над каждым клочком бумаги, налипшим на лобовое стекло; над каждым малышом, вприпрыжку скачущим к школе; над каждым пятном крови на дороге.

Через двадцать миль меня заполнило небывалое чувство покоя — сочетание крайнего изнеможения и только что пережитого эмоционального всплеска, — но я в тот момент не пытался его анализировать. С изумлением и радостью я осознал, что наконец вошел в состояние шаткой гармонии, гибкого равновесия, я словно завис между небом и землей и оседлал собственную решимость.

Скакал я на ней недолго, наверное, часа полтора — именно столько заняла дорога от последней слезы до Джо Ямы. Мне было так хорошо, что я сбавил скорость и наслаждался поездкой. Когда я миновал Оклахома-сити, до заката оставался еще час, но небо так затянуло свинцовыми тучами, что казалось, будто уже совсем стемнело, и только слабое розовое сияние — призрачный отблеск моей кричащей шляпы — озаряло горизонт.

Когда я припарковался на стоянке у Джо Ямы, ощущение безмятежности только усилилось. Это была все та же длинная грязно-белая постройка с обшарпанной красной отделкой и плоской крышей, сквозь давно не мытые окна изнутри струился мягкий, уютный свет. На стоянке, кроме меня, пристроились три грузовика: два «кенворта» и один белый «фрайтлайнер». Все было в точности так, как я запомнил с прошлого раза, все надежно, все на своих местах, картинка из моей памяти вплоть до мелочей совпадала с реальной. Я обрадовался: есть в этом мире хоть что-то неподвластное переменам. Пока я шагал к дверям, моя тихая радость переросла в бурный восторг — я не мог этого объяснить и противиться был тоже не в силах, мог лишь поддаться этому чувству. Стоило только мне шагнуть в теплое и полное разнообразных запахов помещение, как слева от себя я увидел Кейси — роскошную высокую блондинку, еще соблазнительнее, чем я ее помнил, в белом вискозном платьице и коричневом фартуке (такую униформу официантки у Джо носили уже незнамо сколько лет) — она словно возникла из ниоткуда и теперь принимала заказ у двух водителей, сидевших у стенки. При виде нее мой восторг перешел в настоящий экстаз, я окликнул Кейси и заключил в объятия.

Самые глубинные воспоминания хранит не мозг, а тело — как только я притянул ее к себе, то сразу понял, что допустил ошибку. Это была не Кейси, но информация об этом слишком надолго увязла в моем одурманенном восторгами мозгу, и я осознал это всего за миг до того, как ее коленка устремилась к моим яйцам.

— Простите, — просипел я, оседая на пол. — Честно. Обознался.

Едва сумев выдавить эти слова, я скрючился на потертом бежевом линолеуме и погрузился в пучину агонии. Говорить я уже не мог, зато по какой-то загадочной причине слух мой приобрел необыкновенную остроту.

— Ой, блин! — воскликнула копия Кейси.

— Прежде чем лапать девчонку, надо как следует присмотреться, — веско заключил один из водил за столиком. Его приятель заржал.

Официантка присела на корточки и потрясла меня за плечо.

— Эй, вы в порядке?

С моей новой наблюдательной позиции стало очевидно, что она не близнец Кейси и даже не сестра ей. Но сходство было достаточным, чтобы одурачить того, чьи глаза затуманены отчаянием или надеждой. На ее вопрос я ответить не смог.

Она ласково сжала мне плечо.

— Простите. Ну нельзя же так хватать человека ни с того ни с сего, вы меня до смерти напугали. Хотите присесть и перекусить или как?

— Я… виноват, — покачал я головой.

Она смерила ребят за столиком сердитым взглядом.

— Эй вы, хохотунчики, вы бы лучше ему руку подали и помогли встать. Господи, да сделайте же хоть что-нибудь!

Водила-философ изрек:

— Это ты ему врезала, Элли, ты и разбирайся. К тому же, ему сейчас не рука нужна, а поисковая экспедиция — интересно, где там сейчас его мошонка? Я бы для начала проверил где-нибудь в районе шеи.

Эта реплика показалась второму водиле еще смешнее.

Я поднапрягся и похлопал девушку по руке, покоившейся на моем плече.

— Сможете встать? — почти нежно спросила она.

Я коротко кивнул, снова похлопал ее по ладошке в знак благодарности, неуклюже встал на четвереньки, задницей кверху, и пополз к двери. Аппетит и радость куда-то испарились.

— Томми! Уэс! — рявкнула она. — Мать вашу, да помогите же ему встать!

Они оба стали медленно подниматься из-за столика. Тот, что острил, не преминул заметить:

— Чего ты на нас-то взъелась? Не мы же тебя хватали за что ни попадя. Чувак это заслужил.

Я остановился, облокотился на бедро и поднял руку, показывая им, что помощь не нужна. Сделав пару глубоких вздохов, я набрал в грудь достаточно воздуха, чтобы, давясь, прокаркать:

— Верно, мы все… получаем… по заслугам, — я энергично кивнул для убедительности (которой явно недоставало в голосе) и добавил: — Я лучше сам.

С трудом доползя до двери, я поднялся на колени и, ухватившись за дверную ручку, умудрился встать. Похлопал по макушке, чтобы убедиться, что шляпа на месте. До конца выпрямиться мне не удалось, но я, по крайней мере, держался на ногах. Взгляды официантки и дальнобойщиков были прикованы ко мне, парень за стойкой, которого я сперва не заметил, тоже развернулся, чтобы поглазеть, из-за перегородки торчала пара голов, а из кухни высунулся незнакомый мне повар.

— Простите за беспокойство, — обратился я к ним. — Спокойной ночи!

Я вежливо приподнял флуоресцентно-розовую шляпу, думая при этом, что мои яйца сейчас, судя по ощущениям, гораздо более насыщенного цвета, и распахнул дверь. «Кадди» призывно мерцал с другого конца стоянки, и я направился к нему причудливой, скованной походкой, медленно и щадя пострадавшие органы.

Пока я отпирал дверцу и прикидывал, как бы безболезненно попасть внутрь, мне было невдомек, что официантка последовала за мной и теперь стояла у дверей забегаловки, обхватив себя руками, чтобы не мерзнуть. Хотела убедиться, что у меня все нормально — во всяком случае, я так полагал. Мимоходом подумалось: хотел бы я, чтобы ее руки сейчас обвивали не ее, а мое собственное тело, но, учитывая мое плачевное состояние, из этого бы все равно ничего хорошего не вышло, так что я просто помахал ей. Она тоже помахала и юркнула обратно в зал.

Опершись на дверцу и руль, я кое-как плюхнулся на сиденье. В просторном салоне мои стоны и поскуливания звучали громче, как при включенном усилителе. Чтобы держать таз в приподнятом положении, пришлось упереться плечами в спинку сиденья, а ногами в пол. Но попробуйте-ка вести машину в таком напряженном положении! Мне ничего не оставалось, кроме как сделать глубокий вдох и занять стандартную водительскую позу; хуже не стало, и теперь я мог завести мотор! Я снова выехал на шоссе, наращивая скорость и не пользуясь тормозами, чтобы не приходилось шевелить ногами.

Мне не удавалось выкинуть из головы Кейси. Обняв по ошибке не ту женщину, я в тот же миг отчетливо понял, до чего сильно скучаю по Кейси и как хочу обнять ее, настоящую, прямо сейчас. Это чувство сработало, как отпирающий тайную дверцу ключик, и на меня бурным потоком хлынули воспоминания: одно сладостнее другого, но все они были окрашены грустью утраты. Останься у меня хоть крупица здравого смысла, я бы сейчас развернулся и отправился разыскивать ее. Если величайший на земле дар — это любовь, то почему бы мне не поднести свой собственный дар — лицом к лицу, кожей к коже, сердцебиением к сердцебиению? Но то же самое чувство здравого смысла громко подсказывало мне, что заарканить Кейси не получится. Она может оценить красивый жест, но не домогательства. Преследовать ее — значит потерять. Я мог сесть своими пульсирующими от боли гениталиями в ящик со льдом, или обратиться в ближайшую больницу, или обокрасть аптеку и выгрести оттуда всю наркоту, но был не в силах утолить боль по Кейси. Разве что забыть? Но память о ней — это все, что у меня оставалось.

Это все побочные явления шока, милосердно сопровождающего серьезные травмы, он приглушает функции мозга и уносит тебя далеко-далеко — туда, где ты можешь справиться с болью. А что еще лучше, он лишает тебя способности к сложным и извилистым метафизическим размышлениям и глубокому самоанализу, усмиряет чувство обиды и делает тоску и боль несбыточных желаний гораздо менее значимыми, чем агония плоти. Когда плотину прорывает, уже нет смысла искать, где в ней были трещины, или обсуждать хитрости гидравлических конструкций лучше не терять времени и взобраться на холм повыше. Тело само знает, что ему делать.

Шок постепенно ослабевал, поврежденные органы уже не горели, а слабо пульсировали и ныли. К чисто физическим ощущениям стали добавляться еще и некоторые мысли: я осознал, что измотан до предела. Принимая во внимание чудовищную усталость и такую несвоевременную травму, я прикидывал, стоит ли мне остановиться в Вичите, чтобы как следует перекусить и выспаться, или лучше принять четыре отложенных для пустыни таблетки и ехать дальше, к Канзас-Сити и Де-Мойну. Я пустился в рассуждения, в чем проблема: то ли в моих личных планах, то ли планы вообще имеют тенденцию рушиться в самый ответственный момент? Почему я вечно попадаю в ловушки, о которых даже не подозревал? Однако я быстренько свернул эти самокопания и решился на компромисс: проглотил четыре бенни сразу, а через час остановился в Вичите, чтобы заправиться, наведался в туалет, оценил нанесенные повреждения и нашел, что гениталии хотя и побаливают, но медицинского вмешательства не требуют. Удовлетворенный, я перешел через улицу, не без опаски заглянул в «Напитки и закуски Гриссома», где купил сэндвич с жирной ветчиной и небольшую картонку с увядшим капустным салатом.

Я поел в машине, забивая не самый изысканный вкус продуктов вялыми размышлениями о том, снять ли номер на ночь прямо здесь или все-таки совершить четырехсотмильный рывок до Де-Мойна. Часы на заправке показывали 19:13: я спокойно мог добраться до Де-Мойна к полуночи, а это означало, что у меня останется бы час, чтобы понежиться в горячей ванне, потом на повестке дня крепкий восьмичасовой сон, неторопливый завтрак — и снова в дорогу. Все это настолько смахивало на план, что я не раздумывая отверг его. Лучше решать по ходу событий, все равно так обычно в конце концов и выходит. А если вдруг случится невероятное и на моем пути не возникнет ни одной непредвиденной сложности, всегда можно будет вернуться к первоначальной схеме.

Я выехал в сторону Канзас-Сити, чувствуя себя трезвым и здравомыслящим, как никогда — знаешь, удар по яйцам дает такой побочный эффект. И притом, как ни странно, мной овладело настолько игривое настроение, что даже захотелось поставить пластинку Джерри Ли Льюиса. Я отбивал ритм пальцами по рулю — притопывать ногой было слишком больно.

Это была шутка.[29] Я со всей дерзостной скромностью предположил, что имею право пошутить, молясь про себя, чтобы у богов было чувство юмора.

Мчась на всех парусах по магистрали где-то между Вичитой и Канзас-Сити, я неожиданно обнаружил, что погрузился в воспоминания об одной пьяной ночи в Норт-Бич, кто-то кричал мне сквозь пространство и время: «Покажи мне хоть одно место в Библии, где Бог-Отец или Иисус Христос смеются, и я обращусь в христианство. А не можешь, так иди на хрен!» Чей это был голос? Похоже на кого-то из поэтов-буддистов, Уэлча или Снайдера, но кто бы это ни был, он сидел в двух столиках от меня, среди винных паров, болтовни и шума в баре «Везувий», а я тем временем зачарованно наблюдал за чувственной рыжулей по имени Айрин, уединившейся в дальнем конца зала с Джеком Дэниелсом.[30] Мне тогда казалось, что это уже само по себе шутка природы — быть взрослеющим самцом-американцем, клюющим только на то, что приносит кайф, будь то телки или разгон до шестидесяти пяти миль на второй передаче. Кого заботит место юмора в мироздании, когда тебе девятнадцать и тебе еще ни разу в жизни не делали минета? Когда кругом столько наркоты, и все дороги открыты для тебя, и есть музыка, которая уносит тебя прочь? Я еще недостаточно нагрешил, чтобы нуждаться в спасении, и еще слишком мало потерял, чтобы смеяться от души.

Лучше и не скажешь. И если и Отцу, и его счастливчику Сынку и не хватало чувства юмора, то, может, его было вдоволь в Святом Духе, в скорости, и в музыке, и в сексе до полного очумения, в блуждании по горам, в криках в ночи, в оголенных проводах и в метких выстрелах?.. А что, даже забавно.

Разумеется, по законам жанра, мои рассуждения об особенностях божественного юмора были прерваны мельканием красных огней в зеркале заднего вида. Я выжимал около ста миль в час, на такой скорости оторваться не получится, и, мысленно проиграв в голове тысячу разных вариантов смертей, я вдруг передумал. Убавил газ и медленно поехал вдоль правой обочины, искренне надеясь, что это не коп, а если даже и коп, то на уме у него совсем не то же, что у меня.

Это оказались пожарные, большая красная пожарная машина. Я остановился, а она с завыванием пронеслась мимо. Я собирался было нажать на газ, но тут снова увидел красную мигалку, а потом и еще одну. Полиция штата и скорая. Впереди авария и, видимо, серьезная. Я сказал себе, что если увижу еще одного размазанного в кашу пятилетнего малыша, то сразу хлопну весь остаток таблеток, прорвусь на «кадиллаке» Боппера сквозь Небесные Врата, схвачу Бога за глотку и потребую справедливости, объяснений и искупления. Мертвый ребенок — это не смешно.

Через две мили я добрался до места происшествия. Моя тачка была уже пятой или шестой из скопившихся там. Копы перекрыли обе ведущие на север полосы движения метров за двести до места аварии. Я мало что мог разглядеть в отблесках фар и мерцании красных мигалок, но, похоже, помощь пожарных уже не требовалась. Они стояли в сторонке и трепались, а пламя угасло само собой. Через всю правую полосу наискосок лежал обугленный остов перевернувшейся машины — передним бампером к обочине и задом к дороге. Воняло горелой резиной и смазкой. Зрелище было отвратное, настолько отвратное, что я быстро отвел глаза; за десять лет водительского стажа я не видел ничего гаже.

Я открыл окошко и проорал стоявшему поблизости полицейскому:

— Помощь не нужна?

— He-а, спасибо, — откликнулся он. — Все не так плохо, как выглядит. Машину тащили на буксире, а трос взял да и лопнул. В салоне никого не было. Движение восстановим минут через десять.

Отличные новости. Вытянув шею, я разглядел буксировщик — тот стоял еще метрах в ста от места аварии, еле различимый в бензиновом мареве. Наверное, целый отряд легавых уже строчит водиле повестку в суд. Сколько я ни буксировал машин, ни одна не оторвалась. С другой стороны, знаю кучу хороших родителей, у которых такое случалось. Коп ничего не сказал про страховочную цепь, но я, испытывая к водителю братские чувства, надеялся, что он о ней не забыл, просто она тоже не выдержала.

Минут через пятнадцать открыли левую полосу. К тому времени очередь из машин выстроилась на четверть мили, но я был в самой ее голове. Я с такой радостью предвкушал поездку по пустой трассе (тем более что половина всей дорожной полиции Оклахомы была занята аварией), что чуть было не проехал мимо дымящегося остова, и только в последний момент осознал, что это был 59-й «кадиллак». Точно определить модель было невозможно, но даже в покореженных, перевернутых и обгорелых останках угадывались знакомые контуры, похожие на ракету.

Я не знал, как воспринимать эту аварию на своем пути: как нечто забавное или наоборот. Я не рассмеялся, но улыбнулся — довольно мрачно, надо сказать: если поверить, что это не простое совпадение, не обычная случайность, тогда придется предположить в этом предзнаменование, знак судьбы. А вслед за этим необходимо решить, доброе это предзнаменование или дурное: доброе, если оно означает успешное завершение моей миссии, дар доставлен по назначению и предан огню, внутри никого нет, нет и пострадавших; и дурное, если оно предвещает провал, слабая связь оборвалась, возможностями не воспользовались, пренебрежение и разочарование, потеря вместо освобождения. В общем, полная неопределенность, понимай как хочешь (и когда я уже наконец привыкну к такому раскладу?), но на душе остался неприятный осадок.

Зато гнать на полной скорости по свободной дороге было, напротив, очень приятно, поэтому я выкинул из головы все мысли, включая бесконечные внутренние споры о смутных знамениях. Мне показалось, что сейчас как раз подходящее время, чтобы поставить кайфовую музыку, но когда разгонишься до ста десяти миль в час, все твое внимание приковано к дороге, поэтому я схватил несколько первых попавшихся пластинок, вставил их в проигрыватель и крикнул в ночь:

— Стемнело, самое время для угарной вечеринки! С вами Джордж Гонщик, король автострады и мастер заговаривать зубы! Приготовьте уши, сейчас мы послушаем Джерри Ли с песней «А Whole Lot of Shaking Going Оn». Отличная песня для танцулек, кстати. Я-то сам отплясывать не буду, потому что сегодня вечером мне нехило врезали по причинному месту, но вы, ребята, можете зажигать по полной!

Не успел я прослушать и половину выбранных пластинок, как программа была прервана. На сцене жизни появился самый великий коммивояжер в мире. Он был облачен в одни только темные штаны и белую майку и скакал по дороге босиком — и это при том, что на улице было чуть выше нуля! Сперва я подумал, что это самый редкостный придурок на тысячу миль в округе или самый искусный прыгун к западу от Миссисипи, и только когда он очутился в салоне «кадди», до меня дошло, что это, пожалуй, величайший коммивояжер в мире. Он пожал мне руку, назвался Филиппом Льюисом Керром («Пожалуйста, зовите меня Лью») и вручил серебристую карточку с тиснеными синими буквами. Надпись гласила:

Он был уже немолод, шестьдесят с гаком, сытый, с заметным животиком, но вовсе не рыхлый. Напротив, весь его вид: коротко подстриженная седая бородка, ухоженные усы, маленькие голубые глазки, пристальные и в то же время веселые, прямота, с которой он разговаривал и держался, — всё это придавало ему внушительности и достоинства, какие бывают у человека, знающего себе цену (даже если он, полуголый, ловит машину среди ночи).

Я тоже представился, а он тем временем затолкал под переднее сиденье видавший виды кожаный дипломат. Ноги у него были большие, с кривыми пальцами и синие от холода. Даже не знаю почему, но я поежился: то ли из сочувствия, то ли от дохнувшего в салон сквозь открытую дверь ветра. Меня вдруг зазнобило.

— Лью, дружище, — прошипел я, стиснув челюсти, чтобы не лязгать зубами, — если у вас на улице не осталось больше никакого багажа, то, может, все-таки прикроете дверь? Дует же.

Он озадаченно уставился на меня, а потом спохватился и что было сил хлопнул дверью.

— Ох, извините! — в темноте его голос казался каким-то бестелесным. — Какая оплошность с моей стороны, Джордж, непростительная оплошность! Здесь царит такое чудесное тепло, что я и забыл, что вы можете замерзнуть. А там снаружи такой мороз, скажу я вам! — Он все никак не мог согреться, и я чувствовал, как дрожит под ним сиденье.

Я снова вырулил на дорогу и прибавил скорости, стараясь двигаться плавно и беречь свою многострадальную мошонку. Холод напомнил мне о долге вежливости, и я поинтересовался у Лью, не прибавить ли мощность в печке.

— О, нет-нет, не стоит. Лучше оттаивать постепенно. В моем возрасте клеточные мембраны плохо переносят резкую смену температур и могут разрушиться.

— Никогда об этом не задумывался, — честно признался я. Все, что он говорил, на первый взгляд казалось мне бесхитростным и прямым, но стоило его словам добраться до моего мозга, как они меняли свой внешний вид и окраску. Мы не были настроены на одну волну. Я убеждал себя, что всему виной я сам. Однако мне совершенно не улыбалось слушать его разговоры про клеточные мембраны — со стариками часто так, пускаются в пространные рассуждения о собственных болячках с жуткими физиологическими подробностями распада плоти — потом и не остановишь. Я с таким уже сталкивался, поэтому поспешил сменить тему и спросил, уж не в Канзас-Сити ли он едет.

— Да, именно туда я и направляюсь. А вы?

— В Де-Мойн, и уже опаздываю. Могу высадить вас в ближайшем теплом местечке у съезда с автострады.

— Хм, — начал он и сделал такую долгую паузу, что я уж решил, что ему больше нечего сказать. — Должно быть, вы выехали позже позднего, потому что небольшое опоздание вы бы на такой скорости давно уже наверстали!

Он осторожно улыбнулся. Я тоже улыбнулся.

— Лью, не обижайтесь, но вы всегда путешествуете в холода в таком одеянии?

— Боже, ну конечно же, нет! Я продал свое пальто, рубашку, галстук, носки и ботинки одному пареньку, который работает на нефтяной вышке. У него вечером свидание с очаровательной молодой леди, а он задержался с друзьями, чтобы выпить после работы, и не успел заглянуть в галантерею.

И снова его речь насторожила меня.

— А что, брюки ему не понадобились? Должно быть, у него был странный вид: старые грязные джинсы, пальто и галстук.

— Да нет, брюки он тоже просил, но я решил не рисковать. Не хотел угодить под арест за то, что разгуливаю в непристойном виде.

— Ну да, лучше умереть от воспаления легких, — с сомнением сказал я.

— Я рассудил, что меня кто-нибудь подберет, и я не успею замерзнуть. К тому же, мои брюки оказались бы ему малы.

— Рад, что вы так ловко находите всему объяснение, потому что я хочу спросить вас еще кое о чем: почему величайший в мире коммивояжер не может позволить себе запасной комплект одежды? Это и есть ваш товар? Мужские шмотки?

— Я продаю что угодно и все сразу. Давно установил на собственном опыте: широта ассортимента — залог стабильности.

— Но сейчас, похоже, вы все распродали.

— Так и есть. Это была удачная поездка.

Я наконец сообразил, что не давало мне покоя.

— Знаете, Лью, с тех самых пор, как вы вручили мне свою визитку, у меня в голове крутится вопрос, но я не знаю, как его задать, чтобы вы не обиделись и не решили, будто я вам не доверяю — ведь на самом деле все совсем не так…

— Джордж, — сказал он, — я занимаюсь торговлей всю свою жизнь. Начал с продажи лимонада в городке Свитуотер, штат Индиана. Мне тогда было всего пять, я рано усвоил, что обижаться невыгодно. Это отвлекает от цели.

Я хотел было спросить, какова его цель. Прибыль? Сам факт заключения сделки? Исполнение желаний и усмирение демонов? Но решил не уклоняться от первоначальной темы.

— Ну, хорошо, если вы обещаете не обижаться, я спрошу: что значит «величайший продавец в мире»?

— Вообще-то там сказано «величайший коммивояжер в мире», — деликатно поправил он.

— Верно, «коммивояжер», но меня больше интересует слово «величайший». С чего вы взяли, что вы величайший? Есть ли какое-то мерило, общепринятый стандарт, комиссия экспертов, выдающая подобные титулы, или вы просто сами объявили себя таковым?

— Джордж, вы удивительно проницательный человек, такие встречаются один на тысячу. Вы не из тех, кому первым делом приходят на ум фермерские дочки, — заметив отразившееся на моем лице недоумение, он пояснил: — Есть целая серия анекдотов про коммивояжера и фермерскую дочку. Уверен, вы хоть один из них да слышали.

— Да, конечно, но сходу не припомню, — на самом деле я отчаянно пытался вспомнить хотя бы один, но, учитывая жалкое состояние моих мозгов, это было столь же бесполезно, как рыбачить посреди автостоянки. И вдруг до меня дошло, что, подсыпав всего лишь щепотку отвлекающей лести, он с легкостью увильнул от вопроса. Но я слишком вымотался и рассердился, чтобы играть в его игры, поэтому рванулся напролом — не то чтобы совсем слепо (я ведь все-таки понимал, что тут какой-то подвох), но с твердым намерением не дать ему вывернуться снова. — Лью, я задал вопрос и хочу услышать ответ.

— Мистер Гастин, — голос его был мягче ваты, — я уже боялся, что вы отключились за рулем на минуту-другую. Я бы на вашем месте, невзирая на опоздание, сделал привал в Канзас-Сити и как следует отдохнул. А пока могу сменить вас за рулем, хотя в водительском мастерстве мне с вами не тягаться…

Всем известно, что при злоупотреблении амфетаминами у человека начинается жестокая паранойя, и у меня, видимо, как раз случился острый приступ: я вообразил, что старик Лью — киллер, нанятый Мусорщиком, чтобы замочить меня и подстроить аварию. Мне было необходимо сохранять хладнокровие, следить за ним и держать ситуацию под контролем — вряд ли он решится сделать свой ход, пока у меня в руках руль и мы мчимся на скорости сто десять миль в час.

— Ценю вашу заботу, Лью, — усмехнулся я. — Сознаюсь, я сейчас не в лучшей форме. Далеко не в лучшей. В последние дни у меня периодически случаются провалы в памяти, и я обеспокоен их частотой. Если что и смогло на время справиться с ними, так это удар коленом по яйцам. Но вернемся же к нашим баранам. По-моему, вы снова увиливаете от ответа. Почему бы вам не рассказать все начистоту?

— Ну, если вы настаиваете… — невозмутимо произнес он. — Хотя это бесполезно…

— Для меня — нет.

— Но Джордж, вы же все равно не поймете, вру я или говорю правду.

— К этому-то я и клоню! — воскликнул я, на деле не имея ни малейшего понятия, к чему именно я клоню. И продолжил: — Понимаете, неважно, узнаю ли я, правду вы мне говорите или врете. Важно другое: я верю, что вы скажете правду, а вы верите в мое доверие. Если правда скучна или постыдна, расскажите мне какую-нибудь удивительную, но правдоподобную ложь. Главное — мы должны доверять друг другу. Кажется, моя тирада становится уж совсем бессвязной, тем более, что я вымотан и взведен, как курок… Так что простите меня за прямоту: отвечайте или выметайтесь из машины.

— Нет, — произнес он тихонько, словно разговаривал сам с собой. В этот миг я понял, что никакой он не киллер, но было уже поздно. Я сбавил газ и свернул к обочине. И тут он заговорил, почти так же тихо: — Нет, мистер Гастин, я не прогибаюсь, когда на меня давят. Вы утверждаете, что хотите честности между нами, но ваша жесткость, ваш нажим выдают вас. Однако если вы возьмете свои скороспелые угрозы назад, я охотно отвечу на вопрос, как и намеревался. В конце концов, я сам дал вам право спрашивать, и теперь это для меня вопрос чести.

Он был прав: нельзя доверять и открывать душу из-под палки. Я был справедливо наказан и за вопиющее отсутствие логики, и за бредовые измышления.

— Хорошо, я в любом случае подвезу вас куда скажете, — пообещал я. — Даже если вы мне так и не ответите.

— Спасибо, — в его голосе не было ни торжества, ни издевки.

Я снова был готов разрыдаться, горло сдавило, глаза щипало от слез. Не в силах сдерживаться, я повернулся к Лью и заорал:

— Да пропади оно все пропадом! Ты стоишь ночью на дороге полуголый, потом садишься ко мне в машину и начинаешь юлить и изворачиваться, откуда мне, мать твою, знать, что у тебя на уме?! Кто знает, чей ты… чей… — нужное слово никак не приходило на ум, и я в бессильном гневе саданул ладонью по приборной доске. Раздался резкий, похожий на выстрел, хлопок.

Льюис Керр дернулся и отпрянул. Но когда заговорил, тон был все тот же — невозмутимо-сочувственный.

— Джордж, если вас хоть сколько-нибудь интересует мое непредвзятое мнение, вы действительно не в лучшей форме.

— Да кто бы сомневался! — я продолжал бушевать. — Кстати, не продашь мне свою душу? — Ни с того ни с сего выпалил я. Это больше походило на требование, чем на вопрос.

Он поглядел на меня в замешательстве, а потом сказал:

— Не дури.

— Ты же продаешь абсолютно все? У тебя должна быть и душа на продажу!

— Да, пожалуй, в некотором роде можно выразиться и так…

Мне хотелось взять гвозди и приколотить его скользкую задницу к месту.

— Почему ты, черт тебя дери, все время увертываешься и осторожничаешь? — спросил я его, ощущая застрявший в горле ком.

— Да потому, что ты не осторожен, — парировал он, и впервые я услышал в его голосе жар.

— А зачем мне?

— Потому что ты напуган, страх приводит к гибельной глупости, а глупость равносильна рабству. А ты не раб, Джордж.

Если тебе доводилось бывать на скотобойне и видеть, как крупный, откормленный бычок пошатывается и падает, подкошенный ударом молота, то ты примерно представляешь, как я себя чувствовал — сразу и бычком, и сторонним наблюдателем. Я словно парил над своим собственным телом. Я не мог облечь мысли в слова. Не мог понять, дышу я или уже нет, есть ли у меня по-прежнему язык, машина ли это едет, или дорога движется ей навстречу, или это ночь, будто ток, течет сквозь меня и Лью. Мое и так не слишком широкое восприятие мира сузилось до одного-единственного чувства — ужаса. Не глубинной, заложенной на клеточном уровне боязни смерти, или страха перед филигранно отлаженным механизмом времени и перемалывающими все и вся каменными жерновами судьбы, или отравляющего жизнь страха, что я один из тех, кого случайно предназначили на случайное заклание — без всякого предупреждения. Нет, это был страх, смешанный с неловкостью и стыдом, — как если бы я заблудился в собственном доме.

После тянувшегося целую вечность молчания Лью как ни в чем не бывало продолжил:

— По крайней мере, я предполагаю, что ты не раб. На том же основании, на каком предполагаю, что у меня есть душа.

Я ничего не сказал. От человека, мчащего по дороге со скоростью сто десять миль в час и сомневающегося в собственном существовании, не стоит ждать умных мыслей. Честно говоря, ему бы лучше вообще запретить думать.

— Но довольно разглагольствовать о моих предположениях, — вновь заговорил Лью. — А то ты снова обвинишь меня в увиливании от ответа, меж тем как я всего лишь пытаюсь придать ему нужную форму.

Он примолк, поерзал на сиденье, а потом продолжил.

— Я считаю себя гордым человеком. Это гордость, основанная на достигнутых успехах, а не на высокомерных допущениях — по крайней мере, мне нравится так думать. Гордость — это мощное орудие и, по той же самой причине, опасная слабость. Я пытаюсь обуздать ее с помощью честности и скромности. Я не хвастаюсь. Не надуваю щеки. Не тычу всем под нос свои достижения. Я продаю. Вот уже пятьдесят девять лет, с того самого первого стакана лимонада, проданного в жаркий день в Свитуотере, я посвящаю свою жизнь искусству торговли. Я реализовал разных товаров на семь миллиардов долларов. Я заработал миллионы прибыли и комиссионных. Когда мне было девятнадцать, я за сутки распродал шестьдесят восемь подержанных машин с одной стоянки в Акроне, штат Огайо, — это по семь машин в час, то есть по одной каждые восемь с половиной минут — хотя справедливости ради замечу, что документы на продажу оформлял не я. Я сторговал пол грузовика пылесосов в Санта-Розе, штат Калифорния, всего за два дня. Мне еще не было тридцати, когда я поехал на Лабрадор и продал эскимосам морозильник. У них не было электричества, зато навалом льда, но я зорок и могу разглядеть потенциал даже в таких товарах, на которые все остальные только махали рукой: внутреннее пространство морозильника хорошо изолировано, как термос. В холодном климате там можно, скажем, хранить рыбу, и она не замерзнет, пока не включишь агрегат в сеть. А если в морозильнике просверлить дырки и установить вентиляцию, там можно устроить коптильню, чтобы предохранить продукты от порчи при помощи тепла — и это в устройстве, созданном, чтобы хранить продукты в холоде! Я продавал военной авиации двигатели для самолетов и закупал на эти деньги электрообогреватели, которые сбывал индейцам из амазонской сельвы. Они ценили красоту спиралей накаливания и использовали их в декоративных целях. Шнуры они тоже развешивали как украшения или связывали ими добычу вместо веревок. А из разобранных металлических корпусов делали массу всего, в том числе и наконечники для стрел.

С тридцати до пятидесяти я объездил весь мир, продавая все, что только можно себе представить: корицу на Цейлоне и чай в Китае. Я постоянно оттачивал свои способности и шлифовал принципы ремесла. Принципы эти, как выяснилось, были на удивление просты: слушай хорошенько и говори правду.

Он вдруг наклонился и вытащил из-под сиденья свой дипломат. Установив его между нами, он открыл замок и продемонстрировал содержимое. Чемоданчик был до отказа набит аккуратненькими пачками денег, причем самая мелкая купюра — двадцатка.

— Да тут у тебя приличная сумма! — присвистнул я. Видимо, надеялся потрясти его своей способностью замечать очевидное.

— Я уже давно перестал их считать, этим занимается мой бухгалтер. У меня нет ни жены, ни детей, ни дорого обходящихся привычек. Мне кажется, разумнее всего находить удовольствие в обыденном, хотя даже простые радости в моем случае омрачены ощущением, что я слишком себя балую. Я люблю анонимность мотелей, жизнь, когда ни к чему не успеваешь привязаться. Я ценю любую возможность отправиться в дорогу и пообщаться. Я все еще без ума от своей работы и от всего, что с ней связано: от каждого стука в дверь, от каждого лица, которое вижу за этой дверью, но помимо работы мне нужно очень мало, а хочется и того меньше. Так что деньги для меня почти не имеют смысла, даже как средство измерения успеха. Чтобы не изводиться мыслями о том, кому бы оставить свои капиталы, я пускаю их на покупку земель в разных трастовых земельных фондах. У меня есть причуда — хочу, чтобы эти земли так и остались невозделанными.

— Ты очень романтичен для торговца, — сказал я. Лежавшим в кейсе деньгам я верил, а вот биографии Лью — как-то не очень.

— Романтичен? — переспросил он. — Да нет, у меня другая вера — все, на что ты способен, возможно.

— Должно быть, у тебя сердце романтика и ум прагматика. А вот у меня, кажется, все наоборот. Это страшно меня бесит. А ты как справляешься?

— Вроде бы я уже говорил, — сухо отметил он, — что стараюсь не потакать своим слабостям.

— Я так не могу. Я весь — одна сплошная слабость.

— Ты еще молод, — пожал плечами Лью. — За это приходится расплачиваться.

— Знаешь, — сказал я, — похоже, ты и вправду величайший коммивояжер в мире. У меня ощущение, что так оно и есть. Понимаешь, о чем я? Я тебе верю.

— А, ну да, наверное. Но я про себя уж точно сказать того же не могу…

Я поначалу не врубился.

— Погоди, но у тебя же это написано на визитке?

— Это скорее не то, как я себя расцениваю, — чопорно промолвил Лью, — а звание, которое мне дали другие, а я его принял.

— Так значит, все-таки существует какое-то собрание судей, или комитет, или что-то еще в этом духе?

— Именно, что-то в этом духе.

Я был настолько доволен собой и собственной прозорливостью, что даже взбодрился.

— И кто же признал тебя лучшим в мире?

— Боги.

«Блин! — подумал я. — Мог бы сразу догадаться! И почему жизнь меня ничему не учит?!» А вслух промямлил только:

— Боги? Во множественном числе?

— Во множественном.

— И как же они сообщили тебе о своем решении? Прислали диплом? Или тебе было откровение?

— Они позвонили в клиентский отдел моей фирмы в Нью-Йорке.

— Лью, сдается, ты пудришь мне мозги. Остерегись, меня в последние дни очень легко вывести из душевного равновесия.

— Уже заметил. Поэтому я и держался с тобой так осторожно. Но что бы ты там себе ни воображал, это чистая правда. Боги оставили сообщение в моем клиентском отделе… анонимно, только номер остался. Я перезвонил. Ответила женщина — судя по манере разговаривать, секретарша — велела подождать и оставаться на линии. В трубке тут же раздался щелчок, и очень агрессивный мужской голос спросил. «Что, небось можешь впарить слепому дырку в крысиной заднице, выдав ее за кольцо с бриллиантом?» У меня не было времени на размышления, поэтому я ответил, как всегда в подобных случаях: «Только после того, как выставлю ему счет со среднерыночной ценой за крысиные анусы и смогу убедиться, что этот слепец платит не напрасно и в состоянии представить себе, как ярко сверкает бриллиант».

«Превосходно, Лью, — ответил голос. — Мы с тобой еще свяжемся». Он отключился. Я снова набрал тот же номер и услышал запись, сообщавшую, что телефон больше не обслуживается.

Через три дня в клиентский отдел опять поступил безымянный звонок. Я перезвонил. На этот раз ответил низкий мужской голос: «Да?» — сказал он. Я назвался и объяснил, что мне звонили.

«Керр? Керр… — пробормотал он, и из трубки донесся шорох бумаг. — Ах да, вот. Мистер Керр, я говорю с вами от имени богов. Мы признали вас величайшим коммивояжером в мире и хотели бы воспользоваться вашими услугами».

Я, разумеется, подумал, что это розыгрыш, и поинтересовался: «А если бы я вдруг оказался вне зоны доступа?»

«Тогда и мы бы там оказались», — сказал он. Меня больше всего потрясла не крывшаяся в его тоне угроза, а весомая окончательность сказанного.

«А что мне предстоит продавать?» — спросил я.

После задумчивой паузы он ответил: «Продавать ничего не нужно. Вы будете возвращать потерянное имущество и взимать плату за доставку».

«Какое потерянное имущество?»

«Души», — буднично заявил он, как будто речь шла о плафонах для люстр или бумажных полотенцах.

Естественно, я отнесся к его словам с недоверием, но при этом я, что опять же естественно, был заинтригован открывавшимися передо мной новыми возможностями.

«А люди будут знать о том, что я возвращаю им душу? Или что она вообще была потеряна?»

«Нет, — ответил он. — До тех пор, пока вы им не расскажете».

Это окончательно подкупило меня… Продавать невидимый товар клиенту, который даже не подозревает, что совершает покупку! Но у меня еще оставались вопросы:

«А что, если человек откажется платить за доставку?»

«Значит, неважный из вас продавец. Но, — добавил он, выдержав паузу ровно такой длины, чтобы я успел клюнуть на наживку, — мы не прибегли бы к вашим услугам, если бы не были уверены в своем выборе».

Я не удержался и прервал его рассказ:

— И ты купился на это, Лью? Ха, выходит, это не ты величайший продавец в мире, а он. Или они. А скажи-ка мне, куда ты должен отсылать полученные деньги?

— Это и был следующий вопрос, который я ему задал.

— Ну, — подначивал я, — так куда же?

— Ответ поставил меня в тупик. Он сказал: «Деньги оставь себе. Нам они ни к чему. Мы же боги».

— Да ладно! Не может быть!

— Может. Это не шутка. В высшей степени странно, не находишь? Это либо действительно боги, либо продукт исключительно высокоорганизованного человеческого разума. Или скорее разумов. Попробуй только представить себе, какие усилия и расходы требуются, чтобы организовать такую грандиозную мистификацию, которая никак не окупается и приносит зачинщику разве что удовольствие?

Он был прав: слишком уж изощренно для розыгрыша. И все же в рассказе Лью кое-чего не хватало.

— А где ты подбираешь эти потерянные души, которые нужно вернуть?

— Нигде, — добродушно ответил он, — это они сами меня подбирают.

«Блин горелый! Надеюсь, он не меня имеет в виду?!» — эта мысль пронзила мой съехавший набекрень мозг; сердце вдруг отрастило ножки и устремилось куда-то к горлу.

Лью, видимо, ощутил мою панику и тут же пояснил:

— Нет, они подбирают меня не на дороге. Души не водят машин, по крайней мере, я с такими не сталкивался. Души находят меня сами по пути. Они незаметно прикрепляются ко мне, а я даже не подозреваю об этом, пока не услышу, как кто-нибудь произносит их имена, а имена у них такие же, как у потерявших их людей. Нет, так я только тебя запутаю. Лучше расскажу по порядку. Я отвечаю на анонимные звонки, поступающие в клиентский отдел. Со мной обычно общается женщина, она диктует мне список имен: от семи до девяти. Я записываю их в блокнот, а потом отправляюсь в свои обычные поездки. Никого специально не разыскивая и ничего не планируя, я всякий раз обязательно встречаю людей, чьи имена значатся в блокноте. Иногда на то, чтобы добить список, уходит два, а то и три месяца, а мой рекорд — семь имен за пять дней. Теперь понимаешь? Вряд ли кто-то может обладать такими средствами и такой манией величия, чтобы так долго играть в богов. К тому же, будь это чья-то шутка, они непременно установили бы за мной слежку, а я ведь пригласил лучших в стране частных детективов, и они заверили меня, что все чисто: ни хвостов, ни жучков, ни каких-нибудь еще специальных устройств. Этим шутникам пришлось бы нанять актеров, которые как будто случайно сталкивались бы со мной на улице и чьи имена были бы в списке, а для этого им нужно было бы знать все мои ходы наперед — так я нарочно завел привычку действовать спонтанно и принимать решения в последний момент. В итоге, Джордж, я пришел к выводу, что это в самом деле боги, кем бы они ни были. Вот, сейчас я тебе покажу. — Он порылся в карманах, и наконец извлек маленький кожаный блокнотик, размером не больше кошелька. Быстро пролистнув несколько страничек, он остановился, вернулся к предыдущей странице и протянул блокнот мне. Я сбросил скорость и взглянул. Передо мной красовалось семь имен. — Видишь? — спросил Лью. — Вот здесь! Номер четыре. Джордж Гастин.

Потом я долго жалел, что растерялся и не успел придумать какую-нибудь умную реплику, например: «Лью, а может, эти твои „боги“ — на самом деле падшие ангелы?» Но с некоторых пор мне стало казаться, что мой тогдашний ответ все же был довольно красноречив. Я поглядел на свое имя в списке и сказал: «Ррррр!»

— Полностью разделяю твои чувства, — кивнул Лью, не отрывая от меня пристального взгляда. — А теперь я хотел бы задать тебе вопрос, Джордж. Ответь на него со всей искренностью и прямотой: если это не боги, то, значит, тебе кто-то заплатил? И зачем ему, ей или им столько хлопот лишь для того, чтобы свести меня с ума?

Крючок, леска, грузило, удилище и катушка — клюёт? Подсекай. Всё как надо. Лью знал свое дело. Я вздохнул. К чему ерепениться, если я сам же помог уложить себя на обе лопатки?

— И какова же плата за доставку?

— Так ты утверждаешь, что не знал заранее, что происходит?

— Лью, я поднял правую ладонь, — клянусь говорить полнейшую и правдивейшую правду, какую только изрекали мои уста: не имею ни малейшего гребанного понятия, что происходит. Никакого. Зуб даю.

— Что ж, Джордж, значит, мы с тобой в этой точке пространства и времени мыслим и чувствуем в унисон, как единое целое.

— Э нет, не совсем, — вежливо возразил я. — Один из нас великий продавец, а другой — нечто вроде заблудшей души. Великий продавец не просто велик, он самый лучший в мире. Он достиг таких высот, что теперь только он один может изобрести для себя достойные его гения задачи, ибо он знает: как только прекратит исследовать рынок, развивать свои таланты и шлифовать мастерство, ему станет нечем оправдывать свою гордость. Но это только его личная проблема. А проблема заблудшей души — полное смятение чувств. И ей не помогает вечная идеалистическая погоня за правдой, красотой, любовью, надеждой, доверием, честью, верой, справедливостью и остальными большими и сверкающими абстракциями, которых она так и не находит (по крайней мере, так считает она сама). К тому же этот заблудший дух страдает от переутомления, травмы гениталий и наркотического похмелья. Торговец, будучи опытным психологом, сразу подмечает все это, но поскольку никакого товара у него не осталось, а ситуация сулит астрономические барыши, ему приходит в голову блестящая идея: продать пустоту. Что он и проворачивает, виртуозно, без сучка, без задоринки, произведя всего лишь пару ловких манипуляций с блокнотом в темноте. И замысел, и его воплощение настолько безупречны, что заблудший видит, как все разворачивается, и все равно ему ничего не остается, кроме как выкупить собственную душу, которую он не может ни увидеть, ни пощупать. И даже если он почти на сто процентов уверен, что это чушь и разводка, он, будучи неисправимым романтиком, оказавшимся в тупике и бездарно тратящим свои дни, не может рисковать — ведь остается же крошечный шанс, что торговец говорил правду! А если это и впрямь правда, и боги считают, что важно возвращать людям их потерянные души (хотя он лично не помнит, чтобы у него когда-нибудь была душа и чтобы он ее терял), он будет последним дураком, отказавшись заплатить и упустив душу навсегда. Так что браво, мистер Керр. Вы в самом деле величайший коммивояжер на свете. Сколько я вам должен?

— В этом заключается вся красота замысла, не так ли, Джордж? Именно поэтому я начинаю верить, что тут действительно без богов не обошлось: столько лазеек для неверующих, и ничего нельзя доказать. Просто совершенство!

— И какова цена этого совершенства? — кисло напомнил я.

— Джордж, — в его голосе слышалась обида, — если сами боги не взимают с тебя платы за возвращение души, как могу я требовать какой-то награды помимо радости от работы? — Он постучал по кожаному дипломату. — Уж в чем в чем, а в деньгах я не нуждаюсь.

— Да уж, ты можешь себе позволить трудиться ради интереса.

— Джордж, верь мне, даже если я сам порой не уверен в том, что говорю. Мы ведь договаривались доверять друг другу, помнишь? Грандиозные новости нелегко переварить, ничего удивительного, что ты до сих пор в растерянности.

— Так что ты там говорил насчет денег? Я могу получить свою загулявшую душу бесплатно?

— Не совсем. Богам деньги без надобности, а комиссионных я не беру, но есть еще плата за сделку, что-то вроде символического налога на операцию по обмену. Можешь называть это пожертвованием, чтобы покрыть расходы космических сил. Всего доллар и девяносто восемь центов. Я уже говорил, сумма символическая, но боги настаивают, чтобы она взималась.

— А что случится, если я в наглую откажусь платить? Отберешь мою душу обратно?

— Не знаю. Еще никто не отказывался.

— Кому в итоге достаются бабки?

— Я и их вкладывал в земельные фонды. Пока насобирал сто пятьдесят долларов и сорок восемь центов. Боги говорят, их не интересует, как я распоряжусь деньгами, главное, чтобы я их брал. Получается весьма затейливая схема: боги ничего об этом не говорили, но мне думается, что столь малая сумма — лишнее напоминание о том, что боги выше приземленных человеческих представлений о ценностях и ценах.

— А раз все так символично, то не примут ли они от меня не денежную, а символическую плату?

— Не знаю, — задумчиво повторил Лью, склонив голову. — Такого еще не бывало. Но, будучи их слепым орудием, я не вижу никаких к тому препятствий.

Не сбрасывая скорости, я потянулся к заднему сиденью и подцепил свою видавшую виды куртку из «Армии спасения». А потом передал ее Лью.

— Вот она, символическая плата, которая поможет тебе согреться в этой ледяной вселенной. Я собираюсь высадить тебя где-нибудь поблизости, потому что мои мозги на последнем издыхании, и мне хотелось бы помереть спокойно и без свидетелей.

— Понимаю, — сказал Лью, натягивая куртку. — Интересный феномен: когда я возвращаю душу, у человека сразу возникает желание побыть в одиночестве.

— Или наедине со своей душой. Что-то вроде медового месяца.

— Я бы на твоем месте прекратил иронизировать, Джордж, — строго посмотрел на меня Лью. — Подобно кривому зеркалу, ирония искажает все вокруг и мешает душе меняться.

— Как же мне не иронизировать, если я даже не уверен, что вообще терял свою душу?

— Вот об этом-то я и толкую, — кивнул Лью, застегивая молнию.

— А ты, часом, не знаешь, где я умудрился потерять душу? И когда? И как? И почему?

Лью подхватил свой дипломат.

— Нет, не знаю.

— А что о потерянных душах говорят боги?

— Ничего.

— И ты не пытался вызнать?

— Пытался, конечно. Мне и самому было любопытно.

— Так что же они сказали? — я внимательно слушал, склонив голову.

— Велели мне не беспокоиться об этом. Боги не расположены к праздной болтовне. Они только выдают мне список имен. Разговор очень сухой и отстраненный.

— А ты уверен, что это не один бог? Что их много?

— Абсолютно уверен. В таких вещах я не ошибаюсь.

— Предыдущим моим пассажиром был священник из Пресветлой Твердокаменной Церкви Святого Освобождения. С ним говорил Господь. Один бог. Это монотеизм, так? А ты вот рассуждаешь о «богах». Их как минимум больше одного. Голоса из пространства, с Небес и из телефонной трубки — похоже, мир так и кишит сверхъестественными существами. Сам-то я лично с ними не знаком. Мне они ни словечка не сказали. Ну, может, шепнули разок-другой, но ничего такого, о чем бы я мог заявить без сомнений.

— Знаешь, что меня пугает? — сказал Лью. — Я боюсь, что однажды буду как обычно сидеть с телефонной трубкой и записывать имена потерянных душ, и в списке окажется мое имя.

— Ну и что? Брось в копилку доллар девяносто восемь, как остальные, — и все дела.

— Да, пожалуй, — продолжал он взволнованно, — но не думаю, что в моем случае все будет так просто. Боги говорят, что единственный рубец, который невозможно изгладить, это тот, что находится внутри. Если бы такое случилось со мной, я бы, наверное, испугался ответственности и попытался продать свою душу им.

— И они бы, наверное, ее купили. — Я притормозил, чтобы высадить его. — Извини, что бросаю тебя вот так, посреди дороги. Не знаю, что со мной творится, но… видимо, я должен поблагодарить тебя за помощь.

— Не за что, — отмахнулся Лью. — Знаю, ты все равно меня не послушаешься, но не стоит тебе сейчас ехать дальше, не отдохнув. Это только во вред.

— Еще три часа, и я буду отмокать в горячей ванне. — Я подрулил к обочине и остановился. — Меня так и подмывает похитить тебя насовсем ради интересной компании и мудрого совета, но я и впрямь должен сейчас побыть один и собраться с мыслями.

— Соберись как следует, — напутствовал меня величайший коммивояжер в мире и помахал рукой на прощание.

Я покатил дальше, но успел разглядеть в зеркале заднего вида, как Лью перебежал на другую, ведущую на юг, сторону дороги и поднял руку с оттопыренным большим пальцем. Очевидно, собирался вернуться туда, откуда только что приехал. Хм, еще один повод для размышлений…

Но не помню, чтобы я думал об этом (и вообще хоть о чем-то думал) по пути в Де-Мойн. Саму поездку я тоже не могу припомнить. Единственным доказательством того, что я все-таки добрался до места, было следующее утро, когда я проснулся в де-мойнском мотеле. А между минутой, когда я попрощался с Льюисом Керром, и утренним пробуждением — черная дыра. Нет, вру, в голове задержалась парочка деталей, но если это были самые яркие фрагменты, тогда понятно, почему все остальное стерлось из памяти. Пожалуй, самым сильным воспоминанием было чувство гнева и безысходности, как будто меня изгнали из рая. Припоминаю огромную зеленую фигуру, манившую меня к себе. Потом я дал денег болезненному юнцу с торчащим кадыком, который — если не считать пронзительнозеленого пиджака — смахивал на ученика бальзамировщика. Среди всего этого затесался и один приятный отрывок — чувство неземного облегчения, когда я скользнул в горячую, исходящую паром ванну. Но следом за ним шло воспоминание, как я с криком проснулся в холодной грязной воде, жутко перепугавшись, что утопил свою душу. Помню, как вцепился в край ванны, выбрался из нее и зашлепал по холодному линолеуму. И самая отчетливая часть — взрыв горечи во рту, когда я корячился на четвереньках у унитаза и блевал. Помню, как потом тащился к кровати, по дороге наткнулся на настенный обогреватель и врубил его на полную мощность, чтобы не умереть от переохлаждения. Как был мокрый, так и рухнул на постель и заполз под одеяло. Последний осколок воспоминаний был настолько смутен, что вполне мог оказаться сном: бившая меня дрожь перешла в конвульсии, и я молился, чтобы это прекратилось, прежде чем мой скелет рассыплется на части; просил снисхождения у всех богов, каких только мог припомнить, от Аллаха до Яхве. А потом ничего.

Возвращаясь, память меня не пощадила. Я проснулся наутро, весь трясясь, с замирающим от ужаса сердцем, как будто меня от души стегнули кнутом. «Телефон! — пронеслось у меня в мозгу. — На тумбочке. Справа». Я увидел его. Желто-зеленый пластмассовый аппарат, похожий на кукурузный початок. «Не надо!» — крикнул я, но он все равно зазвонил опять. Я потянулся к трубке, но тут же замер — в голове у меня раздался тревожный сигнал: «Кто может знать, что я здесь?» Мощный прилив адреналина привел мозговые шарики и ролики в движение; они слегка пробуксовывали, но все-таки вертелись. Телефон продолжал трезвонить. «Никто не знает, что я тут, где бы это „тут“ ни находилось». Еще один звонок. Может, меня тоже вызывают боги? И еще один. Кто бы ни изобрел эту так называемую телефонную «трель», он заслуживает того, чтобы ему просверлили черепушку тупым сверлом и сделали из нее решето. Я схватил трубку, поднес ее к уху, но ничего не сказал.

— Доброе утро! — послышалась заезженная запись звонкого и бодрого женского голоса. — Мы позвонили вам, чтобы разбудить, как вы и просили. — Не помню, чтобы я просил о таком, но, с другой стороны, я вообще мало что помню. Я расслабился, а голос тем временем продолжал: — Спасибо, что остановились у нас в мотеле «Веселый зеленый великан». Если вы проголодались, советуем заглянуть в «Блинный рай», удобно расположенный по соседству с мотелем. И, пожалуйста, имейте в виду, что длительное расстройство пищеварения или наличие крови в вашем стуле могут оказаться первыми симптомами рака прямой кишки. Если у вас появятся подобные симптомы, немедленно проконсультируйтесь у врача. Были рады вам помочь. Надеемся, что вам у нас понравилось. Если вы уезжаете уже сегодня, желаем вам безопасного и приятного путешествия. Заглядывайте к нам на обратном пути!

Рак прямой кишки? Кровь? Стул? Мой разум отказывался это воспринимать. Я все еще прижимал трубку к уху.

— Доброе утро! — начала она по новой, и я внимательно прослушал кусок про симптомы рака прямой кишки, а потом решительно повесил трубку. В комнате воняло застарелой сыростью. Меня бросало то в жар, то в холод. Постель выглядела так, будто я всю ночь кувыркался со стаей русалок. Я вдруг словно одеревенел и впал в полубессознательное состояние. Мышцы подергивались и сокращались сами собой. Мне было нехорошо. А если уж говорить откровенно, я чувствовал себя дряхлой развалиной. Перед внутренним взором вертелось только одно: нужно принять дюжину таблеток спида, причем как можно скорее, пока я не превратился в бессмысленный комок водорослей.

А таблетки у меня… где? В бутыли. Бутыль с наркотой. Она где-то хранится. Точно, под сиденьем в тачке. В тачке? А где тачка? Где я ее припарковал? Ключи? Штаны? Страстно желать наркотика и одновременно думать очень сложно, особенно если у тебя еще и провалы в памяти.

Если ты полагаешь, что я так и выскочил из номера с голым задом, сжимая в потной ладони ключи, и забегал по парковке в поисках чего-то огромного, белого, с выступающими сзади «плавниками», в которые встроены сдвоенные фары, то ошибаешься. Ты забыл о моей цели — впрочем, я и сам-то вспомнил о ней только в самый последний момент, ведь прежде мои мысли были заняты переутомлением, амнезией, наркотическим отходняком, дорожными передрягами и раком прямой кишки в побудочном звонке. Это был последний день моего путешествия, мне предстояло довести миссию до конца, а я чуть было не упустил это из виду.

— Ты жалкий кусок дерьма, — сказал я себе вслух. — Носишься со всякой ерундой, когда есть такие важные вещи, как любовь, музыка и душа. Но для начала все-таки надо раздобыть «колеса». Так не стой столбом, изводясь мыслями о возвышенном. Не надо смешивать одно с другим…

И я вообще не стал смешивать и выбрал воздержание. Хотя душа лежала совсем к другому — к тому, чтобы зарядиться целой пригоршней наркоты. Однако во мне возобладала моя лучшая половина — спустившийся с небес на белом скакуне святой Георгий — и я счел за лучшее ему подчиниться.

Следуя его указаниям, я отправился в ванную. Воду в ванне я так и не спустил, она давно остыла, и на ней виднелись грязные маслянистые разводы. Но по сравнению с унитазом она казалась волшебным озером с цветущими кувшинками. Ночью меня рвало, и воду в толчке я тоже по понятным причинам (и к величайшему моему сожалению) спустить забыл. «Посмотрись в зеркало, да повнимательнее», — скомандовал святой Георгий. Я повиновался. Что ж, зрелище малоприятное, хотя и получше содержимого унитаза. Но глаза были такими красными, что если бы вся эта кровь перекочевала в стул, то я бы сейчас лихорадочно листал «Желтые страницы» в поисках телефона проктолога.

«Вот до чего ты докатился, — поддел меня святой Георгий. — Однако еще не поздно измениться и провести остаток жизни иначе. Ты не обязан умирать в мокрых от мочи трусах в каком-нибудь обшарпанном мотеле, воняющем хлоркой, сжимая в руках разбитые мечты, как призрачную любовницу, до которой нельзя дотронуться, как ни пытайся. Эта ванная — точное отражение твоей души. Так наведи порядок!»

Я драил ванную, пока она не засверкала, а потом взялся за себя. Сперва горячий душ, потом холодный. Затем я побрился и надел чистую смену белья. Моя спортивная сумка и бритвенные принадлежности обнаружились в ванной, значит, накануне я все-таки худо-бедно пытался о себе позаботиться. Хоть я и бодрился, эта черная дыра в памяти здорово меня беспокоила. Последнее отчетливое воспоминание было о том, как Лью Керр продавал мне мою собственную душу. Я надеялся, что новообретенная душа еще не успела прийти в столь же убогое состояние, как и мое тело.

«Любишь кататься, люби и саночки возить, — наставительно произнес святой Георгий. Его великолепный белоснежный конь гарцевал, готовый в любой момент сорваться с места. — Поешь, а потом за дело».

Стоит только заняться самобичеванием, как сразу хочется всыпать по первое число и кое-кому из окружающих, чтобы не страдать в одиночку. Поэтому я не стал оставлять ключи в номере, а решил отнести их в администрацию, надеясь застать там вчерашнего болезненного юнца и сказать пару ласковых — ему бы тоже не помешало разогнать кровь. Но, к моему разочарованию, там сидела веснушчатая девушка лет двадцати пяти. В любой другой день я бы ей обрадовался, а вот сегодня расстроился — у меня не поворачивался язык сорвать на ней зло. Она была симпатичная, круглолицая с милым носиком и ясными карими глазами, только слегка переборщила с макияжем — та самая дочка фермера, которую коммивояжеры видят в самых похотливых снах. Я был обезоружен ее приятным, пышущим здоровьем обликом и уже было решил пощадить ее, но тут она приветственно прочирикала:

— Доброе утро, доктор Гасс! — тот самый бойкий голосок из телефонной трубки.

— Поправочка! — я со стуком швырнул ключи на стойку. — Утро могло бы оказаться сносным, если бы вы не испортили его упоминанием злокачественных опухолей в заднем проходе!

Уголки ее губ поползли вниз, и вид сразу сделался несчастным. У меня было такое ощущение, будто я задавил щенка.

— Я люблю слова, — сообщил я ей. — Частенько почитываю словарь за завтраком и втайне горжусь своей способностью находить подходящие выражения в любой ситуации и в любом обществе: от последнего отребья до поэтов. Возможно, дело в гриппе, которым я маюсь всю последнюю неделю, но знаете, я впервые в жизни не могу подобрать слов, чтобы выразить всю отвратительность и бестактность перечисления симптомов рака прямой кишки в утреннем звонке.

Она вскинула головку, в уголках глаз дрожали слезы.

— Можете сказать, что это «омерзительно». Или «пугающе». «Недопустимое пренебрежение человеческой чувствительностью и надеждами, возлагаемыми на новый день». Это самая блестящая формулировка из всех, что я слышала. Чаще всего встречаются «тошнотворно» и «отвратительно», — она примолкла и утерла слезы кулачком. — Я получаю по десять жалоб за утро. — Девушка всхлипнула, шмыгнула носом и попыталась улыбнуться. Однако растрогать меня ей не удалось.

— Если каждый день люди жалуются, — ледяным тоном произнес я, — то зачем вы продолжаете? Почему не смените запись?

— Я бы с радостью, — с мольбой в голосе ответила она, — но мистер Хильдербранд не разрешает.

— Кто такой этот мистер Хильдербранд? — осведомился я. Ему придется заплатить вдвойне: за мои и за ее страдания.

— Хозяин мотеля.

— Он сейчас здесь?

Она покачала головой.

— Простите, я на минуточку, — она выскочила в соседнюю комнату. Я услышал, как она там сморкается.

Я терпеливо, как притаившаяся в своем логове мурена, ожидал ее возвращения.

— Скоро ли появится мистер Хильдербранд?

— Не раньше вечера, — она еще не отдышалась, голос был слегка напряженный, но ровный.

— А нет ли у вас его домашнего телефона? Не вижу смысла наседать на вас и дальше, раз вы всего лишь выполняете чужие распоряжения.

— Дома его не застанешь. Большую часть дня он проводит в больнице.

— В психиатрической, надо полагать? — Каков поп, таков и приход. И как я раньше не догадался?

— О нет, что вы, конечно, нет! Его жена умирает от рака. От рака прямой кишки. Теперь понимаете? Вот почему это все. Харриет — так зовут его жену — знала, что с ней что-то неладно, но слишком стеснялась обратиться к врачу или хотя бы рассказать мистеру Хильдербранду. А потом уже оказалось слишком поздно. Так грустно. Этих вещей не нужно стесняться. Они прожили вместе двадцать девять лет.

— Они любят друг друга? — дурацкий вопрос, но я и так чувствовал себя круглым дураком.

— Ну, наверное, — личико у девушки было озадаченное. — Двадцать девять лет — солидный срок, к тому же он не отходит от ее постели…

Я не находил слов, ни глупых, ни умных, поэтому просто понимающе кивнул.

— Я уже не раз сообщала ему о жалобах, — продолжала она, — но он стоит на своем. Твердит, что люди должны заглянуть в лицо реальности. Что с ними нужно разговаривать жестко, иначе до них не дойдет.

— В этом я с ним согласен. Но почему он заставляет вас произносить это? Почему вы должны расхлебывать последствия?

— Если честно, — по ее губам скользнула тень улыбки, — у мистера Хильдербранда визгливый голос, а на пленке он звучит еще хуже. К тому же вот уже шесть недель он целыми днями дежурит в больнице у жены — ему и без жалоб приходится несладко. Так что я пытаюсь не тревожить его и разбираться самостоятельно.

— Как вас зовут?

— Кэрол.

— Кэрол, у вас благородное сердце.

— Спасибо, — у нее в глазах снова заблестели слезы. Она смущенно пожала плечами, вытерла слезы скомканным бумажным платком, который все это время сжимала в руках, а потом неловко улыбнулась.

— Можно одолжить у вас бумагу и ручку? Я хотел бы оставить мистеру Хильдербранду записку.

— Конечно, — она засуетилась, обрадовавшись хоть какому-то занятию. Все приятнее, чем лить слезы перед незнакомцем.

— Собираюсь предложить мистеру Хильдербранду, чтобы чтобы не огорашивал утренними звонками, а напечатал все симптомы рака на листовках и вложил их как закладки в Библии — они ведь есть в каждом номере, — объяснил я. — Получится и диагностика, и утешение в одном флаконе. Можно, например, сунуть их между страниц в Книге Иова.

Кэрол нерешительно подтолкнула ко мне шариковую ручку и ярко-зеленый листок бумаги. Я не понимал, почему она колеблется, пока девушка сама не рассказала:

— Доктор Гасс, у нас в номерах нет Библий. Мистер Хильдербранд запретил. Говорит, что это может оскорбить представителей других конфессий… не все же христиане.

— А разве не оскорбительно будить гостей, независимо от их религиозных убеждений, детальным описанием симптомов рака прямой кишки? — поинтересовался я, снова теряя терпение.

— Очевидно, мистер Хильдербранд считает иначе, — я заметил, что в ее голосе появилась неуступчивая холодность. Разговор со мной начал ее утомлять.

Я взял ручку и застрочил: «Дорогой мистер Хильдербранд», — а что дальше? Последний час меня переполняла смесь презрения к самому себе и ложного ощущения силы — так обычно бывает с теми, кто только что обратился в веру. Они горят рвением, в них бурлит неутоленное чувство справедливости, однако все это быстро угасает. Ручка в моих пальцах дрогнула, и я отложил ее в сторонку.

— Даже не знаю, что и сказать, — признался я Кэрол. — Совсем ничего не соображаю из-за этого чертова гриппа. — Мне вдруг захотелось уткнуться лицом в ее грудь и зарыдать.

— Ральф — он здесь работает в ночную смену — сказал, что вчера вы выглядели неважно.

— Да я был просто зомби!

— Надеюсь, вскоре вам полегчает, доктор Гасс. И еще надеюсь, что вы больше не станете обижаться на нас из-за утреннего звонка. — Снова та же профессиональная бодрая маска вместо истинного лица. Она захлопнулась в своей скорлупе. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать ее примеру.

— Спасибо, я тоже надеюсь на скорое выздоровление. Теперь я понимаю, откуда вы знаете мое имя — вам сказал ночной сменщик.

— Ральф был озабочен. Сказал: если постоялец не выйдет из номера до пересменки, зайди и посмотри, как он там… Звучит не очень красиво, как будто он переживал из-за своевременной оплаты, но на самом деле он действительно за вас беспокоился.

— И как же он выразился? «Посмотри, как там тот парень? Кстати, в случае чего я смогу его забальзамировать!»

Она захихикала.

— Нет, сказал только, что у вас больной и усталый вид. И еще, что у вас заметная шляпа.

— Значит, ему понравилась моя шляпа? — я вскинул руку и поправил свой головной убор.

— По его словам, вы спросили, понимает ли он вашу шляпу.

— Я действительно паршиво себя чувствовал. Температура зашкаливала. Видимо, я бредил. Честно говоря, даже не помню, что разговаривал с ним.

— Доктор Гасс, а вы в самом деле не расстаетесь с этой шляпой, чтобы богам было проще разглядеть вас с небес?

— Я так сказал?

— Если верить Ральфу, да. По-моему, он так и не понял, что у вас лихорадка. Он решил, что вы слегка с приветом.

— Вполне его понимаю, — нервно усмехнулся я, — я сам виноват, нечего было нести всякую чепуху. Хотя, может, Ральф просто не верит, что боги следят за каждым нашим шагом. Не исключено, что он прав.

— А-а, — протянула Кэрол. Теперь и она тоже занервничала. — А можно я кое о чем вас спрошу? Вы доктор чего? Ральф решил, что вы не врач, тогда я предположила, что вы, должно быть, преподаете.

— Обе версии ошибочны, хотя вы, Кэрол, ближе к истине. Я доктор богословия. Выполняю миссионерскую работу для Пресветлой Твердокаменной Церкви Святого Освобождения.

— В наших местах много методистов, — кивнула Кэрол.

— Это совершенно новая церковь, — объяснил я, — она придает особое значение Святому Духу, воплощенному в любви и музыке. Кстати, вы напомнили мне, что я давно уже должен был отправиться по делам. Был очень рад познакомиться, Кэрол. Надеюсь, наши пути еще пересекутся. Удачи! — И я вышел с ощущением, что мне таки удалось достойно завершить свой рассказ и элегантно обставить отбытие.

На стоянке от моих напыщенности и самодовольства не осталось и следа: я никак не мог отыскать «кадиллак». Ключи лежали в кармане, не хватало только машины. Я зашел с другой стороны. Тачки нет. Тогда я обошел вокруг мотеля, ежась от холода и пребывая на грани обморока. Нет как нет. Ни тачки, ни малейшего представления о том, где я ее оставил.

Стараясь не поддаваться панике, я вернулся в мотель. Кэрол поглядела на меня с удивлением.

— Не могу найти свою машину, — объявил я с кривой улыбкой, больше напоминавшей гримасу.

Она охнула и прикрыла рот рукой.

— Ой, извините! Я должна была сказать вам, ведь Ральф меня предупредил… но я была так поглощена разговором… ох, мне очень жаль. Машина припаркована возле ресторана, то есть блинной, это совсем рядом, — она махнула рукой, показывая, где именно.

— Не помню, чтобы я оставлял ее там… — ляпнул я, и тут же почувствовал себя неисправимым идиотом. Ну кто меня за язык тянул? Все и так понятно, без моего лепета.

— Со слов Ральфа, вы вчера очень расстроились.

— А он не сказал, из-за чего? — Я не был уверен, что хочу услышать ответ.

— Потому что неоновые буквы на вывеске были одного цвета с вашей шляпой, — сказала Кэрол.

Да, спрашивать определенно не стоило.

— Что поделаешь, жар, — я сокрушенно покачал головой. — Должно быть, я заговаривался.

— Не знаю, правда ли это, но Ральф утверждал, что они там, в блинной, чуть не вызвали полицию.

— В самом деле?

— Вы грозились сорвать вывеску голыми руками.

— Правда? Странно, вообще-то я люблю этот цвет.

— Нет, вы хотели сорвать ее, потому что это не рай.

— Что-что? — переспросил я. Мне не хватало амфетаминов, без них я безбожно тупил и не поспевал за ходом беседы.

Кэрол оробела от моего резкого тона.

— Я знаю только то, что мне рассказывал Ральф…

— И что же он рассказывал?

— Он сказал, вы огорчились, что блинная — это не рай. На вывеске написано, что рай, а на самом деле нет. А раз это враки, воскликнули вы, то нельзя оскорблять честный цвет вашей шляпы, используя его в лживой рекламе.

— Да, пожалуй, это в моем стиле. Жаль, я ничего этого не помню.

— И правда забавно, — улыбнулась Кэрол, в ее красивых карих глазах загорелись веселые огоньки. — Мне всегда казалось, что «Блинный рай» — глупое название. Заведение принадлежит бывшему партнеру мистера Хильдербранда, мистеру Грейнджеру. Они вместе купили мотель и ресторан, но так и не сработались — в основном потому, что Грейнджер настоящее ничтожество — и в конце концов разделили бизнес. Теперь, когда рестораном заправляет один Грейнджер, дела там идут неважно. Его никогда нет на месте. Он больше бегает за юбками. Возомнил себя бог знает кем. Вечно заглядывает сюда и приглашает на свидание или выпить, а ведь он женат.

— Но хоть блины-то у них вкусные?

— Буэ-э! — она изобразила, будто ее тошнит, и захихикала.

Мне нравился ее смех.

— Что ж, если это не рай, если еда у них паршивая, а мистер Грейнджер — бабник и гад, то почему бы нам не пойти туда прямо сейчас и общими усилиями не содрать эту вывеску? Во имя борьбы за правду, справедливость, красоту и здоровую пишу. А потом мне останется уладить одно маленькое дельце, и мы сбежим в Бразилию.

Она не выглядела шокированной или оскорбленной, просто поглядела на меня и покачала головой.

— Вы, конечно, можете отказаться…

— Доктор Гасс, боюсь, я вынуждена отказаться.

— Кто же вас вынуждает?

— У меня здесь работа. И дом. К тому же, я вас совсем не знаю.

Этот тройной залп логики сразил меня наповал.

— Вы правы. Вы должны были отказаться, иначе и быть не могло. Наверное, я знал это с самого начала, потому и спросил. Не обижайтесь, это комплимент. Кто знает, может, когда-нибудь в будущем, при иных обстоятельствах… — Кажется, эффектные уходы уже становятся моей специальностью.

— Смотрите, не наделайте глупостей, — предупредила Кэрол. — На этот раз они обязательно вызовут полицию, и вас посадят.

— Вы про эту райскую вывеску? — я поднял руки, как будто сдаваясь и отказываясь от своих планов. — Не буду, не буду, все равно без вашей помощи мне не справиться. Да я и не собирался, если откровенно. Не такой я идиот. Или не такой герой… Кроме того, у меня на сегодня запланировано много других дурацких дел, и, как ни горестно мне покидать ваше приятное общество, боюсь, все-таки придется. Можете попрощаться с вашим покорным слугой и отвергнутым воздыхателем, ибо он отправляется в долгое путешествие через пустыню.

— Вы и вправду чокнутый, — сказала она, снова покачав головой.

Едва выйдя из дверей мотеля, я приметил задние фары «кадди», торчащие между двух пикапов. Лучшая тактика, решил я, не спеша и не привлекая к себе внимания, подойти к машине, запрыгнуть внутрь, и… только меня и видели. Все ловко и оперативно. Кто знает, вдруг они там, в блинной, затаили вражду и только меня и поджидают. Я был уже на полпути к машине, как в морозном воздухе колокольчиком прозвенел девичий голосок Кэрол:

— Про-ща-а-ай!

Я развернулся и сложил ладони рупором:

— Я буду любить тебя вечно!

Она тут же снова скрылась в дверях мотеля. На какое-то мгновенье я и забыл, что она там говорила про работу, дом и свой вынужденный отказ. Мне кажется, она тоже забыла.

Хоть я вчера и двигался на автопилоте, но машину все же запер. Я открыл водительскую дверцу, забрался внутрь и тут же снова ее запер. Мне померещилось, что из окон «Блинного рая» за мной наблюдают десятки лиц. Сиденье было таким холодным, что я невольно поежился. Неудивительно, что лучшими друзьями дальнобойщиков считаются средства от геморроя, радикулита и амфетамины. Ой! Зря я вспомнил про наркоту. Однако вместо того, чтобы полезть под переднее сиденье, я вставил ключ в замок зажигания. Мотор завелся не сразу — вполне естественно на таком холоде — сначала хрипло закашлял, а потом прогрелся и довольно заурчал.

Я так тщательно прислушивался к шуму двигателя, что не сразу заметил двух огромных детин в одинаковых синих комбинезонах и белых футболках, подошедших прямо к моей дверце. Они смахивали на близнецов, вот только у того, что стоял подальше, на лице застыла глупая улыбка, а голубые глаза смотрели отсутствующе. Зато второй, посообразительнее на вид, стучавший в ветровое стекло костяшками пальцев размером с неочищенные грецкие орехи, смотрел сурово и вообще не улыбался. Я прикинул, что вдвоем они успеют оторвать дверцу раньше, чем машина тронется с места, поэтому приоткрыл окошко так, чтобы образовалась тоненькая щелочка, и дружелюбно сказал:

— Доброе утро, джентльмены.

Хмурого гиганта вежливостью было не пронять.

— Чё ты тут ловишь, на стоянке?

— Любовь, — сказал я, незаметно переключаясь на задний ход.

Он присел на корточки и неожиданно широко улыбнулся в окошко.

— Ага, дошло, — громогласно проговорил он, — она, сука-любовь, да?

— Приятно встретить понимающего человека, — сказал я. И мне действительно было приятно… видеть, что он улыбается.

Он ткнул себя в мощную грудь.

— Я Харви, — а потом указал на другого молодого великана. — А это Бубба. Он мой брат.

— Я Джордж, — сказал я, кивнув Харви, а потом крикнул погромче: — Привет, Бубба. Я Джордж. Рад познакомиться.

Бубба слегка повернул голову, разглядывая меня. Мне стало не по себе. Он двигался так, будто кто-то невидимый управлял им, нажимая на кнопки пульта. Бубба зашевелил губами, пытаясь что-то сказать, при этом счастливое выражение его лица ни капельки не изменилось.

— Что ты хочешь сказать, Бубба? — подбодрил я его.

— Бубба любит шляпы, — объявил он.

— Вот молодец. Но любовь — та еще сучка, Бубба. Твой брат Харви совершенно прав.

— Мы ищем бордель, — сообщил Харви. — Я обещал Буббе, что мы снимем цыпочку, как только соберем урожай. Но то место, где мы были в прошлом году и в позапрошлом, закрылось. Не знаешь, где есть еще?

В голову мне пришла забавная мыслишка. Я окинул его оценивающим взглядом, а потом понизил голос.

— Есть у меня на примете неплохое местечко, не совсем бордель, но там вы найдете пару прекрасных малышек, которые обслужат вас по первому классу. Они неутомимы, вы еще пощады запросите.

— Скажи мне адрес, только медленно, а то не запомню, — попросил Харви.

Я указал на «Блинный рай».

— Это прямо тут.

Харви замотал головой.

— Заходил внутрь, никого не нашел. Только официантки.

— Ну конечно, Харви. Девочек там и не увидишь, зато там сидит их сутенер. Зовут Грейнджером. Грейнджер. Он хозяин заведения. Больше ни с кем не заговаривай. Только с мистером Грейнджером. Сначала он будет притворяться, что ничего не понимает, велит тебе проваливать, еще беситься начнет — со мной он тоже так себя вел — так ты скажи ему, что вы с Буббой выйдете на улицу и голыми руками оторвете его долбанную вывеску, если он сейчас же не позовет вам Мэнди и Рамону.

— Мэнди и Рамона, — повторил Харви.

— Они там лучшие, от души рекомендую. Может, вам хочется засадить телочкам покрупнее, но вот что я вам скажу: прошлую ночь я провел с Мэнди и Рамоной и посмотри, на что я теперь похож.

Харви прильнул к стеклу, пристально поглядел на меня, а потом просиял и захлопал в ладоши.

— Ого! Ну и ну!

— Сейчас я тебе их опишу. Они обе ростом под метр семьдесят пять, у Мэнди аппетитная попка, а Рамона так сосет, что закачаешься. И вот еще что: они обе просто огромные в том месте, где это действительно важно. Понимаешь, о чем я?

— Еще бы!

— Верно, Харви, у них самые большие сердца. Тех, кому повезет с ними встретиться, они прямо-таки искупают в самозабвенной любви. С ними вас ждет не обычный секс, а настоящий приход!

Харви был явно озадачен, но доволен.

Бубба наконец решил присоединиться к нашему разговору.

— Бубба любит шляпы.

— Ладно, — решительно сказал Харви, выпрямился и с улыбкой поглядел на брата. — Пойдем поищем этого мистера Грейнджа.

— Стоп-стоп-стоп! — предостерегающе воскликнул я. — Мистера Грейнджера может не оказаться на месте. Если не застанете, попросите его домашний адрес. Скажите, что хотите продать ему гречневую муку. Ведите себя вежливо. Там никто не знает, что мистер Грейнджер заправляет крупнейшей в штате службой девочек по вызову. И помни: он не любит иметь дело с чужаками, вот почему вам придется пригрозить ему, что сорвете вывеску — черт, я и вправду начал ее раскачивать, прежде чем он позвал цыпочек. А еще предупредите его, что, если он вздумает вызвать полицию, вы пропустите его через зерноуборочную машину и порубите на силос.

— Но это же убийство! — Харви был изумлен.

— Боже правый, ну ты же не станешь этого делать! Только пригрози. А вот вывеску, конечно, можно и оторвать. Этим прыщам-сутенерам иногда не мешает продемонстрировать физическую силу, иначе они не обратят на вас внимания. Только вреда ему не причиняй, я бы на твоем месте в драку не лез!

— Не люблю драки, — сказал Харви. — Я иногда по воскресеньям в церковь хожу. А Бубба от церкви не в восторге.

— Но он любит шляпы, а это почти так же здорово.

— Пошли, Харв, — заныл Бубба, дергая брата за руку.

— И еще кое-что, — добавил я, занеся ногу над педалью сцепления, — что бы вы ни делали, ребята, держитесь подальше от мотеля. Там полно переодетых легавых. Не успеете спустить комбинезон, как окажетесь за решеткой. — Машина пришла в движение. — Желаю как следует повеселиться, парни. Передайте от меня привет Мэнди и Рамоне.

Они с благодарностью помахали мне, и я был таков.

Натравить Харви и Буббу на Грейнджера и его фальшивый рай было жестоко, опасно и глупо, но в то же время не лишено остроумия, к тому же меня возбуждал шанс восстановить справедливость. Мне было настолько хреново, что хотелось, чтобы и остальным жизнь медом не казалась. Бензедриновое похмелье как-то не располагает к проявлению высоких моральных качеств, особенно если рядышком хранится противоядие, стоит только руку протянуть. Целая горка маленьких белых пленников, помеченных крестиком, каждый бьется о стекло и умоляет: «Джордж! Пожалуйста, спаси меня. Проглоти меня прямо сейчас. Помоги! Прошу!»

Я не мог хладнокровно слушать их жалобные вопли, поэтому сразу после развилки на Клир-Лейк и Мейсон-Сити притормозил на обочине, выудил бутыль из-под сиденья и, едва дыша, выскочил из салона и запер наркоту в багажнике внутри ящика со льдом. Только предварительно вытащил оттуда две банки пива. Лед почти не растаял. Дни и ночи становились все холоднее. Я хотел было вытряхнуть весь лед и ехать налегке, но это означало снова услышать соблазнительный зов маленьких кругляшей, а одного искушения на сегодня более чем достаточно. Пускай лед растает в огне, зашипит и перейдет сразу из твердого состояния в газообразное, минуя жидкое. Пусть ящик тоже растает, а банки с пивом взорвутся. Да, мать твою, пусть все растворится в реве очищающего пламени! Готов я к тому или нет, но мне оставался только финишный рывок. Даже если я спятил, это больше не имело значения.

Правая нога до упора выжимает педаль газа, стрелка спидометра зашкаливает за трехзначную цифру — я настроен решительно и через сорок минут свободного полета оставляю Мейсон-Сити за кормой. Оправдать такую гонку было трудно, особенно учитывая мое никакое состояние, но дело обстояло так: либо я мчался, отваливая куда подальше, либо мои взвинченные до предела нервы грызли портовые крысы. Однако несмотря ни на что я держался — как старая беззубая гончая, которая вцепилась в медведя и не разжимает челюстей, даже оторвавшись от земли и повиснув у него на заднице. Две банки холодного пива пришлись кстати — алкоголь притупил острое беспокойство и восполнил запас жидкости в иссохших клетках. Я бы не отказался от еще двух, если бы смог открыть ящик-холодильник и не наброситься при этом на бутыль со стимуляторами — очередное препятствие собственного изобретения, от которого так и тянуло свернуться на полу калачиком и горько зарыдать. Но я держался, не поддаваясь на громкие жалобы требовавшей химического освежителя нервной системы и веря, что у меня есть шанс — пока еще призрачный, однако набиравший вес.

Никакого плана у меня не имелось, что тоже было хорошо, поскольку меня бы не хватило на то, чтобы долгое время действовать согласно ему. Однако в приступе упрямства, ставшего уже нормой, я вспомнил, как в последнее время мне неоднократно советовали вести себя осторожно, быть внимательным к деталям, учитывать возможные варианты и вообще не забывать: удача сопутствует подготовленным. Хотя у меня было такое ощущение, что и ум, и удача превратились в пьяных обезьян, кривляющихся перед тигром. Я вздрогнул от неожиданности, увидев придорожный знак, сообщавший, что Мейсон-Сити остался позади. Решив придерживаться хотя бы основных правил, я с трудом, но обозначил основные шаги, которые следует предпринять: поесть, заправить тачку по первому разряду, прикупить бензина для переносной плитки и выяснить — как можно точнее — где именно разбился самолет. Я ненадолго задумался о себе и своих пожитках — как действовать после того, как я сожгу железного коня? — но предположил, что телефонный звонок в службу «Желтое такси» решит эту проблему. Сначала необходимо «поднести дар», а уж потом ломать голову над тем, как исчезнуть.

Первую остановку я сделал у кафе «Голубая луна»: заказал яичницу с беконом, небольшую стопку гречневых оладий и попытался кое-что разузнать. В кафе располагали всем, кроме информации, но одна официантка переговорила с другой, та спросила у повара, и уже втроем они проконсультировались с четырьмя завсегдатаями. Наконец все сошлись на том, что точное место падения самолета знает Томми Йоргенсон, которого надо искать на заправочной станции «Стэндард» в восьми кварталах от кафе, если ехать налево.

Я съел, сколько смог, оставив десятку «на чай»; стоял нешуточный мороз, и я припустил к «кадиллаку». До меня донесся голос парня с багровым лицом и в бейсболке с оленем — тот пытался развести повара на спор, что еще до темноты выпадет снег. Я повернул ключ зажигания; мне захотелось, чтобы выиграл повар. Не то чтобы я был того же мнения — в воздухе так и пахло снегом. Просто надеялся, что у меня в запасе будет хотя бы часа два — не хватало еще, чтобы «кадиллак» вилял из стороны в сторону на слякотной дороге, а потом вмазался в фонарный столб, не доехав всего несколько миль до места назначения. Я проделал слишком долгий и трудный путь, чтобы он так бесславно окончился. Едва машина разогрелась, я поехал к городу искать заправку «Стэндард», лишь немногим превышая двадцать пять миль в час, указанные на дорожным знаке.

Томми Йоргенсон меня удивил. Услышав его имя, я ожидал увидеть высокого, медлительного и задумчивого скандинава, а передо мной оказался низенький, крепко сбитый парень с черными, похожими на спиральки волосами и жгучими карими глазами, которыми он так и стрелял по сторонам, даже когда смотрел прямо на меня — словом, один из тех беспокойных, заводных людей, которые от избытка энергии готовы каждую неделю затевать в доме генеральную уборку. Пока не познакомишься с таким поближе, никак не можешь отделаться от мысли, что он тайком глотает стимуляторы. Но этим людям «колеса» без надобности. Они автономны, работают на постоянном токе, скручены в тугую пружину от природы.

Я попросил Томми залить полный бак; пока он, сунув в бак «пистолет», проверял масло и протирал стекла, я вылез из машины. Представился репортером из журнала «Лайф» и рассказал, что, мол, приехал в Де-Мойн в отпуск, навестить сестру. И уже тут мне в голову пришла замечательная идея: написать большую статью о трех музыкантах, погибших в авиакатастрофе, — как говорится, отдать дань прошлому. Вот я и решил съездить на место аварии.

Томми, вытирая щуп для замера уровня масла, метнул на меня взгляд.

— Да там и смотреть-то уже нечего.

И опустил щуп обратно в отверстие.

— Что вы имеете в виду? — продолжал я свои расспросы. — Как это нечего? Что-то же должно быть. Само место ведь не исчезнет, оно существует, оно реально; даже если его разровняли под парковку, оно все равно есть.

От холода я уже задубел.

Томми вытащил щуп и показал мне — масла оказалось почти под завязку. Я коротко кивнул — не только в знак согласия, но и чтобы хоть как-то подвигаться, разогнать застывшую в жилах кровь.

Ответ Томми прозвучал немного резковато:

— Да ясное дело — никто его и не переносил. Я имел в виду — там смотреть нечего. Обломки убрали сразу же, а само поле следующей весной распахали и засеяли.

— Так это ж совсем другое дело, — улыбнулся я.

— Все равно хотите глянуть? — Томми убрал щуп и опустил крышку капота.

— А то как же!

— Но зачем?

— Интересный вопрос…

Вот тут меня заклинило. Я подумал про себя: «Да уж, вопросец. Как же на него ответить, чтобы вышло убедительно и без всяких двусмысленностей?»

— Ну, причин тому много, все не так просто. Наверно, прежде всего затем, чтобы лично выразить свои соболезнования, так что ли. Ну и потом своего рода шкурный интерес, эта идея насчет статьи. Чего-то такого: «В начале февраля 1959-го, ночью, когда мела метель, маленький одномоторный „Бичкрафт“ покинул Мейсон-Сити и, пролетев совсем немного, разбился на кукурузном поле. Вместе с пилотом погибли и трое молодых музыкантов: Биг Боппер, Бадди Холли и Ричи Валенс. Шесть лет спустя, октябрьским днем, я стою ровно на том самом месте падения — вокруг ни единого свидетельства катастрофы. Шесть лет подряд по весне поле вспахивали и засевали, а осенью собирали урожай. Раны на земле и музыке затягиваются быстро. А вот на сердце — нет».

Я помолчал для пущего эффекта.

— Материал сыроват, конечно, но в общем и целом что-то вроде этого. Думаю, лучше всего побывать на месте — может, оно меня вдохновит.

— Ладно, нарисую вам карту, — сказал Томми.

Сладчайшая музыка для моих ушей, как раз то, что надо. Этот маленький человечек, настоящая динамо-машина, начинал мне нравиться. Может, Томми потому и фонтанировал энергией, что не тратил ее почем зря. Меня так и подмывало схватить парочку электропроводов и подключиться к нему — мозг к мозгу — для небольшой подзарядки. Моя собственная энергия в такую холодень потихоньку истекала через заржавленные клеммы.

— Я так понимаю, вам доводилось бывать на месте катастрофы?

— Ну да.

— И давно?

— Не, в последний раз года три назад, в начале зимы.

— А саму аварию видели?

— У меня отец — помощник шерифа. Я сидел дома, когда услышал вызов по рации. За день до этого у нас был выпускной, парни эти как раз и выступали. Это неподалеку от Клир-Лейк. Местные почти все собрались — нечасто к нам заглядывают музыканты такого класса. Выступали парни неплохо, но можно было и лучше. Они были какие-то помятые, совсем замученные. Я, понятное дело, нажрался — в стельку. Мы это называем «Кошачьей отверткой»: полпинты водки и столько же апельсиновой газировки. Так что когда поступил сигнал, я хоть и умирал от похмелья, все же сгонял на место — проверить, в самом ли деле разбились. Да уж, не ожидал увидеть такое. И проблевался же тогда — чуть вовсе наизнанку не вывернуло. Целый час не мог остановиться.

Мой желудок заурчал в знак солидарности. Что-то завтрак никак не утрамбовывался. Я залился пивом под завязку, и жир от бекона превратился в твердый, тяжелый кусок; если он и дальше будет опускаться, то, разогнавшись, непременно сиганет наверх. Тяжко проявлять выдержку и стискивать зубы, когда они так и стучат; настал мой черед задать вопрос:

— Но в том году вы там не раз были, так ведь?

Томми вздохнул, выпустив облачко пара.

— Ну да. Вообще-то одно время я туда наведывался не реже двух раз в месяц. Даже не знаю, почему. Ведь и смотреть-то не на что, кругом одна кукуруза. У меня в то время «форд»-купе был, 51-го года, зеленый такой, я поставил на него мотор от «тандерберда». Который с форсированным движком. Да только куда на таком поедешь? Некуда. Одно хорошо было: приедешь и сидишь себе в машине — кругом спокойно так, только ветерок кукурузу шевелит. Я частенько туда наведывался — и недалеко будет, и удобно гонять по длинной узкой полоске: туда-сюда. Ну а как сжег трансмиссию, стал бывать там все реже и реже. В последний раз — 3 февраля 62-го. Как раз годовщина. И не спрашивайте, зачем — не знаю. Даже не задумывался. Просто сел и поехал.

Прежде чем я успел задать очередной вопрос, Томми развернулся и пошел обратно к машине. Когда же я нагнал его, он уже заканчивал с баком, залив его почти доверху.

— Слушайте, я, конечно, понимаю, что вы на работе, а тут я с вопросами пристаю… но, может, вы в курсе, кому принадлежит то самое поле? Думаю, прежде чем топтать чужую кукурузу, нелишне будет спросить хозяина.

— Да уж, кукуруза там все еще растет, — заметил Томми, вытаскивая «пистолет» из бака и выключая насос.

— Тем более — еще выйдет мне боком.

Томми хмыкнул.

— Раньше хозяином был Берт Джалал, но я слышал, будто пару лет назад поле выкупила Глэдис Дапротти. Врать не буду, но вроде как старуха Глэдис купила его. Сейчас ей лет сто, не меньше, но болтают, котелок у нее по-прежнему варит будь здоров.

— Не расскажете про нее?

Предупрежден — значит вооружен, а у меня было такое ощущение, что чем больше его, оружия этого, тем лучше. Такая древняя, но еще бодрая старуха наверняка себе на уме; непросто будет переубедить ее, если только она не проникнется моим романтическим порывом. Я давненько уже не сталкивался с дамами почтенного возраста, а те немногие, с кем довелось встретиться, были, как правило, непримиримы и своенравны.

Томми тем временем помотал головой.

— Сам-то ее не видал, не приходилось, зато слыхал об ней много чего. В местечке Клир-Лейк она живет уже лет двадцать, была замужем за Дастером Дапротти. Дастер — огромный такой швед, зубной врач, но прославился меткой стрельбой по тарелочкам. В 34-м даже входил в олимпийскую сборную — завоевал не то пятое, не то девятое место. Ну так вот, как-то раз — когда именно, не помню — отправился он пострелять фазанов неподалеку от Линдстромов, да так и исчез. Машину нашли прямо у дороги. Больше о нем и не слыхали. Имущество его в конце концов отошло жене. Я так понимаю, она после этого малость сбрендила — бродила в округе по ночам и все такое. А землю купила потому, что стала слишком старой для городской жизни, мол, захотелось свежего воздуха. По крайней мере, так она рассказывала Лотти Вильямс. Ну а я от матери слыхал. Сами знаете — городок-то маленький, всяк друг про друга все знает. Сама старуха, конечно, поле не обрабатывает. Сдает в аренду братьям Потт — я так слыхал.

— Постойте-ка! Отмотаем малость назад. Говорите, ее муж исчез? Что, вот так прямо взял и испарился? И никаких следов?

Мне такой оборот почему-то совсем не понравился.

Еще меньше мне понравилось то, что я услышал от Томми дальше:

— Ну да. То же самое случилось с двумя предыдущими мужьями. Ну очень странно.

— Что, три мужа и все исчезли?

— Ага.

— Вы наверняка знаете? Я хочу сказать — это не слухи? Доподлинно известно?

— Ну, отец-то мой — помощник шерифа, так? А уж он видел отчеты.

— А она? Как все это объясняла? Ее, небось, затаскали в свое время по допросам — чтобы все три мужа исчезли… ну не бывает такого. Два еще ладно, и то уже перебор.

— Отец рассказывал, она никак не объясняла. Говорила, мол, это их, полиции, дело — объяснять.

— А полиция? Так ничего и не выяснила?

— Отец сказал: «Совпадение еще не повод для обвинения».

— Видать, все три муженька были небедными, а? Или дело в страховке?

— Да нет, — покачал головой Томми, — в том-то вся и штука. У Дастера, правда, водились деньжата, а вот второй — вроде как у него имелось ранчо в Аризоне — едва сводил концы с концами, ну а первый и вовсе был гол как сокол. Работал агентом по продажам, торговал линолеумом в Чикаго. С этим она и прожила-то всего года два. С Дастером — около двадцати, а вот с тем, который из Аризоны, лет десять, кажется.

— И что, у нее нашлось алиби и все такое?

— Железное, просто стальное — комар носа не подточит. И не только с Дастером — со всеми тремя. По крайней мере, так отец рассказывал.

— Что-то я ничего не понимаю, — сказал я, хлопая себя по бокам, чтобы хоть как-то согреться.

— Да не берите в голову, тоже мне — Одинокий Ковбой.[31]

— Ну а сами-то как думаете? Она что, убийц наняла? Или Создатель призвал их к себе? Может, они просто взяли и ушли? Или их забрали зеленые человечки? А?

— Зеленые человечки, — подтвердил Томми.

Я так и не понял, шутит он или всерьез, меня это вдруг перестало интересовать. Я жутко мерз, да и настроение было паршивое. Ну конечно, блин, зеленые человечки! — здравого смысла столько же, сколько и в любом другом предположении. Я достал кошелек:

— Сколько с меня?

Томми глянул на счетчик.

— Шесть восемьдесят пять.

— А очищенный бензин у вас есть?

— В канистрах по галлону. Другого нет.

— Устроит. У меня с собой в багажнике переносная плитка в одну конфорку: я кофе варю — заливаю время от времени свой организм антифризом.

— Куртку потеплее не пробовали? — посоветовал Томми.

— А то ж, — усмехнулся я, протягивая парню двадцатку. — Она у меня и была, да только отдал вчера какому-то бедняге — на дороге голосовал. Вечер, а на нем только и всего, что майка.

— Чудаков на свете хватает, — согласился со мной Томми, беря двадцатку. И направился к кассе, бросив через плечо, — сейчас принесу вам сдачу, а еще — бензин и карту. Подождете, пока нарисую?

— Не вопрос, — крикнул я вдогонку. — А сдачу оставьте. Ценная информация дороже бензина. Да, насчет карты… буду очень благодарен, если нарисуете как можно подробней… ну, сами знаете: «искомое место обозначено крестиком».

Томми было взъерепенился и заявил, что чаевых ему не надо, но я только махнул рукой.

— Журнал платит. Представительские расходы. Да я бы вам и сотню оставил, если бы начальство не возражало.

Я подождал в «кадиллаке», поставив мотор на холостой ход, а отопитель — на полную мощность. Подумал, что пока я еще в городке, неплохо бы купить куртку — дернул же черт отдать свою Льюису Керру — и вдруг вспомнил об обернутом в фольгу сахарке с ЛСД, оставшемся в кармане. Воспоминание заставило меня по-новому взглянуть на вчерашнюю сделку. Я понадеялся, что наркотик каким-нибудь образом да проникнет тому в кровь — не сказать, чтобы миру только и не хватало, что галлюцинирующего Льюиса Керра, просто сама идея показалась мне до ужаса забавной.

Мне не слишком-то понравилось то, что я услышал про старушку Дапротти и ее пропавших мужей, так что на некоторое время я серьезно задумался, кляня судьбу-злодейку. Ну почему, почему все должно быть так сложно? Почему на месте этой землевладелицы не оказался какой-нибудь фермер-неудачник, который расцеловал бы меня на радостях и позволил сотворить с полем все что угодно за жалкую двадцатку и упаковку пива? Да еще бы до городка подбросил? Ну и хрен с ним, может, старушенция окажется вполне милой. Впрочем, чего зря гадать, надо взять, да и поговорить с ней. И разговор этот уже не за горами. Где-то глубоко внутри меня пронзила едва заметная дрожь, трепет возбуждения и предвкушения — дело близилось к концу — и я испытал восторг. Закрыв глаза, я смаковал ощущение, я прямо видел, как «кадиллак» стоит посреди запустелого поля цвета слоновой кости — белое сияет на белом. Вокруг ни звука, ни движения. Вдруг низкий, приглушенный хлопок — бензин в канистре воспламенился, затем ослепительное пламя — взорвался бензобак. Да, да, да. Росчерк любви, печать поцелуя. Дар поднесен. Я представлял себе все так живо, будто оно уже свершилось. Я нутром чуял неотвратимость грядущего. Оно просто-напросто должно было произойти. Должно и все дела. И никаких вопросов.

Когда несколько минут спустя показался Томми, быстро зашагавший по вымощенной плиткой площадке, я уже приготовился к последнему рывку, уже вставил последний кусочек мозаики на место. И, хотя совсем выдохся, понимал: окончательное освобождение уже близко, груз вот-вот свалится с плеч. Что придавало мне силы.

Карта, как я и ожидал, вышла понятной и точной. Томми быстро объяснил мне, где что, хотя в этом и не было никакой необходимости — маршрут оказался проще некуда: десять миль прямого шоссе, всего-то и надо было запомнить три поворота. Поле находилось за домом, над которым было написано «ДАПРОТТИ», Томми пометил место большим крестиком, аккуратно обведенным в круг. Я поблагодарил парня за помощь и все-таки настоял, чтобы сдачу он оставил себе; при этом меня нисколько не смущало, что я добился его помощи под надуманным предлогом.

Выезжая из городка, я вспомнил, что хотел купить куртку, да и вообще… обмозговать все на случай, если старуха Дапротти окажется крепким орешком и придется действовать быстро, без лишних церемоний. Я бы, конечно, хотел обстряпать все с шиком-блеском, но приходилось согласиться с предостережениями Джошуа и Дважды-Растворенного, душевные порывы — еще не повод для полного пренебрежения здравым смыслом.

И словно в награду за такие зрелые мысли передо мной тут же нарисовался универмаг. Я уже собирался свернуть налево, когда справа, рядом с заправкой «Филипс», заметил щит, опиравшийся на козлы для пилки дров; на щите от руки было написано:

Я машинально свернул направо, решив: пусть «кадиллак» отправится на жертвенный костер чистым.

Команда хористов на автомойке состояла сплошь из краснощеких и голубоглазых целомудренных девиц лет восемнадцати, которые, к сожалению, были тепло укутаны. Мне стало интересно, кто же у них поет басом. Они вовсю драили швабрами «крайслер» 63-го года; следующим на очереди стоял старенький пикап «Джимми». Работая, девицы распевали «Господи, крепость моя». Одна из девушек подскочила ко мне и, поздоровавшись, предупредила — придется минут пятнадцать-двадцать подождать. Я согласился, попросив их присмотреть за машиной, а сам потрусил в универмаг через дорогу.

Пятнадцатью минутами позже я вернулся в новенькой, из красно-зеленой шотландки шерстяной куртке, с пакетом, в котором лежали теплые кальсоны и пара розовых мохеровых наушников от холода, которые по цвету почти совпадали с моей шляпой. Девицы все еще смывали свиной навоз с пикапа, так что я заглянул в сортир на заправке и натянул кальсоны. К тому времени, как я оделся по погоде, хористки уже готовы были совершить обряд крещения над моим «кадиллаком». Прежде, чем подогнать его к мойке, я вынул из багажника спортивную сумку, пользуясь присутствием девиц как защитой от соблазна вскрыть холодильник и глотнуть стимулятора.

Пока девицы оттирали грязь после пробега в три тысячи миль и распевали «Твердыня вековечная», я сидел в машине, раскладывал вещи и подбирал с пола пивные банки и обертки из-под пончиков. Все свои пожитки я разделил на три категории: самое необходимое на случай, если придется сматываться, в основном одежда, что на мне, и остатки денежных средств, порядком истощившихся; то, что можно унести на себе, а именно спортивная сумка и все, что в нее влезает; то, что тоже хотелось бы забрать, включавшее в себя первые две категории плюс еще кое-что, в особенности, акустическую систему Джошуа и коллекцию пластинок. Ящик-холодильник я счел несущественной деталью, но вот «колеса» хотелось бы захватить. Я их заслужил.

Я собрался, а девицы-хористки тем временем как раз прополоскали замшевые тряпочки после протирки. Опустив окошко, чтобы расплатиться, я узнал, что в стоимость помывки входит и обработка салона пылесосом, а еще за пятьдесят центов они протрут стекла изнутри. Меня такое предложение очень даже устраивало, так что я вылез из машины и не спеша побрел к телефонной будке, пока четыре девицы копошились в салоне — слышен был звук струи из баллончика с моющей жидкостью и гудение пылесоса.

От нечего делать я решил звякнуть Мусорщику — сказать, чтобы он не напрягался, мол, дело почти на мази. И набрал тот самый номер, который он дал мне совсем недавно. После третьего гудка включилась запись — номер больше не обслуживался.

Девицы все еще трудились, так что я, в надежде услышать дружеский голос, набрал номер Джона Сизонса. Дома его не оказалось. Я понадеялся только, что он не пьянствует в каком-нибудь заведении, потом вспомнил слова Джона: врач, исцели себя сам.

Я подумал, не позвонить ли Глэдис Дапротти, но решил, что не стоит. Пусть встреча станет сюрпризом для нас обоих.

«Кадиллак» просто сиял, так что я оставил евангельским девам еще пятерку чаевых — к их огромному восторгу. Они хотели расспросить меня о машине, о Калифорнии и странном проигрывателе на заднем сиденье, но я отговорился тем, что, мол, сам отправляю обряды духовного толка и уже запаздываю, после чего с почтительным видом коснулся полей шляпы и отбыл.

Я вел медленно, не торопясь, а вырулив к перекрестку, обозначенному на карте Томми, свернул налево. Решив, что музыка придется в самый раз, я поставил сначала Боппера с его «Chantilly Lace», а потом — «Donna» Валенса. Повернув на Элберт-роуд, проехал две мили и свернул налево. Я был серьезен, уверен в себе и торжественно строг; поставив «Not Fade Away» Бадди Холли, я барабанил пальцами по ободку руля, поглядывая на проплывавшие мимо почтовые ящики и сверяясь с картой: Олтмен, Потты, Пелигро… вот он, Дапротти.

Белый фермерский дом с отделкой темно-зеленого цвета, недавно покрашенный, стоял в стороне от дороги и выходил фасадом на большое, огражденное забором поле с кукурузной стерней. Рядом с домом я заметил гараж или что-то вроде сарая, но поблизости не было видно ни машины, ни каких других признаков жизни. Свернув, я поехал по гравию подъездной аллеи — в тот самый момент, когда Бадди выдал финальное: «Люби меня и не гаси огней!» На последней ноте я выключил музыку и заглушил мотор. Уоп ду-уоп ду-уоп-боп. В унисон, точно по времени: подъехал, встал, заглушил мотор. Глубоко вдохнув, я вылез из машины и отправился за позволением миссис Дапротти — не то чтобы я в нем нуждался, просто не хотелось ничего усложнять. По пути к застекленной веранде поймал себя на том, что мысленно повторяю ее фамилию как какое-то заклинание: Дапротти… Дай-пройти… Дай-пройти… Мне в самом деле казалось, что это поможет.

Старуха самым неприятным образом застала меня врасплох. На веранде было темно, хоть глаз выколи, и я дважды стукнул в сетчатую дверь — уверенно и сильно — не сразу поняв, что вторая дверь, за сетчатой, распахнута, и хозяйка стоит в проеме.

— Ой, — вдруг дошло до меня, — а я вас даже не заметил!

— Оно и видно.

Голос у нее оказался скрипучий, но еще твердый. В доме царил полумрак, да и сетчатая дверь отбрасывала тень — я едва видел женщину. Однако сумел разглядеть, что она совсем даже не высохшая старуха, наоборот, хоть и согнутая возрастом, лишь ненамного ниже меня. На ней было темно-серое платье из какого-то грубого материала, на плечах — черный платок. Седые волосы цвета выщелоченной золы тщательно приглажены. Лицо изрезано глубокими морщинами, собравшимися у глаз, которые на свету оказались золотистыми, цвета темного пива, одновременно ясными и непроницаемыми. И вот глаза эти, ни разу не моргнув, смотрели на меня выжидающе.

— Э-э… миссис Дапротти? — спросил я, пытаясь вернуть былую уверенность.

— Она самая.

Я коснулся шляпы в надежде очаровать даму своей мальчишеской непосредственностью.

— Смешная шляпа, — заявила она; голос прозвучал как удар молотка по гвоздю.

— Да, мадам, — поддакнул я, спешно прикидывая, как лучше подойти к делу. Она явно не собиралась приглашать меня на стакан теплого молока с печеньем, да и вряд ли поддастся на сбивчивые заверения в лучших намерениях и жалкие попытки пленить ее ребяческим задором. Ее немигающий взгляд повлиял на мое решение. Снова коснувшись шляпы элегантным жестом, в который я вложил легкую обиду, я промолвил:

— Да, шляпа смешная, но она как нельзя более соответствует тому довольно-таки странному путешествию, которое привело меня к вашей двери. Я называю его «странным», однако оно превратилось уже в насущное и неизбежное, настолько важное, что можно назвать его «жизненно необходимым», по крайней мере, для меня. И оно не может завершиться без вашего на то любезного согласия, миссис Дапротти.

— Пустая болтовня, — рассудила она.

— Что вы, мадам, — заверил я ее, — дело обстоит еще хуже: я намерен выложить вам всю правду.

Это ее заинтересовало. Она чуть наклонила голову и сцепила руки на животе. Вдохновленный ее вниманием, я выложил все как было, правду и ничего, кроме правды, только в сжатом виде, минут на десять. А она слушала молча, неподвижно, не меняя позы или выражения лица, ничем не выдавая своего отношения. Я рассказал, откуда у меня «кадиллак»; пересказал письмо Харриет; поведал про Эдди, Кейси, Рыжего Верзилу, Джона, Мусорщика; про Биг Боппера, Бадди Холли и Ричи Валенса с их музыкой; даже про Джошуа, Дважды-Растворенного, Донну и остальных. Рассказал прямо, без утайки; принимая во внимание вынужденные обстоятельства, справился я отлично — уж так красиво говорил! Под занавес я четко изложил цель своего визита — развести огромный костер и принести машину в жертву мертвым и живым душам, в знак дружбы, родства душ и любви, которые несмотря ни на что возможны. В самом конце я не удержался от пафоса и цветистых фраз:

— Да, конечно, все это невероятно романтично и, вне всяких сомнений, смешно, насквозь мелодраматично, явно придурковато и вообще подозрительно, но для меня так же реально, как чувство голода и жажды, так же необходимо, как пища и вода. Я рассказал вам голую правду, без прикрас. Я сделал все, на что хватило моего ума и силы духа. Путешествие подходит к концу. И теперь, миссис Дапротти, все зависит от вас. Пожалуйста, позвольте мне довести начатое до конца.

Старуха разомкнула сцепленные руки.

— Вы дурак, — откровенно высказалась она.

— Да, мадам, пожалуй, я с вами соглашусь.

— Мне девяносто семь лет.

Я не понял, к чему это было сказано, однако решил сохранять вежливый тон и только пробормотал:

— В городке сказали, что вам за сто.

— Они слишком много болтают для людей, которым нечего сказать. И в этом похожи на вас, мистер Гастин.

— Так все же, миссис Дапротти, — я попытался скрыть раздражение, — что скажете?

— Я уже сказала: вы — дурак. А одно из немногих преимуществ моего возраста заключается в том, что я не обязана терпеть общество дураков, нравятся они мне или нет.

Мне захотелось распахнуть сетчатую дверь и удушить старую ведьму, но вместо этого я судорожно вдохнул, набрав полные легкие воздуха.

— Так не терпите. Просто скажите: «да» или «нет».

— Вот потому-то вы и есть дурак, — резко бросила старуха. — Вы хотите им оставаться. Считаете, что заслужили такое право, выдумав идею, которую раздули до насущной потребности, запутавшись и связав себя по рукам и ногам, проехав не одну тысячу миль на наркотиках, добрых намерениях и дурацкой надежде. Тьфу! Разве вера в любовь и способность любить — одно и то же? Если вы намерены совершить жертвоприношение, значит ли это, что вы — служитель культа? Разве есть у вас какие-то права в этом отношении? Видите ли, мистер Гастин, я не могу дать вам согласие, я могу только предотвратить безрассудство. Если вы хотите совершить это ваше грандиозное подношение, отдать дань уважения, выдуманную вами с тайной надеждой утвердиться в собственной значимости, в вере, которую вы, очевидно, видите в себе, — действуйте, только не взваливайте бремя ответственности на меня. Дело вовсе не в моем согласии или несогласии.

— Вы хотите сказать, что решать мне? — Что-то я совсем не понимал. На мой взгляд, слишком много рассуждений.

— А кому же еще? Ведь вы не признаете ничего кроме определенности. Вот и ладно: сможете найти в поле точное место крушения — право поднести этот, как вы его называете, дар ваше. Найдете — и я не только позволю вам поджечь машину или совершить какую другую глупость, а и с радостью присоединюсь к вам, буду плясать вокруг костра, да еще и заплачу за буксировку металлолома. Не найдете точное место удара самолета о землю — дадите слово, что больше не побеспокоите меня, и отправитесь своей дорогой.

— При всем моем уважении, миссис Дапротти… Я проделал немалый путь, устал как собака и не в настроении вам что-либо доказывать.

— Тогда проваливайте.

— Один только факт владения этой землей не дает вам права распоряжаться ею по собственной прихоти. Люди вон много чего имеют, однако на деле оно им не принадлежит.

В сумраке я разглядел, как она затрясла костлявой рукой, поднеся ее к самому лицу.

— Ну знаете ли! Должна вам сказать, мистер Гастин, что это чересчур громкие слова для того, чья собственность краденная, чей дар ворованный. Но вы правы, и я даже соглашусь с вами. Вообще-то я была в том поле, и я точно знаю, где погибли те молодые люди. Я почувствовала это, понимаете? Я умею чувствовать. Если хотите, это мой дар. Именно поэтому, а не по праву владения, я и требую, в этом мое право. Если вы способны на нечто подобное — действуйте, у вас столько же прав, сколько и у меня. Но только чтобы без мошенничества, без всяких там дурацких выходок, иначе я остановлю вас.

— Остановите? — я не бросал ей вызов, просто любопытно стало, как она это сделает.

— Во всяком случае, попытаюсь. А если не получится, позову соседей или шерифа.

Я заговорил с ней мягче, решив воспользоваться выпавшим мне козырем:

— Я рассказал вам правду затем, что не хочу никакого обмана со своей стороны и возражений с вашей. Я ведь не обязан был выкладывать, что машина в угоне, я мог сказать, что она моя, или моего друга — напридумывать бог знает что. Но я хочу сделать все как полагается. Поэтому считаю делом чести предупредить вас, что уже знаю точное место падения самолета.

Вынув из кармана карту Томми, я развернул ее и приложил к сетчатой двери.

— Вот.

Она уставилась в карту. С минуту внимательно изучала ее, потом ткнула скрюченным пальцем и спросила:

— Здесь? Где крестик?

— Именно, мадам. Тот, кто нарисовал карту, видел останки самолета еще до того, как их увезли, да и потом много раз приезжал на место.

— Карта неправильная.

Такого оборота я совсем не ждал, даже растерялся.

— Это вы, — начал я с деланным равнодушием, — утверждаете, что она неправильная. А Томми сказал, что правильная. Он был на поле сразу после аварии, а вы — нет. Вы говорите, что чувствуете? А он все видел собственными глазами. Очень, знаете ли, похоже на…

— Хотите пофилософствовать, — резко оборвала она меня, — тогда вам самая дорога в университет — вон какой отгрохали. Кто-то запутался, принял карту за путь, а они изучают…

— Я вовсе не хочу вас обидеть, миссис Дапротти. Всего-то и сказал, что вы можете ошибаться. Что ошибка возможна. Ничего больше.

— Тогда идите и ищите. Времени у вас до темноты. И не вздумайте меня обмануть. — Старуха захлопнула внутреннюю дверь.

Дверь оказалась белой — на веранде вдруг странным образом посветлело. Я с тоской и унынием уставился на дверь, я потерпел неудачу и не просто злился, а был в бешенстве. Но как быть дальше, не знал. В полубессознательном состоянии я зашагал обратно к машине, бормоча вслух: «Ну откуда на мою голову эта старая ведьма, от которой даже дом престарелых отказался?! Откуда эта гребанная жрица, хранительница кукурузной стерни? Да пошла она… к черту все это… вот усядусь в „кадди“, проглочу „колес“ — аж башка засветится — и по газам. Разнесу хлипкий забор да прямо в поле, а уж там зевать не буду — запалю железяку и руки в ноги». Так я бухтел всю дорогу до «кадиллака». Тем временем воздух как будто сгустился. Я глянул на ту самую часть поля, которую обозначал крестик на карте. «Идите и ищите». Да что эта карга старая себе в голову вбила? Что она мне предлагает? Я распахнул дверцу и, плюхнувшись на сиденье, резко захлопнул ее.

Звук эхом пронесся над сжатым полем. В ответ, будто потревоженные раньше времени, начали сыпаться крупные хлопья снега. Только этого не хватало. Для чего снег — чтобы скрыть ключи к отгадке, которые я должен был отыскать? Или запорошить тело старой ведьмы, если я дам волю своим чувствам и забью мегеру молотком насмерть? Да и значат ли эти снежинки вообще что-то, кроме того, что значат — собственно снег?

Я все накручивал себя и готов был уже зайтись в очередном приступе внутреннего метафизического трепа. Густой снег кружился, падая тихо, без единого звука. Я уронил голову на сложенные на руле руки, и постепенно меня отпустило: я глядел, как снег укутывает поле, ложится холмиками на столбы забора, оседает и тут же тает на капоте еще не остывшего «кадиллака», липнет причудливыми кристалликами к лобовому стеклу и сразу растворяется, стекая медленными ручейками вниз. Через четверть часа, когда снежинки уже перестали таять на стекле и начали заслонять обзор, на меня навалилась усталость, и я успокоился. Для начала решил последовать бабкиному совету — может, что-нибудь из этого да выйдет. Застегнул куртку на молнию до самого подбородка и нахлобучил недавно купленные наушники.

Часа два я бродил по полю, пытаясь отыскать доказательства: естественные, которые тем временем укрывало снегом, и сверхъестественные, хотя я совсем не был уверен, что почувствую их. Густой, плотный снег сыпался неумолимо, снижая видимость до расстояния в шаг. Я решил методично прочесать территорию, двигаясь с запада на восток и с востока на запад и, по возможности, параллельно. Но когда твои следы тут же, не успеешь обернуться, заметает; когда не видишь забора, пока не упрешься в него; когда голову сверлит единственная мысль о том, что превращаешься в ледышку, — такой метод обречен на неудачу. Я понятия не имел, двигаюсь ли по четким линиям расчерченного на одинаковые квадраты поля или топчусь на одном месте. Зато явственно ощущал, что перестаю чувствовать свои руки-ноги, и ощущение это росло пропорционально ощущению тщеты, ширившемуся в душе. Когда я, спотыкаясь, добрел до машины, то уже потерял способность чувствовать холод, мною овладело непреодолимое желание растянуться на переднем сиденье и заснуть. Может, даже умереть. Мне было все равно.

Но сначала надо было попасть в машину; мне стоило немалых усилий открыть дверцу и еще стольких же — отодрать пальцы от обледеневшей ручки. В салоне оказалось ничуть не теплее, чем в заброшенном поле. Замерзшие пальцы не слушались, и я долго возился с ключом; наконец, мотор «кадиллака» нехотя дернулся и завелся. Локтем я включил печку до упора и поднес руки к самому радиатору.

Мои пальцы походили на черничные леденцы — плод воспаленного мозга сумасшедшего кондитера. При оттаивании их начало покалывать; мне пришла в голову мысль об энергии и ее поразительных, таких разных и проникающих друг в друга формах — тепловой, двигательной, духовной, гидравлической, метаболической — всяких. Энергия нужна для движения, обогрева, поддержания жизни. В эргах — мельчайшей единице механической работы — измеряются волны, тепло, ток: столько-то эргов необходимо для каждого шага в пути, каждого поворота колеса, каждой просьбы: высказанной, нашедшей отклик и исполненной. Энергия схваченная, преобразованная, высвобожденная. Энергия, чтобы совершать беспорядочную массу действий. Все это были размышления от безысходности. В то время, когда мир буквально полнился энергией, мне ее отчаянно не хватало — плоть исчерпала кредит доверия, а душу вот-вот конфискуют за несоблюдение сроков по платежам. Та энергия, которая у меня оставалась, чтобы управиться со строптивой миссис Дапротти, чтобы выиграть в ее потустороннюю викторину, оказалась фальшивой; я вдруг столкнулся лицом к лицу с печальной действительностью: ни деньги, ни амфетамины, ни сумасшествие не давали мне реальной силы. Но я уже сказал, что ничем не поступлюсь.

Как только пальцы хоть немного задвигались, а подушечки затопила жгучая боль, я достал пачку денег и отсчитал двадцатками две тысячи. Свернув остальное в трубочку, сунул пачку в карман куртки, поработал кулаками, разгоняя кровь, и зашагал обратно к логовищу миссис Дапротти — говорить о деле. Машину я оставил заведенной на случай, если переговоры затянутся — не хотелось возвращаться к остывшему очагу. Все равно я заправил бак доверху, а ехать было некуда.

Она заметила меня и открыла дверь; ее янтарные глаза так и буравили меня через сетчатую дверь. Только и я на этот раз ее видел, так что не стал стучаться. Вместо этого поднял руку с пачкой денег. Разложив бабло веером, как колоду карт, я прижал его к сетчатой двери, чтобы старуха сама убедилась.

— Мадам, все, что вы видите, — ваше. Здесь две штуки — ощутимая брешь в моих наличных — себе я оставил только на пять-шесть сандвичей с сыром да билет до дома. А это все ваше, прямо сейчас — при условии, что позволите почтить память погибших.

Я легонько похлопал банкнотами по сетке.

— Что скажете? Может, кончим уже эту возню, да и расстанемся полюбовно?

— Не продается, — сказала старуха как ножом отрезала. И закрыла дверь.

Я пнул обитый алюминием низ сетчатой двери и со злости завопил:

— Подумай как следует, ты, старая шлюха!

Белая дверь снова распахнулась.

— Следите за своим языком, мистер Гастин, не то ваше время выйдет прямо сейчас. Поняли?

Огонь в ее глазах возымел совершенно обратный эффект — между ног у меня все будто льдом сковало. Я слабо махнул пачкой напоследок и сунул ее в карман, покорно кивнув в знак согласия.

Старуха продолжала:

— Мои условия все те же. Сейчас без малого три. В пять уже стемнеет.

— Но, мадам, — взмолился я, — там же настоящая метель!

Она все так же смотрела на меня, не отводя взгляда:

— Ну и что?

Дверь закрылась.

Я поплелся обратно к машине, утопая в снегу по щиколотку, хотя мне показалось, что метель стала стихать. Прежде чем забраться в свою запорошенную ракету, я рукавом куртки соскреб с лобового стекла ледяную корку. В салоне было тепло, так что я запросто смахнул подтаявшую наледь.

Откинувшись на спинку сиденья, я смотрел через чистое стекло, как снежинки холодным конфетти опускались с неба — на меня, чье победное продвижение вдруг застопорилось. До чего же глупо вышло с этим подкупом! Я закрыл глаза и стал обдумывать возможные варианты. Но то ли мне не удавалось собраться с мыслями, то ли вариантов попросту не было. Может, сгонять за Томми, привезти его сюда? Хотя он наверняка закончит смену в шесть и уедет. К тому же придется впутывать его в это дело, а я не был уверен, что воспоминания Томми произведут на старую кошелку должное впечатление. Нет, передумал я, придется либо сделать так, как хочет она, либо перестать с ней считаться; у меня же не хватало душевных сил ни на то, ни на другое.

Ну уж нет, так не пойдет. И в то же время до багажника было рукой подать… В конце концов, вон уже сколько я проехал, а своими силами не справиться. Заглотаю три бенни, не больше — чтобы освежиться. Я порешил так: глотну таблеток и попробую еще раз, буду действовать старухиным методом, а уж потом прибегну к своему. Выключив мотор, я уже вытаскивал ключ, когда заметил, что, пока фантазировал, снег-то и прекратился. Небо все такое же свинцовое, но теперь меня окружала тишина и первозданная белизна. Я счел это за знак свыше.

Я полез в багажник и, открыв ящик, набросился на бутыль со спидами как коршун на цыпленка, но… столкнулся с проблемой. Вместо маленьких, беленьких, с аккуратненькими крестиками таблеток в бутыли плескалась сероватая жидкость. В последний раз я неплотно завинтил крышку, и вода из холодильника просочилась внутрь бутыли, превратив таблетки в жидкую кашицу. Ну что ж, раз изменилась всего лишь форма, но никак не содержание, остается только прикинуть нужную дозу. Из школьного курса химии я вспомнил, что алкогольный градус понижает точку замерзания, поэтому выудил из холодильника упаковку пива — и захлопнул багажник.

Итак, устроившись на переднем сиденье, я испытал чудесный приход: три глотка стимулятора, четыре банки пива и целый час старых добрых песен на такой громкости, что с крыши машины снег сдувало, а с дома старухи Дапротти чуть не снесло обшивку. Я прокрутил все, что у меня было из Боппера, Бадди и Ричи в надежде, что потревоженные звуками собственной музыки беспокойные призраки музыкантов явятся мне на помощь.

Поверь в любовь и не гаси огней!

— Не гаси огней! — вопил я. — Нет! Не-е-ет!

Надеюсь, старушенция слышала.

Пошатываясь, я выбрался из «кадиллака» и направился к полю; сумерки уже сгущались, тени стали длиннее. Да, времени я себе оставил в обрез. Оказавшись на поле, я заорал:

— Боппер, дружище! Бадди Холли! Ричи! Ну не молчите же! Скажите, куда подогнать этот дар, будь он неладен. У меня тут для вас послание: «С любовью от Харриет!» И от Донны тоже: она молится за тебя, Ричи, передает привет. Слышь, приятель? Донна сейчас в Аризоне, жизнь ее совсем замордовала, ну да она не сдается. Никто не сдается, ребята. Дважды-Растворенный, Джошуа, Кейси, Джон — все любят вас. По-настоящему, любовью, которая не гаснет. Так что, ребята, если вам уже все равно, если вы уже призраки и для вас это ни черта не значит, оно значит для меня, для всех нас. Не молчите. Дайте знать, где предать огню этот памятник любви и музыке, где осветить тьму?

Снова пошел снег — едва заметный, всего несколько снежинок. И никакого отклика на мой призыв — ни снаружи, ни внутри. И вдруг я почувствовал, будто меня куда-то тянет. Пойдя мимо забора по спирали к центру, я стал сужать круги; снег тем временем набирал силу, становясь все гуще, и вот я уже не видел своих ног, я как будто растворялся, и вдруг наступил на что-то твердое. Наклонившись, я стал обеими руками шарить под снегом, пока не нашел — оно оказалось гладким и холодным; пытаясь разглядеть, я поднес находку к самому носу. И чуть не закричал — в руке у меня была кость. Но потом захохотал как сумасшедший — кость оказалась кусочком оленьего рога: толстый ствол, расходящийся на два длинных, тонких отростка, выветренный до бледной зелени мха и кое-где испещренный узкими, дважды рассеченными желобками — следами от зубов грызунов, искавших себе пропитание. Я все хохотал и хохотал, никак не мог остановиться.

— Нет, ну надо же! Самое оно. Олений рог, мать его! Вы что, ребята, не понимаете — у меня и без того хватает кусочков этой мозаики? Может, даже больше, чем надо, чтобы разгадать дурацкую загадку. Так что не морочьте мне голову, лучше помогите.

Я даже помахал рукой, сжимавшей рог, чтобы выразиться доходчивее. Рог выскользнул из озябшей руки, зарывшись глубоко в снег, только ответвления остались торчать — два речных рукава, сливающиеся и ныряющие прямо под землю. Вот она, волею случая оказавшаяся передо мной чудесная лоза, раздвоенная волшебная палочка, которая укажет на то место, где души музыкантов освободились от искореженных тел. Ключ, а может, просто отмычка, подходящая к замку.

Снег собирался на моей шляпе цвета фламинго, на плечах шерстяной куртки, руки, ноги и лицо онемели до потери чувствительности; я методично прорабатывал поле костяной лозой, которую крепко держал прямо перед собой, всем существом сосредоточившись на ее кончике и ожидая, когда тот нырнет. Я шел медленно, кругами от центра поля, готовый уловить едва заметное колебание, чуть слышное дрожание, словом, какой угодно отклик. Но не было никакого отклика, не было вообще ничего — ноль, пшик да и только. Когда я бросил это занятие, уже по-настоящему стемнело.

Свет на крыльце казался единственным признаком жизни в доме. Я надеялся, что она будет ждать меня за сетчатой дверью, но дом оказался заперт. Я постучал. Возвращаясь с поля побежденным, я пытался придумать еще какой-нибудь способ уломать старуху, но когда дошел до крыльца, мне стало все равно. Старуха открыла дверь, но я даже не поднял головы.

— Ну, как дела? — поинтересовалась она как никогда дружелюбно.

Я почувствовал, что еще немного и заплачу, а потому, испугавшись предательской дрожи в голосе, только помотал головой.

— Тогда вам лучше поторопиться с отъездом, — впервые мне почудилось в ее тоне участие.

Не особо надеясь на успех, я все же решил попробовать.

— Думаю, самолет упал где-то посреди поля. Только в том месте я что-то почувствовал. Нашел олений рог, вот здесь, неподалеку от крестика на карте. Правда, вы сами сказали, что это не оно.

— Не оно.

— А вы уверены?

— Вполне.

— Может, скажете мне, где оно, то самое место?

— Нет. Вы согласились на мои условия. И вы их не выполнили. Так что, пожалуйста, уезжайте.

— Я бы хотел вернуться завтра и попробовать еще раз.

Старуха ничего не сказала, даже виду не подала, что услышала.

Я перепробовал все, только что не умолял ее на коленях, поэтому решил испытать последнее средство:

— Миссис Дапротти, пожалуйста! Ну пожалуйста!

— Я ведь сказала вам «нет», мистер Гастин. А теперь окажите любезность — уходите.

Я ударил кулаком по раме сетчатой двери, да с такой силой, что дверь аж подпрыгнула, приоткрывшись, но потом пружина снова захлопнула ее.

— Чтоб тебе пусто было, задница ты бессердечная, — всхлипнул я. — Да откуда тебе знать, что все это для меня значит, насколько…

Но я осекся: старуха даже не вздрогнула, не моргнула, не отшатнулась — ничего. Просто стояла и смотрела на меня этими своими темно-золотистыми глазами.

Я вытер слезы рукавом — подтаявший снег слетел с полей шляпы и шлепнулся на пол веранды.

— Ну почему вы не хотите понять, насколько все это важно для меня? И не только для меня. А Донна, Джошуа, Дважды-Растворенный, мои друзья из Сан-Франциско… им-то что прикажете сказать?

— Что ничего не вышло. Что жалость — вежливая форма ненависти. И что я вас не пожалела.

— Да какое, на хрен, право…

Я было возмутился, но старуха вдруг протянула руку в темноту за моей спиной. Меня как ледяной водой окатило.

— Мистер Гастин, если вы совсем запутались, если вам не терпится выместить гнев — лопата там, позади веранды. Она вам пригодится, чтобы расчистить себе выезд. Всего хорошего.

И старуха захлопнула дверь.

Возвращаясь к «Эльдорадо», я подобрал лопату. Завел машину, чтобы салон прогрелся, глотнул стимулятора, дабы смазать мышцы, и приступил к работе. До шоссе было футов двести подъездной аллеи; я тупо, без всякой мысли в бредящем мозгу орудовал лопатой — кидал снег и все дела. А раз нет мыслей, нет и путаницы в голове, только скрип лопаты по гравию да натужное дыхание — я набирал снег, бросал и снова вгрызался в сугроб. Управился за двадцать минут, после чего вернулся по расчищенной аллее обратно к веранде и поставил лопату на место — по крайней мере, в качестве человека-снегоочистителя я преуспел.

Прошагав по заметенному двору обратно к машине, я рукавом смахнул снег с углов лобового стекла и тем же рукавом вытер вспотевшее лицо. Мне стало так жарко, что, когда я сел за руль, печку пришлось выключить. Я глотнул еще немного скрипевшего на зубах стимулятора — восполнить энергозатраты — затем нажал на кнопку: заработали дворники, убирая со стекла остатки слякоти. Я включил фары дальнего света, дал задний ход и отпустил сцепление. Приводные колеса секунду вертелись на одном месте, в следующий момент машина рванула. Глядя в пространство между задними габаритными огнями, слегка нажав на газ и не отпуская, я начал пятиться, выруливая на дорогу.

Почувствовав, что задние колеса уже на дороге, я остановился, включил первую передачу и, крикнув: «О, кро-о-ошка-а-а, ты знаешь, что я люблю!» — выжал газ до упора. Секунду машина вибрировала, потом резине передалась мощь — произошло сцепление с дорогой, и вот я уже мчался обратно по подъездной аллее серебристой пулей, оставляя позади струйку выхлопов — стремительный снаряд прямо в забор. Я надеялся, что скорости хватит, чтобы пробить доски и ворваться прямо на поле.

Но мне так и не довелось это выяснить. Только я включил вторую скорость и почувствовал, как «кадиллак» рванул вперед, разбрызгивая фонтаны гравия и снега, — со стороны веранды прозвучал залп, машина осела на переднюю правую сторону, и ее по инерции завертело. «Кадди» едва не перевернулся, но мне удалось его выровнять, хоть он и совершил полный оборот, осыпая все вокруг снегом. Я вырубил фары, заглушил мотор и выскочил, все еще не понимая, что же произошло.

Передо мной стояла миссис Дапротти в белой парке с капюшоном, плотно затянутым вокруг лица; она обеими руками сжимала дробовик, нацеленный на меня.

— Я же просила оставить меня в покое, — грозно, но спокойно произнесла она.

— Мадам, именно это я и собирался сделать.

Сердце у меня бешено колотилось, из-за чего голос дрогнул.

— Нет, вы затеяли глупость.

— Все-все, стою, не двигаюсь, — ответил я, начиная приходить в себя — старуха явно не собиралась палить. — И, сдается мне, долго еще буду так стоять — вы же подранили мою машинку. Кстати, куда вы метили?

— Туда, куда и попала: в правое переднее колесо.

Бабка чуть опустила дуло.

— Если у вас есть запасное, меняйте. Ну а если нет, придется потратить кой-какую сумму из ваших деньжат на эвакуатор.

Ирония в ее словах толкнула меня на опрометчивый поступок.

— Мадам, — осторожно осведомился я, — а это случаем не помповый «Ремингтон» двенадцатого калибра?

— Он самый.

— Когда я был подростком и мы жили во Флориде, у меня было такое же. Ходил с ним на перепелок. А вы ходили на своих мужей?

Ну да, опрометчиво, да только я добился своего: ее глаза сверкнули, а дуло подскочило вверх, остановившись на уровне моего горла. Старуха заговорила глухо, напряженно.

— Что-то мне с трудом верится, будто вы, мистер Гастин, со времен вашего детства поумнели. Я нахожу столько же свидетельств вашей зрелости, сколько улик нашла полиция, когда расследовала возможную связь между мной и исчезновением моих мужей — ноль. Потому что их и не было.

— Вы, конечно, понимаете, — продолжал я все так же осторожно, — что вам придется убить меня. Я не собираюсь сдаваться. Я должен довести дело до конца.

— Нет, не должны, — ответила она. — Но, может, и доведете. Впрочем, это не обязательно произойдет здесь. Пока вы относили лопату, я звонила шерифу. Сказала, что заметила бродягу. Не думаю, что шериф поспешит — я не пользуюсь популярностью у местных стражей порядка — но минут через двадцать на месте будет, а уж там обсуждайте с ним, что есть правильно, а что неправильно. Или поторопитесь с заменой колеса. Можете еще попробовать отобрать у меня дробовик. Я вас не убью: хотите верьте, хотите нет, но я ни разу ни в кого не выстрелила. Однако может случиться, что оставшуюся жизнь вы проживете без коленной чашечки или возможности произвести на свет себе подобных.

— Ладно-ладно, я погорячился, — поспешил я заверить ее. — Вы не убивали своих мужей, вы их заморозили до смерти. Или не до смерти, а так, чтобы они сами рады были исчезнуть.

Она не ответила, но как-то вся поникла. Думаю, за полчаса я бы разжалобил ее, но таким временем я не располагал. Если она и заливала про шерифа, выходило это у нее очень натурально.

— В багажнике у меня есть запасное колесо, — сказал я, надеясь, что больше мне ничего не понадобится.

Она не спускала с меня дробовика, а я возился с запасным колесом и вытаскивал инструмент. Старуха все держала меня на прицеле, пока я не улегся на брюхо, разгребая снег, чтобы поставить домкрат. Обычно в сухую погоду я меняю колесо за пять минут, но тут понятия не имел, сколько это займет — так намело. Я перестал обращать внимание на старуху, сосредоточившись на работе. Тянуть время, обмениваясь колкостями, не хотелось, так что между нами установилось молчание. Ничего, я еще вернусь. Спит же эта карга по ночам.

Я надежно установил домкрат под поперечной балкой моста и вылез из-под машины свинтить зажимные гайки. Глянул на старую каргу, прикидывая, как близко нахожусь от нее, и на долю секунды мне показалось, что ее нет. Но только показалось: она была на том же месте, сидела в снегу, скрестив ноги, положив дробовик на левую руку и отвернув лицо от снега — с неба еще опускались редкие снежинки, а там, где уже прояснилось, блестела горстка звезд. Бабка один в один напоминала старого охотника на бизонов, присевшего на корточки, чтобы переждать непогоду.

Я вернулся к работе. Шина оказалась раздробленной. Дробь пробила крышку и оставила несколько вмятин на щитке; в местах сколов белой краски и грунтовки виднелась блестящая сталь. Я взялся гаечным ключом за первую гайку и начал крутить, налегая изо всех сил. Гайка с легким скрипом поддалась. Я открутил ее, и она звякнула, упав на крышку.

Не успел еще звук замереть, как старуха заговорила. Меня поразила перемена в ее тоне: жесткие нотки сменились слабым причитанием.

— А ведь я их любила, всех. Первым был Кеннет. Мы два года как поженились. У него долгов было выше крыши, он все сомневался в себе, да и в жизни нам приходилось несладко, но уж любить любили, это точно. Я думала, он просто-напросто сбежал от всего этого. Ему вдруг стукнуло в голову — он и не остановился, пошел себе дальше и все. С мужчинами так бывает. Я даже не пыталась искать его. Я в то время была на шестом месяце и почему-то верила: ребенок вернет отца домой. Но ребенок родился мертвым. На похоронах были только я и священник, да и тот за деньги. Я ходила на могилку ребенка каждый день, все надеялась, что увижу там Кеннета. Но так и не увидела.

Джо, мой второй муж, пропал во время обхода границы между Аризоной и Мексикой, он там отлавливал бродяг. Шериф решил, что его убили наркоторговцы. Мол, Джо напоролся по ошибке на них, да и решил остановить. Джо, он был такой, большой и крепкий, без всяких там сантиментов, но до ужаса правильный — в том и слабость. Уж я точно знала — он бы мимо не проехал.

Помню, дело шло к вечеру, я места себе не находила. Упала на выложенный каменной плиткой пол нашего дома на ранчо и молилась — только бы с мужем все было хорошо. Молотила по этой плитке кулаками.

Джо я искала. Полиция уже перестала, а я несколько месяцев подряд каждый день выходила на поиски. Вокруг шептались, будто я тронулась умом, спятила и гоняюсь за призраком. Я не пропустила ни одного оврага, пересохшего русла, лощины, каньона, заглядывала за каждое дерево, под каждый валун — и так на тридцать миль вокруг. Но не обнаружила ни следа. Правда, я много времени проводила одна в горах, не прерывая своих поисков, и через некоторое время уже могла взобраться по склону глубокого оврага и почуять, да, именно что почуять присутствие смерти — ее усики, едва слышные запахи, особенную неподвижность. Спустя три года поисков я чувствовала смерть там, где после нее остался один лишь волосок или пятнышко высохшей крови. Ну а потом — в таких местах, где после нее ничего уже не оставалось. Вот вы попрекаете меня черствостью; что ж, когда такое узнаешь, волей-неволей зачерствеешь.

— Дело в том, что… — начал было я в свою защиту, но она перебила меня резко, с прежним металлом в голосе:

— А вы меняйте колесо да слушайте. Вот приедет шериф, с ним и поболтаете.

Я и замолчал. Открутил еще одну гайку, а старуха тем временем продолжала:

— Так бы и искала на границе, не повстречай я Дастера. За полгода до нашего знакомства у него умерла от рака жена; он бродил по округе, охотился, ловил рыбу — словом, пытался заглушить горе. Как-то он появился на моем ранчо — попросил разрешения пострелять голубей у пруда. Мы немного поговорили, а на следующий день он снова пришел пострелять и пригласил меня на ужин. Я честно рассказала ему о двух пропавших мужьях, но он воспринял это так же, как и меня саму — с какой-то легкостью и беззаботностью. Таких мужчин нечасто встретишь. Насчет себя Дастер не заблуждался, потому и меня любил такой, какая я есть, ничего себе не придумывая.

— С Дастером мы прожили двадцать один год, большей частью вот здесь. Однажды он отправился пострелять фазанов неподалеку от Линдстромов и исчез. До чего тяжко мне пришлось — словами не передать. Полиция не один месяц преследовала меня. Впрочем, я их не виню. Но что я могла сказать? Я и сама-то ничего не знала. Но твердо решила найти Дастера; когда все малость успокоились, я начала поиски. Искала целых семь лет, не пропуская ни ночи.

— Вот как, мистер Гастин, я научилась чувствовать умерших, ощущать токи земли, являющей души призванных ею, слышать присутствие смерти, разбирать ее знаки. И научилась всему этому, пока искала дорогих мне людей.

Я уже насадил запасное колесо на ось и закручивал гайки.

— Так вы нашли мужа? — спросил я.

— Мистер Гастин, уж простите за такое суровое обращение, но вам и впрямь недостает мозгов. Однако я восхищаюсь вашей отвагой.

— Так дайте мне еще одну попытку, когда перестанет идти снег. Сами-то годами учились.

— Нет, — возразила старуха, — только не здесь.

— Тогда где же? — спросил я, подтягивая последнюю гайку.

— Не знаю. Всегда можно вернуться к началу. Однако я уверена, вы понимаете, насколько это трудно, да и опасно. Верните машину туда, где вы ее взяли, — вот мой вам совет.

— Кажется, я вас не совсем понимаю, — вежливо возразил я, — однако это мне не в новинку.

Я закончил орудовать ключом и поднялся. Она тоже поднялась — дуло дробовика теперь смотрело вниз, на снег, — но внимательно наблюдала за мной, пока я укладывал простреленное колесо и инструменты в багажник, а потом обходил машину и садился за руль. Когда я захлопнул дверцу, старуха обогнула машину, зайдя с моей стороны. Шестерни завращались — легко и плавно — и тут меня вдруг осенило: я понял, что старуха охраняет в поле. Опустив окно, я сказал:

— Может, я и не заслужил права поднести дар, но мне кажется, я имею право задать вопрос: что вы охраняете здесь? Едва ли души трех рок-музыкантов…

— Я охраняю свое неведение, — ответила старуха.

Я ждал другого ответа.

— А мне казалось, неведение — моя беда.

— Ну, так вы не единственный.

— Но что же именно осталось для вас неясным? — спросил я.

Старуха чуть повернула голову, окидывая поле взглядом.

— Я уже говорила, что искала то место, где исчез Дастер, искала целых семь лет и нашла его здесь. Я была уверена. В самой середине, неподалеку от оленьего рога. Конечно, в то время никакого рога там не было. Это поле примерно в девяти милях от Линдстромов, а мы жили тогда в совсем другой стороне, однако именно здесь ощущение стало особенно сильным, ничем не замутненным. Я подумала, что, может, Дастера убили и закопали на этом самом поле.

Старуха прикрыла глаза, но тут же снова открыла их.

— По правде говоря, я очень надеялась, что он убит… Мне нужна была хоть какая-то причина его исчезновения, понимаете?..

— Понимаю, — ответил я. — Я так и подумал, что вы охраняете своего мужа. Теперь все ясно.

— Нет, не ясно, — с тоской в голосе ответила она. — В ту же ночь я стала копать и в самом деле нашла человеческий череп. Но это был череп ребенка, мистер Гастин, младенца, которому и года не исполнилось, череп оказался в земле задолго до того, как умер мой муж или ваши музыканты. Никаких других костей, только череп. Такой маленький, что помещался на ладони. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему я не могла позволить вам поджечь на поле машину? Есть силы, выходящие за пределы моего понимания, поэтому пришлось настаивать, чтобы вы доказали, что силы есть и у вас.

У меня было ощущение, будто моя голова засветилась под лунными лучами. Наконец я совладал с голосом:

— Вряд ли это то, что мне хотелось знать.

Миссис Дапротти наклонила обтянутую капюшоном голову к открытому окну и сухо, едва заметно улыбнулась:

— Могу сказать то же самое и про себя. Ясности это не прибавляет. Но если мы не хотим знать, почему тогда ищем?

Она снова улыбнулась, как-то по-девчоночьи, потом отошла от машины; дуло дробовика поравнялось с решеткой радиатора, напоминая мне о благоразумии.

Я задом выехал на шоссе, повернул налево и дунул с такой скоростью, с какой только позволял снег. Я летел как угорелый — что особенно странно для того, кому некуда податься. Хотя, если подумать, место такое все же было и находилось оно далеко-далеко от всего этого сумасшествия, от продавца душ и хранительницы душ, от освещенных лунным светом детских черепов и даров, которые не желали быть поднесенными. Но больше всего я хотел убежать от вечного своего неумения хоть в чем-то разобраться и от непомерного страха — а ну как окажется, что и разбираться-то не в чем…

Когда я на первом же перекрестке повстречался с машиной шерифа — интересно, старуха в самом деле звонила, или это обычный патруль? — меня так и подмывало взять и повиниться. Я с трудом подавил в себе желание преградить патрульной машине путь и, подскочив к полицейскому, залепетать: «Офицер, в этом „кадиллаке“ все до единой детали с перебитыми номерами; бутыль с белой жидкостью под передним сиденьем — чистейшей воды героин, из самого Гонконга, я его школьникам толкаю; в документах, которые в бардачке, еще чернила не подсохли; в багажнике труп ребенка без головы; в руках у меня банка пива, открытая; а еще ты… нацист, педофил и гомосек! Пожалуйста, ну, пожалуйста, арестуй меня! Возьми же меня наконец под стражу!»

Но я удержался. Мы разминулись с патрулем на скользкой от слякоти дороге. Я смотрел в зеркало заднего вида — фары патрульной машины таяли в том самом направлении, откуда ехал я, в той точке, где разгадывал старухину загадку. Куда теперь и зачем? «Веди машину, — велел я сам себе, — и ради бога определись уже, куда направляешься». Но даже такой простой приказ выполнить оказалось непросто: из-за снега дорога стала непредсказуемой, приходилось тащиться черепашьим шагом, а мне не терпелось дать по газам. Так и полз, не превышая положенной скорости, пока не выехал на 135-е шоссе, недавно обработанное и посыпанное песком. Я поехал на юг, обратно в Де-Мойн, и все только потому, что в том направлении светило больше звезд.

Не скажу, чтобы я совсем уж рассыпался на части. На самом деле меня надежно сковало параличом, засосало в бермудский треугольник полного замешательства, ужаса и депрессии. Со мной произошло ровным счетом то самое, о чем мне так хладнокровно объявила Глэдис Дапротти: я потерпел неудачу. Был бы поумнее, говорил я себе, закинул бы сумку через плечо и ушел налегке от всей этой чертовщины. Умыл бы руки, пока еще не поздно. Я достиг уже того состояния ума, при котором за побег хватаются как за соломинку, когда верят в то, что преследующее по пятам хуже поджидающего в засаде. Но если я и не оказался настолько сообразителен, чтобы сделать ноги, меня по крайней мере хватило на то, чтобы остановиться и перевести дух.

Разве мог я после знакомства с Джошуа не остановиться в мотеле «Вороний рай», что на северной окраине Де-Мойна? В приемной так и несло жареной печенкой с луком, которую готовили в соседней комнате администратора. На маленьком столике напротив регистрационной стойки я увидел чучело ворона с перьями цвета крысиной шкуры — ворона, ввиду приближения Хеллоуина, водрузили на фонарь из тыквы. Пока я расписывался в книге посетителей, администратор нервно огладывал меня, а потом пристально изучал мое удостоверение личности, в то время как я рылся в кармане в поисках денег.

— А вот здесь, где род занятий, доктор Гасс… Что за фармацевтические тесты вы проводите? — поинтересовался администратор.

— Я, что называется, свободный художник, — пояснил я. — Правда, в данный момент работаю на федералов. Кое-кто из паршивых битников подкладывает в детский аспирин, это который фирмы «Сент-Джозеф», толченую марихуану. Сегодня утром нашел партию в Фарго. Фирма клянется и божится, что отгрузили только в Фарго и Де-Мойн, вот я и проверяю. К утру постараюсь узнать наверняка. Два дня не спал, так что буду премного благодарен, если меня никто не потревожит. Я, знаете ли, чутко сплю. И прошу вас — никому ни слова, не будем сеять панику. Может, эти таблетки и на полки-то еще не выложили. Но мой вам совет — в ближайшее время не давайте детям аспирин.

— А я думал — марихуана зеленая. Тогда бы таблетки легко было вычислить.

— Ну конечно, приятель, в натуральном виде марихуана зеленая — рад такой бдительности и осведомленности наших граждан, — но негодяи обесцвечивают ее тритрипинатом мескалина.

— Пристрелить этих выродков мало, — скривился парень.

— Хотите помочь государству? Давайте договоримся: как только я получаю допуск к делу, сразу же сообщаю вам имена этих гаденышей. Попробую поводить федералов за нос — чтобы время потянуть, идет? А вы быстренько с ними разделаетесь: говнюки не успеют даже трубку снять — набрать своих крутых нью-йоркских адвокатов. У вас есть визитка с телефоном, по которому я дозвонюсь в любое время? Готовьтесь действовать по первому же моему звонку.

Парень протянул мне визитку и ключ от номера, хотя видно было, что он не горит желанием давать ни то, ни другое.

— Участие граждан, — наставительно сказал я ему, направляясь к двери, — вот что помогает отделить агнцев от козлищ.

Я повернулся к двери.

— И вот еще что: у вас вода из городского водопровода?

— Д-да, — неуверенно ответил парень.

— Береженого бог бережет: переходите на воду в бутылках. Какой-нибудь псих почует неладное и запросто смоет химикаты в раковину. Лизергиновая кислота, экстракт гашиша, опиумные кристаллы — фунт любой этой дури в водопроводе Де-Мойна способен на неделю вывести город из строя. Выпиваете утречком чашку кофе, а через десять минут уже торчите на крыше — пытаетесь подключить свой болт к неоновой вывеске. Нет, кроме шуток.

— Вода в бутылках, — заученно повторил парень.

— Именно. Такое сейчас время — ни в чем нельзя быть уверенным.

Я сходил к машине за сумкой с вещами, упаковкой пива и бутылью с амфетамином и отправился искать номер четырнадцать. Мне вспомнилось то извращенное удовольствие, которое я получал, валяя дурака перед типами вроде Харви и Буббы. Морочить голову простакам — для этого не нужна сила воли, да и мужество тоже ни к чему. Вот и выходило — за что ни возьмусь, обязательно провалю или изгажу.

Но самобичевание, усиливающее жалость к себе, прекратилось, стоило мне только шагнуть на порог номера — и не потому, что комната оказалась невероятно просторной или изысканно оформленной. Очень даже обычный номер, вплоть до пожелтевших от сигаретного дыма занавесок в цветочек, пушистого зеленого ковра, приобретенного на распродаже по случаю ликвидации какой-нибудь фирмы, черно-белого телевизора с диагональю пятнадцать дюймов, прикрученного к столу, и бугорчатой двуспальной кровати, которая в один месяц познала столько сексуальных радостей и неудач, сколько я за двадцать лет. Просто номер четырнадцать радушно предлагал безликий приют на время, убежище без претензий.

Притворив за собой дверь, я заперся на ключ; потом поставил сумку на полку для багажа, откупорил банку пива и поплелся в уборную, надеясь, что обнаружу там ванну приличных размеров. Ванна оказалась не шикарной, но вполне себе ничего. Я покрепче заткнул сток затычкой на цепочке из бусинок и отвернул кран с горячей водой до упора. Неровная струя ударила в ванну, я же тем временем сбросил с себя грязную одежду и стал рыться в сумке в поисках чего-нибудь, что я еще не надевал. Про себя я подумал, что утром надо бы обязательно постирать вещи, но тут же усмехнулся своей самонадеянности. Хотя… в этом-то вся и штука. Сделать вид, будто все нормально. Мне нужно было отдохнуть, в особенности, от постоянных размышлений, но сначала я должен решить, как быть дальше — ведь у меня ничего не вышло с подношением дара, и я совсем сбился с пути.

Выключая горячую воду, я решил, что поверил Глэдис Дапротти или до чертиков испугался ее — либо одного, либо другого уже было достаточно, чтобы оставить всякие попытки пробраться на место аварии ночью, а я, оказывается, все еще всерьез помышлял об этом. Ну нет, отставить, подумал я, эта Дапротти и так уже заморочила мне голову. Однако ее совет насчет того, чтобы вернуться на стартовые позиции, казался мне все более и более разумным. Испытывая духовное обесценивание из-за чересчур широкого жеста (который я так пока и не совершил) и подстегиваемый беспричинной паранойей, которую заронил во мне Дважды-Растворенный своим предположением о том, что наемники Мусорщика могут поджидать меня, я совершенно сбился с пути, упустил из виду свою первоначальную цель, такую простую и ясную: доставить машину к могиле Боппера и тихонько ускользнуть.

В публичной библиотеке Хьюстона выяснилось, что Боппера, как я и предполагал, похоронили в Бомонте. Значит, туда и следует доставить тачку. Я планировал отоспаться и с утра приступить к исполнению задуманного. Придется дать порядочный крюк в две тысячи миль, ну да ничего, будет мне наука. Задумка была такая: встать пораньше, сесть за руль и в путь, потом отдых, освежиться и собраться с мыслями. Никаких попутчиков по дороге, никаких разговоров с посторонними, которые могут сбить меня с избранного пути. Уж больно легко я поддавался внушению и впадал в сомнения. Но я решил непременно довести дело до конца, что бы там ни было. А потом смыться и обо всем забыть. Забыть свое путешествие, этот искренний порыв, который не удался, пав жертвой моих собственных дурацких промахов, а еще — злого рока. Ну да, веселого мало, только и стыдиться нечего…

Подойдя к ванне, я опустил в воду руку и резко отдернул — я же собирался просто полежать, отмокнуть, а не раков варить. Уже потянувшись к крану с холодной водой, я вдруг понял, что понятия не имею, какое именно кладбище в Бомонте удостоилось чести хранить косточки Боппера. Было уже около восьми вечера; я не сомневался, что Техас и Айова находятся в одном часовом поясе. Значит, библиотека Бомонта все еще открыта — только бы повезло.

Будь вода в ванне не такой горячей, я бы не успел до закрытия библиотеки, и моя история закончилась бы в совсем другом месте. Да, такая вот малость — температура воды. Все связано самым непосредственным и тесным образом, сложных обстоятельств — миллионы и все они обладают своим смыслом, каждое потенциально значимо, да и сам по себе потенциал зависит от бесконечно разнообразных пересечений времени, пространства и удачи. Видимо, одного ума тут недостаточно.

Я плюхнулся голой задницей на стул, поставил поближе банку пива и набрал номер справочной. Бомонт не отзывался, и я попросил оператора соединить меня с Хьюстоном. Послышались чистые, без помех гудки; после второго женский голос ответил;

— Публичная библиотека Хьюстона. Чем могу помочь?

— Будьте добры, соедините меня со справочной библиотеки.

— Слушаю вас.

Я постарался придать своему голосу как можно более приятное звучание:

— Видите ли… У меня не совсем обычная просьба… Я тут провожу изыскания… Вы знаете, мир запросто погряз бы в абсолютном невежестве, если бы не вы, библиотекари, если бы не ваше терпение и преданность делу… В общем, изложу свою просьбу, а вы, уверен, разберетесь. Я пишу исследовательскую работу про пионеров рок-н-ролла, и мне не хватает биографических данных по одному парню из Бомонта — по имени Биг Боппер. Это его сценический псевдоним, в жизни его звали Ричардсон, Джайлз Перри Ричардсон. Дело в том, что…

— Сейчас угадаю — хотите узнать, где он похоронен, так?

Я замер, весь внимание:

— Как это у вас получилось? Неужели библиотекари стали телепатами?

— Нет, сэр, просто вы сегодня уже третий, кто интересуется местом захоронения Боппера. И вчера еще один посетитель приходил за тем же. В последние дни Боппер этот пользуется у нас прямо-таки бешеной популярностью.

— Ну, что до меня, то я пишу статью для «Лайфа». Уж не знаю, кто все эти парни — журналисты, ученые или просто любознательные граждане.

— Я тоже не знаю. Они не рассказывали. Зато теперь могу даже не заглядывая в газетные вырезки сказать, что Ричардсон погиб в авиакатастрофе 3 февраля 1959 года возле Мейсон-Сити, штат Айова, а похоронен в Бомонте на кладбище Форест Лон. Вы это хотели узнать?

Я чуть подвинулся на стуле — голая задница скрипнула по винилу, сопереживая.

— Да, только про место захоронения, ничего больше. Место аварии меня не интересует. А что, другие исследователи и им интересовались?

— По правде говоря, — зашептала библиотекарша, — те двое, что приходили сегодня, больше интересовались не Ричардсоном, а вчерашним посетителем. Нет, впрямую они не спрашивали, но я так понимаю, что тот, другой, украл у них какие-то материалы. Те двое говорили с Хелен — она работает в первую смену — спрашивали, как он выглядел, на какой машине приехал, что хотел, в общем, все такое. Потом еще поговорили с Пиблсом — он у нас сторож, работает в ночную смену.

— Похоже, они хотят опередить друг друга — обычное дело. Вы не поверите, что иногда вытворяют эти биографы.

— Наш Ли Пиблс, который сторож, так не думает.

— Вот как?

— Да. Сказал, что разговаривал вчера с тем молодым парнем в чудной шляпе — такой ярко-розовой, я правда не видела, я позже прихожу. Ну так вот, Пиблс сказал, что парень либо с головой не дружит, либо накачался наркотиками, а те двое, по его мнению, преследуют парня — тот украл у них либо машину, либо деньги.

— Но я что-то не пойму, какое это имеет отношение к Бопперу.

— Я тоже, но, наверное, имеет — всех интересовал именно Ричардсон.

— Что ж, спасибо вам за помощь. Нет, правда, спасибо. А эти трое парней… мне стало ну очень любопытно. Надеюсь, мы все не напишем об одном и том же.

— Рада была помочь. Всего вам хорошего.

«Нет, погодите, — думал я про себя, лихорадочно набирая все тот же номер хьюстонской библиотеки, чтобы связаться с Пиблсом, — мне нужна ваша помощь, только и всего. Я ведь хороший парень!»

Сторож узнал меня в момент — только я раскрыл рот, чтобы изложить суть моего неуклюжего предприятия.

— Не, не, не, мистер, не горю я желанием вляпаться в это дерьмо, ни на вот столечко. Спасибо, нам не надобно. Знать не знаю ни вас, ни их. Зато вот что скажу: таким парням на глаза лучше не попадаться. Как есть громилы, понимаете? Тут и своих напастей хватает, к чему мне ваши или ихние. Так что, как грится, здрасьте и до свидания.

Сторож повесил трубку.

— Не вешайте трубку! — только и успел крикнуть я.

Но когда услышал короткие гудки, во мне будто что оборвалось. Ужас заметался в моем мозгу со скоростью шарика в пинболе, угодившего в лунку за время, пока я клал трубку, раз семнадцать. Огоньки, поворотные клавиши — все мигало и подпрыгивало, вспыхивая в темноте бледно-желтым и ярко-красным. Я живо представил, как в мотель входят двое, вот прямо сейчас, и показывают фотографию услужливому администратору. «Ну да, он самый… в четырнадцатом остановился… еще на федералов работает». Я уже видел себя привязанным к стулу, тому самому, на котором сижу; видел, как один громила вот такенного роста заталкивает мне в рот мячик от пинг-понга и заклеивает широким скотчем, а другой, пониже, выуживает из своего черного, похожего на докторский чемоданчика инструмент.

Я схватил ботинок, продел руку в брючину и заметался по номеру в поисках остальной одежды. Рухнув на четвереньки в поисках второго ботинка, я опрокинул стоявшую на столе банку с пивом — что-то холодное закапало мне прямо на поясницу, стекая между ягодиц. Мозг отчаянно взвизгнул: «КРОВЬ!» — как вдруг я услышал голос. Голос сухо, без ненависти или презрения, а лишь с добродушной насмешкой произнес: «Джордж, бывает, конечно, что своих мозгов не хватает, но у тебя их явный перебор».

Я тут же прекратил паниковать и вытащил из ванны затычку. Конечно, этим голосом был я, если только со мной в запертой комнате не находился кто-то еще. Просто мне показалось, что голос исходил не от той мутной личности, которую я привык именовать собой, а откуда-то еще. Я завел руку за спину, осторожно притронулся к влажной коже ниже поясницы и посмотрел на пальцы. Пиво. Меня аж передернуло от досады: чуть надавили и на тебе, тут же винтики-болтики разлетелись, прямо как в трансмиссии купленной по дешевке машины. Униженный, я подумал о том, какую котлету из меня сделают специалисты Мусорщика, если поймают.

Я изобразил некое подобие смиренного достоинства перед лицом неизбежного и пошел в уборную, радуясь, что стекло от горячего пара запотело и я не увижу себя. Стянув с вешалки полотенце, промокнул следы пива. Потом выбрал из всей одежды, какая была, самую чистую и аккуратно разложил на кровати. Значит, плохие парни гонятся за мной по пятам. Интересно, Зорро бы на моем месте потерял голову? Ни за что! А Хопалонг Кэссиди? Еще чего! Ну а Дэйви Крокет,[32] Джон Диллинджер,[33] Сапата,[34] Эррол Флинн[35] — кто-нибудь из этих ребят стал бы ползать на четвереньках по всему номеру, сходя с ума при одной только мысли, что вот-вот явятся костоломы? Как бы не так! Я вернулся к зеркалу, выжал полотенце в раковину и протер стекло. Посмотрел: ни удалого Зорро, ни хладнокровного Диллинджера, так себе, ни рыба ни мясо. Всего-навсего я: воспаленные от злоупотребления спидами глаза, дрожащие губы, суточная щетина, липкая от пота кожа и съежившийся член. Подойдя к ванне, я заставил себя перекинуть ногу через бортик и погрузиться в воду.

Мне бы перестать думать, но это все равно, что перестать дышать. Первой и довольно странной мыслью было позвонить Глэдис Дапротти — предупредить ее о возможном визите плохих парней. Но, хорошенько подумав, я решил, что звонить надо скорее в хьюстонскую библиотеку — оставить громилам предупреждение, чтобы не вздумали соваться к старухе. Подобная мысль придала мне смелости. Если уж старуха девяноста семи лет смогла настоять на своем, я и подавно смогу. Если Джошуа Спрингфилду удалось прогнать через спящий городок «Небесный Экспресс», взбудоражив лишенную мечтаний общепринятую версию реальности, и даже не дрогнуть, когда началась пальба, то и я запросто могу предаваться мечтам и дальше. В конце концов, старуху восхитила моя отвага, по крайней мере, так она сказала, а стреляли не только в Джошуа, но и в меня. И Донна, она ведь оттирала это прокисшее молоко, которым провонял душный трейлер, и кормила детей… если Донна смогла идти дальше, что мешает двигаться вперед мне? Что, кроме страха, сомнений и отсутствия направления?

Что делать? Куда податься? — одна и та же хренотень. Завалиться спать. Рвануть обратно в Бомонт прямо в лапы к амбалам, прежде исполнив задуманное на могиле Боппера. Или заказать такси до аэропорта и ближайшим рейсом вылететь в Мексику. Улететь, послав этот дар куда подальше.

Я все думал и думал, прерываясь только на то, чтобы добавить горячей воды или откупорить очередную банку пива. К двум ночи пиво закончилось, я порядком раздулся, мое распаренное лицо обливалось потом, а кожа сильно сморщилась. Поднявшись, я стоял и, пока с меня стекало, наблюдал, как вода воронкой убегает в отверстие, как ее засасывает в самое себя и она исчезает, течет по трубам в канализацию, водохранилище, снова испаряется, выпадает дождевыми осадками и проникает к корням. Я снова вспомнил слова Глэдис Дапротти: «Всегда можно вернуться к началу».

После я целый час расхаживал по спальне голый, пытаясь вычислить то самое начало, к которому можно вернуться. Мне казалось, я совсем сбился с пути, раз ищу начало, чтобы снова с него начать, я считал, что в состоянии отличить начало от конца, в иллюзорность которых не верил.

Вот как обстояли дела в номере четырнадцатом мотеля «Вороний рай» города Де-Мойн, штат Айова, в три ноль-ноль ночи: сплошные сомнения, разочарования, ужас, пиво и наркота. Я все ходил и ходил, не мог остановиться. Думаю, именно однообразный ритм шагов, а не однообразие мыслей вызвали в памяти эхо того самого начала, какое я искал. Рыжий Верзила Чума поднимается на сцену сыграть «Падение Меркьюри», он превращает свое дыхание в тишину, которую мы с ним слышали, пока краденая машина переваливалась через край и падала, падала, падала, исчезая и взрываясь вместе с грохотом волн, ударявших в скалы. Той же ночью маленький частный самолет огненным шаром врезается в кукурузное поле Айовы. Первая ночь, когда я сжимаю обнаженную Кейси в объятиях. Вот оно, то начало, к которому я хотел вернуться. Не повторить прошлое, а открыть будущее. Не повторить рождение, а родиться заново. К этой самой жизни. К непонятной любви, к накрывшейся медным тазом музыке, к нетвердой вере. Пусть так, но все равно та любовь вселяла в меня надежду, под ту музыку я мог танцевать, та вера вдруг обрела твердость — я разом почувствовал, что все понял, что знаю, куда направляюсь: замыкаю круг, возвращаюсь к тому самому выезду, что у Дженнера. Знакомый план, может, даже таким он и был изначально — я аж засмеялся. Смех вышел каким-то нервным и диковатым.

Я оделся и побросал шмотки в сумку, оставив на столике десятку в счет телефонных звонков — как знать, может, они спасли меня, осла, — и вышел. Завел машину, и, пока мотор послушно тарахтел вхолостую, нагнетая тепло в этом предрассветном холоде, уложил пожитки в багажник и отметил новое начало конца глотком стимулятора, запитым пивом — первой банкой из шести оставшихся в холодильнике. То ли я был всецело поглощен делами, то ли она не сразу появилась, но я заметил душу только тогда, когда уже нажал на тормоз безопасности. Душа с соседнего сиденья наблюдала за мной. Наши взгляды встретились.

— Знаешь, ты совсем рехнулся, — сказала душа.

— Знаю.

— Что ж, тебе идет.

— Слушай, не помогаешь, так хоть оставь в покое, — сказал я, но души уже и след простыл.

Я развернул свою белую ракету и покинул стоянку, вырулив на пустынную дорогу; через восемь кварталов я нашел нужный поворот на эстакаду. На шоссе было немного скользко, вдоль обочин лежали отвалы снега после вчерашней метели. Я решил не гнать, сперва прочувствовать дорогу. Добравшись до пересечения с 80-м шоссе, собрался заправиться. Сидел себе в машине, глядел на динозавра с логотипа заправки «Синклер», а зевающий заправщик заливал бак. Выехав, я повернул к западу от 80-го и направился в сторону калифорнийского побережья. Когда выезжал на шоссе, мимо с грохотом пронесся огромный «кенворт», я посигналил водителю и махнул рукой. Водитель дал ответный гудок. Кое-где на дороге еще оставалась слякоть, но ехать было приятно. Мелькнул зеленый дорожный знак: «ОМАХА 130». Я поставил Билла Хейли с его «The Comets» — «Rock Around the Clock», а потом газанул: раз — ногу на педаль газа, два — выжал в пол. Если кто за мной и гнался — остался далеко позади. Ехать мне было еще тысячу восемьсот миль, но цель быстро приближалась.

Когда я проезжал Омаху, не было еще и шести, небо только начинало бледнеть. Дул сильный встречный ветер с севера; я ехал один. Похоже, дорога шла по прямой к побережью.

Я надеялся до следующего рассвета добраться до Дженнера и подсчитал, что два лишних часа при пересечении часового пояса, а также скорость в восемьдесят миль дадут мне перевес во времени, пусть даже и придется сделать несколько остановок. Что ж, неплохо.

Однако кое-что не давало мне покоя. Во-первых, продырявленное колесо в багажнике. Вернее, отсутствие там запасного колеса. Конечно, резина на правом переднем была новой, ну а вдруг все же проколется — буду стоять на дороге дурак дураком. Что мне вовсе не улыбалось. И хотя никакой убедительной статистики у меня не было, личный опыт подтверждал: нет запасного колеса — жди дырявой шины.

Во-вторых, душа. Не то чтобы она так и сидела рядом со мной на соседнем сиденье или еще что вытворяла, нет, но сам факт ее появления… Я решил, что переутомился морально и физически, вот и словил глюк, а уж к ним-то мне было не привыкать. Казалось, что только вчера я вальсировал с кактусами под раскаленными звездами пустыни, что не далее как вчера обознался, приняв за Кейси местную официантку и схлопотав по яйцам. Так что я в состоянии был отличить галлюцинацию от реальности, я давно уже крутил баранку, чтобы знать: усталые, накачанные стимулятором глаза могли увидеть что угодно в тепловом мареве, игре света и тени, нечетких и удаленных предметах, фантомных бликах, танцующих по зрительным нервам, когда встречный водитель, не удосужившись приглушить дальний свет, вдруг полоснет по глазам, и тебе, ослепленному, чего только ни примерещится. Но вот душу свою я еще не видел.

Ну да все когда-то случается в первый раз, но мне все же было не по себе. Особенно после того, как всего день назад Льюис Керр якобы вернул мне мою заблудшую душу. Мне трудно было смириться с тем, что душа в машине — это она и есть. Насколько мне известно, душами называют бестелесных духов умерших, а я был уверен в том, что еще жив, хотя это все равно как с диском сцепления, в который попало масло, и машина начинает идти юзом — уверенность моя несколько пошатнулась. Если духи — это души умерших, а я еще не с ними, может, явление души как-то связано с будущими событиями и служит мне предостережением? А может — мысль показалась мне до того нелепой, что я тут же поверил в ее вероятность, — меня преследует моя собственная душа?

В том, что душа действительно моя, я не сомневался. Хотя, вспоминая о ее визите, должен признаться, что душу эту скорее не видел, а чувствовал, или, вернее, видел потому, что чувствовал. Но что бы это ни было — душа, галлюцинация, мираж, психическая проекция — оно явно имело отношение ко мне.

И все же я не слишком тревожился. Во-первых, я не считал эту сущность реальной, по крайней мере, в том смысле, в каком реальна была кровь малыша Эдди, музыка Верзилы, уютное тепло Кейси. Да и к тому же душа ничем мне не угрожала, неважно, реальна она или не реальна. Скорее даже хотела помочь — указала на мою невменяемость, и это прозвучало напоминанием, а не осуждением или предостережением. Может, я настолько тронулся умом, что раздвоился. Впрочем, меня это не напрягало — один ум хорошо, а два лучше.

В Линкольне я остановился на той же заправке, что и раньше — с зеленым динозавром. Мне стало казаться, что динозавр этот — своего рода счастливый талисман. Мне нужны были спрессованные соки этого ископаемого — чтобы хватило сил домчать до побережья. Заправщика я попросил доверху залить бак густым вином. Когда ничего не понявший заправщик уставился на меня, я показал вверх на эмблему динозавра, вращавшуюся на стойке, и пояснил:

— Немного превосходного динозаврового сока мезозойского сбора. Короче, бензина.

Заправщик рад был закончить нашу дикую беседу и вернуться к делу.

Открывая багажник и вытаскивая изрешеченное колесо, я напомнил сам себе, что ни место — заправка в городишке Линкольн, штат Небраска, ни время — половина седьмого утра — не подходят для приступа неуемной болтовни.

Я хорошо помнил, что, хотя резина никуда не годилась, диск остался в целости и сохранности. Подняв колесо, я выставил его на обозрение заправщика.

— Найдется у вас такое?

— Должно, — ответил парень, глядя на прошитую пулями резину. — Господи, что же вы делали с колесом-то?

— Да так, пожилая леди оказалась решительней, чем я думал.

Парень покачал головой:

— Мда…

И хотя колесо у них действительно нашлось, заправщик не смог или не захотел ставить его до прихода сменщика, которого ждал к восьми часам. Я вызвался поставить колесо сам или подежурить у колонок, но заправщик забеспокоился и что-то там пробормотал про неувязки со страховой компанией. Ну и хрен с ним, подумал я. Правое переднее выглядело вполне прилично — до Гранд-Айленда[36] дотяну. По правде говоря, резина выдержала бы путешествие хоть до Аляски, возникни у меня такая надобность.

Небраска — равнинный штат с такими прямыми дорогами, что на них делают особую привлекающую взгляд разметку — ровно бегущая трасса может усыпить водителя. Но для быстрой езды подобные дороги в самый раз — я рванул вперед со скоростью чуть меньше ста. Машин почти не было, а стоило мне выехать за пределы Линкольна, как сильный встречный ветер постепенно утих.

Разгорался прекрасный осенний день: морозный воздух, яркие краски; через сто пятьдесят миль и полтора часа езды я добрался до Гранд-Айленда. Как только я въехал в город, тут же увидел щит: «Шиномонтаж Эла Хейлока» и — вот ведь, а! — на щите было нарисовано каучуковое дерево. Так точно, сэр, вот она, реклама для того, кто ищет начало — сырье, неочищенный материал. Когда механик сказал, что поставит колесо за десять минут, я попросил его сменить еще и масло с фильтром, да и вообще быстренько проверить машину. Сам же воспользовался их туалетом — отлить после пива, а потом отправился на поиски закусочной — забросить хоть что-то в громко урчащее брюхо.

Механик подсказал, что в двух кварталах от шиномонтажной есть одна забегаловка, так что я пошел в указанном направлении. Просидев столько часов за рулем, я с удовольствием прогулялся, наслаждаясь утренним морозным воздухом и солнцем. Переходя через дорогу, огляделся — нет ли машин — и заметил огромный, величиной со строительную люльку, зеленовато-желтый щит, установленный на крыше здания: «Дом Элмера: тысяча приколов». Кое-какие буквы напоминали запрокинутые в смехе головы, на них и в самом деле были нарисованы лица — закрытые глаза и разинутые рты, из которых выплывало бледно-розовым: «хи-хи, ха-ха, хо-хо, хе-хе» и прочие выражения веселья.

Дом притягивал своей странностью, но я напомнил себе — не стоит увлекаться, когда все идет как по маслу. К тому же мне показалось, что магазин закрыт. И только я принял решение не заходить туда, как в окне кто-то замахал белым флагом — будто привлекал к себе внимание или сдавался в плен, а может, приглашал на встречу, заверяя в ее безопасности.

Подойдя ближе, я разглядел, что флаг не означал ничего такого: в витринном окне стояла женщина и приклеивала лентой болтавшийся лист плотной бумаги с объявлением: «Хеллоуин: за приколами — сюда». Разве можно пройти мимо такого? Особенно, когда я заметил, что у женщины за стеклом самое угрюмое выражение лица, какое я когда-либо видел. Она выглядела так, будто на завтрак слопала лимон, запив его сухим, лишенным всякого юмора недовольством.

На двери висело другое объявление, написанное аккуратно, убористым почерком: «Хорош тот розыгрыш, который вызывает у вас смех». Над объявлением был помещен пластиковый прямоугольник с двумя циферблатами, обозначающими рабочее время, только стрелок на циферблатах не было. На одном циферблате читалась выцветшая на солнце надпись: «Время летит как стрела». На другом: «Стрелки идут».

Я было подумал, а не повернуть ли обратно, но поздно: я уже толкнул дверь. И замер, услышав хриплого мужчину, быстро зашептавшего: «Эдна, слышала? Черт, да это же твой муж!»

— Одна из шуток Элмера, — сообщил мне усталый женский голос. — Это запись. Включается, когда дверь открывают. Я уже говорила Элмеру — так только посетителей распугаешь, ну да он разве послушает.

Сказала это та самая женщина, чью угрюмую физиономию я наблюдал в окне. В сумраке магазина, освещенного двумя лампочками по сорок ватт, она выглядела ничуть не радостнее. На вид женщине было лет пятьдесят, рост — чуть выше пяти футов, с возрастом явно еще усохнет. Вся в черном, она выделялась только большим передником на животе — улыбающейся оранжевой тыквой — с надписью: «Забавы детей — под присмотром взрослых». Я глянул на узкое, с поджатыми губами лицо, и надпись вместо просьбы соблюдать осторожность во время веселья показалась мне признанием в полной потере способности веселиться — темно-карие глаза женщины давно уже не лучились смехом.

— Нет-нет, все нормально.

Я улыбнулся, желая показать, что способен оценить шутку. Мне захотелось как-то подбодрить эту женщину.

— Мы почти все распродали, — сказала она, — но вы походите, посмотрите сами. Если надо будет что подсказать — я тут, за прилавком.

В магазине продавалось все для розыгрышей: звонки-«пугачи» — двое обмениваются рукопожатием, во время которого звонок, спрятанный в руке одного, пугает своим звоном другого; подушки-пердушки — на них садишься и слышишь под собой вполне определенные звуки; перьевые ручки, устроенные так, чтобы забрызгивать чернилами ничего не подозревающего владельца; пластмассовые цветы в петлицу, которые соединены трубкой с резиновой «грушей» — когда кто-то нюхает цветок, «грушу» сжимают и нюхающий получает порцию воды прямо в нос; калейдоскопы, оставляющие после себя черный фингал вокруг глаза… словом, такого рода товар, хотя пустых полок было больше, чем заполненных.

Мое внимание привлек отдел товаров из пластика. Кучка собачьего дерьма выглядела ну до того натурально, что вонь так прямо и чувствовалась. На нижней полке были сложены отрубленные конечности: фаланги пальцев, которые можно опустить кому-нибудь в кружку с пивом, целые пальцы — засунуть в дверную щель; руки — спрятать под подушку или там крышку унитаза. О змеях, пауках, летучих мышах, скорпионах, мухах и отвратительных вздувшихся крысах, какие обитают в канализациях, и говорить не приходилось — я так и представил себе крысу, плавающую вверх брюхом в бассейне какого-нибудь загородного дома. Рядом с животными располагались муляжи блевотины — с кусочками картошки и полупереваренного мяса — прямо как настоящие. Ничто из этого не вызвало у меня смеха, хотя, надо заметить, я все же улыбнулся.

В следующем ряду стояли коробки со спичками, которые не зажигались, упаковки папиросной бумаги, пропитанной химикатами, от вони которых курильщик начинает давиться, взрывчатая начинка для сигарет и сигар, а также упаковки свечей на именинные торты — свечи вроде бы и нормальные, но вот задуть их не задуешь. Свечи показались мне и в самом деле жестоким изобретением. Если не получается задуть свечи на торте в собственный день рождения, то и загаданное желание никогда не исполнится. Впрочем, оно ведь и в противном случае не исполнится — тоже жестокость, правда, иного рода. Но если не получается задуть свечи, что же, выходит, день рождения длится вечно? Желание загадано, но вот будущего, «сбудется — не сбудется», у него нет? Свечи нисколько меня не рассмешили, но я разглядел в них некие возможности и взял упаковку.

На очереди оказались приколы химического происхождения. Красиво упакованный кусок мыла — через полчаса после его употребления кожа принимала гангренозный зеленый цвет. Нечто под названием «Уро-Стим» — достаточно растворить порошок в жидкости, и выпивший стремглав понесется в туалет. Я тут же вспомнил о парочке нудных поэтов с Норт-Бич — вот бы подсыпать порошок в их бокалы с вином, когда они соберутся читать свои вирши. Еще тут продавался маленький пакетик под названием «Радуга-П» — шесть бесцветных капсул способны были окрасить мочу в любой цвет радуги. Мне подумалось, что сочетание «Уро-Стим» и «Радуги-П» может произвести сногсшибательный эффект — жертва с дикими ужимками ринется в сортир, а там… исторгнет струю ярко-бордового цвета. А когда заметит, остолбенеет и с ужасом подумает: «Нет! Не может быть! Господи, с кем же это я трахался прошлым вечером?!» Я начал похохатывать — настроение явно поднималось.

В секцию игральных карт заглядывать не стал: одни колоды стертые или крапленые — чтобы мухлевать, другие, вроде «52 красоток в разных позах» — чтобы пялиться. Я сразу пошел к ряду со всякой всячиной: китайской ловушкой для пальцев;[37] шарами «разрыв легких» — надуть такие можно разве что мощным насосом; простенькой на вид сковородой для жарки яичницы с якобы антипригарным покрытием по последнему слову техники… На самом деле инструкция к сковороде гарантировала, что чудесное покрытие в два счета растает и прочным, как эпоксидный клей, составом приклеит яичницу к сковороде.

«Господи, и придет же кому такое в голову!» — поражался я, топая мимо воска для усов — через пятнадцать минут после нанесения усы склеиваются намертво; мимо запыленной коробки «Шоколадно-кремовых сюрпризов» — сюрпризом оказывалась лакрично-крахмальная начинка либо капсула с выжимкой острого перца; мимо набора кухонной утвари из резины. В самом конце пустой полки, отдельно от остальных товаров, лежала большая, малинового цвета труба с завинчивающейся крышкой — она вполне сошла бы за упаковку для деталей деревянного конструктора, если бы золотистыми буквами на ней не было написано; «Божественные конфеты С. Д. Ролло — лучшие по эту сторону Небес». Ну а на самом-то деле!.. Я открутил крышку и — мать твою! — из трубы вылетела и шлепнулась посреди магазина огромная пружина-змея: ослепительно-желтая фланелевая шкурка в крапину нежно-голубого и пламенно-розового, чуть спокойнее моей шляпы; черные глаза-пуговицы, соблазнительные как грех; язык из плотного красного бархата, готовый солгать удовольствия ради. Не ожидав обнаружить в трубе такое, я выронил упаковку «Уро-Стим», да на нее же и наступил, пытаясь вытащить упавшую рядом с подушками-пердушками змею. Сделавшись пунцовее языка этой самой змеи, я стал, заикаясь, бормотать извинения продавщице с кислой физиономией, которая, впрочем, даже не соизволила оторваться от своего занятия, как вдруг услышал знакомый голос:

— Эй, Джордж!

Крутанувшись, я увидел позади себя душу — она показывала на стопку белых коробочек.

— Ты мне не купишь парочку?

— А что в них? — спросил я, но душа уже исчезла.

— Простите, не расслышала… — отозвалась женщина за прилавком.

Я снова обернулся и, споткнувшись о чертову змею, упал на полку с подушками-пердушками; падая, я невольно схватился за подушку, чтобы хоть как-то замедлить падение. Оно и замедлилось, правда, под продолжительный аккомпанемент — в Джексонвилле мы, мальчишки, называли такое «визгом пердуна», только этот вопль больше походил на предсмертные взвизги сирены, тонущей в булькающей жиже.

— Господи ты боже мой! Вы целы? — женщина уставилась на меня сверху; голос ее показался мне еще более усталым.

— Да-да, все нормально, — пробормотал я, пытаясь встать; под мышкой у меня была подушка-пердушка, другой рукой я держал за горло змею.

— Надо будет сказать Элмеру, чтобы вешал предупреждение. Будь она неладна, эта змея! Впрочем, он считает, что и так уже хватает шуток с пояснениями. Мол, нельзя развить чувство юмора, не испытав шутку на себе. Давайте я помогу запихнуть змею обратно.

— Нет-нет, не стоит, я все равно покупаю ее. — Мне доставило удовольствие затолкать гадину обратно.

— И насчет упаковки «Уро-Стим» не беспокойтесь — ее я тоже собирался купить. — С каким-то безумным удовольствием я закрутил крышку на «Божественных конфетах». — Кстати, почем она, эта вредная змеюка?

— Девятнадцать девяносто пять, — уныло выговорила женщина.

— Ого, неслабо. Я думал, бакса два.

— Фирма, которая их выпускала, уже два года как обанкротилась. Теперь таких, с фланелевым покрытием, не производят, делают из пластика и за границей — дешевле. Но пластик долго не выдерживает. Три-четыре вылета, и появляются трещины. Да и пружина не стальная — из другого сплава. Элмер хотел оставить эту змею как коллекционную, но у него уже восемь, а то и девять, так что я настояла, чтобы эту он продал. Элмер и заломил такую цену, сказал, мол, только сумасшедший купит.

— А вы с Элмером совладельцы? — меня вдруг заинтересовал этот старина Элмер.

— Я его жена.

— Мадам, только не говорите мне, что у вашего мужа рак или он таинственным образом исчез — я выпрыгну прямо из окна и со всех ног помчусь к Тихому океану.

Она аж рот разинула от удивления:

— Почему это?

— Потому что я и есть тот самый сумасшедший, который купит дурацкую змею, — ответил я и с размаху поставил трубу на прилавок, — а еще возьму подушку-пердушку, «Уро-Стим», «Радугу-П», свечи, которые не задуваются, ну и вон ту коробочку, что бы в ней ни было — так моя душенька желает. А в самом деле, что там?

— «Бешеные» таблетки. Маленькие такие… кладете под язык — они пузырятся. Получается, что у вас пена ртом идет, как при бешенстве.

— Возьму-ка две. — Я подошел к полке и выдернул из стопки пару коробочек.

— Эй, душа, может, еще что-нибудь? — громко спросил я. Ответа не последовало.

По пути к кассе я подобрал расплющенную коробку «Уро-Стим».

— С кем это вы говорите? С душой? — уныние и усталость в голосе женщины объединили свои силы.

— Ну да, вроде того.

— Хм, Элмеру вы бы понравились…

— А вот скажите… — осторожно начал я, наученный опытом, — Элмер… он где? И вообще, что с ним?

— Как где? В больнице. В Омахе, — женщина как будто даже удивилась такому вопросу.

Мне стало неловко, что я затронул столь невеселую тему.

— Ох, прошу прощения. Надеюсь, ничего серьезного?

Женщина посмотрела на меня и равнодушным голосом сказала:

— Я думала, все в округе уже знают. Это случилось около года назад, под самое Рождество. Перед полуночной мессой Элмер подлил в вино для причащения эту вот новую жидкость, которая красит зубы. Так что все прихожане оказались с малиновыми зубами. И не на шутку разозлились. Все-таки Рождество. Понятно, они догадались, кто все это подстроил, ну и ополчились на Элмера. Элмер бегом из церкви — потом рассказывали, что хохотал он как ненормальный — поскользнулся на обледеневших ступеньках, череп и треснул. С тех пор он в коме, лежит в ветеранском госпитале тут неподалеку. Врачи и сами не знают, как это он еще не отдал концы. Я навещаю его каждые выходные. Хотя он меня и не узнает. Только широко, по-глупому улыбается. Улыбается и все, другим его никто не видел. Как-то раз я попыталась опустить кончики его губ вниз — ну, чтобы он выглядел более-менее прилично, понимаете? — но они тут же поползли вверх. Элмер никогда не открывает глаз, не смотрит на меня, не говорит ни слова. Понятия не имею, счастье это или всего лишь паралич, а может, он вообще при смерти. Вот, распродаю все, что еще осталось. Похоже, я просто-напросто жду его смерти, хотя сама не знаю, зачем.

— Сдается мне, он счастлив, — сказал я. — А в эти выходные так и вовсе откроет глаза, встретится с вами взглядом и скажет: «Дорогая, давай-ка сбежим в Бразилию, начнем все сначала». Но даже если и не скажет, даже если умрет, надеюсь, вы отыщете в себе силы присесть возле его могилы и засмеяться от всей души — за него и за себя.

— В этом нет ничего смешного, — сказала женщина.

— Во всем есть забавная сторона. Так зачем отказываться от смеха?

— Затем, что так получается само собой, — мрачно ответила она и принялась заворачивать мои покупки.

— А вы задушите мужа, — посоветовала душа, ненадолго показавшись над плечом женщины и тут же испарившись.

— Слышали? — спросил я женщину, хотя по ней было видно, что она ничего не слышала.

— Нет, — она подняла голову и посмотрела на меня, — а что такое?

— Да вот, моя душа сказала: «А вы все же любите мужа».

— Вы прям как Элмер. Он обожал Хеллоуин.

— Это моя душа как Элмер. А я скорее как вы. Разве что ничего не жду. И знаете, почему? Потому что время летит как стрела, а…

— Знаю-знаю, — отмахнулась женщина, — а стрелки идут… да вон хоть в тир, черт возьми!

Женщина вручила мне пакет с покупками.

— Ну, веселого Хеллоуина вам и вашей душе, — пожелала она.

Как бы мне хотелось при этом увидеть на ее лице улыбку…

Никуда больше не заходя, я вернулся к шиномонтажной. «Кадиллак» уже ждал меня, сияя на солнце хромированным покрытием. Я положил пакет с приколами на пол под пассажирским сиденьем, только подушку-пердушку вынул и заботливо поместил на сиденье. Если душа снова объявится — присоединится к путешествию — я хотел узнать, весит ли она хоть сколько-нибудь. Вполне возможно, подушка станет первой ловушкой-пердушкой для физического обнаружения присутствия души. Я хоть и сумасшедший, но люблю ставить опыты в реальных условиях.

Заплатив за смену колеса и регулировку, я для пробы покружил несколько кварталов — убедиться, что ничего не отвалится. Сработано оказалось на славу. Я вырулил к 80-му шоссе; по дороге заскочил на «динозавровую» бензоколонку, после — затарился парочкой упаковок пива, пополнив запасы. Часы на приборной доске показывали двадцать минут десятого. Я хлебнул амфетаминовой смеси, чтобы гнать дальше, и через несколько минут уже мчался, вспарывая воздух, по шоссе в сторону Калифорнии.

Пораскинув быстрее заскрипевшими под воздействием бензедрина мозгами, я рассчитал, что моя тачка увидит Тихий океан через двадцать часов или тысячу двести минут. На заднем сиденье лежало сотни две пластинок, записанных с обеих сторон: по три минуты на каждую, по шесть на один винил… вот это да! Стук-постук небесных колес: тысяча двести минут музыки — если переслушать все диски. А именно это я и намеревался сделать. Мне показалось, что нервишки начали пошаливать — слишком много наркоты и слишком мало сна — а музыка успокаивает сидящего в нас зверя. Я отложил пластинки с Боппером, Бадди Холли и Ричи Валенсом — неплохо будет оставить их на финишный рывок бешеной гонки к морю.

Я перебирал пластинки и одновременно поглядывал на дорогу; мне хватило десяти минут, чтобы разобраться с песнями. Аудиосистема Джошуа за один раз принимала стопку из десяти пластинок — значит, оставалось только переворачивать их через полчаса, каждый час меняя на новую порцию. Первая песня — «Now Or Never» Элвиса — показалась мне очень даже уместной. Сейчас или никогда. Я откинулся на спинку сиденья; машина мчалась под приглушенное мурлыканье исполнителя.

Удивительно, но чем дальше от Гранд-Айленда и через Норт-Плэтт к границе штата Небраска, тем ровнее становилась дорога. Даже рулить не приходилось — ставишь буги-вуги и держишься между полос. Скукотища, конечно; думаю, поэтому мне и пришла в голову идея швырять из окна уже прослушанные пластинки. К тому времени их накопилось штук двадцать; я решил запускать по одной после каждого проигранного с обеих сторон винила. Так что каждые шесть минут я активно упражнялся в метании диска. Ну а между делом потягивал пиво, слушал оглушительную музыку, высматривал подходящие мишени, но, прежде всего, подбирал каждой песне достойный антураж. К примеру, когда звучала «Iʼm Sorry» Бренды Ли, я перестроился в крайнюю правую полосу — пусть остальные водилы хоть удавятся! Во время композиции «Bird Dog» от братьев Эверли плавно выехал на кукурузное поле — поохотиться на фазанов. «Тееn Angel» поставил, когда шоссе побежало вдоль железнодорожных путей — хотел приземлиться на шпалы, да только дал маху и загремел в канаву с сорняками. Пластинок было много; я отложил несколько для более подходящих мест: «Mr Custer» для Вайоминга, a «Save the Last Dance for Me» Дрифтеров явно намекала на полночный флирт.

Те же песни, которые не вызывали во мне никаких ассоциаций, становились основным оружием в войне против какого бы то ни было контроля; я их радостно запускал в рекламные щиты и дорожные знаки, особенно ограничители скорости. Чтобы на скорости девяносто пять миль в час запустить пластинку и попасть по цели, надо порядком изловчиться, так что чаще я безбожно мазал. Но зато уж когда попадал, радовался как ребенок. Чуть не визжал от восторга, когда пробил рекламный щит Банка Америки пластинкой с «The Duke of Earl». Что же до музыкального вопроса «Who Put the Bomp in the Bomp-Da-Bomp»,[38] то ответа я не знаю, зато точно скажу, что пластинка сделала настоящий «бум», врезавшись в знак, ограничивавший скорость до шестидесяти пяти миль в час, — она согнула эту хреновину напополам, чему я от души порадовался. Такое исключительно точное попадание я отметил — нажал на гудок и на подушку-пердушку; в тот момент я походил на семилетнего пацана с рогаткой, очутившегося посреди стекольной фабрики. Да что там говорить, даже промахи вызывали во мне бурю восторга: диски изящно проплывали над полями и опускались маленькими космическими аппаратами с Плутона.

Я до того развеселился, что и душа не смогла остаться в стороне. Я чуть было не попал в рекламу закусочной «Бургер-Хат», запустив в нее «Theme from a Summer Place», когда душа снова появилась на пассажирском сиденье.

— Ага! — воскликнул я. — Так, значит, ты не настоящая — подушка-то не пернула.

Душа не обратила на меня внимания, так была взволнована:

— Огонь! — вопила она. — Так их, расстреляй!.. пулеметами!.. кассетными бомбами!.. Продырявь ублюдков! Покончи с этими занудами, вечно тянущими одну ноту!

И растворилась.

Мне не больно-то хотелось, но оставалось еще несколько пластинок; я взял сразу пять штук, дождался большого зеленого знака с надписью «ШАЙЕНН 37» и, не доезжая сотни ярдов, прицелился и швырнул винилы по наклонной из пассажирского окна. Но что-то пошло не так — может, не рассчитал вес, бросок, аэродинамику — потому что одна пластинка клюнула носом, а остальные четыре завибрировали и рухнули, не долетев до цели. Я списал все на неудачный совет и велел душе прекратить свои штучки. Возражений я не услышал.

Кому-то подобное обращение с пластинками покажется святотатством… Что ж, может, так оно и было. Но к тому времени я уже решил отправить все пластинки и проигрыватель на дно вместе с «кораблем» — они были частью дара, который представлял собой «кадиллак». Так что вместо того, чтобы принести их в жертву всем скопом, я раздаривал пластинки по одной, пока ехал. Боппера, Бадди и Ричи я не трогал, намереваясь отправить их с обрыва вниз вместе с пылающей тачкой; может, даже сделал бы финальный жест — загрузил их в проигрыватель. Что до остальных пластинок, то я с легким сердцем посылал их в полет — как будто семена сеял или прах рассыпал. Если они при этом врезались в рекламные щиты, дорожные знаки и прочие символы подавления свобод и ничем не оправданного контроля, тем лучше — так оно больше соответствовало духу музыки, к тому же доставляло массу удовольствия.

Я газанул к «динозавровой» станции в Шайенне и отсалютовал зверю, приложив руку к розовой как фламинго шляпе, а после взял курс на Лэреми. Дорога пошла вверх по восточному склону Скалистых гор, так что приходилось быть внимательнее, однако мне частенько удавалось сделать удачный бросок.

— Так, что тут у нас, мистер Чарльз? A, «Hit the road, Jack»? Хочешь, чтобы Джек проваливал? Это мы мигом устроим!

Я высунулся в окно и «провалил» пластинку — метнул прямо вниз: невозможно промахнуться, если цель прямо под тобой. А что, нечего тут указывать: мол, больше не возвращайся, не возвращайся, не возвращайся…

Когда Фрэнки Авалон спросил в музыкальной манере: «Why?», «Почему?», я ответил: «Да просто так, поглядеть, насколько далеко он улетит в полынь». И размахнулся со всей силы.

— А теперь — Том Дули, — вслух сказал я сам себе и душе, если она слушала. — Ох и не повезло же тебе, чувак, — стоишь, бедняга, с опущенной головой аж с самой Гражданской войны. Ну-ка, дай обрежу веревку.[39]

И резко швырнул пластинку в окно.

Проехав Ролинз и почти взобравшись на главный перевал материка, я подустал от игры и решил воспользоваться разреженным горным воздухом, чтобы раскидать оставшиеся заряды как можно дальше, но гнал с такой скоростью, что не мог уследить даже за крупными мишенями. Добравшись до перевала, свернул на обочину, освободил мочевой пузырь от пива и, учинив ревизию запасам, разбросал пластинки по одной: на запад и на восток. Я стоял и глядел, как они величественно зависают в воздухе, уходя потом по кривой, — некоторые даже исчезли раньше, чем я их заметил. Готов поклясться чем угодно — пластинки пролетели не одну милю.

К «кадиллаку» я вернулся освеженным, хотя теперь, сделав передышку после быстрой езды, понял, что с амфетамином малость перебрал; пообещал себе, что повременю со следующей дозой, не то к полуночи совсем остервенею и буду буквально вгрызаться в руль. А вообще-то, как ни странно, чувствовал я себя превосходно. Порядком поколесив по стране, я достиг ее тихоокеанской оконечности, был на полпути к краю того самого обрыва, причем путь шел под горку — катиться и катиться. Я был в отличной форме и резвился по полной программе.

Но продолжалось это недолго. Отзвучала «Hound Dog», и то ли после наркоты у меня ускорилось слуховое восприятие, то ли Элвис начал петь медленнее, но со временем что-то произошло. Следующей шла «Louie, Louie» в исполнении группы «Kingsmen». Если хотите услышать музыку конца света, поставьте «сорокапятку» на тридцать три оборота и постепенно снижайте до тринадцати:

Лyyyyyuuuuu, Луууууиииии, Ооооооо даааааа, Нннннаааааммммм Ууууужеееее пооооорааааа

В волшебном ящике Джошуа подыхала батарейка.

— Вооооот дееееерьмооооо! — пытаясь сохранить чувство юмора, ругнулся я и потянулся к выключателю.

— Давай музыку! — потребовала душа; она вдруг возникла рядом на пассажирском сиденье. — Ритм! Мне не хватает ритма!

— Если что-то не устраивает — скатертью дорожка, сказал я, сбавляя скорость и сворачивая на обочину.

Душа хныкала как пятилетний ребенок;

— Ну ведь без музыки же ску-у-учно.

И исчезла.

— Ладно, не хнычь! — Вот интересно, слышит она меня или нет. — Папочка уже взялся за дело.

Я остановил машину и вышел. Можно было поменять батарейки местами, но уж больно низкий выходил звук — как бы мне под такую медленную музыку не пришлось разгонять машину вручную, к тому же я терпеть не мог тащиться на малой мощности. Мне подумалось, что имеет смысл откопать в багажнике проигрыватель Донны и подключить его к прикуривателю — до Рок-Спрингс хватит, а уж там прикуплю питания для системы Джошуа. Ну да, в теории мысль казалась неплохой, однако когда я вынул проигрыватель из багажника, то заметил, что переключатель звука вдавился в диск проигрывателя, а игла сломалась. Видать, во время езды ящик-холодильник ударился о проигрыватель. Может, как раз на подъездной аллее к дому Глэдис Дапротти. А может, когда я бросил в багажник простреленную шину. Ну да и черт с ним, сейчас-то уже без разницы, как именно это случилось. Я решил поменять иглу, но пока выяснил, что она не сменная, потерял кучу времени — мог бы уже выехать из Рок-Спрингс с новой батарейкой. Что ж, придется пока обойтись без музыки.

Минуты две я ехал в тишине. Вдруг опять появилась душа; она принялась занудно, на манер пятилетнего вредины, гундосить:

— Ну и где же музыка, а? Где?

Я не обращал на нее внимания. Нечего потакать капризам галлюцинации.

— Хочу слышать ритм! — потребовала она. — Хочу музыку, блин!

— Сейчас спою, — съязвил я.

— Ну а радио-то хоть можешь включить? — Душа указала на радиоприемник. — Удивительное изобретение человечества, знаешь ли. Волшебное. Нажимаешь на кнопочку, и на тебе — вот она, музыка.

Сказала и растворилась.

Мне стало неловко. Я уже говорил, что в моем эвакуаторе радиоприемника не было. Неплохо, конечно, послушать музыку, но болтовня всех этих диджеев да рекламные паузы ужасно отвлекают. Но факт остается фактом — о радио я даже не подумал.

Зато подумала душа, что оказалось очень даже кстати. Мы поймали «КРОМ», станцию, вещавшую из Боулдера, штат Колорадо, — в основном музыка что надо, попадалось много вещей из тех, что я слушал пару месяцев назад, когда безвылазно сидел дома и пытался не сойти с ума. После слегка старомодных блюд по рецептам Донны приятно было совершить прыжок во времени — поглядеть, что выросло на этих корнях. Душа наверняка тоже наслаждалась музыкой — за пятьдесят миль ни разу не пикнула.

Когда же она снова объявилась, то уже не с жалобами, а с собственным мнением.

— Ого! Слушай, Джордж, может, я слишком мнительная, но мы гоним на порядочной скорости, а вон та черная машина, похоже, не отстает. Какое там — села на хвост! Понимаешь, о чем я?

Двое козлов в «олдсмобиле-88». Время от времени я поглядывал в зеркала — еще полминуты назад никого не было, за это я ручался. Если только не проглядел их и у меня не глюки. Судя по тому неблагоприятному воздействию, которое они оказали на частоту моего пульса, не было никакой причины для их дальнейшего пребывания у меня на хвосте. Скатываясь с горки со скоростью девяносто миль в час, я в любой момент мог выжать газ до конца. И уже собрался вдавить педаль в пол, когда увидел сзади еще одну машину — она быстро приближалась. Если только сумерки не сыграли со мной злую шутку, на крыше машины виднелась мигалка, да и в остальном она сильно смахивала на патрульную. Так что вместо того, чтобы надавить на педаль акселератора, я дал ей спружинить — мою ногу отбросило до куда более разумных шестидесяти пяти миль.

После такого неожиданного снижения скорости «олдсмобилю», если он хотел остаться у меня на хвосте, тоже пришлось бы притормозить — тем самым он бы выдал себя, ну, или хоть как-то рассеял мой необъяснимый страх, словно по литаврам колотивший по сердцу. Если «олдс» проедет мимо — а именно этого я и добивался — хоть разгляжу тех, кто внутри, а если совсем повезет, копы прищучат этих уродов. Что называется, убью сразу двух зайцев. Экий я ловкий! Но вот досада — похоже, и «олдсмобиль» заметил полицию, сбавил скорость.

И вот «кадди», «олдс» и патрульный «додж» выстроились в чинную процессию, что меня лично дико нервировало. Диспозиция оставляла желать лучшего, я и «олдс» вяло пытались скрыть друг от друга и от копов видимые правонарушения, и все это сопровождалось язвительнейшей иронией Боба Дилана из волшебного радио «КРОМ»:

Ну и каковооо этооо: Жить по-другооооому?

— По правде говоря, Боб, очень даже дерьмово: вокруг сплошные солончаки, полынь, а я, понимаешь ли, влип между амбалами и копами, от ужаса зуб на зуб не попадает, да еще и душа под передним сиденьем прячется. Впрочем, подозреваю, что именно это и превращает наше существование в удивительное приключение.

Мы продолжали передвигаться в строгом порядке: я впереди, возмутители моего спокойствия — позади на расстоянии в сотню ярдов. Язвительный Дилан перестал завывать, и на радио объявили номерной знак, попавший в какую-то рекламную акцию, — если владелец машины дозванивался в течение десяти минут, он выигрывал два билета на «Мооn Сар» и «Саr Thieves», выступавших на первом ежегодном празднике — фестивале монстров рок-н-ролла в Зале ветеранской славы. Лучше бы я оказался там, чем здесь. А тут еще приходилось выбирать: сворачивать ли на расстилавшуюся впереди дорогу к Рок-Спрингс или не сворачивать? Не сворачивать, решил я, вдруг придется уносить ноги, а места все незнакомые.

А вот черный «олдс» свернул; на минуту я задумался: может, парочка этих «шкафчиков» просто ехала по своим делам? На дороге остались только мы с патрулем: я энергично излучал волны невиновности, отчаянно надеясь, что патрульный принимает сигнал. Но взгляда, брошенного украдкой в зеркало заднего вида, хватило, чтобы понять: патрульный сам передавал сигнал — говорил что-то в рацию. Может, решил для порядка пробить по базе «Кадиллак Эльдорадо» 59-го года с калифорнийскими номерами: Б как «ба-бах!» — О как «О, ч-черт!» — и П как «приговор»; 3 как квадратный корень из девяти — 3 как триединство — 3 как трое волхвов. В такие вот моменты веришь — было бы гораздо веселее, если бы можно было колесить по нашим дорогам без номерных знаков.

Еще несколько минут я по-прежнему ехал со скоростью в шестьдесят пять миль, а потом затаил дыхание — патрульный стал быстро нагонять меня. Но проехал мимо; поравнявшись, коп только задержал на мне взгляд.

Он увидел улыбку. Для тех, кто сходит с ума от страха, лучше, чтобы страх этот маячил впереди, а не позади. Если только он не затевает игр, а этот, видимо, решил поиграть — не успел он проехать и мили, как начал притормаживать. Ну а теперь-то что? Я издал беззвучный вопль, но… — а! вот оно что — коп сворачивал в сторону Грин-Ривер.

Я продолжал вести себя так, будто коп все еще ошивался рядом, но, проехав еще несколько миль и не увидев патруля, резко рванул вперед. По радио «Роллинги» предъявляли претензии облаку; я разделял их точку зрения, хотя к тому времени уже стемнело и облаков видно не было.

Буквально через три минуты — я как раз подумал, что неплохо бы заправиться на ближайшей станции и прикупить батареек, 7 — мимо меня просвистел еще один патрульный: его тормозные фонари светились мрачным, апокалиптическим светом, отражавшимся в моем зеркале заднего вида; патрульный медленно пересек разделительную полосу. Я тут же потерял его из виду — когда дорога на мост через Грин-Ривер резко свернула.

Щелчком выключив фары, я начал смотреть, каким еще путем можно поехать — вдоль реки почти всегда пролегает дорога, параллельная автостраде, я еще надеялся разглядеть ее в быстро сгущающихся сумерках. Так оно и оказалось, я обнаружил дорогу на противоположной стороне моста: теперь не было нужды сигналить или плестись черепашьим шагом. Следующим делом было высмотреть признаки какого-никакого жилья: палаточный лагерь, подъездную дорогу, в общем, что-нибудь, сулившее пристанище. Я ехал слишком быстро и потому сбавил скорость, чтобы хоть что-то разглядеть — мне показалось разумнее замедлить ход, нежели включать фары. Наконец я углядел резкий поворот вправо, который забирал вниз, к пойме; суди по всему, этой дорогой летом ездили машины с гравием. Я погнал вовсю, подпрыгивая на заднице и выстукивая зубами. Потом развернул «кадиллак» так, чтобы нос машины смотрел туда, откуда я спустился, и начал сдавать назад, поближе к росшим неподалеку ивам. Остановившись, заглушил мотор и принялся собирать по салону пивные банки и прочие изобличавшие меня улики. Нужно было сложить весь этот мусор во что-то — я приспособил пакет, вывалив покупки из магазина приколов на переднее сиденье. Открыв дверцу машины, первым делом я услышал реку. Уже самый звук бегущей воды был свеж и пропитан зеленью. Я подумал, что, может быть, именно поэтому ее назвали Грин-Ривер,[40] но тут же отбросил мысль как чересчур романтичную. Может, все дело в цвете воды, хотя в густых сумерках виделся только подрагивавший блеск во всю ширину русла.

Я спрятал пакет с пивными банками и бензедрином за куртиной ив, а сам решил прогуляться по берегу вверх по течению, одновременно не упуская из виду машины, проезжавшие по дороге справа. Далеко внизу по течению виднелись фары автомобилей, пересекавших мост.

У самой воды было холодно. Я смотрел, как гаснут последние лучи солнца; мимо пронеслись три черных тени, одна крикнула:

— Кар! Кар! Каррабль!

Вороны.

— Каррабль! — негромко повторил я, но вороны уже улетели.

Передо мной, на торчащем из воды камне футах в десяти от берега, возникла душа.

— Да ты с ума сошел, — заявила она мне. — Уже на луну каркаешь.

— То были вороны, — оправдывался я. — Искали ковчег. Ну, помнишь — Ноев ковчег? Каждой твари по паре? Знаешь, а вот меня всегда интересовало — и как это вороны смогли дать потомство, если Ной отправил одного и тот не вернулся? Ведь другой остался один, а? Так как же…

— Эй, не надо, — оборвала меня душа. — Давай лучше послушаем плеск воды — успокаивает гораздо эффективнее, чем вороньи порождения твоего помутившегося рассудка.

— Но-но, полегче, ты ведь моя душа, не забывай. Значит, и ты такая же сумасшедшая.

— Мне нет необходимости чем-то быть, — возразила душа и исчезла.

Наклонившись и зачерпнув воду, я плеснул себе в лицо: вода стекла по шее. Я поежился — холодно. Открыв глаза и поморгав мокрыми ресницами, я как будто увидел огонек, мелькнувший вверх по течению. Протерев глаза, я снова посмотрел. Ну да, так и есть. Неясно только было, мелькал ли это сам огонек или что-то периодически загораживало его. Я пошел в том направлении, хотелось разглядеть источник света как следует. Судя по всему, огонек загораживали ивы. Костер, подумал я, рядом с палаточным лагерем. А может, лесник — жарит на костре сосиски для своих лесных друзей. Я снова плеснул себе в лицо — вода замечательно отрезвляла, — чтобы видеть четче. Ага, вон мелькнула тень Бемби, а та, другая, должно быть, зайчонок Толстячок. А это чья тень: высокая обнаженная женщина, расправляющая крылья? Я пошел обратно к машине.

— Ну а теперь куда собрался? — подступилась ко мне с расспросами душа.

Я не видел ее, зато отчетливо слышал.

— Тебе не кажется, что правильнее еще немного задержаться здесь? Прежде чем снова пуститься в путь — доводить эту глупую задумку до конца? Лично мне на берегу нравится.

— Хочу поплавать, — ответил я.

— Тогда ты не туда идешь — река-то вон где.

— Хочу захватить с собой подарок.

— Джордж, — нотки в голосе моей души советовали не испытывать ее терпение, — а тебе никогда не приходило в голову, что ты один из тех воителей, которые, препоясав чресла перед очередным безрассудным прыжком в неизвестность, вдруг обнаруживают, что маленькую штучку у них между ног защемило пряжкой?

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — ответил я, не замедляя шаг.

— И в последний, — напомнила мне душа.

Уже шагая с «Божественными конфетами С. Д. Ролло» в руке, я снова и снова повторял про себя: «Даже не надейся, что это Кейси, даже не думай!» Я понимал: уж больно это неправдоподобно. Подойдя к реке, я выбрал место, где вода бежала не так стремительно, — длинную и широкую заводь вниз по течению от мерцающего костра. До меня донесся слабый запах дымка горящей древесины.

Я разделся до трусов и, держа «конфеты» повыше, зашел в реку по пояс, осторожно погрузившись в поток. Меня охватил такой холод, что все ощущения будто застыли; не напейся я стимуляторов, мой мотор едва ли завелся бы снова. Через две минуты механических взмахов руками я переплыл на другой берег — существо с посиневшей кожей, доказательство неестественного отбора.

На песчаном берегу я попрыгал, чтобы хоть как-то разогнать застывшую кровь, а потом, все еще трясясь от жуткой дрожи, подобрал банку с «Божественными конфетами» и припустил к огню. Со стороны дороги берег представлял собой широкую пойму, здесь же он поднимался крутыми, каменистыми обрывами — между рекой и камнями жалась узкая, заглушенная ивами полоса. Я продирался через ивы, пыхтя и бормоча вполголоса, как вдруг у меня мелькнула мысль — а ведь со стороны ни дать ни взять чумной медведь. Я так и представил, как меня уже взяли на мушку. Незачем пугать народ до умопомрачения — еще начнут палить; я остановился и крикнул:

— Эй, кто-нибудь! К вам гости с подарками и хорошим настроением!

— Уходите, я вас очень прошу, — услышал я совсем близко голос молодой женщины; она чуть ли не умоляла меня.

— Да вы не бойтесь, — я сделал еще несколько шагов и выбрался на небольшую прогалину. Костер развели у самого основания каменистого обрыва — он горел в глубине уступа, вымывавшегося приливами в течение столетий. Перед костром стояла девушка и энергично качала головой. Она не отличалась высоким ростом — каких-нибудь пять футов два дюйма, у нее не было крыльев, и, конечно же, это была не Кейси. А то, что я с противоположного берега принял за крылья, оказалось накидкой — армейским одеялом защитного цвета.

— Пожалуйста, выслушайте меня, прежде чем прогнать, — начал я. — Может, у меня и снесло башню, может, я полный идиот, но намерения мои исключительно добрые. Вот, увидел огонь и переплыл, чуть в ледышку не превратился; кем бы вы ни были, хочу вам кое-что подарить.

И указал на банку «Божественных конфет» — можно подумать, конфеты служили неопровержимым доказательством.

— Очень любезно с вашей стороны, — опустив голову, равнодушно сказала она, — но мне не нужна компания. Я не готова развлекать вас.

— Ну что вы, — поспешил я заверить ее, как будто безумные глаза придурка, облепленного песком, в одних мокрых трусах и размахивающего какой-то штуковиной типа упаковки детского конструктора выражали какую-то уверенность. — Это я буду развлекать вас. Ну пожалуйста! Просто мне хочется с кем-нибудь поговорить.

— Ладно, — хоть и с неохотой, но она согласилась.

Звали ее Майра Уитман, ей было двадцать. Она слушала рассказ о моей незадавшейся авантюре и высочайшей глупости, сидя на бревне у костра: сгорбившись и опустив голову, Майра рассматривала собственные пальцы, переплетенные на коленях. У девушки была небольшая, неправильной формы голова, короткие каштановые волосы, а тонкий и острый нос никак не вязался с широкими скулами. Ее лицо сильно загорело.

Когда я закончил свой рассказ, дойдя до того места, в котором отгоняю машину, чтобы преподнести ее в дар, то бишь спихнуть с края континента, девушка, все так же глядя на руки, рассудила:

— Мда, вы и впрямь малость того. Но знаете, по крайней мере, это хоть настоящее, реальное сумасшествие, у вас хотя бы есть цель. Надеюсь, вам удастся исполнить задуманное, если вы действительно этого хотите. В смысле, разбить машину.

— Ну да, именно к этому и стремлюсь. Только я не рассказал вам еще кое-чего: в последнее время я стал видеть свою душу. Она сама появляется. Выглядит точь-в-точь как я, только что не из плоти и крови. Мы с ней общаемся. Как думаете, это причина для беспокойства или все так и должно быть?

— Даже не знаю. С такими вопросами не ко мне. Да и разве не видно? Я вообще уже ни в чем разобраться не могу! Мне сейчас по силам разве что встать утром и глядеть на реку. Или на лист. На муравья вон.

— Почему так? — осторожно поинтересовался я. — Впрочем, если это как-то связано с мужчиной — любит он вас или нет, бьет, обожает, умирает или уже умер — лучше не говорите. В таком случае я знать ничего не хочу. За последний год каких только женщин не перевидал, и у каждой что-то да не ладилось в личной жизни.

Она посмотрела на меня, потом — на свои руки.

— Мне показалось, вы затеяли все это ради любви и музыки.

И прежде чем я ринулся доказывать несостоятельность подобного утверждения, продолжила:

— Нет, дело не в мужчине. В таких случаях бывает просто больно. Или ты испытываешь злость. Нет, дело во мне. Вернее, в том, что я — не я.

Девушка прикусила губу и снова подняла голову.

— Я потерялась.

На этот раз она не опустила глаза.

— Вы хоть что-нибудь понимаете?

Я вздохнул:

— До боли знакомый случай.

— Нет, — девушка оставалась при своем мнении. — С вами-то хоть все ясно. Вы видите в своем деле смысл.

— А вы?

Девушка уставилась мимо — на огонь, потом снова глянула мне в лицо.

— Вы хороший человек, Джордж. И мне нравится то, что вы пытаетесь сделать. Но говорить об этом бессмысленно. Вам слова помогают донести смысл до других, дают за что-то зацепиться, но в моем случае они только лишают понимания, превращают все в сентиментальные сопли.

Она хотела сказать что-то еще, но передумала и снова уставилась на огонь.

— Джордж, мне очень приятно пообщаться с вами, но лучше вам все же уйти.

— Нет, я не уйду, — ответил я.

Она удивилась. Да и я, признаться, такого от себя не ожидал.

— Хотелось бы узнать, что стряслось, и что вы собираетесь делать, ну или уже делаете. Вот вы сидите здесь и говорите, что, мол, потерялись, подразумевая, что не чувствуете себя реальной. А я вижу реальные отблески этого совершенно реального костра в ваших красивых карих глазах, которые тоже реальны, и понимаю — вы неправы. И это я, который вообще не больно-то в чем понимает. Может, если вы что и потеряли, так это ощущение реальности, может, я тоже его потерял; может, мы оба пытаемся что-то создать, сымитировать, ну или как-то залатать образовавшуюся внутри дыру, дабы прожить еще один день.

— В вас столько жажды жизни, — заметила она, глядя мне прямо в глаза.

Я не отвел взгляд.

— А может, это в вас ее не хватает?

— Но я же совсем другая! — взмолилась девушка. — Неужели не замечаете — я ну ни капельки не похожа на вас. С вашей исчезнувшей возлюбленной, угнанной машиной, сумасшедшими приключениями и путешествием через всю страну. У вас, — господи, какую чушь я несу! — у вас не получается надуть шар настолько, чтобы он вместил в себя все, вы никак не можете найти шар нужного размера… В моем же случае шарик маленький; я надуваю его каждый день, но воздух вытекает быстрее, чем попадает внутрь. С тех пор как мне исполнилось двенадцать, я просто-напросто делалась все меньше и меньше. Не буду докучать вам рассказами о том, как жилось мне, девчонке-подростку, в Колорадо. Симпатичной я не была. Да и среди сверстников успехом не пользовалась. Звезд с неба тоже не хватала. У меня не было друзей, — ни парней, ни девчонок, — по крайней мере, таких, кто соответствовал бы моим представлениям о друге. Ну да все это не смертельно, жить можно. Как только я окончила школу — уехала из родительского дома в Боулдер. Большой город! Я снимала крошечную квартирку; по утрам убиралась в мотеле, по вечерам работала в закусочной. Мне нравилась независимая жизнь, нравилось делать в свободное от работы время что вздумается, но все равно меня не покидало ощущение, будто я распадаюсь на части. Я чувствовала это каждый божий день — как будто убегаю от самой себя. Потом наступила передышка. Одна женщина, часто приходившая в закусочную, рассказала, что местная радиостанция ищет сотрудника, — нет, не диджея или кого-то в этом роде, — просто секретаря, делопроизводителя, словом, помощника. Я пришла на собеседование, и меня взяли. Платили два доллара в час, но работа мне нравилась. Народец подобрался один другого чуднее, у них вечно творился кавардак, но работа была связана с музыкой, что мне очень нравилось. Сами знаете — музыка не оставляет равнодушным. И вот я стала частью всего этого. При том, что давно уже не испытывала причастности к чему бы то ни было. Однако месяца три назад решено было объявить розыгрыш среди номерных знаков. Слышали, наверно? Шлепаешь наклейку с эмблемой радио «КРОМ» на бампер, и если в эфире объявляют твой номер, дозваниваешься в студию и получаешь приз: альбом или футболу, билеты на дискотеку, концерт, фильм… Номера автомобилей выбирает так называемый «скрытый наблюдатель». Этим самым «скрытым наблюдателем» была я. Звучит интригующе, а на деле всего-то и надо было, что по пути на работу, обед или куда еще записать штук пять номеров машин с эмблемой «КРОМ» и передать начальству. Я старалась быть беспристрастной. Записывала действительно первые попавшиеся номера, не обращая внимания на то, как выглядела сама машина и сидевший за рулем. Но выходило так, что ни один из моих номеров ни разу не дозвонился. Вся идея заключалась в том, чтобы заставить автомобилистов слушать радиостанцию — не объявят ли их номер, — ну и плюс польза от самой рекламы на наклейках. Три дня никто не звонил, некого было объявить победителем, а это ужасная неловкость — получается, радиостанцию никто не слушает. Диджей начал шутить в эфире: мол, может этому «скрытому наблюдателю» нужны очки? Потом директор и говорит: «Слушай, записывай-ка лучше по десять номеров — продолжим, пока не позвонит победитель». Но все равно никто не звонил. Директор потребовал двадцать номеров. Эванс, охранник, дежуривший по ночам, должен был записать десять, и я — десять. Из моих опять никто не позвонил. А из тех, что принес Эванс, позвонили восемь.

— Понимаете, к чему я? Такое ощущение, будто нет контакта. Тогда я начала ловчить. Открытым текстом сообщала водителям, что я и есть «скрытый наблюдатель», что если они включат радио в восемь, если вообще включат, то услышат в прямом эфире свой номер и получат приз. Мне отвечали: «Ух ты, вот здорово! Обязательно позвоним!» Но так и не звонили. А ведь сами цепляли на машины эти дурацкие наклейки. В общем, я для них как будто не существовала. Спросите, как обстояли дела у Эванса? В семидесяти процентах из ста его номера откликались. Вроде чепуха, да, а вот меня задело. Ничего себе «скрытый наблюдатель»! Наблюдать наблюдает, а толку никакого. Впору было встать посреди улицы и во всеуслышание объявить: мол, я тот самый «скрытый наблюдатель» с радиостанции «КРОМ». Да только слова все равно в одно ухо влетели бы, в другое вылетели, люди улыбнулись бы, не видя меня, а я вернулась бы в свою квартирку, открыла дверь, вошла и удивилась: кто же здесь живет? Заглянула бы в платяной шкаф этой особы, дотронулась до ее одежды, а рука прошла бы сквозь воздух. Невозможно жить такой вот бесплотной. Однажды мне приснился сон, в котором я перерезала себе вены. Взяла бритву и полоснула, глубоко так, ожидая, что хлынет кровь. А крови-то и не оказалось. Полоснула глубже, потом еще — дошло до того, что кисть отвалилась. Посмотрела на срез и ничего не увидела: ни мышц, ни артерий, ни крови. Думаю, я бы попыталась убить себя, если бы не страх — а вдруг убивать будет некого? Так что я не придумала ничего лучше, чем сбежать. Взяла спальный мешок, одеяла, позаимствовала удочку, стащила нож и… теперь сижу здесь. Мне тут нравится, вот только холодает, а как выпадет снег, придется уйти. Но я не знаю, может, еще и останусь. Пытаюсь снова стать реальной, и, знаете, начинает получаться. Поначалу я была все равно что младенец: даже не училась произносить слова, нет, это только сбивает с толку, а просто опускала руку в воду, прислушивалась к ощущению солнечного тепла, ощупывала вот этот камень и подолгу рассматривала — его, а еще листья и деревья. Ничто мне не мешало. Я возвращалась к собственной пустоте и начинала сначала. И у меня неплохо получается. Правда, медленно. Я еще не готова вернуться к людям.

— Майра, — я подавил в себе естественное желание обнять ее, — я хочу, чтобы ты записала меня.

Она удивленно склонила голову:

— Что?

— Ты же «скрытый наблюдатель», а мне очень-очень нужно, чтобы меня заметили. Пожалуйста, я прошу тебя. Мы нужны друг другу.

Майра покачала головой:

— Все же ты серьезно болен на голову.

— А ты? Ползаешь тут, хватаешься за одно, за другое, боишься слов, пробуешь на вкус камни, чудишь, а все для того, чтобы понять очевидное… И после этого называешь меня сумасшедшим? Слушай, мы, чокнутые, должны помогать друг другу, только мы сами и знаем, как. Мой номер: БОП три-три-три. Запиши его. А я обязательно включу радио.

Она пожала плечами, закутанными в одеяло:

— Не могу. У меня и телефона-то здесь нет. К тому же я больше не работаю на радио.

— Майра, до чего же буквально ты все понимаешь! Мне кажется, от этого все твои беды. А может, и мои тоже. А может, все вообще совсем не так. Впрочем, не знаю.

Я подобрал полено и протянул ей:

— Вот тебе телефон. Не нравится, возьми вон тот камень. Или свою руку, с которой глаз не сводишь, — у тебя получится. А можешь обойтись и без них, без всяких там слов и тем более смыслов — достаточно одного воображения.

— Так только хуже станет.

Прозвучавшая в ее голосе тотальная обреченность лишь придала мне решимости. Я задумал пойти другим путем:

— Ты замечала здесь воронов?

— Ну да, — вопрос ее озадачил.

— Помнишь, я рассказывал тебе о парне, который поставил запись с мчащимся поездом? О Джошуа Спрингфилде? Так вот, когда Джошуа был еще карапузом, он услышал ворона, который, пролетая, кричал: «Каррабль!» Джошуа не сомневался, что это ворон Ноя, которого отправили на поиски суши, тот самый ворон, который так и не вернулся. Джошуа вообразил, что птица до сих пор ищет ковчег. И знаешь, что сделал? Отправился на задний двор и построил его — чтобы ворону было куда приземлиться. А потом отказался покидать ковчег, не захотел оставлять дежурство. В конце концов родители отвели его к врачу. Ну и как, хуже ему стало от этого?

— Я не Джошуа, — возразила Майра с вызовом в голосе.

— Конечно, нет. Да и я не Джошуа. Даже Джошуа знает, что он не Джошуа. Мы — вороны. Потому и строим ковчеги.

— Видно, я слишком глупа, чтобы понять. Видишь ли, Джордж, для меня все это пустые слова, не больше.

Душа появилась рядом с девушкой и утешительно так посмотрела на нее:

— Ну-ну, не расстраивайся, — сказала она Майре, — этот вон тоже ни хрена не понимает.

— Ты слышала? — вскричал я.

— Нет, — Майра даже вздрогнула. — А что такое?

— Да вот, душа. Прямо рядом с тобой. Сказала, что я, мол, тоже ничего не понимаю, так что тебе не из-за чего расстраиваться.

— Джордж, — душа заговорила с явным раздражением, — оставь ее в покое. Она наверняка знает, что с ней не так и как с этим справиться, чего не скажешь о тебе. И у нее есть дела поважнее, чем слушать твою болтовню. Она весьма мудро поступила, дважды попросив тебя уйти, так что будь добр. Если уж неймется потешить свое самомнение и обратить кого-нибудь в веру, можешь обрушиться со своими сумасшедшими идеями на меня.

Я повторил сказанное душой слово в слово — Майра только кивнула, уж не знаю, в знак согласия или от ужаса. Душа, исключительно недовольная моим цитированием, исчезла. Я помолчал, ожидая, что Майра заговорит. Но она так и не произнесла ни звука. Тогда я сказал:

— Похоже, мы с душой достигли согласия в одном — что придурку этому, то есть мне, самое время убраться. Именно это я и сделаю. Уже вечер — пора вернуться к своим делам. Приятно было поболтать с тобой, Майра, твоя вера придала мне сил. Прости, что поучал, в то время как должен был слушать, — это один из моих самых серьезных недостатков.

Потом тепло улыбнулся ей:

— Пожалуйста, прими этот скромный подарок, ради которого я бесстрашно переплыл реку — один из двух даров, которые я собираюсь преподнести сегодня.

Подняв с земли банку «Божественных конфет», я с легким поклоном преподнес ее Майре:

— Тут конфеты, дорогая моя Майра.

Майра улыбнулась, обеими руками принимая подарок:

— Спасибо!

Я чуть было не заплакал, увидев ее улыбку.

— Майра, какая у тебя чудесная улыбка! При иных обстоятельствах я бы остался подольше и влюбился в тебя.

Потом показал на банку:

— Надеюсь, ты любишь конфеты? Отличный десерт к супу из веточек, моховому салату и сучьям в ивовом соусе.

Я ее совсем вогнал в краску. Ища спасения, она посмотрела на банку:

— Знаешь, очень похоже на штуковину из магазина розыгрышей — там еще что-то выпрыгивает.

— «Хорош тот розыгрыш, который вызывает у вас смех», — процитировал я. — В юморе вне всяких сомнений есть и сладость, и питательность, но в подобной ситуации это было бы дурным вкусом, согласись?

Прежде чем она ответила, я ушел, поблагодарив ее за гостеприимство в такой прохладный вечер.

— Удачи, Джордж, — пожелала она мне. — Нет, в самом деле.

— Так я тебе и поверил — ты же ненастоящая!

Она снова улыбнулась:

— Может быть. Но ты стоишь того, чтобы сделать над собой усилие.

— Тогда объяви мой номер.

Я помахал ей и скрылся в темной чаще ивняка. Улыбка Майры меня покорила, но я хотел услышать ее смех.

Отойдя футов на сорок, я услышал упруго рассекающее воздух «вш-ш-ш» — развернулась змея — и затем пронзительный визг. Последовал слабый, глухой удар — шмяк! — сопровождаемый взметнувшимся пламенем, таким высоким, что языки его осветили мельчайшие жилки на листьях: видимо, змея прыгнула в костер. Когда пламя угасло, Майра засмеялась — поначалу тихонько, потом во всю силу, складываясь пополам: смех отскакивал от каменистых берегов реки и уплывал вниз по течению.

Я обернулся и, сложив ладони рупором, крикнул:

— Вот именно, дурочка, смейся!

— Господи, Джордж, ты безнадежен, — сказала душа у меня за плечом.

— Правда? А мне кажется, я прямо-таки переполнен надеждой.

Я вышел из ивняка и оказался на берегу реки.

— Как ты думаешь, можно считать меня одним из воронов, а?

Но ответа не последовало. Хотя в такой темноте невозможно было что-то разобрать, я понял, что душа снова исчезла.

— Ну что ж, душа, гляди — сейчас перелечу через реку, не замочив и мизинца.

Я изо всех сил сосредоточился, пытаясь сделать так, чтобы смех Майры придал моим костям легкость и покрыл тело перьями, а потом ринулся к реке, размахивая руками и подпрыгивая. Пролетев семь или восемь футов, я шлепнулся животом в ледяную реку. Отчаянно молотя по воде, я доплыл аж до середины, прежде чем снова смог дышать. Течение показалось мне сильнее, чем в первый раз, но плыть без тяжелого подарка было легче.

Когда же я наконец выбрался из воды на четвереньках, часто дыша и дрожа, как больной пес, душа уже ждала меня.

— Незабываемое зрелище — пролетел аж фут с четырнадцатью дюймами.

Дрожа с ног до головы, я рывками стянул с себя мокрые трусы и запустил ими в душу. Трусы пролетели сквозь нее. Переводя дыхание, я сказал:

— Да ты ничего не видела! И вообще очень даже неплохо для начала. Это все равно что рассматривать листья. Майра вдохновила меня.

Я развернулся и бросил трусы в реку; затем пошарил вокруг, пока не наткнулся на сваленную в кучу одежду. Я рад был наконец облачиться, довершив свой наряд шляпой цвета фламинго. Мне представилось, как шляпа светит в ночи вроде маяка. Если боги искали меня, теперь они знали, где найти. Я направился к машине, по дороге высматривая вороново перо — воткнуть за ленту шляпы. Но ни одного не нашел.

Заведя «кадиллак», я включил печку, после чего вытащил из багажника сумку и пять-шесть уже проигранных пластинок. Остановился, выудил бутыль с жидким бензедрином, снова повесил сумку через плечо и пошел со всем этим добром к реке.

Пластинки я запустил к звездам, промазав всего парочку зиллионов миль. Потом расстегнул молнию, вытащил из сумки пачку денег, прибавил к ней те две тыщи, которые все еще болтались в моем кармане, отсчитал пять сотен на мелкие расходы, а остальное метнул в сторону реки. Толстая пачка рассыпалась на отдельные прямоугольные листочки, которые тихо опустились на воду, закружились в водоворотах и поплыли прочь. В сумку я запихнул пару-тройку внушительных булыжников и застегнул молнию. Взявшись за ремень, я представил себя олимпийцем: крутанулся раз, другой, третий и отпустил ремень. Сумка с мощным всплеском приводнилась где-то посередине реки и пошла ко дну. Я снял крышку бутыли с амфетамином и запустил ее — она запрыгала по воде как камешек; сделал пару прощальных глотков и зашвырнул бутылку куда подальше.

После чего затрусил к прогревшемуся «Эльдорадо», машинально водя языком по зубам и деснам — слизнуть горчившую меловую крошку бензедрина. Мне стало весело, когда я представил, как какой-нибудь рыбак вылавливает кайфующую форель. Удочка так и выпрыгнет у него из рук, леска размотается до предела, а сам рыбак, спотыкаясь, поспешит вниз по ручью к приятелю: «Тед, чтоб мне треснуть!» Тем временем катушка на его удочке оторвется, да и само бамбуковое удилище, стоившее две сотни, разлетится на части. А Тед крикнет ему: «Слышь, хрен с ней, с удочкой! Я тебе новую куплю. Глянь, что творится — тут до фига двадцаток!» Даже если такое и не произойдет в действительности, одна мысленная картинка уже грела мне сердце.

Когда я открыл дверцу «кадиллака», душа уже сидела за рулем.

— Лучше поведу я, — сказала она.

— Ну-ка, подвинься.

Душа уставилась на меня сердито, я ответил ей тем же.

— Ладно, — сдалась она. — И чего я вообще дергаюсь? Давай продолжай в том же духе: переоценивай свои возможности и недооценивай мои. Раз уж ты этого хочешь, фиг с тобой. Только хватит баек про маленького потерянного вороненка с этими его: «Каррабль! Каррабль! Каррабль!» Спалим ковчег к чертям собачьим! Слышишь, Джордж? Покажи, наконец, на что ты способен. Пронзим ночь не карканьем, а орлиным клекотом. Сделаем все как надо!

И исчезла.

Да пошла она со своими орлами! Я очень осторожно повел машину вверх к дороге, параллельной шоссе, — уж больно не хотелось зацепиться днищем. В последнее время я как только не издевался над машиной, а ведь «кадиллак» создан, чтобы мчаться по трассе, а не скакать по ухабистым проселкам. Я тихонько подъехал к 80-му шоссе и осмотрелся: ни законников, ни черного «олдсмобиля». Нам позарез нужно было заправиться, а еще купить батарейку, чтобы супер-пупер говорилка Джошуа снова заработала. Я щелкнул кнопкой радио, но станция «КРОМ» куда-то делась — прервали вещание. Наверно, все дело в местности, потому как ни одна станция не ловилась — сплошные помехи на всей полосе частот. А вдруг, подумал я, это радиопомехи? Скажем, радар виноват? Я снова прошелся по шкале и в диапазоне 1400 Гц отчетливо услышал бодрый голос, обращавшийся ко мне:

— Братья и сестры, на-а-ачина-а-аем! Если вы крутите баранку, продолжайте в том же духе, если накручиваете регулятор настройки — стоп, ни с места! Потому что вы поймали радиостанцию «БЗМЕ» — миллиард мегаватт чистого звука, который достучится до вашей черепушки из нашей студии на вершине хребта Винд-Ривер. Сегодня Хеллоуин, и мы приготовили для вас кое-какие развлечения и угощения, хохот нечисти и чумовые ритмы, а еще много-много всего — вы и представить себе не можете! Так что врубайтесь в мои фишки, пока я тут нашептываю вам всякую приятную дребедень. Расслабляйтесь! Полуночный Пилот у штурвала, приятного вам полета.

Так, а что, я в самом деле сказал «угощения»? Небось, уже роетесь в поисках сумки побольше — унести все гостинцы, так сказать, отбуксировать груз домой. Не парьтесь, у нас в студии мистер Джеймс Браун, а уж он-то запросто одолжит вам сумку, причем, совсем новенькую.

— Слышь, душа? — позвал я, в то время как Джеймс Браун затянул свое. — Как тебе такая станция?

Но душа не отзывалась.

Я старался расходовать бензин как можно экономнее, к тому же мне было все еще не по себе после встречи с патрулем, поэтому я ехал, не превышая шестидесяти пяти миль в час. Композиция «Papaʼs Got a Brand New Bag» перешла в «Monster Mash» в исполнении Бобби «Бориса» Пикетта и «Crypt Kickers», которые тут же, без всякой паузы сменились «Ghost Riders in the Sky» Фрэнки Лейна.

Снова зазвучал голос Полуночного Пилота — тот, казалось, аж подпрыгивал от возбуждения:

— Ну как, просекли фишку? Так что, ковбои, хорошенько задумайтесь о своем поведении, не то придется целую вечность надрываться — и на том свете гонять по небу стадо бешеных коров. О-хо-о, напряжная работенка! А вы, подружки ковбоев, тоже будьте паиньками, не то в раю не позволят прокатиться на лошадках, а вы сами знаете — для девчонки это все одно что ад. Впрочем, хватит с нас дешевой христианской морали, правда? Сегодня ночь тварей и демонов, соблазнительных вампиров и живых мертвецов. Да-да, канун Хеллоуина: нечто темное бродит по земле, забирается в потаенные уголки людского мозга, во все времена обожавшего тайны. Но бродит не только нечисть, ведь наш «скрытый наблюдатель» тоже вышел на охоту, высматривая тайны, а еще — номерные знаки счастливых автомобилистов: может, именно сегодня мы вытащим ваш номер. Да-да, счастливчик, может, ты уже на пути к выигрышу. Так что оставайся с нами — вдруг отхватишь парочку билетов на танцульки. А покуда ждешь, обещаем развлечь тебя и просветить парой-тройкой отличных номеров. Ну что, дурачок, зацепило? Полуночный Пилот у тебя прямо в ухе, на волне «БЗМЕ», так высоко, что можно подумать — мы под землей. А теперь не отключайся и слушай всю эту жуть.

Включили «Purple People Eater», но я углядел заправку «Синклер» посреди «Миниатюрной Америки» — странного местечка у самой дороги и призванного выкачивать деньги из случайных туристов, — и уже выруливал к ней. Заправщик, старикан-коротышка в красно-бело-синем комбинезоне, живо заинтересовался машиной и большим серебристым ящиком на заднем сиденье, не говоря уж о придурке в розовой шляпе и с воспаленными глазами. До того заинтересовался, что, заливая бак, чуть шею не свернул, наблюдая в заднее окно, как я вставляю батарейку. Не знаю, то ли из-за этого тяготившего меня любопытства, то ли из-за пронизывающего холода, а может, из-за бенни, но руки у меня дрожали так, что я с огромным трудом попал батарейкой в гнездо.

Батарейка и бензин обошлись в тридцать четыре доллара. Я дал любопытному старикану две двадцатки, сказав, что сдачи не надо. Он недоверчиво покачал головой, потом усмехнулся:

— Знаете, мистер, имей я ваши деньги, плюнул бы на свои.

— Вот и плюнь, — посоветовал я ему. — Сразу лучше станет.

Я сдал назад, обратно на 80-е шоссе, и взял курс на Солт-Лейк-Сити, выжимая не меньше восьмидесяти в час. Если бы меня тормознули, я бы сослался на то, что спутал номерной знак трассы с ограничителем скорости. Возвращенный к жизни проигрыватель Джошуа я включать не стал, оставил радио — на случай, если назовут мой номер. Но прежде наслушался болтовни Полуночного Пилота.

— Вы наверняка решили, что Полуночный Пилот, ваша родственная душа, который вот он, здесь, с вами, наплел с три короба про какие-то там первоклассные развлечения и щедрые угощения в сегодняшнем особенном эфире. Может, вы думаете, мы какая-нибудь там заштатная станция, болтающая невесть что где-нибудь в глуши, мол, не отличим глупую шутку про то, что делал слон, когда пришел Наполеон, от дактилического гекзаметра, а рипсалидопсис так и вовсе примем за венерическую болезнь? Ну а как вам такое радио-нафиг-вещание: у нас в гостях главный американский эксперт по поэзии, истории и прочему, который вкратце расскажет об исторической и социальной подоплеке традиционной хеллоуинской забавы «Конфетка или монетка!». Да-да, я знаю, что говорю: у этого парня дома на стене висят пятнадцать — сам считал! — дипломов по разным наукам. Мы вот тут бросаемся такими словечками как «передовой» и «интеллектуальный», говорим про «анагогические проникновения в символические выражения метафорических параллелей», а когда выражаешься таким манером, на ум приходит только один человек: поэт Джон Сизонс. Он творит в Багдаде-у-Залива,[41] однако дух его не стеснен узкими рамками. Итак, когда вам нужны первоклассные услуги, вы обращаетесь к лучшим из лучших. Так что позвольте представить: Джон Сизонс — только для «БЗМЕ»: «Бытовая демонология Хеллоуина для „чайников“».

Последовала короткая пауза, после которой я отчетливо услышал Джона, вещающего характерным профессорским тоном с хрипотцой, какая появляется после пяти стаканчиков скотча:

— Добрый вечер, дамы и господа! Меня зовут Христофор Колумб, ну а вы — мертвые индейцы.

Так-то.

Полуночный Пилот был тут как тут:

— Ну, что я вам говорил? Парень в теме. Мы его еще услышим, не переключайтесь, но прежде воспоем ему хвалебную песнь. Кстати, у нас тут еще один чел, нелишний в нашей компании этой ночью, когда повсюду бродят зомби и сумасшедшие оборотни. Правильно я говорю, а, Джимми Дин? И что мы будем слушать? Что же еще, как не «Big Bad John»![42]

Я слушал песню вполуха. Джон, насколько я его знал, не был ни большим, ни злодеем. Острым на язычок и резковатым, как большинство поэтов, — это да, но в душе добряк. Если он и занимался саморазрушением, так это только потому, что скорее готов был причинить боль себе, чем другому. Я недоумевал, почему он умолчал о своих выступлениях по радио, ведь чем-чем, а познаниями в истории Джон гордился. Он относил себя к метасексуальным марксистам — историческому направлению, в котором, по словам Джона, диалектическая истина могла быть постигнута, лишь когда целуешь залитые слезами глаза жертвы. Может, его пригласили на радиостанцию уже после моего отъезда, а может, он попросту не счел нужным рассказывать мне, спешно уезжавшему из города? Ну да ладно, если все пойдет как надо, через день-другой я с ним увижусь и расскажу, как он невольно составил мне компанию в ночь буйства нечистой силы. Вдруг Джон поделится сведениями об этой странной радиостанции где-то в Винд-Ривер?

— Кстати, о нашем госте, — в самом конце песни снова возник Полуночный Пилот, — а вот и он со второй частью своего исследования для публичного вещания: «Бытовая демонология Хэллоуина для „чайников“: вглубь веков». На этот раз мы услышим об одном известном религиозном деятеле XVII века — старомодном, кристально честном и в высшей степени скромном проповеднике.

Джон продолжил:

— Преподобный Коттон Мэзер к вашим услугам. В 1691 году одна из моих прихожанок в Норт-Чёрч пришла с жалобой: она никак не могла открыть рот, чтобы произнести молитву. Понятно, я приложил все усилия, чтобы помочь ей. Пробовал воздействовать физически, с помощью молитвы, увещеваниями… ничего не помогало. Однако, руководствуясь благородным стремлением спасти душу женщины, я отказывался признать поражение. Несколько дней спустя, ночью я видел сон, в котором явившийся мне ангел побуждал меня поцеловать несчастную женщину и тем самым открыть ее уста молитве Господней, дабы она просила о спасении своей души. Менее опытный теолог наверняка обманулся бы. Надо сказать, ранее ангелы являлись мне исключительно в кабинете, во время моего бодрствования, и никогда в спальне, где человек особенно уязвим. Очевидно, в облике ангела мне явился дьявол, он же прямым образом проявлялся через женщину, не открывавшую рот для молитвы. Я объявил ее ведьмой. После надлежащего суда она была сожжена на костре. Сатана так крепко овладел ею, что и под пыткой женщина отказывалась говорить, лишь вопила.

— Подумать только, — вставил Полуночный Пилот, — преподобный Мэзер не очень-то жаловал женщин. Ну да не впадай в тоску зеленую, милочка. Только звякни Полуночному Пилоту в эту сатанинскую ночь, только помани его своими яблочками — смекаешь, что к чему? Так вот, пока я жду, когда загорится лампочка на приборной доске, давайте-ка прислушаемся к народу посовременней, скажем, Сэму Куку с его «Bring It on Home to Me» и Рою Орбисону с «О Pretty Woman».

Да, я слышал голос Джона Сизонса, вне всяких сомнений. Эти его высокомерные нотки праведника, самоуверенность и сквозивший в умозаключениях горячий энтузиазм — сколько раз я слышал его подражания Мэзеру в ночных барах Норт-Бич.

— Знаешь, этот вот Джон Сизонс… мы с ним большие приятели, — сказал я душе. Ее это, видимо, не впечатлило.

Я дал гудок — просто так — и вгрызся в ночь еще глубже. До меня отчетливо доносился плеск тихоокеанских волн, бьющихся о край континента, — конечно, не на самом деле, а всего лишь в воображении.

Где-то через четверть часа Джон снова зазвучал в эфире, являя одну из тех необъяснимых связей, какие мы зовем совпадениями. Как только я заметил указатель на Форт-Бриджер, Джон заговорил:

— Зовут меня Джим Бриджер. Годков сто тому назад ловил в этих вот горах бобров — капканы ставил. Шкуры, ясно дело, менял на провизию и всякое, а так бродил везде — куда кривая выведет. И вот какая штука меня мучит, покою не дает: чего вы, недоумки, с бизонами сотворили? Я исходил страну вдоль и поперек — так этих тварей на каждом шагу встречалось, в одном стаде голов под тыщу, не меньше. А теперь как? Ни клока шерсти, ни копыта. Вы их чего, в резервации засадили? Как индейцев, что ль?

Ай да Джон, молодец! Правда, над говорком этого охотника не мешало бы еще поработать. Но вообще приятно услышать голос в защиту всего живого. Хотя не сказать, чтобы сам Джон уж больно пекся о дикой природе. Как-то мы с Кейси пытались уговорить его пойти с нами в поход, но он отказался — сказал, что каждый раз, как увидит хоть одну несчастную травинку, испытывает непреодолимое желание запереться в ближайшем доме. Ничего, в душе он был совсем не таким.

Только я проехал Эванстон, как услышал очередную примочку Джона: тот вещал голосом обиженного черномазого — пародия на пародию.

— Звать меня Джоном. Джоном Генри,[43] да. Я вот шпалы кладу. Стучу по ним, по шпалам этим. Стучу да стучу: бум-бу-бум, бум-бу-бум. А теперь подонки эти, которые из «Сазерн Пасифик», хапнули половину Сьерра-Невады.

Я не мог ждать дольше. Решил остановиться прямо сейчас и позвонить другу, рассказать, как мне приятно слышать его голос, дать знать, что в этот ночной час у него есть слушатели. Наверняка передача шла в записи, так что я позвонил ему домой из таксофона у заправки. Трубку все не снимали, но я ждал — может, Джон у себя в подвале печатает.

Где-то после четырнадцатого гудка ответили. Человек не то запыхался, не то едва сдерживал негодование:

— Слушаю! Ну кто там еще?

— Меня зовут Джордж Гастин, — представился я, решив, что трубку снял один из Джоновых дружков и что, вполне возможно, я их кое от чего оторвал. — Я хотел бы поговорить с Джоном Сизонсом. Мы старые друзья.

На том конце установилась тишина — до меня отчетливо доносилось дыхание — потом я услышал:

— Не хотелось бы, конечно, вас огорчать, но Джон в больнице.

Сердце у меня так и ухнуло.

— Как он?

— Врачи считают, что в порядке. Да и анализы тоже неплохие. Но я не знаю… Он уже три дня не приходит в сознание.

— Что случилось-то?

— Никто ничего не говорит.

— Слушай, приятель… Давай начистоту, а? Я же сказал тебе — мы с ним давние приятели. Я его столько раз отвозил в больницу — со счета сбился.

— Да не кипятись ты так — я-то тут при чем? Я тебя даже не знаю.

— Ладно, ты прав. Извини. Но и я тебя не знаю, а ты отвечаешь по его номеру.

— Я Стивен.

Стивен, Стивен… Я лихорадочно перебирал в уме знакомых.

— Ты не в мэрии работаешь?

— В ней самой.

— Хоть мы и не знакомы, Стивен, Джон о тебе много рассказывал, и только хорошее. Ты присматриваешь за его домом? За рукописями и печатными станками?

— Да, меня тут Ларри попросил.

— Не сомневаюсь, что имущество Джона в надежных руках. А теперь скажи мне, Стив, что же все-таки случилось. Он смешал перкодан со скотчем?

— Так говорят врачи. Или же перебрал и забыл свою дозу.

— Стивен, а он не пытался покончить с собой? — спросил я напрямую, без обиняков.

— Трудно сказать наверняка. Ларри нашел его на кухне — Джон лежал на полу без сознания. Вполне могло оказаться и ошибкой.

— А записка?

— Нет, ничего такого.

— Так значит, все это случилось три дня назад?

— Да.

— И Джон в коме?

— Да. Но говорят, признаки выздоровления налицо. Мозговые показатели в норме. Печень, конечно, не так хороша, ну да он и пьет будь здоров — трудно ждать иного. Врачи считают, это не совсем кома. Я спросил: «Он в коме?» А они ответили: «Нет, просто еще не пришел в себя». Да ты и сам знаешь, как они осторожничают — фиг их поймешь.

— А в какой он больнице?

— В Центральной.

— Слушай, Стивен, постараюсь быть как можно быстрее. Я сейчас в пути, еду из Вайоминга, и у меня еще одно дельце, которое нельзя отложить.

— Я навещаю Джона каждое утро, перед работой. Если он придет в себя, передам, что ты заскочишь.

— Стив, а ты знал, что сегодня Джона передавали в эфире Вайоминга? Передача под названием «Бытовая демонология Хеллоуина для „чайников“».

— Правда? Нет, Джон ни словом не обмолвился, а мы с ним вечно обсуждаем его работы. По мне, так он замечательный писатель, но ты же знаешь, до чего Джон строг к себе. Передачу наверняка записали, иначе и быть не могло, но как же это он умолчал о таком? А это точно был Джон? А то название у передачи какое-то… нелепое.

— Да, имя его, голос тоже, да и живет он в Сан-Франциско — все совпадает.

— Вот ведь странно-то!

— Ага, — согласился я, — все страньше и страньше.

— Вот уж точно. Видел бы ты сейчас Хайт-стрит…

Мне захотелось любой ценой избежать разговоров на общественные темы.

— Стивен, меня тут время поджимает. Так что спасибо и извини, что набросился. Просто я считал, что имею право знать.

— Понимаю, — ответил Стивен. — И ценю твою заботу о Джоне.

Отъезжая от заправочной станции, я так глубоко задумался, что и не заметил, как свернул в сторону города, а не трассы — очнулся только когда проехал шесть кварталов. Не успел я развернуться обратно, как увидел три пританцовывающих скелетика, светившихся бледно-зеленым в лучах фар, — они пересекали дорогу в квартале от меня. Вид их меня не испугал: наверняка дети напялили костюмы — такие продаются в любом магазинчике. Чему я ужаснулся, так это своему желанию нажать на газ и задавить их.

Конечно, я этого не сделал. Даже не приблизился к ним. Вместо газа до отказа вдавил тормоза в пол, тут же свернул к обочине и заглушил мотор. И вот я сидел в машине, наблюдая за тремя скелетиками. Они продолжали подпрыгивать в ритме танца и, перейдя через дорогу, исчезли за углом, счастливые и не ведающие, что всего в квартале от них притаился тот, кто жаждал их смерти.

Но как же после случая с Эдди такое вообще могло прийти мне в голову? Я чувствовал, что вымотался настолько, что даже усталости не осталось — одна пустота; что смысл и намерение, которые я не в состоянии ни найти, ни удержать, проваливаются в бездну горечи, ту самую бездну, к какой я стремился, перекошенный от жажды мести, пытающийся разрушить то, что не мог вернуть, дар, который не мог ни принять, ни поднести.

Однако, к моей чести надо сказать, что к детям я так и не приблизился; я подавил желание, едва оно возникло. Но успею ли в другой раз? Я забарабанил кулаками по рулю в надежде сломать либо руль, либо свои кости, а может, и то и другое — сгодится любой предлог, только бы вылезти из этого шикарного белого «кадиллака» и убраться подальше. Но с каждым ударом я чувствовал все более твердую уверенность: единственный путь — это путь вперед, причем как можно быстрее. Я слишком поздно понял, что уже не могу остановиться. Сердце захлестнула волна свободы — возлюбленной неотвратимого рока — и я оседлал ее.

При въезде на эстакаду объявилась моя душа, на этот раз на заднем сиденье. Подавшись вперед, душа зашептала:

— Джордж, еще немного, и быть беде. Давай лучше поведу я. Ты уже не в состоянии сдерживаться.

— Слушай, исчезни и больше не появляйся, — сказал я. — Проку от тебя никакого.

Душа засмеялась.

— Да мне-то что, Джордж, исчезну. Уж будь уверен.

И исчезла; стало тихо и как-то неспокойно.

Через пять минут и десять миль я решил снова включить радио и услышал Полуночного Пилота:

— Ага, Пилот вернулся из путешествия по тропе вуду и что же?.. Неужели нам не было весело? А что там у вас в эту ночь, когда бесноватые, прикованные к стенам, обрывают цепи и рыщут в ночи, чтобы затеять игрища с мертвыми и заморочить невинных? Вы все еще топчетесь на месте? Продолжаете продолжать? Надеюсь, друзья мои, надеюсь, потому как если жизнь не идет тебе навстречу, уж лучше ты сделай шаг к ней. Что бы это ни значило в такую кишащую вурдалаками ночь. Возьми и скажи им, что Полуночный Пилот, диджей-заступник всех глупцов-мечтателей, молится за твою душу каждую ночь, а в Хеллоуин и на Пасху произносит молитву дважды. Lapidem esse aquam fontis vivi. Obscurum per obscurius, ignotum per ignotius.[44] Да. И пребудут с тобой боги, дитя.

А теперь, раз уж мы взялись пробуждать в вас мужество, без которого не одолеть пути, или указывать путь, без которого не обрести мужества, продолжаем слушать Джона Сизонса с его очередными экскурсами в демонологию.

— Зовут меня Блэк Барт.[45] Вот все спрашивают: чего это я грабил почтовые кареты «Уэллс Фарго»?[46] Может, мистер Уэллс или мистер Фарго меня чем обидели? Да нет, ничего такого не было. Просто я тут покумекал и решил — раз ребята такие деньжата возят, чё ж их не грабануть.

— Вот так так! — воскликнул Полуночный Пилот. — К нам пожаловал сам Джек-фонарь, да еще и с бикфордовым шнуром. Однако не могу не согласиться: деньги, когда их много, опасны. Так что если они у вас накапливаются, высылайте их мне — одной головной болью меньше. Ну вот, пока вы тут постигаете гармонию духа, изображу-ка я парочку собственных номеров. Мог бы шлепнуть по стопке пластинок — проверить, не склеятся ли, но лучше я по случаю Хеллоуина продемонстрирую настоящий класс — чтоб холодком замогильным повеяло. Все по-честному, притащу вам таких гостинцев, что слюнки потекут. И не просто отличную музычку и эксклюзивную демонологию Джона Сизонса, но такое, такое… Впрочем, сгорайте себе от любопытства, пока ваш покорный слуга нанесет визит Королю Ящериц и бросит пару-тройку снежков в луну. Я мигом, Джек, а после сочтемся — слово даю.

В эфире все смолкло. Я бы выключил радио и послушал что-нибудь из коллекции Донны, но не хотел пропустить выступлений Джона. Мне нужно было слышать каждое его слово. Оно связывало меня с реальностью, я почему-то был уверен, что Джон живет, пока я его слушаю. Я думал о своем друге, погрузившемся в кому, и мне вдруг стало интересно, похож ли он сейчас на Элмера с его улыбкой.

Я и сам будто погрузился в кому, голова затуманилась, как и ночь, проносившаяся мимо на скорости, вокруг так и полоскались тени — рваные паруса, волны захлестывали мозги, которых я, может, давно уже лишился — совсем свихнулся, однако домой все же двигался. Машина мчалась вниз по западному склону Скалистых гор в направлении Солт-Лейк-Сити; не успел я и глазом моргнуть, как уже подъезжал к городу. Яркие огни вывели меня из транса. Я стал посматривать по сторонам в поисках своего приятеля, зеленого динозавра. Но когда так и не увидел знакомой вывески, почувствовал, будто утратил частичку магических способностей. Заправиться я решил в «Коноко», рядом с развязкой. Мочевой пузырь чуть не лопался, но я не вышел из машины, сидел с наглухо задраенными окнами, оставив только небольшую щель, через которую и попросил заправщика, чтобы залил бак бензином лучшей марки. Мне казалось, что если я заговорю, о чем думаю, меня в момент окружат полицейские машины, не успеешь даже бросить клич: «Становись к стенке, мать твою!»[47] Мне очень не хотелось разлететься на части, только лететь — прямиком к Тихому океану, выжав газ до отказа. Парню, заправлявшему мой «кадиллак», я дал двадцатку, велев оставить сдачу себе, неважно, будет он молиться за меня, проклятого судьбой идиота, или нет. И выехал с заправки, наращивая скорость.

Когда хочется отлить, что аж к горлу подступает, лететь ничуть не проще, чем стоять, так что в самом начале долгого и безрадостного пути через солончаковые равнины между Солт-Лейк-Сити и Вендовером я прервал бег — остановился у обочины и сделал свои дела, оценив тот факт, что получаю огромное удовольствие от такой малости. Ночь выдалась до того морозной, что струя дымилась, впитываясь в освещенную луной землю. Ничто так не промывает мозги, как мощный, основательный слив — судя по объему жидкости, я должен был достичь просветления; однако, видать, у меня просто закружилась голова, потому что я спросил душу, как будто она была рядом:

— А солончаки, они не души высохших океанов? Тебе не кажется, будто мы уже на берегу? Если у нас ничего не выйдет, может, вообразим, что мы уже на месте?

Но души не было. Не было и ответа. Однако я чувствовал ее, чувствовал, как она ждет своего часа, терпеливо, как валун, который знает, что однажды превратится в песок для песочных часов. Такова была она, однако я видел ее сущность — она была ветром. Я стоял, держа член, и вдруг вспомнил детство, мне тогда было десять: откуда ни возьмись налетел сильный ураган, и я с ужасом наблюдал, как он срывает лепестки с роз в саду, как швыряет их, разноцветные, в окна, налепляя на дребезжащие стекла. Утром отец посмотрел на разоренный сад — то был единственный раз, когда я видел его плачущим. Воспоминание вызвало слезы и у меня. «Помоги мне, душа», — попросил я, не зная, к кому обращаюсь, к отцовой душе или своей, наверно, к обеим, потому что нуждался в серьезной помощи. Если только души помогают. Но душ не было. Не было и ответов. Я вернулся к машине, завел мотор и помчался, пожирая милю за милей.

В солончаковых равнинах хорошо одно — это действительно равнины, ровные, на одной линии уходящие к горизонту, месту встречи неба и земли, преграде взгляду. Если передвигаться достаточно быстро, можно заглянуть за край. Дорога шла двумя черными полосами, я взрезал ее посередине, оседлав белую линию и соскакивая с нее только при виде встречной машины.

Тишина и расстояние целиком захватили меня. Я уже собрался выключить радио, чтобы покрутить пластинки самому, когда услышал треск атмосферных помех и последовавший за ними голос Пилота:

— А вот и я, целый и невредимый — доказательство тому, что пока никаких демонов, ну а раз так, то оно и к лучшему. «Но кто скажет по полету старой карги, что есть истинная тьма, а что пляшущие огни?» Эти демоны, будь они неладны, такие коварные! Вот почему мы попросили трубадура Джона Сизонса просветить нас по части тьмы. Ага, Джон, пребывающий в шаманском трансе… пожалуйста, проходите.

— Доброй ночи, — донесся мягкий голос Джона. — Если еще не узнали, я — Джей Пи Морган,[48] и сегодня поделюсь с вами секретом: как американцу преуспеть в делах. Вы наверняка удивитесь — до того это легко и просто. Первым делом покупаете сталелитейный завод. Дальше — рабочих. Покупаете их как можно дешевле, а платите им ровно столько, чтобы с голоду не померли. Ну, и в последнюю очередь покупаете конгрессменов — платите им, чтобы они проводили тарифные законы, защищающие вас от иностранных сталеплавильщиков. Политиков можно купить за бесценок — приобретайте их оптом. Ведь цель, как вы видите, в стабильности, а ничто так не дестабилизирует, как конкуренция. Поэтому запомните: высокие цены, низкие зарплаты и монополия на рынке. Когда соскоблите все эти сантименты и красивые слова, окажется, что дух для идиотов, а поэзия для дураков. Деньги — это сила. И будем откровенны: сила правит миром.

Тут же следом заговорил Полуночный Пилот:

— Правильно говоришь, брат Джон! Пора уже перестать ходить вокруг да около. К делу! Поднатужься и выдай. Приходится быть по меньшей мере таким же реальным, как демоны, и это только чтобы покрыть расходы, не больше, Джек, так что стой на своем. Либо ты переступишь, либо скатишься, либо проскользнешь в узкую щель. Так что подумайте над этим, если у вас, конечно, есть чем думать, а я тем временем приступлю к исполнению своего обещания — сейчас повеет замогильным холодом. Что, думаете, мозги вам пудрю? Ну так вот, фиг с два, потому как прямо из нашей студии вы услышите знаменитого уличного прорицателя, заступника убогих, единственного и неповторимого Четвертого Волхва. Может, вам приходилось слышать мантру, которую он распевает днями напролет вам в назидание, а может, и спасение: «Четвертый Волхв поднес свой дар и исчез»? Это предложение, единственная фраза святого, и есть все, что позволено говорить ему согласно священному обету. Но вы, вероятно, не знаете, что раз в год, в канун Хэллоуина, или Дня всех святых, он может ответить на один вопрос. Так вот, сегодня мы с вами удостоены такой чести — он в нашей студии — и меня прямо распирает от гордости за то, что этот вопрос задам ему я. Добро пожаловать на радиостанцию «БЗМЕ», сэр. Прорицатель кивает и все так же вертит йо-йо.

— Спроси его, что за дар! Спроси! — взмолился я.

— Сэр, мы понимаем, — продолжал Полуночный Пилот, — что сейчас не время для обмена любезностями и что вы можете ответить только на один вопрос. Позвольте, я начну. Скажите нам, пожалуйста, что за дар поднес Четвертый Волхв?

Я ликовал!

— Никто не знает, — ответил Четвертый Волхв. Услышав голос, я тут же понял, что это он и есть. А если и не он, то ну очень талантливый пародист. — Обычно ученые допускают три варианта, которые по части доказательности более-менее равноценны. Вот три наиболее обоснованных версии в отношении дара Четвертого Волхва: песня, белая роза и поклон — жест признания и уважения. Однако опять же никто не знает наверняка.

— А какая из этих трех версий кажется наиболее вероятной вам? — вежливо осведомился Полуночный Пилот.

Молчание. Я услышал, как мама тихонько плачет, а недоумевающий отец утешает ее: «Ну что ты, будет тебе, это ж такой замечательный сон — мой мозг превратился в белую розу». Я увидел калейдоскоп из разноцветных лепестков, размазанных по дребезжащему стеклу, — ветер вытягивал из лепестков их суть, вливая ее в ураган. Мне нужны были названия роз. Мне нужна была их защита.

— Прошу прощения, сэр, — извинился Полуночный Пилот. — Понимаю, правило есть правило — только один вопрос. Ну что ж, спасибо, что пришел к нам, сгоревший на стимуляторах старый наркоман, можешь остаться, если пожелаешь.

Четвертый Волхв сказал:

— Четвертый Волхв поднес свой дар и исчез.

— Так исчезни, если ты этого хочешь. А вы, радиослушатели, несущиеся сквозь тьму, лучше оставайтесь на нашей волне и приготовьтесь, потому что… вот он! Счастливый номер, увиденный нашим «скрытым наблюдателем», выбранный наугад из множества других, песчинка золота посреди космической пены. И если этот выбранный номер — ваш, то дозванивайтесь — у вас пятнадцать минут — представляйтесь и забирайте два билета на дискотеку. На танцы то бишь, просекаете?

Я смотрел на дорогу, видел родительский сад и пытался вспомнить названия всех роз, а Полуночный Пилот тем временем сделал паузу перед оглушительным барабанным боем и объявил:

— Так-так-так… У нас калифорнийский номер. Вот вам еще одно подтверждение: наш «скрытый наблюдатель» вездесущ, вы в любой момент можете стать тем, на кого падет ее зоркий взгляд. А может, и не станете. Может, она пройдет всего в шаге от вас. Ах, эти «может быть»… Но сегодняшний номер таков: БОП три-три-три. Б как «Брысь!» — О как «отвергнутый» — П как «псалом»; три как «тройка» — три как «три слепых мышки» в стишке — три как «три» — будь то трилогия, триада, три попытки и ошибка, триппер или что посерьезней. Ну так вот, БОП три-три-три, калифорнийский мечтатель, кто бы ты ни был, гоняющий во тьме, звони: Бичвуд 4–5789. У тебя пятнадцать минут. Ну ладно, двадцать — Полуночный Пилот дает тебе, дружище, фору. И не только потому, что я сам болван, каких еще поискать, но и затем, что на следующей стороне пластинки, которой я вас угощу, записана настолько редкостная и замечательная вещица, что мне не хочется так грубо прерывать ее рекламной уловкой. А сторона эта, так уж получилось, проигрывается двадцать минут. Запись единственная в своем роде; как только она закончится, я сожгу ее. Именно, вы не ослышались: как только закончится, предам огню. Так что слушайте внимательно, потому что следующее прослушивание может состояться только у вас в голове. И хотя не мне, Полуночному Пилоту, судить о восприимчивости слушателей, все же если запись не пробудит к жизни ваше несчастное, изношенное сердце, советую позвонить в морг и записаться на прием. А имя исполнителя я назову вам после, когда композиция уже будет объята пламенем.

Мне не пришлось долго гадать. Полные тоски стенания по усопшему — самое начало — уже врезались мне в память навечно: Рыжий Верзила играл в честь дня моего рождения «Падение Меркьюри».

Я был сразу всем и ничем. Я торжествовал, что назвали именно мой номер, мне было радостно, что Майра услышала меня, а в том, что это она сообщила номер, я не сомневался. Но поблизости не было ни одного телефона, мчись хоть вперед, хоть назад целых полчаса, и это попросту убивало. Я прослезился, когда услышал первые звуки сакса Верзилы, взывающего к душам над водной гладью, в то время как мы сталкивали блестящий «Меркьюри» с каменистого обрыва и стояли на ветру, ожидая, когда он ударится о землю. Я был поражен, сбит с толку, одержим, я потерялся и нашелся, утвердился в своей вере и странным образом утратил ее. Невозможно одновременно переживать такие противоречивые эмоции и не разорваться на части.

Моя душа появилась рядом на пассажирском сиденье.

— Эй ты, ничтожество и бездельник, я хочу танцевать! Думаешь, когда этот тип сказал «танцевать», он имел в виду такой-нибудь занюханный спортзальчик с занавесочками из крепа, в котором прыгают детишки в носочках и который провонял потом после пятидесяти тысяч уроков физры? Ты нарочно сделал так, чтобы мы оказались прямо посреди вакуума, в тысяче световых лет от телефона, чтобы не смогли выиграть билеты. Да катись ты со своими бестолковыми моральными победами! У меня эта твоя романтика в зубах навязла! Если мы когда-нибудь и доедем до океана, ты наверняка попытаешься закатать его в асфальт — только бы не завершать задуманное и не признавать поражение. Ты сошел с ума, Джордж. Я в этом просто уверена: ты сумасшедший и бестолочь. Ну да посмотрим, что…

— Заткнись! — прорычал я. — Я слушаю музыку!

— А я вот хочу танцевать! Что, гордость не позволяет потанцевать с собственной душой? Боишься, как бы другие не стали хихикать и показывать пальцем? Эй, посмотрите на этих, что это они удумали? Кончай, Джордж! Если ты и дальше собираешься плевать на свое тело, обращаясь с ним из рук вон плохо, отдай его лучше мне. Я бы не прочь обзавестись таким. Ну что, по рукам? Только, чур, мозги оставь себе.

— Да заткнешься ты наконец?! — снова завопил я. — Эта песня — подарок мне ко дню рождения! — Я потянулся к приемнику и включил его на полную громкость.

Но разве собственную душу чем заглушишь? Она начала орать, безбожно фальшивя:

С днем рожденья тебя, С днем рожденья тебя, С днем рожденья, Джордж-придурок, С днем рожденья тебя-я-я…

«С днем рождения» — вспомнил я. Так называлась одна из роз в саду. Отец плакал посреди тишины, созданной Рыжим Верзилой. Я чувствовал, как Кейси двигалась со мной в такт, подобная волне. Перед глазами вырос маленький прямоугольник голубого цвета — дорожный знак:

Я убрал ногу с педали газа и сказал душе:

— Дуй за бальными туфлями, засранка.

Душа рассмеялась, исчезая.

Фонарь над телефонной будкой не горел, так что я воспользовался свечами, которые невозможно было задуть. И набрал: 4–5789.

Бип… бип… бип… бип… бип… Звук буром вворачивался в мой спинной мозг. Занято.

Я повесил трубку и попробовал еще раз. Все равно занято. Кажется, у меня оставалась всего минута. Я позвонил оператору в надежде, что он сочтет мою ситуацию аварийной и освободит линию для звонка. Но не смог дозвониться и до оператора — в трубке пропал гудок. Вообще ни звука. Я снова набрал 4–5789 и… ничего. На линии — тишина. Мертвая.

Душа стояла рядом.

— Все насмешничаешь, Джордж? Смотри, доиграешься! Ох и покалечат они тебя — помнишь, старый торговец, промышляющий душами, ведь предупреждал. Ну да меня, приятель, это не колышет. Лично я буду танцевать.

— Ага, только домой не опаздывай, — рявкнул я. Душа тем временем испарилась.

Я вернулся к машине, сел за руль и снова двинулся в путь. Верзила все еще играл.

— Ну же, сожги пластинку, — мне захотелось поторопить Полуночного Пилота, перед глазами уже танцевали огненно-красные лепестки. — «Цыганский костер»! — вслух вспоминал я названия роз. — «Пограничные огни»! «Мой Валентин»!

Полуночный Пилот прошептал:

— А сейчас давайте отпустим его душу с миром.

Я услышал, как он чиркнул спичкой.

Пых!

Полуночный Пилот засмеялся:

— Теперь это уже память.

В комнате становилось темнее и темнее — все больше лепестков налипало на стекло.

Желтая с оранжевым роза — «Витражи».

— «Витражи»! — произнес я вслух.

Оранжевая с розовым — «Щенячья любовь».

— «Щенячья любовь»! Разве не замечательное имя для розы, а, Кейси?

— Пепел к пеплу, — возвестил Полуночный Пилот, — прах к праху. Музыка все повторяется, здесь, посреди цветущего великолепия, сгинувшего в чувственном хороводе увядания. Опора корням, пища зеленой плоти, и никто не знает, где тут конец. Ну да не вешайте носы. В общем и целом все замечательно. Вот только каждый раз оно бывает иначе. Скажем, прислушайтесь-ка к этим английским парням, напевающим мотивчик доброго старого Бадди Холли шестилетней давности. Вот именно, радуйтесь, истина есть! Закидывайтесь и не переключайтесь, потому что дальше у нас… «Роллинг Стоунз» с песней «Not Fade Away».

Мне больше не приходило в голову ни одного названия роз. Во втором припеве я вступил, подпевая с радостью, твердой как камень, святой как освобождение:

Люби меня и не гаси огней!

А душа вдруг появилась на капоте; сидела со скрещенными ногами, прижимаясь лицом к стеклу, и орала:

Буги-вуги… буги-вуги… буги-вуги-боп.

Она еще мило так улыбнулась, а потом взяла и сорвала «дворники» — прямо гигантский младенец, отрывающий мухе крылышки. Меня это настолько поразило, что я не сразу понял — ведь дорогу-то я не вижу. Душа обрела плоть. Я вцепился в руль мертвой хваткой и плавно снизил скорость, вытягивая шею, чтобы разглядеть, куда еду; сердце едва не выпрыгивало из груди.

— Слушай, Джордж, давай поведу я — лучше будет, — предложила душа. — Ты совсем дошел до ручки, уже сквозь меня не видишь.

— «Рыжая новинка»! — бросил я в усмехающуюся рожу. — «Боевой клич»! «Солнечная дева»! «Пламя свечи»! «Красивая вещица»! «Морской ветерок»!

Скорость упала до пятидесяти, я все еще ехал. Попытавшись разглядеть, что там, впереди, я сдвинулся в сторону — душа тоже, загораживая мне обзор. Однако я успел заметить справа низкий холм и необъятные солончаковые просторы впереди — этого хватило. Крутанув руль вправо, я съехал на осушенную низину и рванул, выжав газ до упора.

Душа все еще держалась на капоте — сидела себе преспокойно в том же положении, дико скалилась, а изо рта у нее стекала пена, заляпывая лобовое стекло. Я глянул на пол под сиденьем: обе коробочки «бешеных» таблеток исчезли. Мне стало уже наплевать, что там возможно, а что нет.

Душа поднесла руку ко рту, стерла липкую пену и размазала по стеклу.

— «Хоки-поки»![49] — выкрикнул я, — такая ярко-оранжевая, с желтым «глазком». Отдаешь всего себя и берешь всего себя же. «Пастушка» — бледно-розовая, даже белая по сравнению с моей шляпой.

Я сдернул с себя шляпу и помахал перед заляпанным пеной размытым лицом души, чтобы она ничего не увидела, а сам тем временем резко крутанул руль влево — «кадиллак» завертелся, описав полный круг, после чего я дал по газам и крутанул вправо.

Мутная пленка пены на стекле не давала разглядеть дорогу как следует, но, похоже, душу я сбросил. Однако во мне как будто что-то оборвалось, когда я услышал, как она начала резко притоптывать по крыше, а потом пустилась в пляс, весело напевая:

Бристольские шкеты круты, как пистолеты — Они танцуют бристольский топ-топ.

ТОП. ТОП. Крыша прогибалась, а обшивка на потолке салона трещала по швам.

Бывает, такое отмочат, аж кости грохочут — Они танцуют бристольский топ-топ.

ТОП. ТОП. Топот по крыше.

У меня уже уши закладывало. Затормозив, я рывком дал задний ход, после чего исполнил свой «топ-топ»: со всей силы вдарил по тормозам. Но душа даже не шелохнулась.

— Кто я? — верещала она. — Кто, кто я?.

И снова давай петь, на мотив из мультфильма про моряка Попая:

Я Ахав,[50] калека-капитан — ту-ту! ту-ту! Я по-прежнему одной мечтою обуян — ту-ту! ту-ту! Когда тьма подступает к порогу, Уже поздно бить тревогу, Рок не спрашивает, у него на все свой план.

— А ты, Джордж, — пробормотала душа, — ты — простодушный Моби Дик.

Крышу пробил кончик гарпуна — зазубренное острие вонзилось в сиденье, пройдя так близко от моей головы, что задело поля шляпы. Гарпун! У меня такое в уме не укладывалось.

— Дай я поведу! — потребовала душа. — Ты свое уже откатал. Все, конец!

Я не обращал внимания. Так и гнал, выжимая сцепление, аж тахометр зашкаливал. Нос «кадиллака» задрался — настоящий гоночный автомобиль на старте. Душа прыгнула обратно на капот и начала притоптывать в танце, но потом вдруг остановилась:

— Дай мне порулить. Я знаю, что тебе нужно, знаю, что ты ищешь.

И снова пустилась в пляс: топ-топ… топ-топ… топ-топ… Я переключился на вторую передачу, но она даже не покачнулась.

Ревел мотор, орала танцующая душа, кровь стучала в висках, но я вдруг отчетливо услышал голос из радио, голос, который слышал лишь однажды, четыре слова. Мальчуган, передразнивающий мать: «Пошевеливайся же!.. Мы опаздываем!» Эдди! Я тормознул так, что головой стукнулся о руль.

Душа, по-прежнему сидевшая на капоте, начала одними губами и с жуткими ужимками повторять за Эдди, вещавшим из радио: «Это был мой любимый рисунок. Лошадки — на самом деле олени, которые умеют принимать сигналы от душ через рога-антенны, совсем как у телевизора. Большой красный цветок получает сигналы от солнца и направляет оленям. Простой красный цветок, я даже не знаю, как он называется. Длинная зеленая машина должна найти цветок и оленей. Ей нужны большие, толстые колеса, потому что дорога дальняя, а цветок спрятан, и олени скачут быстрее ветра. В середине — солнце; ну, это и так понятно — чтобы все видно было. Я не хотел потерять рисунок».

Я остановил машину, подтянул колени до самой груди и со всей злости пнул радио. Послышался звон бьющегося стекла и женские крики.

— Все кончено, Джордж, — донесся из радио мягкий голос души.

Я продолжал пинать радио, снова и снова: с каждым ударом из него доносились женские крики, а душа повторяла, что все кончено, что пора уже угомониться. Я потянулся к шарманке Джошуа — вынуть батарейку и запустить ею в радио, вырубить его наконец, когда на глаза мне попалась канистра с бензином для плитки, стоявшая на полу перед задним сиденьем. Одним рывком я схватил канистру, перебросив через спинку переднего сиденья, и со всего маху вмазал по радиоприемнику. Женщина закричала. Я уже замахнулся для очередного удара, когда понял, что кричит Кейси. Я никогда не слышал ее криков, но голос узнал. Канистра выпала у меня из рук на соседнее сиденье. От удара о радиоприемник тонкий металлический корпус дал трещину. Струйка вытекала беспорядочными толчками, пропитывая сиденье. От бензиновых паров у меня защипало в носу, по щекам покатились слезы. Я беспомощно откинулся на спинку. Душа, с победоносным видом глядевшая на меня сверху вниз, усмехнулась.

— Садись за руль, — сдался я.

Провел рукавом по лицу, стирая слезы, а когда снова открыл глаза, моргая, обнаружил, что лежу на капоте «кадиллака» и, прижавшись лицом к стеклу, смотрю прямо в пустые глаза моей души.

— Джордж, — ласково сказала она, — если хочешь жить, швырни себя смерти как горсть монет в колодец желаний.

Она перегнулась назад — поставить пластинку. Я знал: задумав поиздеваться надо мной, она включит «Chantilly Lace», поэтому остолбенел, услышав вместо Боппера звук приближающегося поезда — далекий гудок вспарывал тьму. На долю секунды мне показалось, что мы встали на железнодорожных путях; я бы тут же сиганул, если бы меня не прижало к лобовому стеклу — душа выжала сцепление и переключилась с первой передачи на вторую. По мере приближения поезда мой мозг заполнился цветущими белыми розами. Я выкрикивал их названия, а душа мчала вперед; ураган срывал лепестки, бросая их в соленую тьму.

— «Золушка»! «Белый король»! «Белая мадонна»! «Белое перышко»! «Белый ангел»! «Туманная заря»! «Беспечное мгновение»!

— «Беспечное мгновение»?! — душа разразилась хохотом. До того развеселилась, что вырубила передние фары.

Итак, мне суждено умереть. Стать блюдом для роз, пищей для сна. «Какой прекрасный сон», — сказала мне мама; сад пылал, а визжащий поезд рассекал мой череп, стирая из памяти имена одно за другим. Я глянул на себя — остался один скелет. Вдруг меня охватило ощущение невероятной безмятежности — я спокойно стоял на капоте «кадиллака». Отвесив поклон душе, я легко запрыгнул на крышу. Ветер пел, пронизывая мои кости. Я ощутил давление в каждой косточке, когда обхватил ладонями торчащий из крыши ствол гарпуна и одним движением выдернул его. Спрыгнув обратно на капот, я размахнулся деревянным стволом со всей силы и пробил лобовое стекло.

Душа с усмешкой глянула на меня снизу вверх:

— Долго же тебя пришлось ждать, Джордж. Я уж думала — придется действовать самой.

Я нырнул в разбитое окно, стремясь добраться до ее горла.

Мои руки из плоти и крови крепко держали руль в том самом месте, где недавно его обхватывали руки души — я гнал по прямой со скоростью сто тридцать миль в час, уносясь в блестящую крупинками соли темноту. Я мог бы ехать так и ехать, если бы мотор не взорвался.

В момент взрыва я потерял управление. Машина завихляла, я инстинктивно попытался вернуть контроль над ней, но ничего не вышло. Я пропал, оставалось только держаться, противиться страху и безысходности, в то время как «кадиллак» крутило по солончаку, пока он наконец не перевернулся трижды — бах! бах! бах! — продолжая скользить по земле той стороной, где дверца водителя: щеку прижало к стеклу, мимо пролетали зеленоватые искры — я как будто несся через звезды. «Кадиллак» еще раз перевернулся, описав полный круг — меня основательно встряхнуло — при этом корпус машины покорежило. «Кадди» еще раз крутанулся на боку и начал замедляться: мне казалось, будто я внутри бутылки из-под молока, которую мы когда-то взяли для самой первой игры в «бутылочку». Когда я крутанул бутылку в первый раз, горлышко указало на Мэри Энн Майерс. Я почувствовал прикосновение ее губ и мелкую дрожь, прокатившуюся внизу живота. Мне показалось, что руки Кейси скользнули по моему нагому телу в лучах солнца. Кружение остановилось. Все замерло.

Я вынул из бардачка письмо Харриет и вышиб дверцу, всю во вмятинах. Выбираясь из искореженной тачки, машинально придержал рукой шляпу, немало порадовавшись, что она все еще на мне.

Холодный ночной воздух был бесподобен. Я глубоко вдохнул и осмотрелся. Вокруг до самого горизонта ничего, кроме раздолбанного «кадиллака» на фоне солончака: белое сверкало на белом. Я сочинял речь, одновременно чиркая спичкой, чтобы зажечь свечи, которые невозможно затушить, — с помощью их ровного пламени я собирался предать огню письмо; оно горело, распространяя аромат «Шалимара».

Меня уже не хватало на громкие слова. Я сказал просто и тихо: «За Биг Боппера, Ричи Валенса, Бадди Холли, за возможную любовь и музыку. И за Святой Дух». После чего кинул письмо в разбитое окно. Разлитый бензин взорвался, языки пламени охватили истерзанный металл, белая краска начала пузыриться, обугливаясь; затем рванул бензобак — вся машина превратилась в огромный гудящий костер. Я стоял и смотрел, как она горела.

Не имея никакого понятия о том, в какой стороне осталась трасса, я пошел туда, куда дул ветер. Но не прошел и мили, как наткнулся на пятно крови, растекшееся по засоленной почве. Передо мной возникла мать Эдди, трясущимся пальцем она показывала на пятно и с дрожью в голосе повторяла: «Это… это неправильно. Неправильно».

— Правильно, — сказал я. И пошел дальше.

Расплывшееся пятно начало сжиматься, стремясь к своему центру, сворачиваясь внутрь. Когда оно совсем исчезло, на его месте возникла большая воздушная воронка. Поднявшаяся с земли соль попала мне в глаза, я опустился на колени, спрятав лицо. И ждал приговора. Но не последовало ни слова, ни звука — вихрь бешено завывал, но и только. Через несколько минут он улегся.

Я прошел еще милю и только потом заметил, что шляпы на мне нет. Хотелось думать, что ее сдуло и унесло далеко-далеко, до самого Хьюстона, где она приземлилась на голову Дважды-Растворенного, возвестив божественную славу.

В отдалении я заметил фары машин, мчавшихся по магистрали, и зашагал кратчайшим путем. Мне оставалось пройти еще немало, как вдруг я увидел Кейси, ожидающую меня в облаке света. Подбежав к ней совсем близко, я уже хотел обнять ее, как вдруг понял, что это не Кейси, а ее душа.

— Джордж… Джордж… — заговорила Кейси с дрожью в голосе. — Мы выехали из Ла-Паса в горы, двигаясь по грунтовой дороге. Дождь лил как из ведра. Мы попали под огромный оползень — фургон смело в один момент. Я сидела сзади. Даже вскрикнуть не успела. И никто не знает, Джордж! Это случилось в конце сентября, но никто до сих пор не знает, что мы мертвы!

— Кейси! — крикнул я, потянувшись к ней. И на мгновение она, настоящая, оказалась в моих объятиях, но тут же исчезла.

На этом рассказ Джорджа Гастина закончился. Если дальше что и было, оно привиделось мне во сне, потому что я заснул, а точнее, поддался совместному натиску жуткого гриппа, последствий аварии, кодеина, травяного отвара (в полной безобидности которого я совсем не был уверен), да и самого Джорджа — забылся именно в этом месте повествования. Однако я был там, я слышал в голосе Джорджа завершающие нотки — у меня не оставалось сомнений в том, что я могу удалиться.

Проснувшись утром, я почувствовал себя гораздо лучше. Не здоровым и бодрым, но все же человеком. Перво-наперво я заметил, что Джорджа нет. Выглянул в окно: проверить, на месте ли его буксировщик — машины не было. Одевшись, я вышел и прогулялся до конторы управляющего мотелем. К двери была пришпилена записка: Дори и Билл предупреждали, что ушли смотреть на птиц и вернутся вечером, я же волен оставаться столько, сколько нужно, а расплатиться можно потом. Я решил, что лучше подлечусь — работа подождет.

Миновав четыре квартала, я дошел до Ичмана — проведать свою машинку. Гаса я застал, когда тот уже шел обедать.

— Ну что, парень, — сказал он вместо приветствия, — я слыхал, ты вконец уже обленился: надумал скрестить пикап с пеньком, чтобы получились дрова. Сдается мне, проще было взять да и нарубить дровишки по старинке — глядишь, и техника осталась бы в целости.

— Гас, может, не будешь тратить свой обеденный перерыв на поучения? Лучше скажи, во сколько оно мне встанет и когда забрать.

— Сотен в шесть, дня за четыре управлюсь. Пришлось заказывать поворотный кулак аж в Окснарде — пришлют завтра с оказией. Если нужны бумажки, то вот.

— Шестьсот, — вздохнул я. — И Джордж сказал то же самое. Видать, парень знает свое дело. Часто он тебя выручает?

Гас пожал плечами:

— Ну… когда бывает в наших краях. Потом, это еще от настроения зависит. Джордж, он вроде как под свою дудку танцует, понимаешь?

— Еще бы, — согласился я с ним.

Гас улыбнулся:

— Признайся — он уже угощал тебя своими байками, а?

— Ну, было дело.

— Ага, Джордж по этой части мастак. А ты слыхал, как он вместе с шестнадцатилетней девчонкой-нимфеткой, дочерью какого-то конгрессмена, уволок из-под носа ЦРУ полтора миллиона золотом? В какой-то южноамериканской стране, не то Перу, не то Боливии? Будто бы обставил все так, что ЦРУ и пальцем не посмело их тронуть?

— Не, такого не было. Но он рассказывал — кой-какие деньги у него есть. И с меня ничего не взял… Слыхал о таком?

— Ха, да он ни с кого не берет. Но, насколько мне известно, живет на пособие. Совсем другой мотивчик, чувствуешь?

— И все же музыка…

— А про сад с розами рассказывал? Он все пытается вывести черную розу.

— Нет, я бы не удивился. Он рассказал мне о своих странствиях в «кадиллаке» Биг Боппера.

— Про это я не слышал, — признался Гас.

— Как бы там ни было, а меня он просто выручил.

— Да я и не возражаю — Джордж отличный парень. Просто… уж больно странная личность.

— Что есть, то есть.

Через несколько минут, шагая по улице мимо светящихся тыкв и бумажных скелетов в витринах, я подумал: «Ага, странная… душа!»

С тех пор два года прошло, а я все так же думаю — это был не он, а его душа. Его, а может, и моя или ваша, только в чужом обличье — случайная тень. Но душа настоящая и в общем-то святая или что-то в этом роде. Душа, свитая из серебра, легко ступает по белым полосам разметки, в то время как вы бежите по краю. Душа, которая «связывает узел Хима[51] и разрешает узы Кесиль[52]».[53]

Душа, поднявшаяся на речном тумане или высвобожденная из языков огня. Озорная душа. Дух. Белая роза. Дождь для цветка в спиральном корне сна.

Я ничего не знаю и ничего не утверждаю. Но он, по крайней мере, был душой того, в честь чего совершил путешествие: любви и музыки уже свершившихся, любви и музыки только ожидающих своего свершения. Душой шанса. Душой истинного возвещающего света и безудержной радости, пробирающих до костей. Душой в каждом из нас, тех, кто будет танцевать на свадьбе солнца и луны.

Уоп-боп-а-луп-боп-а-уам-бэм-бум.