До встречи с моим коммерческим директором Рябовым остается целый час. Или всего один час, если учесть: за это время мне необходимо принять окончательное решение и дать ответ начальнику Управления по борьбе с организованной преступностью генералу Вершигоре.

В прежние времена я бы давным-давно, к явному неудовольствию Рябова, отвечающего исключительно за безопасность фирмы, согласился с предложением генерала. Однако за последние двадцать лет я все-таки немного изменился, несмотря на постоянные уверения Рябова, что в моей заднице никак не погаснет огонь пионерского костра.

Да, прежде я бы с ходу ответил генералу чуть ли не старорежимным «Рад стараться» и погнал выполнять его просьбу накрыть одну фирмочку с такой радостью на лице, какая бывает лишь у господина Дауна отечественного разлива при виде конфеты на палочке. И все пошло бы по тысячи раз накатанной до меня дорожке. Попадаю на вражескую территорию, без поддержки, без всякой связи с тылами, начинаю разведку боем, оставляя за собой густой шлейф трупов и оттраханных красавиц. Конечно, при этом противник тоже активничает — в меня стреляют, бросают гранаты, жгут лазерами, топят в джакузи, закапывают живьем, но, понятное дело, к летальному исходу такие действия не приведут. Я неуязвимее дерьма: в воде не тону, в огне не горю, а во время перестрелки с пятьюдесятью автоматчиками всех отправляю на тот свет с помощью шестизарядного короткоствольного револьвера. И в конце концов вступаю в поединок с телохранителями вожделенного объекта Вершигоры.

Их, ясно, не меньше полуроты, до встречи со мной все поголовно состояли в спецназах, молились в китайских монастырях на практические пособия по восточным единоборствам, на худой конец, расправлялись в том Афгане с бандитскими формированиями, несмотря на их жалкие потуги отбиться «стингерами».

В общем, каждый из этих парней в одиночку способен вступить в поединок с Рэмбо и забить насмерть не только его, но и прискачущую на вопли супермена поддержку в виде Шварценеггера и прочих крутых партнеров по «Планете Голливуд». При этом, быть может, некий Уиллис даже сумеет хоть пару раз, но дать моему соотечественнику по морде, однако, не больше того.

Но ведь я — совсем другое дело, круче яиц, выше звезд, страшнее ядерного взрыва, кровожаднее гигиенической прокладки «Кэфри». Пять минут — и они покойники. Сам не успел заметить, как ногами замесил свору в тесто, превратил в фарш ее наиболее колоритную фигуру размером с Эйфелеву башню, увенчав это кулинарное изделие распускающим сопли и вопли мерзавцем, до которого без меня никакому «Интерполу» не добраться. Быть может, перед тем, как он навсегда освободит мир от своей зловещей фигуры, конспективно изложу извергу почему он просто обязан отказаться от дурной привычки глотать кислород. Ровно через три секунды после того, как негодяй напустит на собственные зрачки остекленевший вид, появятся вертолеты, бронетехника, полчища разнокалиберных спецподразделений, и сам генерал Вершигора прижмет меня к своей широкой груди. Потом я устало пойду к горизонту, а остальные будут суетиться, создавая такую боевую активность среди руин разгромленной фирмы, словно на них пошли в последний и решительный бой объединенные фронты всех мандавошек планеты.

Однако я этого не увижу, потому как заспешу навстречу к очередным подвигам и приключениям, мимолетным движением смахнув полоску крови возле нижней губы, подчеркнув тем самым урон, который нанесли мне отряды врагов прогрессивного человечества.

С этим все ясно: неприятель будет разбит. Только за кем останется победа? За мной? Так к чему мне она? В реальной жизни я человек скромный, хоть драться умею, но против настоящих бойцов не выстою: стреляю — так себе, правда, ножом владею превосходно, но основным моим оружием является все-таки голова. А потому моя возможная победа нужна только генералу Вершигоре, который таким макаром раз и навсегда доборет организованную преступность.

Если голова действительно мое главное оружие, значит предстоит найти ответ всего на один вопрос: почему именно я? Вершигора знает меня много лет, мы, порой, очень хорошо взаимодействуем, а главное генерал понимает: в игре меня не смущает потеря фишек под названием деньги. С другой стороны, всего один фактор — генеральская настойчивость. Уверен, при большом желании он сумел бы высказать свое предложение кому-нибудь еще. Вот и все сомнение. Итак, отчего именно моя скромная кандидатура рассматривается Вершигорой как единственная ключевая фигура в задуманной операции? Какие основные требования к пресловутой фигуре в разработке генерала? Прежде всего, та самая голова, а значит — умение хладнокровно разобраться в ситуации, сделать правильный вывод и вся аналогичная муровина, вроде личного обаяния при инфильтрации в необходимую структуру — это, конечно, да. Плюс деньги. Не просто деньги, а очень большие. Даже если бы генерал имел возможность затратить на операцию годовой бюджет страны, в его игре не это главное. Нужен не просто состоятельный человек, но и известный. Которого будут проверять не с такой тщательностью, как какого-то Креза, выскочившего невесть откуда на железнодорожном составе, доверху груженном зеленью. Понятное дело, на годовой бюджет Вершигора может рассчитывать только в том случае, если станет ловить организованную преступность в желтом доме при помощи казенной простыни. Тем более бюджет страны вряд ли может тягаться с совокупным достоянием наиболее состоятельной тысячи ее граждан. То обстоятельство, что в этой тысяче наверняка значится моя скромная персона, одновременно играет как в сторону положительного, так и отрицательного решения по поводу генеральского предложения.

Фирма «Козерог» лежит на поверхности моего бизнеса небольшой верхушкой айсберга. Кроме этого весьма процветающего предприятия, располагаю сетью магазинов, галерей, увеселительных и прочих заведений, не говоря уже о тех деньгах, которые прекрасно работают в Европе и Соединенных Штатах. Ну и что? Разве я один такой в окрестностях Южноморска? Нет. Но с другой стороны — да. Нет, это не желание утвердиться в собственных глазах, а простая логика. На чем заработали свои деньги другие?

Вот в этом, кажется, заключается весь фокус. Среди прочих нуворишей нашего времени с их ухватками и манерами, больше всего напоминающими пресловутое воронье сообщество, я все-таки белого цвета. Ворон — птица умная, в меру жадная, в меру стайная, хотя по характеру наглая индивидуалистка, а главное — почему-то спокойно пролетает над стволами охотников, терпеливо ждущих в засаде уток…

Я прикурил белую стомиллиметровку «Пелл-Мэлла», ткнул кнопку селектора и попросил:

— Марина, повтори кофе, пожалуйста.

Не успел стряхнуть пепел в уже изрядно заполненную тару с надписью «Кэмел» на круглом боку, как в кабинете раздалось мелодичное звяканье многочисленных украшений моей секретарши.

— Быстро ты управилась, — отмечаю высокую производительность труда, однако Марина вместо того, чтобы просиять от поощрения руководства, хмуро заметила:

— Больше не получишь.

— Отчего же?

— Оттого. Пятая чашка за утро.

— Марина, я ведь еще не ложился, — пытаюсь оправдаться, быстренько подвигая чашку поближе. Вдруг Мариночка решит, что мне и четырех чашек хватит, попробуй потом у нее кофе отобрать. Это для Вершигоры я, в частности, и боец, а Марина из троих таких отбивных наделает, при том не сильно вспотеет.

— Не ложился, — повторила мои слова секретарша. — Слабо верится. Чтобы ты да с кем-то и не лег… Особенно после свадьбы твоего персонального придурка с фотомоделькой.

— Марина, как клянутся мои некоторые партнеры, сукой буду, не ложился, хотя там были такие эти самые модели…

Я всегда говорю исключительно правду. Это мой стиль. Есть чем гордиться: во время одних ответственных переговоров спросил у потенциального клиента, какие гарантии ему нужны с моей стороны. И даже не слишком удивился, когда тот ответил: «Ваше честное слово». Услышать такое от малознакомого человека может только личность чуть ли не легендарная. Может, именно это обстоятельство, а не мой окрас, привлекло генерала Вершигору? И Марину я не обманул, хотя она абсолютно права в своих подозрениях. Да, трахнул я одну девушку с изумительной грудью, но при том не ложился, в кресле сидел. Я же никогда не вру.

— Кстати, Марина, — с наслаждением делаю глоток единственного наркотика, к которому пристрастился Бог знает сколько лет назад. — Я бы просил тебя в дальнейшем отказаться от определений в адрес начальника отдела снабжения.

— Отдел снабжения, — хмыкнула Марина и упрямо повторила характеристику его руководителя. — Твой придурок весь мир снабдить может. Гипертонией с инфарктом. Во всяком случае, уже знаю: его свадьба кое-кому «скорой помощью» вылезла.

— Мариночка, ты опять не права, — спокойно ответил я, уже не опасаясь за дальнейшую судьбу кофейной чашки. — Это мой наследник расстарался…

— Причем здесь он? — фыркнула секретарша, попутно стянув сигарету из моей пачки.

Я дал ей прикурить, бросил золоченый «ронсон» на край стола и заметил:

— Слышала звон, да не знаешь, где он. О, давай, если ты не права, выставишь еще одну чашку кофе.

— Обойдешься, — решительно отрезала Марина. — Я отвечаю за твою безопасность. Не хватало, чтобы у тебя сердце прихватило, как ночью у генерального менеджера. Твоего Костю стоило кастрировать перед свадьбой, чтобы ему подобные на свет не выползали. Всей фирме лучше подарка не придумать. Вместе с остальным миром.

— Причем здесь менеджер? — начинаю вспоминать события ушедшей ночи. — Мой Гарик был шафером, Вергилис по народному обычаю похитил невесту, стал требовать выкуп. Гарик с ним поторговался, у Вергилиса прихватило сердце. Ты просто на Костю бочку катишь.

Марина весьма выразительно посмотрела на меня. Я тут же повел себя так, как положено бизнесмену в подобной ситуации:

— О второй «скорой» могу только догадываться. Но не больше того. Потому что присутствовал лишь при начале семейной сцены. Действительно, припоминаю, во время свадьбы какой-то голубой целовал взасос менеджера, а его супруга повисла на обоих с ревом, перекрывшим ансамбль «Бородачей». Но потом я вышел с Гариком, чем закончилась эта любовь — не ведаю.

— Пошел, значит, вторую «скорую» организовывать. С помощью ребенка, — не сдалась Марина и на всякий случай напомнила:

— Это твоя последняя порция…

— В жизни? — нарочито расширяю глаза.

— Сегодня, — не поддалась на мелкую провокацию секретарша и тут же в который раз позаботилась о моем бесценном здоровье:

— Ты бы отдохнул. Тем более, на фирме пусто. Все от свадьбы отходят.

— Кроме тебя. Пропустила такое мероприятие. Выговор тебе объявляю. В приказе. И лишу премии по итогам квартала.

— Квартала, где стоит наша фирма? — съязвила Марина, погасила сигарету, поднялась из кожаного кресла «Зорба», звякнув своими побрякушками, и заметила:

— Тебя порой понять невозможно.

— Это оттого, что я белый ворон, — бормочу себе под нос после того, как секретарша плотно прикрыла дверь кабинета.

Действительно, белый. Не потому, что мой бизнес чист, как простыня невесты перед первой брачной ночью. В наших условиях реальнее увидеть Кин-Конга на привокзальной площади, чем бизнесмена, ведущего дела согласно фантастическим законам и пришибленным инструкциям. Да если бы я и другие люди торговали так, как требует законодательство, мы бы не в мягких кожаных креслах сидели, а приминали задницами паперть, издавая вместо указаний жалобные вопли: «Подайте, Христа ради». Представляю, какую бы кровопролитную войну пришлось вести, чтобы занять место на этой паперти. А зачем? Кто бы нам подавал, те, которые еще ноги волочат исключительно благодаря опять же таким, как мы? Замкнутый круг получается. Всеобщее вымирание. Недалекие люди считают, что в нашем парламенте собрались одни болваны. Как раз наоборот, там умнейшие люди. Создают заранее невыполнимые законы, большую часть экономики загнали в тень. Ну и что? Ничего. Людям по полгода не выплачивают зарплату, однако хоть один случай голодной смерти пока не зарегистрирован, и обмороков от недоедания среди улиц не происходит.

Как говаривал тестюшка, такова селяви. В отличие от меня, иностранными языками он не владел, зато жизнь знал. Умнейший был человек. Кто-кто, а он сейчас не пищал бы во все стороны: как выживать в такое время? Понимал дедуля — если пенсионерам давать на элементарный прожиточный минимум да работягам с бюджетниками вовремя зарплату их нищенскую платить, стране конец придет. И не иначе, при таком раскладе ее высшему эшелону один путь — на паперть пресловутую. Людовик, индивидуалист пошлый, изрек: «Государство — это я». У нас вверху прочно окопались, зубами вгрызлись в должности ребята, воспитанные на чувстве коллективизма — «Государство — это мы». Как ни крути, со всех сторон, логичное рассуждение, разве кто станет возражать. И не возражает.

Знают законодательная, исполнительная и судебная власти, за что деньги получают. И откуда. О «четвертой» власти говорить смешно — почти вся на подсосе сидит, пересчитает хапнутое, слезу пустит: ах, караул, куды котимся, в пропасть летим. Сами-то прекрасно осознают: в эту пропасть и сто лет лететь можно, потому как через несколько поколений, когда окончательно завершится дележ собственности, подставит грохающимся в бездну свои мощные крылья стая мудрых воронов. Вороны ведь, по сказаниям, триста лет живут, а в жизни они продолжат дела свои в правнуках, чьи отцы будут располагать давным-давно отмытыми деньгами и оксфордским образованием.

Насчет отмытых денег я преувеличил. Это закордон так рефлексировать привык. А мне к чему баня-прачечная? Захочу, завтра еще один ресторан прикуплю, и кто тому удивится, объяснений потребует, кроме меня самого. Действительно, на кой черт мне еще один кабак?

Деньги девать что ли некуда? Есть куда. И не в очередную финансовую пирамиду, построенную нахальными вороненками при молчаливой поддержке непотопляемых чиновников.

В отличие от вороненка, которого могут похоронить обломки рассыпающейся пирамиды, чиновник останется при своих валютных интересах, а главное — сохранит должность. Интересы — дело наживное, кресло всегда даст заработать, не здесь, так в другом месте. Неудивительно, что это чиновничье созвездие словно вечные искусственные спутники, выведенные на орбиту всеобщего обозрения. Ничего страшного, если кто-то в сельскохозяйственном кресле по уши обосрется. Месяца не пройдет, будет сидеть с вымытой жопой на внешней торговле. Только так можно сохранять деньги, вложенные в политику.

Итак, деньги. Именно то обстоятельство, которое позволяет мне носить условную белую личину, привлекшую внимание генерала Вершигоры в качестве основного аргумента при выборе кандидатуры. На чем я заработал свои миллионы? Вовсе не как все остальные. Наркотиками не занимался, оружие эшелонами не продавал, стратегическое сырье, драгметаллы, нефть — это тоже не мое. А больше вроде бы больших денег заработать не на чем. По-настоящему больших. Это все понимают. Я работаю всего на пять процентов населения планеты, и такая неосведомленность играет только на руку. Мой бизнес по сравнению с вышеперечисленным — белоснежнее первого снега на залитых собачьим дерьмом тротуарах Южноморска. Конечно, рестораны, магазины, гостиницы, салоны дают официальный доход. Но это только прикрытие. Гораздо более логичное, нежели одна-единственная лавчонка какого-то гангстера, разъезжающего на лимузине, колесо которого куда дороже его частного предприятия.

Основной доход мне дает торговля антиквариатом.

Ход моих мыслей прервал мелодичный звон Маринкиных побрякушек. Быть может, у другого руководителя постороннее звяканье бижутерии вызвало легкое раздражение, но только не у меня. Музыка безопасности — и никаких других ассоциаций. Мне уже несколько раз доводилось присутствовать при метаморфозах особого рода, когда все эти цепочки, браслетики, пояски превращались в грозное оружие, молниеносно отправлявшее на тот свет людей, пытавшихся стать на пути процветания фирмы «Козерог». Во что при этом превращалась сама Марина — вспоминать лишний раз не хочется. Зрелище, как по-матерински заботливая секретарша перерождается в хищную гарпию, — не для слабонервных, пусть даже себя таковым не считаю.

— К тебе посетитель, — сказала Марина.

Я не оставил без внимания ее добренькую улыбку и только потому ответил чуть ли не плаксивым голосом:

— Неужели Костя прервал свое свадебное путешествие, чтобы организовать кому-то третью «скорую»?

Марина решила мне не подыгрывать и молча сотворила на лице вид необычайного равнодушия.

— Хорошо, — заметил я, переворачивая пепельницу с окурками в корзину для мусора. — Это, наверняка, коммерческий директор заявился. Тем более, я предупредил тебя: кроме Сережи, все остальные посетители мне нужны столь остро, как геморрой жокею перед финальным заездом. Интересно, кто мог так плодотворно повлиять на тебя?

— Я ее не знаю, — чуть ли не зевает Марина.

— Тем более.

— Зато я тебя знаю. Разве ты когда-то отказывался от свидания с дамами?

— Молодая, интересная блондинка с ногами, растущими от груди, и голубыми глазами, — деланно возбуждаюсь, потираю ладони, как сексуальная попрошайка перед очередным выходом на обочину большой дороги, и тут же решительно отрезаю:

— Повторяю для непонятливых: меня нет ни для кого. Я встречусь только с Сережей.

Вместо того, чтобы выскочить за дверь и занять перед посетительницей круговую оборону, Марина вытащила из бордовой папки с золотым тиснением «Козерог» фотографию, положила передо мной и заметила:

— Ты, как всегда, почти прав. Только эту блондинку молодой уже не назовешь. Как и тебя.

Я бросил беглый взгляд на фотографию. Действительно, юная интересная блондинка, только вот ног не видно, как и цвета глаз на черно-белом фото. А рядом с ней — молодой и довольно непротивный субъект с хорошо развитым плечевым поясом, нагло смотрящий в объектив с таким видом, будто ему, кроме девушки рядом, по совместительству принадлежало три четверти земного шара.

Господи, когда это было? Да и было ли вообще? Словно все происходило в какой-то другой жизни; от парня этого почти ничего не осталось, потому что он тогдашний и я сегодняшний — это два совершенно разных человека.

Тогда я уже не служил телохранителем Вениамина Горбунова, самостоятельно сшибал какие-то копейки на перепродаже произведений искусства, считая себя чуть ли не самым удачливым в мире. Еще бы, вполне обеспеченный и состоятельный человек по тем временам: машина, квартира, шальные деньги. Для многих пятидесятилетних такое материальное положение казалось вершиной жизненного успеха, которую еще предстоит покорить, если, конечно, повезет. У меня все это было в двадцать пять. И была Оля, единственная женщина, которую я когда-то любил.

Мне казалось, это чувство сохранится навечно, но… В жизни многое происходит гораздо прозаичнее, чем в мелодрамах, и сейчас я уже не испытываю никаких чувств к этой девушке с фотографии, разве что какое-то легкое непонятное раздражение. А ведь и вправду — к чему ворошить прошлое, если это может привести исключительно к потери спокойствия? Но пацан нагло смотрел на меня с фотографии, и я внезапно почувствовал, что, в отличие от Оли, ему я хоть чем-то, но все-таки обязан.

— Так что ты скажешь? — вернул меня к реальности голос Марины.

— Что?

— Примешь ее или нет?

— Приму, — словно сквозь годы протягиваю руку своему небольшому подобию с черно-белой фотографии, тут же не удерживаясь от расстановки всего и вся по своим давным-давно утвержденным местам:

— А как прикажешь поступить, если твоя оборона рухнула?

— Я думала…

— Теперь мне стало окончательно ясно, с кого ваял своего мыслителя Роден… Не обижайся, Марина. Проси. Да, сообрази там коньяк, кофеек, конфетки-бананчики.

— Кофе не получишь, — решительно напоминает секретарша.

— Я сказал кофе, — чересчур спокойно повторяю, и Марина, изучившая меня гораздо лучше собственной супруги, не решается затягивать спор по поводу возможных сердечно-сосудистых последствий из-за маленькой человеческой слабости.

Зачем ты пришла, Оля? Ну уж, конечно, не кусать себя за локти в моем присутствии по поводу того, что много лет назад бартернула меня на своего инженера. Помню, мне тогда было неважно. Даже очень плохо, но… Все что ни делается, происходит к лучшему. Оля, ты поступила верно. В одном только ошиблась. Как ты сказала мне на прощание: «Львом ходишь, а суть какая?» Так я до сих пор львом хожу, как и тот пацан много лет назад, а вы, тогдашние травоядные-парнокопытные, кто поудачливей, в стаи волков прорываться стали, шакалами-гиенами заделаться вознамерились? Да, я уже тогда торговал, хотя считалось это таким позором, еще худшим, чем слушать «Голос Америки» ночью под одеялом.

Где вы сегодня, блюстители той морали? Один точно знаю где. В моем мебельном магазине продавцом трудится, доказывает, как у него голова здорово варит, — и доктора наук в свое время ему не за его распрекрасные свиные глазки дали. А как он кипел чайником по поводу гнусных пережитков, спекулянтов, родимых пятен капитализма. Докипелся, сам таким стал: торгует — дым идет, процент ему капает, за клиентами бегает — пар из задницы валит.

Да, Оленька, львом хожу. Хотя нет. Львы они по земле бегают, а я уже до облаков дорвался, белый ворон, мудрая птица. Знаю я этих львов, любому из них на голову наделать могу. Ну и что лев этот в ответ предпримет? В небо взовьется? Да нет. Ему от земли отрываться опасно. Это на картинах Вальехо львы с крыльями бывают, летать могут. Пусть даже с вороньим пометом между ушей, но все-таки. Для наших львов укорот сверху быстр, как пуля, надежен, словно взрыв. Потому-то лев в ответ на мои действия может только рычать грозно, чтоб шакалы-прихлебатели дрожали, ну разве еще от злости какое-то парнокопытное разорвет. Кто знает, вполне вероятно, что его самого из-за воплей громких охотники на прицел взяли. Сколько только в этом году львов так называемых они безо всяких лицензий отстреляли. Ну и что? Ничего. Львов не поубавилось. Оглянуться не успеешь, как уже шакаленок дешевый, объедками питавшийся, начинает резко головой мотать. Тут же грива вырастает, клыки удлиняются, кисточка на хвосте визитной карточкой прет. Смотришь — опять лев получился. Мишень очередная, трофей удачливых охотников с лицензиями и свободных стрелков-браконьеров.

О том, как все-таки неплохо быть мудрым вороном, пусть необычного цвета, мне не дало домыслить появление Оли. Вернее, сперва в кабинет вплыл настоящий гжельский поднос со свидетельствами моего гостеприимства, затем прозвучала музыка смертоносной бижутерии кустарного производства… Марина оставила нас наедине, я скользнул взглядом по женщине средних лет с пока тонкой сетью морщинок у уголка покрасневших глаз и тихо сказал:

— Присаживайся, Оленька.

— Знаешь, почему я здесь? — как в давние годы сходу взяла проблему за рога Оля, только не было в ее блестящих голубых глазах прежнего комсомольского задора.

Я отрицательно покачал головой, хотя прекрасно понимал, зачем она разыскала меня. Вовсе не для того, чтобы посмотреть, как я выгляжу через столько лет, выяснить, чем живу. Впрочем, наверняка, осведомлена; многие люди, приходящие в этот кабинет считают меня целебнее кремлевской больницы и влиятельней президентов, невиданно расплодившихся на одной шестой части света.

— Ты мне поможешь? — с оттенком утверждения продолжила Оля. Со временем вызывающий тон в устах любого собеседника мне перестал нравиться. И Оля не исключение. Тем не менее наливаю кофе в крохотные фарфоровые чашечки гарднеровской работы и улыбаюсь:

— Конечно, Оленька. Садись, выпей коньяка, успокойся немного.

Мне ничем не хотелось помогать этой абсолютно безразличной для меня женщине, но пацана с фотографии я никогда не смогу вычеркнуть из своей памяти — слишком ему обязан. Зато Ольге этой, полузнакомой… Хоть слово бы какое-то сказала… Да нет. У нее тоже все осталось в прошлом. Поросло травой забвения, чертополохом прожитого.

— Оленька, что же от меня требуется? Операция ребенку за границей или пришла трахнуться по старой памяти?

— Почти не изменился, — коротко выдохнула Оля. — Такой же циник и…

— Прости, пожалуйста. Однако, согласись… Впрочем, неважно… Так что привело тебя ко мне через столько лет? Наверняка, беда. Жила бы припеваючи, на кой дьявол я тебе бы сдался…

Тогда, помню, я не любил, когда она плакала. Сейчас мне это тоже не нравится.

— Извини, — рывком поднялась из кресла Оля. — Я ошиблась дверью.

Возле этой самой двери я успел ее остановить, обнял за плечи и бережно усадил на диван.

— Знаешь, Оля, я несколько раздражительным с возрастом стал, особенно когда не высыпаюсь…

— Значит все у тебя, как тогда? — отказалась от попытки захлопнуть за собой дверь моя бывшая единственная любовь.

— Как тогда, — подтвердил я. — Но сейчас не это важно. Что стряслось, Оля?

— Юру арестовали.

— А это кто?

— Мой муж.

— За что взяли?

— Ни за что, — предельно ясно ответила Оля и снова заплакала.

Понятно. Даже если ее благоверный оставил отпечатки пальцев на ста трупах, Оля, как, впрочем, многие другие, уверена — убивать, грабить, красть может кто угодно, только не близкий человек.

— Тебе нужен адвокат?

— Ему нужен. Я пыталась, но… Я ведь домохозяйка…

— Понятно. Я дам денег на адвоката.

— Да ничего тебе непонятно. Думала, ты хоть немного изменился. Деньги у меня есть.

— Ладно, ты хоть скажи: его задержали или арестовали?

— А какая разница? — непонимающе посмотрела на меня Оля.

Я прикурил сигарету и перевел разговор из теоретической правовой плоскости в нужное направление:

— Так за что захомутали твоего инженера?

— Он уже пять лет не работает по специальности…

— Торгует, значит?

— Откуда знаешь?

— Из жизни. Если он несколько лет не инженерит, а деньги у тебя имеются, значит разбойничает или торгует. За пусть даже потенциального бандита ты бы никогда не вышла. Это я по своему опыту сужу… Рассказывай.

— У него фирма, производственно-коммерческая. «Олли» назвал, в мою честь. Американизировал, безусловно, но ты знаешь, сейчас все так поступают… Да, что я говорю?

— Успокойся. Фирма, как я понимаю, коммерсует, что касается производства, то, кроме денег, она изготавливает собственные прайсы на ксероксе. Чем торгуете?

— Компьютеры, оргтехника, канцтовары…

— … — телевизоры, магнитофоны, — продолжил я. — Нет, Оля. О такой фирме впервые слышу… Ты скажи, что конкретно от меня требуется?

— Нужно освободить Юру! — решительно выдохнула она.

Хорошо сказано. Тем более, что она даже не знает, какое здание нам предстоит штурмовать — изолятор временного содержания или тюрьму. Какие проблемы, дорогая? Сейчас свистну свое войско, изготовлю таран и пойду воевать Бастилию местного пошиба.

— У тебя же есть связи, — утвердительно продолжила она. — У тебя уже тогда они были. Что тебе стоит нам помочь…

Действительно, ничего. Уже полегчало: изготавливать таран из столетнего дуба не требуется. Куда проще снять телефонную трубку и кому-то позвонить. Алло, Василий Гордеевич, как ты себя чувствуешь? Что ты говоришь? Ай-я-яй. Да, геморрой — это не шутки. Знаешь, приложи укроп к заднице и Юру заодно освободи из узилища…

Если серьезно, я могу позвонить многим людям. И мэру, и губернатору, и даже некоторым воронам из моего высокого сообщества. Могу и Вершигоре звякнуть. Он, наверное, уже моего ответа заждался. В самом деле, что стоит начальнику Управления по борьбе с организованной преступностью этого Юру согнать с теплого местечка на нарах и сослать в кресло директора фирмы «Олли»? На первый взгляд, ничего, особенно если я приму его предложение. За такое Вершигора не то что Олькиного благоверного, дюжину рецидивистов тюремного крова лишит. Но это только на первый взгляд.

Кроме Вершигоры, могу звякнуть и прокурору. А главное сказать ему предельно откровенно, не солгав ни на йоту: «Ты благодаря кому прокурором стал? Мэру? И губернатору? Вот и неправильно! На меня молись. Если бы я не застрелил твоего предшественника, ты бы до сих пор у него в заместителях гнил. Это благодаря мне все наоборот — он, в натуре, гниет, а ты стоишь на страже закона. Так что свободу Юре в виде благодарности — и никаких гвоздей. По крайней мере, в крышке твоего гроба».

— Понимаешь, Оля, — мягко рассуждаю вслух. — Есть такое понятие — машина. Она в действии, если кто-то попадает в ее шестеренки, мгновенно маховик не остановишь. Ты автомобиль водишь?

— Да.

Значит, не так уж плохо крутится Юрик, если его домохозяйка механизирована не только кухонными комбайнами.

— Так вот, Оленька. Ты ведь не можешь с ходу перейти с четвертой скорости на заднюю. Нужно сперва остановить автомобиль и лишь затем… Впрочем, если тебе уж так взбредет в голову, ты вполне сумеешь даже на скорости перейти на нейтралку и врубить заднюю. Сама, может, выживешь, а двигателю точно кранты… Оля, эта машина — не автомобиль. Она на самоуничтожение не запрограммирована. Давай поступим так. Я договорюсь с очень опытным адвокатом, если нужно, подключусь сам… Другого пути просто нет.

— Что ты говоришь? Ты хоть понимаешь, где он? Юра в тюрьме, в одном месте со всякими сволочами… Понятно. Ее Юрик, в полубелом воротничке бабки варивший, хороший. Кто по другим статьям срока ждет, ясное дело, гады-паразиты. Жаль менты Олиной точки зрения не разделяют, не содержат Юрика в таких условиях, как царские палачи моего дедушку по кличке Ленин.

— Рябов приедет через десять минут, — напомнила о своем существовании Марина чуть измененным селектором голосом.

— Спасибо, — искренне благодарю ее. — Оленька, извини, но у меня очень важная встреча. Оставь, пожалуйста, свой телефон, адрес. Ты правильно сделала, что пришла…

— Думаешь, мне было легко? — сказала она, оставляя на моем столе визитную карточку. — Просто сейчас все так изменилось. Знаешь, когда-то были у людей друзья, теперь все больше партнеры…

Да, уже в те времена я вел себя так, как они сегодня. Быть может, только поэтому она пришла ко мне. В конце концов самому себе изменять не собираюсь, в том числе — заниматься всякой белибердой вместо того, чтобы окончательно решить: принять предложение Вершигоры или небрежно заметить — оно мне не по душе.

В том-то вся загвоздка, что по душе. Нравится гораздо больше, чем проблема вытаскивания Юрика из того дерьма, в которое он влетел — нисколько не сомневаюсь — по собственной глупости. Знаю я этих бывших инженеров, при одном виде ментов яйца отклеиваются, начинают языком молоть — магнитофон раскаляется.

Так что же сказать Вершигоре, если до сих пор не знаю, почему именно я? Сыграть втемную? Возраст не тот. И ответственность. У меня больше трех тысяч человек трудится, не говоря уже о семье. Я прикурил белую стомиллиметровку «Пэлл-Мэлла» и небрежно бросил зажигалку на стол. Скользнув на полированной поверхности, «ронсон» упал на пол. Поднимая зажигалку с ковра, лежащего возле стола, я заметил: мой офис подвергся атаке насекомых.

Ничего удивительного, многие южноморцы давно расценивают тараканов в качестве самых распространенных домашних животных. Однако это насекомое было куда противнее и опаснее суетливых прусаков. Тех с трудом, но терпеть можно. Совсем другое дело «жучок».

Будь другой на моем месте — возможны эксцессы. Вплоть до пресловутой автомашины с красным крестом, о которой мы говорили с Мариной. Однако я не стал биться в падучей, вытягивать «жучка» из насиженного им угла, обнюхивать каждый миллиметр своей фирмы в поисках других подобных сюрпризов и даже нырять в унитаз, чтобы убедиться — здесь все чисто, пахнет чем угодно, только не «клопами».

Я никогда не был против, чтобы меня слушали все кому ни лень. Как бы они не назывались в новых исторических условиях. Пару лет только успевали аббревиатуры менять, это же не для человека моего почтенного возраста, как-никак пятый десяток разменял. Так что я должен помнить, как по-новому ОБХСС называется или КГБ с его модификациями — ГРУ, ТПРУ, СРУ? Для меня они пожизненно будут под старыми именами фигурировать, суть ведь после изменения названия остается прежней. Слушайте, дорогие товарищи, то есть господа, растопыривайте свои уши по всем телефонам — разве фирме «Козерог» есть что скрывать? Ну, а когда мне все-таки не захочется, чтобы какие-то уши с погонами чего-то там унюхали, у меня есть и такие средства связи… Обалденные. Любые уши запухают слово услышать, словно покрылись третьим слоем серных пробок.

В общем, микрофончик я убирать не стал, а спокойно ждал, когда же истекут пресловутые десять минут, чтобы донельзя обрадовать своего коммерческого директора Рябова.

Сережа вошел в кабинет своей фирменной пружинящей походкой. Атлет, что и говорить: не пьет, не курит, до сих пор тренируется да и мне жиром не позволяет заплывать.

— Что решил? — поздоровался Рябов.

— Ты мне на один вопрос только ответь, — прикуриваю очередную сигарету и пускаю в его сторону густую струю голубоватого дыма. — От него мое решение и будет зависеть.

Сережа насторожился; он слишком хорошо изучил меня. Если я заставляю Сережу заниматься пассивным курением, что, по мнению Рябова, равносильно смертной казни в газовой камере, значит его генеральный директор чем-то недоволен.

Рябов, конечно, слегка поморщился и деланно безразлично спросил:

— Какая проблема?

— Юридическая. Скажи, правда, наш президент имеет право наградить именным пистолетом за личное мужество?

Рябов недоверчиво посмотрел в мою сторону, однако сомневаюсь, что он даже допускает такую шальную мысль в виде последующего указания: знаешь, Сережа, сбегай к президенту, в моей коллекции только его пукалки для полного счастья не хватает.

— Да, — подтвердил президентские полномочия мой коммерческий директор.

— Ага, — назидательно поднимаю вверх указательный палец. — А имею ли я право на хранение и ношение этого пистолета согласно Уголовному кодексу?

— Нет, — отрезает Рябов.

— Значит, он имеет право наградить, а менты — посадить, — делаю донельзя логический вывод. — Потому отсюда следует просьба: Рябов, гони пистолет. Только не «Маузер», а «ЗИГ-Зауэр». Заодно и «Вальтер» моего наследника. А то ему в следующий раз нечем будет невесту выкупать.

Рябов засиял ярче дорогого Леонида Ильича после награждения именной шашкой.

— Значит, сказать Вершигоре, что ты…

— Как было договорено. Я попросил тебя хранить мои личные стволы, если туда пойду. Я никуда не иду, так что давай. Понимаешь, я себя без плечевой кобуры стал голым чувствовать.

Сережа не без удовольствия положил на стол пистолеты и заметил:

— Я знал: ты рано или поздно поумнеешь.

— Вершигора не обидится?

— Если так, то виду не подаст. Тем более, я ему открыто сказал, как мне эта затея не нравится.

— Ладно. Только не забудь проговориться Вершигоре, что я бы, конечно, согласился, однако у нас возникла проблема.

— Какая? — насторожился коммерческий директор.

— Так, ерундовая, — лениво отмахнулся я. — Приходила моя бывшая пассия, ее мужа менты прихватили. Надо бы помочь.

— А, это… — успокоился Сережа.

— Ну да. Скажешь генералу, как я бы с радостью на лице, однако нужно долги прошлому вернуть. А чтобы ты окончательно успокоился, знай: на предложение Вершигоры я не соглашусь.

— Никогда?

— Ну разве что, когда президент наградит меня именным стволом, — ухмыляюсь в ответ. — В общем, Сережа, скажешь генералу, пусть другого ищет. Отдохнешь — и ко мне. Прихвати нашего законника, а то он, наверняка, от безделья опух — пускай на стороне поадвокатствует. А мы хоть на денек расслабимся, заслужили, верно?

— Это точно, — рывком поднялся из кресла Рябов. — Давай, собирайся. Охрана у подъезда.

— А на кой она мне сейчас? — в прямом смысле слова зеваю на такое сообщение. — После всех дел…

— Береженого Бог бережет, — ответил Рябов своей излюбленной фразой.

Это точно. Вот я и поберегся, наступив на горло собственному характеру. Моя личная безопасность зависит вовсе не от сноровки рябовских спиногрызов, не от Маринкиного внимания, а только от правильно сделанных выводов. Ошибешься в решении — все затраты на Маринкины приспособления прахом пойдут, толпа охранников от пули не защитит. Да кому, откровенно говоря, эти телохранители нужны? Тем более, что на всю страну у нас настоящих телохранителей — человек пять-шесть, не больше.

Среди множества упражнений, которые настоящий телохранитель должен повторять регулярно, чтобы держать форму, есть не требующее особых физических нагрузок. Кроме всего прочего, телохранитель обязан достать пистолет из кобуры за полторы секунды. Такой показатель достигается долгими тренировками, но и после того, как телохранитель добивается нужного результата, он должен ежедневно по пятьсот раз утром и вечером извлекать оружие из кобуры за положенное время. Это всего одно из требований, предъявляемых настоящему телохранителю, а не накачанным бычкам, предназначенным на убой при встрече с профессионалом.

Так что охрана у нас — это больше для показухи, своеобразная визитная карточка персоны, вроде «мерседеса» под непременно шестисотым номером.

Помню, сидел совершенно один в машине у банка, напротив автомобиль затормозил, этакое сверкающее лакированное чудо, словно скользнувшее из какого-то рекламного проспекта прямо на нашу ухабистую дорогу, по которой местами только на тракторе рысачить. Это я человек скромный, до сих пор «Волгой» пользуюсь, а наши банкиры до того крутые, те же «мерсы» их уже мало устраивают, разве что ручной сборки по спецзаказу. Выползло тогда из лимузина чмо в очках, при пузе размером со спутниковую антенну под низким лбом, а затем, прошу заметить, два телохранителя так называемых. Стояли они возле толстопуза, всем видом наглядно демонстрируя: пусть только кто-то посмеет к нашему сокровищу приблизиться — в момент разорвем. И разорвут.

Только пока они кого-то рвать будут, позабыв об объекте, из его безразмерного пуза вполне можно сделать гибрид дуршлага и сита. Да чего там, при большом желании я бы из окошка автомобиля так по всем троим жахнул, что потом бы их ошметки от стен банка менты ложками отшкрябывали. И спокойно уехал бы, не переживая о последствиях, потому как являюсь гражданином моей любимой родины. А в чем уверен этот самый среднестатистический гражданин, в завтрашнем дне, что ли? Или в том, что уже сегодня во время так называемого планового отключения электроэнергии его кто-то по макушке ломом не шваркнет, чтобы снять с полутрупа часы и трусы? Нет. Зато в одном он уверен на все сто процентов — заказные убийства не раскрываются.

Я ведь не какой-то банкир, владелец несметных сокровищ, однако сейчас, несмотря на благополучное завершение предыдущей операции, Рябов ко мне пятнадцать мордоворотов пристегнул. Наверное, только поэтому я добрался домой безо всяких приключений, живым остался, в отличие от того толстопуза банковского. А быть может, и потому, что в отличие от покойничка, я приступами жадности не страдаю. Он ведь себе смертный приговор подписал, когда решил заработать два миллиона на банк родной и двести тысяч баксов в карман собственный. Один лев предложил банкиру такой вариант, что у того очки широкие на узкий лоб выпорхнули: давай одной моей фирме на месяц кредит под слово джентльмена удачи, миллионов, этак, на пять, не веришь, так я тебе личную расписку замастырю, а за это вот тебе уже двести штук наличманом. И банк в накладе не останется, вместо пяти через тридцать дней шесть миллионов получит.

Через неделю после заключения сделки на банкира в подъезде какие-то неумехи напали. Не профессиональные киллеры, а обычные бандиты стали обстреливать экономиста-реформатора. Охрана тут же вытащила пистолеты и повела ответный огонь. Справиться с задачей налетчикам позволила не внезапность нападения, а наше законодательство. Это бандиты на него плюют, а охранники — ребята законопослушные, настоящих стволов при себе не носят, только газовые. Гангстеры те, какими дурными не были, унюхали даже не запах газа, а отличие звука выстрела из боевого оружия от того, которое закон позволяет противопоставлять автоматам. Они спокойно вернулись на исходные позиции и перестреляли всех с пяти метров, не зажимая носы ладонями.

После такого несчастья, вызванного бандитским нападением, вопрос возвращения кредита покойнику отпал сам по себе. Тем более, что фирма-должник скончалась еще раньше банкира.

Рябов правильно обо мне заботится; охрана при пиковом раскладе отбиваться будет весьма профессионально, а не вонять газами во все стороны. Подготовлены и вооружены ребята — будь здоров, лучше спецназа любого, на чем-чем, а на безопасности экономить не собираюсь. Тем более, не так давно меня чуть не угробили. Константинова теща, тогда еще просто мамаша моей подружки Снежаны, для киллерства не пулемет обычный, а хозяйственную сумку приспособила. Как жив остался — до сих пор не пойму. Только благодаря телохранителям, скрутившим эту бабу. Сам бы разве с такой оторвой справился? Вот что значит забота руководителя службы безопасности, то есть коммерческого директора фирмы «Козерог».

Эх, Серега, как же ты при такой ювелирной работе микрофончик прохлопал? Ничего, поговорим вечерком, лох ты, а не руководитель службы безопасности.

Одно только радует. Войдя в дом, я прошмыгнул на второй этаж, лишившись счастья лишний раз увидеть свою замечательную родню.

Семья у меня прекрасная. Своими нудностями кого хочешь до могилы доведет надежнее тротила. Красавица жена Сабина, буйно помешанная на здоровом образе жизни и пилюлях, сынок Гарик, способный вырвать пучок нервов у мраморной статуи. Однако я силен до такой степени, что с ними кое-как, но справляюсь. Другое дело овчарка Трэш, ненавидящая своего хозяина еще больше, чем он ее. К вольеру этой смолянистого цвета твари стараюсь близко не подходить, хотя и она отвечает за мою безопасность вместе с несколькими квартирантами, занимающими две комнаты на первом этаже.

Однако настоящим хозяином в доме, если не врать самому себе, является наглый, как Центробанк, персидский кот Педрило, хулиган и алкоголик, пристрастившийся к валерьянке. Мой сын в нем души не чает, потому что кот способен на еще большие пакости, чем он сам. Сабина называет Педрилу лекарством против стрессов, хотя, кроме создания нервозной обстановки, эта рыжая скотина регулярнее разве что гадит где ни попадя.

Вот и сейчас, стоило мне закрыться в кабинете, как Педрило стал орать и прыгать на дверную ручку. Однако у меня уже нет сил вести оборону от персидского выродка по всем правилам боевого искусства. Вспомнив, что лучшая защита — это нападение, неожиданно для рассчитывающего на длительную осаду Педрилы, быстро открываю дверь, надежно прихватываю этот комок шерсти, выблеванный дьяволом, и ссылаю его на громадную старинную люстру. Не обращая внимания на вопли Педрилы, в которых звучит исключительно угроза страшной мести, возвращаюсь на исходные позиции.

Прежде чем рухнуть на диван, я сделал то, что просто обязан был сделать. И убедился, что по части лоховства уверенно догнал Сережу. Потому как, тщательно прощупав складки одежды, вовсе не случайно надыбал еще одно отвратительное насекомое, вколотое под брючным ремнем.

Жизнь давным-давно научила меня не торопить события. Другой бы на моем месте, обнаружив микрофончик неподалеку от своего главного достояния, стал бы так активничать… Не хуже, чем народный депутат Кощей Бессмертный вместе с доверенным лицом Бабой Ягой во время встречи с очередным толстомясым избирателем. Только я в народные избранники не стремлюсь, умею зарабатывать по-другому, к тому же, по моему глубокому убеждению, политикой занимаются те, кто просто не способен на большее. Потому спокойно продрых целых пять часов кряду и подскочил с дивана свежее парникового огурца, с распухшей мордой, как у утопленника с весьма небольшим стажем.

— Сабина! — гаркнул я фельдфебельским тоном, не решившись выйти из кабинета.

Правильно, микрофончик в брюках меня сейчас волнует меньше всего. Мой дом — моя крепость; подслушать, о чем в ней говорят, невозможно. Какой-нибудь автомобиль, торчащий неподалеку, без внимания охраны не останется. А случись невероятное, так этот четырехколесный усилитель и ему подобные хитрости меня волнуют не больше, чем телевизионное сообщение о том, сколько центнеров с га намолотили в колхозе «Красный путь к капитализму». Пусть даже спутник задействуют — не поможет это волосатым ушам, растянись они от любопытства до созвездия Кассиопеи.

— Сабина, ты подохла? — заорал я еще громче, приступив к зарядке.

Как же, жди такой радости. Выходить из кабинета после разминки не улыбается, Педрило персидское сейчас опаснее любого «жучка», паскуда комнатная.

Насекомых при моей развеселой жизни, в отличие от этого домашнего скота, я давным-давно перестал опасаться. В конторе есть несколько телефонов с автономным питанием, но и по ним серьезные переговоры не ведутся. Учитывая мою основную деятельность, для подобных целей существуют сотовые телефоны с числовой передачей сигнала, подключенные к глобальной системе мобильной связи. Если набрать номер телефона, то в другой стране звонок кодируется индивидуально, разговор автоматически шифруется и превращается в такую гремучую смесь звуков, что любой слухач поедет мозгами, пытаясь разобраться в этой какофонии.

Однако существуют средства связи понадежнее, потому как заграница при большом желании свое любопытство удовлетворить может. Приборчик у их спецслужб имеется стоимостью в триста тысяч долларов. Наши бойцы хорошо видимого фронта о таком могут только мечтать.

Я не решился лишний раз напрягать голосовые связки, вытащил из ящика письменного стола небольшой пакетик и осторожно приоткрыл дверь. Совсем немного, так, чтобы Педрило не исхитрился просочиться в кабинет, сея вокруг себя всевозможные разрушения. Раз кота нет на люстре, значит он точно в засаде, решил я, выбросил пакетик за двери и тут же убедился, как редко ошибаюсь в своих предположениях.

Педрило налетел на пакет с валериановым корнем, словно руководитель службы социальной защиты на гуманитарную помощь. Пользуясь тем, что кот сосредоточенно драл бумагу, я прошмыгнул мимо него вниз по лестнице с такой скоростью, будто перед этой пробежкой использовал допинг под названием «скипидар».

Благоверную я нашел в комнате сына. Взглянув на свою семью, тут же вспомнил одно из самых выдающихся полотен, вошедших в золотой фонд мировой живописи — «И.В. Сталин у постели больного Горького».

Пусть Сабина со своей маниакальной подозрительностью иногда напоминает вождя-психопата, однако Гарик меньше всего был похож на классика пролетарской литературы, светившегося от радости в полулетальном состоянии при виде отца всех племен и народов. Мой сынок лежал непривычно тихо, позеленевший, словно та сказочная царевна со стрелой в зубах, уставившись в потолок взглядом пенсионера, приговоренного к высшей мере социальной защиты.

— Да, — печально качаю головой, — антиалкогольная кампания, к сожалению, слишком быстро завершилась. Кстати, Сабина, тебе не кажется, нам просто необходимо возобновить подписку на журнал «Трезвость».

— Ты и сейчас без своих штучек не можешь, — взвизгнула Сабина. — Не видишь, что с ребенком?

— Дорогая, дай ему опохмелиться, и все будет в порядке, — успокаиваю супругу.

Сабина сверкнула глазами, однако я тут же доказал: хозяин в нашем доме пусть даже Педрило, но только не она.

— Кто напоил ребенка, дорогая? — с деланной злостью шепчу, надвигаясь на кровать болящего. — Это же ты ему на свадьбе шампанское наливала… Обычаи она вспомнила, шафера выискала.

Жена тут же поостыла, зато Гарик продемонстрировал, что он еще находится на этом свете:

— Иди в жопу! — внятно поведал мне умирающий сынок.

— Знаешь, Гарик, — не обращаю внимания на такое доброе пожелание, — я и так в ней всю жизнь сижу.

— Что ты хочешь этим сказать? — воспрянула духом жена.

— То, что ты подумала, — отрезал я. — Свари кофе!

— Яд туда всыпь, — проявил кулинарные познания сынок.

— Это почему? — весьма деланно удивляюсь, и малолетний алкоголик радостно замечает:

— А тебя дуст не возьмет…

Я молча достал из кармана никелированный «Вальтер» и небрежно покрутил его в руках.

— Давай сюда, — уже своим наглым голосом, а не тоном претендента на повышенное внимание гробокопателей заявил Гарик, и я окончательно понял, отчего он устраивает бенефис для одной зрительницы.

Представляю, сколько незапланированных подарков выбьет он из Сабины, пользуясь ее неосторожным отношением к шампанскому.

— Кофе свари, — невыразительно смотрю на супругу, и Сабина оставляет меня наедине с наследником.

Я бросил никелированную хлопушку на постель; Гарик молниеносным движением подхватил ее и тут же отбросил в сторону.

— Не нужен он мне, — заметил сынок, мгновенно доказывая, что, кроме мамаши, намерен выдоить и отца:

— Ты мне автомат обещал!

— За те бабки, которые ты содрал с Вергилиса, — уточняю в ответ.

Раздумавший умирать Гарик чуть порозовел, вскочил с постели и вытащил из бокового кармана своего пиджака пачку долларов. Иди знай, во что мне могут обойтись эти двести баксов, которые Гарик выбил из Вергилиса, после чего на свадьбе Константина появилась первая «скорая».

— Давай сюда! — решительно говорю наследнику.

— Бабки против товара! — отрезал Гарик.

— Мне нужна стопроцентная предоплата.

— Поищи дурных в другом месте, — ухмыльнулся сынок. — Пятьдесят процентов — и то не дам. Десять, не больше. Облезешь.

— Сегодня предоплата минимум тридцать процентов.

— Ага, тридцать. Сам говорил: никто ничего не покупает, почти все под эту… Ну как ее? В общем, когда продадут, тогда деньги отдают.

— Под реализацию?

— Ну да.

— Так ты что, автомат перепродавать собираешься?

— Не твое дело, — отрезал Гарик. — Я бабки даю, самое главное. Папуля, не бойся, я с ним сначала сам поиграюсь…

Сабина явно подслушала наш разговор, потому что, войдя в комнату с чашкой кофе, она бросила на Гарика взгляд весьма далекий от восхищения.

— Спасибо, дорогая, — искренне благодарю супругу.

— Сережа приехал, — заметила Сабина, а Гарик тут же придал себе вид того лебедя, над которым страдал Сен-Санс.

— Да, не забудь прикупить кучу всяких мегадрайвов по поводу тяжелой продолжительной болезни, — замечаю перед тем, как отправиться напрячь Рябова и юриста.

Как было договорено вечером, мы встретились с Сережей в моем кабинете с утра пораньше. Вчера я не поведал ему о нашествии насекомых только из-за одного предположения. И не ошибся. Микрофон исчез из моего кабинета так же неожиданно, как и появился.

Рябов привел в действие небольшой «дипломат», исключающий возможность прослушивания даже с помощью самых передовых японских технологий.

— Теперь слушай внимательно, Сережа, — задушевно поведал я, с удовольствием закурив в его присутствии.

— Нас начали пасти по твоей милости.

Рябов напустил на свою мужественную физиономию такой вид, словно был главным претендентом на Нобелевскую премию, у которого из-под носа увели его медальку.

— Без шуток, — серьезно замечаю продолжающему хранить молчание Сереже. — Вчера я нашел в кабинете «жука». Сегодня он исчез.

— Ну-ну.

— Рога гну! Кончай эти игрушки. Твоя работа?

— Нет.

— Уже полегчало. Только не говори, что «жучок» мне привиделся. Не веришь, поехали ко мне — я тебе еще один покажу.

— Одно я уже понял, — спокойно заметил Сережа. — Отчего ты вчера промолчал. Какие предположения?

— У меня их два. Первое: появление микрофона связано с визитом Оли. И второе: кому-то было очень интересно узнать, что я отвечу Вершигоре.

— Второй вариант?

— Да.

— Расскажи.

— Допустим, Юрика-дурика специально взяли, чтобы отвлечь нас. Но уж слишком тонко сыграно. Я ведь Олю столько лет не видел. Можно подумать, они все знают. Единственное, что дружки твои умеют делать по-настоящему хорошо, так исключительно вид — нам все известно. В этом я давно убедился.

— Не отвлекайся, — потребовал Рябов.

— Не командуй, фраерок, — небрежно бросаю в ответ, и Рябов морщится, словно я засунул в его рот дюжину сигарет. — Это тебе по башке настрелять надо. Что, свадьба? Расслабился?

— Твои затеи. Неделю офис пустой.

— Нет, Сережа, не пустой…

— Понимаю.

— Все понимаешь, только не летаешь. Охранная система «Гольфстрим» мало устраивала, в офисе ночью твои балбесы дежурят. Проверенные-перепроверенные, а микрофончик мимо них святым духом сквозь бронированную дверь просквозил… Этот месяц ты уже на общественных началах работаешь!

— Согласен, — выдохнул Сережа.

Школа Вышегородского, моего покойного тестя. Но и я в этой жизни многому научился самостоятельно.

— С себя тоже вины не снимаю, Серега. В общим, в дерьме мы по самые уши… Значит так. Выяснишь, как сюда «жук» попал, только…

— Лишнее говоришь. Лучше ситуацию прогони.

— Если бы не второй микрофон, голова бы треснула, — не играю на рябовских нервах. — Эту штучку мне твоя Лидочка в штаны всунула, когда я ее апробировал в гостинице. Перед свиданием с Вершигорой. Не могли они ничего подслушать из-за пределов гостиницы. И своих людей там у них не было, если, конечно, эту твою…

— Нашу, — поправляет меня педантичный Сережа.

— Пусть нашу, — соглашаюсь я. — Лидочка все правильно рассчитала. Она спокойно слушает, о чем мы договариваемся с генералом. Потом я возвращаюсь к ней для продолжения — и микрофончик исчезает. Одно только она не могла предвидеть, что мой Гарик нажрется по-пролетарски, до посинения. Вот потому наше свидание не состоялось. Вершигоре я сказал: ответ ты ему дашь утром. И с утра пораньше здесь уже пасся очередной «жучок». Вот поэтому… Чтобы ты не сильно лыбился, так знай — я, скорее всего, принял бы генеральское предложение. Но после «жучка» рисковать уже не мог. Не был стопроцентно уверен, с чем связано его появление — с визитом моей бывшей любви или предложением Вершигоры. Ответил генералу отрицательно — и микрофон исчез. Ювелиры, что и говорить. Слушай, может, они действительно Олю специально подвели? Рябов деланно улыбнулся. Все-таки как здорово мы изучили друг друга за годы совместной работы.

— Лидочка должна уже исчезнуть, — заметил Сережа.

— Не обязательно. Чтобы найти микрофон в брюках, которые я раз в год надеваю, да еще в таком месте, его нужно искать целенаправленно. Если бы первый микрофон я не обнаружил совершенно случайно, то второй и не вздумал нащупывать.

— Не верю я в случаи.

— Зато я в них только и верю. Если бы не случай, мы бы с тобой не работали.

— Давно ты меня не смешил.

— Ладно, расслабимся. Двадцать лет назад во время тренировки мне, прошу заметить, случайно попали мячом в голову. Уже на улице разболелась эта костомаха — спасу нет. Решил зайти в первый попавшийся бар, коньячком сосуды расширить. И внутри заведения встретил своего дружка Толика Аржанова, который впоследствии привел меня к Горбунову. Я могу и дальше рассказывать про цепи случайностей, вплоть до того, как очутился у Вышегородского. Нашей жизнью правит его величество случай, единственное, во что я верю… Значит, так. Даже если они просчитали мои действия после Олиной просьбы, что именно я буду вытворять по этому поводу — им неинтересно. Им интересно другое…

— Вот именно.

— Рано радуешься. Разберешься с охраной без лишнего шума. А с твоей Лидочкой… Мата Хари выискалась. Мало ее харили, эту твою…

— Нашу, — словно невзначай напоминает Рябов.

— Нет, Сережа, твою. Каждого человека ты пробиваешь через своих дружков при погонах, прежде чем он начинает у нас трудиться. Лидочку проверил, перед тем как к ее сиськам прикипеть, или на менеджера понадеялся? Он же притащил сюда это золото.

— Проверил. Но, видно, тут такой уровень…

— А к нам они отнеслись серьезно. С уважением, я бы сказал. Иначе бы махнули рукой на «жучка» в кабинете.

— Вот именно. Представляешь себе уровень?

— Еще бы. По этому поводу, кроме всего прочего, возьми под колпачок своего приятеля-генерала. Да, кое-кто уважает Вершигору еще больше нас. Он бы микрофончик не прохлопал, потому как свои звезды не задницей в кабинете высиживал. Не рискнули потревожить душевный покой бывшего оперативника-нелегала. Не мешало бы выяснить, по чьей это просьбе…

— …или приказу…

— …или приказу он так озаботился.

Сережа отодвинул пепельницу подальше от себя и заметил:

— Было бы неплохо знать еще одно. Это контроль со стороны генеральских начальников или их противник интересуется?

— Мог бы не говорить. Тоже твоя обязанность. Значит, давай работать. — Чем будешь заниматься ты?

— Не переживай, время подстраховок в прошлое не ушло. Поэтому я после Лидочки все-таки досконально разберусь с первой ситуацией.

— Ты, видно, вместе с Гариком шпионских кино нагляделся. В жизни все проще.

— Согласен, Сережа. Только я в конце концов должен отдать долг одному пацану и помочь Оле.

— Какому пацану?

Я подтащил к себе поближе папку с золотистой надписью «Козерог», внутри которой лежала черно-белая фотография, и грустно сказал:

— Ты его не знаешь.

Лидочка встретила нас так приветливо, словно в графе «Семейное положение» ее паспорта одновременно значились моя и рябовская фамилии. Если бы победила Сережина точка зрения, сотрудница нашей фирмы сейчас бы так не суетилась, накрывая на стол, а беседовала с заместителем коммерческого директора «Козерога» Андреем Вохой. Как раскалываются даже несгибаемые кагэбисты, попадая на допрос к своему бывшему сослуживцу Вохе, мне доводилось видеть.

Однако вряд ли бы девушка сумела поведать Андрею об абсолютно всех интересующих меня подробностях, примени он самые стабильные методы допроса. Ну раскололась бы, что микрофончик ее попросил приладить, скажем, некий майор, который в свое время помог Лидочке выбраться из какого-то борделя по линии Бангкок-Урюпинск, куда она загремела по молодой своей глупости. Обычное дело, пригласили работать официанткой или танцовщицей и вдруг заставили бедную-несчастную наивную девицу подавать гостю себя целиком, танцуя на одном-единственном месте. Том самом, возле которого она так ловко «жучка» всобачила, когда брюки с меня стягивала.

И это было бы чистой правдой. А что скажет некий майор, если его прижать как следует? Тот тоже весьма откровенно поведает: согласно оперативно-розыскным данным на вашу особу готовится злодейское покушение. И, быть может, в тот момент, когда вы меня, оберегающего вашу жизнь бесценную, мордуете, гнусный киллер уже набивает акаэмовский магазин. Правдивый ответ, как на духу. Большего майор и не знает. Судя по уровню, ему знать просто не положено. Разве что имя своего командира назовет. А тот в свою очередь — следующее. Однако, при всем своем влиянии, в конечном итоге я не смогу отправить на собеседование к Вохе, ну, скажем, очередного министра внутренних дел или заместителя главы государственного концерна «Сбытвсеготуда».

Но, если лишить Лидочку связи, некий майор сам на нее выйдет. Дальше все — дело давным-давно накатанной техники. Не считая обычных курков-охранников, в команде Рябова специалисты самых разных профилей: от бывших ментов-сыскарей до высококлассных топтунов. Да и подслушивать мы умеем не хуже других, не говоря уже о дружеских связях в структурах власти.

Учитывая их пристрастие ко всякого рода насекомым, мы с Рябовым сходу сообразили: Лидочка с ее изумительной грудью может уверенно претендовать на призовое место в конкурсе «Ходячий микрофон». Сережа сильно сомневался, что персонального «жучка» девушка таскает где-то поближе к сердцу, пусть даже в ее необъемном бюстгальтере при большом желании можно спрятать радиотелефон вместе с группой поддержки. Коммерческий директор заверял: вживить агенту микрофон легче легкого, на что я вполне интеллектуально ответил — это предстоит доказать вскрытию. Причем сказал с таким видом дебильного воодушевления, какой в былые годы сверкал на плакатных мордах передовиков очередной пятилетки.

— Прошу к столу, — гостеприимно пригласила Лидочка.

Рябов завершил сервировку таким числом бутылок, словно перед этим визитом он не два часа Воху озадачивал, а всю ночь напролет только успевал вместе со своим заместителем совершать набеги на винные лавки города.

— Лидочка, а когда ты будешь подавать горячее? — с надежной спрашиваю хозяюшку, положив руку на ее бедро.

Лидочка нежно вернула мою длань в исходное положение и заметила:

— Раньше нужно было думать. Когда я тебя до утра ждала.

Ну да, ждала. Кто бы спорил? Только не успел я, дорогая, вернуться к тебе ходячим гардеробом, этаким контейнером крохотного насекомого.

— Тебе что, сегодня нельзя? — дурным голосом полюбопытствовал Рябов, когда мы основательно поддали.

— При всем желании, — тряхнула головой Лидочка.

Готова или нет, подумал я, предлагая тост за будущего наследника начальника снабжения нашей фирмы. Дойдешь, Лидуля, до кондиции, никуда не денешься. Даже если успела подобно нам проглотить крохотную пилюльку, нейтрализующую действие ведра водки. Как говаривал мой покойный тестюшка, царствие ему небесное и, слава Богу, вечный покой, на каждую хитрую задницу есть хер с винтом. На твою — тем более, два винта, в переносном смысле, заготовлены.

Вылакав очередной бокал, я почувствовал себя народнее любого артиста и замолол такую горячку… Любой Наполеон из дурдома накрылся бы «уткой» от зависти. У того, кто нас слушал, наверняка глаза на наушники полезли. Все правильно, раз Лидочке нельзя, значит нужно думать не о предстоящем, а вспоминать прошлое.

Пьяный до неприличия генеральный директор «Козерога» вспоминал о своих победах на любовных фронтах и даже договорился до того, что в свое время отбил у господина губернатора жену мэра. От такой важной информации любопытные уши по идее должны потом покрыться, а учитывая, как ее можно использовать — так этот пот не ручьем, водопадом грозит обернуться. Все же знают — я говорю только правду.

Лично для себя оправдание у меня было. Какой мужик не врал о своих победах, кроме стопроцентного импотента? Хотя, если честно, жену нашего мэра Пенчука я трахнул бы только в одном случае. Если бы это стало условием моего помилования после вынесения смертного приговора. И то не уверен, что у меня получилось бы, до того я с уважением отношусь к этому выдающемуся деятелю. Стоило его, конечно, пристрелить вместе с прокурором, однако при таком раскладе Котя бы на меня обиделся, а с партнерами-приятелями считаться нужно. Если каждый из воронов начнет и таким манером свои амбиции показывать, где же столько мэров, губернаторов и прочих министров напастись, а главное — наша стая станет редеть стремительно. Наша, несмотря на мой цвет. Потому что не только деньги зарабатываю, как никто другой, но и сам в операциях участвую. Ограничиваться командами из офиса не по мне, Рябов — и тот давным-давно смирился.

Вот потому генеральный директор «Козерога» собственноручно помог Сереже приволочить пьяную до неприличия Лидочку в ванную комнату, хотя чем-чем, а комнатой назвать это помещение можно только с большой долей иронии.

— Мы втроем здесь… и… не влезем, — заплетающимся языком поведал я Рябову.

Лидочка тихо застонала, держась двумя руками за живот.

— Иди отсюда, — скомандовал Рябов. — Она… вот это…

Ну понятно, Рябов действует, словно вместо омерты давал клятву Гиппократа. Сейчас проведет сам с собой консилиум, установит окончательный диагноз и выдаст рецепт: давай, Лидочка, пугай унитаз, и все будет хорошо. Не будет. Пусть Лидочка наизнанку вывернется — не поможет. Ну, а потом Рябов водолечением займется, холодный душ алконавтам не только вытрезвители прописывают. Хотя какое там… Разве в вытрезвителях посетителей душем потчуют? Разденут — и в койку. Только до своей койки Лидочка не доберется. Какая бы болезнь у нее ни приключилась — сердечный приступ, отравление или еще что-нибудь, ей один путь — в больницу. И, конечно, заботливый Рябов не позволит упасть престижу фирмы, переоденет Лидочку во все чистое, а микрофончик пусть себе в куче белья в ванной полежит.

— Серега, мать твою, ты это… скоро? — заглянул я в помещение, где шел обыск.

Да, правильно говорят, баб шампанским не корми, только дай нас, мужиков-дурачков, лишний раз за нос поводить. Врала Лидочка, как при всем желании да не может. Никаких свидетельств о том, что сегодня она вместо меня предпочла отдаться «Тампаксу», не было. Сережа, с мрачным видом поддерживая закатившую глаза девушку, косился на ее лобок. Вот почему Лидочка навстречу нашим желаниям не пошла; как там у поэта про этот самый тайник желаний? Черт с ним, щелкопером, но тайник действительно универсальный, я такой на себе с большим желанием не замастырю. Хотя нет. Заделаю. Потому что, чересчур сосредоточившись, разглядел крохотную головку «жучка», замаскированную курчавыми волосками.

Лидочка застонала, схватившись двумя руками за живот. Вряд ли она пытается микрофон от нас скрыть, свои действия эта барышня уже не контролирует, а в животе у нее сейчас такой пожар — всем мировым революциям с ним не сравниться.

— Знаешь, не помогает, — придерживая стонущую Лидочку за плечи, откровенно признался Рябов, что ему не все в медицине ведомо.

— Ты где водку… покупал?

— На лотке…

— Мудак! Они же, сукудлы, денатурат под сертификат, бля… Сейчас и нам… Мне уже живот крутит…

— Давай «скорую»… — подмигнул Рябов.

Отрицательно качаю головой и провозглашаю:

— Ну, да… А то помрем вместе с ней…

— Не, меня не тошнит…

— Давай ее в машину, — передумал я.

— Зачем?

— Ты, козел, — не без злорадства формулирую, Рябов укоризненно смотрит на меня и внезапно отвечает:

— От вафлера слышу!

— Ах ты, — лезу в бой и самостоятельно падаю на пол.

— Вызывай машину, — требует Рябов.

— Дурак… «Скорую»… Она пока приедет. Если вообще… То бензина нет, то…

— Ну тогда давай сами…

Пока Рябов всовывал Лидочку в махровый халат, я уже понял, какая беда на нее свалилась. Это не отравление, а аппендикс. У каждого человека имеется вредный отросток, и Лидочке его обязательно вырежут — в этом ушастые друзья смогут убедиться.

Не просто разрежут и зашьют живот, прооперируют по-настоящему. Но главное — не это. Перед операцией аппендицитников бреют. Повезло тебе, Лидочка, заныкала бы микрофончик в других волосах — я бы не засомневался по поводу трепанации черепа. И еще в одном повезло.

Резать тебя станет не кто-нибудь, а сам доктор Кононенко, лучший хирург города. Будет стараться, словно ты единственная дочурка нашего губернатора. Даже больше. Потому что господин губернатор только и умеет весьма популярно объяснять докторам, отчего они в сентябре никак не получат майскую зарплату, а я в свое время больнице Кононенко какой-то агрегат для спасения людей за шестьдесят восемь штук зелени подарил. Вернее, не подарил, а своеобразно расплатился за то, что хирург из груди Сережи пулю выколупал.

Да и моей рукой Кононенко занимался, пусть безуспешно, но все-таки. В конце концов я сам себя от постоянно гноящейся раны избавил. С помощью раскаленного металла. Его бы сейчас к Лидкиной заднице прижать, ан нет, придется просить Кононенко, чтобы самолично побрил эту красотку. Не дай Бог, въедет докторский ассистент бритвой в «жучка» и начнет звонить по такому поводу: ах, какой уникальный случай в медицинской практике: у больной на поверхности второй клитор вырос или это неизвестная науке окаменелая мандовошка обнаружилась, но все равно сенсация.

Нам сенсаций не нужно. И в такой скромной просьбе Кононенко не откажет. Тем более, доктор давно убедился: я умею достойно оценивать его врачебную самоотверженность по поводу некоторых пациентов. Я для доктора главнее комиссии Верховного Совета по охране здоровья от окружающей среды. Или, можно подумать, Министерство здравоохранения в нашей стране стало функционировать, снабжать областные лечебницы всем необходимым? Наивный вопрос, не для такого умницы, как доктор Кононенко. Он от своего Министерства в ответ на все запросы на анализ кала только и может рассчитывать.

Наша блистательно прооперированная сотрудница будет окружена заботой и вниманием. Основа процветания «Козерога» замешана на трепетном отношении его генерального директора ко всем сотрудникам — волна слухов об этом по городу давно идет, и любопытные уши ее пеной явно покрылись. В общем, никто не удивится, если у Лидочки будет все: усиленным питанием обеспечим, сиделочку наймем, само собой нянек больничных деньгами до отвала накормим, медсестер с дежурными врачами без презентов не оставим. О том, что в этой больнице уже несколько человек проходит усиленный курс лечения, и говорить смешно.

В конце концов они при коммерческой службе фирмы состоят, а что в наши дни может быть опаснее для самочувствия, чем торговая деятельность? Исключительно отсутствие реакции зрачков на яркий свет перед захлопыванием глаз с посторонней помощью. Это когда-то горячий цех вредным производством считался, зато теперь нет ничего опаснее продажи фруктов, игрушек и прочих энергоносителей. Только в этой сфере человеческой деятельности трупы в невозможном количестве ежедневно плодятся на пространствах, объединенных исключительно очень смешной аббревиатурой СНГ. Все к этому давно привыкли. Сегодня фирмач на «вольво» разъезжает в окружении охраны, а глядишь, проходит несколько дней, и вся компания дружно перебралась в более соответствующую отечественному бизнесу машину под названием катафалк. От чего-чего, но от таких последствий торговой деятельности даже я не могу застраховать своих коммерсантов, учитывая их трудовые подвиги.

Пусть ребята отдохнут, подлечатся, тем более, если разобраться досконально, к моей фирме они не имеют никакого отношения. Что поделаешь, сердце у меня большое, оттого детский дом спонсирую, убогим подкидываю, генералитету-менталитету в борьбе с преступностью всякими взносами помогаю. Но это посторонние люди, что тогда говорить о собственных подчиненных, тем более — Лидочке с ее уникальной грудью? В общем, генеральному директору «Козерога» остается только ждать, когда он, повизгивая от нетерпения, снова сможет заключить в страстные объятия свою любовницу, не обращая особого внимания на ее новое украшение внизу живота. Слухачи об этом узнают еще до того, как доктор Кононенко примется за работу.

Вверив дальнейшую судьбу грудасто-жукастой Лидочки в умелые руки хирурга и группе больничного прикрытия, я стал работать свой вариант.

Хотя, как мог, успокоил Рябова, однако пока последнее предположение не будет досконально проверено, мне рано задумываться о полном спокойствии. Только при таком трепетном отношении к делу и тщательному анализу поступков окружающих можно сохранить относительно неплохое самочувствие с надеждой, что меня в этом не попытаются переубедить с помощью последних достижений науки и техники по части использования динамита в базарно-рыночных отношениях.

Одно уже точно знаю: менты взяли Олиного благоверного по делу. Потому что я в свое время приторговывал компьютерами и прекрасно осведомлен: в любой конторе, имеющей отношение к продаже некогда диковинной оргтехники, без особого труда можно найти, как выражался мой покойный тесть, «два вагона вошей». Пусть даже доходы от такого бизнеса не прежние, но все равно навар есть. Особенно, если не забывать: наши законы созданы для того, чтобы их нарушать. Ну, быть может, кто-то не пытается этого делать, что говорит только о недостаточной профилактической работе отечественной психиатрии. Торговать компьютерами в наших условиях, соблюдая все инструкции и подзаконные акты, имеет смысл лишь той фирме, которая не скрывает намерений стартовать прямо в трубу.

Приятно, конечно, отметить: мы с Котей были одними из первых поставщиков тогда еще невиданной техники на безобъятные для элементарных калькуляторов просторы оставшейся в прошлом родины. Котя продлевал агонию капитализма лесом, металлом и всем остальным, что в избытках валялось где ни попадя. Мельхиор — и тот на свалках гнил; помню, я без труда прикупил в Южноморском пароходстве пару тонн этой радости, и каждая вложенная копейка обернулась жалким долларом.

Жалким, потому что я по простоте душевной продал металл и на том успокоился. Зато Котя действовал по-другому. На вырученные деньги он закупил компьютеры и первым ввез их в наш город, получив десять тысяч процентов навара. Однако слишком задрать нос своему давнему дружку я все-таки не позволил, а специально вслух при нем подсчитал: после того, как перегнал чуть западнее Чукотки всего два холста Венецианова и разбартеровал их на вагон компьютеров, собранных в тайваньских сараях, процент навара рванул за тридцатитысячную шкалу.

После таких трудовых свершений на благо родины сейчас торговать компьютерами мне экономически невыгодно. Я ведь никогда не останавливался на достигнутом, но пресловутые десятки тысяч процентов прибыли даже мне уже кажутся волшебным сном золотого времени. Пусть другие этим занимаются. В том числе Юрик.

Может, кто-то считает: компьютер нужен для работы. Нужен, не спорю. Однако в том-то вся загвоздка, что большинство покупателей использует умную машину в качестве игровых автоматов и магнитофонов. Добрая половина фирм, прикупившая этот товар, действовала весьма логично. А как же иначе? Шикарный офис, кожаная мебель, длинноногая секретутка… Чего не хватает для полного интерьера — нетрудно догадаться.

Вот потому торговля неплохо идет у тех, кто занимается не по-настоящему хорошей техникой, а явной дешевкой. Иначе отчего местный компьютерный бизнес основан на одной-единственной элементарной операции — ввозе комплектующих при последующей сборке?

На многие виды товаров у нас цены куда круче, чем на мировом рынке. Однако, на компьютеры — в два раза ниже. Парадокс или утешение тому самому среднестатистическому гражданину с месячным жалованьем, равным сдельной оплате негра за день труда на плантации, — не важно. Важно другое. Если фирма продает компьютер дешевле, чем он стоит в той Японии или даже Польше, менты уже могут закатывать рукава.

Учитывая налоги, таможенные пошлины, транспорт и прочие охраны — эндээсы, так себестоимость собранного в полуподвале компьютера будет вдвое выше, чем на том самом мировом рынке.

Комплектовка почти на сто процентов ввозится сюда нелегально. При этом контрабандисты не тащат на себе груз в спецбашмаках с коровьими отпечатками, а элементарно поставляют его как комплектующие для станков с числовым программным управлением через заводы. Вот интересно: производство падает, эти самые фабрики-заводы стоят, а комплектующие к их неработающим станкам прут с удвоенной энергией. При всем этом крайним почему-то оказывается только мой заместитель при Оле.

Быть может, Юрик внедрил какое-то ноу-хау, и менты взвыли дурным голосом? К тому, что реальные характеристики компьютера явно не соответствуют цене реализации, они, наверняка, привыкли. У ментов самих такая техника в избытке. Если нашему мужику подковать блоху по силам, то подделать штамп или ярлык на деталях в лучшую сторону для него вообще раз плюнуть. Вот и стоит у чайников какой-нибудь центровой «Пентиум», нафаршированный таким хламом, назвать который по-настоящему компьютером язык не поворачивается.

Пусть он выворачивается у бизнесменов, когда чайники к ним бегают. «Караул, техника из строя вышла, я пару дней супермена Субзеро по экрану ножом гонял, а теперь эта зараза, как на кнопки не дави, где-то запряталась, на честный бой бздит выйти». Сам не раз видел, как в подобной ситуации подкатывается к чайнику самый главный спец по лапше компьютерного свойства и популярно начинает ему объяснять, отчего персоналка саботажем занимается. Его речь состоит из сплошного потока умных терминов, среди которых картридж, модем и прочие драйвы-байты — самые элементарные. Чайник в который раз убеждается — глупее его в окружающей природе бывает только бык, получивший кувалдой между рогов. В конце концов он соглашается: видимо, впопыхах наступил не на ту клавишу, сам виновен, а потому просит фирму позабыть о словосочетании «гарантийный ремонт» и помочь поскорее вытащить недобитого Субзеро на экран.

Только вряд ли это ноу-хау фирмы «Олли», привычный стиль работы многих структур — не больше того. Разве может быть иначе, когда лицензия Госкомстандарта требуется только для ввоза мониторов? Не сильно удивлюсь, если многие пользователи драгоценной техники со временем вопросы себе задавать начнут — отчего это у меня так волосы интенсивно сыплятся, хотя болят исключительно глаза? Учитывая, чем могут быть набиты внутренности его персоналки, потребитель вполне и засветиться сумеет раньше новогодней елки, если, конечно, уже не дошел до такого состояния с помощью южноморской питьевой воды.

Пришвартовав «Волгу» возле дверей офиса, в аккурат под запрещающий знак, приветливо киваю гаишнику, скручивающему номера машины очередного наглеца, осмелившегося нарушить правила дорожного движения. Вообще-то по закону снимать номера менты имеют право только в двух случаях: если автомобиль технически неисправен или числится в розыске. Однако не так давно вышла очередная министерская инструкция, в которой менты разрешили сами себе плевать на это дело большой слюной. Правильное решение. Если каждый начнет ставить машину, где ему вздумается, как я буду парковаться?

Добро бы только я. Есть же еще тысячи людей, вооруженных спецпропусками, позволяющими им смотреть на дорожные знаки как на указатель движения механизированного стада баранов, к которым они себя явно не причисляют.

— Сообщений из Средиземноморья не поступало? — с тревогой спрашиваю у Марины.

Секретарша ответила предельно ясно:

— Кофе готов. Ребята в твоем кабинете. Несколько раз звонила госпожа Ланда.

— Не это сейчас главное, — делюсь с Мариной своими переживаниями. — В море спокойствие и порядок — вот что тревожит.

Марина бросила на меня вопросительный взгляд.

— Понимаешь, — поясняю ей, снимая легкий плащик от портняжки Версаче, — если из Средиземноморья не пришло никаких тревожных сообщений, следовательно, с нашим начальником отдела снабжения творится что-то неладное. Поступи информация о пожаре на теплоходе «Дмитрий Шостакович» в районе Неаполя или взрыве Генуэзской оперы, был бы спокоен. Значит, медовый месяц нашего Кости проходит нормально.

Марина не успела дать свою обычную характеристику моего любимчика, как раздался телефонный звонок.

— Соедини с кабинетом, — командую чуть ли не с горечью; не дождался очередной оценки деятельности начальника отдела снабжения, личное дело которого хранит характеристику со словами «морально устойчивый, политически грамотный, беззаветно предан всенародному делу строительства коммунизма».

Звонок Оли подтвердил собственные сомнения по поводу того, что я действую недостаточно мобильно. Права Оленька, целых три дня прошло, а ее благоверный до сих пор томится в ментовских застенках, возле которых не прошел даже элементарный санкционированный митинг под девизом «Свободу нашему Юрику!»

Успокоив ее избитыми дежурными фразами, я отключил телефон и выразительно посмотрел в сторону главного инженера. Пока Оля высыпала в мембрану свои сомнения и горести, этот специалист даром времени не терял. Главный инженер успел весьма натренированным жестом выхватить из бокового кармана свою знаменитую серебряную флягу и одним глотком переполовинить находящийся в ней коньяк.

— Начинаем производственное совещание, — делаю вид, что борьба с алкоголизмом мне не по душе ни в официальной, ни в домашней обстановке, и шеф группы маркетинга невольно улыбнулся, прежде чем прикурить свою дешевую сигаретку «Давыдофф» от бензиновой зажигалки «Зиппо». — Так на чем же конкретно спалился директор производственно-коммерческой фирмы «Олли» Юрик Ланда?

— На нарушении правил валютных операций, — ответил адвокат, и главный инженер разразился коротким булькающим смешком.

— Мне понятен твой повод для бурного веселья, — бросаю в его сторону, — однако в следующий раз, если достанешь свою тару без моего разрешения…

— Понял, — взмахнул своей волосатой, как у гориллы, рукой главный инженер. — Но… Слушай, эти операции каждый день нарушают. Все. Кто хочешь, то есть. И никого по ней не посадили. Смешно.

Шеф группы маркетинга, стряхнув с сигареты серебристую горку пепла, заметил:

— Вот именно.

Мне ясно, что этим хотел сказать главный аналитик «Козерога». Видимо, пока я занимался драгоценным здоровьем Лидочки, ребята времени зря не теряли.

— Значит так, борцы за восстановление исторической справедливости. Давайте все по порядку, — пытаюсь направить общие выводы в русло нормального совещания. — Тем более в нашем деле нет ничего важнее мелких деталей. Слово имеет адвокатура, остальных прошу набрать коньяка в рот.

Главный инженер при этих словах заерзал, однако даже не попытался сыграть на нервах генерального директора своим годами отточенным движением по направлению к заветной фляге.

— В настоящее время Ланду перевели из изолятора временного содержания в тюрьму, — протер белоснежным платочком линзы очков в золотой оправе адвокат Степанченко, доказывая кратким ответом свой высочайший профессионализм.

Выразительно смотрю в сторону главного инженера.

— Порядок, — ответил тот, — в камере приторчит, как король на именинах.

— Как король? — недоверчиво переспрашиваю.

— Ага. В общем, отношение сокамерников к нему будет доброе.

— Ты меня окончательно успокоил. Я-то думал, его действительно короновали…

— Давай бабки — нет проблем, — заметил главный инженер.

Оставляю этот наглый демарш без внимания и обращаюсь к Степанченко:

— Тебя что-то насторожило?

— Все. С самого начала. Дело было сброшено в следственный отдел через два часа после задержания, в семь часов вечера. Ланду взяли на подставе. Один из клиентов расплатился с ним за компьютер наличными долларами, тут же появились менты. Они заранее знали, где находится черная касса.

— Удивил. В каждой фирме есть стукач на подсосе, вот он и сработал, боец невидимого фронта. Кто проводил задержание?

— Областной отдел борьбы с экономическими преступлениями. Старший лейтенант Хлудов. Степанченко замолчал, потому что я перевел взгляд в сторону главного инженера.

— Мент жадный до упора, — коротко ответил тот.

— Материальное положение?

— Тяжелое. Мусора уже три месяца не получают зарплаты. А этот гоняет на почти новой «ауди», недавно прикупил дачку, бывает в ресторане «Восток»…

— Степан, какой срок ему грозит? Не старлею, сам понимаешь.

— Максимально два года условно.

— Считай, теперь и меня все настораживает. Такое наказание, суровее не придумаешь, но менты отчего-то его посадили в тюрьму, а не на подписку. Какой из этого следует вывод?

— Элементарный, — взял слово шеф отдела маркетинга, прикурив очередную сигарету. — Еще до того, как группа Хлудова отправилась в «Олли», следственный отдел знал на все сто процентов — Ланду обязательно возьмут. Потому они и задержались после работы. Дальше. Хлудовские два часа вместо обычных двух-трех суток. Анализ деятельности фирмы: цены в «Олли» в среднем на пятнадцать процентов ниже, чем у других. Ланда наверстывал это оборотом, к тому же экономил на аренде. «Олли» находится в непристижном районе. Зато рядом никаких конкурентов.

Шеф группы маркетинга спокойно выдавал свои соображения, доказывая, какой огромный объем аналитической работы он успел проделать всего за сутки, а я отчего-то подумал о другом. Оборот оборотом, но ведь не хвататься за зелень директор разгромленной фирмы просто не мог. А как иначе: ментам подари, в налоговой дни рождения случаются, пожарник опять же, телефонист, районный совет народных депутатов, ЖЭК — все в конкретном внимании нуждаются. У такого внимания явно зеленый оттенок, зачем тогда вспоминать, какой цвет купюр предпочитает крыша.

— Основной вывод, — перебиваю плавную речь своего аналитика.

— «Олли» заказали. Она здорово перехватывала клиентов сразу у нескольких фирм. Кто именно заплатил — пока неизвестно.

Необычный случай. Конкурентная борьба с довольно спокойным концом. В конце концов Юрика не расстреляли киллеры, жив остался, а то, что фирма разгромлена, из тюрьмы Ланда с голым задом выйдет — это только приятная частность. Главное — его клиенты пойдут косяком в другие фирмы.

— Прежде были попытки ментовских наездов на «Олли»?

— Ни разу, — бросил главный инженер. — Зато год назад их забомбили. Ночью, со взломом. Вынесли товара на пятьдесят штук.

— Заявление подавали?

— Нет. В таких случаях менты требуют, чтобы фирма перевела на их счет тридцать процентов от суммы похищенного, — ответил шеф группы маркетинга. — Даже если поиски не увенчаются успехом — деньги их.

— Эти два случая связываются?

— Вполне, — ответил юрист. — Еще одна подробность. Следователь предлагал Ланде свою кандидатуру адвоката.

Главный инженер снова не выдержал и заржал, словно конь, которому воткнули шпору в задницу.

— Вот суки, от жадности никак не лопнут, — булькающим голосом поведал он, машинально нащупав флягу за пазухой, — мало, что им за «Олли» забашляли, так еще решили на пару с адвокатом подоить набушмаченного фраера.

— Крыша фирмы?

— Элементарная горизонталка, — поморщился специалист по маркетингу.

— Чья бригада?

— Гуся.

— Данные на группировку?

Главный инженер отрицательно покачал головой.

— Спроси Рябова. Он с ментами дружит.

— Значит так. Свяжешься с коммерческим директором, эти данные мне нужны на утро. Ланду будем вытягивать на подписку. Здоровье у него до того расшатано, что в любой момент может окачуриться, не дождавшись справедливого народного суда. Дело рассыплем за недостатками улик.

— Не получится, — качнул головой Степанченко, — он сказал лишнее.

— Менты проводили операцию своими любимыми штучками?

— Можно подумать, они умеют иначе, — снова с некоторой долей брезгливости в голосе ответил шеф группы маркетинга.

— Тогда получится, — не соглашаюсь с выводами адвокатуры. — Чтобы за наши бабки и не получилось? Я не говорю о том, что Юрик на суде может торпедировать работу следствия. Но сейчас, если менты останутся несговорчивыми, пусть катит телегу прокурору. Ой, господин прокурор, хранитель закона, только на вас и уповаю. На фирму мою, которая государству агромадные налоги платит, поддерживая тем самым стабильность в обществе и выплаты субсидий малоимущим, свалились злые менты. Они влетели, аки собаки бешеные и орали: «Руки на стенку! Ноги врозь! Всем стоять, где их стояло! Шаг влево — огонь на поражение без предупреждения!» Тут я со здоровьем своим слабым от такого-то сталинского беспредела отключился и что-то молол в прострации. Как сейчас помню, молол: «Без адвоката слова не скажу». Но менты, нарушая законность, допустили адвоката Степанченко спустя трое суток после того, как меня день-ночь мордовали на допросах… Кстати, сейчас лупят? Я не имею в виду руками тех, в камере.

— Нет, его пальцем не тронули, — успокоил меня адвокат.

— А раз не тронули, это еще ни о чем не говорит. Потому, прокурор дорогой, хотя менты меня не били, как они это всегда делали, но грозились такими пытками, что у меня, болезненного, нервный припадок приключился. И я, лишь бы меня не трюмили, повелся на их рассказы, хотя с детства усвоил: чистосердечное признание увеличивает срок наказания. А потому отказываюсь от самооговора только сейчас, сидя на подписке о невыезде. Как маме родной колюсь вам, дорогой прокурор, уже кто-кто, а вы знаете, какие смертельные инфаркты случаются в тюрьме у взъерепенившихся подследственных. Тем более сердце у меня до того больное, что в любой момент может треснуть. Степан, ты меня понял?

Адвокат молча кивнул готовой. Все верно, мой кабинет не зал суда, здесь можно поберечь красноречие. Зато как Степанченко умеет заливаться на суде — хор соловьев подох бы от зависти.

Оставшись в гордом одиночестве, я вспомнил о сообщении Марины.

— Кофе еще не остыл? — обращаюсь к селектору.

Ответа я так и не дождался, потому что заботливая секретарша притаскала в кабинет не просто чашку на подносе, а целый кофейник ароматного допинга.

— Ты это чего такая добрая? — выясняю причину подозрительного поведения. — Чашки почему-то не отсчитываешь.

— Сборище было? Было…

— Не сборище, а производственное совещание, — поправляю Марину.

— Какая разница? Все равно после этого ты кофе дуешь. Один. Того, что в их компании вылакал, мало…

— Так, все. Мне нужно думать, а не выслушивать нотации.

— Я просто не хочу остаться безработной, — пояснила причину своего нежного отношения к моей драгоценной персоне секретарша.

— Ой, не ври, Маринка, — ухмыляюсь в ответ. — Что бы ты да без работы? Скажи честно — я тебе просто нравлюсь. Как и ты мне. Каждый из нас в своем роде уникум, но ты… Знаешь, Марина, такие, как я, еще есть, мало, но все-таки… Однако женщину, подобную тебе, найти невозможно. Разве бледную копию. И что из этого следует?

— Что? — прошептала Марина. Прежде чем ответить, я нежно погладил два небольших мозоля, украшающих костяшки указательного и среднего пальцев секретарши:

— Это значит, что ты сейчас выйдешь в приемную и станешь нести охрану вверенного тебе тела…

— Я всегда знала, с кого придурок Костя брал пример, — подчеркнула подчиненная.

— Мариночка, мне нужно немного поразмышлять, так что не сердись. Меня нет ни для кого.

— И для Рябова?

— Тем более для Рябова. У него сейчас дел — выше крыши.

Марина лукаво улыбнулась и, прежде чем закрыть за собой дверь, как бы невзначай, заметила:

— Выше крыши у Рябова? Такого просто быть не может.

Мы на земле живем, не в облаках витаем. Но здесь Мариночка права. Фирма «Козерог» — одно из немногих предприятий в стране, которое не нуждается в пресловутой крыше.

По дороге в лечебницу, где поправляло свое драгоценное здоровье приложение к одной из самых роскошных грудей города, я почувствовал легкое раздражение из-за недостойного поведения господина Ланды. Такому возглавлять фирму просто не следует, оттого, что выводы делать не умеет. Тебя же в свое время не просто ограбили, а, как бы это помягче сказать, опустили на исходные позиции. А когда ты снова приподнялся — ментов озадачили. Правильно, Юрик, нечего правила игры нарушать, внедрять пресловутые ноу-хау по увеличению товарооборота путем сброса цен. Тоже еще, свободный предприниматель выискался, я и то правила игры соблюдаю. Потому никому не звонил, тем более у тебя своя крыша, которая почему-то даже не шевелится. Интересно, отчего, вряд ли Гусь убежден, что деньги бывают лишними.

Элементарная горизонталка, как изволил выразиться мой сотрудник. Ну да, других к своей кормушке Гусь не подпустит. Стоит сказать нашему Юрику, у кого он под охраной, как любая бригада из корпоративных соображений тут же перестанет интересоваться фирмой «Олли». Зато, когда на фирму менты наехали, Гусь даже крылья не расправил. Все верно, начнет гигикать, внимание к себе вызывать, охотники тут же эту дичину на прицел возьмут. Пару зарядов нулевки из ружья-вертикалки — и нет гуся.

Вертикалка — это тебе не горизонталка элементарная. К фирмам, обеспечившим себе такую охрану, менты рвения не проявят. Из тех же корпоративных соображений или по еще более серьезной причине. Они ведь тоже соблюдают правила игры.

Попав в больницу, сходу убеждаюсь — слухи о бедственном положении лечебных учреждений сильно преувеличены. Ничем не примечательная, кроме своей груди, гражданка Лидочка лежит в отдельной палате, с цветным телевизором, телефоном, сиделка от нее не отходит. На столике букет свежих цветов, с импортными лекарствами проблем нет, холодильник, как понимаю, тоже не пуст. Чем это люди недовольны, когда речь о медицине заходит; им же бесплатная лечебная помощь основным законом страны гарантирована, о чем еще вообще можно говорить?

Жаль только, Лидочка вряд ли осталась довольной окончательным курсом лечения. Мне он тоже сильно не понравился; такой вывод я сделал в долю секунды, когда услышал звук звякнувшего стекла, и мгновенно бросился на пол. Сиделка моментально доказала, что не даром жует хлеб при медицине, распластавшись сверху на моей спине. Тяжел медбратик, действия сковывает, однако я сумел машинально извлечь из кобуры пистолет, хотя прекрасно понимал — в такой ситуации он вряд ли поможет. Ствол навстречу опасности — всего лишь одна из привычек, доведенная до автоматизма.

Пистолет я отдал группе прикрытия, которая со своей задачей явно не справилась, а сам сидел, тупо уставившись в стенку возле кровати, где лежала Лидочка с развороченной головой. Вот тебе и уровень, Рябов, да и мне щелчок по носу, о каком уважении речь? Если бы Лидочку убрали тонко, спихнув последствия на плохо проведенную операцию, а не из снайперской винтовки, нарочито грубо, словно бросая вызов — с кем вы тягаться вздумали, мальчишки? Ваши прямые действия мы просчитали, вычислили группу прикрытия, а потому не замедлил явиться к подсадной утке самый надежный связной, упокоив ее навеки. И ты, хоть ворон, но особо крыльями не трепещи, в другой раз пуля вместо утки тебя найти может. Естественно, совершенно случайно, чтобы стая не всполошилась.

Своими крыльями я трепетал по другому поводу. Еще бы, совершено покушение на генерального директора фирмы «Козерог», сам господин прокурор в больницу примчался вместе с главным ментом города. Я бился в истерике чуть ли не на их руках, визжа отборным матом: в мою сотрудницу пуля попала случайно, сами понимаете, кто был настоящей мишенью. Ну вы-то, слуги закона, убийцу в два счета вычислите, заказчика по горячим следам обнаружите, мне ведь законодательство запрещает не только от снайперов отстреливаться, но и пули бронежилетом ловить. В общем, вся надежда на вас, я до того законопослушный налогоплательщик, что и после такого злодейского покушения даже не примерю незаконный бронежилет.

Деятелей, стоящих на охране правопорядка, понятное дело, сейчас больше всего волнует не смерть девушки, а мое дальнейшее поведение. Фирмач явно с катушек от страха пошел, того глядишь, глупостей сотворит, его взрывной характер хорошо известен. И тогда начнется катавасия, хоть святых выноси. Пусть даже его потенциальных противников вряд ли таковыми можно считать, но состоятся такие выносы вперед ногами, какие вряд ли добавят спокойствия в городе и авторитет ментовскому руководству. Тем более, бизнесмен своими нервными воплями подтверждает это рассуждение.

Я разошелся до того, что порывался звонить господину губернатору, попутно требуя от прокурора обеспечить мою безопасность любыми средствами, вплоть до пластической операции.

Стражи закона стали тревожно переглядываться, когда зазвучали слова о миллионах, положенных мне по программе защиты свидетелей, наверняка сделав вывод — меня лучше всего спрятать в другой больнице. Вместе с перепуганной донельзя сиделкой и окончательным диагнозом по поводу обострившейся шизофрении. Действительно, государственные миллионы для чьей-то защиты… Да за такие деньги пусть этих свидетелей по три раза в день мочат, на кой они вообще надо?

Таким образом я добился поставленной цели. Допрашивать свидетеля в моем состоянии просто глупо, тем более, для полноты картины полной деградации личности я все-таки связался с господином губернатором. Константин Николаевич встревожился не на шутку. Как же иначе, совершено покушение на известного бизнесмена-филантропа, вливающего в губернскую казну огромные средства. Я дрожащими руками передал радиотелефон следствию, прекрасно понимая, какими словесами сейчас накачает ментуру-прокуратуру господин губернатор. Все верно. Случись что со мной, кто-кто, а он быстро почувствует. Да и супруга Константина Николаевича сильно расстроится. Того глядишь, от переживаний по поводу смерти главы «Козерога» мужу в лоб мясорубкой закатит, если заподозрит, что он плохо позаботился о моей безопасности. Любит эта дама всякие побрякушки, начиная с полкарата, но кто, кроме меня, способен в нашем городе снабжать ее не новоделами, а подлинным антиквариатом?

Однако господин губернатор заинтересован в моей бурной производственной деятельности еще больше супруги. Он ведь, кроме всего прочего, мой пациент с двадцатилетним стажем.

Судя по мордам стражей правопорядка, они сильно переживают по поводу неудачного покушения. Наверняка клянут снайпера-мазилу: вот сволочь, стрелять как следует не умеет. Лучше бы наповал грохнул этого типа, вряд ли тогда господин губернатор так рвал им нервы и очко посредством телефонной трубки.

Очутившись в машине рядом с водителем Сашей, я так быстро успокоился, словно после разговора с губернатором мент и прокурор едва успевали поочередно впихивать в меня элениум столовыми ложками.

— Где Рябов? — спрашиваю водителя, извлекая из бардачка сотовый телефон.

Саша молча пожал плечами. Обычное дело. Он такой разговорчивый, как ходячий микрофон Лидочка во время нашего последнего свидания.

— Куда ты едешь?

— Домой.

— Поворачивай на фирму, — командую водителю, но Саша ведет себя так, словно трудится не в «Козероге», а у президента общества глухонемых Вергилиса. Ясно, Рябов им уже поруководил. Саша — мой водитель, однако подчиняется коммерческому директору. Когда речь заходит о безопасности, даже я обязан повиноваться требованиям Рябова.

— Саша, где Воха?

— Дома.

— Неприятности?

— Не знаю.

— А что ты вообще знаешь? — пытаюсь вывести его из себя, но Саша — это не прокурор, мои примочки на него не действуют. Напрасно на него злюсь, ведь Сашка голову готов за меня положить, не раз это доказывал.

Подойдя к дому в окружении охраны, я повел себя так, как и положено человеку, на которого только что совершили покушение.

— Дайте пистолет, — категорически требую у рябовских спиногрызов.

Вместо того, чтобы выполнить эту невинную просьбу, ребята мгновенно взяли меня в плотное кольцо. Да, рябовская школа, а значит безопасность прежде всего, хотя охрана уверена: в доме, кроме квартирантов-телохранителей, посторонних нет, но моя просьба вызвала у нее вполне прогнозируемую реакцию.

— Возьми, — ткнул мне в руки «ЗИГ-Зауэр» прорезавший кольцо Саша.

— Спасибо. Ты, значит, времени зря не терял, — отмечаю работу водителя и то обстоятельство, что один из рябовских парней связывается с моим домом по рации.

Саша по обыкновению промолчал.

— Чисто, — сказал парень с рацией.

— Ну да, чисто, — не соглашаюсь с ним. — Рябов вам головы оборвет. Там засада.

Охранник недоверчиво посмотрел в сторону двери и снова припал к рации. Через полминуты на пороге моего дома вырос заместитель коммерческого директора Воха. Я пристально посмотрел на Андрея и после того, как услышал за спиной взревевшие моторы машин, сказал:

— Воха, в доме мне ничего не угрожает?

— В доме нет, — с особым смыслом заметил заместитель коммерческого директора.

— И это говорит человек, который отвечает за безопасность фирмы, — печально качаю головой. — Я точно знаю — там где-то спрятался киллер, выписанный из-за границы.

Воха — не прокурор, не командир всех ментов города, он годами рядом со мной. Потому Андрей запросто попал в цвет:

— Не бойся. Педрило нажрался валерьянки. Спит вместе с Гариком.

— А его подручная? — не сдавался я.

— Сабина Леонардовна плохо себя чувствует.

— Вот теперь, Воха, я окончательно спокоен за свою бесценную шкуру. Или мне по-прежнему что-то угрожает?

— Думаю, нет. Но об этом лучше говорить в доме.

Немного сыроватые дрова потрескивали в камине, огонь отбрасывал неровный отблеск на лицо Вохи, расположившегося рядом со мной на медвежьей шкуре с местами выбитым мехом. Я плеснул коньяк на донышко пузатых бокалов и отодвинул погребец поближе к оскаленной пасти моего самого любимого домашнего животного, отстрелянного много лет назад. Я бы с удовольствием приложил усилия, чтобы шкурки Педрилы и Трэша тоже украшали пол, но, боюсь, Гарик, вооружившись «Вальтером», решит, что его папаша просто обязан составить компанию животным и завершить композицию у камина.

— Так где же твой непосредственный руководитель, Андрей? — спрашиваю, опрокинув в себя добрый глоток напитка, сделанного из урожая легендарного тридцать седьмого года. — Чего молчишь? Доложи, как Рябов побежал к Вершигоре, от спешки забрасывая ноги за уши. Естественно, после того, как вы обгадили все, что можно, и особенно — нельзя.

Воха молчал, словно задался целью доказать, что является хотя бы дальним родственником моего водителя.

— Лады, — говорю примирительным тоном, безбоязненно протягивая руку к медвежьей морде. — Рассказывай.

— Откуда ты знаешь, где я был?

— Расслабься, я не ясновидящий. Однако последние события кое о чем позволили догадаться. Где ты был — не ведаю, зато понимаю — след оборван. Иначе ты бы встретил меня не с таким сияющим видом.

— Вид у меня всегда спокойный. Даже сейчас.

— Сейчас да. Но когда я тебя увидел, аж жутко стало. Испугался, вдруг Андрей фамилию поменял. Был Воха, а стал Медузер-Горгонер… Рассказывай.

— Менеджер познакомился с Лидочкой в салоне «Ирина». Она демонстрировала меха. Салон «Ирина»…

— Знаю, чье это гнездовье.

— И что директор?

— Тоже. Она не просто директор, но и агент конторы. Таких, как Ира, в архивные не списывают.

— Лида попала в «Ирину» по протекции…

— ГБ…

— А вот и нет, — наконец-то влил в себя «Бурбон» Андрей.

— Извини, чуть было не позабыл, что ты сам оттуда. Значит, свои способности по шерлокхолмовской части больше не собираюсь демонстрировать.

— Да?

— Не веришь? Спорим на ящик водки?

— Не рискну. В конце концов за ящик даже ты помолчать можешь, — оскалился бывший офицер.

Я миролюбиво разлил коньяк в рюмки и лишь затем сказал:

— Рановато назначил тебя замом Рябова. У тебя к руководству никакого нижайшего почтения.

— Зато я тебя уважаю. Честно.

— За что, интересно? За зарплату?

— За то, что ты за чужими спинами не прячешься, — глядя в мои глаза, жестко сказал Андрей. — За то, что не такой, как другие. Ты — мужик.

— Воха, — несильно тыкаю его кулаком в плечо, — тебе уже есть, с кого брать пример. Говори.

— Лиду подвел в «Ирину» фотограф Николаев. Выпить не дурак, грешит косячками, но мастер хороший. Специализация — эротическое фото.

— Из подворотни?

— Сегодня почти ни одно издание без голой девки не сыщешь. Я проверил, гонорарами его не обижали. Лиду познакомил с Ириной не бесплатно. Сейчас развелось этих школ красавиц, фотомоделей всяких. Варьете опять же. Словом, красивые телки — они нарасхват. Николаев и на этом подзарабатывал. Тем более у Лидочки грудь необъятная…

— Была необъятная, — поправляю с какой-то непонятной самому себе долей горечи. — До того, что, видимо, в объектив «Никона» плохо влазила.

— Николаев работал «Минолтой».

— Молодец, все знаешь. Будь здоров, — чокнулся я с заместителем Рябова и только после того, как мы проглотили коньяк, разжигающий в крови жар, до меня дошло:

— Ты сказал работал?

— Вот именно. Когда я говорил с Ириной, Николаев уже был при смерти. Менты сразу определили — элементарное ограбление. Аппаратуры нет, карманы вывернуты, часы сняты. У них каждый день по городу десяток таких случаев. Правда, другие иногда выживают, но фотограф оказался не сильно фартовым — перелом основания черепа, умер не приходя в сознание, по дороге в больницу. Рябов действительно у Вершигоры.

Мне без пояснений Сережи ясно, отчего он решил снова навестить начальника Управления по борьбе с организованной преступностью. Сережа всерьез не допустит мысли, что в больнице снайпер промахнулся по мне. Как же, жди. Если бы он действительно промазал, так следующим выстрелом прошил бы нас с сиделкой наверняка. Уровень, как выразился Сережа. Вот именно. Снайперы такого уровня если и делают второй выстрел, то только для контроля.

Значит, Воху срисовали в «Ирине», наш с Рябовым нехитрый ход просчитали — и все концы в воду. Грохнули бы фотографа тем же способом, что Лиду, впору о дурном задуматься. Хуже нет, когда любители в профессионалов играют. Ситуация ясна: выстрел снайпера — это еще и напоминание, сиди спокойно и не каркай, тебя же никто не трогает, а совсем наоборот, мы твое душевное спокойствие оберегаем. К чему рефлексировать, на кого Лидочка покойная вкалывала, чем человек меньше знает, тем полезнее для его здоровья.

Партнеры это или противники Вершигоры — пока не главное. Мой ответ генералу они услышали и мгновенно сделали выводы. Уровень, что и говорить. Значит, могу быть спокоен, пусть даже подтвердится предположение: на Ланду меня оттянули намерено. Или позволили сохранить хорошую мину при плохой игре, дав таким образом повод для отказа генералу. Точно уровень, боится хоть на миллиметр мой престиж надорвать, бережет его отчего-то, при всем том явно не опасаясь, что я хоть каким-то образом смогу обидеться. Все свои ребята.

В том числе господин-товарищ генерал. Он тоже ведет игру по правилам. А что мне делать? Нарушать правила, лицо терять, наставить на начальника Управления перочинный нож и грозно заорать: «Колись, мент поганый, кто тебя озадачил. Ты свои сказки о борьбе с преступностью по телевизору рассказывай. В передаче „Спокойной ночи, малыши“. Пятилетние дети, может, еще и поверят. Вместе с теми взрослыми, у кого диагноз по части дебилизма на лбу большими буквами пропечатан. Тебе бабок с семечками гонять позволили, карманников обезвреживать, с экономической преступностью на уровне магазина тоже сражаешься. Поведай, с кем это твои начальники сражение планируют, какие призы надеются содрать».

Вершигора вряд ли мне ответит. Не оттого, что сам может только догадываться об истинных целях. Просто я дурных вопросов задавать не буду.

Правила игры — вот что удерживает страну от полной анархии. Потому я и прокурора не напрягал, мента Хлудова через свою бригаду не доставал, пускай мои орлы способны выуживать чистосердечные показания со скоростью смены министров обороны. Этот мент в их руках не сильно бы трепыхался, с ходу выложил, кто ему Ланду заказал. Или по чьему приказу он фирму накрыл, дело тут же следователю сбросил и дальше ускакал сражаться с экономическими преступлениями на своей «ауди». Тебе, волчара, при ментовской зарплате да нынешних ценах на овес можно только о том автомобиле мечтать, который едет на веревочке позади форменных сапог. А ты еще и дачки прикупаешь…

Прежде, помню, ментам было запрещено под страхом увольнения по доверенности ездить, они свои машины, на тещ-пап оформленные, в трех кварталах от работы ныкали. Зато теперь — да здравствует демократия! У любого райотдела столько машин понатыкано, запрещающие знаки пришлось выставить. И после всего кто-то осмеливается выть о падении жизненного уровня населения? Граждане-фраера, вы любого мента спросите: когда было лучше, при прежней советской власти, с хорошим окладом, жильем без очереди, пайками, или сегодня, месяцами без зарплаты, квартирной шары и прочими трудностями. Интересно, ответят менты или привлекут за антисо… тьфу, ну и коньяк забойный… антигосударственную пропаганду. Правила игры должны соблюдать все. Не нравится — не банкуй, в игру вход свободен, желающих много, и даже выход есть, вопреки пословице… Утро застало меня на медвежьей шкуре у потухшего камина. Едва приоткрыв глаза, я понял: начинается игра без правил. Опасность уставилась на меня немигающим взглядом и изготовилась к прыжку. Перекатываюсь на бок, извлекая из так и не снятой кобуры пистолет, однако Педрило даже не думает атаковать.

Недоверчиво покосившись в сторону кота, прячу «ЗИГ-Зауэр» под мышкой и, только надев обувь, окончательно понимаю, отчего кот не впился когтями в меня, когда я спал.

— Скотина блядская! — ору неожиданно для самого себя, извлекая ногу из заминированного Педрилой туфля. Клянусь самым святым, даже здоровьем детей моих неблизких соседей, в глазах этого персидского экстремиста просквозило райское наслаждение.

— Дорогой, ты меня звал? — прискакала на мой вопль отчаяния Сабина.

— Вот именно тебя! — рявкнул я, надвигаясь на Педрилу с обувью наперевес.

Волосатый выродок тут же перестал чувствовать себя триумфатором, распушил хвост и помчался вверх по лестнице.

— Прекрати издеваться над животным, — как можно мягче потребовала супруга.

— Это ты своему коту проповедуешь или ко мне обращаешься? — поинтересовался я, понимая, что генеральное сражение с котом откладывается. — Ты лучше понюхай, как от меня пахнет!

— Как на улицах, — улыбнулась Сабина. — Завтрак готовить?

— Обязательно. Меню будет таким: ванна, свежая сорочка… Да, водитель явился?

— Ждет в машине.

— Скажешь, чтобы в следующий раз он приехал в «собачьей будке». Твой Педрило на этом свете явно задержался.

— И ты тоже! — раздался сбоку голос моего единственного наследника.

— Гарик, тебе Педрилины лавры спать не дают? — заметил я и мягко бросил ему башмак с кошачьим автографом. — Ты чего это раздухарился с утра пораньше?

Гарик успел среагировать на мое движение. Он высоко подпрыгнул и ударил по туфле ногой влет. За такую меткость я сходу простил ему доброе пожелание в адрес родителя — башмак опустился точно на любимый рояль моей драгоценной супруги.

— Тебя, папуля, в школу вызывают, — гадливо улыбаясь, поведал Гарик. — Они тебе про меня такое расскажут… Точно сдохнешь.

— Главное не предстоящая гибель, а известие о том, что наконец-то у меня командиры выискались. Смотри, Гарик, будешь хорошо учиться, в институт поступишь. Закончишь его с отличием, тогда, может быть, тебя кто-то возьмет шестерить на лоток.

— Нужен мне институт! Что я, дефективный? Ты мне магазин купишь. В Париже.

— Непременно. Рядом с домом Лени Голубкова.

— Дорогой, — оторвала меня от воспитания подрастающего поколения влетевшая в холл Сабина. — Ванна готова… Боже, ты что наделал, опять своими выходками нас в могилу загнать хочешь? Пережить не смог, что две ночи подряд здесь находился, а не у своих сучек…

— Трахаешь, что шевелится, — подключился Гарик.

Обычно Сабина при подобных демаршах семейные сцены прекращает, уволакивая Гарика в его комнату. Однако сейчас она не обратила на его глубокомысленное замечание никакого внимания.

— Ты зачем эту гадость на рояль забросил? — продолжила свой драматический монолог супруга, однако я не позволил ей почувствовать себя пифией на страже семейного очага.

— Заткни пасть.

— Как ты разговариваешь при ребенке?

— А ты что мелешь?! Думаешь это я? Нет, дорогая, это Гарик башмак с говном на рояль забросил, — чуть спокойнее говорю жене, и Сабина прямо-таки с педрильским блеском в глазах поворачивается к начинающему бледнеть сыночку.

В ванную я отправился с весьма достойным видом главы семейства, умеющего создать в доме атмосферу уюта, тишины и покоя.

Подъехав к своему предприятию, я с чувством глубокого удовольствия отмечаю: если загробная жизнь существует, то дорогой товарищ Андропов одновременно торчит на небесах и сам на себе. Наверняка радуется, как моя фирма, в отличие от многих других, до сих пор свято выполняет его предначертания по поводу максимального использования каждой минуты рабочего времени. Тротуар и проезжая часть у дверей «Козерога» утыканы машинами сотрудников так плотно, что я немедленно сделал выговор сам себе. Нечего на работу опаздывать, господин генеральный директор, собственную машину припарковать негде.

— Давай во двор, — руковожу Сашей.

Водитель без особого удовольствия свернул в подъезд и остановился возле мусорного бака с надписью «Ветераны труда обслуживаются вне очереди».

Саша не любит, когда «Волга» стоит во дворе. Кто-то из жильцов приладился изредка обливать автомобиль помоями, и шофер, вместо того, чтобы найти и обезвредить хулигана, терпеливо моет «Волгу», свято помня о необходимости нерушимости общественного согласия. Он наверняка давно усвоил: машины во дворах мешают многим, в основном тем, у кого своей нет.

В приемной меня ждала целая делегация. Я успел отметить, что директор Центра современного искусства доктор искусствоведения Дюк ерзает на стуле с более перепуганным видом, чем козлобородый бухгалтер, а потому успокоил всех присутствующих:

— Слава Богу, у генерального менеджера предынфарктное состояние. Кто из вас первым начнет намекать, что мне пора копировать его поведение? Добровольцев нет? В таком случае прошу прощения у бухгалтерии. Ей достанутся жалкие остатки моей крови после визита господина Вепринцева.

Приняв эти слова как руководство к действию, Дюк влетел в мой кабинет с такой скоростью, словно его тренировал великий стайер Педрило.

Доктор искусствоведения нашел свое место в жизни на антикварном поприще и торгует произведениями искусства так лихо, словно основным условием при защите диссертации было всучивание комиссии подделок картин великих художников.

Подлинный антиквариат в его лавке можно с лупой искать, однако у Дюка другая точка зрения. Он полагает — сегодня старинной вещью вполне можно считать дубовый стол образца пятидесятого года. Не спорю, ему виднее, в конце концов глупо дискутировать с доктором искусствоведения по поводу того, что может считаться антиквариатом. Тем более Дюк умеет убедить солидных людей, бросившихся вкладывать деньги в вечные ценности: предлагаемый чугунный прибор «Три медведя на поваленном дереве», стоявший в свое время на столе маршала Ворошилова, представляет для мировой истории и подлинных коллекционеров куда большую ценность, чем живописный плагиат Шишкина на зоологическую тему.

— Кто в тебя стрелял? — шепотом поинтересовался Дюк, зыркая глазами по углам кабинета с таким напряжением, будто там засели снайперы, замаскированные моющимися финскими обоями.

— Успокойся, профессор. Это случилось по ошибке.

— Да? — недоверчиво переспросил доктор наук, и я заметил, как на его лбу проступили горошинки пота.

— Говорю тебе, произошла накладка.

— Точно?

— Двести процентов. Я выяснил — киллер охотился за тобой, значит… — осекаюсь на полуслове, потому что отважный Дюк перекривился, словно у него заныли даже фарфоровые зубы; того глядишь, доползет до койки генерального менеджера, чтобы составить ему теплую компанию по поводу сердечного приступа.

— Может быть, — пискнул Дюк. — Тем более, на меня наехали!

— Не может быть, а точно. Мы же с тобой похожи, как сиамские близнецы на Пизанскую башню. Да, кстати, туалетную бумагу уже выдать или ты еще способен минуту продержаться?

— Тебе бы все над людьми издеваться, — начал успокаиваться доктор наук. — Над теми людьми, которые за небольшую процентовку приносят колоссальные доходы. В тебя, наверняка, стреляли именно по ошибке. Зато на меня наехали! Слышишь, на меня наехали, а ты, вместо того, чтобы принимать действенные меры в сложившейся ситуации, скалишь зубы. Можно подумать, тебя не коснется… Без меня торговля тут же рухнет.

Я рассмеялся от души, и Дюк тут же пояснил:

— По крайней мере, в салонах.

— Лады. Выкладывай, что у тебя. Кстати, объявляю благодарность с занесением в личное дело: по части нудностей ты уже догнал генерального менеджера. Если нет, постарайся убедить меня в обратном.

— Один наглец пытается вернуть товар.

— Обычное дело.

— Да, но он требует неустойку.

— Пошли его.

— Уже послал. Но ты бы слышал, какими словами он отвечал. Я думал, это порядочный бизнесмен, однако он выражается, как последний уголовник. Даже от тебя я ничего подобного не слышал.

— Спасибо за комплимент. Отчего же разгорелся искусствоведческий спор?

После этого вопроса Дюк начал ерзать, словно в кожаном кресле под его задницей вырос гвоздь средних размеров.

— Опять новоделами балуешься?

Воинственный запал Дюка тут же улетучился. Доктор наук потупился, окончательно капитулируя после моего порыва записаться в вассалы наехавшего на него клиента.

Сто раз говорил этому выдающемуся деятелю искусств — всучивай лохам новоделы без присущего тебе наглого апломба. Однако в разговорах с новоявленными собирателями доктор наук продолжает держаться так, словно Рембрандт, прежде чем приступить к работе, сто раз советовался с Дюком по поводу композиции картины «Даная».

Против новоделов в салонах я не возражал, потому что таким образом поддерживал кавказских беженцев. Мастера-золотые руки изготавливали дуэльные пистолеты, сабли, кинжалы точно так, как их деды-прадеды, «калашниковых» и «макаровых» в своей мастерской они не сочиняли. Однако их работы от подлинно старинных вещей может отличить только специалист, а не основные клиенты Дюка, толком не знающие разницы между иконой и переводной картинкой.

Лежит на полке пистолет, по всему видать, старинный, оттого как в нем обоймы нет. Красивый, длинноствольный, переполняющий радостью сердце какого-то лопуха. Пусть себе покупает. Лох ведь не догадывается: действительно старинный пистолет стоит в десять раз дороже. И прекрасно, человек средства экономит, да и не все ли равно, что у него в доме валяется: новодел или подлинно старинная вещь?

Дюку этого явно недостаточно. Он, чтобы эрудицией блеснуть, поскорее товар сбагрить, вполне может доверительно поведать клиенту: это пистолет, из которого Мартынов палил по Лермонтову. Кстати, на соседней полке лежит кинжал, принадлежавший той самой княжне, с которой великий поэт лепил образ Мэри, хотя в реальной жизни ей повезло встретиться со Степаном Разиным.

Причем доктор наук лепит горбатого такими словами, каких его потенциальный клиент не мог слышать даже на пересылке. Однако, видимо, кто-то научил одного из таких пациентов понимать прекрасное.

— Интересно, Дюк, что ты всучил человеку? Наверняка гнал полову. Это ты умеешь. Что-то вроде «Необычайное восприятие мира художника несомненно повлияло на выбор модели и придало общему решению тот декоративный вид…» Ты кончай этот самый вид из себя устраивать, тоже еще безмолвное приложение к креслу выискалось.

— Прекрати хамить! — взвизгнул Дюк.

— Прошу прощения. Раз ты такой крутой, иди сам с клиентом разбираться.

— Что я такого сказал? — снова занял глухую оборону доктор наук. — Просто попросил тебя, по-дружески…

— Короче, Дюк. Ты забыл, сколько стоит минута моего времени?

— Клиент интересовался эротикой…

— И ты всучил ему двухтонную статую «Леда и лебедь», которая стоит возле Центра современного искусства. Правильно сделал. Она всему городу на нервы действует.

— Живописные произведения ему не понравились, — не повелся на мелкую провокацию доктор искусствоведения. — Однако я сумел убедить его купить раритет. Настоящий, вот в чем загвоздка. Самый что ни на есть подлинник, а вовсе не пейзаж неизвестного голландца работы Антоновского.

— Интересно. Чтобы ты лоху да настоящую ценность предложил? Дюк, как дела со здоровьем? Не знаю, что тебя подвигло мимо настоящих клиентов антиквариат пузырить. Короче, в чем дело? Ты загнал первый номер журнала «Плейбой», а клиент вместо Мэрилин Монро обнаружил на развороте Нонну Мордюкову?

— Он приобрел «Эротические сонеты» Эфроса, выпущенные в двадцать втором году тиражом двести шестьдесят экземпляров. И теперь имеет наглость заявлять, что это фуфель, и даже требовать каких-то мифических неустоек. Ты с ним должен разобраться! В конце концов, я вопросами охраны не занимаюсь.

— Ты уверен, что это подлинник?

— Еще бы! — выпалил доктор наук с таким видом, словно его заподозрили в шпионаже в пользу неспособного как следует платить государства.

— Нитки проверял?

— Зачем?

— Так, теперь слушай внимательно. В то время, когда ты служил директором музея и сдувал пыль с бесценных полотен, половина из которых сам знаешь, чего стоит, была история с Эфросом. Некие ловкие ребята разыскали в одной из типографий бумагу, застрявшую на складе с легендарных тридцатых годов. Ребята были ушлые, не только платину из ракет воровать умели, а потому, используя последние достижения военных технологий, запалили дополнительный тираж Эфроса, один в один. Только вот позабыли указать в выходных данных, что это переиздание. Технология сперва помогла им хорошо заработать, а затем погубила. Нитки выдали. Те самые, которые использовались в обмотках агрегата, о существовании которого население не догадывалось. Усек, профессор?

Дюк стал потеть с удвоенной энергией. Еще бы, это в меня снайпер по ошибке палил и промазал, а действия хозяина «Эротических сонетов», с точки зрения доктора наук, могут быть более прицельными по отношению к выдающемуся искусствоведу.

— Значит так, Дюк. Дуй к Студенту, и, если Эфрос шит далеко не белыми нитками, неустойку заплатим без второго слова.

— Зачем, что, ты этого бедуина отогнать не можешь?

— Могу. Но вдруг он решит отомстить? Смотри, Дюк, я за тебя переживаю. Выползешь на улицу, а лох тебя кирпичом между ушей шандарахнет. Не спорю, может, благодаря этому поумнеешь, однако существует вероятность и другого исхода. В общем, к чему мне вероятные громадные расходы фирмы?

— Какие?

— Гробокопатели сейчас за яму берут двести баксов… Шутки в сторону. К эксперту пойдешь для очистки совести, если мое предположение подтвердится, неустойка будет выплачена. Причем, в том объеме, что требует клиент. И, чтобы тебе совсем радостно на душе стало, за твой счет. Попробуй возразить.

Как же, жди. Дюк прекрасно понимает: у меня, в отличие от современных бизнесменов, школа старой закалки, когда честное слово было надежнее любых подписей и печатей на договорах. А попробует все-таки что-то лепетать, так не только клиенту, но и мне заплатит, причем гораздо больше. Такими деньгами престиж фирмы оценю, Дюк на общественных началах год торговать будет.

После того, как доктор наук осчастливил меня своим отсутствием в кабинете, сюда степенно внес свою козлиную бородку главбух.

— У нас возрастают расходы, — поведал страж каждой копейки фирмы. — Причем совершенно ненужные, я не позволю, чтобы средства уходили в воздух.

— Опять кто-то по телефону рассказывает Америке, почем кило семейных трусов на рынке Южноморска?

— Слава тебе, Господи, с этим покончено. В начале месяца ввели новые налоги…

— Оплатим.

— Куда денешься, хотя деньги немалые. Нам увеличили плату за пользование водой и электроэнергией. Вместе с тем вода подается крайне нерегулярно, о свете говорить не приходится. Главный инженер настаивает на покупке второго генератора. Твое решение?

— Задача на пифагоровском уровне. Полторы штуки зелени — есть о чем говорить?

— Это твои деньги, и в мои функции входит уберегать фирму от ненужных растрат.

— Да, если бы не ты, бабок бы вылетало в пять раз больше, — признаю высокий класс работы главбуха, от которой вся фирма стонет. Еще бы, не так давно настучал на Марину: она, видите ли, слишком дорогое мыло для фирмы приобрела. Представляю, какой экономией он бы занялся на собственных похоронах, лежал бы в гробу и торговался с могильщиками. Еще один ходячий пример старой закалки в новых исторических условиях. Правильно, копейка доллар бережет.

— Генератор необходим для работы, значит, его следует приобрести, — принимаю архиважное решение и тут же дополнительно озадачиваю специалиста, которого начальник отдела снабжения иначе, чем Зажимконторой, не именует. — Скажешь юристам, пусть подают в суд.

— На кого именно? — спрашивает без тени удивления главбух.

— На «Южводоканалтрест» и «Южэнерго». Если они увеличивают расценки за воду, которую стали отключать, какой еще нужен повод? Энергетикам мы платим регулярно? Какого черта должны тратиться на генераторы? Подбей все бабки, сделай выкладку, сколько мы переплачиваем. Сравни прежние цены, когда вода поступала круглосуточно, и нынешние при их дурацких экономиях. То же самое со светом. Мы должны платить гораздо меньше, чем положено, если нам вырубают свет, когда кому вздумается, однако отчего-то башляем им в полной мере. Из сего следует — фирме наносится огромный материальный и моральный ущерб.

— Но ведь существует понятие «плановое отключение электроэнергии», — слабо возразил главбух.

— Оно что, в Конституции значится? Там как раз наоборот сказано. Это твое понятие — для малоумных, платящих за несуществующие услуги. Мы этого делать не обязаны, более того, должны бороться за социальную справедливость.

— Ты создаешь прецедент, — все понял бородатый умница, покидая кабинет. — Мне кажется, из этого ничего не выйдет.

Еще как выйдет. Руководство города после искового заявления до потолка взовьется: вдруг другие по моим стопам попрутся? Окончательно поймете, ребята, в каком состоянии я пребываю после стрельбы в больнице, если веду себя так, словно родился вовсе не в стране непуганых идиотов. По крайней мере, визит Рябова окончательно убедил меня — этот прецедент стоило создавать.

Вместе с кофейником Сережа притащил в кабинет ауру полного спокойствия. Однако изо всех сегодняшних визитеров Рябов сумел удивить меня по-настоящему. Сережа налил кофе в две крохотные чашечки.

— Что ты делаешь, Рябов? — с ужасом расширяю глаза. — Ты решил отравиться в моем присутствии? Ведь эта гадость для тебя страшнее цикуты.

— Устроил мне ночку, — одним глотком уничтожает свою порцию Рябов. — Я, наверное, скоро пойду на пенсию.

— Производство, Серега, у нас, конечно, вредное, но не до такой же степени, — принимаю всерьез рябовские примочки.

— Не скажи… Знаешь, как у тебя микрофончик возник? Пока мы со свадьбой суетились, в сети неполадки случились. Продолжать?

— Нет.

— Да, я иногда себя тобой чувствую.

— Взаимно. Ты правильно решил. Двух трупов от нашей пинкертоновской деятельности за глаза хватит.

— Вот-вот. Потому дальше не рыл. Зато тебе кое в чем помог.

— Посредством генерала?

— Не того, что ты подумал. Вершигора, кстати, глазом не повел.

— Ну, дает, — искренне восхищаюсь я. — Знал, у него нервы крепче колючей проволоки… Или наш воитель организованной преступности за собой глаз сцинковал?

— Сейчас не это важно. Меня ты волнуешь.

— То есть?

— Данные по группировке Гуся. Если их потребовал, значит снова в заду горят огни. Пионерских костров. Я думал, ты хоть чуть изменился. Ошибся, видно. Бригады «Ромашки» мало? Теперь гусят самолично пострелять вздумал? Хватит!

— Сережа, чего ты такой военный? Прямо-таки генерал. Только, врубись, для тебя я пожизненно маршал. Не дуйся, Рябов. Я же на твою линию дальнейшего поведения не еду. И тебе полностью доверяю, даже не любопытствую, о чем ты с Вершигорой бухтел.

— Ну да. Можно подумать. А то я тебя не знаю.

— В таком случае я тебя тоже неплохо изучил. Только подстраховываю куда с меньшим нахальством. Значит, так. Иди отдыхай. И продолжай в том же духе. Понадобишься, свяжемся. Воха работает между нами. Пусть, между делом, выявит связи некого Хлудова. Подробности — у главного инженера.

— Андрей сейчас занят похоронами. Тебе на кладбище соваться не след.

— Точно. Вдруг там повстречаю наемных убийц. Правильно, Сережа.

— Только не забудь бумажки…

— Видимо, ты действительно устал. Иди отдыхать. И скажи Марине, что на ближайшие полчаса я скоропостижно скончался для всех.

— Даже для президента? — тяжело приподнялся из-за стола Рябов.

— Тем более для него. Никак, понимаешь, на именной ствол не расколется. А у меня только на него вся надежда. Кстати, если речь зашла на оружейную тему, скажи, чем исполнили Лиду?

— Калибр 7,62. Быть может, «самозарядка» Токарева с оптикой? — снова опустился в кресло Сережа.

— Быть может? Значит, ствол не бросили? Да, вряд ли такой винт одолжили на одном из воинских складов.

— Знаешь, сколько этих складов разбомбили с девяносто первого года? Скажу больше. В то время Советская Армия реализовывала «токаревых» охотникам. А как эта винтовка расползлась по горячим точкам… Кстати, самое интересное здесь не оружие, а патрон.

— А чего в нем особенного?

— Пуля. Если она попадет в палец — все равно смерть неминуема. Крохотная дополнительная капсулка… Такие боеприпасы были на вооружении спецподразделения «Гюрза».

— Были? — «Гюрза» расформирована два года назад. Подразделение засекреченное, личных дел нет ни в одном архиве. — Тогда это точно не «токарев», Сережа. Всякую разную стрельбу, вроде «калашникова» или «токарева», снайпер бросил бы, не задумываясь. Кроме того, я не слышал звука выстрела, а стреляли…?

— Крыша соседнего дома.

— Значит, метров семьдесят по прямой. Усекаешь?

— Быть может, «драгунка»?

— Вряд ли. Чересчур громоздка, глушитель на нее не приспособишь… «Гюрза», говоришь? А о «ВСК» ты слышал?

Рябов отрицательно покачал головой.

— Ну, даешь, — искренне удивляюсь я, — тебе бы все с любимым «узи» гонять. С этой пукалкой только банки грабить, с пяти метров огонь вести. А теперь представь себе винтовку, разбирающуюся за доли секунды, с интегрированным глушителем, охватывающим весь ствол, емкость магазина…

— … Десять патронов, — продолжил Рябов, — вес с оптикой чуть больше трех килограммов, с ночным прицелом НСПУ-3 — вдвое больше. Легко носится в специальном контейнере, замаскированном под обычный «дипломат»…

— Ну ты и сволочь, — искренне возмущаюсь я.

— А как ты думал? Безнаказанно втыки мне делать? Думаешь, не знаю, чем именно ты арсенал пополнял? Тем более, Воха мне подчиняется.

— Так чего ты мне насчет «токарева» лапшу вешал? Хотел, чтобы я как бы невзначай, если что, подтвердил ментам их профессиональное мнение по поводу орудия убийства? Твои дружки, уверен, даже не подозревают о новых типах оружия, созданного за последние несколько лет. Они все бегают с «макарами» полувековой давности, покажи им наш арсенал, решат, что мы его украли со съемочной площадки фантастического боевика. Даже если речь пойдет о том же «стечкине».

— «Стечкина» они видели, — берет под защиту своих дружбанов Рябов.

— Конечно. Но только двадцатизарядный пистолет-пулемет. Но покажи им «Бердыш», «Дротик» и особенно «Кобальт», да скажи им: это пистолеты и револьвер работы Стечкина, они подумают — ты мозгами поехал… У нас даже «Кэт-9» имеется. Что это такое, твои менты и через десять лет знать не будут. В общем, я за них спокоен. Особенно в конкретно интригующем нас случае. Заказные убийства не раскрываются — это все на память выучили.

— Ну и что? Кстати, процент раскрытия убийств у них улучшился.

— Это единственное, что меня на свете держит. Конечно, улучшился. В последнее время люди гораздо чаще стали скандалить по поводу нашей распрекрасной жизни. И вот какая-то Зина даст наповал своему Васе молотком по темени на кухне или, наоборот, пьяный Вася врежет Зине между глаз табуреткой — и менты тут как тут раскрывают убийство по горячим следам из кухни до комнаты…

— Не скажи, — снова выступает ментовским адвокатом Сережа, — они и заказные убийства…

— Конечно. Особенно такие, когда Зина сама не решается дать Васе по голове, а нанимает для этой цели за двести долларов и две бутылки водки недавно откинувшегося соседа Федю… В общем, ты вместо своих рассказов лучше бы таких пулек раздобыл для нужд фирмы, учитывая пополнение арсенала.

— Каких пулек?

— Вроде той, которой Лиду одарили. Да, Сережа, ты совсем перепарился, иди отдыхай.

Оставшись наедине с изрядно опустевшим кофейником, я, не торопясь, вскрыл конверт и достал из него несколько ксерокопированных листков.

«По учетам оперативных служб в состав группировки входит около восьмидесяти человек, среди них примерно полсотни активно действующих. Группировка контролирует коммерческий банк „Вега“, совместные предприятия „Нептун“, „Бриз индастри корпорейтед“, казино „Босфор“, автосервисное предприятие № 11, коммерческие структуры „Нектар“, „Олли“, „Медведь“, имеет интересы в гостинице „Европа“, дискотеке „Орфей“ и некоторых других доходных точках. Группировка любит отдыхать в ночном клубе „Арлекин“, в ресторанах „Три богатыря“, „Восток“, а также в барах „Туз треф“, „Ровена“, „Скала“. Вожаком группировки является Гусев (после гибели ее основателя Стеблиненко). Арбитр и консультант гусевских вор в законе Илья Никифоров. В авторитете Бутылка, Куделя, Квач, Дубина, Порох.

Особенностью группировки можно считать тесные контакты с местными правоохранительными органами. В организации и ведении разведывательной деятельности прослеживается профессионализм. Характерно, что на территории гусевских расположена Школа милиции. Особое внимание служба безопасности группировки уделяет сбору компромата на руководство местных правовых структур (видео-, фото- и аудиоматериалы). На вооружении имеется стрелковое оружие и гранаты. Практически все заказные убийства, совершаемые на контролируемых территориях, отличаются профессионализмом в организации и исполнении. Лидеры группировки предпочитают вкладывать деньги в недвижимость за границей (Германия, Кипр, Испания, Греция)».

Пробежав еще раз глазами текст, я свято выполнил то, о чем порывался напомнить Сережа. Зажигалка полыхнула рыжим языком огня, и сведения о крыше господина Ланды обуглились на дне пепельницы.

Что же ты, гусь лапчатый, охрана пресловутая, пальчиками не дергаешь, когда менты в твоем хозяйстве шмон наводят? Курочку Юрика с его яйцами золотыми серкупят, а другая птичка отчего-то не шевелится при всех ее связях. Или твой арбитр международной категории присоветовал с места не рыпаться? Наглый ты, как танк, а здесь скромность проявляешь прямо-таки невообразимую. Осторожничаешь? Быть может, это с годами приходит. Правильно. Не любите, девочки, бригадных ребят, не берите с них примера, мальчики. Кто, кроме меня, знает: почти всем из них так и не доводится пользоваться своими виллами в Германиях и кипрскими особняками. Исключение составляют лишь единицы. Умницы, умеющие просчитать ситуацию.

Пока вы, лихие ребята, рэкетом среди кооператоров промышляли да всякие дешевые базары брали под контроль, в кабаках мзду сшибали — все было тип-топ. А как на серьезные деньги замахиваться стали, вам мгновенно укорот сделали. Каждый должен в этой жизни свое место знать, а кто о том забывает, раззевая рот жадный на торговлю энергоносителей, крутые банки, не говоря об оружии и наркотиках, тех интеллектуальная элита в момент останавливает. Сколько уже авторитетов и воров в законе полегло, впору мартиролог составлять. Гангстерские войны случаются, но это все больше отмазка для обывателей. Легко и просто выдать действия воронов за последствия львиных разборок. Карр!

Да нет, «карр» пока слабо получается. Я ведь белый еще и потому, что кресло без чина занимаю. По должности, правда, согласно штатному расписанию, однако подпись руководителя такого ранга стоит немногого. Не могу же я за один росчерк пера на каком-то прошении-разрешении потребовать виллу во Флориде или пару лимонов на донельзя распухший швейцарский счет. Правильно, меня так дешево не купишь, захотел бы — давно стал государственным чиновником или народным депутатом, как некоторые партнеры. А зачем? Если сильно захочу, я в том Майями столько домов накуплю, сколько им и не мечтается. Только к чему мне этакая прорва недвижимости, тем более в Майями у меня уже два дома есть.

Один поменьше, чем четырехзвездочный отель, но он считается персональным жилищем, зато гостиница дает неплохой доход. Дешевые вложения всей гусевской команды на том Кипре в сравнение не идут. Это только нищие, вроде них, во второразрядных Европах на недвижимость клюют. Америка им не по карману. Тем более родной город. У нас хорошая квартира в два раза дороже кипрской виллы.

Зато, в отличие от всех этих львино-вороньих сообществ, у меня преимущество есть. Та самая свобода как осознанная необходимость быть вполне самостоятельным человеком, не связанным ни с кем особыми обязательствами. При том мне даже пресловутая депутатская неприкосновенность даром не требуется. Воронов не сажают. Убить могут, но за решетку отправить — это из области псевдонаучной фантастики.

Впрочем, от взрыва или пули эта самая неприкосновенность еще ни одного депутата не защитила. Она им по другому поводу требуется; зря что ли один из очередных Генеральных прокуроров на всю страну пискнул — ой, каких невероятных размеров достигла коррупция в высших эшелонах власти. Вот глупыш, забыл, зачем его к месту определили, кто на твои воинственные писки внимание обращать будет, для такого даже инсульта жалко, а потому — дуй непримиримо сражаться за соблюдение законов на передовую, тут как раз освободилось место прокурора в громадном городе Калиновка. Там среди двадцатитысячного населения с таким-то служебным рвением ты точно разоблачишь какого-то коррумпированного до мозга задницы председателя райпотребсоюза.

— Марина, кого черт принес? — реагирую на вызов селектора.

— Ты не поверишь своим глазам. Кстати, Степанченко звонил, оставил для тебя сообщение.

— Ланду вызволил?

— Пока нет.

— В таком случае, давай свой сюрприз.

Увидев вошедшего, я чуть было ни удивился. Возле двери виновато улыбался начальник отдела снабжения, который несколько дней назад выскочил за границу отмечать медовый месяц.

— Ну, чем ты меня в очередной раз порадуешь? — спрашиваю у Константина грозным голосом. — Греция по поводу твоего визита нам войну еще не объявила?

После сообщения Марины о намерении адвокатуры составить мне компанию во время обеда, с ходу понял: рабочий день будет гораздо плодотворнее и насыщенней, чем могло мечтаться. Потому со спокойной совестью потащил за собой из фирмы как никогда тихого начальника отдела снабжения.

Я не без удовольствия пнул ногой сияющий бок новенького «БМВ» начальника отдела снабжения и скомандовал:

— Давай, отпирай свое сокровище.

Несмотря на явно трепетное отношение к движимой собственности, Костя бросил на меня преисполненный благодарности взгляд прежде, чем расколдовать свою суперсекретную сигнализацию. Представляю, что бы стало твориться в офисе, если бы я начал выяснять подробности очередных подвигов и приключений моего чиновника для особых поручений, а потом, к вящей радости Марины, делать собственные выводы. Разговоров в «Козероге» на месяц вперед могло прибавиться, учитывая, что тема отправки Константином генерального менеджера в объятия сердечного приступа уже начала всем поднадоедать.

— Гони в мой ресторан, — отдаю команду хранящему молчание Косте и в зеркале бокового обзора замечаю, как следом за нами набирают скорость машины охраны.

Ну, конечно, перед тем, как завалиться на боковую, Рябов успел привести своих головорезов в состояние повышенной боевой готовности. На всякий случай, не более того; вдруг проснется, а над ним уже Воха трусится и стучит: шеф, пока ты спал, генеральный директор продул в казино пять долларов, чересчур перенервничал от такой потери и стал известную команду расстреливать. Сережа ведь меня до сих пор опекает, словно я действительно на такое способен. И, между прочим, правильно делает.

Мой ресторан называется «Среда», среди прочих немеряно расплодившихся кабаков города он самый престижный. Даже рябовский «Трактир», сводящий с ума гурманов своими блюдами и ценами, в сравнение не идет. «Среда» открыта всего один день в неделю, а потому предварительная запись желающих попасть в него идет уже следующим годом. При таком раскладе кабацкие цены мало кого тревожат, тем более, некоторым из потенциальных гостей вряд ли выпадет счастье попасть в «Среду», несмотря на предварительную запись. Бывает, очень солидные клиенты ее почему-то игнорируют, хотя, наверное, они бы все-таки предпочли побывать в престижном ресторане, чем выступать в главной роли кладбищенского шоу.

— Ну, Константин, поведай, чем в очередной раз порадуешь? — задушевно спрашиваю лучшего дружка моего сыночка после того, как мы расположились в отдельном кабинете.

— Там такие козлы, — откровенно поведал свое мнение о заграницах Константин. — А менты ихние — прямо гестапо. Вы же сами знаете, эти мудаки — черные полковники. В точности, как по телевизору учили. Так в натуре они еще хуже. Да…

— Константин, — медленно пододвигаю к себе тарелку с купатами, изготовленными по индивидуальному заказу, — мой аппетит может до того испортиться, что горячий шницель забьет твой поганый ротик надежнее кляпа. Говори, жлобеня, что опять отчебучил. Может, мне теперь Интерпол в гости ждать?

— Ну что вы? Дождешься этих бездельников, как же… Все, извините. Мы с ребятами решили культурно отдохнуть, с шашлычком, а эти гады нам такое устроили…

— Что именно?

— Полицию вызвали. Ждите, чтобы Греция на нас напала. Куда ей! Ихние Геракаклы против наших ребят мелко плавают, я отвечаю. Мы вшестером против двадцати гостиничных стояли, так им дали! Это же не мужики, падло буду, если они… Двадцать рыл против шести не проканали! Что я, престиж страны ронять должен? Пусть наших знают.

— Значит, подвиги Челнока на тебя подействовали. Супругу во время турнира определил в ложу амфитеатра?

— У нее тогда голова болела… А потому ее греческие мусора прямо к трапу подвезли.

— Теплоходному?

— Нет, нас всех в самолет посадили… Такие расходы! Ну и страна! Никому в морду не дай, защищая честь и достоинство. Тут же ментам стучат. И теплоход этот… Разве они умеют отдыхать?

— Значит ты еще и на теплоходе отличился?

— Так я же говорю, они все козлы. И наши тоже. Думаю, черт с ним, с этим траханым теплоходом, в гостинице отдохнем… Ну и порядки! Шашлык культурно не пожри! Чтобы я еще раз в эту Грецию отдыхать поехал? Никогда! Лучше дам на себе немцам заработать.

— Тем более, греки наверняка ненавязчиво намекнули, что в их стране тебе появляться не следует.

— Тоже мне потеря! Чего там не видел? Ихних древних развалин? Нет, ну как вам нравится, кто-то когда-то среди их храмов погулеванил, а они теперь за посмотреть на это бабки берут?

— Вот тупые, — огорчаюсь по поводу недальновидной греческой политики в отношении Кости, — ты бы со своими корешками за один вечер их гостиницу в такие руины превратил, акрополям-некрополям рядом нечего делать. Зато через пару тысяч лет, исключительно благодаря вам, потомки этих греков всех туристов у итальянцев на раз бы поотбивали. Подумаешь, развалины какого-то Колизея, вы только увидите ошметки нашей гостиницы, сразу догадаетесь, какие там бои шли. Куда всем гладиаторам и прочим гуннам до Кости со товарищи? Значит так, Константин. То, что тебя можно перевоспитывать только с помощью господ «калашникова» или «макарова», это я давно понял. Но если ты, поганка бледная…

— Понял-понял, — скороговоркой затарабанил Костя. — Все, что надо, сделаю в лучшем виде. На общественных началах. Я больше не буду.

— А, значит, не такое у тебя хреновое финансовое положение?

— Только из-за бережливости, — всплеснул руками начальник отдела снабжения. — Ну, я еще немного сэкономил от свадебных подарков. Вот скажу вам…

— Заткнись, — скомандовал я, потому что в кабинет без стука вошел юрист Степанченко.

— Гостем будь, Степан, — киваю на свободное кресло. — А ты, Костя, быстро дожуй свой шницель и жди меня в машине. Кофе не получишь — вот такое тебе будет наказание по итогам греческого вояжа. Правильное решение, соответствует главному девизу времен строительства коммунизма: «Экономика должна быть экономной». Нечего Костю долларом наказывать, пусть жену продолжает обеспечивать. Посажу его на подсос, самому придется о Снежане заботиться. Мужнины подарки с моими в сравненье явно не пойдут, да и воспитывать Константина можно с тем же успехом, как искать пульс у скелета, потому налицо значительная экономия нервно-финансовых запасов.

Степанченко посмотрел на поднявшегося из-за стола Костю и, накладывая закуску на тарелку, заметил:

— Пусть не торопится, пока не поем, разговора не будет. Проголодался, аппетит набегал. Набегал, что и говорить. С помощью «мерседеса», правда, но это для экономии времени.

— Кстати, Костя, а что, в их гостинице действительно нельзя шашлыки варганить?

— Я же говорю — они полные придурки. Что мы, некультурные совсем, ничего не понимаем? Мы же мангальчик не внутри гостиницы, а возле бассейна соорудили. Представляете, они еще говорят о сервисе, а возле бассейна даже туалета нет…

— Все, Костя, свободен, — скороговоркой прерываю окончание исповеди, чтобы у адвоката не испортился аппетит. — Дуй в машину.

Пока Степанченко неторопливо подкреплялся, я спокойно пил кофе, живо представив себе картину Костиных приключений. А чего же вы хотели, господа иностранцы, столько лет выли дурным голосом, как из-за железного занавеса никого не выпускают. Ну разве что немногочисленные группы каких-то дикарей, на которых нападает поголовное косоглазие при виде бакалейной лавки. Дикари они и есть: одеты хуже пугал, покупают все самое дерьмовое, железными зубами детей пугают, снимают номера в затрапезных гостиницах. Жрать захотят — в ресторан ни ногой, собираются в одном номере, вытаскивают привезенные из-за железного занавеса консервы и варят из них суп в биде, дружно помешивая его кипятильниками.

Радуйтесь, эти дикари ушли в прошлое вместе с пресловутым занавесом. Теперь вы дождались других русских, которых именуете новыми. Наши дурачки, подхватив это определение, вторят вам — новые русские, имея в виду таких, как Костя и его дружки. Они, скорее всего, от избытка демократических чувств в ваш греческий бассейн запросто помочились. Может, таким образом наши туристы высказали свое отношение к проклятому тоталитаризму, доказав загранице, насколько они теперь свободны. С их точки зрения, наверняка только так можно стать гражданином обновленного общества, тем более, что не у нас придумано определение под названием «новые русские».

В принципе, я не против таких поверхностных выводов по поводу этой краснопиджачной генерации с золотыми фиксами и ошейниками, сорящими вокруг себя специфическим жаргоном и свободно-конвертируемыми валютами. Делая покупки, они ведут себя так, словно приобретение всего остального мира — дело нескольких часов, но при этом отчего-то оставляют память о своем пребывании на стене пентхауза надписью «Здесь был Вася». Новые? Как бы не так; долгие годы они изрисовывали стены родных городов, даже не понимая, что делают это подсознательно, подобно котам, обсыкающим границы своих владений. А раз они такие крутые, почему бы не нагадить в этот греческий бассейн в прямом смысле слова? И гадят по всему миру, эти так называемые новые русские, хотя на самом деле они никакие не новые, это старая шпана с ее хулиганским ухватками. В лучшем случае ребятки стоят при тех, кто никогда не позволит себе оставить автограф на стене шикарного сортира в Эмпайр-стрейт билдинге.

И отдыхать настоящий новый русский в самой роскошной гостинице не станет, у него за кордоном свои дома имеются. Златые цепи, они ведь все больше на дубах висят, а уж надеть малиновый пиджак, подобно гарсону, до такой эксцентрики ни один серьезный человек не дойдет. Правда, я с некоторых пор вместо медальона таскаю крест из красного дерева, с бриллиантиками-гвоздями в ладонях золотого Иисуса. Но красный пиджак? В конце концов хозяин ресторана может считать себя его служащим, однако в «Среде» даже официанты носят смокинги.

— Я готов, — оторвал меня от дельных мыслей Степанченко, промокая салфеткой краешки губ.

— Слушаю.

— Жалобы в прокуратуру не потребовалось. Ланду завтра выпускают на подписку в связи с теми тяжкими заболеваниями, о которых ты догадался.

— Степан, ты гений. Интересно, во сколько мне обойдется твоя забота о невиновном человеке?

— Мой гонорар как всегда будет зависеть от исхода дела, — усмехнулся юрист. — Однако я перестал тебя узнавать, ты ведь один из немногих, кто платит с запроса.

— Я неправильно выразился. Просто имел в виду цену договоренности со следствием, медициной и прокуратурой.

— Медицина копейки стоила, что касается следствия, ты будешь приятно удивлен. Они согласились с моим предложением совершенно бескорыстно.

— Чудеса продолжаются, — пробормотал я. — Однако и в них мне что-то слабо верится. Степан, кое в чем ты, конечно, волшебник, но не до такой же степени. Хоть убей, не верю, что без копейки денег…

Степанченко широко улыбнулся.

— Такая постановка вопроса вполне возможна. Если тебе так хочется, пожалуйста. Это обошлось в два с половиной доллара.

— Интересная цена вопроса.

— Это цена не вопроса, а видеокассеты. Дело в том, что в «Олли», как и в других фирмах, есть аппаратура слежения за покупателями. Когда милиционеры обнаружили в подсобном помещении монитор, продолжающий демонстрировать все происходящее в магазине, они ринулись искать видеозапись своей грандиозной работы. Перерыли все, кое-какие кассеты нашли, только на них интересующей кинохроники не было, одни художественные фильмы. Задержанные в один голос уверяли: запись происходящего в магазине не ведется.

— А на самом деле?

— Конечно. Только из квартиры за стеной, где именно для подобных визитов установлена аппаратура-дублер.

— И стукачок фирменный о ней не знал?

— Кроме Ланды, о ней не знал никто. Следствие, правда, упорно интересовалось, нет ли у меня дубликата кассеты, однако мой ответ был настолько правдивым, насколько оно заслуживает.

— Понятно, отчего они не сильно настаивали, — замечаю, прикуривая белую стомиллиметровку «Пэлл-Мэлла».

— Кассета больше интересует наших доблестных захватчиков главного мафиози Юрика. Где документальное подтверждение доблестной работы ментов?

— Для тебя это тайна. Впрочем, как и для всех остальных. Иначе в следующий раз мне могут не поверить.

— А если вдруг с тобой что случится?

— Оставь переживания, ничего страшного со мной не произойдет. Вполне рядовой случай.

— Степан, я не это имел в виду. Ты же знаешь, кроме очень долгих лет жизни, желаю тебе только отменного здоровья, потому что все остальное можно приобрести даже по безналичному расчету. Живи сто лет, но вдруг, не дай Бог…

— Не дай Бог, — повторил суеверный адвокат. — Если., тьфу-тьфу, что-то произойдет, ты получишь эту кассету. И не только ее.

— Знаешь, Степан, за что я тебя уважаю? Не за голову твою золотую, а за то…

— Прекрати доводить меня до приступа сентиментальности. Ты ведь тоже умеешь держать слово. Все, спасибо за угощение, я поехал.

Перед тем, как покинуть ресторан, достаю из кармана радиотелефон и коротко сообщаю Оле:

— Дорогая, облей духами пышную кровать. Завтра твой благоверный будет дома.

— Спасибо… — начала госпожа Ланда, однако я с ходу перебил ее:

— Пустяки. Будь счастлива.

Удобно расположившись рядом с Костей, с ходу подымаю и его тонус жизни:

— Ты уже на работе. Значит пока ваша светлость изволила с греками сражаться, у нас неприятность произошла.

— Знаю-знаю, — с суровым видом бросил мой подчиненный, — какие-то козлы Лиду грохнули. Вы правильно решили, я все сделаю в лучшем виде.

— Серьезно?

— Не сомневайтесь, не подведу. Мы им покажем, всех до одного перемочим вкрутую.

Я испугался не Костиной реакции, а его военного настроения. Не иначе обращение «ваша светлость» всерьез принял. Того глядишь, сейчас выхватит свой слонобой «магнум» и начнет затвором клацать. Я-то знаю, кого мой сынок копирует. Помню, когда Рябова ранили, Гарик чересчур воинственно размахивал своей никелированной хлопушкой, требуя немедленно отправиться мстить за кровь дяди Сережи.

— Это потом, — чуть снижаю боевые порывы начальника отдела снабжения. — Сперва нужно достойно предать тело земле. Значит, организуешь венок от моего имени, поможешь Вохе. Меня на кладбище не будет, так что клятву отомстить будешь давать про себя.

Боевой запал Кости улетучился на глазах при одном упоминании фамилии заместителя коммерческого директора. Не так давно Воха по моей просьбе лечил провалившего задание Константина общефизической подготовкой в течение десяти дней. С тех пор начальник отдела снабжения относится к утренней зарядке, как к обязательному условию существования каторжника и старается лишний раз не попадаться на глаза Андрею.

Соловьиная трель телефона в боковом кармане слабо зазвучала, когда я устроился в «джипе» охраны.

— Здравствуй, — слышу ленивые интонации руководителя моей пресс-группы Бойко. — Мы сейчас можем встретиться у Студента?

— Нет, Игорь. В настоящее время у него находится великий Дюк. Давай ровно через пару часов. Конец связи.

За это время можно и отдохнуть, однако мне необходимо продолжать заботиться о других людях. Потому набираю номер телефона и задушевным голосом спрашиваю:

— Ты по мне не соскучилась?

— Когда будешь? — такой ответ приходится оценивать однозначно.

— Очень скоро.

Спрятав телефон во внутренний карман, мягко замечаю:

— Значит так, орлы. Выкатывайтесь на свежий воздух и через два часа ждите меня у дома Студента.

Сидевший рядом с водителем парень, развернулся в мою сторону и твердо сказал:

— Извиняюсь, конечно, но свои яйца я на помойке не нашел.

— Понимаю, у Рябова других взысканий не бывает, — спокойно отвечаю ему. — Однако фирмой все-таки руководит ваш покорный слуга.

— Кто бы спорил, — покорно соглашается охранник. — Но если что… Мне потом на другую работу не устроиться.

— За яйца переживаешь? — вспоминаю, что Марина тоже доводила меня по поводу трудоустройства. — Так они же у тебя медные.

— Я за вас не яйцами, головой отвечаю, — твердо ответил охранник. — Пожалуйста, выходите. Саша приехал.

Спорить и доказывать, что я руковожу всеми и вся бесполезно. В вопросах безопасности приоритет решений принадлежит Рябову. Об этом было договорено давно. Поэтому к новенькому дому в престижном районе города я добрался на «Волге» в сопровождении юркого «нисана» и не сильно удивился, увидев возле подъезда «джип».

Никакой личной жизни, подумал я, прижимая пуговку звонка на двери, неподалеку от которой сосредоточенно рассматривали стенку рябовские спиногрызы. Явно Сережа им маршрут расчертил, маньяк безопасного образа жизни. Впрочем, это его работа.

— Как отдохнула, Снежана?

— Лучше не бывает, — рассмеялась она, обхватив мою шею руками.

— Да, мне твой благоверный поведал. Он такой крутой…

— Лучше тебя не бывает, — чмокнула меня в нос жена начальника отдела снабжения. — Я это окончательно на теплоходе поняла.

Бросив беглый взгляд на часы, откровенно признаюсь:

— На то, чтобы подтвердить твое мнение, у меня остался всего час двадцать.

— Я думаю, тебе все-таки кое-что удастся, — с этими словами Снежана выскользнула из короткого халатика.

Отвечая на ее поцелуй, я с тревогой подумал: вдруг Снежана решит вернуться к своим излюбленным играм, начнет привязывать мои руки к спинке кровати. Иди знай, может, Сережка и под этим сексодромом охрану держит. Начнет Снежана меня вязать, охрана тут же среагирует. Мне ведь особых извращений в постели не требуется; я в них и без секса в обычной жизни огружен по ноздри.

— С чего начнем? — с хищным выражением на своем прекрасном личике спросила отставная фотомодель.

Разве это главное, подумал я, натренированным движением расстегивая ее «половинки». Начать можно как угодно, главное кончить вовремя. И в любовной игре, и в той, которую приходится постоянно вести.

По отношению к моему эксперту Студенту я полностью дублирую рябовские заскоки под девизом «Безопасность — прежде всего». И правильно, второго такого специалиста не нанять ни за какие деньги. Конечно, в мире есть еще несколько человек, обладающих его познаниями, однако я сильно сомневаюсь, что любой из них согласится вести образ жизни Студента даже за миллион долларов в месяц.

Во-первых, этот миллион моему эксперту даром не нужен. Вслед за «во-первых» можно перечислять остальные его достоинства, вплоть до «в-сотых». Действительно, к чему Студенту большие деньги, если они ему вообще не нужны, как и многое другое, начиная от новой обуви и заканчивая женщинами. У него есть только одно постоянное желание: коптеть над произведениями искусства и скакать от радости встречи с очередными приобретениями моей команды. На этом все жизненные потребности Студента можно считать исчерпанными.

Спроси его, откуда попал в холодильник кусок колбасы или какого цвета рубаха украшает несколько распухший студенческий торс, тот недоуменно помахает ресницами и после экскурсии на кухню начнет с удивлением рассматривать собственное изображение в зеркале, чтобы ответить на подобные вопросы. Это еще что, до моего прошлого визита Студент был уверен: он до сих пор живет в Советском Союзе, и я сильно сомневаюсь, что в свой бесценный архив эксперт заложил сведения, из каких именно стран состоит сегодня его бывшая родина.

Зато на все вопросы, связанные с моей основной деятельностью, Студент дает ответы, резко увеличивающие продажную стоимость произведений искусства, которым весьма далеко до бесценных в больших кавычках шедевров, проходящих через руки Дюка. По части знаний выдающийся ученый доктор искусствоведения Студенту в подметки не годится, зато он умеет так важно раздувать щеки, что я уже несколько раз призадумывался о персональном подарке для Дюка в виде академической мантии. Студенту эта мантия нужна столь же остро, как и пресловутый миллион; потому стараюсь загружать его работой по маковку, чтобы он постоянно ловил от жизни высший кайф с собственной точки зрения.

Дверь в квартиру эксперта открываю собственным ключом; если Студент работает, от этого плодотворного процесса его можно оторвать только с помощью взрыва гигантского письменного стола. Если, конечно, эксперт обратит внимание на такую мелочь.

Охрана при нем постоянно, с той памятной ночи, когда я едва успел спасти жизнь Студента. Один узкоглазый тип собирался доказать Студенту: он тоже великий специалист в области искусства, правда, под названием боевое. Слава Богу, мне удалось в конце концов убедить его в обратном, оторвав от полемики с неподвижно лежащим экспертом.

Специалист он, между прочим, действительно был отменный, только я — далеко не супермен, всякие там «когти тигра» и прочие премудрости знаю весьма поверхностно. И пусть этот чернопоясный деятель, внедренный в мою команду кандидатом медицинских наук Колотовкиным, умел прыгать не хуже обезьяны и ломать доски голыми руками, я ему убедительно доказал: когда пуля попадает в глаз и выбивает стенку затылка, самому выдающемуся мастеру восточных единоборств можно рассчитывать на дальнейшее ведение боевых действий исключительно в виде мелко подрагивающих конечностей.

После моего выстрела тогда еще товарищ Рябов повел медицинский спор с кандидатом наук Колотовкиным, который попытался перехватить один из наших каналов. В результате научной дискуссии Колотовкин окончательно понял старую истину: даже доктору наук, а не то, что какому-то кандидату, вряд ли будет тесно в той самой персональной квартире под землей, которую только и мог гарантировать каждому советскому человеку к двухтысячному году великий нарколог Горбачев.

— Чем порадуешь, Игорь? — спрашиваю у руководителя своей поисковой группы, зайдя в комнату.

— Радовать — по части Студента, — предельно откровенно поведал Бойко. — Наше дело работать. Хорошо или очень хорошо — скоро узнаем. Но не раньше того, как гений покинет свою святая святых и обратит свой милостивый взгляд на нас, неразумных.

— Именно для этого ты меня вызвал?

— Почти.

— То есть?

— Студент может ответить на любой вопрос, кроме основного. Цена на товар несколько крутовата. Жаль, прошли те времена.

— Это точно. Теперь работу Пуссена за пятнадцать рублей не купишь, не приобретешь доску Иорданса в качестве картины неизвестного художника семнадцатого века в комке по цене двух бутылок водки.

— Сегодня всем трудно, — успокоил меня Бойко.

— Нам особенно. Нет, Игорек, я не шучу. Прозрачные границы уже начинают приобретать матовый цвет — вот что тревожит; переброска товара в Узбекистан обходится не дешевле, чем в Германию.

— Тише, вдруг Студент услышит слово «товар» и упадет от такого кощунства в обморок, — улыбнулся Бойко.

— Охрана на него жалуется. Вчера ребята вместо того, чтобы культурно выпить сто грамм под селедку, слушали его лекцию о мелкой пластике восемнадцатого века.

— Ну это ты врешь. Нет, я не о лекции. Чтобы Студент услышал, о чем мы говорим, когда карлует в своем кабинете — такого просто быть не может.

— Что такое карлует?

— Терминология моего водителя. Саша прикрывал Студента, когда я задействовал все наши силы. Несколько дней отсюда не выходил. Теперь, если я захочу его сильно наказать, то пошлю на экскурсию в музей — страшнее наказания воображение не подсказывает… Да, а «карлует» дословно означает — вкалывает, как папа Карло, стругая Буратину, как изволил высказаться Саша, доказывая свои глубокие литературные познания.

— Теперь ты врешь, — сказал Игорь. — Он скорее всего знает о папе Карло не из первоисточника, а кино видел.

— Не спорю. Однако ты упоминал о мелкой пластике…

— Есть интересная камея.

— А может инталия?

— Тогда пусть будет гемма.

— Отчего ты решил, что она интересная?

— Это следует хотя бы из поведения Студента. Думаешь, он просто так с ночи от дела не отрывается? Да, и еще у бабаньки этой имеется несколько холстов, один неподписной. За гемму она запела целых триста баксов. Говорила, она очень ценная.

— Цена, конечно, крутая.

— Пару лет назад я за триста баксов чемодан таких гемм мог взять и сдачи потребовать.

— Заплатил?

— За все про все полштуки. С ума сойти, такая растрата! Но не это главное. Заказанный товар приходит из Германии через два дня.

— Понял. Позвоню, конечно, но считай, таможня уже дало «добро».

— Ясно. Только как она «добро» дает — это тебе считать.

— Если начну вслух считать — у тебя уши попухнут. Думаешь, они твоей бабки дурнее? Времена, когда место стоило двести баксов, тоже в прошлом.

Бойко потянулся и заметил:

— Да, если несколько лет назад я сказал бы тебе: очень скоро мы начнем работать по ввозу с Запада, ты бы, наверняка, меня к психиатру направил.

— Нет, Игорек. В этом ты ошибаешься. Я ситуацию еще тогда просчитал. Существует множество произведений искусства, которые не могут выплыть на Западе ни при каких обстоятельствах. Зато наш наркобарон с удовольствием приобретет работу, пусть за ней Интерпол с высунутым языком гоняется. В этом я уже убедился. Наш деловар и таким манером доказывает свою крутизну при специфике работы.

Знаешь, Игорек, я попал в цвет, когда вспомнил, как Чингисхан демонтировал самые красивые в мире ворота и приказал установить эту громадину перед входом в юрту своей любимой жены. Кое-кому тешит душу не произведение искусства, чья цена подымается из года в год, а совсем другое. Вот вы ищите картинку по всему миру и еще сто лет рыскать будете, а она в моей двадцатикомнатной сакле висит, радуя глаз хозяина при виде гостей, цокающих языком: вах-вах, какой культурный человек, понимаем, почему дочку в самую престижную школу Англии определил…

Появление Студента прервало искусствоведческую дискуссию. Мой главный эксперт пронесся пулей мимо нас, на ходу расстегивая брюки.

— Обосрался от радости, — прокомментировал Бойко. — Я ведь тебе говорил — вещь редчайшая.

— Ну так сходи на кухню, скажи охране, чтоб зад ему протерли. Студент явно позабудет самостоятельно сделать это.

— Самое смешное, ребята в такое поверят безоговорочно. Недавно ему в постель девку уложили, так он управился за две минуты.

— Стахановец, пятилетку за три палки выполняет…

— Но главное, после своего сексуального подвига умчался в кабинет в одной майке.

— Тоже еще событие. Обычная манера поведения.

Студенту все-таки удалось удивить меня. Вернувшись в комнату, он заметил наше присутствие в квартире.

— Здравствуйте… Игорь, где ты разыскал эту гемму?

— Лишние знания отрицательно влияют на здоровье их обладателя, — отвечаю Студенту вместо Игоря. — Я тебе об этом сто раз говорил.

Студент нахмурился куда обидчивее овчарки Трэша при виде Педрилы, пожирающего собачий завтрак. Не идет из головы персидская скотина, от которой даже Трэш шарахается. С человеком, вооруженным пистолетом, овчарка не боится связываться, но Педрило ей кажется куда страшнее двух вооруженных двуногих противников.

— Студент, хочешь я тебе котика подарю? Рукой погладишь — стресс уйдет. Вместе с дурными вопросами.

— Вы своего кота имеете в виду? — отвлекается Студент от самой скользкой в моем бизнесе темы.

— Ты о нем знаешь? — искренне удивляюсь я.

Студент располагает сведениями о существовании Педрилы: мистика, помноженная на фантастику. О том, что Советского Союза уже нет — не догадывался, зато о появлении хвостатого террора осведомлен. С ума сойти, хотя лично для меня развал страны был гораздо меньшим бедствием, чем появление в собственном доме этой длинношерстной паскуды.

— Наслышан, — подтвердил мой главный эксперт под дикий хохот Игоря Бойко.

— Это ему ребята рассказывали. После того, как он утомился от лекции о мелкой пластике, — вытирая текущий глаз, поведал Игорь.

Вот что значит жизнь на виду. Не удивлюсь, если какой-нибудь мой партнер из Новой Зеландии, прежде чем перейти к делу, из традиционной вежливости начнет интересоваться здоровьем Педрилы.

— Да, слух о моем коте прошел по всей земле великой, — пробормотал я и перевел разговор в нужное русло, отвлекая Студента от потуг занести в свой каталог сведения, откуда Бойко выцарапал гемму:

— Так что это за дребедень дешевую притаскал тебе Игорь?

Все. Теперь Студент не станет отвлекаться на глупые вопросы. Сперва, конечно, глаза на лоб выпучит, начнет меня воспитывать: как вы посмели драгоценное произведение искусства дребеденью назвать, у меня от таких слов во рту пересыхает, а в животе сплошные позывы сбегать, откуда только что заявился.

Хороший руководитель обязан досконально изучить своих людей. Помню, я полотно не очень известного художника «вещью» назвал, так эксперта чуть кондрашка не хватила. Зато сейчас определение еще хлеще. Может, потому Студент таращил свои зенки куда сильнее и прежде, чем потащить меня за руку в свою святая святых, пару минут брызгал в воздух такими словами вперемешку со слюнями, мне покраснеть впору. Только вот одна загвоздка — краснеть я не умею.

— Смотрите, — ткнул в мою руку старинную лупу на резной рукоятке Студент, — и вы посмели назвать это уникальное творение таким словом?

Вещь действительно интересная, однако пора вернуть Студента в его обычное состояние. Я пристально посмотрел изображение амура у ручья и небрежно заметил:

— Мне кажется, она кем-то ретуширована.

Студент тут же позабыл о своих прежних высказываниях.

— Век создания можете определить?

— Приблизительно первый. До рождества Христова.

— А кому она принадлежала?

Я чуть было не брякнул: бабаньке какой-то, но вовремя понял, что имеет в виду Студент. Его уже не волнует, где именно раскопал гемму Бойко. Судя по кипе старинных каталогов и тетрадей, лежащих на столе, Студент времени зря не терял.

Действительно уникальную вещь продать нетрудно, но, если при этом поведать клиенту о ее истории, цена обычно возрастает. Минимум на двадцать процентов; бывали случаи, что и на триста.

— Откуда я знаю, кому она принадлежала? — откровенно признаюсь Студенту. — Может, она была в коллекции князей Гагариных, а в восемнадцатом году какой-то красногвардеец, прежде чем спалить их фамильное гнездо вместе со всем содержимым, включая какого-то Ван Эйка, сунул гемму в карман. Или вместе с другими шедеврами искусства она поступила в так называемый музей пролетарского искусства, а затем в «Антиквариат». Нет, здесь я ошибаюсь, эта контора работала только на заграницу, а гемма туда явно не попала.

Студент недовольно засопел. Еще бы, он тоже порой не может ответить на элементарный вопрос — куда это задевался Ван Дейк из Строгановского дворца после победы Великого Октября? Каким манером он впоследствии очутился вместе с прочими эрмитажными Гойями в Национальном музее Соединенных Штатов? На такие вопросы мне порой приходится самостоятельно искать ответы, потому что, в отличие от Студента, я очень давно засомневался в пресловутой чистоте чекистских рук, несмотря на проповедь их главаря по кличке Железный.

— Эта гемма находилась не в гагаринском собрании, — поведала ходячая энциклопедия изобразительных искусств. — «Амур у ручья» принадлежал генералу Хитрово. Он составлял свое собрание гемм в Италии и во Франции. Быть может, «Амур у ручья» был приобретен коллекционером в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре после пожара 1795 года. Я проверил данное предположение по каталогу Висконти «Греческая и римская иконография». Кстати, небезынтересный факт: заказчиком этого уникального каталога выступил император Наполеон. Однако, к сожалению, в нем упоминается лишь гемма из того же сардоникса, названная «Амур». Быть может, это «Амур у ручья», но вполне вероятно и другое предположение — автор имел в виду гемму «Амур-охотник», на которой изображен амур с луком в руках.

— А у нашего лук в руках отсутствует, — делаю глубокий искусствоведческий вывод, пристально глядя на гемму. — Что из сего следует?

— Из сего следует очередное предположение. Вполне вероятно, прежде, чем попасть в собрание Хитрово, гемма могла находиться в коллекции Гримани, которую он завещал Венецианской республике. В конце восемнадцатого века геммы, инкрустированные в стены сокровищницы Палаццо Дожей, были подарены французскому дипломату Лалеману. Позже Лалеман их продал. Одна гемма была куплена императрицей Жозефиной, остальные приобрел генерал Хитрово. Вполне возможно, что «Амур у ручья» в свое время достался коллекционеру и таким путем.

Студент смотрел на меня с видом заказчика антикварного каталога перед сражением при Ватерлоо. Какую-то информацию он явно приберегает на закуску, чтобы окончательно меня оглоушить — другой радости в жизни для Студента просто не существует. Я дарю ему эту радость, потому что отношусь к нему трепетно, словно к родному, а главное — любимому сыну. Много лет назад, когда по настоянию военной кафедры Студента выперли из университета, чтобы он получил возможность тупеть в рядах победоносной Советской Армии, я купил ему белый билет и дал возможность пожизненно заниматься любимым делом. Сколько миллионов в свободно конвертируемой валюте потеряла наша родина-мать из-за такого бережного отношения к своему сыночку, даже я не подсчитаю.

Во всяком случае эти миллионы Студент приносит мне, о чем слишком сожалеть не приходится. Как и о родине-матери. Хотя бы потому, что я всегда считал отчизну родителем противоположного пола. Папа-родина, этакий импотент от рождения. Все хочет, ничего не может. Ой, дорогие граждане, папа стремится, чтобы на страже вашей рассчастливой жизни стояла могучая армия, приложу все усилия, в лепешку разобьюсь…

Может, и приложит, но скорее разобьется, потому что у этого папы ласкового не стоит, ни в целом, ни в частности. Сколько ему ни давай на лечение в виде налогов — толку не будет. Куда ни кинь, всюду клин: от стафилококка в роддоме до места на кладбище. В общем, сплошная загадка природы; единственно, что у папы хорошо получается, несмотря на хроническое нестояние, так это трахать своих детей во все дыры. Такой вот феноменальный парадокс, в котором еще предстоит разобраться ученым.

Однако папины выкрутасы меня даже очень устраивают. О своих людях я вместо него привык заботиться на всю катушку, словно коммунизм в нашей стране победил раз и навсегда: от каждого по способностям — каждому по потребностям. Это мой главный принцип работы. Во всяком случае о Студенте позаботился еще в те годы, когда солдат кормили более-менее сносно и рыба, отбракованная зоофермами, корм песцам непригодный, в их котлах, как сегодня, не варилась.

— Ты не сказал главного, — выразительно смотрю на Студента. — Я до сих пор в неведении, кто создал это произведение искусства?

— Пока не определил. Это очень трудно, — попытался доказать Студент, что и ему не все бывает ведомо.

— Конечно, — охотно соглашаюсь, помня о стиле его работы. — Тем более ты не поведал о еще одном варианте.

Студент ошарашенно посмотрел на меня.

— Не удивляйся. Я сейчас хожу на курсы повышения квалификации гадалок, колдунов и хиромантов при профсоюзе ассенизаторов, — признаюсь ему в причине своей проницательности.

Мой главный эксперт недовольно засопел, однако его тут же прорвало:

— Действительно, у меня есть еще одно предположение. Вполне возможно, эта гемма принадлежала лорду Гамильтону, а до него — самому Рубенсу.

— Ты не прав, поставив какого-то Рубенса выше самого лорда Гамильтона. Дворянское собрание тебя не простит.

Студент начал задыхаться, однако слушать лекцию на тему «Великий Рубенс, обычный лорд Гамильтон и невозможность их сравнения» в мои планы не укладывалось.

— Работай дальше, — откладываю лупу в сторону, поднимаясь из старинного кресла, наподобие того, что стоит в моем домашнем кабинете.

Чтобы Студент не таил обиды, встретив меня в следующий раз с видом главного персонажа картины «Мучения Святого Антония», нарочито небрежно бросаю напоследок:

— Через несколько дней тебе предстоит встретиться с живописными произведениями, не уступающими в своей художественной ценности этому «Амуру».

Все, теперь за самочувствие Студента можно не переживать, от возмущения он лопаться не будет. Совсем наоборот, станет сладострастно предвкушать очередное свидание с прекрасным. Я перед первой в своей жизни встречей с женщиной в неформальной обстановке так блаженно не дрыгался, как он при одном упоминании об очередных поступлениях. Игорь Бойко сейчас тоже испытывает предоргазмное состояние, хотя и по другому поводу. Иначе отчего он терпеливо ждал моего возвращения из кабинета Студента, чтобы я поведал о Наполеонах, Жозефинах, Лалеманах и других предшественниках его бабаньки?

Не спорю, может, эти сведения и заинтересуют Игоря. Однако догадываюсь, его гораздо больше интригует мой вывод после научных рассказов Студента.

— Хорошо поработал, Игорек. Холсты доставишь вместе с германским поступлением. Хотя бабке ты явно переплатил, такие деньги, с ума сойти.

— Это точно, — с напряжением выслушивает предисловие Бойко, и я, бросив взгляд на «Сейко», говорю то, ради чего, собственно, он усиленно делал вид, как соскучился по мне:

— Премия твоей команды за эту довольно дешевую гемму — пять тысяч долларов. В случае если она не пополнит мое личное собрание, к сумме плюсуется один процент от сделки.

По дороге в офис я принял решение: в моей личной коллекции вряд ли найдется место для амура, торчащего прорву лет у ручья. Стоимость подобной вещи на сегодняшний день определить непросто, однако опыт есть. Я не Студент. Спроси его о каком-то полотне, все скажет, вплоть до того, что определит имя автора, пусть картина значится в престижном каталоге как работа неизвестного мастера. Зато спроси его о цене любого произведения искусства, ответ будет однозначен. Студент начнет виться джейраном возле своего гигантского стеллажа с архивом, проповедовать дурным голосом: этой картине нет цены. Она прямо-таки бесценна — и все тут.

Однако я давно убедился — всему на свете есть цена, даже если не подкреплять этот вывод некоторыми достижениями «Сотби». Там порой такие вопли случались из-за нашего Министерства культуры. Так это раньше было. Зато теперь вместо одного Министерства имеется пятнадцать его бледных копий, потому прежний одинокий вопль иногда переходит в групповой вой. В общем, караул, это бесценное произведение живописи стоимостью в двести двадцать тысяч фунтов стерлингов пару лет назад исчезло из костромско-сумгаитско- и так далее музея. Снимайте с продажи, вертайте взад.

Я не «Сотби», который мечтать не может о моих трудовых свершениях со многими нулями — до того реальная обстановка на папе-родине способствует этому бизнесу. И дурных воплей при продаже никогда и ниоткуда не возникнет. Крадеными шедеврами не торгую из принципа. А зачем? При отношении к культуре в нашем обществе этого и не требуется.

Сегодня экскурсионная шара по поводу санаторных отдыхающих уже в прошлом, а загонять население в музеи с помощью дубин никто не догадался. Кто в этих музеях бывает? Может, они скоро немного перепрофилируются и в сокровищнице живописи Южноморска какой-то меценат, вроде Гуся, бар откроет, чтобы музей на плаву был.

Интересная идея: каждый, кто потопает в бар, должен купить входной билет в заведение имени Восточного и Западного искусства. А то, что меценат свою пивнушку назовет «Пьяный Вакх в гостях у Гогена», не сомневаюсь. Музейщики таким образом будут сохранять прежний профиль, согласно инструкции, а экскурсанты повышать свой тонус жизни и уровень культуры, бросая жадный взор на закуску с натюрморта Калфа после очередной рюмки коньяка. От классического искусства так может аппетит разыграться, только успевай ненарисованные деликатесы заказывать. И, конечно же, среди них будет фирменное блюдо «Ромштекс имени Франсиско де Эррера-младшего» или «Отбивная а-ля Репин». Вряд ли кулинарам и посетителям, ведущим себя подобно людям, запечатленным на полотне Фрогонара «Гуляки», ведомо, что живописец Репин был вегетарианцем. Впрочем, наши ребятки что хочешь сожрут. Хоть сухорукого мясоеда, хоть блюдо «Амур с крылышками в собственном соку».

При желании здесь можно и салон организовать. Естественно, исключительно для удовлетворения культурных потребностей населения. Видите замечательное полотно «Нимфа в объятиях Пана», если хотите, можете сами на время Паном стать. А вы уже пан, господин то есть, сто раз пардон, но наши нимфетки все равно наготове. Хотите таких умелых, как на гравюре Хогарта? Или требуется что-то вроде «Юдифи в палатке Олоферна»? Только просьба не трогать холст руками и учесть — нынче невинность живой Юдифи вам в полторы штуки зелени станет. Что поделать, цены на произведения искусства растут постоянно, а триста долларов за нетронутую девочку — такое два года назад было. Сами догадываетесь, с тех пор наш уровень жизни донельзя повысился, потому и привозные бабаны вдвое дешевле отечественной клубники. Это в Америке доллар — деньги, а у нас сами понимаете. Так что заказать изволите? Будет сделано, а пока насладитесь искусством нашей танцовщицы, выступающей точно в таком виде, как «Фрина на празднике Посейдона» с полотна Семирадского.

Не знаю, что там у них будет со всеми этими Фринами, Клеопатрами и прочими венецианками отечественного разлива по брюлловским мотивам, но Игорева бабанька с геммой не продешевила. Даже наварила на доверчивом Бойко. Еще года три назад она бы максимум десятку за амура клянчила. Кому, скажите, этот амур нужен, кроме меня, естественно? Никому. Вон таможенники понавытаскивали из лоховских чемоданов ценные иконы и другие вещи, попутно объясняя без переводчиков: это раньше вы могли все, что угодно, тащить от себя в Белоруссию через Украину на Туркмению. Теперь мы вам заграница. Такая, как Австралия или даже Эстония. А потому ваша фамильная айка вовсе не наследство сыну, эмигрировавшему в Козлодойск по распределению после техникума, а самая настоящая контрабанда. Изымаем икону, согласно закону. Можете подавать жалобу в Международный суд в Гааге…

Ну изъяли, а что дальше? Склады таможни антиквариатом забиты под завязку, некуда складировать другую контрабанду в виде безакцизного ящика водки и сомнительных «Самсунгов» рязанского производства в районе Бердичева. Таможенники визжат громче контрабандистов, у которых они отобрали антикварную контрабанду: куда девать эту прорву досок, картин и прочих подсвечников?

Как куда, безвозмездно передавайте в музеи и церкви, мудро советует им папа-импотент. Только нехай музеи с церквами предварительно гонят налог на добавленную стоимость добра по поводу моего хронического нестояния. С деньгами у папы напряженка — армия скулит, врачи воют, энергетики без света сидят, ученые челночат, а смертность никак не превысит рождаемость раз и навсегда. Так у музеев тоже денег нет, чтобы даже не стоимость какого-то шедевра, а эндээс этот вонючий, неизвестно по какой причине взявшийся, оплатить.

Хорошо, давайте я вам оплачу, уже согласен. Почем сегодня прибавочная стоимость на контрабанду? Ладно, заверните. Прибавлю еще десять процентов в виде премии за хроническую глупость папы. Нет, «спасибо» мне не надо, я за папины маразмы еще двадцать лет назад был готов пансион положить, однако идеальные условия для работы, в отличие от прочих граждан, он тогда создавал мне совершенно бесплатно. С помощью дефективных инструкций, исходивших из Министерства культуры. Вроде той, что запрещала музеям давать больше пятисот рублей пусть даже за картину Тициана, это не говоря уже о так называемых культовых предметах, которые комки не брали на комиссию.

Зато я очень даже брал и про себя говорил: благодарю, дорогой придурковатый папа, за отсутствие конкуренции с твоей стороны. И сейчас беру, по старой памяти. Амур — ведь в конце концов где-то возле божков отирался, значит, вполне предмет ненужного нам культа. А теперь нам культы эти срочно потребовались? Извините, дорогие атеисты, культовые причиндалы мне нужнее. Я их приобретал в те годы, когда из ныне чудом уцелевших контрабандных икон сбивали кормушки для коров. Хотя, если честно, «Амур у ручья» вряд ли пополнит мою личную коллекцию.

Зато знаю, кому он точно пригодится, а сведения, раскопанные Студентом, увеличат стоимость геммы минимум на пятьдесят процентов. Представляю, какую радость подарю клиенту не только с помощью амурных видов в изобразительном искусстве, но и сопутствующим рассказам о его происхождении. Уникальная вещь, предельно откровенно поведаю своему пациенту, раньше украшала Палаццо Дожей, у мадам Наполеонши купить ее башмалы не хватило, зато у генерала Хитрово нашлось лишних пару копеек. Кстати, гемма когда-то принадлежала Рубенсу, а потом лорду Гамильтону, пока не досталась господину Лалеману. Вы еще не созрели? Ладно, поведаю о главном. Палаццо Дожей с Лалеманами — тоже еще событие, зато эта гемма хранилась на даче самого Лемельмана, врубаетесь, кто ее имел? Основатель самой первой пирамиды всесоюзного значения, рядом с которой «МММ» может показаться горкой в детской песочнице.

Клиент, конечно, обрадуется не только таким рассказам, но и самому главному. Он ведь откровенно признался — основное для него в произведениях искусства, чтобы они были небольших размеров. Я так себе понимаю, чемодан с коллекцией постоянно под его рукой, гемма «Амур у ручья» много места в нем не займет. Это не статуя «Леда и лебедь», изваянная с молчаливого согласия Дюка одним выдающимся скульптором, пропившим свой талант задолго до начала создания этого двухтонного шедевра, главным достоинством которого является постамент.

В офисе меня ждал очередной сюрприз. Возле двери моего кабинета сидела госпожа Ланда. Очень давно, когда мы расстались, я уговаривал себя — это к лучшему. Мне не доведется видеть, как под напором лет расплывается ее точеное тело, выцветают голубые глаза, тускнеют золотистые волосы. Однако судьба свела нас снова, и, только глядя на нее, я окончательно понял, как изменился сам за ушедшие годы. Оленька, милая, мне не нужно от тебя никаких благодарностей, и те чувства, которые я испытывал по отношению к тебе, давно сгорели в коротком пламени мгновенно прожитых долгих лет. Просто я отдаю долги оставшемуся в прошлом парню, которому по-настоящему обязан, выдерживая таким образом давным-давно выбранную линию поведения. Я привык платить даже по самым мелким счетам, твердо усвоив — все крупные неприятности начинаются из-за небольших глупостей. И, быть может, только поэтому продолжаю оставаться на плаву, а самое главное — в списке живых.

— Я пришла не только тебя благодарить, — поведала моя бывшая любовь, стоило нам войти в кабинет. Удовлетворенно кивнув головой, прикуриваю сигарету, делаю крохотный глоток кофе и откровенно признаюсь:

— На другое не рассчитывал. Возникла проблема с духами?

— Господи, ты не меняешься, думала хоть с годами…

— Оля, ну сколько можно еще думать? Юрик завтра будет дома, что и требовалось доказать. Мне бы твои проблемы.

— Не волнуйся, я тебя жалеть не стану.

— Отчего?

— Потому что это для тебя оскорбление. Ты же наверняка спишь до сих пор, словно сжатая пружина. Скорее умрешь, чем признаешься кому-то, что иногда даже тебе требуется побыть просто человеком, а не каким-то бульдозером.

— Что случилось, Оля?

— Бухгалтер прибегал. У нас очередная неприятность.

— Менты фирму громят?

— Если бы… Мы открылись, то есть магазин. Пришли ребята за деньгами, но откуда им сейчас взяться? Однако то обстоятельство, что Юрий в заключении, их не обескуражило…

— Оленька, где ты такие слова берешь? Скажи проще — наехала бригада за долгами, ее не харит, что фирма была в простое…

— И терминология у тебя та же.

— Вот именно. А у твоего Юры?

— Он приличный человек, подобно тебе никогда не выражается.

— Зато ко мне, неприличному, менты близко боятся подходить, врубилась, дорогая? Если бы не моя, как ты это выражалась, суть, твой благоверный завтра отправился бы прямо по назначению. Распарили бы его на всю катушку, не сомневайся. Конечно, верная жена ждала бы его годами, и домой твой Юрик вернулся б красивым — дальше некуда. Один бы зад чего стоил: арбуз без мыла влезет. Вместо коммерческой деятельности мог бы с таким номером в цирке выступать. Культурных мальчиков на зоне привечают особо.

— Не обижайся, — тихо сказала Оля и заплакала.

— Я не обижаюсь, — говорю чуть тише. — На обиженных воду возят. Ты лучше скажи, за что эти ребята хотят бабки получить? Если фирма должна им за товар, вы обязаны расплатиться.

— Они за охрану получают.

— За охрану?

— Или, если правильно сказать… Это рэкетиры, одним словом.

— Вытри глаза… Хорошая у вас охрана, Оля. Душевная, можно сказать. Где же она была, когда менты на фирму свалились?

— Что они могли сделать? — неожиданно стала на защиту своих охранников Оля.

— Действительно ничего. Зато теперь свой кусок требуют. Все правильно, логика железная. Положено — отдай, как договаривались. Форс-мажорные обстоятельства они понимают только в случае смерти подзащитного.

— У нас двое детей, — снова покатила слезу Оля. — Это страшные люди. Бухгалтер сказал, что Юра… Они даже слушать не стали. Раз фирма работает, их не волнует отсутствие директора. Иначе, как они выражаются, включат счетчик.

Погасив сигарету в пепельнице, я ткнул кнопку селектора:

— Мариночка, срочно разыщи Челнока. По телефону говорить с ним не буду.

Отключив связь, втолковываю мадам Ланде с задушевными интонациями:

— Оленька, скажешь Юрику, чтобы он встретился со своей доблестной охраной и предельно откровенно ей поведал: мол, ребята дорогие, охрана ваша — донельзя дешевая, а потому у меня теперь другая крыша. Хотите с ней увидеться — набивайте стрелу…

— Что ты говоришь, а если они Юру…

— Не бойся. Ни за Юру, ни за детей, ни за себя… Слушай дальше. Эти ребята назначат место и время встречи. Юра обязательно должен сказать, что передаст их просьбу кому следует. Никаких имен пусть не называет. Заранее знай, день встречи меня не устроит.

— Почему?

— Потому что серьезный человек не придет по первому требованию кого угодно. Он назначит наиболее удобное для себя время. Таким образом, у ребят будет шанс дополнительно все обдумать. В связи с последними обстоятельствами ваша фирма понесла и еще понесет значительные финансовые убытки. К чему вам тратиться на охрану, которая может отгонять лишь себе подобных?

— Ты всегда собой рисковал, — сказала Оля, вытирая глаза платочком, — но ведь сейчас ты подвергаешь опасности чужие жизни.

— Оля, ты мне веришь?

— Да.

— С этой минуты твоя семья в полной безопасности. Только делай, что скажу — и все будет, словно в сказке с обязательно счастливым концом.

— Сказки… В жизни все иначе, — не сдавалась Оля.

— Для тех, кто не умеет подчинить себе судьбу, — довольно жестко ответил я. — Подожди, пожалуйста, в приемной. Только никуда не уходи, прошу тебя. И, будь добра, скажи Марине, кроме Челнока, я существую исключительно для коммерческого директора.

Представляю себе, что начнет выдавать мне этот самый выдающийся коммерсант по фамилии Рябов, когда узнает о принятом только что решении. Однако долго его переубеждать не придется, в конце концов Сережа подчиняется мне, а к постоянно возрастающему объему работы он давно успел привыкнуть.

Насторожило меня поведение гусят, впору снова мыслить об отброшенном варианте. Действительно, вдруг Ланду взяли специально, чтобы меня на него оттянуть? Тогда поведение гусевских становится более-менее понятным. Однако это может означать, что и мои действия по отношению к группировке наперед просчитаны пресловутым уровнем.

Отчего же так называемая охрана с места не дернулась, когда менты на их подопечного налетели, более того, в положение фирмы не входит, пайки требует? Не согласуется все это с законами мудрой природы.

Впрочем, смотря как рассуждать. Быть может, наоборот, очень даже согласуется. Хищники не всех парнокопытных подряд грызут, они все больше за больными и ослабевшими охотятся. Санитары природы. Если Ланда обязан пойти на дно во что бы то ни стало — так с паршивого Юрика хоть шерсти клок. Напоследок. Больше его охранять все равно не придется, если эту овцу решено принести в жертву. Вот лев и щелкает зубами. Иначе к чему ему лишаться хоть каких-то, но все-таки стабильных доходов? Но, иди знай, вдруг взбесилось животное, стало все вокруг насмерть рвать, подобно глупой ласке, давящей кур без счета. Враз всех передушит, а завтра что жрать? Однако, если крупный хищник по каким-то причинам уходит со своей территории, он может и специально передавить на ней всю потенциальную добычу, лишь бы у другого жратвы не было.

Вот и выходит: пусть пока не все ясно, однако решение я принял верное. Хотя бы потому, что кто-то обязан следить за балансом в природе. Пусть с высоты птичьего полета, понимая — парнокопытные, рвущие зеленую траву, составляют естественный корм львов. Однако уничтожать травоядных для развлечения никому не позволительно. В конце концов козлики-антилопки обеспечивают хоть какую-то финансовую основу страны. Передави их — в один день все рухнет, а значит, царящий ныне беспредел имеет свои рамки, несмотря на парадокс такого утверждения. Выйти за них — подписать себе смертный приговор, на что бригада Гуся явно нарывается.

На самом деле никакого беспредела нет. Это отмазка для испуганного обывателя, боящегося вечером высунуть свой нос на улицу. Существует строгая система, на которой все держится. Огрехи в виде высокой уличной преступности — всего лишь объективное обстоятельство с учетом нашенской специфики.

В по-настоящему цивилизованных странах уличная преступность еще похлеще — это я точно знаю. В их гарлемах круглые сутки творится такой содом, что гоморре рядом делать нечего, а полиция на все эти дела давно рукой махнула, не обращая особого внимания на преступления. При этом предупреждает добропорядочных граждан — не рискуйте ходить по тем районам, где проживает всякая нищая пьянь, блатота и наркоманы.

Да разве может быть иначе, если благосостояние районов впрямую зависит от доходов налогоплательщиков. Чем больше человек платит государству, тем лучше среде его обитания. Потому в нормальном районе можно ночью спокойно выпускать детей на улицы, не говоря уже обо всем остальном. А поножовщина, паршивые школы, захламленные улицы остаются уделом гарлемцев, у которых в жизни нет других забот, кроме уколоться, напиться, подраться и забыться.

У нас, конечно же, все как всегда, через задницу, потому и преступность кажется высокой. Разве может быть иначе, если в одном доме живет преуспевающий бизнесмен и опустившийся алкоголик? Вот почему даже центральные улицы полны неожиданностей, а фирмач средней руки при охранниках ходит. От профессионального киллера охрана еще никого не спасала, зато от случайного нападения защита вполне надежная.

Со временем, конечно, и здесь все будет, как у людей; мы внимательно следим за балансом сил в природе, иначе завтра все вообще в тартарары рухнет. Такой работенки хватит еще нескольким поколениям, любая заваруха мудрым воронам не в пользу. Мы не для того постоянно в родных краях торчим, не уподобляясь перелетным гусям, чтобы здесь расцвела полная анархия.

Значит, вполне вероятно, тот самый уровень рассчитывает исключительно на реакцию, которую можно от меня ожидать, хотя это всего лишь предположение. Но одно мне известно точно: я не позволю никому выходить за рамки положенного в своем родном городе. Хватит того, что мы терпим игрушки всяких говноедов в области банковской политики. Вот этим действительно на все плевать, кроме собственного непотопляемого кресла, дающего гораздо большие доходы, чем контрольный пакет акций какого-то «Нефтьзолотоалмазфонд». Впрочем, акциями они тоже берут, и в приватизации гораздо активнее остального населения. Однако, мне сейчас впору думать не об этих милых людях, иссыхающих от любви к своему народу, а о других…

— Афанасьева примешь? — прервал мои раздумья голос секретарши.

— Конечно.

Как не принять, если я лично просил отставного челнока по фамилии Афанасьев написать заявление о приеме на работу в свою дочернюю фирму «Снежинка». Мне постоянно приходится заниматься благотворительностью: спонсировать детский дом, подбрасывать инвалидам. Как же при таком трепетном отношении ко всем убогим не позаботиться о чернобыльце Афанасьеве? Он ведь не от хорошей жизни в челноки подался.

Страшные последствия аварии до того подорвали здоровье чернобыльца, что он не мог сдвинуть с места хотя бы один из тех баулов «Мечта оккупанта», которыми грузятся даже хрупкие дамы. Однако в так называемые бизнес-туры Афанасьев отправлялся регулярно, а главное совершенно бесплатно. Вовсе не потому, что чернобыльцам вышла шара летать самолетами куда угодно, не платя за билет, а совсем по другому поводу.

Ввиду того, что папа-импотент мог стопроцентно гарантировать пострадавшим по его вине людям лишь бесплатную отправку на тот свет раньше отмерянного природой срока, он отчаянно махнул рукой и выдал ликвидаторам аварии одну очень интересную льготу. Почти во всех странах бывшего Союза чернобыльцы освобождены от таможенных пошлин.

Афанасьев, будучи за границей, даже не интересовался, где подешевле купить товар наподобие того, что пару веков назад сбагривали хитрые европейцы доверчивым туземцам. Времена изменились. Сегодня хитрые европейцы, идя по стопам своих предков, приобретают товары у потомков тех самых афроазиатов и всучивают их исключительно своим согражданам. При этом они имеют шанс пройти таможню с минимальными потерями, если в их группе есть господин Афанасьев, донельзя измученный тяжкими радиационными последствиями. Потому что весь товар группы принадлежит будто бы исключительно ему и пошлинами не облагается.

Это он — челнок, а все остальные просто туристы, любовавшиеся видом минарета Дубайовки в течение пяти дней.

За каждое место груза челнок получал от туристов по тридцать долларов премии, и всем было хорошо. Особенно Афанасьеву. До тех пор, пока он из пресловутого челнока не превратился в самого настоящего туриста, знакомящегося с малайзийскими архитектурными достопримечательностями в виде баров.

В далекой стране господин Афанасьев принял на грудь свою обычную норму, но, видимо, жара и последствия аварии так подействовали на его пошатнувшееся здоровье, что он стал шататься среди улицы в прямом смысле слова. Тут, как на грех, навстречу туристу перлась пара полисменов, которые чересчур стали таращить глаза на нашего господина, словно он был первым человеком, проломившим железный занавес. Не умеют эти азиаты культурно отдыхать, отсталая страна, одним словом, товаров, правда, полно, а вытрезвителей — ни одного.

В общем, полисмены стали в чем-то убеждать нашего господина, только Афанасьев — не какая-то паршивая подлипала капиталистических акул, чтобы обращать внимание на всякие провокации. Тем более, по-английски он твердо знал одно словосочетание «фак ю», которым и воспользовался в беседе с реакционно настроенными полицейскими.

Те, правда, порывались достать челнока дубинками, но наш ликвидатор грозных последствий не позволил им доказать преимущество буржуазного образа жизни на собственном примере. При этом Афанасьев не слишком сильно отбивался, потому что один из полисменов, прежде, чем потерять сознание, успел вызвать подмогу.

Несмотря на действие явно некачественного алкоголя местного производства и наряда полиции, челнок вел себя как положено бывшему советскому человеку, воспитанному соцреализмом на героических примерах. Отряд азиатского спецназа прибыл уже после того, как к двум поверженным полисменам присоединились еще пять.

Больше десяти человек пытались скрутить чернобыльца, пораженного вредными рентгенами, и надеть на него наручники. Не тут-то было. Челнок Афанасьев бился, словно за его спиной проходила незримая граница родины, тем более, что их азиатские наручники на запястьях этого болезненного не сходились. Однако организм Афанасьева, подточенный вредными выбросами, в конце концов не позволил ему сотворить еще несколько подвигов. Отважный челнок не думал сдаваться, но неожиданно для самого себя он в конце концов просто уснул в руках спецназовцев. Восхищенное подвигами русского богатыря полицейское руководство не стало сажать спящего туриста в тюрьму, а просто попросило наше консульство препроводить его в родные пенаты хотя бы потому, что наручники местного производства на этого господина явно не рассчитаны.

Лишившись туристских заработков, Челнок долго не раздумывал после моего предложения, и в «Снежинке», руководимой зиц-председателем, отставным генералом Бабенко, открылась очередная ставка. В конце концов я не могу позволять ползти вверх кривой безработицы и стремлюсь постоянно создавать новые рабочие места. Даже для отставных генералов, вся трудовая деятельность которых заключается в получении зарплаты.

Сейчас, пристально посмотрев на вошедшего в кабинет Челнока, я окончательно понял: последствия страшной аварии, несомненно повлияли на его параметры. Не удивительно, говорят в зараженной Припяти радиация раздула сомов до кашалотских размеров, наверняка по той же причине природа не пощадила Афанасьева. Мало того, что запястья у него не соответствуют мировым ГОСТам по производству наручников, так и рост под потолок. Я никогда не считал себя слабаком, многие покойники, если бы могли, подтвердили такой вывод с чистой совестью, однако рядом с Афанасьевым поневоле чувствуешь себя гномом.

— Здоров будь, барин, — пророкотал густым басом Челнок, усаживаясь в кожаное кресло.

— И тебе привет, добрый молодец. Только учти, бар в семнадцатом резать стали. И до сих пор этот процесс никак не остановится. Многим из тех, кто в баре рвется, зачастую становится тошно жить. Потому, молодец, именуй меня как-то по-другому. Я — человек суеверный.

— Слушаюсь, командир, — бабахнул басом по моим барабанным перепонкам Челнок.

— Тогда слушай. В приемной сидит женщина. С этой минуты она под охраной твоей команды. Завтра ее муж покидает дом родной, устроишь ему встречу у ворот.

— По какой системе обеспечить прикрытие? — гораздо тише спросил Челнок, и я понял, что теперь передо мной сидит не легендарная личность, прославившаяся своими туристскими подвигами, а капитан войск особого назначения Афанасьев. Человек долга и чести, снявший погоны по собственному желанию, несмотря на уговоры руководства возглавить спецподразделение «Сириус». Челнок стоял на страже своих убеждений еще тверже, чем на земле Малайзии: настоящий офицер дважды не присягает. Именно это обстоятельство сыграло решающую роль в моем решении пригласить Афанасьева на работу, тем более, что присяги на верность мне не требуется.

— Значит так, ликвидатор, — подобно Челноку понижаю голос. — Это тебе решать. И учти, на вас вполне могут обрушиться менты.

— Против них я не могу применять спецсредства, — то ли спросил, то ли скомандовал сам себе Челнок.

— Еще как можешь. В форме ты их не увидишь, а потому действуй решительно. Долби их, пока удостоверения из-за пазухи не успеют выхватить — это в конце концов твоя работа. Тем более, ты заключишь официальный договор с фирмой «Олли», которая попросила защиты от гнусных рэкетиров в охранном агентстве с невинным названием «Снежинка».

— Я должен поставить в известность Рябова?

— Обязан.

— Кто наехал на людей?

— Гусь. Вопросы по нему есть?

Челнок отрицательно качнул головой и, с легкостью подняв свое стодвадцатикилограммовое тело из кресла, отправился к двери мягкой кошачьей походкой.

Как и следовало ожидать, наказание за решение обрушилось очень быстро. Рябов назначил встречу в моем собственном доме, куда я стараюсь попадать как можно реже. Моя милая супруга как-то вполне справедливо подметила: переночевать несколько ночей кряду в нашем фамильном гнездовье — один из самых грандиозных подвигов, на которые способен ее муж.

С опаской войдя в холл, я увидел своего наследника, сидящего верхом на Трэше. Гарик тянул собаку за уши вверх, однако, несмотря на его старания, овчарка, подобно вертолету, не взмыла в воздух, а продолжала покорно терпеть игрища этого мелкого исчадия ада. Но стоило собаке заметить меня, как она тут же оскалилась, щелкнув громадными рафинадного цвета клыками.

Распахнув плащ, я медленно отступил к приоткрытой двери, судорожно перебирая всевозможные варианты к отступлению, расстегивая на всякий случай фиксатор плечевой кобуры. Трэш неуловимым движением сбросил с себя седока и вздыбил шерсть на загривке. Присев на ковер, Гарик не без удовольствия заметил:

— Папуля, он тебе сейчас трахалку оборвет.

— Не дождешься, — отвечаю любимому сыночку, твердо глядя в собачьи глаза. — Я его пристрелю.

— Не успеешь, — хотя я не вижу выражения лица Гарика, но понимаю, что на нем разлита сладострастно-гадостная улыбка.

Наш поединок завершился самым невероятным образом, благодаря появлению хозяина дома. Завидев Педрилу, Трэш тут же поджал хвост, опустил шерсть на загривке и, спрятав свои оскаленные клыки, бочком прошмыгнул мимо меня во двор. Клянусь всем, что для меня дорого, в этот момент выражение морды волосатого аспида было точно таким, как у Гарика. Реакция не раз спасала мне жизнь и в более запутанных ситуациях; пристально следя за Педрилой, я медленно оттянул задник левого туфля с помощью носка правого и тут же резким движением послал обувь в персидского выродка. Педрило успел среагировать на мою атаку, мгновенно взвившись в воздух с места, и туфель угодил в Гарика.

Рев моего сына был таким, словно в него попал не легенький мокасинчик, а двухпудовая гиря. Этот вопль был чересчур громким даже для моего уютного дома; Гарик сумел напугать не кого-нибудь, а самого Педрилу. Издав гнусный вой, кот помчался на второй этаж. Мой наследник, продолжая нагнетать децибелы, катался по полу с таким остервенением, словно ему, как минимум, оборвало обе ноги.

Вряд ли я ожидал сам от себя, что в такой критической ситуации превращу арию Гарика в самый настоящий дуэт. Однако стоило увидеть перед собой страшную зеленую маску, я невольно вскрикнул, отскочив по-педрильски в сторону.

— Ты, что, нас точно решил в гроб загнать? — поперла на меня благоверная, замаскированная кремом под английский газон, потряхивая бигудями в такт наступательному движению. — Утренней разминки с обувью тебе недостаточно?

Гарик тут же перестал корчиться в предсмертных судорогах и закрыл рот, прислушиваясь к монологу своей ненаглядной мамочки.

— Совсем взбесился? Что у тебя произошло, если вдруг домой заявляешься второй день подряд? Наверняка не пришлось сегодня к какой-то сучке сбегать…

— Вот именно, — живо подключился к разговору тяжелораненый.

Сабина пристально посмотрела в сторону Гарика, и тот снова забился в падучей.

— Дорогая, — как можно спокойнее говорю ей, — мне кажется, что нам пора развестись.

Обычно после этих слов Сабину начинало трясти и она сходу закрывала рот, улетая со скоростью торпеды в свои апартаменты. Сегодня моя вторая половина повела себя несколько иначе.

— Тебя снова вызывают в школу, — не прореагировала на страшную угрозу жена.

— Сама пойдешь. У меня других дел полно.

— Меня им вызывать надоело, — отрезала Сабина. — Кто недавно клялся, что будет заниматься ребенком? Пистолет он ему подарил — вот и все воспитание.

— Разве я отказываюсь? Кстати, Рябов пришел?

— Нет, — отрезает жена, и я невольно замечаю, как Гарик, перестав издавать скулящие звуки, потихоньку улетучивается из холла.

— Хорошо, дорогая. Я займусь этим сегодня же.

— Обедать будешь?

— Нет. Я поговорю с Гариком, позовешь, когда придет Сережа.

— У тебя неприятности?

— Ну что ты. Все в порядке. Как всегда.

В комнату сына пробираюсь с некоторой долей опаски; попасть в засаду Педрилы перед свиданием с Сережей в мои планы никак не укладывается.

— Так, — решительно приступаю к воспитанию подрастающего поколения, — что ты сегодня натворил?

— Ничего такого, — отрезает Гарик, — эта училка — дура. Выступает. Наглая такая.

— Понятно. Конкретнее, в чем наглость проявляется?

— Заставляет стихи на память учить. Этого Пушкина дурного.

— Правильно, — обрадовался я. — Он точно дурак, а ты гений.

Гарик подозрительно посмотрел на меня и скороговоркой выпалил:

— Училка такая, как он. Говорит, учи стихи, чтобы память развить. На хрена оно надо? Я ей говорю — а зачем, у меня компьютер есть… Нахалка такая, еще в школу тебя вызвала. Скажи дяде Сереже, пусть ей морду набьют. Этой дебиле давно пора на поля орошения.

— Гарик, я подозреваю, что у Рябова есть другие задачи. Однако, мне кажется, ты не совсем прав. Подумаешь, морду кому-то набить. Ты сам ее отлупить сможешь. А вот стих Пушкина выучить — это тебе не макивару ногами обрабатывать…

— Не буду я его учить. Время у меня нету. И так все фильмы смотреть не успеваю… «Я помню чудное мгновенье. Ко мне явилось привидение».

— А, так ты тоже стихи пишешь?

— Нет. Это один пацан из класса.

— Гарик, слушай меня внимательно. На разборы к твоей училке я не пойду, сам с ней общайся.

В ответ на мое предложение сынок выпустил целую обойму слов, которых нахватался в своей школе в первом классе.

— Напрасно ты так, вот послушай. Эти стихи «Я помню чудное мгновенье» были написаны в честь…

— Да знаю я. Какой-то Аньки… Лучше бы он ее трахал, чем потом я стихи учил, — сделал философский вывод мой наследник.

— Я как раз тебе об этом хотел рассказать, — откровенно признаюсь Гарику и окончательно понимаю: во мне просто погиб великий педагог.

Гарик приготовился слушать с таким вниманием, которого хрен бы от него добился Песталоцци.

— Значит так, Пушкин, действительно, написал в альбоме: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». Это то, что вас заставляют учить в школе. Зато своему приятелю Соболевскому это самое чудное мгновение Пушкин описал примерно так: безалаберный, ты ничего не пишешь мне о двух тысячах ста рублях мною тебе должных, а пишешь о мадам Керн, которую, с Божьей помощью, я на днях трахнул. Видишь, сынок, ты не прав. А что это значит?

— Что?

— Это означает одно. Выучи стихи, а потом возьми и докажи училке свою начитанность. Поведай ей о письме поэта своему другу. Она тебе тут же пятерку поставит. За внеклассное чтение.

— Сколько он должен был тому безалаберному? — просияв, спросил Гарик.

— Две сто, — напоминаю ему, а про себя думаю — вряд ли теперь его преподаватель захочет продолжать терроризировать меня своими вызовами в школу.

— И вообще, Гарик, тебе нужно больше читать Александра Сергеевича. Тем более, он писал о том, что тебя волнует больше всего на свете. «Мелки в наш век пошли людишки, х… уж нет, один х…шки», — после этой цитаты Гарик чуть ли не впервые в жизни смотрел на своего родителя с нескрываемым удовольствием.

Да, не умеют учителя прививать детям любовь к чтению. Теперь уверен, Гарика от творчества Пушкина не оторвет даже последний боевик «Небесный огонь». Того глядишь, после Пушкина он до прочих классиков дорвется.

— Гарик, Пушкин писал и другие замечательные произведения.

— А у нас есть?

— Шеститомник Пушкина издательства «Брокгауз и Ефрон» в твоем распоряжении. Он в библиотеке, третья полка снизу. Там полная «двадцатка» великих писателей.

— Мне пока только Пушкин надо, — отмахнулся от других писателей Гарик.

— Пару минут назад кто-то утверждал обратное. Видишь, значит твоя училка не такая уж дура, — медленно поднимаю авторитет педагога. — Ты бы слушал ее, она тебе одни пятерки начнет ставить. Будешь лучшим в классе.

— Я и так лучше всех, — отрезает Гарик. — Дерусь. Сегодня на уроке так Гавриле дал! Его из класса домой унесли.

— Кстати, у Пушкина есть поэма «Гаврилиада», — продолжаю гнуть разговор в нужную сторону. — Только там вместо матюков точки стоят. Но ты парень грамотный в этом деле, сам догадаешься.

— Конечно, — окончательно успокоил меня сынок. — что я, дурной?

— Как Пушкин?

— Ну ладно. Не выступай. Он тоже не дурак. Это понял. А что он еще интересного писал? Моя литературоведческая лекция завершилась с приходом Сабины. Заслышав шаги супруги, я оборвал свое выступление на полуслове, и Гарик не успел узнать, чем именно прочищал пушки Савва Мудищев.

— Мамочка, — бросился к освободившейся от зеленого из крема намордника Сабине Гарик, — я теперь буду учить стихи на память.

Супруга с нежностью посмотрела на меня.

— Рябов приехал.

— Пошли, сделаешь нам бутерброды, — немного просевшим голосом сказал я.

— Мамуля, я кино смотреть не буду. Пойду в библиотеку учить Пушкина, — сказал Гарик перед тем, как мы вышли в коридор.

По дороге в гостиную я окончательно понял, как была права Сабина, говоря о необходимости мужского воспитания. Разве жена способна за несколько минут вызвать бешеный приступ любви к поэзии у ненавидящего чтение Гарика? И она еще смела утверждать, что я плохой отец, мало внимания уделяю ребенку.

Рябов удобно расположился на диване, ослабив тугую удавку шелкового галстука. Когда Сережа придает себе такой безмятежный вид, на его душе всегда тревожно. Впрочем, эмоции мы привыкли держать при себе, но стоит заняться делом, как они, порой, прорываются наружу.

Прежде, чем приступить к разговору, я позволил Рябову в полной мере насладиться теплом домашнего очага и кулинарным искусством моей благоверной. Наша кухарка уже вторую неделю гостит у сына, вот и приходится Сабине выкраивать время для готовки между посещениями сауны, врачей и легких пробежек по престижным лавкам города.

— Сережа, ты жениться не надумал? — спросил я, после того, как Рябов тщательно вытер свои сильные пальцы салфеткой с оттрафареченным изображением средневекового рыцаря.

— Мне повеситься дешевле обойдется, — предельно ясно ответил коммерческий директор.

— Это потому, что обручальные кольца дороже веревки?

— Самолюбие дороже тех колец.

— Напрасно так рассуждаешь. Дружок твой, например, женился и ничего, до сих пор землю топчет.

— Пример достойный подражания. Для Константина.

— Ты меня имеешь ввиду?

— Больше не с кого семейную жизнь лепить.

— Ты ошибся, Рябов. Я имел ввиду вовсе не себя, а твоего дружбана с большими погонами. А потому, кстати, о кольцах…

— Лишнее говоришь. В напоминаниях не нуждаюсь.

— Сережа, чем ты так недоволен?

— Сообщением Челнока.

— Сильно удивился?

— Нет. Я тебя хорошо знаю. До боли в груди… Такие фортели отбрасываешь — дальше кладбища некуда.

— Слушай, Рябов, ты о своей груди мне не напоминай, а тем более о последних кладбищенских событиях. Пулю в грудь свою мощную ты тогда схлопотал по собственной небрежности, микрофончики с последующими кладбищенскими событиями — тоже на твоей совести. Причем здесь мои фортели? Думаю, даже ты согласишься — иного выхода у меня не было.

— Ну да, рассказывай. Лучше признайся, как на духу: прошло уже целых пару месяцев, как я лично никого не крошил из автомата. Мне без этого жизнь — что картошка без соли.

— Глупо спорить, Сережа. Скажу больше, иногда подмывает «першинг» в руки взять.

— Вот-вот, — воспринимает всерьез слова коммерческий директор и даже не делает мне замечания о курении в его присутствии. — Сейчас начнутся твои выкрутасы. Танец с саблями под пулеметную симфонию. Я тебя знаю.

— Думаю, ты ошибаешься в своих подозрениях.

— Допускаю, саблей махать не станешь. Но не больше того.

— Из чего следует такой смелый вывод?

— А почему ты решил наехать на Гуся?

— Я еще ничего не решил.

— Расскажешь это своему психоаналитику. Он тебе поверит.

— А ты?

— Верить — не моя специальность. Я свои деньги получаю как раз за другое.

Глубоко затянувшись, я выпустил в сторону голубую струйку дыма, погасил окурок в серебряной пепельнице работы Шлейзера и раскололся, словно на исповеди:

— Рябов, у меня действительно не было выхода. Все может оказаться гораздо серьезнее, чем показалось на первый взгляд.

— Интересно, что тебя так обеспокоило?

— Пристрастия старшего лейтенанта Хлудова. Понимаешь, он любит гулеванить в кабаке «Восток». Но при этом свалился на фирму «Олли».

— Какая связь между его отдыхом и работой?

— На первый взгляд, никакой. Ты читал распечатку, которую добыл для меня?

— Нет.

— Ну да, чтобы ты мои действия не подстраховал? Я тебя за руку к тому психоаналитику отведу.

— Мельком пробежал, — раскалывается Рябов. — Столько работы свалилось… Постой, ты хочешь как-то связать Гуся с этим ментом?

— Я хочу связать? Да без очков на носу видно, какими золотыми цепями они повязаны. Бригада гусевских прикрывает фирму «Олли», на которую едет Хлудов. Причем с такой скоростью, что уже это обстоятельство само по себе заставляет задуматься. Однако Гусь даже с места не рыпается, более того, его кодла после ментовского погрома пытается окончательно разрушить финансовое благополучие фирмы. На первый взгляд, гусята сами себя серкупят. Если «Олли» окончательно пойдет на дно, кислород бабок со стороны Ланды будет перекрыт навеки. У нищих слуг нет, охраны — тем более…

— Я все понял, — прервал мою плавную речь Рябов, доказывая, что он не зря получает согласно козероговской ведомости аж сто баксов в месяц. — Ты сказал, Хлудов любит отдыхать в «Востоке». В этом заведении у бригады Гуся твердый интерес. Знаешь, ты действительно поступил правильно. Только в дальнейшем…

— Конечно, мы ведь уже договорились.

— Есть еще одна проблема.

— Человек на фирме?

— Нет. Я говорил, они действуют чисто.

— А если прокол, в дело тут же вступает чистильщик.

— Такая у них работа, — вздыхает Рябов. — Агенты знают, чем рискуют.

— Только не развивай эту тему.

— Хорошо. Что это за эпопею с судом ты устроил? Мэр на уши встал.

— Я по этому поводу ночью не засну… А что ты хотел? В меня, понимаешь, мало того, что снайпера палят, так еще он будет нервы мотать. В конце концов, я за него голосовал. Что он мне, своему избирателю, гарантировал?

— Вяжи придираться, — спокойно наезжает на меня адвокат Сережа. — Он говорил то же самое, что все остальные. По этому поводу, может, тебе и президента доставать захочется?

— Нет, но только оттого, что я не теряю надежды получить награду в виде именного ствола. Однако, как сейчас помню, в предвыборной программе Пенчук надрывался: «Темные улицы Южноморска больше похожи на прифронтовой город. Я залью его светом. Я доборю преступность». Да, насчет преступности я не спорю. Он ее победил. Однако отчего я должен платить за электроэнергию, если факс постоянно вырубается из-за их дурацких плановых отключений? Мне просто срывают весь бизнес…

— Понятно, тезисы судебной речи. Но своего ты добился.

— И это ты называешь проблемой?

— Еще бы. Ты даже посещение театра можешь превратить…

— Хватит, Рябов. Воспитательная работа на сегодня завершена. И без твоих нотаций я их до упора наелся. На два месяца вперед.

— Тебя хочет видеть генеральный директор концерна «Олимп», — жестко сказал Рябов.

— Назначь ему встречу в полдень, не раньше.

— Он просил, — подчеркнул Рябов, — чтобы ты заехал к нему.

— Ну раз просил, могу пойти навстречу своему старому приятелю, — миролюбиво соглашаюсь я. — Ты, Серега, не сердись, но сегодня все словно договорились учить меня жизни.

Рябов притворно вздохнул и заметил:

— Хорошо еще, что хоть кто-то может на тебя повлиять в этом мире. В следующий раз свои претензии я выскажу непосредственно ему.

Накопившаяся усталость не позволила мне правильно среагировать на рябовское высказывание:

— Ты совсем перепарился, Сережка. Я могу выслушать его пожелания, не больше того. Но что делать — это мне решать.

Рябов очень редко смеется, однако сейчас он хохочет от души. Прекрасный способ снять нервное напряжение, я сам так постоянно делаю.

— Ты имел в виду Котю? — выдавил Сережка и снова захохотал.

— Ну ты и сволочь, — искренне возмущаюсь я. — Разве можно так издеваться над своим непосредственным руководителем? Попробуй только накапать на меня хвостатому персидскому выродку, уволю без выходного пособия.

Я умею смеяться над собой, прекрасно понимая — это привилегия очень сильного человека. Появившаяся в гостиной супруга с недоумением посмотрела на нас. Еще бы, впервые увидела, что мы с Сережей не пикетируемся с тревожными лицами, а от души смеемся. Похоже, это встревожило ее куда больше, чем наше обычное поведение.

— Что случилось? — на всякий случай улыбнулась Сабина, демонстрируя готовность смеяться вместе с нами.

— Дорогая, ты не поверишь, — мгновенно опережаю возможный ход Рябова. — Сережка решил выйти замуж. Снова ложится в больницу на операцию.

Моя жена моментально передумала резвиться вместе с нами.

— Сейчас опять какую-то гадость скажешь, — прошипела она.

— Какая гадость, дорогая? Обычное дело. У Рябова в заду клитор вырос. Геморрой называется. Потому, как сказал поэт: «Лучше нет влагалища, чем очко товарища»… Кстати, ты не в курсе, анализы мочи обязательно натощак нужно сдавать?

Входной дверью моя благоверная грохнула куда сильнее обычного.

— Зачем ты это делаешь? — серьезным тоном спросил Сережа.

— Понимаешь, аптеку хочу открыть. Неподалеку от дома, — сообщаю коммерческую тайну. — Мне срочно понадобится сбыть партию просроченного седуксена. Я теперь точно знаю, кто купит его оптом, без скидки.

Даже несведущему человеку легче легкого разыскать офис концерна «Олимп», благодаря его внешнему виду. Квартал, на котором расположено предприятие, находится в центре города и представляет из себя совокупность домов, мечтающих о свидании с бульдозером. Этих инвалидов от архитектуры назвать домами можно с большой натяжкой, кроме одного.

Между грозящими рухнуть в любую минуту сооружений, годных для съемок фильмов о послевоенной разрухе или строительстве нашей страны, ярким пятном выделяется прелестный двухэтажный особняк, реставрированный турецкими работягами. Тротуар перед входом в него выложен красивыми ровными плитами, словно бросающими вызов стоящему дыбом асфальту по соседству. Лично для меня этот особняк служит ярким подтверждением и без того твердого убеждения — бардак заканчивается там, где личные интересы берут верх над общественными.

Войдя в приемную, лишний раз понимаю — в своем городе я пользуюсь кое-какой популярностью. Секретарша, больше всего напоминающая скаковую лошадь в юбке, тут же перестала гарцевать на пишущей машинке и улыбнулась во всю вставную челюсть.

— Руководство у себя? — на всякий случай любопытствую, хотя прекрасно осведомлен: для меня, в отличие от многих посетителей, генеральный директор «Олимпа» постоянно свободен.

— Конечно, — продолжает напрягаться в искренней улыбке секретарша.

Это высшее признание моих заслуг перед обществом. Она даже не любопытствует по селектору, может ли принять меня ее строгий шеф.

Войдя в кабинет, присаживаюсь у огромного письменного стола, извлекаю из кармана зажигалку в виде пистолета с пачкой «Пэлл-Мэлла» и лишь затем здороваюсь:

— Ну, как дела, и как стоит, и почему печальный вид?

— Не плагиатствуй, — качает огромной головой, увенчанной гигантскими очками, хозяин «Олимпа».

— Ты чего? Я просто цитирую. Вчера весь вечер с сыном о Пушкине говорили.

— Ну, со мной тебе за Пушкина вспоминать не придется, — настраивает меня на серьезный лад Котя. — Мне другое интересно: чего ты опять из себя Монте-Кристо корчишь?

— А ты знаешь, что в меня стреляли? — с явно перепуганным видом кошусь в сторону гигантского незашторенного окна.

— В тебя? — чуть ли не улыбается Гершкович, постукивая пальцами по столешнице. — Это ты им сказки рассказывай, а не сюда пену гони. В него стреляли… Да если бы это таки да случилось, уже вчера по всему городу начались бы такие истории… Только бы морг успевали загружать. Я твою манеру знаю. Или нет?

— Или да, Котя. Ты же не просто мой давний клиент, но и кореш. Понимаешь, я уже остепенился, веду себя почти спокойно. Благодаря твоим советам. Правильно?

— Мои советы… Тебя ж тошнит, когда кто-то начинает рассказывать дельные слова. Слушай сюда, у меня скоро встреча с австрийцами. Эти аферисты тоже будут гнать подливу, почти как ты. Давай говорить по делу. Зачем ты тянешь в суд конторы, которые и без тебя на ладан дышат?

— Они берут бабки ни за что.

— Кончай травить.

— Котя, милый, ну представь себе, ты нанял меня…

— Что, кому ты гонишь? Тебя наймешь, как же…

— Так я говорю, представь себе.

— Делать нечего, в такой халоймыс загружаться. Да с тобой только свяжись, как сразу начнется целая библиотека приключений на собственную задницу.

— Ты с Рябовым просто спелся…

— Или он тебя плохо знает? Хорошо, допустим я на свою больную голову тебя нанял. На здоровую этого почти никто не сделает…

— Так вот. Ты нанял, скажем, обеспечивать охрану. Смотришь, а я вокруг тебя суечусь босиком, в руках вместо нагана поломанная рогатка…

— Ну и что?

— А то, что такая охрана тебе даром не надо. И мне их услуги тоже не нужны.

— Кончай, давай. То ты, а это государственные конторы. Есть разница. Завтра все остальные начнут их в суд тащить — мы вообще без света сидеть будем.

— Покрой мне моральный ущерб от действий контор, которые ты прикрываешь — и закончим базар.

— Интересно говоришь.

— Или, Котя.

— Нет, мне другое интересно. Чего ты молчишь за материальный ущерб?

— Это отдельный разговор. Значит так, напор воды после увеличения ее стоимости упал до упора, я купил «Гидрофор». Генератор тоже жрет полтора литра соляры в час… Я тебе все до цента высчитаю. Мне ваша экономия копеек круглыми суммами боком вылезает. Не удивлюсь, если ты на меня покушение организовал, лишь бы неустойку не платить.

— А где я буду покупать картины?

— Ты лучше другое скажи, где их остальные приобретать будут? Знаешь, сколько у меня клиентов прибавилось? Люди побывали за границей, увидели собственными глазами, что в высоких кабинетах вместо портретов Ленина висит живопись-графика, и сделали выводы. Очень даже правильные.

— Так я и говорю, зачем тебе это надо?

— Для порядка. Я плачу колоссальные налоги не для того, чтобы мне мешали работать. Я плачу с запроса твоим жуликам, а сижу без воды и света. Если бы мне заплатили за три картины, а я поставил одну, мы бы с тобой в том самом морге встретились. И никто бы не удивился. Заслужил. Эти поступают наоборот — и тоже никто не удивляется, что они до сих пор живые. Мне также парадоксы в экономике надоели.

— Давай мы посчитаем, что ты уже высказался. Значит так, кончай подрывать государственную политику.

— Да чихать я на нее хотел. Я в приватизацию не играюсь, в отличие от вас, ребята. Так что условий вы мне ставить не будете.

— Чего ты такой военный? — искренне удивился Гершкович.

— Слушай, Котя. Давай серьезно, если хочешь. Возьмем, к примеру, завод «Кабельметалл»…

— Мне такие примеры не сильно нравятся, — отрезает Гершкович.

— Хорошо, пусть будет какое-то другое предприятие.

— По выпусков ночных горшков?

— Вполне допустимо. Оно акционированно-приватизированно. Все рабочие вместе с директором — самые настоящие хозяева завода, и друг другу зарплату ночными горшками, в отличие от коллег с других госпредприятий, они не выплачивают.

— А почему так? — поинтересовался Гершкович.

— Самому любопытно. В Ижевске работягам аванс револьверами выдали, на шинном заводе, естественно, резиновыми изделиями, а здесь — ни одного горшка заместо денег. Все идет так хорошо оттого, что настоящий хозяин этого процветающего предприятия — Котя Гер, пардон, Горшкович или…

— Ша!

— Или Ша, если тебе так нравится. Этот самый Ша, который вроде бы к горшкам имеет отношение только ночной порой, отчего-то создает совершенно постороннему предприятию наиболее благоприятный режим — от кредитования до налоговых льгот. Но я в ваши игрушки не подписывался, а потому веду себя соответственно.

— Ты ведешь себя, как малоразвитый, — Котя покачал огромной безобразной головой, под лысиной которой заключен самый мощный из всех известных мне компьютеров. — Короче, давай забирай свой иск, а с нашими демократами я беседу поимею, если что. Вообще, разве я когда-то имел быть против старого приятеля?

— Котя, дорогой, знаю, ты бы без этих моих выбрыков…

— Так оно и не требуется, — чуть громче сказал Гершкович. — Это тебе только надо или, правильнее, твоему на всю голову характеру. Ничего умнее придумать не мог, чем страну на уши подымать?

— Вы с Рябовым точно сослыгались, — пробормотал я.

— Слушай сюда, я сильно сомневаюсь, что на тебя кто-то едет, — гораздо спокойнее заметил Котя. — Явных самоубийц на горизонте не наблюдается. Но вот при желании кого-то очень сильного, ну очень сильного, тебя могут потревожить. Только я так себе понимаю, в данном разе ваши интересы имеют совпасть. Ты так мне вовремя напомнил, что тебя нанять невозможно. Но, иди знай, вдруг кто-то захочет поиметь интерес взаимовыгодного сотрудничества? Тем более, у тебя в городе твердая репутация среди властей. Понял?

— Спасибо, Котя. Я тебя всегда понимал. Иск, конечно заберу, поигрались и хватит. Только вот интересно, какая власть меня так высоко ценит — законодательная или исполнительная?

— Наверное, обе, — пожал плечами Гершкович, — но какая из них больше — трудно догадаться. Помнишь старый рассказ за плюрализм, когда мнение генсека КПСС не совпадает с мнением президента?

— Припоминаю, — мысленно благодарю Котю. — Не хочу больше воровать твое время, но у меня к тебе возник один вопрос. Нужна информация, кто, кроме тебя, продолжает торговать компьютерами в нашем благословенном городе?

Гершкович хитро прищурился и признался:

— По этой части у меня конкурентов не бывает. А все остальное? Слушай сюда, ты не делай из себя обиженного, но поговори на эту тему не со мной. Что надо, расскажет мой исполнительный директор, очень солидный человек, бывший полковник государственной безопасности.

— Знаешь, Котя, я и не думаю на тебя обижаться. Тем более, у меня тоже имеется директор наподобие твоего.

— Это ты правильно решил, — поддержала меня мудрая голова и тут же съехидничала:

— Мои кадры такие дорогие, а ты до полковников пристрастился в последнее время.

— Между прочим, — отвечаю с некоторой долей вызова, — тот полковник был не отставным госбезопасником, а действующим.

— Какая покойнику разница… Да, припоминаю, был еще один полковник. Точно отставной или нет?

— Чего только не было, Котя. С тобой спорить бесполезно. Как и со мной.

— Вот потому мы всегда могли договориться за каких-то пару пустяков. Или я не прав?

— Ты лев… Нет, Котя, извини, определение неправильное. Ты ворон, так будет вернее.

— За размеры моего носика напоминаешь? — нежно поглаживает свой клювик Гершкович. — Я таки без тебя знаю, что он может стать украшением любой Бабы Яги.

— Вовсе нет. И ты это понимаешь, потому что ворон — птица мудрая.

— Кончай своими аллегориями в мозги бить. Скажи, ты решил опять торговать компьютерами?

— Но не для того, чтобы составить тебе конкуренцию.

— Слушай, мне кажется, компьютерами твой интерес не ограничивается.

— Чего ты так решил?

— Мне так кажется, — повторил Котя и неожиданно спросил:

— Ты скажи честно, свой иск придумал, чтоб Березовского поддержать?

— Делать нечего, у меня своя голова имеется.

— Слушай, если его увидишь, случайно, конечно, скажи, чтобы он перестал баловаться…

— Котя, ты вяжи свои ценные указания раздавать. Я свой иск заверну исключительно потому, что ты мой кореш. Иначе плевал бы большой слюной на ваши проблемы. А стали бы сильно вякать, такое могу устроить… Подобно Березовскому не отдыхал бы.

— Вот это я верю без второго слова. Гриша по сравнению с тобой прямо-таки ангел. Но пойми, он не прав. Мало ли я на кого могу обидеться, так разве от этого бюджетники должны страдать? Слушай сюда…

— Нет, теперь ты меня слушай. Придешь со своим обиженным на именинки к Гарьке, Березовский там будет. Чем могу, помогу. Но не больше того.

— Ой, время летит, — погладил свою лысину Котя, — только вчера мы на тех аманинках гуляли. Как говорил мой дедушка, гавкнуть не успеешь, а уже надо примерять саван… Да, так вот. Мне кажется, что тебе надо быть осторожным.

— Отчего же?

— Мне так кажется, — упрямо процитировал сам себя Котя и демонстративно посмотрел на часы.

— Тогда будь здоров и счастлив, — замечаю на прощание, прекрасно понимая: большего Котя не скажет.

Обижаться не приходится, Гершкович не раз выручал меня в критических ситуациях; и сегодняшняя беседа тому еще одно подтверждение. Порой и я помогал ему отстаивать кое-какие интересы. Что тут особенного, не зря же говориться: люди должны помогать друг другу.

Даже в том случае, если они друг другу вроде бы ничего не должны.

В конференц-зале губернаторского офиса я чувствовал себя увереннее клоуна на манеже, хотя в роли Никулина выступал господин губернатор. К этим ежегодным представлениям почти все присутствующие в зале привыкли до такой степени, что давно перестали обращать внимание на требования руководителя губернии, несущиеся с высокой трибуны.

Все оттого, что люди у нас стали какими-то равнодушными, неотзывчивыми, хотя заполнившие зал руководители предприятий разных форм собственности, не слишком прислушивающиеся к пламенной речи трибуна, в прежние времена во время ценных указаний Константина Николаевича ему в рот заглядывали. Несмотря на то, что тогда он занимал не самую высокую в области должность, а был вторым секретарем обкома партии.

С тех пор изменилось многое, но только не манера работы Константина Николаевича. Ему не позавидуешь, постоянные проблемы, вечные авралы. Иначе быть не может — то дожди, то засуха, но ведь это мелочи в сравнении с настоящим стихийным бедствием, которое предугадать трудно. Кто бы мог такое представить, оказывается, впереди зима, а как ее встретить во всеоружии без ценных указаний губернатора — никто не знает.

Я бы на месте Константина Николаевича решил эту проблему безо всяких призывов к повсеместной экономии тепло- и энергоносителей. И главное, всем бы моя идея понравилась куда больше, чем грозные распоряжения главы областной администрации.

Год назад он додумался издать указ местного значения о нормировании рабочего дня. Как только на небе начинают появляться звезды, предприятия и конторы должны тут же прекращать работу.

Подпевающий губернатору мэр Пенчук в свою очередь строго указал: необходимо вырубать световую рекламу и даже лампочки над дверьми офисов, хотя в свое время этот деятель лупил себя по впалой груди и гарантировал — я залью Южноморск светом. Стоило дорваться до должности, он первым потребовал экономить на уличном освещении, как, впрочем, я и предполагал. Город он светом осчастливит, ждите, дорогие избиратели, к чему вам столько лампочек, если в окутавших город потемках каждый индивидуально может рассчитывать исключительно на пару фонарей под глазами. Разве стоит ожидать от жизни чего-то иного, когда вместо того самого света, улицы залиты исключительно собачьим дерьмом? Ну, разве что сюрпризов в виде проломленных черепов.

Это означало одно: некоторых своих избирателей мэр не обманул. У налетчиков, гоп-стопников и хулиганов, благодаря потемкам, жизнь действительно стала легче. Впрочем, кто он, этот мэр, всего-навсего номер шесть городского пошиба. Завтра столица скомандует, так он Южноморск с вертолета собственноручно дустом обсыпет, хотя в его предвыборной программе такого обещания не было. Ничего страшного. Главное, что сверху сыплется. Наша независимая пресса тут же радостно ударит в ладоши: до чего обильно валится на избирателей обещанная властями самая натуральная небесная манна. Я терпеливо ждал, пока закончится тронная речь областного пошиба, потому что, в отличие от других присутствующих, твердо знал: встреча с господином губернатором принесет явную пользу моей производственной деятельности.

Стоило остальным приглашенным с огромным воодушевлением смыться из резиденции Константина Николаевича, как мы остались наедине в его скромном кабинете, напоминающем своими размерами футбольное поле.

— Ты не тревожься, — с ходу начал успокаивать меня губернатор, — дело под моим личным контролем. Кстати, сам помозгуй, кому дорожку перебежал. Если найдешь нужным, то со следователем встреться. Пока прими дополнительные меры предосторожности.

— Спасибо, Константин Николаевич, — вздыхаю я, — ну и времена.

— Да, — воодушевился господин губернатор, — устроили, нечего сказать. Только успевай дыры латать, а где средств набраться? Проплатили энергетикам, так теперь учителя забастовкой грозят.

— Константин Николаевич, у меня такая идея есть, — сочувствую своему собеседнику. — Пора принять действенные меры, а главное добиться полной экономии не только энергоресурсов, но и всего остального, вплоть до зарплаты, а главное — сохранить в целости урожай.

Господин губернатор недоуменно посмотрел на меня.

— Нужно издать указ, — воодушевленно понес я, — чтобы все погрузились в спячку до весны. Только таким образом мы сможем добиться небывалой экономии абсолютно всего, чего не хватает.

— Ты как всегда в своем амплуа, — отчего-то не обратил внимания на такое дельное предложение губернатор. — Я-то тебя знаю. Думаешь, забыл, как в прошлый раз ты предлагал объявить войну Германии и быстро-быстро сдаться в плен? Шуточки у тебя, а тут дело серьезное, государственное. Понимаешь?

Я с готовностью кивнул головой, хотя манеры раз и навсегда избранной линии поведения менять не собирался. Другому за такие слова господин губернатор по-быстрому укорот бы сделал, однако я для него не только источник поступления средств в областной бюджет почище десятка дышащих на ладан государственных предприятий. Почти двадцать лет я приношу Константину Николаевичу радость встреч с уникальными произведениями искусства, в которых он, нужно признаться, толк знает.

Кто, кроме меня, способен позаботиться о душевном отдыхе господина губернатора? Столько проблем у него, спать некогда, а тут еще несознательные граждане своими капризами доводят. Все им дай — и тепло, и свет, и зарплату, и еще миллион проблем реши, а голова должна болеть у одного губернатора. Вот и стараюсь, чтобы он хоть немного расслабился, порадовался жизни. Приобретет Константин Николаевич какую-нибудь редкость, настроение у него улучшится, силы прибавятся, и он с удвоенной энергией начнет заботиться о населении. Будет вам и светлое будущее, и новые дома, и зарплата, смолы горячей не желаете? Тоже будет.

— Чем порадуешь? — приступил к главной теме нашей встречи господин губернатор.

Щелкнув запорами дипломата, выкладываю на громадный стол красную сафьяновую коробочку:

— Константин Николаевич, машина у вас новая, вот я и подумал, может, брелочек к ней потребуется. Только, прошу прощения, цепочку к нему самому придется делать.

— Вещь с дефектом? — спокойно спросил господин губернатор.

— По сегодняшнему дню — да, — в отличие от Дюка, я всегда говорю клиентам правду, — видите ли, когда этот брелок создавался, художник вряд ли рассчитывал, что он украсит связку ключей шедевра автомобилестроения под названием «мерседес».

— Просвети, когда эта красота была сделана? — губернатор не без удовольствия рассматривает произведение ювелирного искусства.

— В середине шестнадцатого века. Наверняка в нашей стране аналогов нет.

— Порадовал старика, — расплывается в отеческой улыбке Константин Николаевич, и я, чтобы клиент обрадовался еще больше, бурчу с оттенками явного недоверия:

— Ну, даете… Старик… Ничего себе старик. Наверняка бычка ударом кулачка немощного уложить можете, и какая-то телочка после сауны тоже не нарадуется, а, Константин Николаевич?

— Есть еще порох в пороховницах, — подтверждает мои предположения губернатор и спрашивает:

— Скажи, а что это за парочка обнимается на брелочке?

Все остальное он уже успел определить без меня. И то, что изготовлена вещь из эмалированного золота; оценил красоту вделанных рубинов, изумрудов, сапфиров и жемчугов. Однако чьи изображения на брелоке не знал даже я, пока его не атрибутировал Студент.

— Скорее всего, Константин Николаевич, это царь преисподней Плутон и похищенная им дочь Флоры Прозерпина. Плутон взял Прозерпину в Гадес, чтобы та стала его женой. Видите, она была окружена в его царстве драгоценными камнями и всеми богатствами Земли…

Я вовремя успел остановиться, потому что в преисподней царица была окружена не только всем этим, но и теменью. Иди знай, вдруг клиент подумает, что я намекаю на его заботы по отключению электроэнергии, начнет о моих исковых заявлениях распространяться.

— Что я должен? — коротко спрашивает Константин Николаевич.

Хотелось сказать, прежде всего он должен рассказать мне нечто интересное, а я, в свою очередь, в зависимости от этого, определю цену товара. Однако правила игры не нами придуманы, и не нам их нарушать.

— Учитывая наши давние отношения…

— Ты, это, давай без церемоний. Столько лет друг друга знаем, — отрезает господин губернатор. — Думаешь, не понимаю — ты мне вещи всегда чуть дешевле отдаешь.

— Только потому, что вы мой давний клиент, — подчеркиваю в ответ на верное замечание. — В таком случае, согласно общепринятому положению, скидка обязательна. Постоянный клиент требует особого внимания со стороны антиквара.

— Уговорил, сколько?

— Восемьдесят тысяч. — Лир?

— Ой, сыграл бы я вам на лире, только, боюсь, короля Лира из меня не выйдет. Вы же больше на Франка Синатру похожи, хотя эти франки…

— Ладно, пошутили, — обрывает меня господин губернатор. — Как тебе лучше — наличными или льготным кредитом на пару лет?

Во дает, как мне лучше. Нет, чтобы сказать: с зеленью у меня проблемы, может безналом на льготных условиях примешь, напрасно что ли у меня под рукой столько банков.

Нарочно затягиваю паузу, словно раздумываю, как бы повыгоднее использовать губернаторское предложение. Константин Николаевич, как и положено игроку с очень большим стажем, чересчур небрежно добавляет:

— Кстати, один очень серьезный человек хотел бы стать твоим клиентом. Я дал тебе блестящую характеристику.

— Постараюсь оправдать ваше доверие, — говорю вполне серьезным тоном и, подобно губернатору, нарочито небрежно добавляю:

— Я должен ему позвонить?

— Ты никому ничего не должен, — улыбается господин губернатор. — Он сам с тобой свяжется.

— Уровень клиента?

— Почти без ограничений.

— Я имел в виду не деньги.

— Я тоже, — в тон мне замечает господин губернатор. — О чем ты задумался?

— Да вот вспомнил шутку о плюрализме мнений.

— Какую именно?

— Когда мнение генерального секретаря ЦК КПСС не совпадало с мнением Президента СССР.

Константин Николаевич смахнул невидимую пылинку с лацкана пиджака, к которому был прикреплен знак депутата Верховного Совета и заметил:

— Не волнуйся. Мнение губернатора Южноморской области всегда совпадает с мнением депутатского корпуса.

— Только так и можно избежать ошибок, допущенных бывшим генсеком, — одновременно констатирую факт и делаю комплимент в адрес своего собеседника.

— Это точно.

— В таком случае, Константин Николаевич, передавайте привет супруге. Всего вам доброго.

— Сразу видно, не прошел ты нашей школы, — замечает господин губернатор. — Ты должен был подождать, пока я сам не начну прощаться.

— Так ведь вы сказали, что я никому не должен.

— Это так. Однако я по-прежнему остаюсь в твоих должниках. Ты, наконец, соизволишь ответить на мой вопрос?

— Константин Николаевич, теперь мне приходится сожалеть, что вы плохо знаете нашу школу. Человеку, выдавшему солидного клиента, положен ценный подарок. Следовательно, мы по квинтам.

— Ну и терминология у тебя, — покачал головой губернатор. — Подарок приму, если настаиваешь, однако это украшение в качестве презента мы рассматривать не можем. Сделка была заключена до моего сообщения. Следовательно, я жду твоего решения.

— Приму безнал в виде льготного кредита на фирму «Снежинка».

— Три года устроит?

— Даже два.

— Тогда все-таки три. Банк «Фортуна». Фирма кредиту соответствует?

— Обижаете, господин губернатор. Сплошные чернобыльцы, ветераны Афганистана и Советской Армии.

— Договорились. Хоть один раз в жизни я имею право похвалить тебя за хорошее поведение?

Я не решился идти на обострение и согласно кивнул головой.

— Тем более, ты только что подтвердил такое мнение, — отметил мое молчание Константин Николаевич и достал из стола небольшой сверток.

— А вот теперь действительно до свидания, — пожимает мне руку господин губернатор.

Отвечая на все еще крепкое рукопожатие своего давнего клиента, я лишний раз доказываю ему — свой подарок в связи с моим поведением он сделал не зря:

— До встречи, Константин Николаевич. Большое спасибо, супруге кланяйтесь. Надеюсь не произойдет ничего страшного, если мой будущий подарок пригодится вам обоим.

На эти слова господин губернатор не отвечает, в который раз доказывая свой глубокий проницательный ум. Нет, зря все-таки его ругают, обзывают партократом и прочими более сильными определениями, состоящими из коротких слов. Страной должны командовать богатые люди — в этом я убедился давно. Пусти сегодня какого-то нищего в губернаторское кресло — и тогда начнется такое воровство, уровень которого даже мне трудно представить. Для Константина Николаевича деньги не самое главное, понимаю — у него их столько, что правнукам хватит. Интерес свой он, конечно, соблюдает, но основные силы направляет на пополнение казны, а не собственного кармана.

Выходя из губернаторского офиса, я связал воедино нити разговоров с Котей и Константином Николаевичем. Интересная начинает вырисовываться картина, почти как на полотнах Валерия Парфененко, когда на одном холсте в разных плоскостях можно разглядеть несколько сюжетов, связанных между собой незначительными деталями.

Такие детали, несмотря на кажущуюся второстепенность, порой несут на себе главную смысловую нагрузку, а искусство, в конце концов пусть даже сюрреалистическое, является всего лишь отражением жизни.

На то, чтобы решить некоторые проблемы фирмы, у меня ушло несколько часов. Больше всего времени украл шеф отдела брокеров, победоносно доложивший о грандиозных наварах «Козерога». Сумма, действительно, получилась значительная, однако после выплаты всех налогов ее смело можно отпускать на месячное содержание породистой собаки. Несмотря на это, я похвалил подчиненного, и он окрыленно угнал из кабинета продолжать трудовые подвиги.

После бухгалтерского отчета о работе баров, кабаков, магазинов, дающих определенную прибыль, меня принялся утомлять Константин. Он так подробно расписывал картину пышных похорон Лидочки, что я чуть было срочно не позавидовал усопшей.

— Салютов не было? — прервал я очередную клятву начальника отдела снабжения самолично загнать всех врагов в гроб и в сжатые сроки забронировать места даже для весьма потенциальных противников неподалеку от последнего пристанища девушки без микрофона.

Эту программную речь я прервал вовремя, потому что Костя, придавая своим словам особый вес, уже порывался выхватить из-за пазухи свой легендарный «Магнум», из которого он за несколько лет ни разу не выстрелил, несмотря на воинственный характер.

— А нужно было салют организовать? — захлопал своими длинными ресницами кукольных глазок ходячий детонатор всех возбуждений фирмы и скороговоркой выпалил:

— Если хотите, я прямо сейчас…

— В лучшем виде, — добавляю его излюбленную фразу. — Нет, Константин, салютов не будет. Как сказано в одном старом фильме, салютовать будем по врагу.

Костя тут же придал своей мордочке такой вид, словно оставался моей последней надеждой по части тяжелой артиллерии.

— Вот потому для тебя есть ответственнейшее задание, — настраиваю его на еще более серьезный лад. — Дуй в юридический отдел и становись хозяином производственно-коммерческого предприятия. Выберешь папку с уже подписанными уставными документами одной из зарегистрированных фирм… Только смотри, в данном случае главное для тебя не ее название, а месторасположение. Нужно, чтобы эта фирма зафункционировала в каком-то из резервных подвалов северо-восточного массива, скажем, неподалеку от государственного автотранспортного предприятия под номером одиннадцать. Или возле бара «Туз треф». Учти, это для тебя повышение…

— Все сделаю, как нужно. Вы же знаете, как я умею…

— Это точно. Бар «У Константина» тому яркое подтверждение. Откровенно признаюсь, не ожидал, что тебе все-таки удастся собрать всю пьянь района под свои знамена.

— Как вы сказали, — гордо задирает нос Константин, — заведение самое что ни на есть демократическое, пользующееся повышенным спросом.

— Молодец, — хвалю творческий энтузиазм своего чиновника для особых поручений и тут же для профилактики быстро добавляю: — Но учти, если провалишь это задание, Воха по тебе уже успел соскучиться.

При упоминании фамилии заместителя коммерческого директора Константин стал таким скромным, словно герой-десантник перед первым прыжком с парашютом. Он даже не стал уверять меня, как все сделает в лучшем виде, и невольно втянул голову в плечи.

— Значит так, Константин. Ты теперь человек самостоятельный, можно сказать, директор по совместительству, хозяин фирмы. Потому будешь торговать, чем скажу. Если попытаешься втихаря задрать цены выше указанных, к Вохе точно не отправишься. Я лично тебя буду тренировать.

Страшнее этого наказания для него может быть только смертная казнь. Судя по морде Кости, он уже согласен на пожизненное заключение, лишь бы не тренироваться вместе со мной. А ведь однажды я лично бежал следом за ним во время утренней разминки, и стоило Косте начинать изображать предынфарктное состояние, как его руководитель тут же приходил на помощь. Мое лечение функций сердечной мышцы Константина заключалось в поджопнике огромной силы, который я отпускал от всей души. После поощрения руководства Константин обретал второе дыхание и набирал обороты с энергией, лишний раз доказывающей, какой великий педагог и доктор погиб в моем лице. Разве после этого кто-то смог бы упрекнуть меня в том, что я не забочусь о здоровье подчиненных?

— А мои сотрудники? — нагнетает производственную атмосферу новоиспеченный хозяин производственно-коммерческой фирмы.

— Сотрудников тебе подберет Марина. Не благодари, удовлетворение от моего решения уже написано на твоем челе метровыми буквами. Я знаю, как вы друг друга любите, но подбирать сотрудников будет именно она. Мне требуется, чтобы фирма проработала хотя бы три дня кряду. Если ты сам начнешь подбирать себе кадры, надеяться на такую долгую жизнь предприятия не придется. Ты, конечно, можешь со мной не согласиться, отстаивать свой авторитет. Спорить не буду. Как насчет отдыха в моем семейном санатории? Пожаришь вместе с Вохой шашлычок у бассейна…

— Какой может быть шашлык, если нужно торговать? — горячо замолол Костя. — Я все сделаю, как скажете. В лучшем виде.

— Только учти, возможны отделочные работы помещения. Чтобы красиво было. Не как у других, где все, словно под копирку. В общем, Дюк даст тебе маляров, пусть стены распишут. Без твоих ценных указаний. И еще, не вздумай там вывешивать портреты двух великих личностей.

— Понял, понял, — окончательно успокоил меня Костя и умчался в свой кабинет, украшенный портретами вождя мирового пролетариата и начальника отдела снабжения фирмы «Козерог».

Интересно, чем побаловал меня господин губернатор, подумал я, извлекая из бумажной оболочки деревянную коробочку. Ну дает Константин Николаевич, ножик складной подарил. Порадовал, нечего сказать, в моей обширной коллекции холодного оружия такого нет, правда, некоторые изделия фирмы «Бак Найвз» в ней хранятся. Кроме «Хантера», «Рейджера», «Титаниума» есть даже «Кросслок», хотя я уже позабыл, когда в последний раз сидел в седле. Тем не менее у меня есть и этот специализированный нож для любителей верховой езды, где место второго клинка заняло приспособление для работы с лошадиными копытами.

Лошадиные копыта меня мало заботят, потому, в частности, в обширной коллекции находится и специальный пояс с полудюжиной метательных ножей. Впрочем, когда дело доходит до бросков, все едино — нож у меня в руке или металлический костыль от водосточной трубы. Я как-то испортил товарный вид одному гангстеру по кличке Безумный, бросив в него вилку с тяжелой рукояткой. Между нами было всего несколько метров, и вилка вошла в его глаз по эту самую рукоятку. Скажу честно, разделяй нас куда большее расстояние, результат броска от этого не изменился бы. Себя я никогда не обманывал, но метать острые предметы — единственное, что умею делать по-настоящему хорошо.

Да, такой ножик для безумных — большая роскошь. Я в них, если что, лучше ржавые гвозди буду метать. Или дешевый ширпотреб в виде огромных стодолларовых ножей, продающихся в оружейных лавках города. Таким ножам красная цена — баксов двадцать, не больше, однако новоиспеченные охотники об этом не подозревают. Другое дело — складной ножик фирмы «Бак Найвз». Его, уверен, ни один из клиентов охотничьего магазина и за тридцатку не приобретет. И в самом деле, зачем нужен складной нож скромных размеров, если рядом лежит якобы охотничье-спецназовский тесак, не уступающий по размерам гладиусу легендарного Спартака. Откуда, в самом деле, покупатели могут знать, что это уникальный нож ручной работы, выполненный мастером племени навахо, подлинная жемчужина коллекции неизвестной в сравнении с каким-то «Мавериком» фирмы «Бак Найвз». Однако даже среди клинков ручной работы выделяется тот, которым одарил меня господин губернатор. Бронзовая рукоять выложена железным деревом, по ней инкрустация бирюзы с перламутром и тонкая филигрань с изображением индейца племени навахо в традиционном танцевальном наряде. Красота красотой, но главным достоинством каждого ножа является его лезвие, и этот подарок полностью соответствует моему строгому эстетическому вкусу. Высококачественная сталь с особой шлифовкой придала клинку вид грубо отесанного кремневого ножа, таким пользовались индейцы много лет назад.

И без надписи, прикрепленной к бархатному ложу внутри коробки, ясно — это «Танцующий орел»; мало кто обладает таким ножиком в Америке, где его изготавливают в считанных экземплярах. Да и кто в тех Штатах способен выложить за перочинку почти шестьсот баксов? Это у нас доллар — не деньги, хорошая квартира стоит дороже их виллы, обойма газовых патронов сравнима с заокеанской ценой боевого пистолета, полуторалитровая бутылка сладкой воды местного производства — полтора доллара. Представляю, как бы взвыли американцы, положи им пятидесятидолларовую зарплату, которую все равно никто выдавать не собирается, и объяви: пятицентовая бутылка «Колы» стоит полтора бакса. Они бы в три секунды революцию устроили. Нам революций не требуется. Мы ими по ноздри сыты. Потому платим за все во много раз дороже тех американцев, даже за товары местного производства, которые нормальный человек в руки не возьмет. Значит «Танцующий орел» по карману гражданам нашей страны, уверенно прущей на мировой рынок в поисках кредитов и прочей гуманитарной помощи.

Да, интересный подарок сделал мне господин губернатор. Но главное, почему-то паузу выдержал, не сразу его преподнес, а только после слов о потенциальном клиенте. Я-то давно убедился, наши чиновники из необычной породы людей, которые просто так даже не кашляют. Сам возле них таким становлюсь, вот потому и догадываюсь — у этого подарка есть несколько значений. Не просто своеобразная визитная карточка, а еще и наглое утверждение: кто-то слишком хорошо знает мои привычки, вкусы и способности.

Эти оружейные рассуждения самым необычным образом продолжил внезапно появившийся Челнок. Отставной капитан по-хозяйски уселся в кресло и молча поставил передо мной грязноватый тонкостенный стакан.

— Тебе налить? — отодвигаю коробку с «Танцующим орлом» на край стола.

— Лучше насыпать. И побольше, — требует заместитель директора фирмы «Снежинка».

— Тех маслинок, которые изготавливает артель кроликов?

— Они тебе по вкусу.

— Слушай, капитан Челнок. Если Чернобыль отрафировал твои мозги окончательно, то поверь на слово — я там взрыв не устраивал. Так что не хами, я тебе не полиция имени Джекки Чена. Ты, конечно, парень здоровый, но еще раз позволишь себе борзость, вылетишь отсюда вперемешку с дверью. Это я тебе гарантирую. Вместе с выходным пособием.

— Ты меня подставил! — своеобразно извиняется Челнок.

— Каким образом?

— Не предупредил о серьезности обстановки — это раз. Я тебе месяц назад говорил, что вооружение у нас ни к черту — это два. И…

— Погоди, давай по порядку, — говорю более миролюбивым голосом, потому что впервые вижу эту гору мышц в таком возбужденном состоянии. — Начни со стакана.

— Ланду приняли утром, — гораздо тише говорит Афанасьев, — но этот контейнер установили в его машине еще вчера.

— Метод «подстаканника»?

— Да, командир, — такое обращение доказывает, что Челнок почти перестал сердиться. — Но, кроме этого сюрприза, «механик» расположил гранату и под днищем машины…

— Автомобиль стоял возле дерева?

— Возле столбика на стоянке.

— Значит, кольцо канатиком прихватили. Двадцать три секунды после старта машины — и клиент на небесах.

— Рыболовной леской, морским узлом, — поправляет меня Челнок.

— Зачем тогда нужен «подстаканник»?

— Это тебе решать.

— Я сейчас больше интересуюсь мнением профессионала.

— Быть может, страховка. Если леска с гранатой обнаружена, то дальше искать незачем. Такое рассуждение годится?

— Ты сам в него слабо веришь.

Челнок принялся разглядывать стену за моей спиной с таким интересом, словно на ней было изображение одной из его многочисленных клиенток, нуждающихся в срочной защите от климакса.

— Ладно, прогоню ситуацию. Одна граната внаглую привязывается кольцом к столбику с помощью малозаметной лески. Какая не знаю, зато о второй двух мнений быть не может. РГД-5 идеально ложится в тонкостенный стакан. Он прикрепляется к внутренней стороне капота. Учитывая состояние наших дорог, водитель проживет ровно до первой выбоины. Машину тряхнет, стакан разбивается, граната с отсутствующей чекой довольно резко помогает автомобилисту перестать мучаться по поводу абсолютно всех жизненных проблем. Афанасьев, ты сработал великолепно. Я даже не сержусь на твою грубость. Где Ланда?

— В безопасном месте. И семья тоже.

— Правильно отвечаешь. Потому не спрашиваю…

— А я бы и не сказал.

Другого ответа от профессионала не стоит ожидать. Хотя задачу перед ним поставил именно я, распространяться о деталях он не имеет права. Вдруг обстоятельства сложатся так, что мне придется пожертвовать клиентом Челнока, ну, скажем, ради спасения собственной жизни. И тогда выйдет, что, как ни крути, но со своей задачей Афанасьев не справится. Такой роскоши он себе позволить не может. Но, случись нечто подобное, даже с его молчаливого согласия, и мы вынуждены будем навсегда расстаться. Для нас обоих такой вариант изначально невыгоден.

— Теперь приступим к претензии под вторым номером. Чем конкретно ты недоволен?

— Вооружением моей команды, — лаконично отрезает Челнок.

— Не мне тебе объяснять — ношение нарезных стволов запрещено даже охранным агентствам.

— Понимаю. Это, чтоб бандитам было легче нас гробить.

— Тем не менее, ты не совсем прав. Разве я не обеспечил вас всем необходимым?

— Да кому сегодня нужны эти «макары»? Половину из них клинит после третьего выстрела.

— Револьверы тоже клинит?

— Нет. Но, сам понимаешь, если предстоит серьезная разборка с гусевскими… Ты хоть представляешь их экипировку? Ну, даешь, командир, выходить с пятизарядным револьвером против автоматов. Моя фамилия Афанасьев, а не Камикадзе.

Я отметил то обстоятельство, что Челнок окончательно перестал сердиться, и потому вполне миролюбиво заметил:

— Серьезные разборы ведутся не с помощью оружия, а в тихой беседе. Автомат — единственный аргумент малоразвитых и слабонервных, нормальными людьми применяется исключительно для самозащиты. Словом, если понадобится, наш спецназ в твоем полном распоряжении. О его вооружении подразделения «Грифов», «Соколов», «Кондоров» и других птичек мечтать не смеют. Не говоря уже о всяких-разных гусях. Твоя команда работает на виду, а потому нарушать законы вам непозволительно. И давай договоримся, больше к этой теме не возвращаемся.

— Можно подумать, командир, ты нас не вытащишь, если…

— Если бы у тети были яйца, она бы называлась дядей, — отрезаю я. — Конечно, вытащу. Однако не следует привлекать к себе внимание без особой необходимости. Скажи, сколько бойцов тебе нужно, и закончим на этом.

— Полсотни, — с вызовом бросил Челнок.

— Считай, ты их получил, — отрезаю в ответ.

— Кто ими командует?

— Естественно, капитан Афанасьев. Иначе некий Челнок скончается от приступа ревности.

— Хорошо, тогда я спокоен. Да, командир, ты это, извини, если что не так сказал.

— Я об одном прошу, постарайся не прибегать к крайним мерам, — принимаю его извинения. — Иди к Марине, пусть она тебя завяжет на Воху. Только не лишай его всех «курков», совесть поимей. Он все-таки заместитель коммерческого директора. Потом вернешься сюда.

Челнок покинул кабинет своей кошачьей походкой, и только тогда я дал выход накопившемуся раздражению. Я, видите ли, его подставил. Тихо, одергиваю сам себя, наливая кофе из громадного термоса, словно невзначай оставленного на журнальном столике заботливой секретаршей. Откуда Челнок может знать обо всех подробностях дела? Вот потому-то он и решил… На самом деле, как мне кажется, подстава действительно есть. Только не я Челнока употребляю, а кто-то усиленно подставляет бригаду Гуся. И разве о средствах самозащиты «Снежинки» я не позаботился? Бронежилеты есть, газовое оружие — тоже. По документам газовое, а на самом деле…

Я первым среагировал на одно-единственное преимущество отечественного газового оружия перед хрупкими «Береттами» и «Комбатами». Они ведь из всяких облегченных металлов клепаются, чтобы невозможно было переделать газовый пистолет под боевой. Вернее, переделать можно, но стоит из него выстрелить боевым патроном, оружие разорвет.

Наши ребята до того простые, что начали шмалять газовый «макаров» по технологии боевого. Это уже потом оружейники стали выпускать пистолеты с рассверленными стволами под патрон 7,62, а «газовики» девятимиллиметрового калибра очень легко переделывались под боевое оружие. Команда Челнока вооружена именно такими. В обойме сверху расположены два газовых патрона, в этом любой может убедиться. Зато остальные, скрытые под ними, самая настоящая боевая «девятка».

Кроме пистолетов, команда Челнока имеет на вооружении небольшие пятизарядные револьверы. Стоило с помощью молекулярного клея присобачить в ствол жестяную перемычку, как он тут же стал с виду явно газовой игрушкой импортного производства. Еще бы, кто догадается, что бескуровка типа «Велодог» может быть не только боевым, но и оружием российского производства.

Когда начались свободы и прочие вольности с газовым оружием, менты легко приняли этот револьвер за один из зарубежных пугачей-легкосплавов. Столько разнокалиберного добра сюда понавозили, а наши менты, кроме «макарова» к другому оружию не привыкли, у них глаза в разные стороны разлетались при виде всех этих «кольтов», «маузеров», «браунингов» образца девяностых годов. Револьверчики охранного агентства были зарегистрированы как газовые благодаря еще одному обстоятельству — в «Снежинке» полным-полно отставных ментов, которые оформляли стреляющие игрушки, приходя к людям, знавшим их по совместной службе.

А револьверчик без названия хорош. Не какой-нибудь с расфуфыренной кличкой, вроде «Питон» или «Кобра», а бесцветный «Р-92.9 мм», как выдавлено под коротким стволом. Через пару лет этот малыш, быть может, пополнит вооружение африканских спецназов, а моя команда уже его имеет, хотя именно этими револьверами, в отличие от других, оружейникам зарплату не выплачивали.

Основное достоинство револьвера не необычный дизайн и, как следствие, обтекаемость форм, дающих мгновенную возможность выхватить оружие из кармана, вести огонь одной рукой, и даже не насечки на задней части полимерной рукояти, предотвращающие любое движение ствола во время выстрела, а патрон. Тот самый, «макаровский», которых хоть пруд пруди.

Так что для охранного агентства такого оружия с головой должно хватить, а если поддержка потребуется, так автоматы «калашникова» для моей фирмы — вовсе не предел мечтаний, имеется оружие куда дороже. Жизнь давно научила меня — можно спокойно носить «Сейко» вместо «Картье», заменить изделия Версаче фирмой Армани, ездить на «Волге», а не в «порше», но глупо экономить на безопасности. Потому что при пиковом раскладе судьбы бриллианты на часах и авто ручной сборки покойнику без особой надобности.

— Порядок, командир, — вернулся в кабинет Челнок.

— Доволен?

— Нормальная схема.

— Хоть бы спасибо сказал за поддержку.

— Я лучше делом отвечу.

— Уже согласен. По такому поводу, если ты уже окончательно перестал тревожиться из-за пустяков, ответь на несколько технических вопросов. Гусь стрелу набил?

— Нет. Ольгу начали вести от дверей «Козерога». Во всяком случае одну парочку я срисовал. Когда за ней установили слежку — могу только догадываться.

— Исходя из твоих слов, Гусь знает, кто прикрывает их фирму, и не рискует с нами связываться. Отчего же у тебя возникла потребность в поддержке?

— Из-за гранат. Может, он хочет наказать Ланду втихую…

— С помощью громкого взрыва? Кстати, директор «Олли», как мне известно, сидит на подписке. А ты его где-то ныкаешь…

— Это согласовано с адвокатом. Юрий Васильевич давал подписку о невыезде. Пределов города Ланда не покинул. Если возникнет потребность, следствие может выйти на него через Степанченко. Но адвокат сказал мне по секрету — Ланда ментам не нужен. Дело до суда не дойдет. Так-то, командир.

— Менты в «Снежинку» не наведывались?

— Скажу так: Ландой никто не интересуется.

Похоже и Челнок научился понимать меня с полуслова не хуже Рябова. Поэтому, прежде чем расстаться, пускаю парфянскую стрелу:

— Ты был недоволен своим вооружением. Понимаю, пятизарядный «велодог» в твоей крохотной ручке может заблудиться. Тебе лично могу сделать один подарок. В кожаной, а не пластмассовой кобуре. Камера хранения морского вокзала, двадцать девятый ящик, шифр — по году выпуска — 1953.

— Спасибо, командир. Уважил.

— Только…

— Обижаешь. Я каждый день буду послание переписывать. И число ставить. Жаль, его в кобуре нельзя носить.

— Ничего страшного, — успокаиваю Челнока. — Эта крохотулька легко уместится в твоем жилетном карманчике. Кроме ствола, в камере хранения небольшой запас капусты. Будем считать, что твоя команда уже заслужила премию. Работай.

Челнок благодарно качнул головой и растворился за дверью. Что ни говори, я тоже умею делать подарки, наподобие губернаторских. И с сегодняшнего дня, даже если сотворю какую-то глупость, с точки зрения господина Афанасьева, он не станет таить обиду. Плюс, конечно же, экономия средств. У меня есть несколько тайников в разных местах города, содержимое которых может выручить в критическую минуту. Наиболее дорогостоящий находится именно на морском вокзале, постоянно приходится подхарчевывать находящуюся при нем металлическую копилку. Экономика должна быть экономной, а Челноку будет приятно. Тем более, пистолет, хранящийся в камере хранения, по всем параметрам подходит не мне, а господину Афанасьеву. Он ведь когда-то постоянно таскал при себе именно такой.

Времена изменились, Челнок снял погоны, и, чтобы не сгореть на этом стволе, вместо служебного удостоверения будет носить в кармане послание. Мол, дорогие менты, я совершенно случайно нашел эту хлопушку, сами видите, была бы моя — в кобуре бы таскал, а так — прямиком иду ее вам сдавать, подпись, число. С такой запиской даже автомат при себе таскать можно, без боязни намотать срок.

К чему этот автомат Челноку, если он может обойтись пистолетом. И не просто пистолетом, а пистолет-пулеметом, созданным на базе «Стечкина», с проволочным плечевым упором вместо гигантской кобуры-приклада. Кроме пистолета, господин Афанасьев найдет в «ящике» комплект из пяти двухрядных магазинов, в каждом из которых двадцать патронов. Причем, не фирмы Маузера, а более мощные, люгеровские, легко прошивающие бронежилет. Правда, при действии «Стечкина» его прицельная планка не будет соответствовать реальной дальности, но Челнок об этом осведомлен.

Я подтянул к себе коробку и еще раз полюбовался «Танцующим орлом». Прекрасная работа, а самое главное в моей руке это оружие куда надежнее, чем висящий под мышкой «Зиг-Зауэр» или любимый пистолет-пулемет Рябова «Узи». Что поделать, у каждого из нас — свои вкусы, однако, несмотря на различие в пристрастиях и методах работы, они направлены исключительно на дальнейшее процветание фирмы.

Основным достижением ушедших суток можно считать одно обстоятельство: мне так и не удалось попасть домой. Перед женой оправдываться особо не придется, она прекрасно осведомлена — для настоящего бизнеса не существует и весьма условного рабочего дня, тем более, я уже несколько раз намекал на то, как здорово лечат в местном дурдоме приступы мании величия и ревности.

Работы, действительно, было по маковку, одни переговоры с таможней отняли целый час, затем невесть откуда свалившийся Рябов вместо того, чтобы подробно объяснить, чем это мается генерал Вершигора, умчал меня на тренировку.

Постоянно находиться в хорошей форме — одна из главных особенностей бизнеса в наших условиях, специфику которого подчеркивает поговорка с относительно небольшим стажем: «Бабки рубят — люди летят». Словом, работа есть работа, потому вместе с рябовскими головорезами я гонял по нашему персональному полигону в полной выкладке, стрелял в падении, отбивался от двух весьма условных противников и, конечно же, метал в небольшую мишень все, что под руку попадется, вплоть до саперной лопатки.

Рябов, в общем и целом одобрив мои спортивные достижения, нагло заметил: они могут быть куда выше, если я брошу курить. В ответ на такое справедливое замечание я прикурил сигарету и, не снимая воинской амуниции, с наслаждением рухнул в махровый шезлонг, стоящий в углу комнаты отдыха.

Сережа тут же вполне миролюбиво посоветовал переодеться и отправляться домой, чтобы принять ванну и насладиться семейным счастьем, на что я достойно отреагировал, послав его по весьма распространенному адресу.

Ухмыльнувшись, Рябов сообщил: ходить ко всяким матерям у него нет времени из-за встречи с исполнительным директором концерна «Олимп», с которым срочно требуется заключить договор о любви и дружбе. Перед тем, как уехать, Сережа сумел подтвердить мое убеждение в том, что искусство является отражением реальной жизни. Даже если это полотна на мифологические сюжеты.

Иных ассоциаций у меня не возникло, когда Рябов продемонстрировал девушку в рубенсовском стиле, прижимающую левой рукой простыню к груди. Я мгновенно вспомнил картину великого живописца «Персей и Андромеда». Закованный в латы Персей пожирает глазами золотоволосый приз за успешные боевые действия, а слетевшие с небес ангелочки услужливо помогают Андромеде поскорее освободиться от скрывающей ее прелести накидки.

Великий живописец Рубенс был явно своеобразным художником уже потому, что, в отличие от многих современных деятелей искусства, не создал полотна под названием «Персей и Андромеда-2». После такого рассуждения я умчался в душ, сбросив на ходу бронежилет, предварительно разъяснив всем присутствующим: Сергей Степанович может возвращаться на работу, а девушка — пить кофе с коньяком, прежде чем она приступит к индивидуальной трудовой деятельности.

Ближе к утру я понял, что Персея из меня явно не получится, несмотря на умение размахивать остро режущими предметами не хуже античных героев. Вряд ли Персей, отрубивший голову сухопутной Медузе, вместо того, чтобы упасть в объятия Морфея после жарких схваток с Андромедой, умчался осчастливить еще кого-нибудь.

Глядя на восторженно бормочущего Студента, я понял: он уже счастлив. Равно, как и один из сотрудников нашей доблестной таможни. Однако этого мне явно недостаточно, потому что на достигнутом нельзя останавливаться. Настроение моего главного эксперта — всего лишь увертюра к той радости, которую надеюсь принести одному из своих клиентов по кличке Саблезубый, хотя на тигра этот колобок с усами вовсе не похож. Представляю себе его реакцию, если бы кто-то из подчиненных обратился к директору государственного концерна «Внештранс» Коробову со словами: «Саблезубый, чего изволите?»

Я знаю, чего изволит Саблезубый. Приобщиться к прекрасному, чтобы поднять себе настроение и с удвоенной по такому поводу энергией продолжать свою депутатскую и производственную деятельность, направленную на повышение жизненного уровня населения. Не всего, конечно, некоторой его части, но все-таки.

— Ну, Студент, чем порадовало нас свежее поступление?

— Откуда эти работы? — эксперт даже не вылазит на свой стол, чтобы открыть форточку, хотя я успел прикурить сигарету. Наверняка, не заметил, у него все внимание сконцентрировано на венце работы пресс-группы Бойко.

— Из Германии, — предельно откровенно отвечаю на нескромный вопрос.

Следовало ожидать, что Студент тут же ринется к столу, занесет эти сведения в один из своих гроссбухов, однако он этого отчего-то не сделал, а продолжил искусствоведческий поиск:

— Как они туда попали?

— А тебе неинтересно, как они оказались здесь?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, однако вынужден еще раз просить делиться со мной сведениями о передвижении произведений искусства, хотя бы для того, чтобы в дальнейшем можно было не задавать дополнительных вопросов.

— Студент, ты растешь прямо на глазах. Быть может, я тебе кое-что расскажу. А пока поведай, чем осчастливишь.

— Самое интересное — «Городской пейзаж» Фернана Леже… Насколько известно, это полотно было уничтожено гитлеровцами в 1943 году во внутреннем саду музея «Зал для игры в мяч».

— Будем считать, оно возродилось из пепла, витавшим над парком Тюильри.

Студент с обидой посмотрел на меня и выпалил:

— А «Путники» Гюстава Курбе тоже были уничтожены во время второй мировой войны?

— Нет. Хотя бы потому, что ты о них спрашиваешь. А чего Курбе уничтожать, он ведь, в отличие от Леже, не лепил панно для здания ООН в Нью-Йорке.

После этих слов Студента перекосило, а его проницательные глаза поперли из орбит с такой скоростью, словно я стал разжигать костер из его архива.

— Не нервничай, — миролюбиво замечаю в ответ на эту реакцию, — иначе нам придется напрягать великого окулиста Федорова. Если будешь воспринимать мои слова с таким негодованием и в дальнейшем, сомневаюсь, что даже он сумеет вставить твои выскочившие глаза обратно на морду. Ладно, я поведаю тебе нечто интересное, но сперва скажи, чем еще порадовал нас Игорь?

Глаза Студента вернулись почти в прежнее положение, и он довольно сухо произнес:

— Две пастели Делакруа, рисунок углем Писарро, «Натюрморт» Гогена.

— Моне не было?

— Вы сказали Мане?

— Нет, именно Моне. Клода.

Студент отрицательно покачал головой.

— Да, нам явно недодали, — с огорченным видом заметил я. — Кстати, кому в свое время принадлежал Курбе?

— Семье Ротшильдов… Постойте, другими словами, вы хотите сказать, что знаете…

— Знаю, Студент. И кое-что, к твоей великой радости, могу поведать.

Я чуть было не добавил: «Чтобы глаза на пол не упали», — но вовремя остановился. Студент схватил в руки шариковую ручку, какую-то измызганную пухлую тетрадь и посмотрел на меня с таким видом, будто за моей спиной замаячил призрак великого Вазари.

— Рассказываю тебе историю, которая, на первый взгляд, не имеет к этим работам никакого отношения. Но кое-какие интересные сведения, уверен, ты почерпнешь.

Итак, после оккупации Франции реквизированные произведения искусства свозили в музей «Зал для игры в мяч». Распределением добычи занимался рейхсмаршал Геринг. Первым среди прочих коллекционеров произведения искусства отобрал товарищ Гитлер, затем партайгеноссе Геринг, потом представитель Высшей партийной школы. Немецкой, естественно. Кое-что из остатков подобрали музеи, а все остальные шедевры гуманные нацисты продали в Цюрихе и прочих Люцернах для того, чтобы материально поддержать французских вдов и сирот.

— Кроме «непригодных к использованию».

— Вот именно. Всякую гадость, пропитанную упадническим и еврейским духом, немцы, как ты знаешь, сожгли. Вместе с Миро, Пикабием, Клеем сгорел и Леже, лежащий на твоем столе.

— Так каким же образом…

— Простым, Студент. Среди немецких офицеров было немало людей, понимающих толк в прекрасном. И сколько оно стоит. А главное, они правильно поняли основной смысл любой войны… И вот много лет назад в Германии произошел такой случай. К епископу Зольбаху пришел один ветеран войны и труда, который передал священнослужителю почти тридцать произведений искусства, созданных французскими мастерами. Дядя этот явно был человеком, воспитанным на христианской морали, потому что свято выполнил требование одного высокопоставленного офицера. Во время войны тот спас его от Восточного фронта и отправил в Германию, попросив об одной услуге. Хранить некий чемодан, пока за ним кто-то не придет.

Спустя двадцать лет до дяди дошло, что об этом чемодане вряд ли кто помнит. Отставной солдат фюрера не присвоил себе содержимое чемодана, а направился к епископу.

— Что было в том чемодане? — не выдержал Студент.

— «Скала» Гогена. «Развалины в Грамкам» Сера… успеваешь записывать? Дальше, работа Огюста Ренуара «Клод Ренуар за письмом», пастели Кросса, Пермитта.

— Но ведь…

— Не тревожься, эти произведения искусства хранились до последнего времени в Берлинской национальной галерее.

— Неправда, — отрезает Студент.

— Другими словами, ты утверждаешь, что я вру?

— Быть может, ваши данные неточны, — не решился пойти на обострение Студент. — Ни в одном из каталогов музея эти работы не значатся.

— Еще бы, — реагирую улыбкой на такую детскую дурацкую непосредственность. — Твоим германским коллегам-музейщикам было запрещено не только выставлять эти и другие картины, даже вносить их в опись.

Теперь Студент счастлив. Он что-то карябает в своем пухлом гроссбухе, внося туда дополнительные сведения о дважды похищенных Германией работах, не требуя никаких дальнейших пояснений.

Правильно делает. Большего он не узнает. Сведения о деятельности Бюро юридической защиты национального достояния ГДР ему ни к чему. Именно там регистрировались произведения искусства, находившиеся прежде в собственности, как это они выражались, бежавших из республики лиц. И не только бежавших, но и давным-давно казненных или ограбленных прежним режимом.

Вот потому-то полотна распределяли в закрытые спецхраны, а пресловутое Бюро сидело под крышей ветеринарного факультета университета имени Гумбольда. Когда Берлинская стена пала, кое-какие произведения искусства стали выплывать на свет Божий даже по официальным каналам. Не все, конечно, в том Бюро дураки не сидели, мгновенно сориентировались в сложившейся обстановке, и некоторые осколки пресловутой стены разлетелись в разные стороны в виде произведений искусства.

У нас тоже спецхраны имеются, еще лучше, чем в той Германии. И лишь однажды один любопытный следователь стал копать чересчур глубоко, хотя все эти полотна-статуи могли бы стать исключительно косвенными доказательствами. Докопался, под поезд угодил.

— Знаете, здесь есть подписная работа Пиранези, — наконец-то оторвался от своего талмуда Студент. — Однако, мне кажется, это вовсе не Пиранези, а Гебборн… Если говорить откровенно, не уверен. Необходим спектральный анализ…

— Обойдемся, — грубовато заметил я. — Тем более, Спектор уехал. Упакуй быстренько картины и ложись спать.

Студент наконец-то соизволил заметить, что наступило утро, и зевнул прежде, чем с недовольным видом начать упаковку товара. Неспокойно на душе у моего главного эксперта, теперь будет час ворочаться, грызть сам себя — так все-таки это Пиранези или Гебборн? Да какая разница, если встанет вопрос, клиент точно будет знать: никаких Гебборнов, только Пиранези. Я никогда никого не обманываю, для клиентуры моя марка не ниже знаменитого «Сотби». Те тоже на одном из аукционов торговали пейзажами Рима работы Пиранези, а потом оказалось, что четыре из них написаны великим королем подделок Эриком Гебборном. Но главное — ни один из коллекционеров не подал на аукционную фирму в суд, каждый счел свое приобретение подлинником. А пейзаж, который Студент бережно заворачивает, чем хуже? Тем более король подделок намалевал больше этих пейзажей Пиранези, чем сам автор. Пиранези — и тот бы не отличил свою работу от эриковских.

У меня тоже свой маленький Гебборн имеется, по фамилии Антоновский. Он для Дюка такие шедевры неизвестных художников лепит. И правильно, кто этого Антоновского знает, точно неизвестный художник, хотя надежды подавал большие. Я даже иногда его поощряю — больше над собой работай, а то тебя судьба Гебборна ждет, смерть от кровоизлияния в мозг в глухом переулке при тусклом освещении. Если, конечно, даже такое освещение вовсе не вырубят с целью экономии и усугубления криминогенной обстановки.

Однако как ни крути, нужно сделать выговор Игорю Бойко. Чтобы серьезнее относился к работе. А то в следующий раз ему вместе с каким-то Гебборном-Пиранези самого Антоновского всучат. Тем более, я знаю, хотя Дюк это тщательно скрывает, но одному крутому бизнесмену он сумел всучить Сезанна кисти Антоновского. До того, как рубить бабки, крутой бизнесмен рубил мясо на колхозном рынке, а потому разбирается исключительно в натюрмортах особого рода, хотя Сезанн на своих полотнах питал большее пристрастие к фруктам, чем к говядине.

Дюку это без особой разницы, если он знает, какие продукты предпочитает клиент. Мясо так мясо, тем более эту картину никто не увидит, оттого как доктор наук по большому секрету поведал клиенту — полотно украдено из парижского музея, потому и отдается за полцены. Своих пациентов искусствовед изучил не хуже меня; клиенту будет приятно оттого, что французы бегают с высунутыми языками по поводу пропавшей картины, которая украшает коридорчик между спальней крутого и персональным сортиром.

Я не Дюк, потому в разговоре с Саблезубым сыграю куда тоньше, но главное, как всегда, не буду никого обманывать. В конце концов, в отличие от Коробова, я не народный избранник, следовательно не испытываю особой нужды врать людям.

Во сколько обошелся Саблезубому значок депутата Верховного Совета, можно только догадываться. Однако любые деньги с ходу отступают на второй план, когда задаешься вопросом: это что же должен вытворять директор государственного концерна, если ему срочно понадобилось во что бы то ни стало добиваться неприкосновенности на самом высоком уровне? Как бы то ни было, во время предвыборной лихорадки Саблезубый стал кандидатом в депутаты вместе с известными друг другу писателями, крупными чиновниками, скромными гангстерами, голодными безработными и прочей разношерстной публикой, включая явных сумасшедших.

Коробов сразу понял: для победы над конкурентами недостаточно одних обещаний превратить окрестности Южноморска в обетованную землю с молочными реками и шоколадными берегами. Это гарантировал каждый из кандидатов в высший депутатский корпус. Смуглый усатый колобок покатился по предвыборной дорожке, разбрасывая вокруг нее такие пучки зелени, о которых его соперникам могло мечтаться только в том случае, если бы они дорвались до пресловутых депутатских мандатов. Ну что они могли, кроме обещать всем подряд райскую жизнь после своего избрания? Только пару пустяков, вроде рекламных листовок, бесплатных календариков со своими мордами и нескольких встреч с избирателями.

Саблезубый тоже встречался с жителями своего района. Но как! Избиратели других хуторов стали завидовать им уже во время гонки за депутатскими мандатами. Это вам не бесплатные пирожки для ветеранов войны, на которые только и оказался способен главный соперник Саблезубого; представляете, что произойдет, когда кандидат Коробов начнет торчать в Верховном Совете? Наш человек, даже за зубами не следит! Каждый житель района станет миллионером, будет только лежать на печи и благодарить, что не ошибся в выборе своего слуги из солидного набора в двадцать почти одинаковых рыл с их программами под копирку.

Свою состоятельность улучшить жизнь всех и каждого Коробов доказывал делом. Пирожки пирожками, но его заходы были более дорогостоящими и действенными. Весь район несколько дней не уставал гудеть, как кандидат Коробов совершенно случайно попал на свадьбу и с ходу одарил новобрачных билетами на круиз вокруг Европы. Слух о его добром сердце успешно подогревали многочисленные интервью Саблезубого и даже документальный фильм о замечательном человеке, который стал появляться на телевизионных экранах по разным каналам еще чаще, чем в свое время сам товарищ Брежнев.

Одна только демонстрация торжественного собрания женщин района в канун 8 марта чего стоила. Чего именно — сказать непросто, но три телекомпании и пяток газет мимо этого события не прошли. Вместе с Коробовым.

Саблезубый заявился в зале ближе к концу торжественного мероприятия, окруженный своим изрядно распухшим предвыборным штабом, и каждая из пятисот женщин, присутствовавших в зале, получила в подарок роскошный букет цветов с гигантской коробкой шоколадных конфет.

Наши независимые телекомпании словно соревновались между собой, кто из них отведет больше экранного времени Саблезубому, и как бы между прочим по нескольку раз анонсировали юбилейный вечер Льва Лещенко, который вскорости будет демонстрировать Центральное телевидение.

Фокус с юбилеем певца — это не дешевый подарок новобрачным или сотни коробок, набитые шоколадом. Расценки ЦТ даже не сравнимы с запросами местного телевидения, тем более, передача о юбилее певца шла не в прямом эфире. Из четырех часов съемок юбилейного вечера на экран попало чуть больше часа. И нужно было такому случиться, что одним из самых интересных гостей оказался именно Коробов. Выступление Ширвиндта вырезали, Гурченко с Винокуром мимо пролетели, Ельцина и того мельком показали, зато из бенефиса южноморской делегации во главе с Саблезубым не сократили ни минуты. Коробов задушевно читал какие-то стишата в честь юбиляра, а потом смачно целовался с ним на глазах всего экс-советского народа.

Правда, сам Лещенко вряд ли знал, кто его поздравляет, тем более, что приглашения Саблезубому он явно не посылал, но разве это главное? Коробов стал единственным из всех кандидатов в народные избранники, одержавшим чистую победу в первом туре.

Несмотря на раннее утро, Саблезубый выглядел великолепно. Впрочем, это его стиль, Коробов постоянно ведет себя так, словно никакие проблемы у него не возникают и даже дождь мгновенно прекращается, стоит ему выйти из дома на улицу.

— Чем порадуешь? — плотоядно выпятил вперед свои и без того нагло торчащие над нижней губой зубы Коробов.

— Есть хорошие новости, — такой оптимизм просто не мог подвигнуть меня на нужный тон в разговоре, — кажется, в твоем районе скоро начнутся перевыборы. Если, конечно, они состоятся.

После этих слов Саблезубый чуть припрятал свои клыки, однако продолжал улыбаться так ласково, что мне на мгновение показалось: попроси я господина Коробова об усыновлении — и он тут же согласится. В самом деле, жалко что ли, он сейчас может обещать что угодно, как своим избирателям. Тем более, пройдет неделя-другая, и Саблезубый для многих растворится в прошлом. Через полгодика его хватятся, мол, куда подевался наш депутат, однако других вопросов не возникнет.

В самом деле, в чем можно обвинять непонятно куда девавшегося человека, если против него до этого не было выдвинуто абсолютно никаких уголовно наказуемых претензий? Почему именно лев готовится к прыжку, я не знаю, однако понимаю другое — в жертву, подобно помощнику спикера, его не принесут, костью для общественного мнения в связи с коррупцией в высших эшелонах власти Саблезубый не станет.

— По такому поводу, — нагнетал улыбку на своем круглом лице Коробов, — должен тебя огорчить — у меня сейчас проблемы с наличными.

— Сегодня у всех аналогичные проблемы, — припоминаю, как мне жаловался на эту же тему господин губернатор, однако сочувствовать Коробову не собираюсь, у него за кордоном столько денег, каких никогда не будет в губернском бюджете.

Саблезубый засветился еще лучезарнее и достал из кармана портсигар.

— Закуришь?

— Нет. Я больше к рабоче-крестьянским привычен, — извлекаю из кармана зажигалку в виде пистолета и пачку «Пэлл-Мэлл».

— Слушай, давно хотел спросить, отчего у тебя все время разные зажигалки? — прихватывает пахитоску своими нагло торчащими зубами господин Коробов.

— Загадка века… Понимаешь, у меня при себе постоянно две — эта и «ронсон». Обычная страховка, чтоб без огня не остаться, вдруг газ неожиданно кончится.

— Ты и здесь перестраховался.

— Что делать. Зато, потратившись на вторую зажигалку, сэкономил на портсигаре. Тем более, на таком роскошном, как у тебя. Червленое золото с бриллиантами, ослепнуть можно.

На мгновение мне показалось, что Коробоов, если бы мог, растекся на полу единой улыбчивой лужей.

— Конец восемнадцатого века, — просветил меня Саблезубый.

— У кого брал?

— В Москве. Антикварный магазин «Карфаген».

— Это тебе Ленька поведал, что портсигар такой древний?

— Зачем задавать глупые вопросы? Вещь красивая, нужная. Тем более, деньги в нее вмонтированы не сегодня.

— Это точно. Не сегодня. Однако должен тебя немного разочаровать. На самом деле твой портсигарчик был создан в начале нынешнего века. Дай-ка сюда… Так и есть. Занятное клеймо, постой, сейчас вспомню… Значит так, этот портсигар создал мастер фирмы Фаберже Август Хольминг. Червонцы-десятирублевки, вделанные с обеих сторон портсигара не подделка, а самые настоящие монеты 1774 и 1776 годов. Однако ты ошибся, предположив, что монеты соответствуют времени изготовления портсигара. Просто многие мастера фирмы Фаберже практиковали такие штучки: украшали изделия монетами царствования Екатерины Второй в ознаменование золотого века России — восемнадцатого столетия. Не знаю, сколько ты заплатил, однако прекрасно понимаю, эта вещь дороже бумажных денег любого цвета.

Мое пояснение не нагнало даже легкой тени на высокое чело директора «Внештранса».

— Я тоже так думаю. Главное, он мне понравился. А все остальное? Было бы здоровье, деньги мы намолотим. Слушай, ты можешь взять в качестве оплаты кое-что из недвижимости? — словно невзначай спросил Саблезубый.

— Мне еще не приходилось участвовать в дешевых распродажах, — бурчу в ответ. — Только не предлагай завод «Красный пролетарий» или фабрику имени товарища Маркса, которые вы сперва торпедировали, а потом по дешевке скупили на корню.

— Значит, ты согласен. Завод не предлагаю, нет у меня его. Домик мой в зачет возьмешь?

— Можно подумать, он стоит как мой товар, полмиллиона, — пытаюсь хоть немного вывести Коробова из его радужного настроения, но не тут-то было.

— Кто его знает, — снова выбрасывает свои клыки вперед вместе с доброй улыбкой народный избранник, — но признаюсь тебе, как на духу, одни только стройматериалы обошлись в триста штук. Если сейчас начнешь строительство такого дома, он обойдется больше миллиона.

— Знаю. Я ведь тоже строительство веду.

— Город будущего, — мечтательно заметил Саблезубый, — блестящая идея. К сожалению, не смогу в нем пожить.

— Мне тебя уже жалко. На каких-то Каймановых островах тебя изгложет ностальгия… Ладно, к делу. Предлагаю тебе одно решение, только не вздумай взвиваться под потолок от радости. Расплатишься за товар тем же вариантом дешевой распродажи. Торговый дом «Икар» еще не сменил вывеску?

— Там уже два дня ремонт.

— А товар?

Саблезубый с ухмылкой небрежно махнул рукой и сказал:

— Черт с ним. Сброшу кому-то по смешной цене. Или подарю напоследок детскому дому. Тогда мне кости точно мыть не станут.

— Могу принять в качестве оплаты всякие разные компьютеры с прочими сканерами-принтерами, дискетами-картриджами, а также всякую мелочь, вроде калькуляторов, офисных наборов и электронных записных книжек.

— Телефоны?

— Тоже сойдет.

— У меня там этого добра штук на сто шестьдесят, не больше. Предлагаю сотку под расчет.

— Уговорил.

— Дом берешь? Что ты мерекуешь, если не раз его видел. Пол-лимона, о чем говорить?

Несмотря на безмятежную улыбку, возле левого виска Саблезубого проступила крохотная капелька пота.

— Дом, конечно, стоит дороже. Только продать его сейчас невозможно. Марат двухэтажный особняк в центре города уже год торгует, два раза цену сбрасывал, ну и что? Цены на недвижимость упали. И зачем мне столько домов?

— Как хочешь. Однако мне, видимо, придется просто выплатить тебе неустойку и отказаться от сделки, — откровенно признается Саблезубый, — бери оргтехнику — и, считай, мы расплевались.

— Если вопрос ставится так, то иду навстречу. Только дом твой пол-лимона сегодня действительно не стоит. Вернее, его не продать за такие деньги.

— Я и не прошу о прощальных подарках, — правильно понимает меня Коробов, — бери за четыреста — и закончили базар.

— Хорошо. Когда прислать человека?

Вместо ответа Саблезубый протягивает мне визитку.

— Пусть позвонит по этому телефону. За час все оформят. Главное, моей подписи не потребуется. У меня еще один вопрос. Если я не успею, ты сможешь забросить этот товар во Францию? Или Англию?

— Хоть на Берег Слоновой Кости. Стоимость операции — десять процентов от суммы. Естественно, в таком случае сбитая цена домов-калькуляторов в расчет не берется.

— Само собой. Если что, позвоню. Скажи, отчего ты сегодня такой добрый?

— Люди должны помогать друг другу. Кроме того, обязанностью каждого антиквара является создание максимального комфорта клиента. И еще. Я сделал сброс потому, что одну картину тебе, скорее всего, придется кое-кому подарить. Не задавай лишних вопросов, это в твоих интересах.

— Если я буду платить за вывоз, отчего должен делать еще и презенты? — безмятежно улыбается Саблезубый.

— Я это не говорил. Просто хотел дать совет. Среди прочих вещей, оцененных, между нами говоря, не совсем дорого, есть полотно Курбе «Путники». Прекрасно понимаю, связи у тебя там будь здоров, однако если ты кое-кому подаришь эту картину, то станешь своим в одной из самых значительных семей мира. Правда, значительность эта не та, что прежде, но их стабильность подтверждена веками.

— Кого ты имеешь в виду?

— До второй мировой войны полотно Курбе было в коллекции семейства Ротшильдов. Ты приобрел его, узнал, кому прежде принадлежала картина, и потому ни о каких деньгах с Ротшильдов не может быть и речи.

— Про технику мог бы не рассказывать. Спасибо. Знаешь, я хотел бы сделать кое-что для тебя. На память.

— За сговорчивость и совет?

— Да нет. Просто с тобой было приятно работать. Мы вчера подбивали с Котей бабки, и он обмолвился, что у тебя какая-то сцепка с Гусем. Смешно, конечно, уровень не тот, однако знай — Гусь очень не любит лаврушников. А на меня работает бригада Арсена. Тебе еще что-то сказать? — по-отечески улыбается пока еще директор «Внештранса», и его нагло торчащие вперед зубы вызывают весьма милые ассоциации.

— В таком случае мне тоже хочется сделать тебе прощальный подарок, — твердо смотрю в глаза Саблезубого.

— Нет, — решительно прячет улыбку Коробов. — Свой подарок ты уже сделал. Тем более, мне самому станет приятно. Мое отбытие ознаменуется торжественным салютом из всех орудий! За такое зрелище и заплатить не жалко. Но, уверяю тебя, особо башлять мне не придется. Тем более, действительно стрелять почти нечем. Арсен выполнит любую задачу.

— Когда отваливаешь?

— Этого не знает никто. Даже мои близкие партнеры. Тебе же скажу одно: к сожалению, не смогу прийти на день рождения твоего сына. Так что, будь добр, передай мальчику подарок.

Саблезубый улыбается так, что кончики казацких усов приподымаются чуть ли не до переносицы.

— Надеюсь, это не нож.

— Часы. Старые добрые часы «Лонжин». У него есть часы?

— Нет. Гарьку больше автоматы интересуют.

— Подари ему эти часы, потому что самое дорогое — время. Его нужно ценить…

— … а главное — все делать вовремя.

— Вот именно. Думаю, это не последняя наша сделка. Некоторые из моих партнеров оттуда питают определенную слабость к прекрасному. Надеюсь, ты будешь не против, если я расширю круг твоих клиентов?

— Не жди, что после этого я потребую, чтобы ты забрал назад свой домик.

— Зачем, я и не жду. Ты же никогда не предлагал изначально гнилых вариантов. Дом твой. Живи в нем счастливо. Если, конечно, не придет время, когда…

— Не придет, — твердо ответил я. — Меня, в отличие от тебя, это мало устраивает.

— У каждого свой путь, — философски заметил народный депутат. — Скажи, я случайно не сумею увидеться с Сашкой Островым?

— Откуда мне знать, где он? Однако вероятность вашей встречи ничтожна. Человек, которого приговорила «Коза Ностра», не станет светиться до самой смерти.

Покидая Саблезубого, я все-таки сумел упрекнуть себя. Впервые за много лет пришлось сказать неправду. Кто, кроме меня, знает, где скрывается Остров? Никто, даже его старушка-мать, которая никогда не увидит своего сына. И Сашка уже до конца дней не встретится со своей семьей, если только не решит покончить жизнь самоубийством. Я не имел права честно ответить Коробову — с Сашкой ты не увидишься ни при каких обстоятельствах. Одно только утешает: что моя маленькая ложь в сравнении с тем потоком мути, которую нес своим избирателям пока еще депутат Верховного Совета Коробов? Но иди знай, быть может, от этой большой лжи его жизнь зависела не меньше, чем жизнь Острова от моего ответа Саблезубому. Однако сейчас впору задуматься над другими вопросами. А вернее, отключиться, хотя бы на минут сорок.

— Саша, — прошу водителя, усаживаясь на заднее сидение машины. — Поезжай не очень быстро.

— Понял, — односложно ответил водитель, вышел из «Волги» и достал из багажника целлофановый пакет с подушкой и пледом.

— Хотя бы полчаса, — бормочу, расслабившись до неприличия. — Позвони Марине, пусть приготовит кофе. Крепкий-крепкий…

Прикончив третью чашку кофе, я окончательно почувствовал себя человеком, мало-мальски умеющим соображать.

Прикурив белую стомиллиметровку «Пэлл-Мэлла», я ткнул кнопку селектора:

— Мариночка, народ безмолвствует?

— Гудят, — с явным оттенком неудовольствия поведала секретарша и тут же пояснила: — Твой подопечный рассказывает о боях в Греции.

— Тем не менее, пока приму Бойко, — замечаю, мгновенно отключив связь, чтобы Марина не начала командовать сегодняшним приемом.

Дай ей волю, первым в кабинете появится Константин и с ходу начнет нагнетать доброе настроение подробными рассказами, как все устроил в лучшем виде. Расскачется не ниже горного козла, того глядишь, своими образными рогами весь потолок исшкрябает. Игорь этого явно не станет делать; Бойко, подобно Косте, скакать не умеет, и рога, навешанные ему Антоновским, не идут в сравнение с моим подарком Константину.

— Здравствуй, Игорь, — киваю на повидавшее огромное число задниц кресло, — операцию с последними поступлениями пока нельзя считать завершенной. Поэтому твоя команда должна ограничиться авансом.

Руководитель пресс-группы одобрительно кивнул головой. Еще бы не согласиться. Когда ему понадобились деньги за непроведенную акцию, я мгновенно выдал распоряжение, и мадам Бойко села в белый «мерседес». И то, что она с ходу направилась в мастерскую Антоновского на авто, лишний раз доказывало, каким примерным семьянином является руководитель моей пресс-группы.

— Чтобы у твоей команды не было простоя, вам нужно вернуться к своей прежней деятельности.

— То есть?

— В области существует замечательный отдел по борьбе с экономическими преступлениями. В нем работает скромный труженик наручников и решетки старлей Хлудов. Ты с телевидением связь не теряешь, газетки с подсоса не слетели?

— А как же, — самодовольно ухмыляется Бойко.

— Не сильно резвись, — настраиваю его на серьезный лад. — Тем более в последнем поступлении одна работа уверенно тянет на фуфель.

— Не может быть, — отшатнулся на спинку кресла Игорь.

— Можешь полюбопытствовать у Студента, если мне не веришь.

— Да нет, верю, конечно, но все-таки… — пробормотал Бойко, извлекая из кармана пачку сигарет.

Курит он очень мало, значит мои слова дошли до сердца. Бедный Игорек, наверняка, уже мысленно подсчитывал свою процентовку, а теперь, ясное дело, огорчен. Еще бы, он твердо рассчитывал на пока не полученную сумму, небось мечтал свою стерву каким-то подарком порадовать, например, модным бельем «Бразилия», которое с радостью будет снимать с нее великий неизвестный художник Антоновский, а тут такая незадача.

— Мы сможем позабыть об этом инциденте, если ты быстро и качественно справишься с заданием, — мгновенно привожу Игоря из нервозного состояния в полную боеготовность.

— Моя задача? — твердой рукой прикуривает сигарету руководитель пресс-группы.

— Мне все едино, будет это телевизионный очерк или статья в журнале «На страже закона», однако тебе светиться не следует…

— Понятно.

— Извини, что напоминаю, но дело серьезное. Мент есть мент. Но, если я тебя спрошу о результатах его анализа крови или какие цветы он предпочитает таскать на могилу бабушки — ты должен тут же выдать информацию. Все понял?

— Да.

— Кроме того, координируй свои действия с Вохой. Он тебе, в частности, подскажет, каких именно экономических преступников погромил доблестный мент. С ними тоже не мешало бы кому-то встретиться. Между прочим. Чтобы выяснить — кому на руку было сражение с преступностью в их лице. Возникнет необходимость, смело тревожь Рябова. Вопросы?

— Расходы?

— В пределах разумных. Во всяком случае телевизионную передачу о любом замечательном человеке, вроде отставного приемщика стеклотары, за триста баксов сунут в эфир без второго слова. Плюс, конечно, расходы на кино. Газеты обойдутся еще дешевле. Зато гораздо дороже будут стоить накладные расходы по подходам, всякие рестораны-кегельбаны. Потом предъявишь счет, я оплачу.

— Понимаешь, — замялся Игорь. — У меня сейчас проблемы с наличностью.

— Вы все словно договорились, — открываю тяжелую дверцу сейфа. — Возьми три штуки, постарайся уложиться.

— Как получится, — вздыхает Бойко, пожимая на прощание мою руку.

Должно получиться, если будешь заказывать коньячок подешевле, подумал я, и заметил:

— Скажи, пусть Константин зайдет. О своих сражениях с черными полковниками он в следующий раз дорасскажет.

При упоминании имени начальника отдела снабжения Игорь поморщился, видимо, вспомнил шкатулку, которой его одарил Константин. Стоило Бойко открыть крышку, как в его руку тут же впилась иголка. А чего, собственно, он мог ожидать от Кости, иголка — тоже еще событие, я бы не удивился, если бы та шкатулка взорвалась, подобно сигарете в зубах нашего глухого вахтера. Старик после этого гораздо лучше слышит, сигареты больше не стреляет, потому что вообще бросил курить.

Константин заявился в мой кабинет с таким видом, словно уже вышел указ президента о назначении его министром по чрезвычайным ситуациям.

— Фирму подобрал? — нарочито грозным голосом спрашиваю эту потенциальную опасность для первого встречного на его пути, и ангельская мордочка Константина с ходу выражает состояние крайней озабоченности.

— В лучшем виде. Уже стены расписывают, — выпалил Костя.

— Ты же теперь солидный человек. Директор, — подымаю его самомнение до небес. — Надеюсь, стены твоей фирмы не разукрашены изображениями черепов с костями и прочими членами в возбужденном состоянии?

— Ну что вы, — прижимает ручку к груди Костя. — Как вы могли такое подумать?

— За тебя, гадина малая, мне приходится думать постоянно, — моментально опускаю выросшее самомнение, которое прет чересчур даже для начальника отдела снабжения. — Кстати, половой гангстер, я недавно с одним ментом встречался, так он до сих пор никак не отыщет некоего велосипедиста.

Голубые кукольные глазенки Константина тут же приняли излюбленные формы кубиста Малевича. Того гляди, сейчас полные штаны наложит, а ведь когда он катался на велосипеде, наверняка казался себе самым грозным в мире.

Впрочем, та девушка, которую спас Костя, сама виновата. Ведь на всех пляжах время от времени спасатели разоряются через динамики громкоговорителя: граждане, не нарушайте границу заплыва, не заплывайте за буйки, это опасно. Однако несмотря на такие призывы, одна дамочка решила заплыть куда подальше. И все получилось, как в тех стихах: «Плыву я в море, вижу буй, к нему плывет какой-то…» Это точно, по имени Константин, на морском велосипеде.

Девушка явно не рассчитала свои силы, потому что, когда Константин начал рассказывать ей про любовь с первого взгляда, она только и могла держаться за раму водного велосипеда двумя руками. После откровенного признания, Костя смело ринулся в воду, стащил с беспомощной пловчихи трусики и начал подтверждать делом свои мгновенно вспыхнувшие чувства. Экономя силы, его любовь даже не пыталась орать от возбуждения, потому как до берега ее вопли все равно бы не донеслись. Хотя после этого приключения Константин проявил в общем-то неприсущую ему скромность, он до того запомнился пловчихе, что она решила разыскать своего Ромео с помощью доблестной милиции.

— Да, Костя, ты же знаешь, на что способны женщины. А твоя ныряльщица наверняка повторить хочет. Иначе на кой она так упорно тебя разыскивает? И даже не через службу, занимающуюся пропавшими без вести. При моих рассуждениях Константин поджал хвост, словно дворняга при виде «собачьей будки».

— Значит так, победитель греческих гераклов и чемпион по водно-трахательным велогонкам, ты сейчас действительно все сделаешь в лучшем виде. Иначе…

— Не сомневайтесь, я…

— Головка от… Ладно, мне сейчас твоя голова нужнее. Отправишься на прием к народному депутату Коробову, он передаст тебе кое-какие документы и товар. Сразу после росписи открывай лавку, без презентации, тебе внимание не нужно. Наезда пока не было?

— Крутились какие-то хмыри, — мгновенно расправил плечи Костя, — хотели узнать: не надо мне охрана? Я им дал! Вы же знаете, если я начинаю злиться, на любого понос нападет от страха. К кому, говорю, поганки дешевые, клеитесь, у меня такая охрана, один раз на вас плюнет — и вы утонете, козлы. Я вам, пидарам…

— Ты вяжи сам себя цитировать, — прерываю боевые воспоминания Кости, — наверняка, какие-то дешевки, иначе ты бы перед Рябовым бил хвостом по полу от своего великого мужества. По этому поводу слушай внимательно, два раза повторять не стану. На тебя действительно кое-кто захочет наехать. Только не вздумай перед ними своей пушкой размахивать, это ребята серьезные.

— Плевать я на них хотел. Серьезные люди знают, у кого я работаю.

— Это верно. Однако сегодня мы рассоримся. Здорово. Кому нужно, обязательно узнает, даже разрешаю тебе бакланить по всему городу, какой я гад. Только смотри, не очень радуйся этому обстоятельству. Если узнаю, что ты позволил себе рассказывать, как меня раком ставил и все такое прочее…

— Как вы могли такое подумать? — завизжал Костя. — Чтобы я… Вы же мне роднее всех. Родители детям такого не делают…

— Заткнись. Торговать будешь по указанным мной ценам, больше напоминать не стану. Попросишь у господина Коробова крышу. Платить будешь бригаде Арсена. Аппаратуру слежения установит главный инженер. Скажешь ему, чтобы в магазине были только камеры. Сигнал должен идти на квартиру поблизости. Это тоже его забота. Вместе с записью. Да, не вздумай в виде благодарности снова накормить его «Педигри Палом». Документы, которые даст Коробов, передашь ему.

Теперь о связи. Ты не имеешь права звонить не только мне, но даже горячо любимой тобой Марине. Никому из наших общих знакомых. Пойми правильно, речь идет о твоей безопасности. Если хоть в чем-то тебя вычислят, спасти не успею. Видишь, насколько тебя ценю. Ты теперь как тот шпион из фильма «И один в поле воин…»

Костя всем своим видом принялся доказывать, что готов положить жизнь на алтарь фирмы, и даже чуть было не прослезился.

— Месторасположение и название твоей конторы?

— Фирма «Виртус», знаете это название… Да, улица маршала Ворошилова, 25.

— Запомни, если случится крайность, но действительно, как говорится, дальше некуда, неподалеку есть частная парикмахерская «Анатолий». Названа по имени хозяина. Он под охраной у какого-то блатного полудурка, вроде… Не это главное. На самом деле точка принадлежит нашей фирме и выполняет кое-какие функции, связанные с деятельностью коммерческого директора. В общем, подстригайся там. Молча. В крайнем случае, повторяю, действительно крайнем, шепнешь мастеру несколько слов. Естественно, между прочим, в обычном разговоре, не прямым текстом. Я тебя со всей серьезностью предупреждаю: это рябовская точка, засветишь ее — и от Сережи даже я тебя не заслоню.

— А может… как-то по-другому? — впервые в жизни засомневался в своих способностях Костя.

— По-другому все равно будет. На всякий случай. Вдруг Толя заболеет? Значит так, мы поссорились из-за того… Из-за чего в самом деле ты бы мог устроить мне истерику?

— Ни за что, разве вы не знаете…

— Знаю… Слушай, вот что я тебе скажу. Тебе рассказали, что я трахаю Снежану, а потому ты решил вызвериться. Правильно?

— Вы ее трахаете? — ласково улыбается Костя. — Ну и что, даже если это на самом деле? Вы же для меня роднее… Подумаешь, стану я ссориться, свистну — десять таких прибежит. Знаете, я скоро с ней без штанов останусь. А ее заходы в сексе… Моим фантазиям рядом делать нечего.

— Откуда мне знать? Однако я со страшными ухищрениями, время от времени, чтобы никто не догадался, буду встречаться с твоей супругой. Естественно, если ты ей скажешь о нашем разговоре, твоя фирма осиротеет от директора. Даже она ничего не должна знать. Ляпнешь чего-нибудь, как бы между прочим, а дальше — мои заботы.

— А как она согласится, если я буду делать вид…

— Моя проблема. Причем, я даже не стану рассказывать ей, как Костя трахал девушку под велосипедом за месяц до того… Помнишь, что было?

— Она до сих пор ко мне пристает, — пожаловался директор фирмы «Виртус».

— Ну, а ты?

— На кой мне эта вешалка? От телок отбоя нет… Ну, правда, я сдуру обещал. В общем, иногда в виде особого одолжения даю ей на клык.

— Правильно, Костя, несмотря на то, что лежащий до сих пор с сердечным приступом генеральный менеджер…

— Пусть только этот козел вылечится, я его…

— Помолчи. Он пока от твоего подарка отойти не может. Значит, свято выполняешь его пожелание?

— Да, — мгновенно сориентировался Костя и не без удовольствия процитировал: «Лучше выпить водки литр, чем лизать у тещи клитор».

— Вот-вот. Вряд ли Снежана будет довольна, узнав: несмотря на это, ты все-таки трахал ее мамочку. К тому же ты правильно расценил свадебное послание: стал водку пить вместо того, чтобы к теще подлизываться.

Костя мгновенно побагровел, и я понял, что он готов к действиям.

Распахнув дверь в приемную, я с большим удовольствием грохнул Константина в челюсть и заорал:

— Если я тебя еще раз увижу, считай, ты уже нажил лишнего…

— Козел! — заорал Костя, приподнимаясь на четвереньки. — Я тебе кишки вокруг горла намотаю. Марина и посетители с чувством глубокого удовлетворения лицезрели, как генеральный директор фирмы пнул Константина ногой. Константин попер вперед, словно я был одним из служащих пресловутой греческой гостиницы, и даже нанес мне скользящий удар по челюсти. Взяв блок, я молниеносно провел несколько ударов по корпусу взбунтовавшегося начальника отдела снабжения и, повернувшись на пятке правой ноги, ударил левой в грудь. Костя влип в стену и сделал вид, что между ним и покойником нет особой разницы.

— Марина, — прерывисто хриплю в сторону нежно смотрящей на меня секретарши, — если еще раз увидишь эту падаль, делай с ней все, о чем тебе давно мечтается. А пока попроси уволенного начальника отдела снабжения освободить помещение.

Марина с явным удовольствием прихватила Костю за шиворот и потащила в коридор. Мужественный разведчик даже не пытался вырваться, потому что уже несколько раз испытал на себе ее удары средней силы. Видимо, Костя просто боялся сорвать задание; мой резидент понимал — если Марина его пару раз стукнет, так последствия моих ударов в сравнении с ее могут показаться отцовскими поцелуями. Тогда задание будет провалено, вместо директорского кресла замаячит больничная койка. Однако Костя все же нашел в себе мужество и включил в коридоре сирену на всю катушку, торжественно клянясь положить меня в гроб и сделать из фирмы «Козерог» наглядное пособие последствий свободного рынка по части банкротства.

Константин дошел до такого запала, что я явственно услышал, как он стал угрожать в адрес коммерческой службы, которой боялся еще больше, чем спидовского вируса. Представляю себе, какой балаган он устроит на улице, может, даже камень в окно бросит. Нет, это вряд ли, охрана по такому поводу его быстро приголубит.

— Прошу прощения, — обратился я к посетителям, поправив галстук. — Небольшая производственная проблема. Через минуту буду готов. Не беспокойтесь, время есть. Я приму всех.

Человеку, впервые попавшему в рябовский «Трактиръ», может показаться, что он воспользовался услугой машины времени. Это стилизованный под старинную русскую избу ресторан. Официанты в длинных белых полотняных рубахах, перехваченных на поясе тонким пояском, и в красных сапожках, а главное — отсутствие запаха табака. И, конечно же, блюда, которые вам не предложит ни один кабак города. Никаких изысканных итальянских вин и прочей дешевой чепухи, вроде любимого блюда имени Марлен Дитрих «Свиные ножки в шоколаде».

В «Трактиръ» приходят люди, понимающие толк в жратве, а потому дешевый шмурдяк, которым заливаются итальянские бомжи, и прочие изыски многих ресторанов с их будто бы фирменными блюдами, являющимися всего лишь разновидностью смеси хлеба с мясом, здесь не проходят.

Еще одна отличительная черта заведения — отсутствие эстрады. В «Трактире» посетители не имеют возможности напрягать уши для того, чтобы услышать громкий голос собеседника.

Несмотря на это, мы с Мариной прошли в отдельный кабинет, однако мгновенно появившийся здесь официант нарушил атмосферу полного интима.

Парень молча посмотрел на меня, извлек из недр рубахи кожаный блокнот с золотистым тиснением «Трактиръ» и карандаш, доказав полную готовность стенографировать указания клиентов.

— Мариночка, что будешь заказывать?

— Пепельницу, — с ходу ответила секретарша.

Половой мгновенно загарцевал на месте, словно застоявшийся без дела конек-горбунок.

Напрасно Марина его напрягает, это одно-единственное пожелание гостя, которое конек-горбунок не в состоянии выполнить. Вернее, принести пепельницу он может, если решит расстаться со своим местом. Только это вряд ли; в рябовском заведении официант зарабатывает куда больше университетского профессора, не считая чаевых, а главное, в отличие от очень многих сограждан, получает свою зарплату регулярно, раз в неделю. Во всяком случае, не приходилось слышать, чтобы официанты устраивали забастовки, подобно преподавателям, клянча в декабре майскую заработную плату.

— Пепельницу мы оставим на десерт, — облегчаю жизнь официанту и не подрываю авторитет хозяина ресторана. — А пока, если дама не против, прошу фиксировать: холодная белуга, белорыбица с хреном, раковый суп…

— К сожалению, сегодня раков не завезли. Рекомендую селянку из почек с расстегаями…

— Ай-яй-яй, — с грустным видом отрываю глаза от меню, — неужели уровень заведения упал так низко?

— Обычная картина, — поддержала меня Марина. — Как у других. Сначала все делают на высшем уровне, а когда люди привыкнут, начинают гнать туфту.

При этих словах официант состроил такую рожу, словно его без суда и следствия приговорили к пожизненной кормежке в государственном общепите.

— Ладно, — милостиво позволяю сделать предложенное им отступление. — Пусть будут расстегаи. Сухой тертый балык?

— Конечно, — с ходу улучшилось настроение полового. — Кулебяку заказываете? Сегодня нечто особенное, верхний ярус с костяными мозгами в черном масле.

— Хорошо.

— Пить что будете?

— «Солнцедар», давно мечтаю пополнить ряды менингитников… Ладно, присоветуй.

— Рекомендую шустовскую рябиновку. И, конечно, «смирновку» во льду. Эль под паюсную икорочку — нечто особенное.

— Уговорил. А под водку — окорок со сметанкой.

— Может, жаренного целиком поросенка?

— Такой подвиг нам не по силам. Да, хотя бояре плевались от кофе, мы собираемся рискнуть его попробовать. Ликеры имеются?

— У нас есть даже пикон, — с гордостью отрезает официант.

— Давай кофейный ликер, — помогла мне Марина, — только не местного разлива.

— Из местных продуктов у нас только соль, — еще больше загордился официант. — Даже хлебушко сами печем. По старинным рецептам.

— Тащи, — скомандовал я, и официант настоящей павой поплыл к двери. Чувство собственного достоинства полового подчеркивает значимость его хозяина — это я давно понял.

— Какими сплетнями заняты наши сотрудники? — спрашиваю у Маринки.

— О чем ты хотел, о том и говорят. Больше того, весь город уже знает.

— Ты это о чем, Марина?

— О том же, — отрезает секретарша, поправляя свою шейную цепуру с многочисленными прибамбасами в виде серебряных колокольчиков, шариков и прочей дребедени, которая в зависимости от ситуации может стать оружием самозащиты или нападения.

— Что, генеральный менеджер подлечился?

— Перестань. Твой персональный полудурок грозит по всему городу страшными карами. Я бы на твоем месте покончила с собой. Самое мягкое, что он сделает, оборвет тебе яйца и сожрать заставит. В сыром виде. Чем такое допустить, лучше удавиться. Потому что одними яйцами ты не отделаешься…

— Хватит, Марина.

Усмехнувшись, секретарша погладила мою руку.

— Успокойся, я все поняла сразу. Иначе так бы с ним попрощалась! Как положено. Он бы сейчас не по городу дергался, а в реанимации.

— Интересно, кто еще это мог понять? — пробормотал я.

— Рябов, например, — призадумалась Марина. — А больше? Некому, вроде. Сережа мне как-то сказал: Костя — это ты в миниатюре. Я иногда сама так думаю. Только ты…

— Дураки на помине легки, — обстановка «Трактира» как нельзя лучше помогла мне прибегнуть к народному творчеству, перебивая откровения Марины при виде входящих в кабинет Рябова и Вохи.

— Рябов, у нас с Мариной серьезная проблема, — с ходу озадачиваю Сережу, и Воха на всякий случай застывает у двери. Правильно, Андрей, сейчас как озадачу, вы пулями из нарезных стволов умчитесь.

— Понимаю, — усаживается рядом со мной коммерческий директор. — Нужно, чтобы и я слегка дал по морде твоей бледной копии.

— Этого не требуется. Зато…

— Ладно тебе, — в который раз доказывает Рябов, как хорошо он меня знает. — Воха, принеси пепельницу. Других проблем у него пока нет.

— Что значит пока?

— Об этом после обеда. В кабинете директора, — отрывисто бросил Сережа и обратился к Марине:

— С сегодняшнего дня — готовность под первым номером.

Я чуть было не застонал, несмотря на то, что Марина приняла это сообщение с особой радостью. Еще бы, только что Рябов повязал нас сильнее новобрачных, а это означает одно: жена, сынок, не говоря уже о Педриле, минимум несколько дней будут тосковать обо мне.

Оставшись наедине с Сережей после торжественного обеда в честь моего очередного сожительства с секретаршей, я весьма выразительно посмотрел на коммерческого директора.

Рябов также молча положил на журнальный столик пластмаску не больше пшеничного зернышка.

— Видишь, как Вершигору уважают, — наконец открыл рот Сережа. — Больше, чем нас… Да, я так и думал, отстал генерал от жизни. Когда в нелегалах ходил, таких штук еще не было.

— Правильно решил, Сережа, — не собираюсь признаваться в собственной глупости. — Когда это было? Каких-то шесть лет назад тут вместо калькулятора деревянными счетами пользовались, о компьютерах речи нет. Да, а потом наши счеты исчезли, их японцы для своих музеев древности скупали…

— А нам вместо этого поставляли такие вот штучки, — кивнул на столик Сережа. — Знаешь, что это?

— «Клоп» или «жучок», наверное.

— Не такой допотопный, как у тебя в штанах. Видишь, ты же сам говорил, генерала они больше уважают. Твой микрофон, — позавчерашний день, тем более — дешевка, а этот… Да, век живи, век учись.

— Это ты со своими корешами из конторы пообщался, — понимаю я, — Надеюсь, не поведал кагэбешникам…

— Обижаешь. Тем более, КГБ давно нет.

— Точно. Только функции прежние.

— Если бы так было, мы с тобой сейчас не здесь чаи гоняли, — подымает авторитет своих партнеров Сережа.

— Ты мне лучше о Вершигоре поведай. Кстати, с отставным полковником из «Олимпа» повзаимодействовал?

— Не проверяй. Тем более, я с ним познакомился несколько лет назад. Лучше признайся — ты ошибся.

— Я бы не ошибался, если б на диване сидел сложа руки… Ты прав, Сережа. Это точно уровень, пару дней назад понял. Что у генерала?

— У генерала все в порядке. Он в столице побывал, там его хвалили на совещании, в пример ставили…

— А за глаза поставили раком…

— Нет, но дело, видимо, слишком серьезное. Я не рискнул изымать всех «жуков», но его апартаменты нашпигованы плотно. Санэпидемстанцию надо вызывать, чтоб всех «клопов» выдавить. В настольной лампе. В столе. В телефоне тоже есть, будто крохотный транзистор, не отличишь. Даже в компьютере насекомое живет.

— Кто-то из замов?

— Я же говорю — дело серьезное, — выдерживает свою линию поведения Сережа. — Этот «клоп» был в оконном карнизе. В общем, вовремя он ремонт закатил…

— С твоей подачи, представляю, какие маляры там работали. И во что в самом деле этот ремонт обойдется. А дома?

— Чисто.

— Интересно, во сколько нам эта чистота обойдется?

— Если изъять всех «клопов» и продать их, мы еще заработаем. Знаешь, сколько эта крошка стоит?

— Нет, конечно. Тем более, всегда плачу с запроса. Признаюсь откровенно, такой цацки еще не видел, хотя у меня есть некоторые предметы последних достижений науки и техники.

— Твои достижения нас когда-то в гроб положат, — завел свою старую шарманку Рябов. — Ты хоть понимаешь, кто это?

Я отрицательно покачал головой, хотя после визитов в концерн «Олимп» и на губернаторское совещание кое о чем мог догадываться. Однако догадки — это еще не уверенность.

— Такая штучка стоит около двадцати тысяч долларов, — поведал Рябов. — Это гагигерцевый передатчик. Он работает на сверхвысоких частотах. Миллиарды колебаний в секунду. Качество звучания лучше, чем у лазерного проигрывателя. Никакой шум его не забивает. Включи рядом хоть двадцать приемников с громкой музыкой. Больше того. Если требуется, «клоп» может выловить из шепчущей толпы всего один голос. Который интересует.

— Ты хочешь сказать, они не доверяют генералу?

— Не знаю. Одно ясно — контролируют.

— А отчего мне такую дешевку всадили?

— Ты еще обидься… Допускаю, может, они хотели, чтобы ты нашел «жука».

— Интересно зачем?

— Ну, скажем, проверяли тебя на ацетон. Кажется, своим отказом Вершигоре, ты тоже проходил проверку.

— Рябов, колись! — категорически потребовал я и, прикурив «Пэлл-Мэлл» от пистолета-зажигалки, картинно пустил дым далеко в сторону.

— Ты меня газовой камерой не пугай, — усмехнулся Сережа. — Я же не спрашиваю, что за сетку ты плетешь в городе. Хотя кое о чем догадался, когда Воха доложил.

— Видишь, Серега, а я Воху ни о чем не спрашивал.

— Конечно, только забрал у него почти всех ребят. Интересно, когда Челнок бои начнет? Добро бы только он, я тебя знаю. Ты сам к партизанской деятельности рвешься. Слаще в жизни для тебя ничего нет. Посидишь у Марины. Успеешь еще вернуться к деятельности террориста.

— Даже если вернусь, то, скорее всего, пройду еще одну проверку.

— Ой ли?

— Короче, Серега, мне нужно встретиться с генералом. В непринужденной обстановке.

— Только не говори ему…

— Успокойся, я его знаю. Вершигора на дыбы встанет, а нам этого не нужно.

— Вот именно. Как бы это сделать? — задумывается Рябов.

— Главное, чтобы нам ни «клопы», ни люди не мешали.

— Давай так. Охотничий сезон продолжается. Послезавтра выходные, охота с обеда. Посиди пока у Марины. Я ночью за вами заеду.

— Почему ночью?

— Чтобы ты подготовился к…

— Охоте.

— Вот именно.

— Утку будем бить, — утверждаю я.

— Правильно мыслишь. Нам загонщики ни к чему. Я вас с генералом, как бы невзначай, в одну засидку определю.

— Как бы невзначай с Вершигорой не пройдет.

— Увидишь, — многозначительно улыбается Сережа. — Только, пожалуйста, не пытай его…

— Как можно? И вообще, если ждешь в засаде дичь, какие еще могут быть дела? Главное, место хорошее выбрать.

— Это точно.

— Могу быть уверенным?

— Сто процентов. Отвлекаться не придется. Над вами будут летать даже самолеты. Но только не утки. И не гуси, пусть они на крыло стали, — подтвердил свою репутацию коммерческий директор моей фирмы. — Так что на голову тебе никто не нагадит. Если ты сам этого не сделаешь.

Рябов имеет право на подобное замечание, однако сейчас мне почему-то подумалось об иной голове. Как сказал Котя, меня нанять невозможно, на здоровую голову этого почти никто не сделает. На здоровую. Почти никто. Кроме одного человека, как я понял после разговора с господином губернатором. Сомневаюсь, что у него голова больная. По крайней мере, если потребуется, постараюсь подтвердить мнение своего клиента: любой человек имеет шанс стать больным на голову, когда переоценивает свои силы.

Не знаю, зачем понадобилось Рябову, чтобы я столько времени торчал под присмотром Марины, однако прекрасно понимаю — вовсе не для того, чтобы генеральный директор фирмы не отвлекал Сережу от подготовки к предстоящей охоте. Рябов продумал все. Пока я спокойно попивал кофеек в шалашике из камыша, не чувствуя холода в теплющем охотничье-рыбацком костюме «Сильстар», Вершигора вместе с другими охотниками пер пешкодралом в поисках зайцев, наматывая на свои сапоги добрые комья жирной осенней земли, пропитанной щедрыми дождями.

Изредка слышались редкие хлопки выстрелов, подтвердивших мое убеждение: несмотря на все старания, наши доблестные колхознички так и не завершили труды по переселению зайца в Красную книгу с помощью химикатов. Хотя нет, это многолетние усилия государства по сохранению природы наконец-то дают результаты. Вот что значит кропотливая работа по возрождению животного мира. Заводы-фабрики стоят, в море гадость не льют, оттого рыбы стало больше. Колхозникам тоже не до жиру, им впору приобретать не химические удобрения, а пресловутую полку, на которую даже вставные зубы давно просятся.

Короток осенний день. Часа через два темнеть начнет, самая пора для перелета утки, не прохлопали бы охотнички вечернюю зарю, гоняясь за зайцами. Они же, наверняка, не понимают, отчего Рябов такую нетрадиционную охоту устроил. Только ради генерала Вершигоры. Он же двинутый на всяких условностях. Какой нормальный человек станет пешком выискивать тех зайцев, да еще днем?

Порядочные охотники спокойно садятся в джип, оснащенный мощными фарами на специальной раме, и мчатся по полю среди ночи. Вот это охота; только успевай перезаряжать ружья. Все обстоит как нельзя лучше. Дичи полно, положительные эмоции — налицо и на лицах охотников, получивших удовольствие при полной сохранности сил.

Разве можно сказать, что эти самые силы сберег господин генерал, наконец-то подгребший к шалашику? Еле ноги волочит, пар из-под ватника и ушанки прет, словно там у него чайники спрятаны, зато лицо, перемазанное потом и грязью, донельзя счастливое. Еще бы. Зайца добыл, даже лапы ему перевязал крест-накрест, согласно старинному охотничьему обычаю.

— Ну что? — полюбопытствовал Вершигора, опускаясь рядом со мной.

— Лета пока нет. С полем вас, господин генерал. Такого крупного русака добыли. Старого. Можно подумать, тебе новых русачков мало.

— А ты чего без ружья? — пропускает мою шпильку генерал, переламывая стволы своей «ижевки» без эжекторов. — «Пятерки» достаточно будет?

— Лучше «нулевку» ставь. Оно надежнее.

— А ты смотреть станешь?

— Да нет. У меня тоже дрымбалка имеется.

— А, пистолет. Другого оружия не признаешь.

Хотелось сказать Вершигоре, чтобы он отдал распоряжение своим ментам: а ну, быстренько разройте могилу бывшего прокурора для эксгумации, чтобы я лично мог убедиться — в голове покойника две дырки от пуль, выпущенных из карабина, брошенного наемным киллером. Каким именно? Тем, что с пистолетом на утку ходит. Только алиби у него железное, а замечательному прокурору лучше места не сыскать. Однако вместо этого киваю на продолговатый футляр орехового дерева, где лежит единственное оружие из моего арсенала, на которое есть разрешение. Что бы я делал без него — ума не приложу, наверное, ходил бы с рогатиной.

— Чехол у тебя богатый, — замечает генерал, заряжая ружье «единичкой».

— Зато пушка — так себе, — заметил я, извлекая из футляра свой ствол. Что ни говори, любой мужик при виде хорошего оружия тут же проявляет заинтересованность. Даже генерал Вершигора, который этого добра за свою жизнь нагляделся. Однако, я уверен: такого ствола ему не доводилось видеть.

— Ты чего это с карабином на утку? — только и сказал генерал, не отрывая взгляда от моего оружия. Эх, генерал, генерал, охотничек-любитель, как многие менты, отчего ты простой, как мыло? На других не похож, ватник у тебя самый обыкновенный, колхозный, ружье — средней паршивости, можно подумать, ты не видел экипировки всяких лейтенантов-капитанов? Да они за день охоты полуторадолларовыми патронами спокойно высаживают не получаемое месяцами жалование, а ты? Зайца добыл, бумажная гильза, и тем счастлив.

— Ты же знаешь, какой я стрелок, — отвечаю на генеральский запрос, — к тому же, хотя ствол этот отечественный, нашими патронами я его заряжать не собираюсь. И оптика здесь — будь здоров.

— Ну да, — на всякий случай посмотрел в небо Вершигора, однако, кроме низких тучек, ничего более интересного в нем не выискал. — Я тебе байку одну расскажу. Сидят утки, прилетает к ним еще одна. Спасайтесь, говорит, охотники идут. Какие? Страшные-страшные, отвечает. Одеты, как на бал, стволы у них золотые. Сидите, командует старая утка, это не охотники. Тут другая пролетает. Улетаем, кричит, охотники идут. Одежда порвана, стволы ржавые. Тикаем, это, значит, опять старуха-утка голос подает. Вот это настоящие охотники.

— Ты, генерал, свои байки кому-то другому говори, — поморщился я. — Выйдешь в отставку, топай в любой оружейный магазин. Там все, как на подбор, отставники. Будешь такие байки дурным клиентам заправлять.

— Каждая байка свой смысл имеет, — после этих слов мне показалось, что начальник Управления по борьбе с организованной преступностью пока не мечтает о новой должности при магазине.

— Только не твоя. Не видел, чтобы кто-то с ржавым ружьем ходил. Вот ты, генерал, на ствол мой смотришь, однако если его зарядить нашими патронами, то поперечник рассеивания пуль от пяти выстрелов на стометровую дальность составляет восемь сантиметров. При стрельбе патроном «винчестер» — четыре. Разницу улавливаешь?

— Так чего ты с таким оружием ходишь? Взял бы «винчестер». Наше говоришь? Что-то я такой красоты среди советского оружия не встречал.

— На, смотри клеймо, ты же без доказательств даже на охоте не можешь. Это «МЦ-125».

— Рассказывай. Это же не карабин, ювелирное произведение. Я наподобие как-то в музее видел. Старинный.

— Ты сюда смотри, а не на орнаментную чеканку, — переворачиваю оружие «горбушкой» магазина вверх. — Можно подумать, твое старинное ружье — самозарядка с роторным магазином, а ложа инкрустирована лимонным деревом.

— Тебе этот лимон, наверное, когда еще в лимон обошелся? — усмехнулся генерал. — Мне такое не по карману.

— А зачем оно тебе? Настоящие охотники со ржавыми стволами бегают, сам говорил… Ладно, генерал, что, мне некуда бабки девать? Это ружье — подарок.

— Мне пару дней назад тоже подарок предлагали. В столице, — усмехнулся генерал. — Только боюсь я данайцев, а других как-то не встречал.

Вершигора снова уставился в небо, однако я его примеру не последовал. Если Рябов гарантировал, мы сможем палить исключительно по самолетам, в этом сомневаться не приходится. Еще немного времени, генерал остынет окончательно, начнет зубами постукивать в своем старом вытертом снаряжении — и все будет, как надо.

Рассказывать ему, почему мне такой карабин подарили, не стану. Он же в небо взовьет от негодования, шалаш проломит, все самолеты распугает. Прикупил я партию стреляющих изделий, как всегда заплатил, не торгуясь, вдобавок, чтобы в следующий раз за мной бегали шибче, чем за другими клиентами, одарил старинным золотым брегетом совсем не такого генерала, как Вершигора. Если вправду, то от клиентов у того генерала отбоя нет: не он бегает, а совсем наоборот. Однако я до того сумел понравиться Вооруженным Силам России, что генерал одарил меня карабином.

Он-то думал, эта красота попадет в руки какого-то шейха, оттого что я нацепил на себя маску посредника. Мне не реклама требовалась, по причине природной скромности, а всего лишь некоторые предметы самозащиты.

Генерал знал, что делал, когда клиента карабином одаривал. Торговцев оружием развелось куда больше новоявленных шейхов, тем более по всем республикам бывшего Союза распихано столько разнокалиберной стрельбы, на третью мировую войну хватит. Нужно же куда-то девать это оружие, хотя бы потому, чтобы подчеркнуть, до чего теперь у всех поголовно исключительно миролюбивые цели. Даже если их рассматривать через оптический прицел.

Дураки говорят, что военные тупые. Как бы не так. Поступок генерала в который раз доказал, как легко совмещается погон с коммерцией в новых исторических условиях. Жаль, Вершигора этого никак понять не хочет.

— А кто тебе карабин подарил? — не дождавшись уток, Вершигора приступил к своей основной деятельности.

— Если это допрос, буду отвечать только в присутствии адвоката.

— Ну, какой допрос? Мы с вами просто беседуем. Исключительно, как со свидетелем, — принял игру генерал.

— В таком случае сообщите номер уголовного дела, против кого и когда оно было возбуждено… Ладно, генерал, скажу тебе по секрету. Если мое имя не всплывет на суде. Аналогичный ствол был подарен еще кое-кому. Один из них — твой явный клиент, зэк по фамилии Хонеккер. Можешь еще допросить Его Величество короля Испании Хуана Второго или товарища Фиделя Кастро, а также некоторых других охотников. Подождешь, когда они завершат трудовое участие в своих «Военохотах» — и вперед, шли повестки.

— Тебе тоже пришлю, — замечает Вершигора. — В конце концов нужно получить объяснение, кто в тебя целил.

— Давай, пока не замерли, другую цель отыщем, — миролюбиво предложил я, извлекая из рюкзака завернутую в плотную фланель флягу.

— Под стать ружью, — кивнул Вершигора.

— Еще бы. Восемнадцатый век, у Кастро такой точно нет.

— А внутри коньяк столетней выдержки?

— Стану я поить великого охотника с ржавым стволом такой гадостью. Теплое вино агромадной выдержки, прямо из «Трактира». Сил придаст, а коньяк моментально согреет, но потом еще холоднее станет. Держи стакан.

Сунув в руку Вершигоры одноразовый пластмассовый стаканчик, я наполнил его еще теплым вином, нащупал в рюкзаке точно такую же тару и щедро налил себе.

— Ни пуха ни пера! — осушаю до дна свою посуду.

— Это точно, — мрачно посмотрев в небо, опрокинул в себя стакан генерал.

Вот и все, через несколько минут господин генерал будет готов к беседе вовсе не на отвлеченные темы. Фляга-то старинная, с фокусом, это я как антиквар знаю. Предназначена специально, чтобы пить даже с очень подозрительным человеком. Пусть из его посуды, значения не имеет. Главное достоинство фляги — два резервуара с вином под серебряной оболочкой. В один, чтобы порадовать собутыльника, можно насыпать яду, а из второго безбоязненно пить самому. Какие подозрения, элементарная вежливость: наливаешь сперва приятелю, потом слегка прокручиваешь горлышко фляги и плескаешь себе. Проглотить вино не успеешь, а собутыльник уже ничего не хочет. Ни повторить, ни дышать. Прекрасное изобретение, главное — положение горлышка не перепутать.

Я этого явно не сделал, хотя травить ядами Вершигору вовсе не собираюсь. Захотел бы, так тару тем же коньяком зарядил. Однако ни коньяк, ни водка, ни ликеры для моего варианта изначально неприемлемы. Вершигора мне живым еще долго будет нужен, а препарат под названием «СП-72» можно растворять только в вине.

Если честно, у меня имеется аналог этой таблетки, известный в спецслужбах как «СП-36». Только из уважения к генеральским погонам я Вершигору более мощным попотчевал. Еще минутка — и генерал дойдет до кондиции. Это только в американских боевиках гнусные кагэбешники какого-то доблестного героя Билла пытают, а тот молчит, словно его настоящая фамилия не Смит, а Кошевой. В реальной жизни при большой надобности никаких орудий пыток и прочей громоздкой чепухи, вроде детекторов лжи, не требуется. Немного вина, крохотная доза препаратика «СП-72» — и человек становится гораздо откровеннее, чем стоило ожидать, элементарно засунув в его зад раскаленный паяльник. А главное, в отличие от ситуации с паяльником, отойдя от винца, он даже не вспомнит, о чем болтал во время дружеской беседы.

Прекрасное изобретение, в который раз доказывающее, что понятие «советский гуманизм» не было пустым звуком; представляю себе сколько жоп оно оставило в целости-сохранности.

Где-то вдалеке хлестнул дуплет, но Вершигора даже не прореагировал на звук выстрелов. Он смотрел на меня умиротворенным взглядом помутневших глаз.

— Слушай, генерал, сколько твое ружье стоит? — задал я очень важный вопрос.

— Восемьдесят рублей.

— Конфискат?

— Нет.

— А «клоповник» у тебя откуда, знаешь?

— Нет.

— Кто тебя контролирует?

— Министерство.

— Микрофоны его работа?

— Скорее их. Точно не знаю.

— Кто они?

— Гады.

— Зачем я вам понадобился?

— Убей гада.

— Кого именно?

— Саблю. Ты не согласился.

— Почему надо убить гада?

— Законопроект. Счетная палата. Они всю страну угробят.

— Кто подставил Ланду?

— Не знаю.

— На кого работает Хлудов?

— На Арлекино.

— Кого он слушается?

— Петровича.

— Должность Петровича?

— Аппарат президента.

— Конкретно?

— Администрация. Один из помощников главы.

— Звание?

— Генерал-полковник. В отставке.

— Конторы?

— Был.

— Арлекино прикроет Гуся?

— Может.

— Арсена?

— Нет.

— Кто твой человек в команде Гуся?

— Майор Нестеренко. Глубокое прикрытие.

— Кличка?

— Квач.

— Конспиративная квартира?

— Улица Некрасова, 7. Вторая квартира. Вторник нечетный каждого месяца.

— Время?

— Семнадцать-восемнадцать.

— Связь?

— Нет.

— Экстренная связь?

— Объявление. Конечная остановка сорок четвертого трамвая. Пропала собака. Возраст — время. Окрас — место. Порода — сложность ситуации.

— Чего ты хочешь?

— Квач вместо Гуся. Выйти на Бобона, Оряху, Казю. Накрыть всех.

— Арсен?

— Пока нет. Он приведет к поставщикам. Героин.

— Арлекино?

— Нет.

— Почему?

— Ты отказался.

— Кто меня проверяет?

— Петрович.

— Я отказался. Что ему нужно?

— Кто сильнее — ты или он.

— Кто он?

— Арлекино.

— Зачем?

— Убить Саблю. Ты или Арлекино.

— Победитель получает все?

— Да.

— А если я опять откажусь?

— Арлекино не откажется. Беги.

— Почему?

— Арлекино убьет.

— А если я уберу Арлекино, а потом откажусь?

— Нет.

— Убьют?

— Не дам. Беги.

— Куда?

— Туда. Куда все.

— Петрович гад?

— Хороший. Они гады.

— А Арлекино?

— Тоже.

— Кто рекомендовал меня Петровичу?

— Не знаю.

— Тебя спрашивали?

— Да.

— Что сказал?

— Ты можешь убить гада.

— Саблю?

— Да.

— Настоящая фамилия?

— Не знаю.

— Зачем Петровичу устраивать соревнования между мной и Арлекино?

— Ты отказался. Объективное обстоятельство.

— Проверка на характер?

— Так решил Петрович.

— Если бы согласился, меня бы все равно проверяли?

— Да.

— В меня стрелял человек Арлекино?

— Нет.

— Кто?

— Не знаю.

— Мне сейчас грозит опасность?

— Нет.

— А когда?

— Если не накроешь Гуся. Он нападет. Береги Квача.

— Арлекинская работа?

— Да.

— Почему бы ему сразу меня не убить?

— Тебе дали шанс. Используй его.

— Или?

— Беги.

— Если справлюсь, Петрович уберет Арлекино?

— Нет.

— А кто?

— Ты. Или он тебя. Нельзя отказываться.

— Я прошел проверку?

— Почти.

— Почему так?

— Никому нельзя верить. Аксиома.

— Что получит Арлекино?

— Пароходство.

— Все?

— Нет.

— Совладелец контрольного пакета акций?

— Да.

— Что получу я?

— Все.

— Конкретно?

— Что скажешь.

— А если мне ничего не нужно?

— Так не бывает.

— И все-таки, повторяю, мне ничего не нужно.

— Сабля победит. Это конец. Тебе тоже.

— Что он будет делать?

— Контролировать страну.

— Всю?

— Да.

— Петрович может меня обмануть?

— Нет. Он хороший.

— Отчего тогда он не спасет Арлекино?

— Арлекино — гад. На нем кровь.

— Действует самостоятельно?

— Да.

— А Петрович?

— Петрович недоволен.

— Почему Петрович рассматривает кандидатуру Арлекино для предстоящей операции?

— Он ложится в масть. Садист.

— Если я уберу Арлекино и соглашусь, Петрович будет рад?

— Да.

— А если все получится наоборот?

— Ему все равно. Лишь бы сдох Сабля.

— Ты позволишь меня угробить?

— Нет.

— Почему Петрович полностью не доверяет Арлекино?

— Он гад. Никому нельзя верить.

— А мне?

— Можно.

— Почему?

— Ты не переметнешься.

— Петрович знает?

— Да.

— Его настойчивость вызвана этим обстоятельством?

— Нет. Ты лучше Арлекино.

Мне кровь из носу нужно было задать еще несколько вопросов, но левый глаз лежащего на боку Вершигоры дернулся, и я тут же поведал:

— В общем, ружье твое так себе. И главное, где эти утки? Давай еще по стакашке…

Генерал закрыл глаза. Мне только оставалось прилечь рядом с ним и захрапеть в унисон.

— Ну и охотнички, — растолкал нас Рябов. — Всю зорю продрыхли. Ладно, генерал набегался, а ты чего?

Начальник Управления по борьбе с организованной преступностью протер глаза и уставился на меня с явным подозрением.

— Что за вермуть ты нам подсунул? — вызверился я на Рябова. — От одного стакана голова кругом пошла.

— Ты пил это вино стаканами? — даже в сгущающихся сумерках видно, как перекосилось лицо у Рябова. — Я же предупреждал. Это не рислинг или траминер. Херес двухсотлетней выдержки. Его наперстками пьют!

— А, любимое вино Фальстафа, — потираю затылок. — У меня от твоего царского напитка, как коты во рту насцали. Слушай, Сережка, кто из нас специалист по древностям, ты или я? Ну забыл, ну и что?

— Нет, — заметил Вершигора, пристально глядя на меня. — Ты не забыл.

— Правильно, — поддержал его Рябов. — Ты такой же, как тот жирный Фальстаф. И здесь решил крутизну доказать. Пусть это вино другие наперстками пьют, а мне стакан нипочем.

— Ты, Рябов, не выступай, а то в морду въеду, — иного ответа от меня никто из присутствующих не ожидал.

— Хорошее вино, — сказал генерал. — Слушай, у тебя маленько не осталось? Как ни старался Вершигора, однако я заметил: он, словно невзначай, сунул одноразовый стаканчик в карман ватника.

— Есть немного, — покачиваю в воздухе серебряной флягой.

— Ну так не жилься, отлей, — потребовал генерал, вытряхивая из пластмассового термоса остатки чайной заварки.

— Ну да, такое вино портить, — возмутился Рябов. — Вкус опоганишь своей пластмаской.

— Правильно, — поддерживаю коммерческого директора. — Бери вместе с флягой. Только не зажиль ее, она дорогая. Да и повод будет к тебе зайти.

Вершигора снова пристально посмотрел в мою сторону, однако я протягивал ему посуду с видом абсолютного безразличия. Больше того, сумерки сгустились настолько, что вполне можно было даже язык высунуть, и генерал вряд ли такую реакцию заметил.

Точно так поступил бы на моем месте новоявленный директор фирмы «Виртус». Однако я не Костя, глупостей делать не собираюсь. Тем более, что генеральскую реакцию предвидел. Еще бы, столько лет друг друга знаем. И стаканчик, и фляга с остатками вина, которое мы пили, лежат в моем рюкзаке. Генерал даже не подозревает, какие изумительные копии умеют делать мастера-беженцы по индивидуальным заказам. Настолько индивидуальным, что о них не знает сам доктор искусствоведения Дюк. Следовательно, по-настоящему генерал мог бы насторожиться только в одном случае. Если бы я не потребовал вернуть посуду. Пусть этот новодел мне ни к чему, но иного поведения от человека, помешанного на старинных вещах, Вершигора не ждет.

Советский разведчик Козловски прибыл в Москву после выполнения задания в районе Гудзона и принялся отдыхать по-русски. Он с тоскливым видом накачивал самовар собственным сапогом, отбивая такт ногой в портянке, и катил по слегка небритой щеке слезу, вторя патефону «Калинка-малинка-калинка моя» с английским акцентом. У задней стены донельзя захламленной комнаты под портретом главнокомандующего Брежнева на кровати с панцирной сеткой лежала тетя в явно кустодиевском вкусе.

Если бы наш дорогой Ильич сумел взглянуть из рамы на кровать, он, несомненно, с ходу понял: одной ляжкой подруги разведчика Козловски можно наконец-то выполнить Продовольственную программу, тем более, что в планы отдыха советского супершпиона секс пока явно не укладывался. Он, правда, успел выпить добрый жбан водки, закусить его миской черной икры и даже потренькал на балалайке. Кто знает, быть может, для занятий любовью этим русским требуется постановление их маразматического Политбюро? Вероятно, именно такой вопрос мог возникнуть у американцев, смотревших устаревший боевик «Схватка у Гудзона», где наше родимое КГБ отчего-то все подряд именовали СМЕРШ.

Нащупав пульт, я отключил видеомагнитофон. Не дай Бог, дальнейшее развитие науки и техники одним стерео не ограничится; того глядишь, со временем можно будет не только лицезреть шпиона на экране телевизора, но и унюхать запах его портянки. С американцев станется, они своими изысками по части натурализма особо нервных заставляют блевать. Как и красный шпион Козловски, я сейчас отдыхаю. Правда, без самовара и балалайки, здесь такой роскоши нет. Икры, водки и всего прочего хватает, зато явная напряженка с портянками. И девицами в кустодиевском духе. Снежана как-то непохожа на эту гору мяса, символизирующую, по режиссерскому замыслу, нашу женщину. Не зря мне с детства внушали, как капитализм сходит с ума от зависти к советскому народу. Правильно, подумал я, выпив рюмку «Смирновской», такой жир под названием женщина скорее в Америке встретишь, чем здесь. А их режиссер, увидев Снежану, раскатал бы губу еще чувственнее и сексуальней, чем шпион Козловски при виде портрета дорогого вождя.

Снежана легко коснулась кнопки «Панасоника», и из динамика полилась музыка, даже отдаленно не напоминающая «Калинку». Глядя на бывшую фотомодель, которая, медленно извиваясь, выползала из длинного серебристого платья, я внезапно почувствовал, как подействовало на меня искусство. Еще бы, ведь в конце концов это почти конспиративная квартира; где-то вдалеке от нее работает мой резидент под личиной директора фирмы «Виртус», а его жена — самая настоящая связная, хотя о своей главной роли не подозревает. Секс — глубокое прикрытие, явка — моя дача, связь — производственная необходимость. А сексуальная связь — самая настоящая конспирация.

Кроме явно шпионских устремлений, стараюсь доказать делом свой высокий идейно-моральный уровень, политическую грамотность и преданность идеалам всей жизни. Ведь не зря возле ворот моей дачи застыл гипсовый пионер с поднятым горном, целясь этим музыкальным инструментом в облупившийся зад статуи девушки при весле над изрядно выцветшим транспарантом «Жить и работать по-ленински».

К сожалению, у меня пока так не получается. Единственно, чем я похож на вождя мирового пролетариата, так это отсутствием трудовой книжки. Потому что когда-то, подобно Ильичу, считал где-то работать ниже своего достоинства, но жить по заграницам, копируя скромный быт вождя революции, так и не получилось. Остается одна надежда на помощь Снежаны, пусть она на Надежду Константиновну не очень похожа, так и я на товарища Крупского не сильно смахиваю. Глядя на трусики, медленно сползающие с точеных ног связной, я отчего-то перестал думать о вожде революции. А куда он денется, как там раньше пели: «Ленин в тебе и во мне»? Оригинально, конечно, однако, в отличие от Снежаны, мне не светит даже помечтать забеременеть таким счастьем.

Как ни крути, физиология у нас разная, несмотря на усиленную песенную пропаганду былых лет. Крутит Снежанка просто замечательно, все больше дразнящими бедрами, однако и грудь на месте не стоит. Именем революции и конспирации, командую себе, опрокинув еще одну рюмку водки, и закусываю крохотным малиновым соском, нежно проводя по нему кончиком языка.

Что за жизнь, ведь для других людей уединение с прекрасной женщиной — обыкновенная человеческая радость, а мне даже на секунду нельзя забывать: задыхающаяся в моих объятиях Снежана — своеобразный почтовый ящик между засланным в тыл врага Костей и его шефом. Это еще ничего, представляю, как бы мог измениться мой вкус, если бы директор фирмы «Виртус» решил воспользоваться связью через парикмахерскую «Анатолий». Признаюсь честно, такой подвиг даже мне не по силам. В конце концов я ведь не московский коллега Ленчик, отчаянный бисексуал, давший путевку в эстрадную жизнь смазливому мальчику. Насчет мальчика Ленька предпочитал не распространяться, пусть даже тот мелькнул на экране какого-то фильма в роли со словами. Что-то вроде: «Писать подано…» Зато одну девчушку Леня окружил таким вниманием — дальше некуда. Она наверняка подумала: влюбился, пень старый, и стала вить из антиквара якорные канаты.

И навила эта нынешняя звезда программы «Золотой микрофон» и прочая лауреатка, призерка, вафлерка. Она думает, для Леньки главное — постоянно закреплять ее успех новыми клипами. Еще бы, при таком голосе девушке не на эстраде скакать перед зрителями, а за закрытой дверью сортира кричать «Занято», даже если никто к ней в кабинку не ломится. Я-то понимаю, что хозяину «Карфагена» требуется. Исключительно потешить свое тщеславие. Не удивлюсь, если он во время какого-то фестиваля не выдержит, когда эта телка под фонограмму завоет, выскочит на сцену, отнимет у ведущего микрофон, уставится в телевизионную камеру и заорет: «Смотри, страна, кого я трахаю!»

Я себе такого не могу позволить. Вовсе не оттого, что моя жена за Снежаной охоту устроит, а по причине конспирации. Потому и не обращал особого внимания на щебетание подружки, однако стоило ей перейти от темы высокой моды к своей семейной жизни, как мои уши мгновенно превратились в высокочувствительные локаторы.

— Мой благоверный такой скандал закатил, — поведала Снежана. — Тарелку разбил. От сервиза. Каждый день одно и тоже. Сквалыга, выбирает посуду подешевле — и об пол.

— Представляю, что он при этом рассказывает…

— Не говори. И про развод, и о тебе.

— Интересно.

— Имущество, говорит, будем делить. Совместно нажитое.

— Да, вам явно адвокаты потребуются. Вы же почти целый месяц совместно наживали все. Как тут разделить нажитое, сам Плевако не рассудит.

— А еще каждый раз меня изводит. Жалко ему, что раньше от тебя не ушел. Его фирма стала давать большие доходы.

— Да, Костя не дурак.

— Зато тебя он только так именует.

— Серьезно?

— Честное слово. Говорит, этот дурак еще пожалеет, что со мной связался. Я ему даже морду бить не буду. Конкуренцией раздавлю, как…

— Как кого?

— Как таракашку, в лучшем виде, — процитировала Снежана.

— Пусть богатеет, — снисходительно бросаю в ответ вместо того, чтобы поклясться: приложу все силы, но фирму «Виртус» разорю, а ее директора пущу по улицам в одном исподнем. — Тебе же лучше. Начнете делиться, фирма пополам пойдет. Это я точно знаю. В общем, чем твой козлик рогатый больше намолотит, тем тебе выгодней.

— Да ну его. У меня ты есть.

— Не скажи, дорогая. Вдруг завтра со мной что случится? А у меня семья.

— Если случится, мне все равно.

— Глупости говоришь. Ты уже школу закончила, научись думать. В конце концов лишними бывают только болезни, а не деньги. Он действительно стал хорошо зарабатывать?

— Кричит: через год будут оборачивать сто миллионов в месяц. Но я его немного знаю. Он завтра может заявить, что уже двести миллионов вертит. Только трепаться может. Грекам тоже обещал — всех поубиваю. Потом сидел тихо. Как мышь полевая.

— Да, он, конечно, натворить может. Однако подскажу тебе одну идею. Даже если фирма по какой-то причине сгорит, твоя доля не пропадет. К сожалению, и его. Только причина должна быть объективной. Не как-нибудь.

— То есть? — отчего-то заинтересовалась только что бескорыстная Снежана.

Я прикурил специально сигарету, чтобы еще раз просчитать ситуацию, а затем ответил:

— Ему нужна страховка.

— Есть.

— Ты имеешь в виду, что фирма застрахована?

— Конечно. Он даже похвалялся, что у него такая крыша. Стоит пальцем пошевелить — и тебе голову снесут.

— Ну, раз он такой умный, значит сделал то, о чем я тебе хотел сказать.

— Что именно?

— Он же теперь самостоятельный человек. Бизнесмен. И не просто, а крутой. А по-настоящему крутой обязательно страхует торговый оборот. Причем не здесь, а за границей. Тем более, его фирма, как написано во всех рекламах, совместное предприятие.

— Как это сделать?

— Зачем тебе знать? Пусть у Кости голова болит.

— Она у него заболит. Если по ней дать бутылкой. Ты же сам говорил, что я должна научиться заботиться о себе.

— Это тебе нужно?

— Да.

— В таком случае, получи подарок. Прямо сейчас.

Выдвинув антенну телефона, который подслушать невозможно, я запросто связался с господином Лео Крамером.

— Ленька, ты где сейчас?

— В самолете, — ответил мой американский адвокат. — Лечу в Европу, как раз…

— Это пока неважно. Ты надолго?

— Целых два дня. Сам знаешь мое расписание. Сэр, как насчет прибавки?

— Сколько?

— Успокойся, я пошутил. У нас, американцев, здоровое чувство юмора.

— А у нас разговоры по телефону к вам втрое дороже, чем если бы ты набрал мой номер. Потому слушай… Секунду!

Я прикрыл мембрану рукой и спросил:

— Снежанка, а вдруг Костя не согласится?

— Я ему не соглашусь! — мгновенно показала зубки прелестная женщина, и с ходу стало ясно — несмотря на крутость Кости, она может повлиять на него с помощью элементарной логики или сложного агрегата под названием мясорубка. Только замахнется, Костя на четыре кости упадет. Лучше, чтобы до этого не дошло.

— Леня, тебе позвонят. Нужно застраховать торговый оборот одной фирмы. Я выступаю гарантом.

— Сколько?

— Миллиона три.

— Сделаю.

— Только не откладывай в долгий ящик.

— Ты меня знаешь.

— Вот именно. Но поясняю, фирма-страхователь должна быть очень солидной, а не наши лепетутники.

— Понял.

— Проблемы?

— Какие проблемы, если ты выступаешь гарантом? Как я себе понимаю, в случае прогара твоей фирмы страхователи могут сперва скачать бабки… с кого?

— Ну, скажем, с государства.

— … а потом расплатиться с клиентом?

— Пусть будет так.

— По поводу твоего предложения, боюсь, возникнет очередь. Даже если предстоит страховать тележку с хот-догами, — хохотнул мистер Крамер.

— Хорошо. Договорились. В гости приедешь?

— Извини, вашего быта нормальный человек не переносит. Может, ты к нам?

— Может быть. Пока, будь здоров.

Снежана смотрела на меня с таким восхищением, словно я был фокусником, вокруг которого бегают на побегушках всякие Коперфилды и прочие Кио.

— Вот тебе визитная карточка господина Крамера, — извлекаю из бумажника черный квадратик с золотым тиснением. — Можешь смело общаться с ним на международном русском языке. Однако учти, подписывать договор не имеешь права. Только твой рогастик.

— Если нужно, он свое завещание подпишет, — решительно ответила длинноногая красотка. — Скажи, а действительно такое может быть?

— Все может быть, — пожимаю плечами, — однако, как мне кажется, в самом неудачном раскладе полтора миллиона баксов ты получишь. Жаль только, что и Костя… Но без него нельзя. Черт с ним, пусть подавится. Я точно когда-нибудь подохну от своей доброты.

Снежана обвила мою шею руками и так активно стала выражать благодарность, что на секунду мне показалось: я вполне могу протянуть ноги и от ее бурных действий, если только быстро, а главное — квалифицированно не отвечу взаимностью…

Пролетевшая ночь осталась в прожитом. Проводив Снежану к машине, я пожелал ей счастливой семейной жизни, несмотря на грозящий развод, и несколько минут смотрел вслед ярко-красным габаритам «джипа», уплывающего в темноту. С удовольствием глубоко вдохнув воздух, явственно попахивающий приближающимся морозцем, отдаю салют гипсовому пионеру, а затем по-панибратски похлопываю по мощному бедру его соседку с веслом.

Откуда-то из недр памяти пришло бодро-пионерское: «Будь готов!» — «Всегда готов!». Так оно и есть, старая закалка стоит многого. Я действительно постоянно наготове. Страна могла бы гордиться мной, одним из миллионов винтиков, прокручивающихся на своем месте в гигантском драндулете, мчащемся ко всеобщему счастью убогих.

Всегда готов! Чего стране надо? Строить коммунизм, ехать за границу на танке, трахать Пашу Ангелину для размножения Павликов Корчагиных и Морозовых, отдать жизнь на благо хрен знает кого? А, уже не надо, уже за совсем другое светлое будущее нужно бороться? Все равно всегда готов! Как все остальные, копошащиеся в слегка изменившихся декорациях все того же театра абсурда.

Ничего, ребята-демократы, как любит говаривать генерал Вершигора, я вам устрою представление, режиссеры наглые. Творцы очередного всеобщего счастья, привыкли нитки смыкать, кукловоды хреновы, чтобы всякие-разные арлекины дергались в нужном направлении. Теперь сами задергаетесь…

Соловьиная трель радиотелефона не позволила мне сравнить себя с героем, закрывающим собственной грудью пулеметную амбразуру. И никакого преувеличения, я готов к такому подвигу. Но не раньше, чем сумею убедиться: в пулемете уже нет патронов.

— Отдохнул? — раздается в мембране заботливый голос Рябова.

— Иди к черту! Я работал, — говорю чистую правду, однако Сережка отчего-то коротко хихикнул.

— Рябов, ты мне не веришь?

— Мне бы так работать, — теперь он почему-то вздыхает.

— Не получается?

— Контингент другой.

— Кто именно?

— Новый год не за горами. Хочу позаботиться о рождественском гусе.

— Ты его уже впежил?

— Не ревнуй. Я в офисе. Где Марина?

— Дрыхнет. Вот как она выполняет твои ценные указания…

— Правильно делает. Но если ты недоволен, в другой раз…

— Нет, Сережка. Я человек патриархальных наклонностей.

— Как сказать. Помнишь близняшек?

— Это исключительно, чтобы доставить тебе удовольствие. И потом, они же были как под копирку, что значительно облегчило мою задачу.

— Ладно, сделай мне еще одно удовольствие… Только молчи. Я в офисе.

— Еду. Марину брать?

— Не стоит. Пусть от тебя отдохнет.

— Интересно, а кто мне сварит кофе?

— Он уже готов.

Я вышел за ворота, украшенные транспарантом с призывом брать пример с вождя, построившего самое справедливое в мире государство. Правда, по законам этого государства за такую жизнь и работу, которые вел сам Ильич, ему засветили бы почти все статьи Уголовного кодекса, но… Сильные пишут законы, чтобы их выполняли слабые. Невесть откуда взявшаяся «Волга» подкатила ко мне, сыто урча ровно работающим двигателем.

— С добрым утром, Саша, — сказал я. — Давай, вылазь из-за руля. А то, понимаешь, уже забыл, как в машине скорости включаются.

Насчет скоростей я немного преувеличил. Потому что ровно через полчаса, лихо влетев во двор, остановил «Волгу» возле контейнера. Несмотря на письменное предупреждение о том, что в первую очередь мусорник обслуживает исключительно ветеранов труда, в нем рылись две личности, чей возраст пенсионным можно назвать с большой натяжкой. На такое явное нарушение социальной справедливости я никак не прореагировал и отправился прямиком в кабинет коммерческого директора. Рябов с ходу протянул мне гигантский термос с таким торжественным видом, словно вручал переходящее Красное Знамя по итогам социалистического соревнования за третий квартал.

— Я тебя подстраховал, — напустил на себя таинственный вид Сережа, пока я дегустировал собственноручно приготовленную им полову под названием «мокко». К счастью, Рябов способен на большее, чем сотворить из отборного кофе отвратительное пойло.

— Подстраховал? Понятно, — спокойно реагирую в ответ. — Представляю себе, как пришлось выкручиваться. Сабина — тот еще фрукт, деликатесы, вроде гусиных потрохов, с ней сравниваться не могут. Даже если этого гуся жарить с помощью деревянного Арлекино.

— Он не такой уж деревянный. Иначе все было бы проще.

— Рассказывай.

— А ты мне ничего не хочешь сказать?

— Например?

— Как прошло свидание с Вершигорой?

— Не менее плодотворно, чем с супругой директора фирмы «Виртус». Рябов недовольно засопел, однако я умею выдерживать линию поведения не хуже коммерческого директора.

— Значит так, — принялся доказывать Сережа, что он мне все-таки подчиняется. — Гусь не явился на стрелу с Челноком. Это плохо.

— Почему?

— Исполняет вид страха. А сам… Вот чего я к тебе Марину приклеил. Теперь ему не до жира.

— С Арсеном поцапался?

— Как бы ты хотел? Они давно на ножах. А тут Арсен берет под охрану фирму прямо на его хуторе. И при этом… Ладно.

— Так что при этом? — При этом Арсен сказал Гусю, что тот не в состоянии отогнать от фирмы паршивых ментов. На «Олли» намекал. У Арсена свои понятия. Зато у Гуся свои. Он ведь знает, на кого шестерит старший лейтенант Хлудов.

— На Арлекино, конечно.

— Когда узнал?

— Еще раньше, чем ты назвал его имя. Арлекино — не Арсен. С ним будет сложно.

— Что по генеральской линии?

— Кроме министерства, Вершигорой руководит кто-то из аппарата президента. Пока все. Я боялся привлечь внимание.

— Это правильно. Даю наколку. Петрович. Кличка или отчество — не знаю. Теперь я начну откровенничать. Арлекино приказал Хлудову наехать на «Олли». Исключительно, чтобы сцепить нас с Гусем. Однако эта птичка вместо того, чтобы после совета Арлекино подставиться и показать, кто он есть, спрятала головку свою мудрую под крыло. Боится?

— Осторожничает. Но на Челнока он пытался надавить.

— Ну и как?

— Челнок не церемонился. Гусь потерял двух человек. Не это главное. Курки — дело наживное. Это не авторитет. Упадет, не подымешь. Гусь теряет лицо, потому в любой момент может сорваться. Чтоб доказать свою состоятельность.

— Он ее в гробу будет доказывать. Чем можем, поможем. Тем более, именно этого добивается Арлекино.

— Вот чего он…

— Да. Сам находится в тени. Знаешь, кто руководит Арлекиной? Твой уровень пресловутый. Вершигорой, кстати, тоже. Видишь, я же говорил, опасно отказываться от генеральских предложений.

— У Вершигоры свой интерес.

— Не выясняй. Тем более для Вохи есть работа. Пусть отвлечет на себя Квача.

— Это, кстати, о генерале?

— Не радуйся, больше не скажу. У меня даже явка их есть. Только если кто-то на ней появится, Квач обязательно генералу доложит. Вершигора по такому поводу нас на рыбалку пригласит. Чтоб за охоту отблагодарить.

— Понял.

— Квача работать нежно. С завтрашнего дня.

— Что ты задумал? — чуть ли не застонал Рябов. — Опять?

— Именно так. Даже тебе в этом признаюсь. Пойми, я может, и не стал бы сворачивать Гусю шею. Однако наш уровень ожидает только такой реакции. Вместе с Арлекино. Тебе придется согласиться — другого выхода нет.

— Так я тебе и поверил. Ты же сам хочешь. Как всегда. Удовольствий ищешь?

— Считай, они меня сами нашли. Элементарная самооборона, не больше того. Если перепуганный Гусь активно замашет крыльями, он первым меня найти может. Больше того, Гусь уже готовится к драке. Я Арлекине такой радости не доставлю. Он сам попрет на меня, если Гусь попадет на сковородку.

— А зачем Арлекине это? С тобой что случится — и ему не жить, — сомневается в моей искренности Рябов.

— Здесь не жить, — отвлекаю внимание Сережи. — Однако, если Арлекино не справится, ему не жить вообще. По крайней мере, я так понял.

— Что ты еще понял?

— Многое. Но главное, в который раз подтвердилась старая истина: лучшая защита — это нападение. Тем более, наша пауза была значительной.

— Больше ничего сказать не хочешь?

— Нет, Сережа.

— Тогда будем считать совещание законченным.

— Я сам решу, когда его завершать, — вспоминаю губернаторский урок. — Ты давай, докладывай.

— О работе Бойко? — нагло щерится коммерческий директор.

— Не твое дело.

Рябов, откинувшись на спинку кресла, смотрел на меня так, словно я одолжил у него год назад целый доллар и теперь нагло собираюсь его окончательно зажилить.

— Ладно, Сережка. Чего я должен тебе объяснять то, что ты и без меня давно понял.

— То есть? — перестает надуваться мой ангел-хранитель.

— Арлекино. Сам говорил…

— Ну говорил. Да, Арлекино подталкивает Гуся разобраться с тобой. Усиленно. При том подставляет его. Анонимно, конечно, гранатками… Что из этого следует, мне пока не ясно.

— А другое тебе ясно?

— Обижаешь. Я ведь был у тебя дома. Данные уже там. На столе у компьютера.

— Сережка, что бы я без тебя делал? — замечаю без тени иронии и в знак благодарности не прикуриваю сигарету. — Я тебе подарок сделаю. В ответ на спокойное поведение по поводу моих гусиных пристрастий.

— Догадываюсь, — лишний раз подтверждает Сережа, что мы давно научились понимать друг друга без лишних слов. — Я тебе тоже.

Порывшись в столе, Сережа извлек из него коробку с патронами.

— На, ты просил.

— Ну, Рябов, не ожидал, — возмущаюсь я. — Так ты и партнеров своих конторских напряг.

— Береженого Бог бережет, — серьезно ответил Сережа и добавил: — Как всегда. У них по поводу Арлекины свои соображения. Этот скот-извращенец давно внимание привлекает. Жаль, они его пригреть не могут. Ничего, пока Гусь свое рыло приподымет, Арлекино морду потеряет. Он спокойно в стороне сидеть не будет.

— То есть?

Хитро усмехнувшись, Рябов доказал, он умеет играть на нервах собеседника не хуже меня:

— Представляешь такую картину: в заднице Арлекино поселился еж?

— Вполне. Я в твоих способностях уверен. Можешь не продолжать. Не удивлюсь, если узнаю: Арлекино начнет мечтать о еже в заднице, вместо того, что ты ему пристроишь.

— Видишь, а ты был недоволен. Друзья они друзья и есть.

— Партнеры и друзья, разницу чувствуешь? — пытаюсь удержать на месте самомнение Рябова, однако мои примочки на него действуют столь же успешно, как рябовские — на его руководителя.

— Но самая главная радость у тебя состоится очень скоро, — мечтательно закатывает глаза Сережа.

— Интересно, какая? — нарочно подыгрываю ему за примерное поведение.

— Домой поедешь. Тебя там заждались.

— Рябов, ты мне просто завидуешь. У семейной жизни есть свои прелести. Кстати, тебе давно пора жениться. Тем более, законы по этому поводу стали гораздо демократичнее. Костя собирается разводиться. Я тебя с ним обвенчаю.

— Чего еще ожидать от человека, регулярно живущего с Педрилой? — пробормотал Рябов и добавил серьезным тоном:

— Едь домой, только сильно не расслабляйся. Такие дела предстоят.

— Что ты хочешь сказать?

— Имею в виду день рождения Гарика. Попробуй сказать, что я не прав?

Я все-таки прикурил сигарету и лишь затем сказал:

— Ты всегда мог предугадать мои действия. Но не до такой степени. Спасибо, Сережка.

— Если ты такой добрый, могу в дальнейшем попросить разрешение на взаимодействие с группой Бойко?

— Считай, ты его уже получил.

Другой бы на месте Рябова успокоился. Однако Сережа, пользуясь моей добротой, продолжает развивать успех:

— Как ты думаешь, отчего они замыкают на тебе Арлекино?

— Кто его знает…

— Ты знаешь, — безапелляционно заявляет Рябов. — Охотничек…

— Между прочим, Сережа, результаты той охоты могли быть и более значительными. Вершигора мне больше байки рассказывал. С тобой он куда откровеннее. Мне сейчас отчего-то вспомнилось одно старинное охотничье поверье — если ствол ружья смазать кровью ворона, оно бьет лучше.

— Пока, как говорит наш вахтер, не вкурил. Но… Да ты же просто так в сортир не ходишь.

Я молча вышел из кабинета. Последние слова Рябова доказали: он чересчур плотно работает и с исполнительным директором концерна «Олимп». Нетрудно догадаться, господин Котька любит характеризовать мой образ жизни фразой, которую произнес напоследок Рябов.

К моему великому удивлению, попав домой, я не угодил в засаду Педрилы. Зато выскочившая навстречу Сабина явно копировала поведение другого четвероногого по кличке Трэш. Клыками, правда, не лязгала, зато в ее глазах мерцала неукротимая ярость, отличающая бойцовскую собаку от комнатной шавки.

— Дорогая, ты прелестно выглядишь, — делаю комплимент и скоропалительно добавляю: — Если начнешь брызгать вокруг себя слюной, появятся дополнительные морщины. А ты ведь так похорошела в последнее время, даже поправилась. Наверняка, скоро тебя не подымет грузовой лифт нашего универмага.

Результат последовал мгновенно. Вместо того, чтобы сыпать несправедливыми упреками, Сабина выпучила глаза до такой степени, словно она, к моей радости, уже находилась на пути от электрического стула до преисподней.

Мое безмолвное счастье продолжалось недолго. Глаза супруги вернулись на место, и она открыла рот, выдав своим нежным голоском традиционный набор обвинений. То, что ее муж прибыл в родные стены прямо из постели какой-то сучки, было самым слабым из них.

Спокойно подождав окончание прокурорской речи, я вполне откровенно заметил:

— Обманывать тебя ниже моего достоинства. Мы с Рябовым сидели в офисе.

— А до того, конечно же, ты употреблял какую-то девку. Не думай, что я ничего не понимаю. Сейчас начнешь своим словом бравировать, рассказывать-божиться, как я не права.

— Ты такого, конечно, не допускаешь.

— Допускаю. Еще как допускаю! И понимаю, что ты про себя подумаешь. Ты же никогда никого не обманываешь. Скажешь — не трахал, значит так оно и есть. Значит просто-напросто вафлил какую-то курву.

— Дорогая, что за выражения? По-моему, ты переобщалась с нашим сыном.

В глазах Сабины мелькнул неприкрытый огонек злорадства.

— Кстати о Гарике. Тебя снова вызывают в школу.

— Не может быть. Ребенок стал читать Пушкина, чего еще этой училке нужно?

— Теперь тебя вызывает не преподаватель, а директор. Доигрался?

— Ну что ты. Я этого добивался.

Сабина чуть снизила свой боевой пыл и с удивлением посмотрела на меня.

— Дорогая, — говорю как можно нежнее в благодарность за то, что от темы моих любовных подвигов она перешла к более спокойной, — просто мне хочется, чтобы наш сын закончил школу отличником.

— То есть?

— Гарик хорошо учится. В принципе. По-моему, он вполне достоин золотой медали. Хочешь, чтобы она у него была?

Наивный вопрос. Сабина, как каждая помешанная на своем чаде мамочка, уверена: ее ребенок достоин всех медалей в мире, даже Олимпийских, зачем тогда говорить о какой-то школьной бляшке.

— Интересно, как ты это сделаешь? Скажешь директору, что Гарик прекратит декламировать Пушкина взамен золотой медали? Учти, этот директор…

— Извини, что перебиваю, однако мне особо учитывать нечего. Понимаю, директор самый крутой из всех, с кем до сих пор доводилось встречаться. Он, понятное дело, попрет на меня буром, однако я тебе отвечаю: уже через минуту он будет смотреть в мои глаза и бить хвостом по полу не хуже Трэша перед кормежкой. Кстати, его покормили, вольер надежно закрыт?

На мой вопрос Сабина не ответила, потому что ее военный порыв улетучился со скоростью запаха отечественных духов через несколько минут после их применения. Нашими духами моя жена никогда не пользовалась. У нее появились другие радости в жизни. В последнее время подействовать на мои нервы для жены еще слаще, чем свинье вываляться в навозе.

— Ты ему пару копеек дашь? — иронично спросила Сабина.

— Нет, конечно. При такой постановке вопроса ты бы с ним давно подружилась. Однако, как исходит из ваших слов, мадам, этот парень на ваши подарки не слишком ведется. Кроме них, ты на большее не способна.

— Ну да, мне же есть с кого брать пример, — выпалила Сабина. — Я тебя знаю. Может, скажешь, мне нужно было поступить, как ты любишь делать. Чтобы на одного директора стало меньше.

— Вовсе нет. Гораздо дешевле дать человеку то, о чем он мечтает.

— Не получится.

— Еще как получится. Допускаю, он взяток не берет. Такие больные на голову пока не перевелись и даже занимают посты без справки из дурдома. Однако я его куплю всего одной фразой. Он же, наверняка, на своей работе помешан — ах, детки, ах, школа. Пусть ему будет приятно, а Гарику — медаль.

— Интересно, что ты можешь сделать?

— Ремонт. Какой директор об этом не мечтает? Поняла, дорогая? А теперь, если ты успокоилась, то тоже кое-что должна для меня устроить.

— С утра ты никогда не ешь. Значит, кофе, — улыбается Сабина.

— Смолы ему горячей, — раздался из-за двери голос моего наследника.

— Гарик, иди сюда, — не поворачиваю головы и краем глаза замечаю, как к нашему семейному кругу присоединяется мелкий аспид.

Это еще ничего; гораздо хуже, что на руках у Гарика сидит Педрило. Кот смотрел на меня так плотоядно, что, кроме школы, мне срочно захотелось не только отремонтировать зоопарк, но и досыта накормить всех его обитателей, включая директора.

— Ты почему дома?

— Пока не пойдешь к директору, меня в школу не пустят, — радостно поведал приблизившийся сынок, а Педрило тут же попытался достать меня когтем.

Отойдя чуть в сторону, командую:

— Выкинь это волосатое говно за дверь.

— Облезешь. Это мой кот.

— Нет, мой. Мне его Костя подарил, чтоб он… Ладно. Если не хочешь, чтобы завтра у камина рядом с медвежьей шкурой лежала Педрилина…

После начала торжественного обещания Педрило улетел за двери, не успев мявкнуть на прощание.

— Ты должен немедленно ехать в школу, — напомнила о моих отцовских обязанностях жена.

— Папуля, можешь не спешить, — присоветовал сын.

— Что, им Пушкин не понравился? — выясняю причину моего вызова на ковер.

— Я же говорю — они дурные, — начал давать оценки своим учителям Гарик. — Не учил стихи — плохо, учил — плохо. Сумасшедшие на голову идиоты!

— Значит так, дорогие мои. В школу я сегодня не отправлюсь — это, как говаривает сын юриста, однозначно.

— Тебе на нас наплевать, — взвизгнула жена.

— Правильно, — то ли поддержал ее, то ли приветствовал мое решение сын.

— Сабина, быстро свари кофе, — озадачиваю супругу.

Действительно, куда мне спешить, подумаешь, Гарик в школу ходить не будет, тоже еще беда, если золотую медаль я ему, можно сказать, почти обеспечил.

— Папуля, — ласково отирался возле меня сынок, — а я им такие стихи читал. Не только Пушкина. «На кладбище ветер свищет, нищий снял штаны и дрыщет…»

— Так вот отчего меня вызывают в школу! — картинно закатываю глаза. — Ты отвратительно учишься, классику перевираешь. Ведь Александр Сергеевич писал:

— Я больше не буду, — точно так, как его дружбан Костя, на всякий случай покаялся сынок и полюбопытствовал: — А что ты мне подаришь на день рождения?

— Один подарок ты уже заработал.

— В школу не пойду?

— Нет. Держи часы. Настоящий «Лонжин». Золотой. Дядя Вова просил передать. Его на твоих именинках не будет.

— Ну и черт с ним, — отчего-то не огорчился по поводу отсутствия Саблезубого на своем юбилее Гарик.

Правильно, дядя Вова часы передал, чего еще требуется? Гарик — не певец Лещенко; он полагает, что на своем торжестве вполне обойдется без самого господина Коробова.

— А что бы ты хотел получить в подарок от меня?

Ни на секунду не задумываясь, Гарик выпалил:

— Новый скейт!

— Знаешь, я тебе уже другой подарок приготовил, — огорчаюсь по поводу своей недогадливости. — Это дом. Самый настоящий дом.

— А зачем он мне? Давай лучше скейт! — точно, как это изредка делаю я, пожимает плечами Гарик.

— Не скажи. Когда-нибудь дом пригодится. Кроме того, дом — своеобразный якорь жизни. Пусть у тебя будет собственность. Только собственник может считать себя свободным человеком.

— Хорошо, согласен. Беру… Папуля, сам подумай, мне сейчас дом пока рано. Я еще маленький. Скейт нужнее. Давай к дому скейт.

— А жирно не будет? Скейт, наверняка, дорогой, баксов тридцать стоит?

— Почти пятьдесят, — выпалил Гарик, искренне переживая — вдруг я не пойду на дополнительные траты.

— От тебя одни расходы, — замечаю в ответ. — Ты меня разорить хочешь, не иначе. Ладно. На тебе полтинник, выберешь скейт по своему вкусу.

По тому, как радостно ухмыляется Гарик, я с ходу понял — он еще и наваривает пару долларов, намеренно завысив цену дорогого в сравнении с домом подарка. Пусть так, где наша не пропадала, зато благодаря куску доски на роликах он, кажется, позабыл об автомате.

— Дорогой, куда кофе? — заглянула в гостиную Сабина.

— В кабинет. Несколько часов прошу меня не тревожить.

— А к директору? — не сдается жена.

— Ладно, если успею, заеду сегодня, — капитулирую перед таким напором по поводу сигнала тревоги из общеобразовательной системы.

Когда-то у меня было железное правило читать ежедневно минимум два часа. Причем не «Муму» или «Как закалялась сталь», а совсем другую литературу.

Моя специальность не зоология или металлургия, оттого я вместо этих книжек изучал искусствоведческие. Однако в последние годы веду работу над собой все реже и реже. Палочкой-выручалочкой для отговорок собственной совести служат объективные обстоятельства плюс наличие Студента, коренное изменение традиционных рынков сбыта, а главное — невозможность нормальной работы без учета различных нюансов так называемой политической обстановки. Не очень приятно ковыряться в этом дерьме. В сравнении с политикой запах разложившегося трупа может показаться тонким ароматом дезодоранта «Август», однако бизнес есть бизнес.

Вот и сейчас, вместо того, чтобы штудировать какую-нибудь книгу по искусствоведению, я почти целый час убил на чтиво дискеты, притараненной Рябовым, а затем, поняв всю серьезность обстановки, мгновенно расслабился. Эта естественная реакция всегда помогала мне сохранять твердый рассудок в театре абсурда, именуемом жизнью.

Отключив компьютер, я откинулся на спинку вольтеровского кресла и подмигнул портрету старого маркграфа кисти Рослина. Тебя бы сюда, великий политик прошлого, подумал я, быстренько сбежал бы позировать туда, где творил в последние годы жизни знаменитый Эль Греко.

Да что маркграф, великие экономисты современности попухли бы своими шикарными мозгами, пытаясь дать логическое объяснение тому, что у нас происходит. Но главное, такой консилиум ни к чему. Оттого, как их логические рассуждения нам менее необходимы, чем презерватив импотенту. Мне сейчас больше выводы одного старинного мастера слова импонируют, который описал непроходимый дремучий лес, где в глухих урманах скрываются зловещие вороны, а от чащоб несет ледяным, перехватывающим горло страхом. Не каждый рискнет зайти в гиблое место, мужество для этого нужно. Да и зачем в него соваться, чтобы зверье в момент разорвало? А куда деться, если уж попал сюда, назад дорога только через реку, бесцельно плыть по которой можно годами, пытаясь спастись от собственного страха.

Мы все читали этого писателя. И даже зубрили его наизусть. Только вот мало кто понял — великий реалист, помешанный на чертовщине, дал описание совершенно фантастического леса, стоящего на берегах невиданной реки. «Редкая птица долетит до середины Днепра». Если разобраться, для многих такие слова должны показаться утверждением явно ненормального, гуси-лебеди, когда бы могли, крыльями у висков покрутили. Этот Днепр не то что птица, муха перелетит.

Однако я знаю: течет фантастическая река у не менее реального леса, еще как течет. И не только по территории, описанной Гоголем, великим провидцем, словно заглянувшим в наше сумасшедшее время; река прорезает пространство одной шестой света, и потому, быть может, редкая птица долетит до ее середины, а зловещие вороны не пытаются выглянуть из непролазных дубовых чащ невиданных доселе на Земле джунглей.

А что на самом деле творится в этих джунглях — покрыто мраком неизвестности, которая порой не поддается никакой логике. Потому что любая логика рассыпается в прах, когда речь заходит об интересах.

Интересы у каждого свои. Хотя кое-что изменилось. Вы даже имеете право покупать валюту в обменных пунктах. Ну купили, а зачем? Думаете, это вам выгодно? Может быть, но учтите, когда попытаетесь с кем-то расплатиться приобретенной даже в государственном банке наличной валютой, менты, при большом желании, тоже могут осчастливить вас лет на пять. Какая тут логика, одни интересы.

Бандитизм вырос, сплошной караул, получите по такому поводу возможность защищать себя. Логично? Еще бы, менты без ствола на улицу не суются, судьям разрешили при себе пистолеты таскать, вот вам и забота партии и правительства, пардон, одного только правительства о простом человеке. Вооружайтесь, граждане, бегите в расплодившиеся оружейные лавки, приобретайте смертоносный товар, обороняйтесь охотничьим ружьем против наглого криминалитета. Только не забудьте, шнырять по улицам с этим гладкоствольным предметом вам возбраняется. Закон такой. Бандиты — они на законы плевать хотели, тем более, что гладкоствольные пукалки их не устраивают, но вы-то свою функцию уже выполнили, а потому добропорядочно чтите.

Закон есть закон, а подзаконный акт куда важнее. И если к вам в дом ломятся грабители, вооруженные, словно подразделение морской пехоты, имеется полное право дать им отпор. Только не забудьте начать оборону словами: «Дорогие налетчики! Одну минуточку, я ведь, в отличие от вас, законы уважаю. А потому подождите, пожалуйста, пока разыщу ключи от сейфа, спрятанные от детей, извлеку из него разобранное незаряженное в обязательном порядке ружье и найду патроны. И только потом приступим к нашим играм по нападению и обороне. Так, хорошо. Автоматы приготовили, чеку из гранаты выдернули? Молодцы, я уже тоже готов вам отвечать беглым огнем с помощью двух патронов. Только вы лучше сдавайтесь, это я пытаюсь, как положено, решить ситуацию мирным путем. В противном случае, если выживу, менты меня до смерти затягают».

Дальше рассуждать не стоит, логика и интерес — вещи несовместимые. Только вот у каждого свой интерес имеется. Спецслужбы в постоянной грызне, еле успевают набивать компроматами чемоданы разных хозяев; прокуратура тоже свой интерес соблюдает, ее водкой не пои, дай какого-то мента прихватить, чтобы доказать, как она стоит на страже законности — эти реалии я просто обязан учитывать.

Особенно, как разные силовые структуры друг друга любят и взаимодействуют. В свое время генерал Вершигора при мне отчитал одного майора и констатировал — для того нет ничего слаще, чем насрать в борщ Управлению по борьбе с организованной преступностью области и службе безопасности всей страны. Так разве тот майор на взаимность не рассчитывает, если соратники по защите всего и вся, от государственных интересов до населения, только успевают подбрасывать в кастрюлю с борщом на конфорке соседей такие куски дерьма, слон их за раз не высрет, хоть закорми его пургеном.

Может, потому до всего остального руки, порой, не доходят. Помню, менты однажды облаву свернули. Правильно, какая может быть облава, если, пока менты чуть было не уперли на борьбу со всяческими преступлениями, налоговая в то самое время на их точки внаглую наехала. Вконец инспекция распоясалась, стала левак изымать с другими бессертификационными штучками, к весам принюхиваться и прочий беспредел творить в чужой вотчине.

Менты с ходу так доблестно встали на защиту своих лоточных рубежей, будто перед тем, как высыпать на улицу, целый день напролет слушали «Вставай, страна огромная». Естественно, войну они повели до победного конца и безо всяких потерь личного состава; если бы бизнесменты половину тех сил на борьбу с преступностью истратили, так она бы задрала лапы вверх еще раньше налоговой.

Словом, подобные ситуации мне только на пользу. И не только мне. О других думать нечего. Они имеют право голоса только на выборах. Так что пусть терпеливо ждут следующих, когда на их голоса многие будут обращать пристальное внимание.

Однако мне не на пользу, что игра идет втемную. Раньше все было проще. А сейчас? Сам черт не разберет, кто кому подчиняется, кто чего хочет, чья крыша надежнее. Лес дремучий на берегах фантастической реки, не иначе. Только деньги разберут, никаких чертей в наших чащах не водится, их давно вместе с лешими разогнали, Бабе Яге при метле цековской разнарядки пинок под зад с комсомольским задором выдали, водяного не сыскать на дне реки при тяжелом камне на шее, и даже Кощей оказался не таким уж бессмертным. Сунулись в этой сказке-реальности наивные менты к полянке, поросшей сладкой ягодкой, на урожай облизываясь, как тут же сверху окрик: «Куда прете, вурлачьи рыла? Вы землянику сажали? Вы других сажайте, только с малинниками поаккуратнее, а эта полянка наша. Молчать, смирно! Все на борьбу с волками, которых нам бить недосуг. Столько делянок в чаще скрывается, успевай только лесные плоды собирать. Они слаще прежних плодов социалистического соревнования». Волки-львы-тигры — тоже не дураки, жрать хотят регулярно и при этом выживать. Только мент на хищника ствол наведет, но он уже вопит дурным голосом: «В кого целишь, позорняк? Уйди от греха. Знаешь, кто эту поляну зеленью засаживал? Я просто урожай за долю малую собираю, козел в погонах. Не базлай чепухи, сам кумекаешь, как мы из клеток обратно на свободу просачиваться умеем. А вообще, какие клетки в дремучем лесу, поехавший? Опусти ствол, думаешь, твой погон самый тяжелый?»

Мент, конечно, так не думает, хотя по желудку колики забегали. Тем более он знает: иногда в самой глухомани такие шабаши творятся, смотреть туда страшно. Погонишься за каким-то браконьеришкой-киллером, а он в кусты шмыгнет, о землю ударится и обернется не конем горбатым, пони-недоноском, а вовсе Иваном-царевичем или просто Иванушкой с виду дурачком, у которого под кафтаном еле погоны умещаются.

Дурак он и есть дурак, поманит стоящего по стойке смирно мента пальцем поближе к чаще, зияющей смертельным холодом даже в солнечный день, и начнет кулаком по пню грохать: «Ах, ты, такой-сякой, мать твою туда-сюда, в рот-перерот тебя, ты когда, сучье вымя, найдешь браконьера лесного, киллера поганого?» Что менту остается делать, кроме «Виноват!» орать?

Если, конечно, он не сильно дурнее того Иванушки, может попросить содействия и ценных указаний. Тогда Иваны лаяться перестают, умные мысли высказывают. А у мента одно на уме: черт с ним, поганым киллером, жрать очень хочется, а на голодный желудок какая к лешему работа? Тем более лешего того замочили прежде, чем водяного.

Иван, который дурак по должности, орет при всем лесном народе: «Паразиты погубили лучшего из нас! Всю шкуру лешего моль издырявила. Никакой пощады бандитам и прочим нарушителям паспортно-первобытного режима прописки. Кладу чью-то голову на плаху, сыщем убийцу за три дня и три ночи. Порукой тому всенародная помощь, боевые традиции, дятлы на деревьях и моя портупея. А если наш лесной дознаватель меня подведет, так при всем честном народе я ему погоны посбиваю и кокарду отыму, пусть он их к плечам и лбу хоть шурупами привертит!»

Народец лесной головами согласно кивает, среди деревьев становится тише-спокойнее, ветер угомонился, буря где-то над фантастической рекой с жиру бесится. Тем более за три дня-три ночи столько свежих трупов среди лесных тропок обнаружилось, кто о прежних вспоминать станет?

Дознаватель, знаток обитателей лесных болот и прочих вонючих мест, не Иван, а потому умный, на шурупах экономит. Ну так, в крайнем случае, отымут у него кокарду прилюдно, как было обещано, а затем втихаря дадут волшебную палочку для выполнения всяких желаний и главным смотрителем определят. Всего леса. До той опушки. Зри, мол, в корень.

Станет беспогонный, но при чине по лесу гонять, Соловья-разбойника волшебной палкой в зад тыкать: «Ты чего, скотина волосатая, рассверистелся, мозгами двинулся, будто тебя с елки голой жопой на Илью уронили? Ты чей обоз, бестолочь, разъербенил, всю его стоимость до копейки выплатишь. Не то в следующий раз сможешь только из той самой жопы звуки с дерева издавать, да и то, если тебя в дом лесных престарелых на полметра под дерн не определим».

Соловей испуганно головой мотает с натянутым на задницу глазом. Илья Муромец расстарался. Разбойник, думал — Илья с ним на бой за закон и порядок вышел, а Илюшенька при кувалде тридцать три года на печи инвалида корчил бессловесного, мослами страдающего, часа своего выжидая. Зато слез с печи в самом что ни на есть законе, ног не обмочив. Что с того Соловья взять, малоумный он с большого дерева и морда у него дебильная. Не такая фотогеничная, как у дурака по должности. Или царевича.

Царевич или еще какие-нибудь сказочные герои, кроме вышеназванного дурака, во всех сказках непременно Иваны. Быть может, потому, что в том дремучем лесу издревле блатные Иванами исключительно главарей кличут на своем воровском языке.

Но менту от этаких коллизий не легче, он полянки попроще захватывает — ягода, правда, мелковата, волк при ней облезлый какой-то или лев с выбитым клыком, но что поделаешь. Каждый сверчок в непролазных дебрях свое место знает, что захватил, то и уберешь. Или тебя уберут, как кому повезет. На чужой урожай пасть не раззевай! Тем более, на самые обильные полянки. Тут растут деньги Иванов одного ведомства, тут собирает урожай другое. Иногда, правда, они друг друга стрелами одаривают, однако сами почему-то целыми остаются, а всходы с каждым годом обильнее и обильнее, оттого, что под прущим из лесной земли изобилием все время свежее удобрение. Не какая-то неведомая химия, могущая вызвать аллергию даже у царевичей-королевичей, а естественная — трупы списанных в тираж львов-волков. И все прекрасно, на их место желающих полным-полно, только успевают со всех сторон сползаться.

В стороне остается мудрый ворон, крылья, правда, белые, но в глухой чаще его не видно. Может быть, он и попитался бы падалью, да где ж успеть, если на нее столько желающих? Страж лесной, воитель за справедливость и тот порой не успевает к приварку за ягодой.

Ничего страшного, вон у краюшки леса какой-то тип робко пытается грибок сорвать, побыстрее его в лукошко сунуть — и назад с колотящимся от страха сердцем. Грибы в лесу дремучем никто не жрет, мутаций всяких ядовитых и без них хватает, да и нагибаться за такой мелочью лень, а может, просто руки не дошли, когда не успеваешь все лесные дары перемолачивать. Однако порядок есть порядок.

Прихватывает мент проклятого расхитителя народного лесного добра и визжит во все горло: «Попался, наконец, погубитель. Вот кто подрывал корни нашего богатейшего леса, расшатывал во все стороны дубы-березы и воровал у народа не хватающие ему для полного изобилия радиоактивные грибы. Ату тебя! Колись, сука, что еще натворил, а то я тебе за пазуху для полноты подвышечного счастья самолично грибов напихаю. Значит это ты занимался в лесу разбоем, совершал поворот могучей реки и посылал вражеские сигналы во все стороны?

Колись, мы и так все знаем. Редкая птица, говоришь, долетит до середины, самоубийца явная? На той птичке, между прочим, и дактилоскопия это непременно докажет, отпечатки твоих пальцев с трупным указателем под ногтями по поводу найденного неподалеку скелета мамонта, стоявшего на страже пропавшего главного художественного достояния нашего родимого леса в виде картины „Иван-царевич пежит Василису Прекрасную на сером волке“.

Ты на меня затравленно не смотри, думаешь, нам неизвестно, кто прокладывал в экологически чистой чаще вредный всем зеленым, а также другим помешавшимся на той зелени газонефтепровод, контролируемый мафиозной группировкой в твоем лице?

И хоть со страха обосрись напоследок, но вещественных доказательств по маковку елки, на которой ворон клюв чистит. У нас есть неубиенные доказательства, как ты, злодей окаянный, лизал заграничный сапог ядерной контрабандой и государственной тайной по поводу самовозгорающегося телевизора, за полученные вражеские кредиты брал хабаря с-под размещений заказов, открывал рынки сбыта в любимый лес всякому залежалому с времен нашей гражданской войны ихнему говну и затрахал до смертоубийства лучшую пограничницу овчарку Свобода имени Анджелы Дэвис.

Если тебе, вражина, всего этого мало, можем и про твои подвиги былые вспомнить, начиная со всенародного кровопускания времен коллективизации-менструации, а также большевистско-фашистской агрессии от тайги до британских морей. Уразумел, подлюга, замахнувшийся на самое святое, — на независимость родимого леса от объективных обстоятельств и субъективных факторов стихийной напасти в виде бесконечных осадков при полной засухе?

Потому приговор тебе будет строг и суров, так как я поставлен здесь на страже законов родимых непролазных дебрей не для того, чтобы каждый засранец-оборванец считал: он рожден, чтоб сказку сделать былью. Это уже до тебя произошло, ярый начальник организованной преступности.

Ладно, я сегодня добрый, нажратый от пуза. На тебе один гриб, подавись от моей щедрости. Его вместе с рентгенами на всю твою семью хватит, потому что каждый должен жрать исключительно по чину. Или должности. А за такую больше чем сказочную доброту станешь мне стучать, какие еще сволочуги, кроме тебя, на наше народное грибное достояние решат посягнуть».

Такие вот сказочные ассоциации вызвали рябовские документы. Реальные факты, конечно, вещь упрямая, однако расстановка сил мне еще не ясна. Сетовать на природную глупость не приходится, да и как может быть иначе, если министр, к примеру, орет: законы у нас паршивые. Допустим, тем более он сам, депутат, эти законы вместе с другими придумывал. К тому же, военные в парламенте — это исключительно наше изобретение.

В общем, до встречи с Бойко делать окончательные выводы рано. Мало ли что можно подумать, размышляя над таким незначительным в сравнении с другими вопросом: отчего штрафы разных фирм за одни и те же нарушения отличаются самым удивительным образом? Или кто является диспетчером разделений потока валюты в нашем замечательном городе, в котором даже морское дно — исключительно из золота. Спасибо, конечно, я Рябова знаю, просто так он бы меня компьютерной мозаикой не развлекал, однако одного все-таки Сережа знать не может, хотя бы потому, что не сидел рядом со мной и генералом Вершигорой в одной засидке.

Я пробежался пальцами по базе телефона «Панасоник» и нежно поздоровался с Мариной:

— Ты уже проснулась?

— Нет. Сплю.

— Получи выговор без занесения в личное дело.

— Слушаюсь. Могу я надеяться…

— Можешь. Отделаешься только этим. Твое фото с доски Почета пока решено не снимать.

— Кем решено?

— Собранием профсоюзного актива фирмы… Значит так, разыщи Бойко. Пусть ждет меня в офисе. Срочное дело.

— У тебя все в порядке?

— Что ты имеешь в виду?

— Голос какой-то возбужденный. И это после такой бурной ночи…

— Спасибо, Марина. Докладываю — вверенное тебе тело не сильно пострадало. Мои потери ограничиваются тремя палками, а ущерб — засосом внизу живота в форме небольшого кровоподтека. Дальнейшие вопросы пресекаю. У меня мало времени.

Выйдя из кабинета, я успел первым прореагировать на засаду Педрилы. Не животное, а самый настоящий тренажер, заставляющий постоянно находиться в боевой готовности. Расслабляться для профессионала — означает готовить себя к поражению, а мне это не улыбается. Вот почему я сумел достойно отразить персидскую агрессию, однако улетевший метров на пять выродок привлек своим наглым воплем дополнительное подразделение по уничтожению моих нервных клеток.

— Ты уже освободился? — прискакала на котячий визг подмога с прекрасно наложенным макияжем.

— Готовь завтрак, — не позволяю жене задавать вопросов по поводу моих взаимоотношений с остальным животным миром. — Кстати, последний раз ты меня просто побаловала. В тебе гибнет кулинар.

— Спасибо, — неожиданно обрадовалась супруга.

— Да. Хлеб и соль получились просто изумительными.

— Вот и будешь их жрать, — прошипела почти по-кошачьи жена.

— Успокойся, я пошутил. Давай побыстрее, у меня много дел.

— Конечно, успел очередную сучку вызвонить, к ней рвешься?

— Рвусь. Только учти, какова кормежка, такова отдача. Сама понимаешь, мне для такого дела дополнительные силы понадобятся. Я же всю ночь трахался, ты не забыла? После такого напоминания Сабина улетела с моих глаз еще быстрее, чем Педрило, хотя, в отличие от кота, я ей не придавал ускорения с помощью ноги.

Ничего, в следующий раз встретит меня радостно, словно Прага вторично советские войска. Зато я раз и навсегда, по крайней мере до Гарькиных именинок, пресеку дурацкие подозрения. В самом деле, разве может быть иначе, когда у меня на уме одни заботы о нашем сыне. Именно поэтому до встречи с Бойко я явлюсь на вызов наконец-то появившегося у меня командира. И вообще, какие могут быть более серьезные проблемы, чем спонсорская деятельность в виде ремонта одной из средних школ?

Попивая кофеек в ожидании Бойко, я невольно похвалил себя за предусмотрительность, а затем моментально закатил сам себе строгий выговор. Правильное решение. Если хочешь еще чего-нибудь добиться в этой жизни, ты просто обязан постоянно оставаться недоволен собой. Пусть другие полагают, какие они умные и фартовые, но стремящийся одержать верх в схватке просто обязан изначально считать себя глупее любого противника.

Нечего заниматься процессом самолюбования. Оставим это дело директорскому корпусу. Не всем, конечно, однако один директор сейчас от счастья может скакать по собственному облезлому кабинету верхом на колченогом кресле. Ремонт я ему гарантировал. Естественно, с долевым участием других спонсоров. За такое господин директор не то что разрешит моему сыну изучать Пушкина, но и сам может в честь спонсора на каждом углу декламировать Баркова: «Пров Фомич был парень видный, в среднем возрасте, солидный, остроумен и речист, только на х… был нечист». Может, это и преувеличение с точки зрения соцреализма, моюсь я регулярно, однако, кажется, барковские стихи так и просятся стать эпиграфом моей жизни.

Несмотря на скромный образ бытия, эта самая жизнь кому-то даже очень неплохо известна. Представляю себе, сколько людей копошились в прожитых мной годах, какое досье имеется у господина Петровича, если он столь блестяще разыграл карту с давно, казалось бы, позабытой Олей и даже сумел просчитать мою реакцию. А я, дурачок, сперва неправильный вывод сделал, затем на его противников грешил. Ничего, дорогой товарищ, постараюсь оправдать твое высокое доверие и доказать, как близко от моей реакции до эрекции на ваши блестящие методы работы.

Бойко влетел в кабинет стремительно, словно полководец, примчавшийся к императору, чтобы лично доложить об одержанной победе, а главное — получить за нее венок из лавра, самого любимого цвета почти всех людей в стремящихся стать цивилизованными странах.

— Ну, Игорек, мы рождены, чтоб сказку сделать былью? — полюбопытствовал я, наливая ему кофе. — Вижу у тебя пламенный мотор не только вместо сердца, но и в заднице.

Бойко тут же опомнился, придав себе вид солидного, уставшего человека, слегка недогорбившего последние силы, выполняя мое задание.

Он, не торопясь, стал разминать сигарету, чтобы и таким образом немного потянуть время, однако подобный маневр мог бы произвести впечатление исключительно на некурящего Рябова.

— Ты завершай этот театр, — замечаю в ответ на потуги Игоря раскатать табак под тонкой бумажкой, — а то от нетерпячки мочевой пузырь лопнет. У тебя, естественно.

— Что ты хочешь этим сказать? — соизволил ответить руководитель пресс-группы.

— То, что ты понял, — отрезаю, прикуривая сигарету без предварительной разминки. — Ладно, Игорь, считай, больше сегодня ты меня уже ничем не удивишь. Даже если предъявишь документы, свидетельствующие о работе Хлудова на разведку африканского племени хочу-торчу. Наверняка, мечтаешь в книгу рекордов Гиннеса попасть; а как же, единственный зафиксированный в мире случай, когда человек размял американскую сигарету.

Бойко улыбнулся и спокойно бросил так и не прикуренную мальборину в пепельницу.

— Итак, по порядку, — приступил к докладу Игорь, — хотя работу группы еще нельзя считать полностью завершенной, но один любопытный факт есть. Хлудов, конечно… Пробы ставить негде, однако раньше он был совсем другим…

— Ты свои перлы кому-то еще поведай, — не позволяю Бойко нарываться на повышенную оплату за проведенную работу. — Это я без тебя знаю.

— Интересно, вел поиск параллельно со мной, что ли? — нагловато заметил Игорь.

Об информации, раздобытой Рябовым, я не собирался ему говорить, потому будто бы не обратил внимания на менторский тон Бойко.

— Нет, Игорек, просто меня заинтересовало одно обстоятельство. Звание Хлудова. Старлей, и вдруг такими делами занимается. Только неведомо мне отчего. Если едва начал карьеру, приступил к ловле преступников, то значит молодой жрет явно не по чину, а такое непозволительно. Но когда он столь профессионально действует, то с ходу возникает вопрос: почему Хлудов, ну, хотя бы не капитан?

Игорь смотрел на меня без тени удивления. Правильная реакция, он бы скорее выкинул на лоб брови, если бы я не задал такой вопрос после логического вывода по поводу размятой сигареты.

— Хлудов был честным ментом, — скороговоркой понес Игорь исключительно для того, чтобы я ему еще чего-то не поведал, а затем не сделал донельзя логический вывод: хреново работаешь, все это и без тебя знаю.

— Честным? — сохраняю маску полного безразличия, а про себя вспоминаю содержимое всего одной дискеты из моей обширной коллекции.

— Вот именно. Потому он и остался старлеем. Ничего, скоро в капитаны выбьется. А тогда… Молодой был, глупый. Поверил в эти бредни, на которых его воспитывали. Перестройка. Социализм с человеческим лицом. Нормы морали. Обновленное…

— Короче…

— Короче, когда Хлудов начинал карьеру, он рьяно взялся за дело. Дальше некуда. Подробности нужны?

— Нет.

— Знаешь?

— Нет. Просто опиши в общих чертах. Мне ментовские рефлексии без особой надобности.

— Пожалуйста. Хлудов потянул такой конец из клубка, что его начальника моментально поставили в позу «мама моет пол». Уверен, у того до сих пор жопа ноет. Еще бы, какой-то паршивый лейтенантик порывался взять объяснение у самого Власова…

— Понятно. Но не то главное…

— Вот именно. Только не говори «короче». В общем, со временем Хлудов поумнел. Причем настолько, что сравнительно недавно…

— А именно?

— … в прошлом году возглавил одну очень интересную шайку-лейку. Сразу после перевода в областной отдел. Он работает просто блестяще, наверняка звание полковника скоро заслужит.

— Знаю я, как он работает. Сам убедился на примере фирмы «Олли». Вывод?

— Очень прост. Хлудов выполняет, если так можно выразиться, функции того же киллера. Только от его действий головной боли ни у кого, кроме жертвы, не прибавляется. Напротив… Понимаешь?

— Еще бы. Если, к примеру, кому-то сильно мешает производственная деятельность, скажем, банкира Иванова…

— Вернее, Илюшенко…

— Иванова, Игорь. Только Иванова или Пупкина. Илюшенки нам без надобности. Фамилия какая-то не фартовая, один в могиле лежит, другой с должности Генерального прокурора прямиком за решетку отправился… Да, так вот, зачем грубо мочить, ладно, твоя взяла, не банкира Иванова, а, скажем, директора некой фирмы Пупкина? Это же тут же на труп орлы из прокуратуры-ментуры слетятся. Начнут версии отрабатывать: кому это Пупкин костью поперек горла стоял? И что делать? Вызывать начальника орлов на ковер, приказывать или полунамекать, попадать хоть в какую-то зависимость? Зачем? Все можно сделать гораздо тоньше.

На фирму Пупкина налетает борец с экономической преступностью, выполняющий свои прямые обязанности, а нарушений там, как у всех, значит, Пупкина можно тормозить любыми законными способами. В крайнем случае, на тридцать суток усадить. Фирму разгромить. Нужного результата достигнуть. Всем нужного. Конкурент Пупкина от счастья светится, никакого киллера не требуется. И дело в висячку не попадает, а совсем наоборот, старлей раскрыл самое настоящее преступление, о котором можно докладывать в победной реляции. Кто по-настоящему руководит Хлудовым, тот является диспетчером ударной ментовской работы по спецобслуживанию. И кто же это, Игорек?

— Тот, кто принимает заказы.

Я пристально посмотрел на Бойко.

— Говорил же, мы еще не завершили работу, — нашелся руководитель пресс-группы, — однако вполне вероятно… Нет, лучше промолчу.

— Отчего?

— Если ошибусь, потом воспитывать будешь. Если догадка подтвердится, скажешь, что просто угадал. А у меня люди с ног сбиваются.

— Ясно. Другого ответа от умного человека ожидать не приходится. Рябов с тобой связался?

— Да.

— Ну, теперь вам всем полегчает. И чего там осталось сложного? Выяснить у хлудовских жертв, кто, с их точки зрения, постарался из конкурентов, провести небольшой анализ по заказчикам и выйти на диспетчера.

— Вполне может оказаться, что он сидит в столице, — не согласился Игорь.

— Подумаешь, Сережа, если потребуется, его и под землей достанет. Так что особых лавров эта операция тебе не принесет.

— Не скажи. Я ведь должен учитывать многие обстоятельства. Вплоть до интересов сторон.

Похоже, Бойко не знает, что нести, лишь бы я не решился оценить его титанический труд слишком дешево.

— Какие интересы, Игорек? Сам понимаешь, на кого эта группа едет. Конечно, здорово, когда указания руководства совпадают с интересами диспетчера. Однако как ему быть в случае, если эти ЦУ интересам не соответствуют — пусть у него голова болит. Вот почему пресловутый диспетчер наверняка взял за правило исполнять фирмы, не имеющие серьезной крыши. Вроде такой, как у господина Ланды. Иногда, конечно, если кланы начинают грызню, неприятности могут начаться даже у фирмы, в процветании которой заинтересованы самые разные структуры — менты, гэбешники, прокуратура, не говоря уже о всяких менее силовых министерствах и прочих ведомствах… Короче говоря, Игорек, благодаря твоему визиту я принял очень важное решение. Когда завершишь свою разработку, откровенничай по этому поводу с Рябовым.

— Почему так? — переполошился Бойко.

Еще бы. Вдруг потом припрется ко мне за наградой, а в ответ услышит: ты с Сережей работал, пусть он тебе башляет. А у Рябова материальное положение не лучше, чем у Кости. Оба провинились, на общественных началах пашут. Ничего, если все пройдет гладко, я им премию выпишу. Гораздо выше заработной месячной платы.

Вопрос Бойко я оставил без внимания. Как же, жди, стану тебе колоться, что мы с Сережей были вынуждены для пользы дела поменяться ролями. Хорошо, что у нас взаимозаменяемость никогда не сказывается на конечных результатах производственной деятельности. Он вместо меня или я на его месте — оба работаем на совесть.

Именно эта пресловутая совесть командовала моей рукой, отпирающей сейф.

— Должен тебя огорчить, Игорь. Германская операция завершена.

— Почему огорчить в таком случае?

— Клиент попросил перекинуть купленный у нас товар на Запад, если сам не справится. Со мной он не связывался. Следовательно, наши услуги ему ни к чему, а значит дополнительные десять процентов за них остались лишь в мечтаниях… Оплату за товар я был вынужден принять недвижимостью, однако тебя мои затеи не касаются. Товар был оценен в пятьсот штук, получи под расчет честную долю своей команды. Только отмечать это событие вы будете после разрешения Сережи. Он, наверняка, вас к прежней деятельности вернет, когда рука бойцов перо держала. Кстати, Игорь, какие цветы носит на могилу бабушки Хлудов?

— Его бабушка похоронена далеко отсюда, — поведал Бойко. — Сам Хлудов любит розы.

— Очень хорошо. Нет, это не в смысле твоего ответа, работа есть работа, я о пристрастии Хлудова. Кажется, «розочку» он от нас заслужит, а?

Пачка зелени, которую Бойко, не пересчитывая, спрятал в боковой карман, явно придала ему солидность. Игорь ответил более чем уверенно:

— Вот это, как я понял, будет решать Рябов.

— В смысле?

— «Розочка» или какой-то другой букет.

— Вот теперь — очень хорошо, Игорек. Именно в контексте твоего вывода. Только Сережа будет решать, какой букет по итогам деятельности получит кандидат на звание капитана: «розочек», пластмассовых роз на могилку, а быть может, и самые настоящие цветы во время присвоения незаслуженно оттянутого звания. У тебя есть несколько часов? Но так, чтобы мы не подвели никого. Ты ведь эту операцию ведешь с Рябовым.

— Найду, — твердо ответил Игорь.

— В таком случае мне хотелось бы сегодня узнать о каком-то законе про счетную палату. Подробно. С выводами.

— Отчего ты не напряжешь юридический отдел?

— Юридический отдел сейчас все больше с командой Челнока повязан. Кроме того, ты, а не они, работаешь с Сережей. Я уверен, это ему тоже будет интересно.

— Мне самому любопытно, зачем теория такому практику, как Рябов?

— А вот это, извини, не твое дело.

— Да нет, — не думает обижаться удовлетворенный наличными Игорь. — Просто я имел в виду его действия. Такая заваруха в городе намечается…

— Мне это неинтересно, — сухо ответил я. — У каждого своя работа. Иди, буду ждать тебя здесь.

Стоило Игорю выйти за дверь, как я расслабился до неприличия. Еще бы, почти всю ночь инструктировал связную, оказывал существенную помощь резиденту в гусиных тылах. Я и без Игоря догадываюсь, какие заварушки начнутся в славном городе, потому что на месте Рябова действовал бы не менее решительно.

Гусь сцепится с нелюбимым им лаврушником, Челнок со своей стороны копоти добавит так, чтобы Рябов осторожненько сыграл и Квач направился на Афанасьева. Нам Вершигоре гадить не след, не дай Бог, во время дальнейших событий его майору кто-то морду набьет или просто пристрелит, а потом…

Потом все будет зависеть от моего подключения. Но не раньше, чем кто-то получит заказ на фирму «Виртус», уж очень развернулся Костя, демпингует — дым идет. Если бы не я все это затеял, так вполне бы мог подумать — «Олли» заказал именно Константин, чтобы занять ее производственную нишу по сбиванию общепринятых цен. Ланде сейчас тоже вполне комфортно. Сидит на никому не нужной подписке под нежной опекой капитана Афанасьева, наслаждается семейным счастьем — это ли не роскошь для бизнесмена? Фирму его потом, правда, подымать придется, однако такие затраты я как-то перенесу. В память о том пацане, чья фотография заперта в письменном столе моего домашнего кабинета. Долги нужно отдавать. И не только ему.

— Мариночка, ты чем-то хочешь меня порадовать? — обращаюсь к селектору.

— Да. Я всех поразгоняла. Сколько тебе нужно?

— Хотя бы час.

— Отдыхай. Если сможешь, после прими Голубенко. Он тут такую алабаму развел…

— Лишний миллион заработал?

— Проснешься — узнаешь, — жестко сказала хранительница моего тела и отключила связь.

Что поделаешь, я всегда шел навстречу желаниям женщин. И именно на этом меня все-таки сумел зацепить скромный человек Петрович.

Бросив взгляд на часы, невольно отмечаю — с годами мои привычки не изменились, сколько себя помню, никогда не пользовался будильником. Скажем, лег в два часа ночи, поставив ни одним из ученых не зарегистрированный внутренний агрегат на пять, задрых, как сурок, и проснулся в нужное время. Как это получается — не знаю. Ни одного раза не проспал; будильник постоянно со мной, заводить его не требуется, звоночком ничье внимание не привлекает. Вылив в чашку остатки кофе из гигантского термоса, слегка привожу себя в порядок, а затем командую Марине:

— Давай сюда это чудо в перьях.

— Какое именно? У нас все такие.

— Голубенко.

Шеф отдела брокеров больше других сотрудников похож на пресловутое чудо. Хотя бы потому, что в его основные функции входит обеспечение налоговых выплат государству. Голубенко ведет вполне легальные сделки, наличку не отмывает, доходы не прячет, его вполне можно по телевизору показывать вместо непонятно куда пропавшего снежного человека. Или человека будущего, в чем лично я сильно сомневаюсь. Потому что в будущем таких явно не предвидится, они от голода повымирают.

Как бы то ни было, горжусь тем, что у меня трудится наверняка единственный бизнесмен страны, показывающий абсолютно все доходы, при этом непонятно как ходящий в целых штанах и не босиком, без специальной палочки для накалывания окурков на улице. На месте государства я бы ему памятник при жизни поставил, улицу именем Голубенко назвал, в крайнем случае, его в банку со спиртом засунул, чтобы далекие потомки удивлялись, какое диковинное существо передвигалось своим ходом по нашей грешной земле.

Может, нашим современникам методы работы Голубенко покажутся легким сдвигом на фазе крайнего помешательства, работать честно и при этом не остаться с голым задом просто невозможно. Это жизнь доказывает ежедневно. Однако я поставил перед Голубенко именно такую задачу, а потому он не чувствует себя явно придурковатым. О чем может идти речь, если фирма регулярно доплачивает разницу между жадностью государства и реальным уровнем жизни шефа отдела брокеров? Вместо чеканящих шагов Голубенко в кабинете раздалось легкое позвякивание смертоносных побрякушек. Марина безмолвно поставила передо мной гжельский поднос. На нем несколько тостиков, стакан томатного сока, цыплята-табака, зелень и крохотная чашечка ароматного кофе.

— Мариночка, во что ты превратила нашего незаменимого бизнесмена Голубенко? — с деланным ужасом прошептал я, разглядывая распластанного на тарелке цыпленка.

— Его я тебе на закуску оставила. И не только его. Но это, так сказать, на сладкое, — ухмыльнулась секретарша. — В общем, пока не позавтракаешь, никаких свиданий.

Кто станет спорить с женщиной, способной в течение минуты голыми руками отправить на тот свет несколько мужиков? Именно поэтому я мгновенно согласился с ее требованиями. Правильно, Маринка, если подохну от голода, тебе в этой жизни больше делать нечего.

После моего телефонного сигнала секретарша запустила в кабинет господина Голубенко. Шеф отдела брокеров своим таинственным видом напоминал явного шпиона американской разведки: черных очков даже в помещении не снимает, постоянно в галстуке и на улицу без шляпы — ни ногой. Следом за Голубенко на полусогнутых стропилах довольно приятной формы тащилась какая-то девица с чересчур болезненным видом, словно перед тем, как попасть в кабинет, она успела нахвататься от Марины таких оплеух, которыми секретарша изредка одаривала начальника отдела снабжения.

— Мы потеряли пять тысяч! — выпалил Голубенко и тяжко рухнул в кресло.

— Что ты натворил? — взверещал я. — Давай свой калькулятор, мне срочно требуется из него застрелиться по поводу полного разорения фирмы.

— У нее проси, — ткнул в сторону девицы указательный палец с ухоженным длинным ногтем Голубенко. — Ее работа.

Девица нагнала на свою мордочку толпы морщин и попыталась поседеть от горя у меня на глазах.

— Девушка, вы садитесь. Кстати, как вас величать? — мягко обращаюсь к ней, оттого как телка эта, иди знай, начнет волосы на себе рвать от великого горя, орать во все горло, брызгая дурными слезами, а Марина, сделав неверный вывод, в кабинет ворвется, и тогда точно в нем расплодятся раздолбанные цыплята в собственном соку.

— Наташей ее зовут, — выпалил Голубенко. — Познакомься перед увольнением.

— Позволь тебе напомнить, что нанимать сотрудников позволено тебе, однако решение об их увольнении — моя прерогатива. Я тебя спрашиваю, что случилось?

— Ее спроси! — скомандовал мне великий брокер.

— Да ты ее так запугал, что она голос потеряла. Давай рассказывай, что она натворила. Между прочим, под твоим чутким руководством. Чего вылупился, сейчас глаза стекла очков выбьют, парочка получится — дальше некуда. Немая сотрудница при слепом руководителе — исключительно совковый вариант.

Голубенко мгновенно дал задний ход.

— Она водку купила, хорошо, что я успел вовремя… Но мне пришлось эту гадость вылить. Постаралась, нечего сказать…

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Твое справедливое возмущение. Водка, наверняка, со второго гормолзавода?

— А откуда еще? По сараям даже она не работает.

— Ты тут головой не тряси. Между прочим, меня мало волнует, что твои люди вытворяют. Ты за них в ответе. Что, игрок великий, преферанс вспомнил, на «мизере» решил застрелиться? Ладно, не переживай, Наташка, я тебя не уволю.

Бегло взглянув в сторону девушки, я отметил — ее превращение из живого трупа в нашу сотрудницу несколько затягивается.

— А потери? — не успокаивался Голубенко.

— Понимаю, чего ты добиваешься. Думаешь, я сейчас решу: эти потери отобьешь ты. Не надейся. Спаленные бабки предстоит отбить самой Наташе. Она, как я успел заметить, уже взрослая девочка.

— Понимаю, — ухмыльнулся Голубенко, — тогда я пошел.

— Давай-давай, — напутствую его. — Доблестно вкалывай на благо великой родины и интеллигенции из колхозного крестьянства.

Представляю, как живописно изрисует в своем воображении дальнейшие события в кабинете генерального директора шеф козероговских брокеров. Еще бы, пять штук зелени, это ж какие позы придется принимать Наташке, чтобы их отработать.

Однако я рассуждаю по-другому, нажимаю кнопку в панели стола, а потом руководящим тоном бросаю в сторону девицы:

— Иди, приведи себя в порядок.

Наташа с удивлением посмотрела на отъехавший за моей спиной в сторону шмат панели. А чего там за потаенной дверью: сокровища Агры, план острова сокровищ и процветания нашего общества? Ничего подобного, элементарная комната отдыха по обкомовским заветам.

Правда, кровать такая, что на ней при большом желании в былые годы уместились бы все члены бюро для изучения очередного закрытого письма ЦК «Наши задачи по дальнейшему навешиванию лапши на народные уши путем проталкивания ее через задний проход». А все остальные аксессуары почти такие же, как в том обкоме. Даже устаревший холодильник «Розенлев», в точности, как у бывшего начальника областного Управления внутренних дел. Это я, человек скромный, один холодильник взял, а у него только в подвале на даче шесть таких стояло. И набиты эти холодильники были так, словно на их содержимое менту пришлось выложить свою зарплату за три года вперед. Причем это было во времена, когда на полках продовольственных магазинов из всех продуктов питания преобладали пластмассовые миски.

Да, были времена. Всего несколько лет назад. И фыркающая за моей спиной под напором воды Наташка наверняка в них и осталась. Что тогда творилось, приятно вспомнить. Как в песне, встал заклейменный вечным проклятьем, приговоренный судьбой родиться на этой земле, весь мир голодных рабов, и каждый стал самостоятельно выживать, кто как мог. В основном, они были горазды скупать в Белозерске резиновые галоши и перепродавать их севернее на двести километров, тащить в Румынию конфеты, сверла в Турцию, удочки в Польшу.

Жить хотелось всем, инфляция перла вверх, предприятия теряли заказы и кадры, потому что они, которые решают все, поняли — есть такая область деятельности, где даже последний дебил может добиться несметных богатств, и называется эта прежде уголовно наказуемая спекуляция бизнес. За пару лет мешочники вывезли буквально всю страну, начиная от детских колгот и заканчивая залежалыми консервами. Банки только начинали организовываться, однако бизнесмены от сохи и кувалды даже не понимали, зачем они нужны, границы-таможни между братскими республиками еще не ощетинились, а потому по одной шестой части суши передвигались массы людей с мешками, рюкзаками и портфелями, набитыми ежедневно теряющими свой вес деньгами.

Когда пределы страны покинули последние гвозди, электродрели и стиральные порошки, а в магазинах можно было разжиться исключительно видом зевающих продавщиц, медленно начался обратный процесс. И приехали на радость нашу американские электродрели турецкого разлива, китайские миски, польские конфеты, только уже не по таким ценам, за которые вывозились аналогичные товары отечественного производства.

Кое-кто из новоявленных бизнесменов несомненно разбогател, а остальные, которые посчитали: тоже еще великое дело, в одном месте купить, в другом продать — и все дела, стали припухать, как мухи на морозе. Кругом всего полно, челноки суетятся по разномастной дешевой дряни, серьезные фирмы на них свысока поглядывают, завозя более хороший товар, словом, завалена страна по маковку чем угодно, вплоть до усатых, как депутат Саблезубый, гандонов с невиданными прежде электромиксерами и прочими вибраторами, а покупательная способность населения отчего-то всего этого изобилия перемолоть не может. Прежде в столпотворении за чешскими ботинками народ чуть ли глаза друг другу не выцарапывал, очередь за водкой совокупностью всех анаконд планеты змеилась, а теперь?

А теперь Наташка не знает, что вытворять, лишь бы заработать. Кончилась шара. Бизнес стал уделом немногих. Настоящий, конечно, для которого нужна не крепкая спина, а что-то совсем другое. Вот этого другого многим людям природа не дала, а против нее переть рогами — дело безнадежное.

Наташка стояла передо мной явно посвежевшая, со скромно опущенными глазами. Ясно, у Голубенко трудится, реакция на мои слова точно такая, как у руководителя, и выводы соответствующие.

Моя догадка подтвердилась, стоило слегка приподнять юбку девушки. Усмехнувшись, я водворил ее одежду на место и сказал:

— Садись в кресло. Пей кофе.

Девушка посмотрела на меня с явным непониманием. Тем не менее она выполнила указание руководителя, скромно присела в кресло и закинула ногу на ногу.

— Значит так, Наташа. Ты мне свои ноги не демонстрируй. Я этого добра за свою жизнь нагляделся. Нет, не подумай, что мне денег жалко, однако я предпочитаю, чтобы мои сотрудники зарабатывали их головой, а не другими местами.

Наташка сразу изменила позу и даже попыталась натянуть свою юбку размером с полотенце поближе к коленкам.

— Что, думала я тебя трахну, и на том все проблемы решатся? — настоящий руководитель просто обязан проводить воспитательную работу в коллективе.

— Я и не думала, — наконец-то мне улыбнулось счастье услышать ее голос.

— Если хочешь в дальнейшем работать здесь, должна стараться говорить правду. Слово бизнесмена — дороже любых денег. Тебе нужно научиться делать правильные выводы и не полагаться на первое впечатление, произведенное человеком.

— Можно спросить?

— Валяй.

— Отчего вы решили, что я… Что я…

— Это ты решила. Когда женщина перед деловой встречей надевает не соответствующее глубокой осени нижнее белье поверх пояса с чулками, вывод напрашивается сам собой. Ладно. Воспитательная работа закончена, перейдем к практике. Ты должна доказать, нет, не мне, а самой себе, что чего-то стоишь в этой жизни. Без помощи доброго дяди. Потому, прежде чем что-то покупать, шевели извилинами. И вообще, в нынешних условиях падения спроса на что угодно, ты сама должна моделировать ситуацию, чтобы товар расходился как можно быстрее. Говоря попросту, снимать с говна пену и превращать ее в наличные. То есть безналичные.

— Другими словами, — протянула Наташа, — мне нужно создать ситуацию, когда остро понадобится какой-то товар?

— Правильно хватаешь. Теперь скажи, стоит в нынешних условиях организовывать здесь производство нужного товара?

— Нет.

— Почему?

— Пока оно наладится… Кто-то же может опередить. Из-за границы завезти.

— Интересно, как ты с водкой спалилась? Не дергайся, это я хвалю ход твоих мыслей. Однако одно ты не сказала. Самое важное — даже не опасность конкуренции, а деньги. Пока ты здесь производство наладишь, вложенные в него средства дадут отдачу через несколько лет. Вернее, при наших налогах вообще не дадут отдачи. К тому же обязательно выйдет очередное постановление, запрещающее сегодня то, что можно было вчера… Если эти деньги просто прокручивать — доход будет куда выше. В общем так. Ты пропалила пять тысяч. Теперь в твоем распоряжении будет десять. Максимум через три месяца они должны превратиться в двадцать. Такой подвиг тебе по силам?

— Боюсь, а вдруг…

— Тогда будешь уволена. Если это произойдет, запомни, пригодится в другом месте — ты обязана каждый день доказывать свою состоятельность, если, конечно, не решишь сменить торговое направление, — выразительно смотрю на ее ноги.

Наташка зябко повела плечами. Что поделаешь, девочка. Жизнь так устроена. Чтобы научиться плавать, человека бросают в воду. Выплывешь — твое счастье, опростоволосишься — иди на дно. Других методов в нашем бизнесе нет, это там, за бугром, всякие колледжи, основы менеджмента и прочая теория, а у нас — одна голая практика, кто во что горазд.

— Я боюсь вас подвести, не было бы проще…

— Нет.

— Но вы меня не дослушали.

— Это моя манера работы. Здесь все к ней привыкли. Так вот, это было бы действительно проще для меня. Но не для тебя. Если, конечно, ты хочешь чего-то добиться.

— Можно спросить…

— Я тебе не ментор, мы просто беседуем.

— Почему вы мне помогаете?

— Я помогаю многим. Перевожу бабки в детские дома, кормлю пенсионеров, поддерживаю всяких инвалидов, которые не в состоянии шевелить ногами или мозгами. Но ты — совсем другой случай. Молодая неглупая баба… В общем, мой принцип таков — если человек голоден, ему нужно давать не рыбу, а удочку. В отличие от инвалида, ты эту удочку способна удержать. А потому докажи, на что способна.

— Снимать с говна пену?

— Это хорошо, что ты так ответила. Перенимаешь постепенно стиль нашей фирмы. Однако, если тебе угодно, теперь уже серьезно говорю — можно и с настоящего говна пену снять, если все продумать.

— Вывоз мусора, организация свалки?

— Это не дерьмо, а отходы. Кроме того, твоей задачей, как помнишь, организация производства не является. К тому же по части вывоза мусора уже есть конкуренты. Ситуация, намеченная тобой, изначально провальна, тем более твое основное занятие — торговля, вывоз дерьма сюда не укладывается.

— А если это вывоз удобрений?

— Кто его в состоянии оплатить, подумала?

— Значит, — протянула Наташа, — от этой затеи… говеной, если так можно выразиться, придется отказаться.

— Последнее дело отказываться от своего слова. На говне можно заработать. Нет такого, на чем нельзя наварить. Но при этом нужно все тщательно продумать.

— Извините…

— За что?

— За бестактный вопрос. Вы можете заработать на таком деле?

— Во-первых, кое-что придется доказывать не мне, а тебе. Во-вторых, да.

— Придется верить на слово.

Наконец-то в нашем городе нашелся бизнесмен, который решился поверить моему слову. Я, кажется, от такого признания колесом по кабинету буду ходить, вплоть до появления Бойко.

— Знаешь, милая, могу доказать делом твое высокое доверие. Спорим, я на говне заработаю больше, чем весь ваш отдел за полгода работы?

Наташка с недоверием посмотрела на меня, затем улыбнулась и сказала:

— На что спорим?

— На черную розу в бокале.

— Я предпочитаю георгины.

— Какая разница, Наташа? Твой вкус здесь не играет особой роли.

— Почему?

— Потому что я не умею проигрывать.

— Можно просить об одной любезности?

— Проси.

— Мне хотелось бы…

— Ладно, уговорила. Поприсутствуешь при процессе. Исключительно науки ради. А то действительно еще утонешь, это тебе спасательным кругом станет. Иди к своему милому Голубенко, ножки ему демонстрируй.

Наташка слегка помрачнела, зато, когда она оставила меня в гордом одиночестве, я развеселился. Как же, Голубенко можно не только ножки, но и все остальное демонстрировать, однако он верен жене, словно Джульбарс родной заставе. Не изменяет, как в характеристике пишется, примерный семьянин, морально устойчив, политически грамотен.

Правильно, только вот его моральная устойчивость на животном страхе замешана. Впрочем, как и у других в те самые времена, когда подобные характеристики сочинялись. Теперь люди чуть изменились, не так боятся милиции, начальства и жэковских водопроводчиков, однако Голубенко на страже семейного счастья и пресловутой морали удерживает исключительно страх.

Он всю жизнь боялся на конец намотать, словно пенициллина с трихополом в природе не существует, пугался стать похожим своими симптомами на писателя Мопассана и вождя мирового пролетариата. Насчет Мопассана еще можно понять, но как быть с Ильичем дорогим, если Голубенко полжизни клялся брать с него пример? Слово не держит, элементарного сифона боится. Добро бы только это счастье, ведь Голубенко до сих пор всех мало-мальски симпатичных девиц именует исключительно спидоносками.

— Возьми трубку, — скомандовала слегка измененным селектором голосом Марина.

— Слушаюсь и повинуюсь, — отвечаю ей, однако трубку в руки не беру, а нажимаю кнопку базы «Панасоника».

— Бойко выехал к тебе, — сообщает на весь кабинет Рябов.

— Хорошо, я его заждался.

— Потом меня заждешься.

— Знаешь, Сережа, столько проблем возникло.

— Я тебе их добавлю, — гарантирует Рябов.

В ожидании Бойко я окончательно понял одну нехитрую истину, которую годами Сережа вдалбливал в мою голову. В самом деле, разве у меня есть какие-то заботы, в отличие от коммерческого директора? Так, чепуха на постном масле. Разобраться с Гусем, прихватить за яйца Хлудова, потолковать с Арлекиной, учитывая при этом иногда прямо противоположные интересы Управления по борьбе с организованной преступностью, господина губернатора, Петровича и мои собственные. Но ведь все это мелочи жизни в сравнении с предстоящей грандиозной работой.

Чего не сделаешь для процветания фирмы, создания новых рабочих мест, улучшения социального положения трудящихся, обучения трудовым навыкам подрастающего поколения и даже где-то поддержки собственного реноме? При такой постановке вопроса гуси с ходу на задний план отлетают, о всяких Арлекинах-Петровичах думать недосуг. Еще бы, ведь характер человека — это его судьба, а значит мне, кроме всех этих мелочей, предстоит заняться серьезным делом. Торговать говном. Вернее, делать из говна деньги.

Руководитель пресс-группы не заставил себя долго ждать, хотя за окном спустились глухие сумерки. Это еще ничего, вот через час начнется вакханалия под названием «Плановое отключение электроэнергии». Несколько прохожих точно в больницу загремят с черепушками, расколотыми кастетами и стоящим дыбом тротуаром. Машины на дорогах в потемках начнут друг друга и людей гробить. Шоферы виноваты, а кто же еще, если наш Верховный Совет только успевает обо всем заботиться. Например, о безопасности водителей автотранспорта, запретив ввоз в страну машин с правым рулем. И, как мне кажется, эта забота о народе отчего-то пошла на руку исключительно тем, кто торгует машинами из Европы. Интересно, чем еще этот высший орган порадует, сейчас Бойко у него вместо древнего гонца. «Слушайте, и не говорите, что не слышали».

— Слушаю, Игорь.

— Слушать тебе точно придется. И не только меня. Возможно сюда скоро свалится какой-то дядя в пиджаке до пола.

— Отчего у него такой фасон?

— Пиджак состоит из одних карманов.

— Выкинем его на воздух.

— Не получится. Придется тебе эти карманы тоже набивать. Дядя у нас не кормится.

— Интересно, как это? По-моему, здесь пасутся все, разве что планетарий на довольствии не состоит. Так кого они еще плодят на наше счастье? Палату за слежкой по правильному подтиранию задницы и счету использования туалетной бумажки?

— Еще лучше. Этот дядя может завалиться сюда и закрыть контору.

— На каком основании?

— Погода плохая, или морда твоя ему не понравится. Или кто-то попросит.

— Ты кончай свою лирику, я привык бабки за дело платить.

— Вот я и говорю, — пропустил мои слова мимо ушей Бойко, — будешь, кроме всех остальных, не таких, как я, платить дяде. Чтобы он ничего не делал.

— Рассказывай подробно, — если Игорь продолжает кривляться, значит действительно ситуация мной не проигрывалась, а закон этот неизвестно какой, но явно долбаный, здорово по голове может ударить. Или по карману, как кому нравится.

— Дядя просто придет в контору и скажет: «Вы неправильно работаете. По такому поводу вверенной мне властью я останавливаю все виды финансовых, платежных и расчетных операций фирмы, изымаю документы…»

— А как прореагирует на дядины действия банк?

— Какой банк, тот самый, что этому дяде подчиняется?

Бред сивой кобылы, подумал я, но тут же одернул сам себя. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, дремучий лес — тому лишнее подтверждение. Ланда имел право брать в руки валюту, согласно последним законодательным актам, однако никто и не думает отменять статью за незаконные валютные операции. Да здравствует Советский Союз в виде совокупности независимых от здравого смысла государств! Впрочем, это я знаю. Какой там здравый смысл, одни интересы.

— Игорек, теперь расскажи все без дяди с самого начала.

— Элементарно. Верховный Совет принял закон «О Счетной палате». Президент наложил на него вето и заявил, что положения о статусе, полномочиях и заданиях этой палаты находятся в противоречии с Конституцией.

— Подумаешь, Конституция. Она все подряд гарантирует, что выполнять никто не собирается. А даже если бы и собрался, то все равно не смог бы… Потому интересно, смирился ли законодательный орган с решением президента?

— Будешь долго ждать. Они вынесли специальное постановление: наше изобретение полностью соответствует основному закону страны. И все тут.

Очередная кормушка для хозяев дремучего леса. Какая, к лешему, Конституция, может, вы еще насчет крепостного лесного права — прописки всенародно в суд попретесь? Так суд будет. Строг и справедлив. Мы на той Конституции любого лешего сожрем. Кстати, уже съели.

— Просвети меня подробнее, Игорек, — прошу Бойко, прикуривая сигарету.

Руководитель пресс-группы извлек из кармана листы превосходной бумаги, стал бубнить уже не игривым, а монотонным голосом:

— Значит, счетная палата… Если она начнет действовать, не нужно никакого Минфина, Кабмина, налоговой, госбезопасности и всех остальных… Одна палата. Ума палата… Так, палата номер шесть. Вот: «Счетная палата осуществляет свою деятельность самостоятельно, независимо от других органов государства…» Счетная палата, как здесь написано, контролирует эффективность управления средствами государственного бюджета государственным казначейством страны, законность и своевременность движения средств, во придумали, короче, поголовно во всех банках и кредитных учреждениях. Но это так, для разминки… О, Счетная палата контролирует выполнение законов, видишь, как интересно, сами закон нарушают, чтобы его контролировать, но не это главное…

— Правильно, Игорек, — подаю реплику. — Это не главное. Это основное.

Бойко не обратил внимание на мой философский вывод и продолжил шарить глазами по бумаге:

— Кроме законов, эта палата контролирует финансирование государственных программ, использование госимущества, осуществляет контроль за денежной эмиссией, использованием кредитных и валютных ресурсов, размещением золотого и валютного резервов, контролирует исполнение решений Верховного Совета по поводу получения страной не предусмотренных бюджетом займов от иностранных государств, банков и международных организаций… Ой, я скончаюсь, пока прочитаю, чего они себе разрешают вытворять, даже переброску целевых фондов…

— Короче говоря, они не контролируют исключительно разведение слонов на берегах Онтарио и падение метеоритов в созвездии Трех Шкаликов. Однако меня это мало тревожит, наши интересы с государством несколько расходятся. А здесь речь идет… Так причем их дядя в частной конторе?

— Не спеши. Думаешь, они создают столько хлебных мест, чтобы тебя в покое оставить? Или чтобы вся будущая многотысячная рать экспертов, ревизоров и прочих контролеров, как здесь сказано, устраивала проверки, ревизии и обследования только в дышащем на ладан государственном хозяйстве?

— То есть, действуют независимо от форм собственности?

— Ты как маленький сегодня, — удивляется Бойко.

— Прикрой пасть, я только констатировал факт. Продолжай.

Бойко, приняв обиженно-озабоченный вид, продолжил:

— Значит, они будут шнырять, где только захотят. Имеют право знакомиться со всей документацией, касающейся финансово-хозяйственной деятельности, требовать и получать от руководителей письменные объяснения по интересующим вопросам, беспрепятственно, так и написано, беспрепятственно входить в помещения, архивы, хранилища государственных органов, предприятий, организаций, финансово-кредитных учреждений, опечатывать там все, что угодно, изымать любые документы…

— Просто так?

— Нет, они акт оставят. Сможешь вместе с этим актом в суд на них подать. Только учти, суды они тоже имеют право трясти. И не только суды. Органы местного самоуправления, любые учреждения, хозяйственные товарищества, страховые компании, союзы, ассоциации…

— Магазины и общественные сортиры не позабыли?

— Ты их просто обижаешь.

— Да, помню с детства пропагандировали: «Никто не забыт, ничто не забыто». Они количество актов, выдаваемых на-гора суками, наверняка, тоже считать примутся. И шприцы. И стволы армейские.

— Не только это. Все учтено, вплоть до проверки льгот…

— … инвалидов войны, но особенно таможенных. Игорь, спасибо, я все понял. Однако после выборов придут новые люди в их Совет разгонных депутатов.

Бойко правильно понял значение слова «разгон», а потому ухмыльнулся, лукаво посмотрел на меня и соизволил прикурить «Мальборо».

— Зри в корень. Они уже чихать хотели на следующие выборы. Тем более понимают: их не сильно будут переизбирать. Вот почему они такой закон выдумали для самих себя.

— Не понял.

— Сейчас поймешь. Всей этой грандиозной деятельностью станет руководить некий председатель Счетной палаты, который, как сказано в законе, «самостоятельно решает все вопросы, связанные с осуществлением контроля». Сам понимаешь, сколько под ним будет одних только замов при такой постановке вопроса.

— Правильно, нужно создавать рабочие места. Тысяч десять человек они пристроят, не считая себя. Однако, Игорь, тогда председатель со своим шоблом должен обеспечить себе пожизненное руководство.

— Ты им это подскажи. Без твоего совета они повели себя гораздо скромнее. Вся эта братия избирается сроком всего на семь лет.

— Хорошая перспектива, — не решаюсь вторично одернуть Бойко за его наглые предложения.

— Она еще лучше, чем думаешь. Есть перспектива переизбрания на второй срок. И, конечно, при этом льгот они себе намеряли, где только деньги возьмутся? Все, начиная от медицины и заканчивая бесплатными квартирами, санаториями, курортами на халяву, не забыли даже надбавки в семьдесят процентов к должностному окладу.

— Дело Ленина живет и побеждает! — продекламировал я. — Боюсь, что труженики этой палатки, как шахтеры, месяцами будут ждать своей зарплаты. При таких полномочиях на нее вся надежда не падать в голодный обморок. Да, интересную новость ты мне принес, Игорек.

— Меня еще Рябов озадачивает, — с ходу пожаловался на производственные трудности Игорь.

— Тогда не стану тебя задерживать. Будь здоров и слушайся Сережу. Вернее, будешь слушаться — будешь здоров.

— Тебе бы все словами играться?

— Что поделаешь — пожимаю на прощание его руку, — я не нардеп, мне их игрушки не по силам. Вот теперь более-менее ясно, чего хочет Петрович. Чтобы я, человек со стороны, разрушил хрустальную мечту кое-кого о создании… Нет, Игорь неправильно выразился. Какая это палата номер шесть? Счетная палата скорее и есть СП, то есть так называемое совместное предприятие. И неведомая Сабля мечтает поруководить им, возможно из-за кулис. Что это за сволочуга выискалась, весь лес дремучий под себя гребануть хочет. А почему нет? В сказках еще не то бывает, и закон этот — вовсе не монолог Петросяна со сцены, подлинный документ.

Президент, понятное дело, примет еще одну попытку торпедировать самый настоящий государственный переворот втихую. Только наши депутаты на его вето не слишком реагируют. Потому-то Петрович решил стать моим клиентом. На всякий случай. Как говорит Рябов, береженого Бог бережет.

Правильно, предел должен быть хоть какой-то в нашем дремучем лесу, иначе труба всем. Один только председатель со своей кодлой из торговой, пардон, счетной палатки, будет бал в чаще править, милостиво разрешая другим жалкие куски добычи подбирать. При такой круговерти на хрен столько волков-тигров и прочих смотрителей, Иван любой и тот шапку с себя сдернет, с вытянутой рукой побежит к лесной паперти, блистая голым задом. Это для начала. А потом лесной оборотень, сыто порыгивая, уже не будет знать, что ему дальше вытворять для полного своего величия, если никакой царь зверей таких обалденных полномочий до него не имел. И вот тогда-то, может быть, совершенно случайно, повернет он свое трескающееся от жира мурло в сторону глухих зарослей, подумает, а вдруг пропустил чего-то, хотя даже пиявки-кровососы в ручье — и те сосчитаны-пересчитаны, черви под корнями деревьев данью обложены, а мисс красавица леса, почти что японочка по фамилии Кикимора ему забесплатно стриптиз показывает.

И понесутся, по высочайшему повелению, раздирая шкуру о густые ветви, его верные слуги-опричники на спинах потерявших свое величие лесных стражей в самую глухомань, туда, где блеснуло белое перо. Другие-то вороны рядом с новоявленным властелином сидят, дружно ему подкаркивают, лишь бы последний кусочек сыра в зубах оставили. Не все, конечно, кое-кто из мудрых птиц, сглупив от отчаяния, полетел к реке, а потом, естественно, камнем под воду ушел, оттого как редкая птица долетит до середины, а уж перемахнуть этот водный рубеж никому не дано. Кроме тех, утопших, кое-каких воронов на суп пустили, а которых вместе с перьями сожрали, так это больше для острастки.

Мне крохотного кусочка от цельного круга сыра, заработанного, в отличие от прочих воронов, собственным потом-кровью, явно не хватит. Не потому, что сильно прожористый, подкаркивать не умею, вот в чем беда. Даже бриллиантовый ошейник на горле — и тот в тягость будет, тем более подобный ошейник никто и не предложит. А хоть бы и гарантировал, они — не я, настоящие хозяева своего слова. Захочется — дадут, передумают — заберут. Вместе с жизнью.

Но пусть случится иначе, к чему мне такая убогая жизнь, если я воспитан на наших и, соответственно, их идеалах. Господин президент, меня с детства пичкали словами — каждый в ответе за свою страну, так что не ради именного ствола я бы мог постараться, а потому как настоящий советский патриот. Не существует, говорите, этой страны, а сами в такое верите? Ладно, признаюсь, как на духу, активность у меня просто пионерская, задор комсомольский, меры партийные, когда речь заходит о сохранении верности идеалам всей жизни, нашептанным еще одним сохранением.

Вернее инстинктом самосохранения. Где же теперь Джеймсов Бондов набраться, майоров Прониных и прочих спецназовских терминаторов? Их же в лесу темном в три свистка сожрут, они давно засвечены-пересвечены, только к кустам сунутся — тут же конец придет.

Тем более я недавно девочке одной, брокерше Наташе, втолковывал — человек должен надеяться только на себя. По такому поводу не стану выжидать, пока какой-то черный глаз белое перо на мою погибель разглядит, и сидеть на ветке, сунув нос под крыло, ожидая суда сколь скорого, столь справедливого. А потому, нечисть грозная, сила лесная, белый ворон расправляет крылья…

Рябов заявился с такой гигантской сумкой, словно окончательно решил выполнить свою угрозу: выйти на пенсию и по такому поводу купить себе торговое место под каким-то городским забором, лишь бы продолжать коммерческую деятельность и не дохнуть от голода, перепродавая спички.

— Бронежилет притарабанил? — любопытствую, блаженно откинувшись на спинку кресла.

— Почти что, — ответил Сережа и перевел разговор от темы личной безопасности куда к более веселой:

— Гусь сюрприз готовит. Подарок, так сказать.

— Меня в последнее время все одаривают. Столько презентов, от некоторых приходится отказываться.

— Я не так сказал. Он готовит подарок твоему сыну.

— Выкрасть его, что ли, хочет? Пусть Педрилу с Сабиной заодно прихватит, я ему еще доплачу.

— На это не рассчитывай. Но в день рождения Гарика он хочет преподнести сюрприз именно ему.

— То есть?

— Убить тебя.

— Тоже еще сюрприз. До Гуся это делали все кому ни лень. Слушай, Сережа, он же, как я понял, парень осторожный. Слабо верится…

— Придется поверить. Ты думаешь, он не рискнет наехать, когда дом полон гостей будет? Правильно мыслишь. Только потом гости разойдутся, а мы будем под банкой, расслабимся. Идеальный вариант.

— Арлекино подсказал?

— Да.

— Придется Арлекину на день рождения Гарика звать. В срочном порядке. Я ему приглашение хоть с опозданием, но пошлю.

— Не получится.

— Почему?

— Арлекино будет занят, — блаженно улыбается Рябов. — Ты только мог бы мечтать оказаться на его месте. Нет, серьезно… Скажи, какой теорией занимается Игорь?

— Ты, конечно, его задействуешь исключительно на практике.

— У нас теперь все наоборот получается.

— Вот именно. Ладно, слушай. Бойко поведал: очень скоро планируется концерт по заявкам, начинающийся песней: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов. И как один умрем за дело это».

— Мне другая песня нравится. «Помирать нам рановато…»

— Напрасно, Сережа. Ты просто смысл той песни улови. Разве там о нас говорится? Они в бой пойдут и помрут. Чем плохо?

— Если бы так. Кто-то же людям должен помочь.

— Поможем, чем можем, Сережа. Кстати, о помощи. Что поделывает Квач? Мы просто обязаны назначить его на место пока гогочущего Гуся. Вершигора обрадуется, каждый день станет с нами на охоту ездить.

— Пока Гусь начал охоту на тебя.

— Знаешь, Рябов, я его хотел приголубить после сигнала Кости. Чтобы враз решить проблему Гуся и Хлудова. Однако теперь этот старлей кажется мне безобиднее использованной затычки. Подумаешь, по магазинам скачет, тут, понимаешь, у него более крутые конкуренты нашлись. В масштабах страны. Тем более придется принимать ответные меры по поводу Гуся. Как он хочет меня грохнуть? Подкупить Педрилу, смазать его когти цианистым калием?

— Это для него тонко. Он задействует вертолет.

— Арлекино помог?

— В виде большого одолжения. Игрок, что говорить.

— Граждане, воздушная тревога… Вертолет нам пригодится, как считаешь?

— Я бы купил, но никто не предлагает. Придется с тобой согласиться.

— Ты не ответил на мой вопрос о Кваче.

— Квач увяз в разборках с Челноком, будет выяснять отношения с Арсеном. Ты умело использовал Ланду в качестве оттяжки части гусевских. Одну проблему предстоит решить. Порох. После смерти Гуся он будет претендовать на лидерство в группировке.

— Придется подпалить этот порох. И побыстрее. Пусть Гусь прежде, чем вертолетную атаку развивать, похоронами дружбана займется.

— Это ты решил, — пробормотал Рябов.

— Не куксись, безопасность моя ненаглядная. Мы поменялись ролями? Какие претензии? Сережа, скажу честно, рад за тебя. Впервые за долгие годы ты решился…

— Из-за твоего ангельского характера. У меня до сих пор шея ноет. Вырубил меня, а сам пошел на встречу с Городецким и застрелил его.

— Когда это было?

— До того, как ты собственноручно грохнул Чируса.

— Исключительно потому, что ты в это время симулировал плохое самочувствие с пулей в груди… Ладно, Серега, день рождения Гарика послезавтра. Нам нужно торопиться. Я обязан лично разобраться с Порохом еще по одной причине.

— По-моему, причин уже больше, чем достаточно. Скажи просто, тебе это нравится.

— К тому же впервые в жизни Рябов не станет меня от разборок ныкать в каких-то болотах. Да нет, Сережа. Понимаешь, если бы бойцу невидимого фронта Квачу требовалось решить эту проблему, то мы в Управление Вершигоры не нанимались. В крайнем случае, есть кому заняться этим Порохом и без меня. В конце концов, я солидный человек, руководитель, такой только команду из кабинета отдает.

Рябов рассмеялся от души.

— Это у тебя хобби такое. Никак расстаться с прошлым не можешь.

— Только по той причине, о которой я говорил. Сейчас, по крайней мере.

— Назови.

— Я просто обязан доказать твоему подзащитному Петровичу, что он не ошибся в выборе.

Рябов вздохнул, дернул молнию на сумке «Мечта оккупанта», извлек из нее пачку фотографий и простую картонную папку.

— Морды гусевских. Досье на Пороха. Ознакомься, — скомандовал Сережа.

— А досье на самого Гуся?

— Гусь не такой дурак, как ты, — предельно откровенно поведал Сережа, наверняка злорадствуя, что ответной реакции не последует. — Он самолично тебя гробить не попрет. Будет в своей норе ожидать. Он в нее уже забился.

— Под контролем?

— Обижаешь.

— Такие расходы, — горестно качаю головой, рассматривая явно эротическое фото. Ну и морды, так возбуждают, аж кончить хочется. Всех, одним ударом. Только вот жаль подвести генерала Вершигору не могу. Они ему пока не просто живыми, а на свободе нужны.

— Накладные расходы, — пробормотал Рябов. — Я тебя знаю. Ты же потом еще заработаешь. Отобьешь часть предприятий Гуся.

— Исключительно для конспирации. Группировка ослабеет, Квач будет вынужден пойти на уступки. Братва подавит свое недовольство. Или он его пресечет, знаю, какая школа у подчиненных бывшего оперативника супермента Вершигоры. Значит, будем считать, мы не просто имитируем сегодня бурную деятельность Квача, отстаивающего интересы бригады вместо…

— …по приказу.

— …по приказу Гуся. Но… Но опять-таки будем считать, Квач нанял киллера. Очень дорогого.

— Самого дорогого в мире, насколько мне известно, — бормочет Рябов. — Да, знаешь, я поработал с исполнительным директором «Олимпа» и вот что подумал. Повезло ему, у Гершковича трудится. Он бы от тебя на второй день сбежал… Только сделай все красиво.

— Или, как говаривает твой любимый Котя. Порох первым прыгнет. В конце концов, дай мне возможность дочитать справку о подвигах Пороха и ознакомиться с его характеристикой.

Мне понадобилось всего несколько минут для изучения этой характеристики. В принципе, ничего нового, такой же парень, как многие другие. Прежде эта характеристика была бы довольно стандартной, с набившей оскомину политической грамотностью. Сейчас стандарт характеристик определяется иными словами, вроде непонятного «антисоциален».

— Рябов, я просто счастлив. С таким человеком придется познакомиться. Кстати, а его ментовские дружки…

— Кстати, наша госбезопасность теперь толпы шпионов не ловит. У нее более серьезные задачи.

— Кому надо сюда шпионов засылать? Все в газетах пишется.

— Газеты нам тоже пригодятся. Когда ты хочешь познакомиться с Порохом?

— В связи с предстоящими событиями желательно поскорее.

— Сегодня, что ли?

— Ну, не за час до нападения Гуся, в самом деле.

Рябов, нагло посмотрев на меня, извлек из сумки кожаную куртку с огромным числом металлических заклепок.

— Тогда переодевайся.

— Это новый вид бронежилета? — полюбопытствовал я, убедившись в который раз: мы с Рябовым чувствуем друг друга лучше сиамских близнецов. Сережа о моем решении догадался еще раньше, чем я узнал о трениях между Квачом и Порохом. Больше того, Рябов его уже отследил.

Набросив на себя содержимое рябовской сумки, я вышел в приемную, и Марина чуть было не упала со стула. Еще бы, вместо ее руководителя в неизменном костюме при галстуке и туфлях из крокодиловой кожи, перед ней стоял совершенно непонятный тип, пальцы которого облеплены безвкусными перстнями, на голове пиратская косынка, в ухе клипса, а железа на шее — не меньше, чем у нее самой.

— Это новая униформа нашей фирмы, — поясняю Марине. — Завтра чтобы все так одевались. Отметь в приказе.

— Оружие не бери, — скомандовал Рябов.

— Это ты по поводу Марины? — снимаю кобуру с «Зиг-Зауэром».

— И Марины тоже. Ладно, нож оставь, — милостиво позволил коммерческий директор. — Он тебе роднее члена.

— Не звезди, — встала на мою защиту секретарша. — Он после дачки продолжал стараться. Голубенко ему очередную…

— Марина, это был деловой разговор, — несколько принижаю свое мужское достоинство ради святой истины и демонстрирую нож с выкидным лезвием. — Всегда при мне. Без ваших дозволений.

Рябов с удивлением посмотрел на меня, а затем на Марину.

— Деловой, — фыркнула она. — Наташка подмывалась перед этим деловым разговором.

— Она лицо мыла, потому что Голубенко ее сильно расстроил, — поясняю Рябову, но Марина никак не может успокоиться:

— Правильно. Голубенко расстроил. Зато ты утешил.

— Еще как, — самодовольно говорю, с ужасом вспоминая о предстоящих трудовых подвигах.

— Кто бы сомневался, — чуть сбавила тон Марина.

— Сколько ты спал в эти сутки? — серьезным тоном спрашивает Рябов.

— Мало, — снова говорю чистую правду, боясь подвести Сережу.

Женщины, конечно, способны украсть часть жизненной энергии, но недосып перед схваткой куда опаснее, здесь Рябов снова прав. Только я очень сомневаюсь, что он скомандует мне раздеться, выспаться и лишь затем приступить к так называемому хобби.

— Выпей эту таблетку, — командует Сережа.

— А что, допингконтроля не будет?

— Контроль будет. Идем без оружия.

— А ножик?

— Ну кто сегодня без ножа ходит? Тот, у кого молоток. Поехали. Воха с ребятами уже веселятся. Мы и так задерживаемся.

— Я с вами, — выскочила из-за стола Марина.

— Нет, — твердо ответил Рябов.

— Мариночка, если не вернусь живым, ты знаешь, кого прикончить, — киваю на коммерческого директора. — И не забудь на моей тризне заколоть Педрилу. В загробной жизни мне без него станет скучно.

Марина пристально посмотрела на Рябова.

— Нет, — повторил Сережа, и я тут же пришел к нему на помощь:

— Мариночка, не переживай, для тебя тоже работа есть, — не без удовольствия наблюдаю, как теплеют ее глаза. — В моем кабинете на столе кучка бумажек и фотографий. Уничтожь это добро.

— Теперь у нас их уже двое, — пробормотала Марина.

— Кого? — полюбопытствовал Сережа.

— Костиных заместителей, — отрезала секретарша и спросила у меня:

— Эти бумажки точно…? Однажды я так поступила, а потом…

— Не тот случай, Марина. Документы и фотографии мне уже не нужны.

— Они вообще никому не понадобятся, — гарантировал Рябов.

Саша уверенно вел машину по плохо освещенным улицам. Привык, наверное, глаза как у пумы сделались. Некоторые улицы были залиты исключительно лунным светом. Ничего. Завтра шара кончится, бесплатное освещение стухнет, луна спрячется. В моей работе учитываются и такие нюансы.

Таблетка Рябова явно подействовала. Я почувствовал прилив бешеной энергии и словно вернулся в те годы, когда каждый из нас, воспитанных улицей пацанов, был безрассудно отважен, с легкостью пер навстречу опасностям, будто намеряно десяток жизней. Тогда казалось — это именно так; но прошли годы, и последствия безрассудства юности стали сказываться даже на людях, ведущих тихий образ жизни. Они, в отличие от меня, сильно изменились, однако очень часто, особенно при перемене давления, в дождливую погоду начинают ныть кости, и поврежденные в давних драках мышцы напоминают о том времени, когда они не обращали никакого внимания на полученные травмы, полагая — только на них все заживает как на собаке, только им улыбается удача.

Несмотря на мой довольно экзотический вид, я сразу понял, как отстал от жизни, стоило очутиться на дискотеке в «Аладине». Название с одним «д» переливалось бешеными огнями и сразу напомнило мне вывеску магазинчика, находящегося неподалеку от моего офиса. Эта лавка носит название «Victopi», в смысле победа. Просто художник по ошибке вместо английской буквы «R» намалевал русскую. Когда хозяину лавки об этом намекнули, он с ходу заметил: «И так сойдет». Правильно, может, он магазин именно «Виктопи» хотел назвать, мало ли какие слова на вывески цепляют? К тому же художнику доплачивать не нужно. Зачем тогда всяким «Аладинам» удивляться? Тем более, в трех шагах от моего офиса висит рекламный щит: «Изготовление бронебойных дверей и сейфов».

Да, от жизни я точно отстал, думал хожу, как принято. Ошибался. Мой экзотический вид был весьма скромным в сравнении с прикидами молодых людей, дергавшихся под бешеные ритмы группы «Моди Бойз», то и дело демонстрирующей свое совсем уж потрясное одеяние с гигантского монитора профессиональной системы «Караоке».

— Что-то я наших не вижу, — ору в ухо Рябова, уводящего меня в глубь зала.

Сережа тоже прифрантился, нацепил на себя длиннющий макинтош образца пятидесятого года, а потому, верняк, такой клевый прикид сведет с ума от зависти кое-каких местных рэпменов и их бикс. Сам видел, некоторые из чуваков уже тащатся от макинтоша.

Я тоже тащусь. Вслед Рябову, к забронированному заранее столику. Воху и его орлов что-то не видно. Да и вряд ли я их узнаю. Если Сережа так меня вырядил, представляю себе, что он из Андрея сотворил. Слава Богу, хоть голову мою всего лишь косынкой украсил, я тут такие причесоны видел — полный отпад. Волосы красные на голове дыбом стоят, любой петух от зависти выпадет в осадок. Словом, полный дрейв, блин, хэви мэтл.

— Никого не вижу, — гораздо тише жалуюсь Рябову, дегустируя отвратительное пойло, которое здесь подают под видом коньяка.

От подлинного коньяка клопами несет, не такими, которых Рябов разыскал, самыми настоящими. Тот гадючий суррогат, которым «Аладин» местных гурманов потчует, имеет сходство с настоящим напитком только потому, что в рюмках подают и запахом — его, наверняка, уже использовали в качестве клопомора. Ничего страшного, это я такой придирчивый, а постоянные клиенты поскачут, косячки застрочат, шприцы достанут, чем там еще молодежь занимается — неважно, главное, они под это дело не пойло непонятного разлива, а мочу, разбавленную денатуратом, сожрут и заторчат.

— Так где же… — снова пытаюсь выяснить у Рябова местоположение команды Вохи.

— Не видишь?

— Нет.

— Ну и хорошо. Значит, работают профессионально. Зачем тебе Воха, потерпи немного, таких людей увидишь. Замечательных. Познакомишься поближе, так сказать. Только прошу, действуй наверняка.

Я промолчал оттого, что иначе просто не умею. Характеристику Пороха изучил, все остальное приложится. Без пояснений Рябова я сразу понял, какие выдающиеся люди приперлись сюда, когда по просьбе какого-то Дина зазвучала музыка ансамбля «Пинк Флойд». Вряд ли это Дин Рид, скорее всего фамилия у него вовсе не американская, но, как сказала Оля, сейчас все так поступают. Нет, Оля, не все. Пороха ведь не кличут Пауда, так что да здравствуют настоящие патриоты, вроде нас с ним. И то, что в «Аладин» пришли люди выдающиеся, — без очков на носу ясно.

Ишь, как их к столику ведут, местная прислуга чуть до пола не извивается, правильно, уважаемые люди, соль земли нашей, не профессора какие-то траханые, не художники нищие и прочий ученый сброд, а сам Порох. Выдающаяся личность. Я себя тоже когда-то такой считал, а когда кидал официантам щедрые чаевые, они смотрели на меня с таким благоговением, словно какой-то недоделанный Нобиль не достоин завязывать шнурки на моих кроссовках. Я тогда в кроссах ходил. Сегодня тоже их надел, в тон к кожаному костюмчику. Из уважения к господину Пороху, известному бизнесмену и состоятельному человеку, в которого всего за несколько лет превратился обычный рэкетир и дешевый костолом. Он ведь раньше штангу таскал, здоровый бугаек. Люди ему после той штанги пушинками казались…

— Пошли, — двинул меня локтем в бок Рябов. — Пора заняться делом. Только учти…

— Не учи ученого, — весело ответил я, потому что где-то внутри мгновенно вспыхнул жар, адреналин щедро покатился по крови от предстоящего знакомства с такой выдающейся личностью. Еще бы, многие на моем месте от восторга уписались бы — знакомство с самим Порохом, какие связи, какие дела, а какой восторг по поводу собственной значимости в этом городе.

Я по-хозяйски расселся за сдвоенными столиками, отметив, что морды у их хозяев не изменились по поводу визита явно незваного гостя. А еще мне удалось заметить Воху и его ребят. Интересный расклад, вокруг меня человек двадцать не меньше, да и входы-выходы наверняка контролируются по-настоящему ребятами Челнока, а не аладиновской худосочной охраной. В случае чего — частное сыскное агентство против явных хулиганов, у последних наверняка ножи-кастеты, а у отставных ментов и прочих ветеранов Афгана исключительно газовые револьверы. Правильно, разве может настоящий револьвер быть пятизарядным? Тем более, в стволе декоративная перемычка, а придавать нужный вид патронам команда Афанасьева умеет просто на заглядение.

— Я тебя звал? — наконец-то прореагировал на мое появление Порох, явно сообразив все до конца.

Зажали его, дальше некуда, к выходу не пробиться, звать подмогу в таком гаме — дело безнадежное. Децибелы, конечно, переорать можно, однако если бы дело было только в этом. Он все понял, а потому пытался держаться так, как должен держаться человек, сумевший подняться из многих рядовых спортсменов-бойцов до признанного авторитета в группировке Гуся.

— А меня никто почему-то не зовет, — чуть ли не огорчаюсь я. — Наверное, потому что работа такая. Двух помоешь, третьего себе. Больше в нашем морге украсть нечего.

— Тебя кто воровать будет? — полюбопытствовал Порох.

— Это вряд ли. Охрана у меня хорошая. Которая перед засранными старлеями хвостами по полу не стучит.

Как и следовало ожидать, у Пороха дернулась щека. Хорошо, мальчик, нервничать начинаешь, так это только вступление, ты у меня свою кликуху, вспыльчивый, очень скоро полностью оправдаешь.

— Хочешь разборов? — подался вперед Порох.

— Перекрестись, какие с вами могут быть разборы? Детский сад, младшая группа.

Присутствующие при встрече высоких договаривающихся сторон вели себя точно так, как их коллеги во время телевизионной трансляции парочки любых лидеров.

— Ты на хап меня не бери, — ощерился Порох, демонстрируя прекрасные фарфоровые зубы.

— Какие дела? Ты же знаешь, кто я такой, — отвечаю как можно спокойнее, взвешивая еще раз все обстоятельства.

Еще бы, он младше меня на десяток лет и тяжелее килограммов на двадцать. Только гибкости у него нет. Нет, не той природной гибкости, которую каждый из нас теряет после тридцати, тут никакие тренировки не помогут, а той, что дается лишь с годами набитыми синяками и шишками, именуемыми жизненным опытом.

— Знаю, кто ты, — ответил Порох.

— Удивлен?

— Да, — оставил себе вариант отхода мой милый собеседник, однако в мои планы перевод беседы в мирное русло вовсе не укладывался.

— Тогда слушай, Порох. Я взял «Олли» под охрану. И не считаю, что при этом щемлю чьи-то интересы. Потому что прежняя охрана этой фирмы была самым настоящим говном.

— Ты отвечаешь…

— Отвечаю. Охрана бабки получала, а мусора фирму погромили. Я не думаю, что настоящая охрана должна только себе подобных отгонять. Однако, если та охрана посчитала иначе, знай — это такое говно, которое настоящая команда спровадит поджопниками.

— Может, рискнешь со мной побакланить без…

— Как тебе не стыдно? Где это видано, чтобы хозяин с чужим слугой цапался…

— Засцал, — расслабился Порох, — самому с понтом западло.

— Ага. Я же не такой крутой, как ты. К тому же гораздо старше. Между прочим, твоего папашу знавал. Ты отчего на его фамилию не пошел?

— Гонишь, сука. Под вольтанутого косишь!

— Ого, я уже в суки выбился. Только сука не я, а те, что с ворами, настоящими причем, дрались. Те, которые сегодня, зоны не нюхав, из себя деловых корчат…

— А что ты, козел, из себя корчишь? — мне показалось, что Порох имел в виду вовсе не мое одеяние.

— Ничего. Я же такой фраер, как ты. Потому на «козла» не реагирую. Просто спросил, почему ты на мамкиной фамилии сидишь, чего тут такого?

— Кончай гнать пену. Папашу он моего знал. Мой батя с тобой не сел бы срать на одном гектаре.

— Это точно. У нас с засранцами разные дороги…

— Еще одно выступление. Сукой буду…

— Уже…

— Что уже?

— Я же сказал, что ты моложе. В мои времена суками именовали тех, кто пер против воровских законов.

Настоящих. В этом нет ничего обидного, они сами себя суками именовали. А ты прешь на человека мирного, пожилого, можно сказать. Я же не такой крутой, как ты.

— Ты чего расчирикался? Думаешь, не знаю, кто ты? Да, ты сейчас можешь попробовать прыгнуть, но мы баранами сидеть не будем. Хочешь — давай!

— Ты крутой, — упрямо повторил я. — По-настоящему. Однако я тебя до сих пор не замочил оттого, что консервативен. Знаешь такое слово? Так вот, я не такой крутой, как ты, безоружных людей не трюмлю. И, как ты, надевать на голову двухлетнего ребенка целлофановый кулек, чтобы его родители поскорее… Нет, на такое у меня крутизны не хватит.

— Я же не рассказываю…

— Не перебивай старших, мальчик. Твой папка давно жаловался…

— Что ты все о папке заладил? Газ по шарам давит или дури перекурил?

— Просто вспомнил… Ладно, поведаю тебе одну жгучую тайну. Настоящая фамилия твоего папки была Чикатило…

Порох подскочил, однако его уже сдерживали свои, равно как меня прикрывали, декоративно придерживая за руки, Воха с Рябовым; гусевские ребята прекрасно понимали, что если начнется заваруха, то им всем конец, нас ведь явно больше, а «Аладин» — это не их точка, вроде «Трех богатырей», сюда с оружием соваться опасно.

Чуть что, менты тут как тут, а они ребята простые, эти всякие «Соколы» — «Кондоры» — не ваши райотделовские дружки. И не в том беда, что лупить будут смертным боем, совсем в другом. Даже если менты тверды в подозрениях: Порох замочил семью из трех человек, вся вина которых была в том, что у них водились какие-то копейки, а доказать не могут, он будет продолжать спокойно вышивать по городу. Но ствол на кармане — срок верный. Бригадных авторитетов только за это сажают, другие статьи против них пока не действуют.

— Чикатильчик, ты чего слюной брызгаешь? — почти ласково продолжил я после того, как Порох выдохнулся декламировать, что он с мной сотворит.

Ничего нового, Гарик мне это много раз обещал, попривык я к таким угрозам. Тем более давно понял, когда угрожают — это не страшно. Вон Гусь молчит, как пень обрыганный вурдалаком в сказочном лесу, а сам крови моей хочет. Будет вам, ребята, кровь, гарантирую.

— Ты хоть знаешь, Чикатильчик, как на свет появился? — продолжил я, чтобы Порох вспыхнул раз и навсегда. — Твой папа, настоящий, а не тот, рогатый засранец… Да, он засадил твою маму в зад, а через семь месяцев ты оттуда вылез, недоносок.

Порох рвался в руках своих ребят, но они были под стать дружку, да и меня Воха придерживал уже по-настоящему.

— Если ты мужик, ответишь, — наконец-то бесящийся собеседник выдал после отборного мата нужную фразу.

— А хоть сейчас!

— Только мы!

— Конечно. По нашему старинному обычаю. Я с тобой на кулачки сражаться не буду.

— Какой к ебеням обычай?!

— Ну и молодежь пошла, — огорчился я. — Традиций не чтит. Я согласен с твоим вызовом. Ты же хочешь разобраться немедленно? Да?

— Да, пидар!

— Я же говорил, что не блатной. Потому на «пидара» тоже не реагирую. Но традиции чту. Ты меня вызвал. Я выбираю бой на ножах. Если не согласен, залезай назад в мамкину жопу.

— Я тебе этим ножом яйца отрежу! — торжественно поклялся взбудораженный Порох.

— Жаль, — в который раз огорчился я. — Твоя мамка до знакомства с Чикатилой их очень любила лизать… Пасть закрой, вафлер, время базара вышло. Ты и я. Больше никто. Отвечаю моим словом!

— Сейчас! Прямо уже! — изрыгал из себя извивающийся в руках подельников Порох, — я тебе не только яйца, но и хер отрежу…

— Пошли тихо к выходу, — предложил я. — Только не беги. Пуля догонит.

— За тобой, сука, буду гнать… На краю земли найду, падло…

— Тебя сейчас не это волнует, а другое. Отвечаю перед всеми, если меня уроешь, вы спокойно уйдете. Когда ты шибко грамотный, то знаешь про мое слово.

Хотя сам Порох продолжал вести себя, как положено вождю, его немногочисленное окружение стало подтверждать мою высокую репутацию. Все правильно, вожди — они все больше бесноватые, а любой исход нашего поединка давал корешам Пороха путевки в жизнь, потому о большем они и не думали.

Точно суки паршивые, в прежние времена блатного, нарушившего слово, судило правило воровское, впрочем, к этим ребяткам такие мемуары отношения не имеют. Какие они блатные? Обыкновенные бизнесмены, оформлены какими-то менеджерами в своих точках, в крайнем случае, охранниками. А для нашего бизнесмена врать и подводить — обычная манера работы, хотя когда-то не было ничего крепче на этой земле честного купеческого слова. Никаких бригад не требовалось, чтобы долги получить. Не то что теперь. Впрочем, сейчас даже инженерам впору бригаду из половины нанимать, чтоб уже заработанные деньги с государства слупить. Только вряд ли кто-то из блатных или служивых рискнет ехать против нахально зажимающего чужие бабки папы-импотента. Все уже давным-давно привыкли к его поведению, кроме очередных гадостей на блага детей, ожидать от него нечего.

Я намеренно отвлекал себя от предстоящего боя, пока Рябов обговаривал условия поединка со стриженным под Никиту Хрущева парнем, не уступающим в размерах Пороху. Договаривались они быстро, вот что значит коммерсанты. Нашу дуэль решили организовать не отходя от кассы, на заднем дворе дискотеки. Места лучше не сыскать, тихо-спокойно, нужно только сосушек с клиентами оттуда выдворить — и все заботы по подготовке ратного поля. Борьба, естественно, идет до победного конца, и когда одному из нас этот самый конец наступит, победитель свистнет дважды. Труп проигравшего забирает его команда, и обе компании растворяются в ночи. Правда, этот с лысой прической тут же поведал, что я наверняка в бронежилете, лишний раз доказав, какое внимание с недавних пор гусевская команда уделяет моей скромной персоне.

По такому поводу было предложено драться по пояс голыми — авось, победитель не простудится да и традиции будут соблюдены. Мы остаемся на заднем дворе один на один, стоящими друг от друга на расстоянии десятка ящиков из-под пива, а сигналом к началу поединка должен стать кошачий вой, сымитированный многопрофильным Вохой.

Андрей тут же продемонстрировал свое высокое искусство, чтобы какой-то настоящий кот своими несдержанными воплями не испортил начало представления без зрителей. Андрей гнусно мяукал, и мне сразу стало ясно, что в Педриле погибает великий педагог по классу вокала.

Немного успокоившийся Порох потребовал пару минут для разминки, и я согласно кивнул головой. В конце концов, соблюдать последнее желание смертника — это тоже традиция. Бывший штангист занимался какой-то одному ему известной физкультурой, зажав нож с пилой в верху лезвия, а я едва сдерживал улыбку, глядя на его потуги размять плечевой пояс, твердо зная — пусть он хоть все свои мышцы наизнанку вывернет, не поможет. Я его убью. Обязательно. Всенепременно. Иначе вся игра насмарку, зря Костю назначил директором. Он даже не те мышцы разминает, нож — не штанга, наверняка им пользовался, но только когда беззащитных людей стращал или кожу на них резал для острастки.

— Готов! — раздался сигнал Пороха, и мы сбросили на руки секундантов одежду.

Вот и все. Порох готов к труду и обороне. Ничего, сейчас точно готов будешь. И никаких сомнений, рассуждать иначе — означает преподнести себя противнику на тарелочке. Я этого никогда не делал и сейчас изменять своим правилам не собираюсь.

Ребята оставили нас наедине; Порох доказал, что он крут по-настоящему. Не стал рыпаться вперед, сыпать пустыми словами, а лишь дергал накачанными мышцами груди, бормоча что-то под нос. Успокоился, это плохо.

— Слышь, опущенный, — громко сказал я. — Отрежешь мой член, сразу мамке его неси на память. Она его сосать любила, отгружала по самые гланды.

Порох ответил градом стандартных слов, которые, в отличие от Пушкина, мой сын легко выучил наизусть еще в первом классе. На них я внимания не обращал, вполне искренне сожалея, что мы разделись. Не холод был тому виной, а выражение лица противника, продолжающего клеветать о якобы имевшейся между нами половой связи. Дошло до Пороха, что перед ним не разжиревший от сидячей работы фирмач, а серьезный противник. Гораздо серьезнее, чем гусята могли разузнать от своих ментовских дружков. Мое тело стало для него той информацией, которой не было ни в одном из доступных даже Арлекине архивов. На нем слишком много шрамов, своеобразных визитных карточек, что человек с такими отметинами прошел через многое и до встречи с грозным Порохом, а главное — остался в живых.

И в это время раздался псевдокошачий вой.

Порох не подтвердил мои предположения. Он был просто обязан идти вперед прямо навстречу смерти, иного от него ожидать не стоило. Это только в кино люди дерутся на ножах минут пять, чтобы развлечь зрителей. Настоящий поединок с использованием холодного оружия занимает секунды, уж кто-кто, а я знаю. И эти секунды пошли, когда Порох, вытянув руку с ножом, с места не сорвался, а я заметил тонкую веревочку, прикрепленную к кольцу в низу лезвия.

Пока Порох, сделав шаг вперед, посылал свою вторую руку к обуху ножа, я успел среагировать на это движение, метнув в него свой клинок, причем сделал это подсознательно, точно так, как однажды принял верное решение, уйдя от пули, и лишь затем окончательно понял, что меня ожидало, если бы, неожиданно для самого себя, не рванул машину с места.

Только в нашем поединке эта крохотная доля секунды заставила среагировать не совсем правильно. Нож нужно было метать в его широкую грудную клетку, мишень огромная, не спичечные коробки, которые я прошиваю ножами с двух рук на более солидной дистанции. Я швырнул нож в бицепс руки Пороха, развернувшей клинок, потому что откуда-то из недр памяти в мгновение, которое не зафиксирует ни один самый мощный секундомер, пришло изображение этого ножа, вполне соответствующего характеру обитателей нашего родимого дремучего леса даже названием.

«Леший-2», пила сверху клинка может лишь отвлечь внимание своим грозным видом, а главная опасность сидит в рукояти, снабженной сегментной мембраной, предохраняющей ствол от загрязнения. Выстрел из такого ножа идет по направлению клинка, предохранитель и спусковая кнопка в концевой части холодного оружия. Однако у такого весьма полезного ножика есть один маленький недостаток: стрелять можно только с двух рук; вот почему я среагировал не совсем верно и уделил своим оружием пристальное внимание именно бицепсу, а не груди Пороха.

Гораздо позже, проанализировав этот бой, я понял: молниеносное решение все-таки было единственно верным. Ведь его левая рука двигалась по направлению к правой, и пущенный в грудь нож мог скользнуть по ней.

Порох заревел, его «Леший» упал на землю, и он попер на меня, вырвав левой рукой нож из раны. Я бросился навстречу ему, чтобы поймать на противоходе, и сумел доказать: из нас двоих левша все-таки не Порох. Когда между нами оставался какой-то метр, я резко ушел вниз, а потом, перекатившись на бок, прогнувшись, вскочил на ноги и побежал за катящимся кубарем противником, снимая длинную цепочку с изумительной красоты нагрудным крестом.

Порох тяжело вставал на четвереньки; я от души врезал ему ногой в челюсть, но, вопреки ожиданиям, он все-таки поднялся. Ну и молодец — в глазах темень кромешная, кровь по мозгам молотом грохнула, а он неумело тыкает вперед левой рукой с моим ножом. Нет, Порох, ты любитель на подхвате, настоящий боец обязан одинаково владеть двумя руками. Блокировав его мало чем грозящее движение руки правой, надавливаю пальцем левой головку золотого Иисуса, и на волю прыгнул волнистый булат «Кирк-Нардубан», скрывающийся в этом кресте добрых полтора столетия. Полоснув резким движением из-под мышки справа по горлу Пороха, отскакиваю в сторону, омывшись в крови.

Противник уверенно пошел затылком вниз, а я, повесив крест на шею, поднял уже вторично и навсегда выроненное им оружие, опустился на колени, словно стремясь поблагодарить Бога, в которого не верю, и сделал то, чего ни в одном самом кровавом фильме не увидишь.

Не потому, что запах свежей крови действует на многих людей практически одинаково, к нему за свою жизнь удалось попривыкнуть, теперь уже организм правильно среагировал на небывалое нервное напряжение и снял его.

Немного постояв на четвереньках, подымаюсь, бросив взгляд на часы. Двенадцать секунд, старею значит, прежде справился бы куда быстрее, не отрыгиваясь после боя. Да нет, это скорее рябовская таблетка обратный эффект дает, я бы этого Пороха и без креста завалил, куда бы он, оглушенный, с одной рукой делся, но его подлый ход с ножиком…

Впрочем, какая подлость, нож он и есть нож, а то, что в нем скрывается ствол, заряженный специальным патроном калибра 7,62 — так это детали. С двадцати пяти метров человека завалить можно, если, конечно, попадешь; стрельба с двух рук из ножа тренировки требует, я ее сам проходил, равно как и из собственной зажигалки. А главное, Порох бы отмазался, когда б ему счастье улыбнулось, пару процентов от исхода поединка я всегда списывал на удачу противника. Выстрела бы никто не услышал, ножом пулю извлеки — и свисти о своей победе. Потому что, если бы успел Порох поднести к ножу вторую руку и нажать на спусковую кнопку, пороховые газы отсеклись специальным поршнем и пошла бы вперед из ствола пуля без звука. Да что звук, вспышки от выстрела не было бы.

Я подошел к уставившемуся в тусклое осеннее небо Пороху, остывающему в луже черной крови, невольно посмотрел на вспоротое до шейных позвонков горло, мгновенно отвел взгляд в сторону и тихо пробормотал:

— Смотри, не простудись.

И лишь затем дважды свистнул.

Так уж случается, что, общаясь с разными людьми, я порой перенимаю у них кое-какие вкусы и привычки. Во всяком случае превратить свое обиталище в крепость явно навеяно общением с известным англоманом Березовским.

Он по-настоящему красив, этот двухэтажный старинный особняк, стоящий на берегу моря. Впрочем, я ведь антиквар, в старине разбираюсь, а потому, если честно, это ультрасовременный домик с декоративным фасадом в стиле «ретро», один в один, как его построил еще в прошлом веке архитектор Влодек.

Несколько лет назад особняк находился за забором двухэтажной дачи зимнего типа имени Леонарда Павловича Вышегородского, которую я после смерти тестя уверенно превратил в ту же самую крепость. Стоящий по соседству громадный старинный особняк постоянно действовал на нервы живым напоминанием: знаменитый ленинский принцип «Мир хижинам, война дворцам» отчего-то находит свое жизненное подтверждение именно за моим забором.

То, что остальной город медленно, но верно превращается в руины, было слабым утешением. Согласитесь, не так уже приятно пить кофе на террасе, глядя на облупленное донельзя здание с глубокими трещинами по всему периметру. Этот вид просто мог отрицательно сказаться на моем тонком вкусе. К тому же в голову постоянно лез навязчивый вопрос — как особнячок до сих пор не рухнул, что за чудо, кроме громадных бревен, подпирающих одну из стен, еще держит его на этом свете? Очень скоро до меня дошло: дом по соседству имеет сильные шансы разделить судьбу других памятников архитектуры и максимум через год этот дедушка современного зодчества скончается со страшным грохотом.

Еще ничего, если он ночью рухнет, днем в особнячке — настоящее столпотворение, столько людей погибнуть может, страшно представить. Тем более если это случится после зимы; крыша на особняке такая, словно ее в нескольких местах изрешетили осколки вражеских бомб, а на жаре трупы сильно стойкие исключительно по поводу запахов. В общем, для будущих спасателей работы непочатый край. Минимум пару дней за оградой станут крутиться, от дел отвлекать, запашок, само собой, но, глядишь, рухнувший особняк мой забор может порушить, а это сплошные расходы.

Чтобы сэкономить на грозящем ремонте ограды и спасти от неминуемой гибели старинный особняк вместе с его посетителями, я действовал, как положено настоящему гражданину, состоящему в обществе защиты животных от окружающей среды. Кроме людей, зверья в этом доме хватало. Старинный особняк с незапамятных времен занимала ветеринарная служба города, хотя именно ее сотрудники, а не их пациенты, придали внутреннему виду особняка полное соответствие с его фасадной частью. Даже если бы многочисленные собаки и кошки, которых волочили сюда со всех сторон города, одновременно нагадили в здании, хуже от этого оно бы не стало, учитывая состояние местной канализационной системы.

Чтобы доказать делом свою любовь к родному городу и тревогу по поводу судьбы архитектурных памятников, я предложил нашему мэру вариант — фирма «Козерог» для улучшения работы ветеринаров покупает или берет в аренду здание в другом месте, ремонтирует его, учитывая собачий профиль заведения, и начинает доблестные реставрационные работы по спасению шедевра зодчества. Мэр Пенчук, прошедший в свое время райкомовскую школу, тут же поведал: его главная забота — это народ. Если народ узнает, что кто-то купил разрушающийся особняк, он завоет так, словно заразился чумкой и теряет последнюю надежду вылечиться именно в этом здании. Зато когда особняк просто развалится, так народ протестовать не будет, он как-то успел попривыкнуть, что здания не вечны, а потому — черт с ним, нехай дома рушатся дальше, лишь бы какая-то богатая падла их не прибрала загребущими руками.

Я рискнул напомнить отставному райкомовцу, как на выборах специально поддерживал его противника, чтобы у того не осталось на победу ни единого шанса, а народ сам попросит переселить ветеринаров с морского берега поближе к нуждам людей.

Это же дело государственной важности, вдруг на кошку какого-то работяги срачка нападет, так он на своем производстве вместо того, чтобы обдумывать, как еще больше наработать для блага общества, начнет ронять себе на ногу фрезу от страшных переживаний по поводу домашних неурядиц. Мэр поведал мне: забота о человеке — прежде всего, даже если живот разболится не столько у него, как у близкого, однако народ до сих пор почему-то безмолвствует.

Народ сказал свое слово В горсовет и редакции газет посыпались письма и звонки трудящихся — до каких пор мы будем волочить своих любимцев за город, перегружая и так хреново работающий общественный транспорт? Где реальная забота о населении и социальная защита, независимо от его породы? Почему донельзя больные собаки гавкают в трамваях и пытаются бегать по головам пассажиров за кошками? Вдобавок, караул, куда смотрят народные избранники, завтра памятник архитектуры отправится по прямому назначению еще раньше, чем те, кто под эти памятники вовсе не стремится даже на самом престижном кладбище города.

После всего этого, идя навстречу пожеланиям трудящихся, руководствуясь прочими благими стремлениями по обеспечению достойной собачьей жизни народа вместе с другими делами по гуманитарной помощи от моей фирмы, ветеринарная служба перестала создавать проблемы общественному транспорту и переселилась в прекрасно отремонтированный, а главное оборудованный последними достижениями в области кошачьего здравоохранения дом, чуть ли не в самом центре города. К слову сказать, это здание, если бы не я, тоже имело все шансы грохнуться оземь со здешней силой.

Однако вместе со старинным особняком я приобрел головную боль. Да еще какую. Стройматериалы, рабочие, бульдозеры и краны были уже наготове вместе с дизайнерами, но разве все эти дела принесли столько проблем, как сосед, живущий за забором с противоположной стороны?

Это был единственный человек, которого, несмотря на уговоры Вохи, в отличие от других, не удалось отселить из опасной зоны. Дед с орденскими колодками на рваном пиджаке оказался шибко доблестным и стоял на защите нескольких грядок, словно сорт клубники с его огорода именовался «Сталинград». Ветеран войны грозил вспороть животы прорабов садовыми ножницами и обвинял их в развале Советского Союза, торжественно клянясь, что не позабыл диверсионных навыков, приобретенных под руководством товарища Ковпака. Кроме устных обещаний, он врезал залпом писем во все инстанции, вплоть до благополучно скончавшейся кормушки имени Народного контроля и напугал до смерти работяг, осмелившихся приблизиться к границе его трехсоточных владений.

Пенсионер вел себя еще наглее ленд-лорда, подрывал престиж родины на международном уровне, обзывая строителей недобитыми власовцами-бандеровцами, и эти турки испуганно разбегались, хотя по-русски хорошо понимали всего несколько коротких слов, с помощью которых воинственный дед в свое время строил коммунизм.

Когда ветеранское наступление по всем фронтам приобрело очертание грядущей победы, а на стройку зачастили комиссии с явно голодным блеском в глазах, я вызвал к себе Воху и объявил ему строгий выговор.

Андрей виновато опустил голову, а затем сказал, что он исправится сегодня же. Потому что дед имеет дурную манеру не только ежедневно отравлять жизнь вокруг себя, махать палкой и гавкать на иностранцев сильнее, чем все бывшие пациенты из особняка по соседству, но и купаться в море перед сном. Исключительно для успокоения нервов и чтобы набраться сил перед очередным рейдом по нашим тылам.

Так, в свое время Воха нырнул в одном месте, где плавал морской котик, и тому стало совсем неинтересно подыматься на поверхность моря. Наверняка этот дед тоже хочет отдохнуть на морском дне. Тем более, несмотря на его явно воинские навыки, он не окажет такого сопротивления, как утопший котик из спецподразделения морской пехоты империалистической Америки, нагло мешавшей строить социализм тем, кого оберегал Воха согласно интернациональному долгу по соединению пролетариев всех стран. Сегодня, понятно, американцы уже хорошие, а социализм продолжают строить исключительно диктатуры отнюдь не пролетариата, а потому террорист из-за забора, стоящий на пути прогресса, спасения архитектурного памятника и дальнейшего процветания родины, ничем не хуже того морского пехотинца.

В ответ на предложение Вохи, я сказал: «О пенсионерах, конечно, нужно заботиться, однако не до такой степени». И лично отправился к ветерану с двумя бутылками горючей смеси, твердо усвоив по дороге к его строению времен недоразвитого социализма, что Советский Союз будет восстановлен чуть позже этого особняка, в котором мы понаделаем коммунальных квартир для трудящихся, всех нынешних демократов перевешаем, замаскированных и явных власовцев-бандеровцев с прочими фашистами, прикрывающих свою спекуляцию словом «маркетинг», перестреляем, посадим, перевоспитаем и восстановим забор не только вокруг его дома, но и всей страны.

После второй бутылки дед согласился с моим планом действий по наведению порядка в общественно-экономической жизни, и вместо очередного неопознанного трупа в море на теперь уже моем участке появился отличный садовник. Ветеран получает солидную прибавку к пенсии. Его внучка поступила в институт, а домик стал соответствовать нынешнему дню. Дед с радостью на лице подстригает деревья с кустами и, как мне кажется, уже не мечтает, чтобы мой особняк сверху донизу был заселен рабочим классом из вчерашнего колхозного крестьянства.

Таким образом, я не только восстановил памятник архитектуры, приблизил ветеринаров ближе к нуждам народа, но и обеспечил жильем молодых специалистов из команды Вохи, поселившихся вместе с заместителем коммерческого директора в здании имени Леонарда Вышегородского и двух комнатах моего дома-крепости.

Ограду вокруг небольшого парка-сада ковали не турецкие работяги, прекрасно зарекомендовавшие себя на многочисленных новостройках Южноморска. Хотя один из мастеров-ювелиров по металлу точно турок-месхетинец, однако коллектив беженцев, поселившихся в Южноморске, воистину интернационален. Я стремлюсь поддерживать традиции, ведь прежде наш город привечал любого, независимо от его вероисповедания, национальности или цвета кожи, лишь бы он своим трудом увеличивал богатство общего дома под названием Южноморск.

Вот потому я пригласил этих мастеров с золотыми руками, заранее купил для их семей квартиры, помог получить гражданство и даже прописку, пожизненно обеспечил высокооплачиваемой работой. И они трудятся, да еще как, в то самое время, когда где-то далеко их соплеменники, воспитанные на чувстве единой семьи советского народа, только успевают молотить друг друга.

Раз дерутся, значит это кому-то выгодно. Кто-то же зарабатывал деньги или политический капитал, который в конечном итоге — те же самые бабки, когда мгновенно сбросившие оковы цивилизации дети разных народов, веками живущие бок о бок на одной земле, стали ожесточенно убивать друг друга. Но тогда старшина моего кузнечно-ювелирного цеха азербайджанец Рафик спас своего коллегу армянина Вардана, и теперь они снова вместе, здесь, на гостеприимной земле Южноморска. Мира вам, люди, и процветания, здоровья, денег и счастья детям — вот такая супернациональная идея пришла в голову, когда на моих глазах Вардан и Рафик выковали пробную металлическую лилию для украшения ограды, которая и без этих цветов — самое настоящее искусство, достойное продолжение традиций Востока и кастлинских мастеров.

С Рафиком, правда, пришлось повозиться, он меня все хозяином именовал, на «вы» обращался. Кто знает, может, традиция у них такая, но когда мастера-ювелиры завершили главные работы по отделке одного из подвальных помещений, о котором, кроме них, никто не знает, я не в виде благодарности, а исключительно для поддержания традиций фирмы чуть ли не в приказном порядке потребовал, чтобы все мастера обращались ко мне, как другие, исключительно на «ты».

При этом попросил слегка смутившегося мудрого мастера Рафика об одной услуге. Он ответил: «Конечно» — и чуть было снова не добавил это противное слово «хозяин». Я сказал ему вполне серьезно: если в моем отношении к людям засквозит хоть легкое пренебрежение или попрет из меня наружу совковое самодовольство большого начальника, смотрящего на других сверху вниз, пусть старый мастер изо всех сил огреет меня по хребту одним из тех прутов, что оказались лишними при подгонке ограды особняка. Моего дома. Моей крепости, система защиты которой была продумана до мельчайших деталей.

В лоб этот старинный особняк можно взять только танковой атакой после хорошего артобстрела, потому что постоянно торчащие здесь квартиранты всегда готовы оказать услуги хозяину исключительно здания. Открыть ворота с помощью дистанционного управления, нарубить дров для камина или приветствовать незваных гостей плотным автоматным огнем. Пусть даже эти гости большой оравой в бронежилетах припрут, вряд ли они станут здесь распоряжаться событиями. Я не для того с виду памятник архитектуры в крепость превращал, да и для дорогих гостей ничего не жалко, вплоть до пуль из титана.

Но если они с собой какую-то танкетку прихватят — тоже ничего страшного. Кто-то из квартирантов наверняка сумеет придавить кнопочки на небольшом пульте управления приятными сюрпризами, заложенными под аллеей, ведущей к дому, и вряд ли танкисты успеют удивиться, отчего они едут между небом и землей.

Только вот земные дела меня сейчас мало тревожат, если Гусь в небожители рвется. Нахал, что говорить, несколько лет назад с ножом и охотничьим обрезом себя вооруженным до зубов чувствовал, а теперь ему на мою голову вертолет потребовался.

Насчет вертолетов я давно задумывался, еще тогда, когда на чердаке дачи поселился Астроном, которого милиция активно разыскивала. Вовсе не за тем, чтобы присовокупить к его боевым наградам еще одну медаль, а за убийство и нанесение тяжких телесных повреждений, за то, что Астроном повел себя так, как его воспитывали перед отправкой умирать за чьи-то многомиллионные интересы под названием «интернациональный долг». И Астроном оплачивал долги, сделанные совсем другими людьми.

Вообще-то уголовников я никогда не покрывал, однако Астронома поселил в своем доме оттого, что он поступил исключительно как настоящий мужчина, не струсивший, не снесший оскорбления, не убежавший от пьяной толпы номенклатурных подонков районного пошиба. Нет, лучше пусть меня Рафик прутом огреет, чем начну вести себя подобно тем идиотам.

То, что он настоящий мужик, Астроном доказал последним днем своей жизни, но на его могиле салютов не было, никто не говорил, что в сердцах людей он останется навсегда, а подвиг его бессмертен. Все это ложь и словеса, кто о тех подвигах помнит, кому они были нужны? И могилы у Астронома нет. Я похоронил его по старинному воинскому обычаю после того, как мы вдвоем явились без приглашения на экстренное заседание фирмы «Ромашка» и перебили всех, начиная от директора, выпускника тамбовской академии, и заканчивая его охраной, половина из которых, подобно коллегам, в эту самую академию отчего-то не стремилась, несмотря на достойный ее образ жизни. Впрочем, мы с Астрономом их перевоспитали гораздо надежнее, чем все эти зоны-академии, кузницы кадров преступного мира, созданные словно нарочно для того, чтобы у ментов постоянно возрастал объем работы.

Астроном погиб в перестрелке, мне удалось выжить, свято место пусто не оказалось. «Ромашка» ушла в прошлое, но ее трудовые традиции продолжают другие фирмы. В частности, Гусь. Однако место Астронома с его чердачным оборудованием по слежке за чистотой воздуха вакантным не осталось. Больше того, с сегодняшнего дня там постоянно не один, два квартиранта отдыхают, в конце концов, мы с Рябовым постоянно подстраховываем друг друга, а на чердаке, кроме снайперовской винтовки «В-94», заряженной бронебойными патронами скромного противотанкового калибра, имеется не очень компактная, немного устаревшая штучка, с помощью которой за пару секунд из большого вертолета можно устроить маленький фейерверк. Я не для того столько сил и денег угробил на реставрацию архитектурного памятника, чтобы какие-то гуси бескрылые своими вертолетами могли испортить внешний вид беззащитного здания.

Гусь меня завтра убивать будет, значит впору из кабинета перебираться. Он же сам не прилетит, уже в своем логове зарылся. Пора и мне в подвал спуститься, которому нипочем даже ракеты «черной акулы». Пусть я сильно сомневаюсь, что гусята прилетят на таком вертолете, однако, как говаривает Сережа, береженого Бог бережет. Тем более в этот раз Рябов не возражает против повышенных мер безопасности, к которым я люблю прибегать.

Мой подвал — не гитлеровский бункер, конечно, но при большом желании из него можно выйти в стороне от дома, осмотреться в хорошо замаскированном гроте, где хранится небольшой запас денег, которые никогда не будут подлежать обмену, документы и легкие водолазные костюмы с аквалангами. А чтобы не шастать под водой с пустыми руками, есть возможность прихватить с собой даже небольшой автомат, слегка похожий на любимый Рябовым «Узи». В отличие от Рябова, я по поводу этого пистолет-пулемета «Узи» остаюсь при своем мнении, к тому же под водой он напрочь стрелять саботирует. Пусть наш «апээсик» всего на килограмм тяжелее, в море этой разницы особо не чувствуешь. Впрочем, что под водой, что на воздухе, он готов работать со скорострельностью пятьсот выстрелов в минуту. Во всяком случае инструктор, который натаскивал меня под чутким рябовским руководством, в конце концов остался доволен не только своим гонораром.

По поводу безопасности у Рябова всегда был пункт со сдвигом, хотя уже несколько раз его дрессура сказывалась на состоянии моего здоровья. После упражнений с автоматом Сережа примотал мою ударную левую к туловищу, и, хотя я вертел ластами ожесточеннее, чем русалка хвостом, о ведении огня с помощью одной руки не могло быть и речи. Может, наши конструкторы подговорились к своим изобретениям одноруких не допускать, что нож «Леший», что «АПС» на них явно не рассчитаны. Я, правда, пытался выяснить у Сережи: можно ли застрелиться из автомата, если у аквалангиста перебиты ноги? На тренировках Рябов командовал мной, как хотел, потому пришлось молча проглотить все ответные матюки и наловчиться плыть под водой так, как будто левую руку у меня уже отжевала акула, одновременно стреляя правой из четырехствольного подводного пистолета «Ланседжет».

Подготовке с холодным оружием Рябов особого внимания не уделял, равных мне в этом искусстве Сережа не встречал, хотя покойный Вышегородский несколько раз орал в его присутствии, воспитывая зятя, что, по его мнению, моим основным призванием является автомат, а не мозги. Прав был старик, что и говорить, ум у меня до сих пор в дополнительных извилинах нуждается, иначе не стал бы собственноручно Пороха резать, а затем в подвал нырять.

Подойдя к громадному стеллажу с лежащими в специальных гнездах бутылками, прикасаюсь к шероховатой поверхности стилизованной под старину стены. Стеллаж пошел вперед, открыв проход в потайную комнату, откуда можно выбраться в тот самый только мне и Рябову известный грот. Зато попасть сюда, кроме меня, никто не сможет, волшебная стена реагирует на прикосновение исключительно моего большого пальца. Доведется его потерять, придется пользоваться запасными ключами. В виде матриц, хранящихся в трех разных сейфах. Без них в помещение за стеной не попасть, такой слой железобетона можно сносить исключительно аммоналом, но при этом ни один идиот не пробьется к заветной цели. С верхними этажами на голове это сделать затруднительно.

Мягкий неоновый свет залил небольшую комнату, я сел в простенькое пластиковое кресло, стоящее у крохотного столика, прикурив сигарету. Тишина и спокойствие, наверху такая круговерть, подумать не дадут. Сабина активно готовится к приему в честь дня рождения нашего главного сокровища. Он свои именины дважды празднует. Сперва так называемые взрослые, а на следующий день — детские.

В моем доме-крепости детские именины Гарик отмечал дважды в жизни — первый и последний. Что эти детишки натворили, вспоминать лишний раз неохота, такой погром устроили, словно смерч по этажам прошелся, разбитая ваза мастерской Сацума стала всего одной из незначительных деталей этого праздника.

Ваза — еще ничего, равно, как и добрая половина тереховского сервиза. Кто-то из Гарькиных гостей посчитал: многовато девять нитей основы на один сантиметр шпалеры «Борьба хищных зверей на водопое». Этот квадратный сантиметр двести лет назад неделю ткали под строгим присмотром художника Каравакка, мой сопливый современник с ним куда быстрее расправился.

В отличие от вазы, на гобелен я рукой не махнул, отдал его в реставрацию. Еще бы, таких настенных ковриков с весьма импонирующим мне сюжетом три штуки на весь мир. Так Студент поведал, полчаса тыкая пальцем в «Каталог предметов искусства, составляющих собрание князя Федора Ивановича Паскевича». Подумаешь, событие; не говоря о коллекции, князь свой каталог два года составлял, зато большевики за день управились, все разворовали, вплоть до пресловутой ковровой борьбы хищников.

До серебряного корчика семнадцатого века один из наследников продолжателя их славных дел добрался уже в моем доме. Сам видел, как сынок банкира Власова с этой посудой на голове вышивал. Ну и времена, бывший пролетарий Власов, рабочая косточка, вкалывавший на заводе в течение двух месяцев, прежде чем на четверть века приступить к партийной работе, просто был обязан объяснить сыну — нельзя всякую старорежимную гадость в руки брать. Может, из этой посуды какой-то царь-кровопийца водку лакал, а ты ее на свою башку примеряешь. Впрочем, насчет старого режима я преувеличил. Теперь старый режим — не царизм проклятый, а партия с направляющей ролью, которой банкир Власов служил верой и правдой. И даже сейчас, если вникнуть в суть, продолжает это дело.

После именинного разора я даже не обратил особого внимания, что у столика из тополя работы Стасова одна ножка не выдержала испытания временем и боевого задора Гарькиных гостей. В общем, тогда до меня окончательно дошло: свой очередной день рождения со сверстниками Гарик будет отмечать в моем ресторане. Остается надеяться, что до среды его успеют привести в нормальный вид для приема гостей по предварительной записи. Что поделать, жаль, конечно, загружать своих сотрудников дополнительной работой, но ведь дети — наше будущее, куда от этого деться, даже если после их веселья понадобятся малярные работы.

Но это мероприятие планируется на послезавтра. До него еще дожить нужно, потому что завтра Гусь попытается доказать, насколько, по его мнению, я задержался на этом свете. Однако он не первый такие выводы делает, да и о достойном ответе я позаботился давно, потому что каждое завтра готовится вчера.

Каким патриархально-спокойным было это вчера. Инженеры уже не шарахались при виде компьютеров, инфляция исчислялась тысячами процентов, а блатные считали себя вооруженными до зубов, располагая обрезами охотничьих ружей, допотопными наганами, антикварными автоматами «ППШ», а кто разживался «калашниковым» или «макаром», сконструированным полвека назад, тот вообще в королях ходил. Равно, как и обладатель «ТТ».

Насчет «ТТ» я немного погрешил; эта машинка, несмотря на возраст, до сих пор в чести. Не потому, что такими пистолетами армейские склады загружены под завязку, «ТТ», в отличие от того же «ПМ», хотя старше последнего, но с бронежилетом при стрельбе в упор справляется.

В моем арсенале есть несколько стволов, ставших сегодня излюбленной игрушкой японских гангстеров. Не китайские подделки под добрый старый «ТТ», а наше добротное оружие, прекрасно зарекомендовавшее себя на международном рынке из-под полы.

Все бы нам на иностранцев оглядываться, сам несколько лет назад так рассуждал, когда, кроме «макаровых», на вооружении моей команды была исключительно стрельба иностранного производства. Зато в ментовском музее так называемой боевой славы по местам разборок до сих пор хранится антикварный итальянский автомат, сконструированный Луиджи Франчи. Я его оставил в ресторане «Баркас» после того, как мы с Астрономом навоевались там до последней капли крови «Ромашки».

Жаль, конечно, старинной вещи, однако, если честно, отдаю предпочтение другим предметам итальянского антиквариата. Тем более вместо брошенного грязного ствола Франчи у меня другой имеется. Той же фирмы. Не автомат, правда, а охотничье ружье. Только отчего-то эта шестизарядка — гражданский вариант армейской винтовки «СПАС» — приобреталось не для охотников-любителей, а для нужд Федерального Агентства Правопорядка. За кем федералы полюют на российских полях — их дело, а мне такое ружье явно пригодится для гусиной охоты. Надежная штучка, двойная система предохранителя: стоит отпустить пистолетную рукоять у откидного приклада — и спусковой крючок тут же блокируется. Хочешь картечью бей, хочешь пулей, а главное этого Франчи, как предшественника, бросать необязательно, гладкий ствол баллистической экспертизе не поддается. Кроме такого явного преимущества перед грозным нарезным оружием, у ружья полно других достоинств. Разве можно из гладкого ствола вести поединок с людьми в бронежилетах, да еще с расстояния, превышающего сотню метров? Бред да и только, скажут те же эксперты и федералы. Однако у меня другое мнение. Если патроны вместо свинцовой дроби снарядить стальной, то ультрасовременный «броник» легко превращается в сито. При этом, конечно, палить нужно с дистанции до пятидесяти метров, но как быть, если у противника автомат, прицельно пуляющий на гораздо большее расстояние? Ничего, у меня на этот случай еще одно ноу-хау имеется. Под названием «Зенит».

Это не широко известный фотоаппарат, а специальный патрон, о существовании которого мало кто подозревает Он был разработан в свое время исключительно для охотников-любителей. С кремлевской пропиской. Тихий звук при выстреле, минимальная отдача, но разве это главное? Такой пулей со стабилизатором из гладкого ствола можно спокойно лупить медведей-лосей на расстоянии, превышающем триста метров. И не только их, но и гусей в бронежилетах. Оптика, правда, хорошему результату не помешает. Есть у меня и прицелы, причем такие, о которых кремлевские мечтатели могли только догадываться. Самый настоящий «Гепард» — это вам не разрекламированная оптика, которую можно приобрести даже на любом из расплодившихся везде и повсюду блошиных рынков. С теми прицелами все ясно — кухонная сборка, прибор характеристикам не соответствует, при втором выстреле он норовит скончаться быстрее противника.

Другое дело «Гепард», снабженный лазерным целеуказателем с красной точкой в окуляре прицела. Он значительно уступает в размерах менее надежным приборам; в «Гепарде» применен фотокатод из арсенида галлия, а следовательно, дальность видения возрастает до пределов мечтаний ночного охотника. С приборами ночного видения у меня тоже все в порядке, даже очки имеются, с виду обыкновенные противосолнечные, однако о таких федералы думать не смеют. Равно, как и генерал, который мне карабин подарил.

Карабин — он ведь для звериной охоты. Дорогой, как отметил Вершигора. К чему на него дешевый прицел цеплять? «Гепард», в отличие от МЦ ручной сборки, всего-навсего три штуки зелени стоит. Да и не нужен мне карабин, единственное оружие, сведения о котором имеются у ментов из разрешительной системы, для гусей ружьишко фирмы Франчи в самый раз будет. Тем более я левша.

По такому поводу Рябов однажды меня револьвером одарил. Вообще-то мне пистолеты больше нравятся, однако даже плечевая кобура для левши — и то проблема. Вот он, Сережкин подарок, лежит отдельно на полочке — «Сингл Экшн Арми». Самый настоящий антиквариат фирмы знаменитого Кольта — подлинное изделие страны мускатных орехов с клеймом «Хатфорд» на казенной части. Это чуть ли не единственный случай в мировой практике, когда револьвер выпускался именно под левую руку. И что интересно — для тех же федералов.

Только не российских, а американских. Не для Агентства Правопорядка, Россия и правопорядок сейчас понятия плохо совместимые, а специальная разработка для солдат федеральной кавалерии. Так, по крайней мере, Сережа пояснил. Устав предписывал кавалеристам перезаряжать револьвер в седле, держа его в левой руке с поводьями. Потому дверца оружия и находится справа. Иначе его перезарядить просто невозможно. Однако я сказал Рябову — за подарок, конечно, спасибо, но такой револьвер для меня не подходит. А как же иначе? В кавалерию меня примут; в седле держусь не менее уверенно, чем за рулем автомобиля, только, боюсь, придется устав нарушать. Ведь как ни крути этот кольт в седле, он опять-таки удобен исключительно для правши. На земле — другое дело, может мне и сгодиться.

Просто обидно. Почему пистолеты выпускаются с упором для большого пальца в расчете исключительно на правшу? Явная дискриминация, минимум двадцать процентов населения планеты свободно владеет другой рукой, а уж если речь заходит о поединках, то тут у левши перед правшой преимущество явное, не зря один великий мастер фехтования с детства из своего сына искусственного левшу лепил. И вылепил на погибель противникам. Добро бы только преимущество в поединках, а сколько среди нас выдающихся людей. Кто паровоз придумал? Точный ответ до сих пор не ясен, зато блоху подковал именно Левша. Так что мне после всего этого перед праворукими иноземцами преклоняться? Ни за что. В былые годы приходилось, а теперь — дудки. Сегодня наши левши развернулись, сама жизнь заставила вояк бегать к ним. Прежде всякие спецназы и ментов автоматы Калашникова с «макарами» устраивали, о большем, чем «Стечкин», и не задумывались, а как столкнулись с таким-то вооружением против оснащения криминалитета, с ходу к левшам побежали. Когда-то генералы цедили оружейникам: да спрячьте ваши изобретения, кому они надо? Есть «калашников», который весь мир покупает, а большего, чем «макаров», ментам и не требуется. Они и так его всем личным составом Советского Союза два раза в год используют.

Зато теперь искусство оружейников очень даже потребовалось, причем в срочном порядке. Против оснащения их спецназов в руках наших гангстеров погоном и «макаром» много не навоюешь. Даже я это понял, с генералом встретился от имени шейха — коллекционера новейших достижений российской стрельбы в ограниченном миллионом долларов количестве. В результате располагаю не только уникальным охотничьим карабином, но и более дешевыми штучками. Вот они, последние достижения потомков Левши, в строгом порядке, заботливо смазанные маслом, хотя здесь поддерживается постоянная температура. Слегка похожий на «узи» ОЦ-22, пистолеты-пулеметы «Клин», «Бизон», пулемет для бесшумной стрельбы «Кипарис», малогабаритные пистолеты и револьверы «Малыш», «Грач», «Гном», «Удар». Только вот гусят привечать таким оружием не след. Равно, как и четырехствольным пистолетом «Оса» с электровоспламенителем, я ведь в «Аладине» под металлиста работал, потому впору выбрать что-то из милого семейства револьверов «Никель», «Кобальт» или «Титан». Ручной пулемет «Кастет» для их зубов слишком жирно. Чего мне еще потребуется? Фонарик «Маглайт», передатчик «Кенвуд», несколько ножиков — в обязательном порядке. Вот он, пояс с шестью метательными ножами, лежит на красивом удлиненном кейсе, содержимое которого мне тоже не подходит все по той же леворукой причине.

«Гроза» из кейса предназначена исключительно для правши. Не оружие, а наконец-то сбывшаяся мечта террориста, осуществленная на модульном принципе. В аккуратных гнездах футляра лежат оружейные части, которые можно собрать по желанию хозяина. Хочешь малогабаритный автомат с рукояткой для удержания левой рукой — пожалуйста, не подходит — снимай эту рукоять, держись за обрезиненный корпус глушителя, он заместо цевья будет, ставь снайперский прицел — и пали одиночными. Если снайперская винтовка не устраивает, нехитрая операция — и в руках пулемет, который за полминуты можно превратить в гранатомет. Ох, как бы он мне пригодился, однако и без меня есть кому пользоваться стрелково-ракетным комплексом.

Не люблю револьверов, но один точно придется взять, тяжеловат, правда, однако для приготовления гусиных потрошков придется попотеть. Чего там еще? Костюмчик, отнюдь не питательный крем для лица, гранаты брать не стану — это самый настоящий бандитизм вручную швыряться, а вот «броник» пригодится. Три килограмма лишней нагрузки, однако гусята своими «парабеллумами» его не расковыряют. Да что их пистолеты, даже новейший пистолет-пулемет «Клин» и то пасует против бронежилета «Грань».

Однако глупо считать себя умнее других. Как гласила одна закрытая справочка, на вооружении этой группировки и стрелковое оружие имеется. Потому придется корсетик приодеть, зря что ли покойный Порох меня пидаром нарек? Пусть его ребятам будет приятно, как их уже зарытый в только гусям известном месте Порох был прав в своих подозрениях по поводу моих пристрастий.

Значит так, питаю это самое пристрастие к дамскому туалету под названием «Корсет», своеобразному нагруднику с пластинами-вкладышами, одеваемого на бронежилет. Теперь пусть гуси палят по мне из «ТТ» и «калашниковых»… Какие там пули? Расположенный поверх пластин слой весьма интересного материала сглотнет не только их, но и осколки, возникшие при столкновении пуль с «Корсетом».

Все отобранные сувениры по поводу завтрашней гулянки я тщательно протер, освобождая от смазки, набил подсумки боеприпасами и, радостно предвкушая предстоящий праздник, поднялся наверх. День рождения сына, в конце концов, счастье какое, наследник растет, розовая мечта жизни моего покойного тестя. Со временем дело перейдет к нему, как и было договорено со стариком. Я сдержу слово и уйду на покой, хотя слабо представляю, что это такое.

Впрочем, об этом рано, не потому, что покой мне только снится. О нем я вовсе не мечтаю. Пока главное — пережить завтрашний день.

Хорошо, что мы с Костей поссорились, иначе они бы с Гарькой весь дом перевернули уже в половине третьего. Я ведь прием на четырнадцать часов не случайно назначил, в конце концов это — всего лишь детские именины. Жаль, отпраздновать такое важнейшее событие не придут Саша с Мариной, но их отсутствие, в отличие от Кости, именинник как-то переживет.

— Дорогая, — обращаюсь к супруге, руководящей расстановкой столов в зале, куда при большом желании влезет расширенный совнарком ордена тамплиеров трехсотлетнего созыва, — я тебя поздравляю.

— Удивительно, как ты среди дня дома оказался? — поблагодарила меня жена и тут же настроила свою шарманку на излюбленную мелодию. — Ну, как ночку провел? Доскакался, уже нет сил дальше по сукам гладью…

— Дорогая, ты абсолютно права, — мгновенно соглашаюсь с Сабиной. — Это было на берегу моря… Стиль баттерфляй на водной глади мне демонстрировали бляди. Потом я их всех перетрахал. По три раза…

— Ясно, — процедила Сабина, подозрительно глядя на меня. — Пушкина он с ребенком читает, выводы…

— Выводы как нельзя проще, — искренне радуюсь, что жена не стала уподобляться неизвестно куда подевавшемуся Педриле, уничтожающего мою нервную систему надежнее тротила. — Я ведь начал с поздравления. Так вот, мне кажется, Гарик будет золотым медалистом.

— Серьезно?

— Можно подумать, ты меня не знаешь.

— В том-то дело, что знаю, — уже не дуется Сабина. — Дорогой, зачем ты хочешь казаться хуже, чем есть на самом деле?

— Форма защиты от твоих беспочвенных обвинений. Если бы я не выдумал, что ночью был у девочек, ты бы до сих пор развивала свою излюбленную тему. Я даже сегодня дома остался, а ты…

Сабина с нежностью прильнула ко мне; как же, такой примерный семьянин. Жди, дорогая, когда бы не требование Рябова после очередной бессонной ночи, ты бы меня сейчас здесь только с миноискателем могла выпасать. И так скажи спасибо, что я ближе к рассвету домой добрался, больше того, задрых рядом с тобой, а не в кабинете.

— Дорогой, сходи к Федору Игнатьевичу, принеси цветы, — деловым тоном скомандовала мне супруга, развивая успех на семейном фронте.

Разве я когда-то отказывался от работы по домашнему хозяйству? Тем более от встречи с самим Федором Игнатьевичем, который стал для Сабины еще главнее массажистки и персонального врача, ежегодно выискивающего при ней мешок новых болезней. Федор Игнатьевич, бывший противник, а ныне садовник, постоянно таскает Сабине какие-то цветы в живом и отварном виде для поддержания красоты в доме и слабого организма моей супруги. Я бы на месте Феди ее раз и навсегда горячей смолой напоил, однако это только с нами ветеран был таким военным, от вида Сабины он постоянно бледнеет и торчит на ней, как вилка в заднице.

Выйдя в холл, я мгновенно отскочил в сторону и занял круговую оборону, успев заметить самого грозного врага на своем жизненном пути. Однако рыжая скотина отчего-то не удосужила меня пристальным вниманием. Педрило лениво зевнул и взглянул на меня, как румынский парламентарий на гея. Неподалеку от Педрилы степенно прогуливалась такая же волосатая тварь пепельной окраски. Наверняка этот персидский выродок подмогу вызвал, самостоятельно со мной справиться ему не по когтям, решил я, но внезапно вынырнувший с улицы Гарик доказал, что мой вывод был ошибочным.

— Скейт купил, — сынок продемонстрировал мне пятидесятидолларовый кусок пластика на роликах. — Папуля, он тебе нравится?

— Конечно. Да, хочу тебе еще один подарок сделать.

— Какой? — обрадовался Гарик.

— Можешь опять смело ходить в школу.

Выражение лица Гарика изменилось настолько, что мне пришлось срочно засомневаться в необходимости среднего образования и ремонте школ.

— Чтоб она уже сгорела! — сын рассудил в точности, как его папаша много лет назад.

— Я не против, — откровенно признаюсь Гарику.

В самом деле, если школа сгорит, значит в срочном ремонте она нуждаться не будет.

— Гарик, а эта тварь откуда взялась? — указываю рукой на лениво потягивающуюся пепельную котяру.

— Это тебе не просто так, — поднял для важности палец Гарик, — она знаешь какая… Породистая. Еще больше нас.

— То есть?

— То есть, то есть, — моя недогадливость привела юбиляра в состояние легкого раздражения. — Я в свою метрику смотрел. Там ты и мама. А у нее даже прабабушки пишутся.

— А так это кошка? — наконец-то догадался я.

— Ты что, тупой? Конечно. Ее тетя Света принесла. Такое имя, я не выговорю. Педрило будет с ней гулять. А потом тетя Света мне даст котика. Или сто баксов.

— За сто баксов сам с ней гулять можешь.

— Папуля, они же не просто гуляют, а трахаются, — просветил меня сынок и угнал наверх.

Выйдя из дому, я понял — вот где деньги зарыты. Завести, что ли, сто кошек, это какие же урожаи зелени можно собирать. Ну, Педрило, альфонс паршивый, за сто долларов трахается. А у нас почему-то все наоборот, мужики за дам платят. На черта эта тетя Света, корова жирная, сюда свою кошку притаскала? Да за сто баксов трахнуть ее кошку стояла бы очередь мужиков без хвостов. Кругом один разврат, ума не приложу, как при таком окружении сохраняю душевную чистоту и супружескую верность.

Эту самую верность мне удалось сохранять еще целых двадцать минут. Осень выдалась на удивление теплой; розы как назло распускались ежедневно, и Федя тут же от души угостил меня свежезалепленным вареньем из их лепестков с крепким чаем, настоянным на мелко нарубленных малиновых ветках.

Вместе с нами за столом чаевничала его внучка, ставшая студенткой исключительно благодаря воинским подвигам деда за моим забором. Передав садовнику просьбу жены, я налил себе вторую чашку чая и спокойно рассматривал изображение молодого Феди, висящее в рамочке на стене, с головы до сапог в орденах и медалях.

Когда садовник услышал имя моей жены, он встрепенулся, словно под его окном заявился израненный трубач и заорал: «Инвалиды и убогие, ветераны и пенсионеры, все бойцы побиты, айда на борьбу с буржуинами!»

— Сейчас сберу, — выскочил из-за стола героический защитник несуществующей страны. — Ты здеся сиди, я по-быстрому. Десять минут!

— Поспешность нужна при ловле… — начал я, однако Федя по-боевому рявкнул:

— Соплив еще отцов учить. Сиди здеся, я тебе категорически говорю. Ирка, дай ему варенья!

Стоило садовнику выскочить за дверь, как я неожиданно для самого себя спросил у его внучки:

— Ира, ты мне дашь?

В то время, когда я поступал ее в институт, Ира, помнится, смотрела на меня, словно я был не кем-нибудь, а старшим сержантом или даже ротным командиром ее доблестного деда. Однако сейчас девушка предельно откровенно поведала мне почти по-пушкински:

— Всем давать — поломается кровать.

Не люблю, когда из слов собеседника можно сделать двоякий вывод. Потому и пробормотал:

— Нам кровать без особой надобности.

С той стороны, где несмотря на прохладную погоду, продолжали тянуться к неласковому солнцу цветы наверняка открылась ничего не значащая картина — мы с Ирой у распахнутого окна. Дед доблестно трудился, что-то бормоча под нос, и осматривал каждый цветок с таким чекистским подозрением, словно любая из роз могла оказаться диверсанткой, засланной на его огород для порчей и вредительства. Действуй в том же духе, Федя, подумаешь, десять минут, Наполеон гораздо быстрее управлялся, мне есть с кого брать пример. Давай, дедуля, внучка тоже уже дает. Время пошло!

Ира перегнулась через подоконник, я пристроился сзади нее, однако, в отличие от девушки, зорко следящей за действиями деда, старался резко не вмешиваться в трудовой процесс. Внучка садовника наглядно доказывала — трудовая отдача молодежи достойна славных дел не только отцов, но и более старшего поколения.

— Дедушка… — срывающимся голосом проповедовала Ира, обращаясь в сторону спины передвигающегося на корточках ветерана. — Левее… Еще чуть-чуть. Давай… Еще… Хорошо…

— Не учи ученого, — отозвался Федя. — Чевой хорошего ты здеся углядела? Слева, говоришь? Рановато, опосля сберу.

— В самый раз… — не согласилась с родственником Ира. — Ну давай посильнее…

— Где я тебе ее возьму? Стебель у всех слабоват, погода все-таки.

Федя развернулся и взглянул на любимую внучку, нежно смотрящую на него. Ира положила подбородок на ладони, упершись локтями в подоконник, однако, в отличие от верхней части туловища, его нижняя половина, скрытая стеной дома, работала с изумительной частотой. Мне даже не нужно было шевелиться, а потому я, попыхивая сигаретой, веско дал ценное указание садовнику:

— Ты кончай это дело, а то простудишься.

— Погоди, — явно разделял мысли внучки Федя, — еще маленько осталось. Пару чайных — и все.

Федя окончательно выполнил просьбу жены, когда мы с Иришкой решили выпить по чашечке чая.

— Отличное варенье, — заметил я. — Сама делала?

Ира с блестящими исключительно от похвалы глазами молча кивнула головой.

— В институте как? — интересуюсь разницей между средним и высшим образованием и с ходу пытаюсь разобраться без студенческих подсказок. — Стипендию наверняка не платят.

— Второй месяц… — пожаловалась Ира.

Девушка хотела что-то добавить, но в это время на пороге комнаты появился ее родственник.

— Смотри какие, — потряс цветами под моим носом садовник и гаркнул: — Кончай здеся курить! Ирка, окно закрой! Холод напускаешь!

— Ничего веник, — оценил я красоту цветов, и садовник попер на меня еще решительнее, чем немецкий танк на Курскую аномалию.

— Молчать, сопляк! Ишь, таку красу веником обгавкал. Вот смотрю я на тебя и мерекаю. Как за такого байструка Сабина Леонардовна вышла?

Когда садовник произнес имя моей второй половины, его мужественное морщинистое лицо отчего-то сразу напомнило выражение морды Педрилы, наблюдающего за своей хвостатой невестой.

— Ошиблась Сабинка, — сказал я, принимая букет.

— Вот и говорю, — обрадовался Федя, — такая женщина, а живет с тобой. Разгильдяй! Опять ночью где-то шемонался, рыло наглое! А она, бедная, все в окно глядит.

Я чуть было не подумал: Сабина вела себя у окна, подобно супругу, тем более, квартиранты в доме постоянно, молодые здоровые бугаи, разве я был когда против, чтобы ей кто-то уделил повышенное внимание? Да нет, это вряд ли, жена отчего-то не хочет найти зама по моей части. Ничего, потом локти кусать начнет, когда климакс в двери постучит. Тук-тук… Ну точно как садовник.

— Ладно, Федя, не выступай, — говорю примирительным тоном.

— Что ладно? Бери цветы и дуй к жене, лишенец. Попался бы ты мне! Я б с тебя человека сделал! Только армия с вас их сделать может. Бездельник! Ты б у меня с сортира не вылазил, зубной щеткой очко драил!

— Дедушка… — попыталось стать на мою защиту подрастающее поколение, однако я решил полагаться исключительно на свои силы:

— Спасибо, Федя. И на добром слове тоже. Ирка, на тебе стольник, конфет купи, или чего там еще дети любят?

— Бери, бери, — ободрил слегка смутившуюся внучку садовник. — Он хочь разгильдяй, а добрый, сволочуга. Чевой там дети любят? Всякую дрянь, гадость иностранную…

Я выскочил за дверь, чтобы не присутствовать при воспитательном процессе, и гордо понес перед собой букет цветов. Ишь, красавицы-розочки, недолго вам осталось. Сабина бесценная, жена дорогая, вечером вам всем капут устроит, поголовно в распыл пустит, чтоб питательную маску, страшную до отвращения, на своем и без того свежем лице сотворить. Туда вам и дорога, цветы запоздалые. Одно расстройство на душе — отчего это я до кота равенством не вышел? Ему платят за резку, а у меня все наоборот. Зря, что ли, Сабина в свое время орала: у нас вообще все не как у людей? «Волгой» меня попрекала, говорила, я и в этом выделиться хочу, другие-то на «вольвах» и «мерседесах» разъезжают.

В развитие автотранспортных рассуждений, я увидел отъезжающие в сторону ворота и вышедших из флигеля охранников, мимо которых проехало несколько машин, остановившихся непосредственно возле стен моей крепости. Не знаю, кто именно находится в джипах, но в головной машине явно Джеймс Бонд. Ошибиться я не могу, только агент № 007 разъезжает на «Золотом глазе». В этом году американцы о бондовских приключениях очередной фильм сняли с одноименным названием, мне его Гарик демонстрировал, когда я с дыркой в плече бездельничал. Один в один даже цветом этот «БМВ Z-3» как в кино. Классическая форма родстера, внутри бортовой компьютер, автоматическая климатическая установка, но главное, за пять секунд авто с акульими жабрами на крыльях развивает скорость до ста километров в час.

Вот теперь можно быть спокойным за свою дальнейшую судьбу. Что мне всякие-разные гуси, Арлекины, таинственные Петровичи, шаровики Педрилы и отважные старлеи? Да я теперь на всех плевать хотел, с места не сдвинусь, собственный зад оберегая. К чему это, если ко мне пожаловал не кто-нибудь, а человек, уничтожающий всех негодяев планеты в течение полувека.

— How are you Mr. Bond? — здороваюсь я и протягиваю ему предназначавшийся Сабине букет цветов.

Мистер Бонд не успел ни принять цветы, ни ответить на мое приветствие оттого, что прямо на нас мчался виновник завтрашнего торжества. Гарик резко развернулся на месте, соскочил со скейта и заорал:

— Здравствуй, дядя Гриня.

— Ну, давай петушка, Гарольд, — протянул моему наследнику свою мощную длань Григорий Березовский, в сравнении с которым тот самый Бонд иногда мог бы показаться главным неумехой туманного Альбиона.

Гарик доблестно потряс руку Березовского, а потом с деловым видом поинтересовался:

— Дядя Гриня, тебе котенок надо?

Березовский вопросительно посмотрел на меня.

— По-моему, он хочет получить предоплату, — откровенно признаюсь Грише.

— Да? Ну, даешь, Гарри. Весь в папу, — вряд ли это сравнение мой сынок воспринял в качестве комплимента, потому что моментально выпалил:

— Дядь Гриня, сто баксов — и котик твой.

— Дядя Гриня больше кошечек предпочитает, — поведал я сыну, и Березовский с ходу перевел разговор по поводу своих пристрастий в сторону завтрашнего юбилея:

— Гарольд, машина нравится?

— Ничего. Как у Бонда.

— Тогда держи ключ. Он твоя, именинник.

Гарик недоверчиво посмотрел в сторону «БМВ» и поблагодарил:

— Подумаешь, у меня скейт есть. А машину водить я не умею. Потому что не достаю до педалей.

— Подрастешь, научишься, — обнадежил Березовский, однако мой сын проявил природную мудрость:

— Ну да. Пока вырасту, она немодной станет. Вот когда вырасту большой, тогда и подаришь.

— Договорились, — не стал настаивать Березовский. — Тогда говори, чего сейчас желаешь?

— «Магнум»! — выпалил мой наследник и пристально посмотрел на доброго дядю.

Березовский недоуменно взглянул на меня. Я решил по такому поводу не продолжать одаривать его букетом, протянул цветы Гарику и сказал в приказном порядке:

— Отнеси маме.

Гарик снова удивил меня. Вместо того, чтобы ответить, мол, сам тащи или послать меня вместо к Сабине прямиком в зад, он молча подхватил цветы и резво умчался в дом.

— Растет пацан, — глубокомысленно заметил Березовский.

— Чужие дети всегда быстро растут.

— И не скажи, — вздохнул дядя Гриня, наверняка вспомнив о подвигах своего отпрыска. — А чего он хочет именно «Магнум»?

— Потому что лепит жизнь со своего главного дружбана, моего бывшего начальник отдела снабжения. Только, Гриша, не вздумай…

— Я отвечу за свое слово. Будет ему «Магнум», — не обратил внимание на начало моей просьбы Березовский и громко рассмеялся. — Самый настоящий «Магнум».

— С тебя станется. Только учти, Гарик именинник завтра…

— Мне завтра в Италии нужно быть, так что…

— Так что будешь там послезавтра. Ничего страшного.

— Как сказать.

— Извини, но мне кажется, тебе просто необходимо побывать на этих именинках.

Березовский, немного подумав, ответил:

— Если так, Италия подождет.

— А куда она денется? Пошли выпьем.

— Ты что, я же за рулем, — с деланным ужасом произнес Березовский и хлопнул меня по плечу:

— Айда!

С Гришей меня связывают давние дружеские отношения. Он коренной южноморец, а нас в некогда благословенном городе осталось всего ничего. В основном, все уехали. Однако мы рискнули остаться, выжить и даже за несколько лет разбогатеть так, как и не снилось новоявленным и старым американцам.

Березовский — серьезный мальчик, перекидкой энергоносителей не ограничивается и прокручивает дела куда поинтереснее. Когда многие бросились торговать подержанными машинами, они поставили на Японию, где автомобили можно было взять гораздо дешевше из-за правого руля. А Березовский рванул в Германию и, кроме прочих дел, открыл диллерскую контору по продаже «мерседесов». Многие решили, что он с ума сошел, ведь «мерс» вдвое дороже той же «тойоты».

Прошел буквально месяц, и появляется Указ о запрете ездить на автомашинах с правым рулем. Указ был продиктован исключительно чувством тревоги за безопасность граждан. Только думаю, по-настоящему его диктовал Березовский со своими партнерами. И в самом деле, они о людях заботятся: на дорогах освещения нет, проезжие части — в ямах, половина светофоров не работает, а тут еще и правый руль. Словом, захлопнулись ворота Южноморска, через которые шли на всю страну более дешевые, чем «мерседесы», «мазды» и «тойоты». А на чем ездить прикажете, на «Жигуле»? Так теперь «Жигули» не намного дешевле того же «мерседеса», но сравнивать эти машины даже псих не будет. Тем более, такой как Березовский. После его комбинации фирмы, торгующие японскими авто, сходу поняли — если кто и сошел с ума, то явно не их конкурент.

В самом деле, нашли с кем тягаться. Хотя с виду Березовский самый настоящий так называемый «новый русский» — плащ «Верри», жилет «Бэлф», шузы «Ти Джей Комфорт», часы «Тиссо», очки «Рэй-Бан», галстук «Корн». Однако по поводу «новых» у меня свое суждение. Шелковая рубаха «Даната» за пятьсот долларов еще ни о чем не говорит, она вполне по карману охранникам Гриши.

Вот эти за «новых» вполне пройдут, вместе с другими коротко стриженными ребятками, разъезжающими на «мерседесах» с пятилетним стажем при радиотелефонах «Панасоник». Гриша — он из старых, не такой, как вынырнувшие из комсомола спецы по «тойотам», которые только и смогли противопоставить его комбинации донельзя изгрызанные локти.

В самом деле, нашли с кем тягаться. Напрасно что ли у Березовского за плечами двадцать пять лет накатки их нынешних трудовых навыков, приспособленных к невероятным по сегодняшнему дню совковым условиям и в этот трудовой стаж вошли два срока? А ведь как скромно начинал в новых исторических условиях. Точно так, как добрая половина новоявленных фирмачей — сперва рэкет, затем — своя контора, и пошел набирать обороты многоликий господин президент, которому сегодня принадлежат солидные доли в десятках преуспевающих фирм, не имеющих друг к другу никакого отношения.

И рэкетом он занимался весьма своеобразно. Пока все эти расплодившиеся качки элементарно вымогали деньги, гарантируя отсутствие неприятностей только со стороны себе подобных, к Березовскому очередь стояла. За честь считалось получить его крышу. Особенно в период наивысшего пика инфляции, когда доллар разбухал ежедневно. Неделя оттяжки оплаты товара давала колоссальные доходы. Некоторые воистину новые даже не понимали — откладывая расплату со своими партнерами, они вовсе не зарабатывают, а затягивают петлю на шее собственной фирмы. Команда Березовского быстро научила очень многих, чем отличается дикий базар от полуцивилизованного рынка. Березовский работал, строго соблюдая законы, и стоял на страже справедливости куда надежнее, чем любой из судов страны. Между прочим, некоторые из оштрафованных потом еще и благодарили за науку. Кто непонятливым оказался, тот давно на дне, дилетанты в крупных играх — самое опасное, а то, что вести ее нечестно — смертельно для жизни, даже эти самые новые поняли.

Машинами Гриша давно уже не торгует, не тот, пардон, уровень. Правда, он до сих пор на автомобилях слегка двинутый. Впрочем, сейчас многие на хороших авто помешались, хвастают ими друг перед другом, как купчики из былых времен бриллиантами своих содержанок. Однако Гриня и здесь всем дает фору.

Он не просто разъезжает на авто, элементарно не приспособленном для наших дорог, а собирает их. Правильно делает, попробовал бы тот же самый Бонд на «Золотом глазе» устраивать свои бешеные гонки на наших трассах — быстренько бы в морге финишировал. Приятно осознавать: именно мой подарок стал главной гордостью домашнего музея Березовского.

В прошлом году, когда самые разные страны мира торжественно отмечали Гришино пятидесятилетие, многие, зная о пристрастии юбиляра, делали одни и те же подарки. Однако именно мой сувенир вызвал поголовный интерес, а у виновника торжества даже дух перехватило.

Березовского ничем не удивишь, даже «линкольном» голландской сборки. Да как вообще это можно сделать, учитывая, что у Гриши, кроме всего прочего, собственный остров имеется. Но ведь я в конце концов антиквар. И не где-нибудь, а у меня трудятся отставные беженцы, мастера золотые руки, реставрировавшие один донельзя ржавый автомобильчик английского производства, что немаловажно, учитывая вкус Гриши.

Настоящий «Пирс-Арроу» — это вам не «Ситроен» последней модели, автомобильчик получился точь-в-точь таким, каким его создали сотню лет назад. Рычаги переключения скоростей и тормоз за бортом машины, аккумулятор в деревянном ящике на подножке рядом с сидением водителя, салон из палисандрового дерева, никелированный капот и даже деревянные спицы запасного колеса при серебряной монограмме на двери «Г.Б.». У автотранспортных спецов, присутствовавших на торжестве, нижние губы до пола свисли.

Насчет монограммы «Г.Б.» Гриша Березовский мой намек понял правильно, равно как и то обстоятельство что темно-синий патриарх английского автомобилестроения был именно с левым рулем. Впрочем, какие тут намеки? В начале века все было не как сейчас, англичане делали машины с левым рулем, а французы и немцы — с правым. Кто, кроме антикваров и специалистов, об этом сейчас помнит?

Мой подарок тоже запомнился Березовскому. Я, пожалуй, единственный человек в городе, к чьему мнению он прислушивается, с кем согласен на время объединиться для проведения какой-то чересчур рискованной для других операции. Характер человека — это его судьба, а мы с Гришей чем-то очень схожи, несмотря на разные вкусы. Если Березовскому вожжа под хвост попадет, кто способен его на правильный путь вывести? Даже Котя, который в свое время бросил значительные средства из собственного кармана, чтобы одна из диких выходок Березовского не вылезла ему же боком, не способен на это. А Гриша, несмотря на почтенный возраст, иногда себе такое позволяет, словно мой Костя проходил практику у него, прежде чем попасть в «Козерог».

В прошлом году чуть было Гершковича не подвел, сам десятки миллионов потерял из-за своих капризов. В Израиле, сидя в роскошном кабаке, взял да и прикурил сигарету. Нет, там курить можно, однако через минут десять вокруг него уже полицейские крутились, дурные вопросы задавали, приставали без шекеля денег, что Гриша шмалит наркотики в общественном месте. Березовский, ясное дело, шум поднял — а не пошли бы вы со своей исторической родины куда подальше и продемонстрировал пачку «Столичных». Тоже еще эксперт выискался, не поверил рассказам Коти: кто курит наши сигареты в Израиле, тот враг не столько себе, как окружающей среде со всеми вытекающими штрафными последствиями.

Полиция сигареты на экспертизу поволочила, чуть ли не в противогазах над пачкой колдовала, а потом вынесла приговор: курить «Столичные» в общественном месте равносильно применению бактериологического оружия. Тут Березовский разобиделся, показал своим потенциальным партнерам понятный жест международного общения и веско заявил — нехай они самостоятельно вертятся, командовать Грише, чего ему можно курить, не смеет не то что Рабин Арафатович, но даже королева Англии. Хотя, между нами, эти «Столичные» Гриша вовсе не курит, однако характер есть характер.

Сегодня он ведет себя дома, словно за границей. Этого я не понимаю. В Тель-Авиве хоть на него наехали, сигарету изо рта отобрали, но законы у них такие. В чужую синагогу со своим уставом не суйся! Зато на родной земле порядки, какие Березовского вполне устраивают, он сам порой их диктует, да и, в конце концов, не его обидели, а ребенка Грининого. А он опять брыкается, да так, что Котя просил меня переговорить с Березовским. Трудно это; менты его мальчика сильно обидели, а я сам отец, да и характеры у нас схожи, выводы примерно одинаковые делаем.

Гришиного ребенка задержали менты, когда его папаша расхлебывал свои опыты по курению наших сигарет за пределами родины. Причем, пристали гаишники к мальчику ни за что. Едет себе Алик Березовский по горбатой дороге, ничего не нарушая, как вдруг его останавливают гаишники. Ребенок себе спокойно тормозит, а менты начинают от безделия изучать его документы. Алик совершенно не волнуется, потому как у него права не цыганские и машину он сам себе купил в автосалоне. Другой пацан на его месте до сих пор бы на шее родителей сидел, а Алик, несмотря на нежный возраст, человек самостоятельный, держит четыре автозаправки и по такому поводу не клянчит у папы денег на банку «кока-колы». Но откуда ментам знать про такой расклад, тем более они впервые в жизни увидели настоящий шедевр автомобилестроения — черный, сверкающий лаком джип «Шевроле-Блазер». Да, такая машинка это не всякие-разные «Нисаны-Лэнды», к которым питают пристрастия новые русские. Алик-то из семьи старого. А гнусные менты взяли и отняли у ребенка машину, отволокли ее на штрафплощадку. Алик, понятное дело, весь в папу, обиделся — дальше некуда.

Точно как Гриня с той сигаретой. Она ему другим боком вылезла, когда арабам снова срочно наши «калашниковы» понадобились. Гриня попытался рвануть к своим клиентам, а эти долбаки, несмотря на желание получить хороший товар, не пускают к себе господина Березовского. Он, видите ли, курил в Израиле, потому въезд в страну ему запрещен. Ну так пошли вместо себя кого другого, раз у них свои заскоки, так нет, Березовский снова обижается, теперь уже на арабов. И говорит им по телефону — а не пошли бы вы туда, куда уже отправились те, по поводу которых вам моя помощь требуется. Хрен вам, а не огневая мощь моей бывшей великой родины, сосите лапу и все остальное в тени минарета. Может, с другими обрезанцами помиритесь, они тоже самое делают, правда, по другому бизнесу, но все равно уже плачут под одноименной Стеной исключительно из-за своих придурей по части курения.

Арабы почему-то поперли не в указанном Гришей направлении, а в сторону Болгарии. У них тоже полная демократизация, и наших «калашниковых» болгары наловчились палить для собственных нужд, с некоторых пор нагло перестав кидать бабки в кремлевский общак. Несмотря на стремление Ненова заработать и помочь своим бывшим теперь уже братьям, Березовский сумел доказать — демпинговать на мировом рынке, а тем более — снимать чужих клиентов, может очень плохо сказаться на здоровье. Ненова подлечили двумя очередями из тех самых «калашниковых», которые он чуть было не продал уже бывшим клиентам Гриши, а Березовский, в свою очередь, протелефонировал из Англии одному горбоносому деятелю и опять обрадовал его — хрен тебе, а не стволы, хочешь работать по-людски, попотей над устраивающим партнеров законодательством.

Пока Березовский звонил и безобразничал на международных рынках, его сынок тоже состроил из себя обиженного. Как папа. По поводу нашего законодательства. Машину у него отобрали, а он даже отца в известность не ставит. Другой бы ребенок на его месте стал жаловаться: папочка, плохие дядьки ни за что игрушку отняли, а этот промолчал. Видимо, гены сказались, характер Березовских потребовал проявить себя. И тут, к радости Алика, военкомат присылает ему повестку. Оказывается, родина нуждается в защите, а потому Алик обязан научиться носить портянку вместо носков фирмы Жоры Рича. Призывник Березовский дисциплинированно явился в военный комиссариат при шести телохранителях и стал вести себя так, словно будет делать большое одолжение, принимая его капитуляцию. На ментов обиделся, а зло отчего-то на вояках срывал. Они-то в чем виноваты, призыв есть призыв. Военным интересно, чтобы младший Березовский нацепил погоны и маршировал в общем строю, предварительно свернув свой бизнес на пару лет. Правильно, вдруг завтра война и в поход? По сравнению с этим судьба пятидесяти человек, что у Алика трудятся и около тридцати тысяч зелени в месяц, выдаваемых налогами его предприятиями в бюджет, — сплошные мелочи по сравнению с угрозой стране со стороны возможного противника.

Сегодня этот противник — явно не бывшие империалистические хищники, а наверняка какое-то племя, бегавшее позавчера с копьями над набедренными повязками. Против других противников любая из армий СНГ много не навоюет. Ну, а если, не дай Бог, какая-то Германия нападет, так ей и надо. Желающих попасть к ней в плен, разделить судьбу погибшей в объятиях капитала ГДР, очередь стоять будет.

Но Алик сильно разобиделся, к тому же к очередям не привык, и его полудюжина телохранителей легко расчистила Березовскому дорогу в кабинет военкома. Потенциальный солдат Березовский вместо того, чтобы выяснить у человека при погонах, какая ему нужна справка, чтобы военком без копейки денег не приставал к ребенку, начинает возбухать. Вот что значит характер, если бы не менты, Березовский притащил бы бумажку, какой он больной, дурной и даже безногий, на том бы все кончилось.

Вместо этого Алик выясняет у районного комиссара — чем в армии будут потчевать? Он, видите ли, привык завтракать исключительно соком манго с крабовыми палочками. Когда Березовский перечислил свое однодневное меню, военком стал глотать слюни чаще, чем подопытные собаки академика Павлова во время опытов, тем более, что о половине продуктов, которые требовались рядовому Березовскому, полковник вообще не имел представления.

Зато он стал говорить Алику нехорошие слова, доказав тем самым, до чего бесстрашные люди засели в военкоматах. Знал бы, с кем связывается, лучше бы сам рядовым на передовую утопал. Однако Алик, как и папа, свою природную кровожадность проявляет лишь в крайних случаях. Когда люди оказываются чересчур тупыми.

Военком как раз таким не был. Вышел после работы, смотрит — его «шестерка» бежевая стоит не на четырех колесах, а почему-то на крыше. Хорошо еще, что на собственной, а не соседнего дома, Березовские и не на такое способны. Военком не допустил мысли: у автомобиля чересчур зачесались резиновые копыта, и если кое-кто сумел поставить его транспорт на крышу, так выставить хозяина машины на уши тоже не займет много времени. Таким образом, наша доблестная армия лишилась счастья поиметь в своих рядах солдата Березовского, что, несомненно, увеличило боеспособность папы-импотента. Единственное, к чему он хорошо приучает солдат и офицеров, так к той диете, которая существует в лагерях для военнопленных в странах ненародной демократии.

В это время заявляется в Южноморск Березовский-старший, который до сих пор сдувает пылинки с Алика. В конце концов Гриша собственную семью разрушил, в этом году наконец-то развелся, обрекая своего сынишку на судьбу безотцовщины. По такому поводу он над Аликом трясется, как наседка над яйцом, вину свою заглаживает.

И что видит Березовский? Он видит, как его ребенок вместо роскошного «Шевроле-Блазер» ездит на дешевом рындване «Рено Меган». Тут папаша, ясное дело, взбеленился, стал на сына орать-воспитывать: ах ты, такой-рассякой, опять машину в карты продул… Алик спокойно отвечает: перекрестись, папаня, ничего подобного, это в прошлый раз было. Мою машину отобрали злые менты ни за что ни про что, я правил не нарушал, людей не сбивал, скорость выдерживал и, как месяц назад, из-за руля после бутылки «Шартреза» не вываливался. Забрали и все, полный беспредел.

Гриша в три секунды выясняет, отчего менты позарились на детскую игрушку. Те, естественно, оправдываются — Гриша, дорогой, сам знаешь, кто у нас на дорогах стоит; к тому же твой малый вместо того, чтобы… сам понимаешь, почему-то молчал, как та Зоя на допросе. Мы ничего не можем сделать, победная реляция о том, что выловили одну из угнанных австрийских машин, уже пошла в Интерпол.

Другой бы на месте Грини успокоился. Подумаешь, тоже еще событие, этот «Блазер». Вонючих пятьдесят тысяч, есть о чем говорить, когда семейный бюджет и состояние Березовского повыше, чем годовое содержание тех Вооруженных Сил. Так нет, это же Гриша, он пучит глаза на лоб и орет — какое угнал, ребенок машину официально в магазине купил, она легально таможню проходила, государство за нее пошлину лупило. Беспредел! А менты его успокаивают, виновато улыбаются, что поделаешь — законы у нас такие. Если у кого находим объявленный в розыск автомобиль, даже купленный в автосалоне, нами же проверенный до выдачи номеров, так изымаем ее у владельца, и пусть он не рассчитывает на то, что с кого-то может получить свои денежки.

Правильно, здравый смысл это одно, а интересы — они впереди паровоза и прочих «Блазеров». И в конце концов, разве Гриша сам в таком идиотизме не был заинтересован, когда активно начал гнать машины из Западной Европы на наш недоразвитый рынок? Вот его этот «Шевроле» собственноручно пущенным бумерангом стукнул, чего тут обижаться.

Но это же Березовский. Он не привык, чтобы даже в такой ситуации было как-то по-другому, чем ему хочется. Ничего не знаю, командует он, вертайте машину, именно эту, в крайнем случае, такую же, не то разобижусь.

Как Гриша умеет обижаться — менты прекрасно знают. Однако своего лица терять они не собирались. О возможной обиде узнал мэр и скомандовал — нечего меня отвлекать от важных дел из-за пустяков. О таком ответе Грише сообщили с радостью на лице. Еще бы, теперь вместо ГАИ Березовский будет обижаться на мэра. И он обиделся.

Пенчуку было бы проще купить Грише любую таратайку, лишь бы предотвратить последующие события. Нет, Гриша не стал устраивать общегородской террор и другие вендетты, он просто ушел в отпуск. Вместе со всеми своими легальными предприятиями, наплевав на потерянные доходы, облагаемые налогами. Правильно, его люди уже позабыли, в каком году отрывались от производственной деятельности для отдыха. Очень скоро до горсовета народных депутатов дошло: было бы гораздо легче, если бы Березовский сорвал свою ярость, элементарно пристрелив кого-нибудь.

Будущие солидные налоги от его предприятий давно в бюджет заложены, и, если они не работают, значит этим потенциальным бабкам полный капут. А сегодня в дуршлаге меньше дырок, чем в городском бюджете, и где набраться денег на зарплату врачам, учителям и прочей недобитой интеллигенции? Котя и тот встревожился, а Березовский продолжает заботиться о хорошо оплачиваемом отдыхе своих людей, провоцируя революцию местного пошиба.

— Прошу вас, сэр, — протягиваю Березовскому бокал с янтарной жидкостью. — Лед желаете?

— Ты бы поинтересовался, вдруг гость чего другого хочет, — принимает выпивку Гриша.

— Вместо льда?

— Вместо виски.

— Гриша, ты меня просто обижаешь. Где ж это видано, чтобы инглишмен пил что-то, кроме старого доброго виски? Ну, разве что ром, однако ты его не любишь. Я-то твои пристрастия знаю.

— Да? Ну тогда будь здоров, — залпом осушает свою порцию мой гость и командует:

— Повтори. На два пальца.

Плеснув чуть большую дозу, огорченно замечаю:

— Извини, бармен из меня паршивый.

— Ничего, справимся. И не только с виски.

— Я не против. Гриша, насчет завтра хотел бы тебя попросить…

— Знаю, чего хочешь. Котя — хороший парень, но переть против характера… Безнадега это, вот что тебе скажу.

— И все-таки, вяжи забастовку. Предстоят серьезные дела.

— У нас? Какие проблемы, не первый раз вместе, сработаем, а на них мне забить большой…

— А Гершкович?

— На него — нет. Но он сильно правильным делается. Не по-людски.

— Гриня, да ладно тебе. И так доктора отощали.

— Кому ты пену гонишь? Можно подумать, они с зарплаты живут. Если б не более серьезные дела, я бы сам в стоматологи пошел. Или хирурги. Особенно у нас. Бабки берут как за границей, зато лечат… Как там, но в прошлом веке.

Я снова наполнил бокалы, пальца на четыре, однако Гриша не стал возражать, лишь попросил разбавить виски тоником.

— Ну хорошо, — неожиданно буркнул он, чокнувшись со мной, — может, я завтра подобрею. Посмотрим по их поведению.

— Это тебе решать, — окончательно успокаиваю Березовского и перевожу разговор на более существенную тему. — Гриша, что это за счетная палатка открылась в стенах нашего парламента?

— Не уверен, что парламента, — после некоторого раздумья сказал Березовский и стал демонстративно раскуривать трубку «Данхилл».

— На чем основываются твои сомнения? — спросил я, однако Березовский, как положено коренному южноморцу, отвечает вопросом на вопрос:

— А чего тебя это интересует?

— Врать тебе не хочется, а правду сказать не могу, — откровенно признаюсь своему весьма информированному собеседнику.

— Я тоже не все могу…

— Понимаю, вдруг в той палатке закрутятся твои интересы?

— Плевать мне на их выверты, — откровенно признается Гриша, — ложил я на них с большим прибором… Но… Иногда, сам понимаешь, я должен… Налей еще… Вот у тебя тоже партнеры есть… Ладно, спрашивай. Что смогу — отвечу.

— Спасибо.

— Пока не за что.

— Тогда повторю вопрос о твоих сомнениях.

— Расклад интересный. Вот в Англии, например… Ну и хрен с ней… У нас же парламентарий может быть еще и министром, усекаешь?

— А кто пропихивал этот закон?

— Группа «За рыночные действия и общественное согласие».

— Кто именно?

— Особо активничает глава агентства по инвестиционному развитию Мельник.

— Он самостоятельный человек?

— Какая самостоятельность у народного депутата, который в нагрузку еще и чиновник? Или наоборот… Сейчас все так запутано.

— Ты конкретно не ответил…

— Большего не дождешься, — решительно отрезает Березовский. — Только не вздумай ехать на него. Дня не проживешь. И вообще, это не его работа.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, в тебя же стреляли… А он мужик корректный. Почти самостоятельный.

— Как Арлекино?

— С Арлекиной и без твоих понтов все ясно. Его рано или поздно найдут. Был человек, стал дешевка.

— Ссучился?

— Не без того. Доказать невозможно, иначе… Он, скотина, одну девочку забеспредельничал до упора. Еле отмазался, падло. Вор выискался, ни разу у хозяина не был… А за ту девочку я бы сам его опустил. По закону.

— Какую еще девочку?

— Еле отмазался, кто-то прикрыл. С самого верха. Иначе даже ему труба… Сука! Ей лет тринадцать было. Этот скот ее плеткой лупил. До смерти. Кончал под ее крики… Ничего, я отвечаю, рано или поздно он нарвется. Уважения к нему у деловых уже ноль. Это я тебе говорю. Если бы он кому-то сильно не потребовался, я бы его сам… За шиворот, на толковище. За беспредел. По справедливости. Распрыгался не по чину, наверняка может лапу в бабки грева пускать… Но крысятничество доказать… Ладно, пусть пока живет. Одной поганью больше-меньше, особой рояли не играет.

— Арлекино каким-то образом может быть связан с Мельником?

— Вообще-то может. Тут все так повязаны… Но я не знаю. Хотя вряд ли…

— То есть?

— Без комментариев.

— Хорошо. Арлекино может понадобиться Мельнику?

— На кой ляд ему такое говно? Тем более Мельник к силовым структурам никогда не имел отношения… Слушай, если с Арлекиной что случится… Это будет по справедливости. Только учти, у него всегда в рукаве крапленый туз.

И тут я задал вопрос, который приберегал напоследок. Самый важный для себя вопрос, чтобы в дальнейшем Березовский не смог упрекнуть в том, что я хоть на йоту затронул его интересы:

— Кто держит на плаву Мельника?

Гриша поднял бокал вверх, пристально посмотрел на остатки виски, допил их и сказал:

— Кто-то из прежних. С большим стажем. Не по партийной линии.

— Ты бы мне сильно облегчил жизнь, если бы сказал, кто именно.

— Не знаю. Мне это неинтересно. Как и их палатка. Понял?

— Мы всегда понимали друг друга, Гриша.

— И помогали. Если что — звони в любое время.

— Даже когда ты доказываешь мисс декабрю, что круче мужика она не встречала? — я попытался завершить разговор в шутку, однако Гриша вполне серьезно заметил:

— Даже тогда. До завтра.

Березовский — серьезный парень, однако заручиться его действенной поддержкой я предпочел бы в самом крайнем случае. Не потому, что после буду считать себя чем-то обязанным Грише, а оттого, что давным-давно, с безотцовского детства, привык рассчитывать исключительно на собственные силы.

Гриша лишь подтвердил мои предположения, не больше того. Об искусственном спутнике Мельнике данные на дискете более чем подробные. Интересно, кто не просто вывел на орбиту этот спутник, но и не дает ему упасть, учитывая трудовые подвиги народного депутата?

Три года назад он внезапно становится вице-премьером, и единственное, что натворил этот парламентарий полезного на своем ответственном посту перед внезапной отставкой, так срубил шестьдесят миллионов долларов. По тем временам сумма, будоражащая воображение самых крутых людей страны. Тогда Мельник провел заседание Валютно-кредитного совета, на котором было решено предоставить финансовой корпорации «Минор» правительственные гарантии для получения ею американского кредита на шестьдесят миллионов.

Самое интересное, что в документах было сказано — кредит предназначается для развития малого бизнеса, отчего тогда гарантом сделки должно выступать именно государство? Как бы то ни было, американские лимоны предназначались для распределения среди многих коммерческих структур. Однако несмотря на все это, деньги получает исключительно «Минор» при полных государственных гарантиях и при полном отсутствии даже экспертной оценки бизнес-проекта «Минора», без которой невозможно даже строить намеки на получение такого кредита.

Тем не менее правительственные гарантии сыграли свою роль в даже фиговым листом не прикрытой операции. Однако американцы отчего-то вместо живой валюты выделили электронику, лекарства и другие товары народного потребления. Правильно, на других условиях загранице работать не просто, они нам деньги давать до сих пор не слишком рискуют. Другое дело, когда не кто-нибудь, а правительство помогает их бизнесменам сбыть свою продукцию, нарастить производство, оставить себе кредиты, а нашему издерганному обществу — долги. Вернее, долг в шестьдесят миллионов долларов.

Эти деньги в виде товаров почему-то попадают не в корпорацию «Минор», а в одноименную фирму, которой руководил некий бывший инженер Игнатов вместе с соучредителем, отставным слесарем Поповым. Распродав на тогда еще полупустом рынке дефицитные товары, учредители фирмы растворились в неизвестном направлении. Когда речь зашла о возвращении долга, оставшиеся при фирме сотрудники отвечали чистую правду: откуда мы знаем о каких-то кредитах при государственных гарантиях? Действительно, таких фирм по стране тысячи, и как на них сотрудников — всезнаек напастись? В том числе и в банке, где «Минор» открывал аккредитивы; вдобавок господин Мельник уже оставил пост вице-премьера и принялся более активно появляться на заседаниях парламента, куда он прежде являлся исключительно в свободное от основной работы время.

А это самое время на месте не стояло, пускай Мельник законы сочиняет, но кредит американцам вернуть нужно. По такому поводу было принято воистину золотое решение — отдать долги за счет централизованных средств Министерства финансов. И тут в дело вмешался давным-давно потерявший свою должность Генеральный прокурор. А потому справедливость восторжествовала, и Высший арбитражный суд удовлетворил иск Генпрокуратуры ко всем «Минорам» поголовно: выкладывайте шестьдесят миллионов зелени. Так разве эти самые «Миноры» против? Только вот обстоятельства их мажорные названиям вовсе не соответствуют, а на счетах в банках больше трех копеек и в сильно базарные дни не имелось. Но ведь справедливость восторжествовала — есть с кого получать, пусть у «Миноров» этих денег нет и никогда не будет.

И в конце концов, разве в деньгах счастье? Мельник снова развернулся на любимом поприще и за год работы на посту министра экономики уверенно загнал страну в окончательный и бесповоротный кризис.

Теперь он доблестно сражается с этим самым кризисом в должности главы агентства по инвестиционному развитию. В самом деле, разве у нас мало фирм, подобных этим нищим «Минорам»? Только я слабо допускаю мысль, что сегодня это нужно. Шестьдесят миллионов, мелочь какая в сравнении с тем, если всю страну приняться пересчитывать. Однако на роль организатора этой донельзя зеленой петрушки засвеченный Мельник явно не тянет. Катализатор, не больше, наглядный пример давнего утверждения: мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

Дремучий лес у той реки, что шире любого океана… Как там в сказке? Некоторый царь-государь решил все свое царство сосчитать, все березы и колодцы, травинки и лягушки. Все пересчитал, вплоть до армейских лаптей. Но поспорил на свою голову с одним невесть откуда взявшимся царьком из той самой речки у леса — я все знаю. Царек водяной земного коллегу легко на понт взял, оттого как пока тот дурным счетом занимался, у него сын родился. И счетоводу в короне стало ясно, какой дурью он себя грузил; ну не все ли равно, сколько сучков на деревьях или волков в лесу, если приходится отдавать самое дорогое. Сказка — ложь, да в ней намек. Очень тонкий. Впрочем, я пока уверен в одном — на роль царя со счетами Мельник не тянет, да и пресловутый Петрович хочет сыграть вовсе не против него. Мельник — он простой, как мыло, прямой, как штык, сабель такой ровной формы не бывает.

В день рождения Гарика от моей супруги стало попахивать изменой. Еще бы, духи «Энимал» — самый настоящий сексуальный взрыв, а Сабина ко мне давненько не приставала, кроме того, до сего дня она отдавала предпочтение парфюму «Дольче Вита». Да, моя мадам явно изменяет фирме «Диор», эта корпорация уверенно сбрасывает очки на мировом рынке: еще бы, такую клиентку потеряли.

Мое предположение усугубил наряд от Жерара Пипара; и вообще сегодняшний фурор, который Сабина собирается произвести на гостей, обошелся куда дороже, чем бондовский автомобиль Березовскому. Что поделаешь, Сабина, как и многие другие дамы, решила поддержать художника от иглы и ножниц Жана Луи Перри, которому собственные манекенщицы объявили бойкот. Он, видите ли, использует в своих туалетах натуральные меха, ах, бедные зверушки, куда смотрят зеленые, даже если они голубые?

Маэстро Жан вместо того, чтобы посыпать голову пеплом от сожженных платьев и манто, рванул к нам и продал свою последнюю коллекцию куда дороже, чем мог об этом мечтать на своей родине с явно бесящимися от жира тощими манекенщицами. Наши высокосветские дамы их комплексами не страдают, а потому поверх своего скромного платья Сабина накинула нечто невообразимое из парчи и натурального меха.

Правильно, дорогая, бабки рубят — люди летят, подумаешь звериная шкурка, у нас человечья — куда дешевле, а меньшим братьям лучше живется, чем многим двуногим. Взять хотя бы Педрилу. Жрет исключительно розовую парную телятину, спит, где ни попадя, в основном на дорогостоящем антиквариате, любой профессор ему может только позавидовать, а потом вздыхать, что родился с умными мозгами в голове вместо пушистого хвоста при приплюснутой морде. Лично я не против, если маэстро Перри со следующего сезона в своей работе станет не только колонков и соболей использовать. Чего не сделаешь ради святого искусства, я бы ему даже Педрилу подарил.

По-моему глубокому убеждению, день рождения нашего наследника уверенно превратился в демонстрацию последних достижений в области высокой моды, парфюмерии и автомобилестроения. Во всяком случае, мне приходится часто бывать на приемах, лица все больше одни и те же, однако не припомню, чтобы дамы два раза кряду надевали один и тот же наряд.

Исключение по поводу новейших достижений высокой моды составляют лишь драгоценности. Фирма «Де Бирс» со своими новоделами от зависти давно бы закрылась на переучет вечных ценностей, когда б узнала, в каких гарнитурах щеголяют наши дамы. Еще бы, почти вся тяжесть по снабжению их старинными украшениями лежала на моих довольно не узких плечах. В том числе — и собственной супруги, хотя ее папаша драгоценный оставил доченьке одних бриллиантов миллионов на десять, если не больше.

Сегодня Сабина нацепила мой давний скромный подарок на супердорогое платье известного портняжки. Золотая брошь выполнена в виде стрекозы, крылья и туловище сплошь покрыты бриллиантами, алмазными розами и рубинами с вкраплением жемчужин. Головка этого драгоценного стрекозла — большая жемчужина, глаза — крошечные изумруды, вытянутые лапки сжимают крупный бриллиант. Такую вот простенькую бижутерию выпускала в начале века фабрика Агафонова. Сабина наверняка хочет доказать: хотя мнения французских манекенщиц по поводу шкурок она не разделяет, но все равно животных любит, и «Стрекоза» этому лишнее подтверждение.

Глядя на своих гостей, мне отчего-то подумалось: вот бы взять их наряды да пустить на какой-то аукцион. Всяким-разным учителям-докторам и прочим рвущимся за прилавки ученым на три года вперед бы хватило. Шумиха бы поднялась, ажиотаж — куда там «Сотби»: выставляется платье «Шанталь Томас» и женское пальто работы Пауля Смита, принадлежавшие не какой-то там Софи Лорен, а самой Софе Карнацкой. Не знаете Софу? Тоже еще беда, главное, эти вещи купила дама, работающая скромным бухгалтером с годовым жалованием шестьсот долларов — вот в чем вся соль. Попробуйте выкроить с этакой годовой зарплаты двести пятьдесят тысяч франков на платьице. Ни у кого не получится? То-то же. Начинаем торги по этому поводу, хотя обладательница финансовых рекордов не попала в книгу Гиннеса исключительно по природной скромности.

Правильно, зачем Софе слава, она продолжает жить так, как считалось высшей доблестью в характеристиках советского периода: трудолюбива, повышает морально-идейный уровень… Только вот, как ни крути, «живет скромно», то есть ходит в обносках, сегодня получается у нее с большим трудом. Карнацкая в своей профессии — одна из лучших, как и мой бухгалтер. Когда-то они вместе работали в контрольно-ревизионном управлении, а потому у новоявленных проверяющих-молокососов на них никаких мер быть не может. Нашли с кем тягаться, лучшие в своих профессиях, от контрразведчиков до журналистов, давным-давно работают в наших структурах. Потому как знают, за что.

Некоторый кислый привкус в ходячую выставку «Хьюго Боссов», «Марко Поло», «Версаче», «Экко», «Лауры Биаджиотти» и прочих «Тиссо» придал визит посыльного от господина губернатора. Константин Николаевич передал для Гарика небольшой букет цветов, а мне — приглашение на бал-карнавал в честь еще одного дня рождения. Нашего любимого города.

На лице посыльного чуть ли не отпечаталась гримаса боли, когда он поведал: господин губернатор весьма сожалеет, однако у его супруги поднялось давление… Я до того стал волноваться, что решил помочь этой доброй женщине поскорее избавиться от недуга. Жена Константина Николаевича очень хорошо ко мне относится, когда был ранен, она даже собственноручно для меня угощение испекла, правда, Трэш его наотрез отказался жрать, но эта собака чересчур привередлива, вдобавок хозяина ненавидит.

Беспокоясь о супруге господина губернатора и памятуя о том, что с меня причитается, я передал для болящей небольшой сверточек. Скромненькая серебряная корзиночка начала прошлого века, а в ней вовсе не торт моего собственноручного изготовления. Кулинар из меня не менее хороший, чем из губернаторши.

В старинной корзиночке лежала серебряная гривна с топазом. Вряд ли добрая женщина догадается, что это современная работа мастера Мешкова, созданная в лучших традициях отечественного ювелирного искусства. Топаз — ее камень, пусть выздоравливает. А чтобы Константин Николаевич мог по такому поводу чарку пропустить, лежит в той корзиночке бокал завода Орлова: тулово с двойными стенками, ограненными фасцетом, прелестный пейзаж с прудом, выполненным из белой и цветной бумаги, мха, травы, измельченного кирпича на фоне полихромной росписи. Над ним надпись «Вид ландшафта рыбной ловли».

Господин губернатор — настоящий ценитель красоты; этой таре для вина полтора столетия. Вдобавок иногда он на рыбалку выбирается с этой самой красотой, одной из прежних миссочек Южноморска, пусть ему будет вдвойне приятно, а подарков без намеков я просто делать не умею. К тому же в наших водоемах гораздо обильнее рыбы плодятся всякие бактерии; на рыбалке скорее триппер поймаешь, чем карася.

Березовский, как губернатор, тоже бывшим мисс отдает предпочтение. Прибыл с ней на «Порше-спайдере», доказав тем самым: девушка из декабря помешалась на Грише окончательно и бесповоротно.

Когда Гриша увидел фотографии мисс Дженифер в «Пентхаузе», он загорелся еще быстрее, чем один из его складов за день до ревизии, решение о которой было принято на донельзя засекреченном совещании. Склад, тоже еще событие, если у Березовского вспыхнул огонь желания, какой пожар его остановит?

Гриша впал в непонятную другим хандру; многие бизнесмены пытались ее развеять, взяв за образец мисс из журнала. Директор фирмы «Ирина», организовавшая две школы манекенщиц не без помощи Гриши, подвела ему модель, соответствующую по всем параметрам, даже слегка красивее и вдобавок целку. Девица от своего счастья наверняка млела, примеряя в мечтаниях корону королевы красоты. Еще бы, спонсор Березовский, если не задумываться о большем, чем та корона, несколько свиданий на всю жизнь обеспечат, а Гриша кочевряжится — хочу только ту, что в журнале.

Разве когда-то бывало, чтобы Гриша не получал желаемого? Ровно через три недели эта мисс согласилась на предложение своего агента встретиться с одним из русских, солидным человеком, а не той шантрапой, которая пугает Запад золотыми ошейниками под платиновыми фиксами.

Миллион долларов — в такую сумму оценил сам Березовский радость встречи с девушкой мечты. Но самое главное, Грише удалось доказать красавице из декабря, что русские — это настоящие мужики, щедрые от души и ненасытные в постели. Больше того, ближе к утру Дженифер попросила пощады и напрочь отказалась от гонорара, умоляя Гришу, чтобы их романтическая встреча получила продолжение.

Теперь эта мисс гоняет за Березовским по всему свету, лишь бы Гриша продолжал доставлять ей неизведанное до него удовольствие. Причем для доказательств своей крутизны под одеялом Гриша никаких новомодных допингов ведрами не лакал. Он еще в зоне изукрасил свое главное достояние явно искусственными жемчугами, а мисс Джени даже не подозревала, что к вершине любовной неги можно прийти не только с помощью электровибратора и усеянного пупырышками резинового фаллоса.

Только не мисс Джени, а машина Березовского привлекла мое внимание. Понятно, очень скоро у нас откроются новые рабочие места. Гриша наверняка выбрал такое авто не потому, что пересмотрелся мультиков о человеке-пауке, этот «порше» — только с виду сплошное ретро. Фирма «Шамоникс» разместила заказ на изготовление пластмассовых кузовов и рам в Бразилии, где дешевая рабочая сила, а сборку производит у себя в Германии. С этой страной у Гриши контакты тесные, вдобавок Бразилия далековато, гораздо ближе можно найти еще более дешевую рабочую силу. В той самой стране, где население донельзя нищее, а «мерседесов» на улицах куда больше, чем в самой Германии, найдутся фраера и на такие «спайдеры», «кобры», «мустанги».

Кроме «спайдера», Гриша подарил Гарику «Магнум». Самый настоящий, правда, не такой, как у Кости, но кто упрекнет Березовского, что он не сдержал своего обещания? Во всяком случае не я. И вообще, подарков сегодня мой сынок получил гору, если все продаст, на кой ему школа сдалась, такие деньги прокручивать из расчета хотя бы десять процентов в месяц — до конца жизни можно плевать в лепной потолок.

Наличные ему тоже давали, пиджак от конвертов распух. Все остальное Гарик сволакивал в детскую, тут же проверяя, не надурил ли кто-то из многочисленных гостей его довольно смелых надежд. На дядю Гриню сынок, правда, попытался обидеться, однако, когда я объяснил, что биллиардный стол «Магнум» фирмы «Кетлер» стоит десяти стреляющих игрушек, ребенок с ходу перестал дуться и резко выскочил из своего хранилища навстречу прибывающим гостям.

Охрана тщательно проверяла приглашения, у меня во рту пересохло постоянно говорить «спасибо», Сабина до того наулыбалась, что, того гляди, морщины появятся, а машины продолжали заполнять площадку у дома. Да, я явно отстаю от жизни, некоторые очень солидные люди пересели во внезапно ставший модным на городских дорогах автотранспорт, более подходящий для охоты и рыбалки. Ничего, мне и «Волга» сойдет, она для наших дорог создана, на такие ямы и ухабы, дорогие гости, ваши тачки-джипики не рассчитывались.

За воротами моего особняка тоже скапливались джипы, но это были излюбленные марки так называемых новых, всякие-разные «Паджеро» с охраной. Зато у дома останавливались некоторые автомобили того же класса, стоимость которых во много раз превышала эти «нисаны» — «мицубиси». Чего стоит только джип «Хаммер», на котором прибыл отставной директор обанкротившегося пароходства. Бедный человек, вконец разорился, ездит не как прежде в казенной «Волге», а на лакированном джипе, созданном по спецзаказу на заводе «Порше», этаком сверкающем монстре с хромированными спойлерами и неоновой подсветкой под днищем. Поставил его рядом с другим джипом «Фордом Эксплорером». На нем новый директор пароходства ездит, тот, что на руинах донельзя обанкроченного предприятия уверенно строит акционерное общество. Старается для людей изо всех сил, однако, если все сложится для меня неудачно, одним из основных акционеров станет выдающийся мореплаватель Арлекино. Не знаю, ходил ли он когда-то в море, однако в одном точно уверен — поперек борща на ложке этот деятель плавать умеет. Ничего, Арлекинчик, если тобой Рябов вплотную занялся, я уверен — он тебя, быть может, и чему-то новому научит. Во всяком случае, Сережа твердо гарантировал — в случае чего, подмоги от Арлекино Гусь не получит. Ему будет не до того.

Котя выдерживает почти такую линию, как и я. Подъехал на машине под четыреста двенадцатым номером. Однако не на редкой модели «Москвич», а на набившем оскомину «мерседесе». Правда, бронированном и ручной сборки. А следом за ним председатель комитета по физкультуре и спорту Андрейченко, мой давний дружок еще со времен бурной молодости. Этот, понятно, на спортивном автомобиле, должность все-таки обязывает, положение в городе у смотрящего твердое, а потому «Изоривотта Грифо» с корветовским корпусом ему в самый раз.

Небольшой фурор произвел все тот же джип фирмы «Мерседес», на котором прибыла директор фирмы «Ирина». Она лично восседала за рулем автомобильчика стоимостью лишь слегка уступающей машине Андрейченко. Оно и понятно, Ира — директор фирмы, торгующей мехами, готовит манекенщиц, оказывает услуги многим, однако предпочитает свои заслуги не выпячивать, потому автомобиль стоимостью в каких-то сто тысяч ей в самый раз.

Ира, конечно же, из старых, но она далеко не генеральный директор концерна «Олимп» Гершкович, чьи предприятия дают городу колоссальные доходы. Своим скромным вкусам Котя не изменяет, ходит в явно немодном костюме и обуви, но выглядеть, как ему самому хочется, может исключительно богатый человек.

Пресловутые новые могут себе позволить одеваться у Версаче, но такой «мерс» как у Коти, многим из них явно не по карману. В прошлом году, когда его машину обстрелял один грозный деятель из новых, Березовский эту машину прямо из Голландии подогнал. Исключительно в целях безопасности Коти и по моему настоятельному требованию. С тех пор Гершкович ездит на «мерсе» ручной сборки, а менты никак не могут отыскать пропавшего без вести несдержанного нового.

Этому паразиту не понравилось, что одна из Котиных страховых фирм-экспертов дала справедливое заключение по его хозяйству, обнадежив клиента — если с ним свяжетесь, в лучшем случае ходить вам пешком без штанов, в худшем — станете всадником без головы. Так этот скот разобиделся, решил на безобидном Коте подтвердить свою репутацию. Котя с детства драться не умел, я его еще в те годы защищал от себе подобной шпаны, и мне до сих пор противно, когда тот, кто гораздо мощнее, лупит явно слабого. Высшая доблесть для настоящего мужчины — вступить в бой с тем, кто сильнее тебя, это я давно понял. Еще до предложения Вершигоры.

Приглашение ему послал, однако рассчитывать на визит не приходится. Он, видите ли, начальник такого Управления, а на именинках Гарика половина гостей — его явные клиенты, хотя доказать это невозможно. Ну и что, разве здесь только бизнесмены, есть люди из других структур. С Вершигоры станется и о них нехорошо думать, хотя на дне рождения даже новый прокурор гуляет. Все свои ребята, однако на генерала не обижаюсь, он слегка не от мира сего. Зато и уважаю с давних пор.

Ничего, и без Вершигоры гостей хватает, у нас именины, а не свадьба, обойдемся без генерала. Тем более, и без начальника Управления по борьбе с организованной преступностью несколько генералов в наличии. В штатском, правда, но какая разница кто есть кто, если все они гости Гарика. И скромный Котя, и вальяжный Дюк, и мэр Пенчук, дядя Гриня, тетя Ира, мастера золотые руки Вардан и Рафик и другие мои сотрудники, кроме тех, естественно, кто занят делом. У меня производство непрерывное, зато оплата — куда там горячим цехам. Правда, вместо молока за вредность исключительно зелень выдаю, многие из гостей это могут подтвердить. Вот как Гарика уважают, человек триста, не меньше, иначе зачем мне понадобился такой особняк, я ведь парень скромный, спас бы шедевр архитектуры в любом случае, не примеряя его размеры к вариантам потенциальных гулянок.

Юбилей юбилеем, однако день рождения Гарика поможет людям решить наболевшие производственные вопросы. На таких праздниках за несколько минут можно договориться о том, на что в будни уйдут долгие недели. Попробуйте попасть на прием к мэру, прокурору или даже Гершковичу, зато здесь вы можете запросто подойти к ним с бокалом в руке, поболтать о здоровье, погоде, бизнесе и перспективах развития нашего общества с наиболее приемлемой для вас точки зрения. Тем паче, виновник торжества окончательно и бесповоротно смылся к себе.

С точки зрения Гарика, главные события сегодняшнего дня позади, его комната стала напоминать склад готовой продукции престижных фирм. Здесь товаров не меньше, чем всяких-разных конфискатов на таможне. Одних только ручек — добрая жменя, правильно, что еще можно подарить школьнику, кроме тетрадки? Вот они, перьевые чернильные ручки, не новомодные капиллярки, хотя именно к ним питает пристрастие мой сын, однако гости об этом вряд ли догадывались и притарабанили ему всякие-разные «Гивенчи» с портфельчиками «Дэлси». Даже ручка «Хэмингуэй» есть, их всего тысяча восемьсот штук существует, этих перышек, выпущенных в честь великого писателя, стоимостью шестьсот пятьдесят долларов за штуку. Представляю, что станет карябать «Хэмингуэем» Гарик, лишь бы поддержать высокую репутацию мастера американского слова. На «фак» уже можно рассчитывать, ему это английское выражение больше других нравится.

Кроме чернильных перышек, здесь и других полно, даже я заинтересовался, что тогда о ребенке говорить. Японский кинжал «Вакидачи» фирмы «Арт Гладиус», французский «Опинел», полный набор фирмы «Франклин Минт» из высококачественной стали с богато украшенными рукоятями, покрытых тонким слоем серебра и золота. Если Гарик захочет почувствовать себя великим человеком, десять реплик с оружия известных исторических деятелей помогут ему как нельзя лучше. Танто сегуна Ямомото, меч Спартака, дага Кортеса, кинжал Колумба. Явно подарок Лазоренко, держащего восемь оружейных магазинов.

Сегодня в какую лавку по торговле оружием не зайди — сплошные отставники из органов при бывших помполитах Советской Армии. Для того же Лазоренко пятьсот процентов навара — не предел мечтаний, он каждую из этих реплик по штуке долларов торгует. Конечно, мало того, что редкое оружие, так еще и рукояти покрыты драгоценными металлами. Кто из его клиентов догадается: любую из этих шпаг-кинжалов в той Америке за сто шестьдесят пять баксов можно взять, а если оптом, то гораздо дешевле. Зато даже Гарик не обращает никакого внимания на скромный в сравнении с этими репликами ножик, лежащий на коробке с компьютером возле тренажера «Марафон». Моего сына сейчас больше шлем занимает, не средневековый, а ультрасовременный «Векс». Надеваешь его и моментально попадаешь в виртуальную реальность. Такая игрушка куда дороже компьютера.

В виртуальную реальность мой сын явно не торопился. Он нахлобучил «Векс» на голову, прихватил шпагу с дагой и стал скакать по комнате, как Кортес во время сражения во имя родины ради индейского золота.

— Смотри, Гарик, рискуешь, — обращаю на себя внимание, покрутив педали тренажера «Степ-ап».

— Папуля, не переживай, я не порежусь, — успокоил меня именинник.

— Стану переживать из-за всяких пустяков. В тюрьму хочешь?

Гарик тут же перестал воинственно размахивать оружием и сдвинул шлем на затылок.

— Почему? — в голосе моего наследника прозвучало недоверие, хотя я рассчитывал исключительно на испуг.

— Как почему? За незаконное хранение холодного оружия.

— Так его можно везде купить. В магазине, — попытался оправдаться Гарик, однако я был еще суровее Уголовного кодекса.

— Мало ли что? Да, ты можешь купить нож в магазине или принять его в подарок, однако с ходу попадаешь под статью. Придут сюда менты, увидят кинжал — и суши сухари.

— Почему?

— Что ты заладил — почему, почему? Потому что оттого.

Как я могу объяснить ребенку: он живет в одной из стран СНГ, этого дремучего леса, где, в отличие от всего остального мира, существует понятие «холодное оружие». До сих пор существует. Исключительно для того, чтобы при чьем-то небольшом желании можно было посадить любого по все еще действующей статье.

— Слушай, Гарик, у тебя тут ножей полно, давай поменяемся.

— Нет. Ты меня надуришь, — решительно отказался сынок.

Ну и память, я его лишь однажды обманул, а он до сих пор не забыл. Когда Гарька пешком под стол ходил, он любил делать это с громадной копилкой в руках. Мелкий рэкетир приставал ко всем и каждому, ежедневно выколачивая серебряные монеты для наполнения своей персональной сокровищницы. Однажды, не найдя в карманах откупа от домашнего попрошайки, я достал из письменного стола несколько медных пятаков, действие которых предпочитал бодяге, и предложил Гарику поменять его маленькие паршивые белые деньги на большие желтые. Сын с радостью разбартеровал рублей десять мелочи на четыре пятака, однако моя блестящая операция провалилась. Гарик с криком «Мама, смотри, какой папа дурной!» побежал докладывать Сабине о своих успехах в только-только зарождающемся бизнесе по-советски. Что я потом выслушал, какую неустойку платил — лучше не вспоминать. Но ведь сегодня Гарик почти взрослый, его на пятаках не проведешь.

— Как хочешь, — зевнул я. — Думал, на кой тебе этот маленький, паршивый ножик? Им только письма разрезать… Да, а я хотел дать тебе кое-что… Ну, ладно.

— А что? — на всякий случай полюбопытствовал Гарик.

— Запчасти к твоему шлему.

— У меня и так полно игр, — безапелляционно ответил сынок.

— Но только не таких. Ты знаешь, секс в виртуальной реальности затмевает земной.

— Еще лучше, чем на кассетах? — загорелись глаза Гарика.

— Я так и знал! — закатываю глаза. — Ты смотришь порнографию. Позор! Придется сказать Сабине, что ты воруешь у нее кассеты.

Судя по выражению лица Гарика, он испугался возможных последствий моего доноса еще больше, чем запрета посещать школу.

— Папуля, не говори маме, — заскулил именинник.

— Ну да, как это? А ответственность перед обществом по поводу твоего воспитания? — не согласился я.

— Не говори, — чуть было не захныкал юбиляр и мгновенно предложил мне взятку:

— Ладно. Я тебе подарю ножик.

— Не знаю, не знаю, — раздумывал я, с чувством глубокого удовлетворения рассматривая перекривившуюся рожицу именинника. — Ладно, не куксись, только ради твоего дня рождения. Может, к гостям пойдешь?

— Когда Костя придет? — при упоминании имени директора фирмы «Виртус» Гарик передумал плакать, а его глаза засверкали от удовольствия. Еще бы, лучший дружок. Представляю, как бы они на пару в этой комнате порезвились, однажды после их игр ремонт пришлось делать.

— Должен тебя разочаровать. Костя не придет, — преподношу имениннику очередной подарок. — Может, все-таки выйдешь к гостям?

— Да пошли они в жопу! — Гарик мгновенно подтвердил мое предположение, что гости свои функции давно выполнили.

Я не стал спорить, прихватил честно заработанный ножик и оставил Гарика наедине с его сокровищами. Хороший мальчик, папу любит, даже не подозревает, что его виртуальный шлем и сабли с позолоченными рукоятями не стоят этого небольшого ножа. Нет, он не антикварный, однако совместная работа ижевского мастера Юрия Власова и тульского кузнеца Валерия Коптева куда дороже иного антиквариата. Кто-кто, а я знаю, такой ножик стоит минимум четыре тысячи долларов, Гарику он просто ни к чему, в отличие от большой и красивой сабли.

Гости именинника разбились на немногочисленные группки по интересам. Выдающийся банкир Горохов явно заменял собой массовика-затейника. Он в прежние времена участвовал в самодеятельности, но вовсе не в художественной, был, как это тогда говорили, валютчиком. И хорошо был. Как некоторые нынешние хозяева солидных фирм с их обвешанными драгоценностями дамами, взрывающимися от хохота после каждой фразы Горохова.

Подойдя поближе, я понял: банкир проводит элементарный экономический ликбез.

— Так, — весело обвел взглядом прислушивающихся к его словам Горохов, — поехали дальше. Деньги в Литве — литы, в Латвии — латы, в Эстонии — …

— Эсты! — заорал хозяин казино Ромаз Суханишвили, победоносно взглянув на свою уже не помню какую по счету невесту в текущем году.

— Ты попал! — весело прокомментировал его ошибку Горохов. — Не эсты, а кроны. Кстати, знаешь, как теперь деньги в Грузии называются? Лари!

— А, — беспечно махнул рукой Ромаз, — какая разница? Был бы бакс, а все эти манатки-шманатки, таджикский рубл или русский рубл с мягким знаком… Мне молдавские деньги нравятся — наливай!

— Лей! — со смехом поправила его самая юная дама на Гарькиных именинках.

— Слушай, я же говорю — какая разница? Лей-наливай… О, вот и шампанское, — Ромаз подозвал к себе атлетически сложенного доброго молодца из «Трактира», разодетого вовсе не в длинную рубаху с пояском, а в смокинг. Громадный поднос, уставленный бокалами с искрящимся напитком, переменил курс и поплыл по направлению к весельчаку Ромазу.

Не думал, что и шампанским можно накачаться до поросячьего визга, однако владелец самого крупного совместного предприятия Южноморска мистер Янис Ксиадис начал убеждать меня в обратном.

— Знаешь новость? — положил руку на мое плечо американский гость.

— Какую, Янька? — проявляю полную неосведомленность.

Наверняка он сейчас поведает, что придумали очередной налог и начнут его сдирать со счетов в безакцептном порядке не со следующего месяца, а как водится, с начала года. Естественно, не будущего, а который идет к финишу, как уже не раз происходило. Однако Янька сумел удивить меня еще больше.

— Поймали самого крутого мафиози Европы, представляешь?

— Нет, — откровенно признаюсь. — Такого я себе представить не могу.

— Знаешь, где? — не обратил внимания на мои слова мистер Ксиадис и ловко выхватил бокал с подноса у проходившего мимо официанта с микрофоном в ухе.

Американец опустошил бокал, и лишь затем я выдвинул предположение:

— В Москве?

— Почему в Москве? — пришла очередь удивляться Яньке.

— Потому что по плотности мафиози на один квадратный метр этот город явно европейский лидер.

— Не в Москве, а в Донецке… Или Донбассе… Забыл, как оно называется. Но не в Аш… Как он сейчас, Ашхабад?

— Как раньше. Мы же говорим Париж, а не Пари…

— Знаешь, кого там поймали?

— Того, кто организовал взрыв во время футбольного матча? Или ты имеешь в виду расстрел господина Куличенко вместе с семьей…

— Но-но, — игриво погрозил пальчиком мистер Ксиадис, — он тоже на дне рождения был… Да, чтоб я так жил, ты не знаешь… То разве мафиози? Так, чепуха на постном масле… Зато поймали самого Юрика!

Вот это да, оказывается их самого крутого зовут точно так, как нашего.

— Может, и фамилия его Ланда?

— Нет. Оникин. Запомнил на всю жизнь, — выпалил американец и слегка покачнулся.

— Впервые слышу, — раскололся я, и мистер Ксиадис залился диким хохотом.

— Ты чего? — смахнул он слезинку у краешка глаза. — О таком человеке не знаешь? Круче Самовара, без понтов. Замаскировался… Вкалывал на шахте, а им зарплату пять месяцев… Так он решил заработать.

— Банк взял?

— За банк меньший срок дают. Он рисковал! Знал за что! Прикидываешь, купил сотню газет и стал их перепродавать. Хлеба захотел, дети у него… Спекулянт! Менты его захомутали с поличняком, этот фраерок им в три свистка раскололся. Перекинул аж десять газет и наварил… Знаешь сколько? Сто тысяч купонов! О, почти шестьдесят центов. Прикидываешь…

— Ну и что? Каждый зарабатывает в меру распущенности.

— Срок он заработал, — веско поднял указательный палец Янька.

— Не вешай мне лапшу на уши, за шестьдесят центов — срок? Может, у него менты перочинный нож на кармане нашли? Это — совсем другая масть.

— Я ж тебе говорю, а ты как неродной. Что нож? Банк взять дешевле бы стоило… Да, так по Уголовному кодексу, прикинь…

— Понял, — дошло до меня, — они сто тысяч карбованцев приравняли к советским деньгам… Да, если согласно Уголовному кодексу, который действует до сих пор, так эти сто тысяч… Точно, подрасстрельная статья с конфискацией имущества. Сколько ему влепили?

— Ничего.

— Так чего ты мне пену гонишь?

— Я когда-то гнал пену? Ты меня не знаешь? Отвечаю за свое слово! Когда дело в суд сбросили, за этого шахтера стала держать мазу плесень, пустолаечники и набушмаченные фраерки… Так суд его оправдал… Только не хватай меня за язык… Потому что городская прокуратура решение суда опра… опро…

— Опротестовала, — прихожу на помощь к иностранцу.

— Вот именно. Кинула на них телегу, а дело — в областной суд. Чтоб Оникин получил на всю катушку! Правильно, не спекулируй в особо крупных! Нас гоняли? Пускай теперь их…

Быть может, мистер Ксиадис и прав. В конце концов прокуратуре нужно бороться с организованной преступностью, вот она Юрика и прихватила. А кого, пардон, сажать? Моих гостей, что ли? Пусть попробуют кого-то зацепить, будут в лучшем случае вместо Юрика газеты перепродавать.

Впрочем, они ребята умные, все сами понимают. Даже если себе представить явно проходной вариант: вроде бы посадили какого-то крутого. Льва, например, с не очень уж густой гривой, так какой от этого стране прок? Этого льва хозяин встретит хлебом-солью, новый заключенный станет на таких нарах париться, такую баланду хлебать… Не дай Бог, о его меню узнают беззарплатные рабочий класс и колхозное крестьянство — они же с ума от зависти сойдут.

Тем более, лев трудом переисправляться не будет, хоть приди ему в голову такая блажь, положение не позволяет, да и делать ничего не умеет. Зато Юрик с шахты — самая подходящая кандидатура: взять с него, кроме анализов, нечего даже по приговору суда, и в зоне станет пахать как папа Карло, выполняя напряженные плановые задания и за себя, и за волков, и за льва. Так то лев какой-то, зачем тогда говорить о воронах…

Бросив взгляд на часы, я понял, что расписание этого дня полностью соответствует заранее намеченному графику. Сабина едва успевает обсуждать наряды с другими дамами, ко мне она приставать не будет, давно уразумела — эти приемы одна из составных бизнеса. В прошлый раз в ее присутствии я за пару часов решил столько дел, что в другой обстановке на них бы месяц ушел. Именно поэтому я подхожу к главному инженеру «Козерога» и отрываю его от аперитива:

— Найди Наташу из отдела Голубенко.

— Ноги?

— Какие ноги?

Главный инженер почесал своей еще более волосатой, чем у гориллы, рукой плохо выскобленную щеку и заметил:

— Мы этой телке такую кликуху дали. Морда у нее — так себе, зато ноги… От буферов растут.

— Это я успел заметить. Буду возле Березовского, подведешь ее к нам и растворишься быстрее призрака отца Гамлета при виде наряда красногвардейцев.

— Уболтал, — бросил выдающийся специалист отечественной инженерии, специализирующийся в основном на пресловутых душах.

Гриша, сжимая в зубах трубку, изредка кивал, выслушивая Котю. Когда я подошел к ним, Березовский извлек свой «Данхилл» изо рта, погладил лысину Гершковича и громко сказал:

— Голова!

— Еще какая, — поддерживаю его, тихо-тихо добавляя на ухо Коте:

— Большая и лысая.

Котя улыбнулся. Березовский раскурил потухшую трубку и продолжил:

— Считай, ты меня уговорил. Но если… Хороший хозяин должен поддерживать между гостями настроение всеобщего благодушия. Вот потому я мгновенно перебил Гришу:

— Ребята, какое «если», когда мы вместе? Горы свернем, кончайте по мелочам трепаться… О, позвольте вам представить: будущая звезда невиданного доселе бизнеса Наташа.

— Очень приятно, — галантно раскланялся джентльмен Березовский, попутно оценивая фигуру брокерши, затянутую в короткое, плотно облегающее платье из мокрого трикотажа.

Ноги, конечно, у нее классные, не зря такое прозвище заработала, однако по сравнению с мисс декабрем, возле которой увивается целая толпа во главе с прокурором, Наташа мелко плавает.

— Котя, где наш мэр? — спрашиваю у генерального директора «Олимпа», протирающего свои громадные фары в роговой оправе.

— Извините, я должен вас оставить, — сходу выдал Березовский. — Иначе Джени обидится.

— Мы договорились, — напомнил ему о чем-то Котя.

— Я тебе уже сказал, — слегка раздраженно ответил Березовский и, прорезав толпу гостей, направился к своей подруге из прошлогоднего журнала.

— Мэр сейчас выслушивает лекцию академика Глушко, — поведал Котя. — Или этот деятель нахнычет ему что-то новое? Я вам, ребятки, скажу попросту, этот плач Ярославны на валу — еще тот подарок по сравнению с академическим кишкомотством.

Наташа попыталась отыскать взглядом того, кто своими действиями напоминал супругу князя Игоря, однако ей так и не удалось найти в огромном скопище гостей выдающегося ученого и председателя горсовета.

— Костя, будь другом, мне нужно перекинуться с ним парой слов, — прошу Гершковича.

— При Глушко? Слушай сюда, он не отцепится.

— Ничего страшного, — успокаиваю Котю, — мы подождем тебя здесь.

— Ну-ну, — бросил Котя, покачав своей огромной головой, и отправился прерывать давно набившую оскомину многим людям арию академика Глушко.

— Вы что-то хотели мне сказать? — полюбопытствовала Наташа.

— Да. Сейчас буду импровизировать, а ты внимательно слушай. Считай, проходишь курс молодого бойца. Вдобавок обрастаешь нужными знакомствами; это, как минимум, наполовину обеспечивает успех в бизнесе. Пока твоя задача одна — сделать вывод из моей беседы. Вне зависимости, чем она завершится. Опыт нарабатывается даже при отрицательных результатах.

— У вас бывают и такие?

— Вообще-то нет. Однако о таком проекте мне еще не приходилось задумываться.

— О каком именно?

Вздохнув, я поправил розу в петлице и заметил:

— Мечтаю поменять ее на цветок черного цвета. Надеюсь, ты не забыла о нашем споре?

— Я думала это шутка. Разве можно всерьез задумываться…

— Можно, девочка, — твердо ответил я. — Главное — ни на чем делать деньги, а быть в этом бизнесе первым.

— Мне кажется, еще до вас многие лепили наличные из так называемого дерьма.

— Правильно кажется. Однако я попытаюсь сделать это из того самого говна. В прямом смысле этого слова.

— Интересно, как это получится?

— Как договаривались. Ты уже присутствуешь при процессе. А теперь умолкни. К нам направляются мэр и выдающийся академик Глушко. Он великий специалист отливать из дерьма пули, однако превращать их в наличные ему явно не по зубам.

Наташа пристально посмотрела на меня. Судя по выражению ее лица, девушка явно допускала возможность, что ее генеральный директор сумеет выиграть черную розу.

Как и следовало ожидать, академик Глушко вцепился в меня с не меньшей хваткой, чем в мэра. Пенчук был явно доволен, что свои терьерские навыки академик прекратил оттачивать исключительно на его особе и явно порывался оставить нас. Котя вряд ли успел порадовать мэрию сведениями о прекращающейся забастовке Березовского, а потому лавры от Гришиной снисходительности я на всякий случай решил присвоить себе.

Выслушав монотонный доклад академика о предстоящей гибели нашей науки, вместо того, чтобы горячо заверить собеседника по поводу дальнейшей помощи университету, обращаюсь к мэру:

— Господин Пенчук, мне непонятно, отчего так взволнован уважаемый ученый. Ведь он, наверняка, знает о теории сообщающихся сосудов. Именно благодаря сложившейся ситуации в кои веки удалось значительно улучшить качество работы торговли. Куда подевались синерылые продавщицы овощей, надменные торговцы мебелью, жуликоватые заведующие комиссионок? Приятно отметить: наконец-то удалось то, за что наше общество боролось десятилетиями. За прилавки становятся интеллигентные люди, которые не умеют элементарно нахамить покупателю. Но, если господин Глушко так озабочен оттоком кадров, господин мэр, кажется, вы сумеете помочь университету решить его проблему. В том числе — финансирования. Пенчук, порывавшийся оторваться от нашей дружеской беседы, был вынужден сделать вид — положение университета заботит его более остро, чем сведения, которыми располагал Гершкович после разговора с Березовским.

— Что вы имеете в виду? — удивленно спросил господин мэр. — Мы и так делаем для университета больше возможного.

— Было бы бестактным утверждать обратное, — чересчур резво поддержал Пенчука академик, который еще минуту назад утверждал, что горсовет уделяет науке недостаточно внимания.

Мне очень хотелось ответить академику, мол, дорогой, если так, зачем пристаешь к господину мэру, иди и двигай науку вперед, страна ждет от тебя открытий в области фонетики и свежих кадров для полуруинного народного хозяйства, однако сдержался исключительно благодаря присутствию брокера с ногами, растущими от груди. Я ведь, подобно академику, тоже должен воспитывать подрастающее поколение и служить ему примером.

— Конечно, — соглашаюсь с господином Глушко. — Однако, мне кажется, город еще не исчерпал все резервы для пополнения казны.

При этих словах Котя улыбнулся, Наташа вытянулась в струну, академик Глушко стал усиленно потеть, а уши мэра увеличились еще быстрее, чем это бывает во время съемок спецэффектов.

— Да, в городе созданы новые рабочие места, — подчеркиваю заслуги мэра в хозяйственной деятельности. — Предприятия, конечно, работают с перебоями, такая уж в стране ситуация. Но повсеместно организованные платные автостоянки не оставили без работы множество молодых людей. К тому же господину мэру удалось добиться поступления значительных средств в бюджет. Подобная услуга в нашем городе вдвое дороже, чем в Нью-Йорке…

— По-моему, вы несколько отвлеклись, — перебил меня мэр.

— Позвольте закончить мою мысль, — проявляю настойчивость исключительно ради науки. — Просто я таким образом хотел подчеркнуть — наше население более платежеспособно, чем в других городах. То есть странах. При этом мне неясно — почему не решить, к сожалению, пока остро стоящую проблему уборки улиц, зарабатывая при этом неплохие средства в бюджет?

— Ты хочешь сказать, что целыми днями по улицам ходит полно людей? — сделал вывод Котя.

В отличие от мэра и академика, я с ходу понял, на что намекает Гершкович. Да, на таком тоже можно заработать, однако подобный вариант меня мало устраивал, черной розы на нем не выиграешь.

— Нет, Котя, Я имел в виду говно.

При этом слове Котя снова улыбнулся, мэр слегка подался вперед, Наташка хранила вид абсолютного безразличия, зато академик аж побагровел. Ну, деятель, попробуй сделать мне замечание; ишь взмылился, а молчит, как бы не лопнул. Да за те бабки, которые ты, возможно, поимеешь от моих рассуждений, на раз вывеску на своем офисе поменяешь. Нечто вроде «Университет говнючих наук имени фирмы „Козерог“». Беда с этой так называемой интеллигенцией. Она согласна жить в говне; купаться в море вместе с канализационными стоками, дышать дерьмовым воздухом, пить непригодную для технических нужд воду, тащить в свои квартиры приставший к подошвам обуви собачий кал, но скажи при ней вслух это слово «говно» — и она станет возмущаться или морщиться еще больше, чем когда, придя домой, первым делом очищает свои ботинки от натурального, так сказать, продукта.

— Да, именно говно, — повторил я и развил свою идею. — Весь город залит собачьим дерьмом. Извините, господин мэр, я понимаю — это ваша головная боль, однако, с другой стороны, неслыханно расплодившиеся в городских квартирах собаки, и какие, прошу заметить, также говорят о возросших доходах населения. Сегодня один породистый пес сжирает только мяса долларов на шестьдесят в месяц…

— Постойте, — перебил меня Пенчук, — помню в свое время существовал налог на владельцев собак и попугаев. Рубль в месяц. Его быстро отменили. Однако сегодня… Да, кажется, вы правы.

— Но этого явно недостаточно, господин мэр. От того, что владельцы животных будут пополнять городскую казну, улицы чище не станут. Я предлагаю раз и навсегда, кроме финансового, решить вопрос санитарно-гигиенического состояния улиц. Наверное, следует поставить вопрос о создании специальной службы, которая будет следить за выгулом собак. Пусть хозяева подбирают то, что оставляют, где ни попадя, их любимцы, иначе — штраф. Как в других странах.

Заметив проходившего мимо Березовского с повисшей на его локте мисс, я сходу понял, что могу попутно решить еще одну проблему:

— Гриша, буквально на одну минуту…

— Быть может, не следует в присутствии иностранцев вести такие беседы? — академик Глушко явно беспокоился, что я уроню престиж страны, произнося пугающее его слово при девушке из декабря. Вот тупой, настоящий ученый, даже не подозревает, что в других странах нет цензурных и нецензурных выражений. Это тоже наше изобретение. Если слово существует, отчего оно может считаться неприличным?

При виде Гриши господин мэр проявил крайнюю озабоченность по поводу моего предложения. По его одухотворенному лицу можно догадаться — большей проблемы, чем собачье дерьмо, у него нет, а про себя он наверняка радуется, что предприятия Березовского снова приступят к работе.

— Гриша, какой штраф в Англии за то, что собака нагадила в общественном месте, а хозяин не убрал?

Гриша не стал суетиться, извлекать из бокового кармана радиотелефон, чтобы срочно связаться с английскими партнерами по поводу моего вопроса. Будь на его месте какой-то новоявленный богатей, тот несомненно с радостью прикипел бы к телефонной трубке, лишь бы лишний раз ее продемонстрировать. Эти ребятки к средствам мобильной связи относятся чересчур трепетно, еще бы, главный атрибут, подчеркивающий их положение в обществе. Они на улицу скорее без штанов выйдут, чем без радиотелефона, зажатого в руке.

У Березовского тоже имеется телефончик сотовой связи, простенький такой, из чистого белого золота, инкрустированный розовыми бриллиантами, только Гриша этим аппаратом исключительно пользуется, а не бравирует. И вправду, станет мудрый ворон Березовский кичиться каким-то телефоном за семьдесят тысяч фунтов стерлингов, если может произвести еще большее впечатление на окружающих своими глубокими познаниями, в том числе ответить на мой весьма сложный вопрос.

— Штрафуют на тысячу фунтов стерлингов, — не вынимая трубки изо рта, процедил Березовский. — Кстати, там получить разрешение на приобретение бойцовой собаки тяжелее, чем на автомат. А у нас?

— Ша, Гриня, — успокоил Березовского Котя, — и до этого черед дойдет…

— Ну да, — возвращаю себе роль основного оратора, — людей не хватает. Нет, вправду, где столько светлых голов в стране набраться? Оттого нашему господину мэру и приходится разрываться между городскими проблемами и законотворчеством в парламенте… Господин мэр, что я предлагаю. Служба, о которой я говорил, позволит создать новые рабочие места, а заработанные на говне деньги после вычета налога на его добавленную стоимость можно пустить для развития науки. Господин Глушко своим видом уже демонстрировал, что выражение «говно» становится самым красивым в обширном словарном запасе академика.

Мэр о чем-то задумался, однако я не собирался останавливаться на явно достигнутом успехе.

— Господин Пенчук, разве к вам поступает недостаточно жалоб от людей по поводу дерьма на тротуарах? Что касается новой службы, то, кажется, желающих будет предостаточно. Как бы тендер не пришлось объявить…

— Мне кажется, что наши люди… Это может вызвать некоторое недовольство, — на всякий случай поосторожничал Пенчук.

— Какое недовольство? — искренне удивляюсь я. — Штрафы будут платить исключительно те, кто не захочет убирать за своей шавкой. Если у кого-то не окажется денег, собачку определят на штрафплощадку… Естественно, называться она будет по-другому, но принцип тот же. Да любой малоимущий наизнанку вывернется, лишь бы вернуть своего любимого кабыздоха. И в следующий раз он без напоминаний будет следить за чистотой в нашем любимом городе. Кроме того, конечно, найдутся люди, которые, чтобы доказать свою крутизну, будут с удовольствием платить любой штраф, лишь бы не убирать за своим псом.

— А если у какого-то пенсионера не хватит средств выкупить животное? — академик Глушко проявил озабоченность по поводу до нитки ограбленных папой-импотентом.

— Тогда, скажем, через десять дней этого бобика передадут вам, пусть послужит науке, — мгновенно решил я.

— Неплохая идея, — высказался Березовский то ли по поводу судьбы животных, то ли одобряя мой план в целом, поглаживая руку улыбающейся на всякий случай мисс Дженифер, вцепившейся в него бульдожьей хваткой.

— Да, — поддержал меня Гершкович, — перспективный проект. Город станет чистым, казна получит дополнительные средства…

— Для науки, — с ходу забил долю в будущих прибылях господин Глушко.

В это время к нам подошла Сабина:

— Извините, пожалуйста. Дорогой, можно тебя на минутку?

— Прошу прощения, — сказал я, и мы отошли в сторонку.

— Тебе не кажется, что время обеда не совсем удачно? — безмятежно улыбаясь гостям, шепнула супруга.

— Они что, жрать сюда пришли? — с такой же улыбкой отвечаю я. — Пусть поболтают, музыкантов послушают, аперитивов поглотают. Как принято в высшем обществе. Сабина, кстати, у меня для тебя есть хорошая новость.

— Какая?

— Кажется, наш Гарик только что поступил в университет. Да, по этому поводу мне нужно срочно поговорить со своей сотрудницей, не вздумай потом истерики закатывать.

— Ну что ты, дорогой, — обворожительно улыбается Сабина. — Вытворять такое в нашем доме, даже ты на это не пойдешь. Правда?

— Слово. Мы с ребятами немного в карты поиграем. До обеда. Так что используй свое знание английского в разговоре с мисс имени Гриши.

— Хорошо, дорогой, — неожиданно легко согласилась супруга, явно обрадованная моим сообщением об очередных успехах нашего сына в разгрызании гранита науки.

Да, кажется, напрасно я всю эту историю с ремонтом школы затеял. Стоит сильно захотеть, и Гарик хоть завтра поступит в университет. На филфак, он же Пушкина очень любит.

Березовский и Гершкович легко согласились составить нам с Наташей компанию, лишь бы смыться от постоянно подходящих к ним гостей. Распечатав колоду, я обратился к приятелям:

— Ребята, если что, я тут с вами «пулю» писал.

— По копейке вист, — рассмеялся Березовский. — Только я выиграл.

— Сабина не поверит, — покачал лысиной Котя.

— Почему?

— Потому что ее муж не привык проигрывать… Гриня, ты сегодня как неродной. Давай в клабар. Пятьдесят баксов очко, идет?

— А по сотке? — повысил ставку Березовский.

— Принято, — заметил Котя, повернулся к нам с Наташей и удивленно спросил:

— Вы еще тут?

Я потащил за собой брокера с явно заговорщицким видом в соседнюю с игровой комнату, которую турки оборудовали под бар. Наташка ошарашенно смотрела по сторонам, наверняка она ни в одном городском баре такого изобилия не видела.

— Это последствия борьбы с алкоголизмом, — киваю за спину. — Все нужно делать вовремя. На следующий день после указа Горбачева я по дешевке опустошал крымские погреба. Что будешь пить по поводу нашей победы?

— Мне кажется, праздновать ее рановато, — неуверенно протянула Наташка.

— Когда кажется, тогда крестятся, — несколько раздраженно сказал я.

Наверняка она, как и Котя, решила: у меня нет более важных дел, чем потрахаться в честь грядущей чистоты улиц с вытекающими денежными последствиями.

— Кстати, Наташа, теперь именно тебе придется снимать с дерьма пену и превращать ее в деньги.

— То есть?

— То, что на дерьме можно заработать, я тебе уже доказал. Но пойдем дальше. Какая нам выгода от того?

— Я вас поняла, — заметила Наташа.

— Ты прямо Шерлок Холмс.

— Скорее доктор Ватсон, — не согласилась со своим руководителем Наташа и продолжила:

— Вот теперь я готова взять у вас деньги, чтобы покрыть сделку с водкой.

— В таком случае, загранпаспорт тебе сделает главный инженер. А самые дешевые совочки и пакеты для собачьего дерьма, наверняка, азиатского производства. Где именно — сама выяснишь. Я еще раз говорю, молодец, Наташа. Ловишь с ходу, а это главное.

— Спасибо, — слегка потупились Ноги, — однако… Да, вами можно просто восхищаться.

— Давай лучше просто выпьем, — предложил я. — За будущее решение горисполкома, направленное на улучшение экологии города. За зеленых, собаковладельцев и Наташу, которая будет первой, кто выбросит на рынок самый ходовой товар…

— Столько тостов…

— Извини, что тебе налить?

Наташка провела взглядом по многочисленным полкам и неуверенно протянула:

— Если можно, шампанское.

— Какое?

— Сухое.

— А какое именно?

Наташка неуверенно пожала плечами; до меня дошло, что невольно я совершил по отношению к ней бестактность. Она ведь все еще в том мире, из которого я сумел вырваться, где более-менее интеллигентные люди пьют вино, не обращая внимания на его название и год выпуска, а так называемый народ заливается исключительно водкой, неважно какой, лишь бы выпить, если самогон закончился. Скажи им слово «аперитив», наверняка решат, что это оскорбление, а не бокал, к примеру, мадеры, принимаемый для аппетита перед обедом.

— Знаешь, Наташа, давай сперва выпьем вина. Старого доброго вина. Сухого, как ты любишь. Красного, под сыр рокфор. Если ты, конечно, не против.

Наташа не возражала. Я налил сперва себе, а затем даме по половинке небольшого бокала.

— Традиция, — поясняю девушке, чтобы она не удивлялась. — Давняя, с тех еще пор, когда вместо бутылочной пробки использовалось растительное масло. Чтобы гость не опасался за свою жизнь.

— Мне этого делать не приходится, — успокоила меня Наташа, отпив глоток вина. — Вы, извините, когда-то работали барменом?

— Отчего ты так решила?

— Наливаете профессионально.

— Нет, Наташа. Барменом мне не довелось быть. Просто, если что-то делаешь, делай на совесть. Это я давно понял. В те самые времена… Да, знаешь, тогда я из-под полы покупал сыр. Просто сыр, без названия. Это сегодня в гастрономе — тридцать сортов, а тогда… Признаюсь тебе честно, тогда я даже не подозревал: вино в бокал нужно наливать не более, чем наполовину, чтобы можно было его слегка вращать для более полного ощущения аромата напитка. Какие там напитки-ароматы, любой шмурдяк считался марочным… И уж куда мне было знать, что белое вино нужно пить под рыбу, сухое и полусладкое — с овощами, красное — к мясу, а шампанское — исключительно к десерту. Тебе повезло родиться позже меня. Я в твои годы жрал, что видел, и пил, что течет. Но даже все это, продававшееся с переплатой из-под прилавков, было настолько паршивым и в ограниченном количестве… Вспоминать не хочется.

— Мне кажется, в свое время вы торговали спиртным, — вернула меня из воспоминаний в сегодняшний день Наташа.

— Да, приходилось. Это сейчас более-менее специализация. Когда все начиналось, сама понимаешь… Сегодня торгуешь водкой, завтра — солдатскими одеялами… Старались кто во что горазд… Ну да ладно, вино допила?

— Спасибо, я такого раньше и не пробовала, — откровенно призналась Наташа.

Это может говорить только об одном — я чересчур жадный. Мало плачу сотрудникам. Не могут они себе позволить купить бутылку вина за триста баксов. Впрочем, в вине Наташа разбирается не хуже, чем в водке…

— Может налить тебе текилы? Весьма оригинальный напиток…

— Та же самая водка, — не согласились прекрасные Ноги. К ним бы еще лицо соответствующее, грудь повыше, и Наташа смело могла бы составлять конкуренцию Гришиной мисс.

— Я имел в виду способ употребления. Насыпаешь соль в ямку у большого пальца, как это делают с марафетом кокаинисты, и пошел: лизнул-глотнул-закусил лимоном.

— Я лимонов не люблю, — откровенно призналась Наташа.

— В таком случае, — киваю на стойку, — мартини «Бианко» пить не станем. Может греческое «озо»? Прозрачное, как слеза; видишь, я добавляю воду и…

Напиток в бокале приобрел матово-голубой цвет. Наташа посмотрела на меня, как будто я в свое время натаскивал одновременно трех Кио. В запасе еще ровно пятнадцать минут, чего ей рассказать? Что настоящее шотландское виски пахнет можжевельником и об этом не подозревают те, кто привык по-черному глушить нашу водку «Обрыгулис». На них моя гостья не похожа, но воспитание подчиненных — это тоже задача настоящего руководителя. Пусть я даже никогда не состоял в партии…

— Вы были членом партии? — по-настоящему ошарашила меня Наташа. Я чуть было не поперхнулся и искренне ответил:

— Нет. Отчего ты решила…

— Мне показалось. Скажите, откуда вы знаете…

— Оттуда. Я же тебе уже говорил, если что-то делаю, то… Впрочем, я умею немногое, но зато исполняю на высоком профессиональном уровне. Наверное, потому что партбилет на моей груди заменял кожаный футляр «ЭКЛ», предназначенный для хороших презервативов, вроде «Иннотекса», с привкусом цитрусовых.

— Я тоже за безопасный секс, — поддержала мои устремления Ноги. — Мне кажется, вы умеете гораздо большее. Нет, ну что вы, я не имею в виду презерватив.

— Почему? Это тоже, — успокаиваю гостью. — Что касается всяческих умений, то жизнь научила. Я, к примеру, раньше в бухгалтерии ничего не смыслил, а когда организовал свою контору, пришлось учиться. И тебе придется…

— Чем отличается трансферабельный аккредитив от безотзывного? — неожиданно спросила Наташа.

— Я предпочитаю револьверный, — не позволяю ей даже строить намеков по поводу игр в КВН из-за того, что мы ушли от презервативной темы.

— А почему именно револьверный? — полюбопытствовала Наташа.

— Дорогая моя, ты не проверяй, я ведь перед тобой не выделываюсь. Но если хочешь, револьверный аккредитив наиболее удобен при оплате большой серии поставок товаров, освобождает импортера от необходимости открытия отдельных аккредитивов на каждую поставку.

Наташка смотрела на меня с явным восхищением, она наверняка думала, что я хорошо разбираюсь исключительно в винах, собачьем говне и пене, превращенной в деньги.

— Давай выпьем шампанского.

— За что?

— За профессионализм. Нет большей опасности для дела, когда за него берется любитель.

— За вас, что ли, пить будем?

— Наташа, я делаю вид, что оставил твой довольно дерзкий вопрос без внимания.

— Извините, пожалуйста.

— Извинения приняты. Нет, девочка, себя я в виду, конечно же, не имел. Видишь, сколько здесь этой шампани? Любой на выбор, даже самое лучшее — розовое, разновидность «Де люкс». Но давай откупорим не «Пол Роджер», «Редерер» или «Фрашенет», а именно «Дом Переньон».

— Я знаю, оно самое лучшее, — проявила осведомленность моя подчиненная.

— Это зависит от вкуса, — не согласился я. — Однако я решил предложить именно это шампанское в память о великом профессионале Переньоне. Если бы не он, не было бы ни «Редереров», ни «Советского полусухого». Держи бокал и благодари создателя этого чуда…

— Кого именно?

— Ох уж эти дамы, — огорчаюсь я. — То, что Пьер Динан создает флаконы для лучших духов мира знают, а… Наташа, я ведь тебе сказал — Переньон был лучшим из лучших, настоящим профи. Он не только создавал белые вина из черного винограда, но и придумал этот бокал… Да что бокал, до него вина наливали в хрупкие приземистые бутылки. Он все сделал сам, от начала до конца. Изобрел ликер, без которого было бы невозможно сделать шампанское, затем создал именно этот напиток. Больше того, придумал бокал и бутылку для него, ту самую, из которой мы пьем. Даже пробку для этой бутылки изобрел. Из до сих пор применяющегося коркового дерева взамен прежней промасленной пакли…

Я осторожно приподнял веко Наташи, которая так и не услышала окончания моего экскурса в историю. В отличие от вина, шампанское я сперва налил именно даме. Что ж, бокал был поднят, тост прозвучал, а потому, подобно монаху аббатства Отвильер, я тоже стремлюсь делать все на высоком профессиональном уровне, самостоятельно, от начала до конца, а главное — доказать делом право на подобные теоретические рассуждения.

Именно поэтому я вошел в один из стенных шкафов с вином, потянул на себя маленький рычажок и спустился в подвал.

Из грота я выбрался на две минуты раньше намеченного срока при экипировке, вполне позволяющей с успехом охотиться на слонов или бегемотов. Другой бы на моем месте, наверняка, принял участие в сафари, однако мне в Африку пока не хочется. Теплая осень, гусиные перелеты, слоны могут подождать.

Бросив взгляд на часы, прикуриваю сигарету. Еще полторы минуты, зачем было так гнать картину? Исключительно, чтобы доказать преданность жизненным идеалам, я всегда говорил: точность — вежливость королей, опоздание — привилегия шестерок. В это время послышался ровный звук мотора, и от внезапно появившегося катера с двумя моторами «Судзуки» отделилась резиновая лодка.

К борту судна водитель доставил меня без особых приключений. Челнок протянул свою поврежденную рентгенами руку и поочередно буквально выдернул нас с Сашей, а затем и лодку на борт.

— Порядок, командир, — доложил отставной капитан. — Все по графику.

— Сколько их?

— Двенадцать человек, — присоединилась к разговору Марина, разодетая в пух и прах. Куда до нее дамам, веселящимся на юбилее Гарика, особенно по части украшений. Один только шестидесятичетырехзарядный «Бизон» чего стоит, не говоря о прочей бижутерии, нацепленной поверх пятнистого костюма.

— Всего лишь? — недовольно поморщился я. — А где остальные?

В это время ровно заработал мотор. Челнок оперся на поручень и задушевно поведал:

— Кто где, командир. Куделя готовится тебя убивать. Квач на разборках с Арсеном. Сигнал к атаке прежний?

— Конечно.

— Ну, ты даешь, — улыбка скользнула по губам Челнока.

— Если бы я.

— Ладно, давай подготовимся, — пробормотал Челнок, и неожиданно в его руках появился мой подарок. Чернобылец молниеносным движением послал патрон в патронник «стечкина» и жестом фокусника извлек прибор ночного видения.

Зато Марина, как положено хорошей секретарше, изготовилась к работе еще раньше шефа.

— Ты же револьверы не любишь, — с явной иронией сказала она.

— Что поделаешь, Мариночка, перенимаю передовые методы труда. Без револьвера сегодня не обойтись.

Револьверчик у меня громоздкий, РГ под номером шесть. Он весьма пригодится не потому, как оправдывает название, весит шесть килограммов и, подобно почти всем остальным револьверам, — шестизарядный, а из-за того, что я всегда говорю правду. Сказал ведь Наташе, какие аккредитивы предпочитаю. Вот и не собираюсь открывать отдельный аккредитив на каждую поставку в гусином направлении.

По такому поводу нажимаю на защелку, поворачиваю в сторону фальшствол с крышкой барабана относительно продольной оси выдвижного приклада и затем, вращая барабан по часовой стрелке, заряжаю оружие с дульной части, следя за нумерацией гнезд.

Номер первый — граната ВОГ-25, второй — еще убойнее, третий — ну прямо-таки букет цветов для хозяев дома под названием «Сирень», а оставшиеся три гнезда барабана заряжаю все теми же осколочными «подпрыгивающими» гранатами, разрывающимися на высоте полуметра от земли. Хороший револьверчик, бьет на четыреста метров, но разве это его главное достоинство? Какие бронежилеты устоят против гранаты, разрывающейся на двести осколков и обеспечивающей сплошное поражение в радиусе шести метров? Таких еще не придумано, к тому же гусей принято дробью, а не пулями радовать, но чтобы меня никто в излишнем садизме не упрекнул, так в «Сирени» имеется резиновый травмобезопасный наконечник, смягчающий удар при попадании в человека. Я ведь не садист какой, вроде Гуся, тот на меня вертолетный десант снарядил, и вряд ли боевая машина несет на своем борту оружие с травмобезопасными штучками.

Хороший револьвер, гораздо лучше американо-германских аналогов. Из тех после выстрелов гильзы нужно вручную извлекать, а у моего все гораздо проще. Граната из ствола вместе с гильзой улетает, перезаряжать особой мороки нет. Да здравствуют наши Левши, я всегда стремился поддерживать талантливых изобретателей, не то что МВД. Эти до сих пор не решили: брать себе на вооружение подобный гранатомет или нет, им бы все с «макарами» гонять, о большем, чем «Скорпион», не думают.

Десантировавшись на берег, мы действовали по заранее намеченному графику. Гусь на свои трудовые доходы отгрохал неплохой домик неподалеку от моря. Этакая дикая смесь старинной крепости, барокко и модерна начала века. Ничего, мы этому сооружению более современный вид придадим, станет страшнее моего особняка до капитального ремонта.

Саша, как обычно, прикрывает тыл, мы втроем работаем, затем зачищаем территорию. Причем очень быстро, я не привык к обеду запаздывать, тем более гости могут обидеться, а Гриша у Коти наверняка гору денег выиграл, хотя Наташа до сих пор не проснулась. Так, минут пять до сигнала, Саша разлегся рядом со стоящей на сошках винтовкой «СВУ-АС». Тоже неплохая штучка, компоновка «Бул-ап», а главное — с километра быка на ходу остановит.

— Саша, только не вздумай лупить из нее очередями.

— А в крайнем случае?

— Бей, — вздохнул я и пополз вперед.

Жаль, если такое произойдет. Конечно, из его снайперской винтовки очередями лупить можно, но не нужно. Нет, на меткость стрельбы это не повлияет, однако прецизионная подгонка всех деталей, тончайшая сверловка ствола, установка кронштейна сделали это уникальное оружие тончайшим прибором. Бить из него очередями — прямой путь к гибели винтовки, а таких надежных помощниц снайперов в арсенале нашей фирмы всего три штуки. Однако, если возникнет необходимость, чего не сделает Саша ради замахавшего крылышками не в ту сторону Гуся, даже стволом рискнет.

— Готов! — сообщил по рации Челнок.

— Готова! — присоединилась к нему Марина.

Я выставил вперед ствол гранатомета, перевел предохранители на ружье Франчи и пистолете-пулемете «Хеклер-Кох», торчащем из кобуры, прикрепленной к левой ноге, и очень тихо сказал:

— Готов!

Свою готовность к действиям мы доказали буквально через полминуты, когда родина подала сигнал к атаке. Восемнадцать часов, плановое отключение электроэнергии, полные потемки, прекрасные условия для неожиданного нападения. Лично я, в отличие от многих сограждан, даже очень доволен такой заботой правительства о народе. Правда, гусята завели генератор, однако этим лишь указали направление первого выстрела. Если бы свет не отключали, откуда мне знать, куда палить в первую очередь? И в конце концов меня Челнок постоянно именует командиром, нужно оправдывать свое высокое звание.

Первым выстрелом я накрыл генератор вместе с дежурным электриком, вторым проделал весьма обширную дырку в окне, за которым отдыхали гусята в ожидании моей головы, а чтобы им не было скучно во внезапно обрушившихся потемках, нажимаю на спуск гранатомета в третий раз. Представляю, сколько радости выжившим доставит букет аромата «Сирени», братва наверняка станет не столько отстреливаться, как исполнять почти классический групповой гусиный танец.

Чтобы доказать свою преданность гуманистическим идеалам, беспокоясь, как бы уцелевшие не надышались вредным для здоровья газом, я истратил оставшиеся в барабане оружия гранаты, попутно превратив при поддержке Челнока двухэтажный кич в более соответствующее экономическому положению страны скромное одноэтажное полуразрушенное строение. Однако это вовсе не означает, что все гуси поголовно уже в том состоянии, когда хозяйки начинают пичкать птичек яблоками перед тем, как засунуть их в духовку. Ничего страшного, в отличие от уцелевших счастливчиков, Марина с Челноком уже щеголяют не только в противогазах, но и в приборах ночного видения. Пока они погуляют в доме, я перекрою выход, вдруг кто-то все-таки захочет свежим воздухом подышать?

Первый выскочивший из дверей был уже на мушке, когда Саша тут же отнял у меня охотничье счастье. Вот негодяй, не дал себя проявить; пока я красную точку «Гепарда» на гусенка наводил, водитель стал проявлять себя с лучшей стороны. А чего там, на его винтовке ведь не прицел первого поколения ПСО-1, не ночной НСПУ, а куда более дорогая оптика. Никакого уважения к руководству, нужно будет объявить Саше выговор за несдержанность при фейерверке в потемках. После того, как жаждущий свежего воздуха гусенок завалился вбок, я едва успел вжаться в землю. Выпорхнувшие следом за ним несколько коллег поливали пространство перед собой из «калашниковых». Такой грохот устроили, паразиты, того глядишь, в домах по соседству керосиновые лампы при китайских фонарях окончательно погаснут.

Саша успел завалить еще одного, и гусята тут же сконцентрировали внимание на вспышке дальнего выстрела. Пользуясь этим, я выдал одному из автоматчиков хорошую порцию стальной дроби, мгновенно перекатившись набок.

— Чисто, — раздался в ухе голос Челнока, и в это время его голос заглушил гул, раздавшийся с неба.

Краем глаза успеваю заметить опускающийся вертолет и трех мчащихся по направлению к габаритам крылатой машины гусят. Да, они явно не воспользовались приборами ночного видения, иначе бы так не торопились. Это я все вижу в розовом цвете, а они куда, сволочи? Этим гусям только бы кайф ломать, как Сашке мою охоту портить.

Они не добежали до вертолета буквально несколько метров, когда сидящий в винтокрылой машине розовый Воха ударил длинной очередью из пулемета.

— Марина, — сказал я, обращаясь в пустоту.

— Чисто! — раздался голос секретарши в моем ухе.

— Свяжись с Андреем, пусть немедленно уходит, — направляюсь в сторону вертолета.

Еще бы не чисто, подумал я. Марина трепетно относится к своим обязанностям. Вдобавок она женщина весьма чистоплотная.

Отличиться на зачистке Вохиной работы мне не удалось, заместитель коммерческого директора поработал на славу, сэкономив фирме некоторое количество довольно дорогих патронов. Не знаю, правда, сколько боеприпасов потратила команда Рябова, однако вертолет их явно окупит. Представляю, как обрадуется Арлекино, узнав о его исчезновении вместе с курками Кудели. Только вот Рябов уверял меня — Арлекино сегодня не до вертолетов; даже если бы мы сработали плохо и гусята успели вызвать подмогу, он вряд ли пришел бы на помощь.

Когда Рябов что-то гарантирует, верю этому безоговорочно. Тем не менее нужно уходить. Бал закончен, гаснут свечи. Насчет свечей преувеличиваю, а бал продолжается. В моем особняке. Пора возвращаться к гостям, тем более Марина с Челноком сделали несколько контрольных выстрелов у останков дома, завершая зачистку территории.

К месту назначения я добрался очень быстро, хотя мы шли по морю в полных потемках. Такое прежде радовавшее обстоятельство стало немного раздражать еще больше, чем весьма короткий фестиваль гусиной охоты. Но что поделаешь, у нас порой граница без света остается, придется высаживаться к родному берегу, не включая «Меглайта». А дальше я все на ощупь знаю, не промахнусь. Как Саша, уверенно рулящий в полных потемках с помощью «Магеллана». Приборчик размером и дизайном больше напоминает пульт управления телевизором, однако нужно быть слепым и дурным одновременно, чтобы с ним заблудиться.

Прежде чем направиться к гроту, я тщательно умылся свежей морской водичкой. Попав в оружейную, сваливаю все стреляюще-колющее добро в одну кучу, насухо обтираюсь и переодеваюсь со скоростью солдата-первогодка. Ничего, завтра будет время привести арсенал в полный порядок, а пока тороплюсь вернуться в бар, щедро опрыскивая себя одеколоном, надежно уничтожающим запах пороховых газов.

Сев напротив Наташи, быстрым движением надавливаю ямку под ее ухом и как ни в чем не бывало продолжаю прерванный тост, глядя в осоловелые глаза девушки:

— … с тех пор шампанское закупоривается именно такой пробкой.

— Что вы говорите? — пробормотала она, озираясь по сторонам.

— Наташа, давай, наконец, выпьем, — продолжил я. — За профессионала Переньона. На плечах таких людей земля держится.

Наташа осушила свой бокал и спросила:

— Когда я должна выехать?

— Чем скорее, тем раньше… Ладно, пошли, ребята заждались. Еще подумают, что мы вместо вин здесь совершенно другой дегустацией занимаемся.

— А мне все равно, — предельно откровенно ответила девушка и поднялась из кресла.

Пока мы с Наташей занимались бизнесом, Березовский тоже не терял времени. Котя аж пиджак сбросил, однако куда его мощному, заложенному природой компьютеру сражаться с умением Гриши сдавать самому себе «полтинники». Березовский с невозмутимым видом кивнул на кучку купюр, лежащую перед ним и заметил:

— Котя, может, с тебя хватит?

Гершкович покачал головой и обратился к нам:

— Ребята, вы когда-то играли с циркачом?

— Попробуем, — весело сказал я, сбрасывая пиджак. — Наташа, учись у господина Березовского. Когда его фирмы прогорят, он с ходу в казино направится, потому что…

— …фартовый, — невозмутимо пояснил Гриша и сказал:

— Как вам не стыдно при даме без пиджаков?

— Ничего, — успокоила его Наташа. — А вы, простите, МИМО заканчивали?

— Нет, — откровенно признался Гриша. — МИМО мимо пролетело, у меня за плечами академия.

Наташка, не подозревавшая, какую именно академию закончил Гриша, посмотрела на него так, словно решила в недалеком будущем составить конкуренцию прошлогодней мисс.

Березовский, ловко тасуя колоду, явно проигнорировал этот призывный взгляд. Котя напряженно размышлял, какие бы меры принять против Гришиного везения, присутствие дамы с такими чудесными ногами его не отвлекало. Женщины вообще мало волнуют Котю, ему бы только работать. Эх, господин губернатор в свое время маху дал. Пригласил бы на работу Гершковича, рискнул партбилетом по поводу пятой графы, зато Котя вполне мог бы построить коммунизм. Хотя, с другой стороны, обком партии и без услуг со стороны для себя лично с такой задачей вполне справлялся.

— Не буду вам мешать, — поднялась из кресла Наташа.

— Куда ты спешишь? — спросил я, присаживаясь поближе к Березовскому.

— К главному инженеру, — безапелляционным тоном заметила девушка, — как мы и договаривались. Если, конечно, вы уверены, что решение по поводу уборки улиц будет принято.

— Будет, будет, — ответил вместо меня Березовский и пристально посмотрел на Гершковича. — Котя, а ты как думаешь?

— Что? — оторвался от дурных мыслей, как бы обыграть Гришу, наш старый приятель. — А… Ну да, надо же делать чистоту среди улиц и создавать, чтоб они горели, рабочие места.

Наташа вышла из комнаты. Я срезал колоду, и Гриша молниеносным движением раздал карты. Ну, Гриня, дает: у меня терц от десятки, себе, наверняка, выдал от туза. По такому поводу я хотел было сказать «пас», однако в это время в игровую вошла Сабина. Моя жена не успела раскрыть рот, как я с ходу бросил свои карты на стол и сказал:

— Гриша, твой терц-белла бит. Раз и навсегда.

— Вот именно, — подтвердил Котя.

Подтащив выигрыш Березовского поближе к себе, я радостно поведал супруге:

— Видишь, дорогая, какая прибавка к нашему скромному бюджету? Кстати, чего ты хотела?

— Пора приглашать гостей к обеду, — напомнила жена, однако брать на себя дополнительные обязанности мне не очень улыбалось.

— Это обязанность виновника торжества, — безапелляционным тоном отвечаю супруге.

Сабина виновато улыбнулась и сказала:

— Извините, мальчики. Я понимаю, вы так редко видитесь. И все-таки…

— Ты права, Сабиночка, — с ходу поддержал мою вторую половину Гершкович, натягивая пиджак. — Тем более, мы скоро опять будем иметь счастье пообщаться. Да, Гриня?

— Я завтра вылетаю в Италию.

— Только не рассказывай мне, что ты не успеешь вернуться к губернаторскому балу.

Я протянул руку за пиджаком и поддержал Гершковича:

— Вот именно, Гриша. Нам тебя там будет не хватать.

— Пошли, мальчики, — снова начала торопить нас Сабина, — скоро начнется главное событие вечера, пора приглашать гостей в зал.

— Считай, ты нас уже пригласила, — улыбнулся Котя.

— Ребята, — серьезно заметил я, — ну какие вы гости? Вы же свои. Кстати, Сабина, что за главное событие?

— Именинный торт привезли. Гарик будет задувать в нем свечи. — Только не нужно отключать генератор, — на всякий случай попросил я, — мне потемки действуют на нервы. Хотя, дорогая, если честно, кажется, главное событие сегодняшнего вечера уже состоялось.

Сабина с удивлением посмотрела на меня, Котя пробормотал что-то под нос, а Березовский держался невозмутимо, как и положено человеку, помешавшемуся на английских традициях.

— Ты имеешь в виду свою сотрудницу? — ледяным тоном сказала жена.

— Ну что ты. Подумаешь, заработаем пару копеек, и университет пришлет приглашение Гарику. Тоже еще событие. Зато я сумел обыграть самого Березовского, некоронованного чемпиона Южноморска. Вот это сенсация, а ты говоришь — торт.

Котя пропустил Сабину вперед и пошел следом за ней. Перед тем, как выйти из комнаты, Гриша вынул трубку изо рта и сказал:

— Мне сдается, твой фарт в игре — не главная сенсация сегодняшнего дня. И еще, кажется, у твоей подопечной как раз критические дни.

— Идем, Гриша, — заметил я, не будучи точно уверенным в его последнем предположении.

Критические дни у Наташи — тоже еще событие. У меня каждый день жизни — критический, особенно когда я провожу его в обществе жены, Гарика и Педрилы.

После бурной гулянки, организованной моим наследником в «Среде», я остался доволен уже тем обстоятельством, что ресторану не требуется хотя бы косметический ремонт. Мне на этом торжественном мероприятии не довелось побывать: крепко перебрал во время приема. По крайней мере, так решил Рябов, и домашний арест, которому он меня подверг, — всего лишь небольшая плата за удовольствие, полученное во время семейного торжества, на котором присутствовали лучшие люди города.

Сережа наверняка озабочен, что кто-то может проявить несдержанность по поводу моей скромной персоны, учитывая массовый гусиный перелет в то самое заведение, куда добровольно никто не рвется. По крайней мере, чудом выживший Квач уже толкнул речь перед уцелевшей братвой покойного Гуся, торжественно клянясь отомстить подлым убийцам корешей.

После такой информации очень захотелось смотаться на трамвайную остановку и в срочном порядке дать на столбе объявление по поводу судьбы пропавшего песика с необходимым возрастом и окрасом, чтобы лично потолковать с Квачом о моем гонораре за его назначение руководителем группировки Гуся. Однако, боюсь, майор Нестеренко и его руководитель генерал Вершигора правильно меня не поймут. Ничего, как бы то ни было, часть предприятий этой группировки достанется моей фирме. В конце концов при выдвижении Квача в лидеры у нас были солидные накладные расходы, не говоря уже о том, что ни я, ни мои подчиненные бесплатно работать не привыкли.

Кроме хорошо выспаться, в дни вынужденного безделья удалось убедиться: в антикварном бизнесе важнейшим из всех искусств является все-таки кино, как пропагандировал в свое время мой дорогой дедушка, чей незабываемый образ только и успевали запечатлевать тоннами выдающиеся художники современности.

Главный инженер постарался хоть как-то отвлечь внимание своего руководителя от тех болезненных симптомов, к которым он самолично стремится долгие годы, постоянно извлекая весьма отточенным жестом серебряную флягу с драгоценной жидкостью из бокового кармана.

— Ноги завтра выскакивают в командировку, — поведало мне это ходячее доказательство того, что мы все-таки произошли от обезьяны, как в свое время постоянно доказывали некоторые теоретики марксизма, переквалифицировавшиеся в начале девяностых в торговцев опиума для народа.

— Умничка, — хвалю разнопрофильного специалиста. — Это сейчас самое главное. Если бы ты по-быстрому не сделал Наташке паспорт, наша фирма наверняка бы имела все шансы обанкротиться.

Вместо благодарности за столь высокую оценку, главный инженер «Козерога» замахал волосатыми лапами в моем направлении.

— От тебя дождешься чего-то хорошего, — заметил он, нащупывая в боковом кармане заветную флягу. — Сколько не паши…

— Ты завязывай исполнять обязанности генерального менеджера, — подавляю проявление народного гнева в адрес верхов. — Подобные высказывания — его основные функции, а от тебя я, кроме доказательств работы, ничего не жду… Ладно, извлекай свою флягу.

Главный инженер тут же просиял и припал к своему серебряному источнику наслаждения. Ничего страшного, ему пол-литра, как слону дробина, главное, перестанет устраивать словесные восстания из-за явно пересохшего горла. Ишь, как улыбается; куда подевалось его стремление самоутвердиться на глазах единственного зрителя? Впрочем, сейчас меня занимает другое зрелище, потому включаю видеомагнитофон, чтобы насладиться премьерой фильма на заданную тему «Моя милиция меня бережет».

— Вставлять кассету? — полюбопытствовал мой подчиненный.

— Конечно. За Наташу я просто счастлив. Однако после этого коммюнике мне любопытно — как тебе удалось вставить мента? К тому же будем соблюдать традиции…

— Это еще какие? — взглядом отъявленного троцкиста посмотрел на меня главный инженер, вертя кассету в обросших черным волосом пальцах.

— Давние. Перед премьерой фильма искусствовед объяснял зрителям, какой молодец режиссер и чего он хотел сказать в своей работе.

— А… Ну да. Слушай сюда, — важно делает небольшую паузу новоявленный киношник, однако, предугадывая его последующий жест, я вполне миролюбиво замечаю:

— Повторишь после закрытого просмотра. Показывай.

Магнитфон заглотил кассету, и экран телевизора мгновенно разделился на четыре прямоугольника. Понятно, квадратор приспособили, чтобы от внимания зрителей не исчез любой из углов фирмы «Виртус». Все помещения как на ладони: продавцы улыбаются, покупатели суетятся, директор Костя не пишет никаких гадостей на стене своего магазина, а спокойно беседует с каким-то бородатым дядей.

Главный режиссер-постановщик этой кинокомедии нажал на кнопку «пауза», и в одном из квадратиков застыл мой диверсант Костя, так и не успев прикрыть свой черный ротик.

— Значит так, — прокомментировал сценарную работу над документальным фильмом режиссер-постановщик. — Хлудов узнал от одного из своих стукачей, что «Виртус» очень хорошо принимает зелень. Самостоятельно. Наваривает на разнице курсов. Вместо того, чтобы после работы сливаться в обменном пункте…

— Как стукачок узнал?

— Случайно, конечно. Этот гнидник давно срисован… Да, так он еще разнюхал, как в конце рабочего дня ихний сейф от валюты разрывается. Смотри дальше…

Костя со своим бородатым клиентом мгновенно зашевелились, и я искренне пожалел о приверженности режиссера немому кинематографу.

— Борода — подстава, — продолжал комментировать съемку тапер без рояля. — Во, зырь, слюнями брызгает: сделай одолжение, прими за принтер баксами… До обменного пункта далеко, а у этого пидара времени мало… Да, смотри, какой Костя тихий…

— Интересно почему?

— Объелся! — дикий хохот постановщика прозвучал чересчур громко даже для привыкших ко всему стен моего кабинета. — О, уболтал директора. Тот бабки принимает, борода товаром грузится… Смотри внимательно, из второго квадрата к Косте подходит телка…

Я прекрасно понимаю, что сделает Костя. Вряд ли в такой ситуации он станет назначать свидания девушке. Так и есть, бородатый идет на выход, девушка следом за ним, но до того, как она отчалила, Костя успел кинуть в ее сумку явно меченную ментами зелень.

— Значит так, — навожу цензуру по всем правилам, — этот порнографический эпизод необходимо вырезать.

В отличие от прочих режиссеров, главный инженер не стал биться в истерике — ой, этого никак нельзя, вся авторская концепция летит насмарку, а молча кивнул головой.

— Теперь, внимание налет мусоров! — торжественно произнес подлинный хозяин съемочной площадки фирмы «Виртус», и на всех четырех экранах началась самая настоящая суматоха.

— Их любимые заходы, — спокойно заметил один из соавторов сценария документальной ленты. — Орут, суки, гоняют пену. Наловчились понты давить…

Я решил доказать, что и без этих пояснений немного разбираюсь в киноискусстве:

— Понятно. Всех стоять, где их стояло! Шаг в сторону — побег, прыжок на месте — провокация, стреляем без предупреждения… Ой, смотри, Костю аж зашатало от перепуга…

— Он им еще не то устроит! — режиссер мгновенно поднял актерский рейтинг директора фирмы, — смотри, в боковой карман лезет, менты его крутят…

— Чего это он?

— Хреново у него со здоровьем, за таблетками полез… Ага, вот тебе картина поголовного шмона без шухера. Так едут на продавщиц, видишь, какие морды? Хорошо быть ментом, а… Ты только прикинь, как девки перехезали, хотя за ними ничего нет. Падло буду, они уже готовы отсосать, чтоб мусора отлипли. И дать понятым подставным… Два стукача в верхнем квадратике, срисовал? Агентура херова… О, самое интересное, ключ от сейфа требуют… А Косте, базара нет, плохо, дальше некуда, он тоже требует… Врача. Караул, говорит, загибаюсь… Но менты его додавливают: колись, сука, где ключ? А Костя им еле понтит — хер его знает, помираю, моя кровь — на ваших лягавых ушах, псы позорные…

— Так и сказал?

— Он им еще не то говорил… Менты оборзели вконец… Хоть бы кто Косте за такие слова по рылу дал. Даже не лупят, представляешь, до чего обнаглели, козлы гребаные? Во, смотри, всю фирму переворачивают, ключ им надо… Ну еще чуть… Вот елдаки, он же не в Костика кармане… Горячо, горячо… Холодно, мудозвоны… Во, давай, давай… Есть! Смотри, какая морда счастливая…

— На доску ментовского Почета просится, — помогаю таперу.

— Куда она просится? Она просто нарывается на перо… Да, смотри! Сейф открывают, а там… Ой, видишь их хари? Гора гондонов вместо жмени зелени, попухнуть можно… А Костя уже сознание теряет… Люблю я это дело, шепчет — и на пол… Ага, девки хай подняли, руководитель ихний деревянный бушлат примеряет, спасайте, кто может. Сос! А ментам — уже отсос! Зырь, один из покупателей, профессор медицинский, между нами, сейчас менты за это узнают… Пульс надыбал, сердце мацает… Во как орет, жалко, не слышно… «Скорую», мать вашу, вафлежуи, а то Снежанка траур оденет.

— Это доктор так орал?

— Нет, это я стебусь. Профессор такие термины из себя выдавливал — я их под пытками не повторю… Ты на мусоров смотри… Они еле до себя доходят… Ага, начинают оглобли заворачивать… Теперь у них другая мечта. Не Костю захомутать, а сексота благодарить. И, конечно, до стукачка добраться. Ты теперь на их морды смотри… Так, тут тоже можно вырезать… Вот и «скорая»… Ага, Костя совсем плохой, у него давление больше, чем двести… Я думаю, столько химии сожрал. Потарабанили на носилках, как жмура… Все, кина конец.

— Ну как?

— Ничего.

— Хорошего?

— Не нарывайся на комплименты. Это твоя работа, ты за нее зарплату получаешь… Ладно, не дуйся, фильм хороший, работа оператора отличается новизной… Премию получишь. За высокий вклад в развитие отечественного киноискусства. Я так понимаю, сегодня в Южноморске, кроме тебя, никто кино не снимает. Это когда-то наша киностудия на весь Союз гремела…

— А теперь она в гробу гремит костями, — самодовольно погладил живот волосатой лапой главный инженер и снова заржал.

— Ты чего такой веселый?

— Так мусора мало того… Нет, ты врубись — даже их меченая зелень… Тоже тю-тю, с концами. Им только за это яйца оборвут. Не отходя от ментовской кассы… Это еще не все… У Рябова вторая серия есть. Там борода-сексот колется, как провоцировал Костю на валюту. И кто ему приказал это сделать.

— Он что, Хлудова не боится?

— Хлудов далеко, а Рябов рядом. Вместе с компетентными товарищами Сергея Степановича. Надо помогать ментам очищать их ряды от всякой гадости…

— Да здравствует спецподразделение «Тайфун», следящее за чистотой ментовских рядов! — провозгласил я, разливая коньяк по фужерам — Их блестящая операция войдет в аналоги борьбы с отдельными негодяями, опозорившими высокое мусорное звание.

Впрочем, что делать дальше — решать Рябову, в хлудовской линии я только на подстраховке. Итак, менты без постановления прокуратуры устроили обыск на фирме, довели директора до больничной койки, более того, по старой памяти сработали с подставой, хотя сейчас это им категорически запрещается, но по-другому они все равно не умеют. Вот ты и приплыл, отважный старлей, дальше, как говорится, некуда. Впрочем, одну интересную деталь по поводу этого кино я сумею сообщить Сереже, с которым мы теперь уже на все сто процентов поменялись ролями.

Рябов заявился ближе к ночи и безмолвно рухнул в кресло у камина. Я отложил в сторону томик Вазари, сбросил с ног клетчатый плед и ласково заметил:

— Сережа, ты сейчас кое-кого явно напоминаешь.

— Ты тоже, — отозвался Рябов, зевнул и спросил: — Здесь молоко за вредность наливают?

— Смотря по какому поводу… Не боись, я стакан с этим пойлом на твою голову ставить не собираюсь, пусть даже напомнил тебе Вильгельма Телля.

— Да нет, ты мне тестя своего напомнил. Точно так, как он…

— Старик не любил сидеть у камина, Сережа, — серьезным тоном отвечаю Рябову.

— Зато он в плед кутался. И…

Рябов пристально посмотрел на меня и ошарашил по-настоящему:

— Налей кофе. Иначе точно будешь меня сравнивать с Гусем.

— Не наоборот? — въедливо спрашиваю Рябова, протягивая руку к фарфоровому кофейнику. — Ты же этот напиток именуешь исключительно отравой… Да, Гарик обиделся, что ты на его именинках не побывал.

— Малый не догадывается, как его папа любые именинки в поминки превращает? — пробормотал Сережа и залпом осушил мейсенскую чашку с едва теплым «мокко».

— Слушай, ты чего Вышегородского вспомнил?

— Да так, просто.

— Понимаю, мы же как бы поменялись ролями на этой операции. Потому, Рябов, просто так ты даже в сортир не ходишь, а?

Сережа вспомнил, как именно с помощью этой фразы попытался выяснить, отчего я задумался по поводу старинного охотничьего поверья, и усмехнулся.

— Хорошо. Давай по порядку, — помассировал затылок Рябов, потребовав кофейной добавки.

— Рябов, ты боишься уснуть за вертолетным штурвалом?

— Две ночи не спал, — серьезным тоном ответил Сережа. — Сейчас поговорим. Ты будешь думать, а я в койку. На бреющем полете. Вертолета нет. Уже. Кто-то капнул воякам, что один начальник смены аэродрома сдал в аренду вертолет. За наличный расчет, разумеется. Арлекине, понятное дело.

— Ну и что? Арлекино, даже если до очной ставки дойдет, в чем, конечно, я сильно сомневаюсь, все равно ему в морду плюнет и скажет: господа, этот вояка врет.

— Правильно. Тем более, у Арлекино железное алиби, — снова улыбается Рябов. — Правда, менты знают, чем железнее алиби, тем…

— Ты завязывай аналогии проводить. Оно у меня супержелезное… Так что с вертолетом?

— Нашли вертолет. Вернее, его остатки вместе с сильно обгоревшими трупами…

— Куделя и его бандиты?

— …а стволов при них… — блаженно прикрыл глаза Сережа. — Один точно грязный… Скорее всего, угнали вертолет, но не справились с управлением. Уголовники, чего с них взять…

— Кроме анализов…

— Экспертиза, конечно, будет, — спокойно подтвердил Рябов. — Угонщики погибли во время взрыва машины.

— При чем здесь Арлекино? Ты же говоришь об угоне вертолета.

— Сам подумай. Угнать его с режимной территории практически невозможно. Следовательно, угон был сымитирован. Если так, то остальное, как говаривал Леонард Павлович, не суть важно.

Рябов уже во второй раз назвал имя моего тестя, однако я решил не демонстрировать свое нетерпение.

— Сережа, а кто грохнул Гуся?

— Иди знай. Может, внутрибригадные разборки? Судьба группы Кудели намекает и на это. Гусь поцапался с Арсеном. Больше того, он слишком многим насолил в этом городе.

— А Квач торжественно клянется отомстить?

— Правильно. Только сейчас меня интересует другое. Фирма «Виртус» закрылась. Директор в больнице. Менты нарушили социалистическую… тьфу! Налей еще кофе. Значит, менты нарушили законность. Твое решение?

— Пока его принимать рано. Только прерогатива в выводах будет принадлежать тебе. Да, вот что, торговый оборот ныне неработающей из-за ментовского беспредела фирмы застрахован в международной компании «Томас». На небольшую сумму в три миллиона долларов.

— С ментов, что ли, их получать собираешься?

— При чем здесь я? Страхователь их получать будет. Как именно — не наша забота. Но ты не волнуйся, «Томас» свои бабки получит. Если, конечно, ты не примешь другого решения.

— По Хлудову?

— Захочешь — и по диспетчеру.

— Он здесь ни при чем. В случае с «Олли» Хлудов сработал по распоряжению Арлекино.

— А во всех остальных?

Рябов вздохнул, поставил чашку с недопитым кофе на столик и пожаловался:

— Между нами, я уже туго соображаю. Завтра, на свежую голову. Да, вот что. Исполнительный директор «Олимпа» уверен, что на тебя снова готовится покушение.

— Ты надоумил?

— И даже не в связи с группировкой Гуся, — как ни в чем не бывало продолжил Сережа, доказывая тем самым, что он действительно подустал.

Рябов вздохнул, извлек из бокового кармана конверт и бросил его на журнальный столик.

— Любуйся! В твоем вкусе.

Действительно, в моем. На фотографии запечатлена роскошная блондинка с великолепной грудью, сидящая у стойки бара. Бриллиантовые серьги и перстень на правой руке лишь дополняют красоту дамы, а кроме этих украшений, ее наряд составляют черные ажурные трусики.

— Понравилась? — спрашивает Рябов.

— Ты еще спрашиваешь. Познакомишь?

Сережа посмотрел на меня с явным недовольством.

— У нее без тебя кавалеров хватает. Возьми следующий снимок.

Безропотно подчиняюсь указаниям коммерческого директора. Девушка у стойки бара уменьшилась в размерах, зато по бокам от нее выросли две фигуры. Вот оно что, красавец Арлекино в белоснежном костюме и какой-то тип со слегка смазанной мордой. Наверняка дернулся во время съемки.

— Сережа, ты хочешь сказать, эта дама любит, когда ее стегают?

— Эта дама гораздо серьезнее, чем тебе могло показаться. Кстати, снимок стоил фотографу жизни.

— А во сколько она обошлась Арлекине?

— Голодной куме одно на уме, — пробурчал Рябов. — Между прочим, эта баба сама может купить, каких хочешь арлекин. И целый кукольный театр тоже. Богатая женщина.

— Не верю! Сережа, у дамы, по снимку видно, денег даже на лифчик не хватило. Это она фотографа ухайдохала! Чтобы никто не узнал, до чего она нищая.

— Ладно, я уже с ног валюсь. Давай серьезно, — Сережа достал из все того же кармана небольшой листик и, сузив глаза, зачитал:

— Жанна Рокотова, клички «Буся», «Леди Джей», «Быстрая». 29 лет, дочь бывшего члена Политбюро ЦК КПСС, в 1990–1991 годах участвовала в группе Зубова-Штанько, вывозившей партийные деньги в Швейцарию. В 1992–1993 годах — профессиональная проститутка и наводчица, работала в странах Западной Европы. В настоящее время — вице-президент банка «Континент», президент благотворительного фонда «Счастье для всех», директор международной культурной программы «Мир планете». Ты все еще хочешь с ней познакомиться?

— Ну куда мне конкурировать с самим Арлекиной? — вздыхаю я.

— Тебе не с Арлекиной… Да, присмотрись ко второму, узнаешь?

— Нет, — пристально разглядываю изображение второго кавалера прелестной Жанны.

Рябов криво усмехнулся и извлек уже из другого кармана черно-белую фотографию.

— Твое ценное указание выполнено, — с явной издевкой сказал он. — Теперь узнаешь?

На снимке был запечатлен начальник Управления по борьбе с организованной преступностью Вершигора и человек, чье лицо было несколько смазано на фото рядом с Леди Джей. До меня окончательно дошло, почему Рябов дважды вспоминал о Вышегородском. Впервые я увидел этого человека перед знакомством с Вершигорой лет десять назад.

— Узнаю, Сережа, — прошептал я.

— Вот это и есть Петрович, которым ты так интересовался. Сегодня его фамилия Осипов, — самодовольно сказал Рябов и подтащил к себе «дипломат».

— Понятно, отчего снимок стоил жизни фотографу, — словно со стороны слышу собственный голос. — Представляю, во сколько обошелся тебе этот снимок. И «колпачок» для генерала.

— Ты бы еще об Арлекине вспомнил…

— На высокооплачиваемую работу Бойко намекаешь?

— Претензий к твоей группе у меня нет. Премируем, обязательно. Тем более, мы же как бы поменялись местами.

— То есть?

— Я отвечал за безопасность фирмы, а ты тоже старался… Мне помочь. Но при этом еще и зарабатывал. Как было с Камловым? Я его убрал, но перед смертью он тебе четыре лимона баксов притаскал. В зубах.

— Ну и что ты этим хочешь сказать? Рябов рывком открыл «дипломат». Чемоданчик битком набит золотом, бриллиантами, тугими пачками валюты, чековыми книжками.

— Я хочу сказать, — важно произнес Рябов, — что кое-чему у тебя научился. За все платит Арлекино. Полное, так сказать, самообслуживание. Даже хороший навар есть.

— А что еще?

— Извини, я уже валюсь. Теперь хоть сутки можно дрыхнуть. На тебе газету. Вторая страница. Читай внимательно. Поймешь, почему Арлекине не до Гуся было. Заодно о Петровиче помозгуй. Он мужик серьезный, сам знаешь, в аппарате президента вкалывает.

Я не собирался говорить Рябову, что знаю Осипова чуть лучше, чем он. Где бы ни работал, Осипов всегда предпочитал вкалывать на самого себя. Впрочем, как и все остальные. Вот почему, не считаясь с довольно поздним временем, проводив Сережу, я поднялся в свой кабинет. Что поделаешь, у меня очень суровый начальник, который спрашивает работу так строго, как никто другой в мире. Иногда, правда, несмотря на возражения Рябова, он позволяет мне расслабляться, в свободных охотах участвовать (а человеку в моем положении это просто непозволительная роскошь), но все-таки… Когда спрашиваешь с других, ты должен уметь гораздо строже спрашивать с самого себя. Это я давно понял.

Сидя в любимом вольтеровском кресле моего покойного тестя, я понял — слухи о кончине мифа по поводу того, что мы родились в самой читающей стране мира, несколько преувеличены. Моего Гарика, как и многих представителей подрастающего поколения, можно заставить заниматься внеклассным чтением только под угрозой физической расправы.

Помню, как-то в порыве откровенности, я поведал этому будущем нашей страны, что в его годы читал запоем. Сынок не стал сомневаться в отцовской искренности, более того — охотно согласился и с ходу доказал: мне в его годы элементарно нечем было заниматься, кроме чтения.

Оказывается, я бы от скуки пух, если бы не книжки: компьютеров не было, всяких элементарных сег-мег-денди тоже, не говоря уже о видеомагнитофонах. Телевизор, правда, был, но разве такой, как сегодня? Одна программа, а потом аж две, по которым из года в год катали исключительно «Поднятую целину», «Тени исчезают в полдень» и супербоевик всех времен и народов «Чапаев», занимающий второе место по числу повторов после десятилетиями актуального и неувядающего шедевра «Ленин в Октябре».

Зато сейчас Ленин с Чапаевым исчезли с экранов куда быстрее, чем те полуденные тени, и ежедневно по десяти телевизионным каналам крутят какие хочешь боевики, кроме «Рожденная революцией». Так разве после всего этого у Гарика есть время для чтения? Он даже видик забросил, только успевает телевизионным пультом щелкать. Мы в его годы «Щорса» и «Подвиг разведчика» по сто раз смотрели, а сегодня в ходу иные сюжеты, герои все больше не старинные Котовские, а современные уголовники вместе с Дракулой, который и теперь живее всех живых вместо прежнего Ленина.

Таким образом, самая читающая страна в мире уверенно превратилась в самую смотрящую. Точно не знаю, однако вполне вероятно, что кинотеатры давным-давно закрылись, ну, хотя бы на переучет вечных ценностей. В самом деле, зачем обывателю тратиться на билет, если вечером выйти на улицу еще страшнее, чем в том донельзя бандитском Чикаго, как годами ежедневно пропагандировало Центральное телевидение? К тому же, в отличие от Чикаго, по нашему родному телевидению можно бесплатно смотреть их фильмы еще раньше американцев.

А ведь когда-то считались самой читающей страной в мире. Правда, я сильно сомневаюсь, что это было на самом деле. Книга в те годы была одним из самых престижных, а следовательно, дефицитных товаров, библиотеками кичились, как сегодня автомобилями. Повышенным спросом пользовались даже авторы, постичь которых может исключительно интеллектуальная элита, а не люди, собиравшие книги под цвет обоев. Даже если принять на веру донельзя брехливую советскую статистику, так выпуск книг гигантскими тиражами еще не означал, что их читают. Тем более добрую половину изданных книг потом приходилось перерабатывать в макулатуру.

Зато теперь Достоевского миллионными тиражами не издают, а о Лесковых-Успенских можно забывать. Все на детективы набросились; критики, кормившиеся при великих мастерах соцреализма, которые в одночасье куда-то пропали со своими воспетыми на века талантами, взвыли, как народ деградирует.

Причем здесь это? Книголюбы просто наверстывают упущенное. Помню, сам читал о приключениях Ниро Вулфа самодельную книжицу, перевод с английского, сделанный на обычной печатной машинке. В те годы даже такая множительная техника регистрировалась; а вдруг некий отщепенец вместо того, чтобы в самодельных стихах воспеть поступь страны к вершинам коммунизма, возьмет и перепечатает в трех экземплярах какую-то явно подстатейную запрещенную гадость, вроде «Один день Ивана Денисовича».

Как бы то ни было, передо мной лежит доказательство, что наши люди продолжают увлекаться чтением. Правда, многим из тех, кто любит книгу, она сейчас не по карману, зато эта газета, похоже, пользуется всенародной любовью в странах так называемого Содружества. «Криминальный экспресс» — это вам не изыски всяких непонятных широкой аудитории Камю, не набрыдшие, благодаря системе среднего образования, Достоевский и Чехов. Доступна ценой и пользуется спросом, за ней даже небольшие очереди выстраиваются, как в былые годы за книгами тех писателей, которых почему-то не покупали в книжных магазинах из-под прилавка.

Вторая страница, по словам Сережи, представляет для меня, как одного из читателей, наибольший интерес. Поехали…

Рекламный абзац. «Куплю двух следователей и одного судью. Оплата по труду», «Меняю участкового и холодильник „Розенлев“ на начальника паспортного стола. Заместителей не предлагать». Нет, это явно не то, как и «Имеется знакомый прокурор района. Нужен начальник межрегиональной таможни с доплатой». Ага, вот это уже интереснее: «Опытный политик предлагает услуги по лоббированию вопросов в парламенте, Совете министров и в аппарате президента. Оплата согласно прейскуранта». Хорошо. «Народный депутат готов продаться. Меньше пятидесяти тысяч долларов не предлагать». Ну да, так я и поверил. Кое-кто и на двадцать штук согласится. «Бывший генерал предлагает всем заинтересованным лицам и организациям компромат на руководителей государства и правительства по выбору клиента. Возможны оптовые и разовые поставки. Цена договорная». Насчет оптовых поставок, возможно, и преувеличение, однако… Так, а где же самое интересное?

Это что? Статья «Продажная троица». Начало многообещающее: «Лукавы наши правоохранительные органы. Лукавы и жадны до денег. Наверняка найдутся умники из властных наших структур, которые с пеной у перекошенного от постоянного вранья рта упрекнут нас в предвзятости и склонности к чрезмерным обобщениям. Только ведь и властные структуры еще как лукавы, еще как жадны до всего, что иметь им не положено. А посему предлагаем вашему вниманию очередную историю, которая всего лишь дополнит картину катастрофического и тотального разложения нашей правоохранительной системы.

Несколько семей города Челябинска…» Да, напрасно читал, это мне не нужно. А как хорошо все начиналось. Чего там дальше, «Чернобыльские бандиты», о Челноке что ли? С наших газетчиков станется.

«Итак, в Ровенской области обезврежена банда. Входили в нее уголовники с приличным стажем. А милиционеры? — спросит читатель. Ну, конечно! Какая же нынче банда без милиционеров. Что в России. Что на Украине. Что в Казахстане. На этот раз это были мусора из батальона по охране Чернобыльской АЭС. Понятно: зачем охранять готовую вот-вот грохнуть всеми своими атомными агрегатами атомную дуру, когда можно тихо, спокойно и безболезненно грабить. А грабили с разбором. Тех, кто возвращался из-за границы. Награбили много. Тут тебе и десятки тысяч долларов, и золото, и автомобили. Само собой, было у них и оружие, и портативные радиостанции. А возглавлял банду гражданин России. Он в Ровно приехал в августе прошлого года. На гастроли. Вот так. Россия с Украиной флот делят. Грызутся. Шантажируют взаимно. Пакости всякие взаимно чинят. А преступникам все это по фигу. Они — истинные интернационалисты. Так что сильным мира сего надо брать с них пример.

Впрочем, они и берут». Интересно, конечно, но где же родной Южноморск? Статья «Сволочное наше государство» носит явно обобщенный характер, мне конкретика требуется… Есть любимый город, в самом низу страницы, в подвальчике спрятался. Видимо, в срочном порядке занял место на полосе вместо другого, не столь важного для меня и остальных читателей, разоблачения. «Ограблен с любовью». Ну да, Рябов целый чемодан притаскал, неужто он при этом еще и Арлекину возлюбил? Впрочем, к чему гадать?

«Господин Н. — один из богатейших бизнесменов Южноморска. Попытки его ограбить закончились для многих гангстеров плачевно. Богач превратил свою виллу в неприступную крепость: окружил ее стеной, установил системы сигнализации, нанял многочисленную охрану, завел псарню.

Но банда „Волк“ решила ограбить его во что бы то ни стало. Было установлено, что богач часто развлекается в гостиницах с девушками, нанятыми на одну ночь. Когда Н. уединился в номере гостиницы со своей очередной возлюбленной, раздался стук в дверь. Свист плетки мешал отдыхать соседу. Ситуация повторилась и в другом номере, а позднее — и в другой гостинице. Разные люди под разными предлогами не давали Н. предаваться любви и в массажных салонах. А вскоре владельцы гостиниц и салонов вообще стали отказывать ему в услугах.

Решив, что начало операции прошло успешно, главарь банды поручил одной смазливой девице познакомиться с Н. в клубе бизнесменов, выдав себя за дочь другого богача. Около полуночи девица пришла в клуб. Вскоре явился Н. и сел рядом.

— Хочу потратить деньги, — небрежно бросил он.

— Я не продаюсь, но влюбиться могу.

— Могу купить кого угодно. У меня мешки с деньгами.

— Сдай их в камеру хранения. Мой отец управляет государством. Меня зовут…

Н., услышав фамилию, чуть не упал со стула. Но к утру он сумел уговорить собеседницу заехать к нему в гости. Гостья зашла в ванную, а выйдя оттуда, обнаружила набор приспособлений для садомазохистских утех. Девушка взяла длинный кнут и сказала:

— На вид ничего. Покажи, как бьет.

Возбужденный Н. хлестнул ее несколько раз. Но она только пожала плечами:

— Боль должна быть возвышенной, а не животной. Выскакивай из штанов. Сейчас я покажу тебе мои штучки, — сказала она, доставая из сумки кандалы. Потом приковала его к кровати и связала, полностью лишив возможности двигаться, достала из сумки медное кольцо, соединенное проводами с ручной динамо-машиной, надела на пенис связанного Н. и слегка крутанула ручку машинки.

— Кусается, маленький? Мне очень жаль, — ласково проговорила она, персонифицируя пострадавший орган.

Но если твой хозяин не окажется достаточно умным, придется тебя поджарить.

Потом обратилась к Н.:

— Скажи шифр сейфа. Если потеряешь член, то никакие деньги тебя не спасут. А теперь вынем кляп и поговорим. Но предупреждаю — без всяких штучек.

Богач выругался. Девица снова вложила ему в рот кляп и несколько раз повертела ручку двигателя. Н. держался до тех пор, пока не почувствовал запах горелого мяса. Вконец измученный, он назвал шифр. От содержания сейфа могла закружиться голова: драгоценности, пачки денег, чековые книжки, акции. Грабительница наполнила две сумки, но ей нужно было еще и выйти. Вынула маленький аппарат с антенной, сунула лежащему под нос и объяснила, что напряжением может управлять и на расстоянии.

— Если мне помешают, пеняй на себя. Ведь мне терять нечего. А ты за месяц возместишь все убытки.

Девушка спокойно вышла в подземный гараж, села в „мерседес“ и выехала за ворота.

Охранники только вечером освободили своего шефа. Началось расследование. Удалось установить только, что роскошный „мерседес“ пересек границу страны. Ни властям, ни главарю „Волка“ не удалось напасть на след грабительницы». По этому поводу мне остается только радоваться вместе с остальным народом. У наших людей заметно улучшается настроение, когда грабят кого-то из новоявленных богатеев. Правда, кое в чем я сомневаюсь. Например, в существовании банды «Волк», однако какое это имеет значение, если Арлекино чуть член не потерял? Впрочем, в отличие от господина Н., его дымящийся пенис мои помыслы не занимает. Арлекино валялся связанным вместо того, чтобы оказать возможную помощь Гусю. Орган спас, зато морду потерял окончательно и бесповоротно.

Богатей Н. — тоже для доверчивой публики; представляю, какое бурное веселье вызовет статья в кругах, знающих, кто именно этот Н. Рябов, как всегда, сработал ювелирно и мой домашний арест — вполне оправдан. Господин Н. теперь прекрасно понимает, откуда подул ветер, принесший на крыльях любви прекрасную незнакомку. Потому не удивлюсь, если он сейчас мечтает не об очередной отхлестанной телке, а исключительно по поводу моих похорон.

Догадываюсь, где и когда он постарается свести счеты. Другой возможности у него просто не будет. Я — не Гусь, мой особняк так просто не возьмешь. К тому же Рябов намекнул — на меня снова готовится покушение, а потому вполне могу сорваться, начать контратаку. Нет, сейчас Арлекино рановато о мести думать. И на мои точки он не рыпнется, у меня людей куда больше, все взято под усиленную охрану. Заляжет господин Н., будет ожог зализывать, выжидая удобного случая, который скоро ему представится. Впрочем, мне сейчас о другом думать нужно. Крепко думать. Ведь только сегодня я окончательно понял, что хотел сказать мне потенциальный клиент с помощью «Танцующего орла».

Петрович подарил чудесный нож, другой бы загордился от такого признания своих заслуг. Однако меня сейчас больше интересует, какой подарок он сделал Арлекино.

Ночь давным-давно вступила в свои права, именно в это время приходит особое вдохновение к поэтам и философам. К счастью, писать стихи не умею, а философствовать, как говаривал один древний мудрец, — это готовить себя к смерти. Потому, подобно другим людям, не отмеченным творческим даром, убиваю бессонницу воспоминаниями.

Кажется, это было вчера, но сколько мутной воды утекло с тех пор из той самой фантастической реки в бездну забвения. Тогда я еще был не самостоятельным человеком, а машиной, приводившей в действия замыслы Вышегородского. Рябов работал вместе со мной в связке, лишь формально отвечая за безопасность нашей милой семейки. Потому что всю ответственность покойный Леонард Павлович возложил на плечи своего зятя.

Да, было времечко, не такое грозовое, как сегодня, куда спокойнее. Но именно тогда все начиналось. И тесть мой, мудрая голова, все-таки умер в своей постели, не разделив судьбы других коллекционеров. Как он тогда поучал меня? «Мы можем без них обойтись, но они без нашей помощи — никогда». И не обходились. Старик, правда, любил перестраховаться, меня к этому приучил, но, в отличие от других людей, серьезно занимающихся уголовно наказуемым бизнесом на искусстве, он был уверен — от тюрьмы и сумы получена вечная страховка, пусть даже двум смертям не бывать. У Леонарда Павловича имелась надежная страховка — высокий профессионализм. Один из самых лучших экспертов Союза, о котором мало кто знал, в отличие от засвеченных академиков-искусствоведов.

Именно в те годы в системах КГБ и МВД были созданы группы, занимающиеся отслеживанием и разработкой личных коллекций, бравшие на учет все крупнейшие собрания страны, сосредоточенные вовсе не в музеях. Хотя впоследствии кое-кто из них, соблюдая чекистские традиции, добирался и до музеев, и до церквей. Но это было после. А тогда по стране внезапно покатилась и стала набирать силу волна убийств, ограблений и репрессий против коллекционеров.

Что касается судеб гнусных спекулянтов, перепродававших произведения искусства, то система работала иногда со сбоями. Бывали даже случаи, когда коллекционеров выпускали из зала суда. Однако они и не пытались получить заранее конфискованные произведения искусства; собирателя честно предупреждали: сиди и не рыпайся, считай, что дешево отделался. Зато ни одно из убийств и ограблений коллекционеров раскрыто не было.

Более того, похищенные произведения искусства порой внаглую выплывали на Западе. Какой силой должны были обладать похитители, чтобы пробить пресловутый «железный занавес»? Той самой, реальной. Для отмазки менты раскрывали некоторые преступления на заданную тему. Ловили, скажем, бомжа Довгулевича, который между кражами портфелей в общественном туалете успевал разбомбить квартиру известного коллекционера и с ходу сбыть полтонны картин, икон, статуй и прочего добра неустановленному следствием лицу.

Это пресловутое лицо никто искать и не собирался оттого, что и без него правосудие торжествовало. Преступление раскрыто, бомж наматывает свой срок, и все довольны, кроме ограбленного. Но кто будет обращать внимание на его вздохи, когда он сам из-за своего пристрастия к старине всю жизнь под статьей ходит?

Плана по вербовке у этих хорошо законспирированных спецгрупп не существовало, однако им оказывали услуги разные люди. В том числе и я по приказу тестя. Вот тогда-то я познакомился не с кем-нибудь, а самим Петром Ивановичем. Это было на заре золотого времени перестройки.

Вылетев в Москву, я встретился с этим вальяжным человеком на его даче в поселке, куда пускали по спецпропускам, памятуя о наказе Вышегородского — даже в мыслях именовать Петра Ивановича шефом. Уже потом, после того как мне удалось за большие деньги получить информацию от одного молодого человека с литературными способностями, стало ясно, кто на самом деле этот Петр Иванович, которого я первоначально принял за крупного партийного функционера, закончившего философский факультет. А тогда… Да, человеческая память порой куда надежнее компьютера…

Мы медленно шли по асфальтовой тропинке, заботливо проложенной в лесу, и даже как-то не верилось, что всего полчаса езды разделяет это первобытное великолепие с бурно гудящим ульем столицы. Даже сейчас, когда мы молчали, Петр Иванович продолжал лучиться почти джокондовской улыбкой: визитная карточка не более, чем наигрыш. Улыбка на лице человека — верный признак его здоровья, силы и прекрасного отношения к собеседнику любого ранга.

— Перестройка уже открыла перед нами новые возможности, сулит интересные перспективы, — командно-поставленным голосом вещал шеф, не обращая внимания, что декорация здесь совсем иная, чем на каком-то партийно-хозяйственном активе. — Инициатива, деловая хватка, словом, все то, что еще недавно произносилось с презрительным оттенком, сегодня будет определять дальнейшее развитие нашего общества.

Петр Иванович негромко шуршал в такт опадающей листве, а я терпеливо ждал, когда он перейдет к делу.

— Отношения с западными партнерами будут развиваться все дальше и дальше, а главное, строиться на принципиально новой основе. Нам уже недостаточно постоянно действующих каналов, которые, порой, на время закрываются по независящим причинам. Хотя в общем-то мы сохраняем контроль над ситуацией.

Вот что значит закончить философский факультет. Сейчас он начнет подходить к сути проблемы, предварительно рассыпав несколько цитат из Гегеля, а может быть, призовет на помощь Шопенгауэра, чтобы лишний раз блеснуть своей эрудицией.

Торопливый шорох сзади по густому ковру опавшей листвы заставил меня обернуться, однако он даже не прореагировал на то, что нас догонял тучноватый молодой человек с кожаной папкой в руках. Не доходя несколько метров, тот круто взял влево, обошел дорожку и затормозил перед шефом с достоинством лисьего пинчера, готового по приказу хозяина залезть в любую нору.

— Простите, пожалуйста, Петр Иванович, у меня все готово.

Шеф бегло пробежал глазами по мелкой машинописи на прекрасной финской бумаге и одобрительно хмыкнул.

— В общем-то неплохо, только измени слова «верность коммунистическим идеалам» на «наши социалистические ценности». И выбрось эту длинную цитату, ведь сейчас у нас новое мышление. Поэтому, говоря о промахах в работе, не срезай углов, больше самокритики, это сегодня нужно, как воздух. Беги, работай.

Последние слова молодой человек понял буквально и с начальной скоростью спринтера ринулся по направлению к трехэтажной даче.

«Ну, конечно, наши социалистические ценности, — подумал я, — если в Сахаре начнут строить социализм, тут же возникнут перебои с песком».

— Да, деловая хватка и инициатива, — продолжал улыбаться Петр Иванович, но то ли игра ему эта приелась, то ли время решил сэкономить, поэтому он с властными интонациями в голосе произнес: — Тебе нужно открыть новый канал. Совершенно новый, какого еще не было, слишком серьезное предстоит дело. Через полгода, максимум семь месяцев он обязан действовать. Единоразовая постановка, но ради нее стоит поработать. Операция должна находиться под твоим постоянным контролем, даже в самых мелких деталях. Можешь затрачивать любые средства и… не церемониться в выборе средств — цель их оправдывает.

Если цель оправдывает средства, значит средства стоят цели. Я вопросительно посмотрел на Петра Ивановича.

— Твоя доля, — он нарочно приостановился, поддел носком белоснежного «адидаса» еловую шишку и подбросил ее вверх. Автоматически бью по ней влет, и шишка улетает в сторону громадного, теряющего свое желтое великолепие дерева.

— Ты постоянно находишься в хорошей форме, а главное — знаешь, чего хочет от тебя собеседник. Поэтому твоя доля будет соответствующей. Миллион.

Он нарочно выделил это слово, чтобы оно обрушилось на меня своими гигантскими размерами, поразило воображение и заставило стараться не хуже молодого человека, который сейчас строчит для шефа текст очередного выступления. Может быть, Петр Иванович хотел удивить меня, но сегодня миллион — это уже не та радость, которая заставит хотя бы изменить выражение лица.

Однако он, оказалось, только немного прощупал мое личное отношение к такому приятному сообщению, потому что наверняка был прекрасно осведомлен о соцнакоплениях нашей милой семейки.

— Миллион, — повторил он еще раз, словно с глухим разговаривал, и также медленно добавил, — долларов. Но ты понимаешь, как предстоит поработать за такие деньги? Сегодня — это минимум двенадцать миллионов рублей, а завтра…

Страшно даже подумать, сколько будет стоить завтра этот миллион.

— За эти деньги стоит трудиться, — даже не пытаюсь скрыть, что шеф все-таки достиг своей цели.

— Если быть откровенным до конца, ты даже не представляешь, какого результата нам всем предстоит достигнуть. И главную скрипку в этом предстоит сыграть тебе, — Петр Иванович нарочно закончил комплиментом, чтобы я еще раз почувствовал ответственность задачи.

— Главное, чтобы эта скрипка была работы Страдивари. Но за такой гонорар, мне, кажется, предстоит открыть целый кооператив. И дать объявление в «Рекламе»: «Кооператив „Светлый путь“ возьмет в аренду один метр государственной границы».

— Интересные вы ребята, южноморцы, привыкли шутить даже в очень серьезных делах. Это потому, что в каждой шутке есть доля шутки? — усмехнулся он собственному каламбуру и внезапно серьезным тоном заметил:

— Думаю, что одного метра границы нам будет маловато…

Петр Иванович оказался прав. Для того, чтобы слегка раздвинуть границу, мне пришлось организовать комсомольское предприятие клуб-студию «Солнышко» прямо на морском вокзале Южноморска. Для отвода глаз комсомольское предприятие работало точно так, как другие только-только нарождающиеся коммерческие структуры — перепродавали дезодоранты из Прибалтики, изделия становящихся на ноги кооперативов Армении, продукцию уже легализующихся местных подпольных цехов. Но в салоне на морском вокзале торговали исключительно произведениями так называемого искусства современных авторов.

Как правило, это было такое дешевое повидло, от одного взгляда на которое начинало мутить, однако дело было не в тех доходах, которые все-таки тогда можно было получить даже от такого дерьма. Основное заключалось в том, что любая дрянь, купленная в салоне клуб-студии «Солнышко», без всяких пошлин и таможенных придирок спокойно попадала на борт любого из ошвартовавшихся в порту теплоходов.

Золотые времена, какая там таможня и пошлина, если сзади купленной у комсомольского предприятия картины «Корова на лугу» оттрафаречена печать «Клуб-студия „Солнышко“»? Тем более тогда и не такое удавалось; понятия «налоговая инспекция» в природе не существовало, а лотки по городу расставляли все кому ни лень, где угодно, лишь бы в уставных документах предприятия разрешалось самому себе торговать, чем только хочешь.

Зато именно в те годы уже шаталась со страшной силой система, в которой трудился Петр Иванович. Предстоящий развал Союза стал ясен даже не очень умным людям, когда Прибалтика начала разговоры о так называемой экономической самостоятельности. И тогда Петр Иванович со своими питомцами понял — вряд ли кто-то в предстоящей суматохе передела общенационального богатства гигантской страны будет в состоянии контролировать абсолютно все операции.

Тем более прикрытие у него было великолепное. Петр Иванович получил его, когда к власти пришел Андропов. Бывший кагэбист и месяца не просидел на генсековском троне, но какие перспективы открылись для его любимого ведомства. Ведь до возведения Андропова на царство специнструкциями КГБ запрещалось проводить оперативные мероприятия среди партийной номенклатуры. Однако уже тогда ни для кого не было секретом — именно номенклатура совместно с высшими чинами МВД ударными темпами создает криминализированное до последнего винтика государство. Винтиков, правда, как и сегодня, отслеживали, одному проводнику скорого поезда за взятку в пять рублей наш самый гуманный в мире суд шесть лет отмерил. Но кто бы осмелился поинтересоваться: за счет чего на самом деле живет не первый секретарь республиканского ЦК, а какой-то занюханный секретарь городского комитета партии? К тому же Андропов, ох, как ментов ненавидел, они его сына в Тирасполе до смерти забили. Наивные граждане считают: нынешний беспредел начался вместе с развалом Советского Союза. У меня по этому поводу другое мнение.

Все началось еще в семнадцатом, когда схватившие внаглую, по-уголовному власть паханы с блатными кличками стали давить Россию в угоду своим интересам. Тот «курками» командовал, тот общаком заведовал — все, как положено. Несогласных без разборов грохали для пользы дела не втихую, а именем революции или народа.

Когда сгинула угроза сгона паханов с Олимпа власти, они, как водится, с ходу начали внутрибригадные разборки. Тем более главарь ушел в мир иной, а каждый выживший считал себя самым достойным преемником. Власть схватил действительно лучший из них: влезть на трон может даже случайный приблатненный, но удержаться на нем — вот это действительно важнейшее из искусств.

Пахан он на то и пахан, чтобы держать масть и не уступать власть. Ставших ненужными свидетелями бывших подельников с громкими кличками убрал, ну, а кто от греха подальше за границу порулил, тех и там, когда надо, находили. Как только пахан койла в воду сбросил, тут же очередная грызня началась. Кое-кого мгновенно шлепнули, ну, а потом все пошло, как было еще первым блатным задумано.

На престол взошел очередной товарищ, впервые без официальной клички. Пример для подражания, что и говорить. Все новое — это хорошо забытое старое. Прежде, помню, была у нас известная личность по кличке Корявый. Зато теперь его никто так не называет, еще бы, все-таки уважаемый бизнесмен, достойный член общества, какие могут быть клички? Как тогда, когда на трон влез опять-таки самый расторопный. Стал держать масть. Не без обращения к братве: прежний пахан иногда слегка беспредел творил, но верным путем идем, подельники. Лысый кент фуфла не гонит! Остановка в коммунизме через двадцать лет! Тогда же Лысый пожмет руку последнему преступнику; ну а то, что он при прежнем пахане сам душегубствовал, так кто об этом вспомнит. Баранам недосуг, им кукурузу сажать велено, наш Лысый для страны — первый друг космонавтов, как прежний — физкультурников.

После времена, в натуре, изменились: Лысого убрали не по-мокрому. Что было дальше? Да то же самое. Только ведь я это все давно понял, потому и не служил никому. Исключительно себе. Брал пример с папы-импотента. Не может оставаться человек честным перед самим собой, даже если просто работал на заведомо бандитский режим. Как бы он не назывался, хоть перестройкой.

За два года до перестройки в Третьем Главном Управлении КГБ было создано управление «В», с ходу приступившее к радикальным мерам уничтожения конкурентов из рядов так называемой организованной преступности. Уже во время перестройки вовсю заработало подразделение «С», состоявшее из секретных сотрудников, внедренных в криминальную среду. Среди них были разные люди, в основном ранее судимые, и те, кого сегодня именуют киллерами, однако попадались и оперативники, способные куда на большее. Одним из них был Вершигора. Вот тогда-то, еще не завершив операцию, задуманную Петром Ивановичем, я впервые встретился с одним из питомцев этого гнезда Петрова. Тем самым Петровичем, который меня ножиком одарил. Как это было, вспоминай… Да, тогда Леонард Павлович выдернул меня прямо из сауны, где одна подающая большие надежды музыкантша так и не успела разбартеровать свою невинность на принадлежащую мне скрипку работы Штайнера…

По приказу Вышегородского я вылетел в Кишинев, спасая от ареста цеховика Вершигору, вкладывавшего деньги в произведения искусства. На следующий день, когда прокурор подписал постановление об аресте Вершигоры, он уже был в Южноморске и тихо лежал на дне, отращивая усы. Я не знал, зачем понадобился этот спектакль, до тех пор, пока Вершигора не стал своим человеком для Колотовкина, контролировавшего прохождение героина через наш солнечный город. Тем более мне снова предстояла командировка в Москву…

— Петр Иванович, у нас все готово, — доложил я, с удовольствием следя за тем, как он пытается дотянуться кончикам пальцев к носкам штиблет. Ишь ты, зарядку он делает, в долгожители лезет. Ну, конечно, сперва наел пузо, понабирался гастритов и холециститов, а теперь о физкультуре вспомнил. Опоздал, все хорошо делать вовремя. Брал бы с меня пример, и не нужно было бы столько пыхтеть во время единственной попытки прикоснуться к собственной ноге.

— Возраст, — он оторвал лицо бурякового цвета от живота, начинающегося с солнечного сплетения, и попытался оправдаться, — но в твои годы я был хоть куда.

— Вы и сейчас хоть куда, — без всякой лести говорю ему, потому что такому человеку дорога открыта куда угодно, хоть в крематорий. И в такой обстановке он не может не корчить из себя большого начальника, привык, наверное, даже когда храпит; вырывающиеся из гнилого нутра звуки напоминают марш энтузиастов «Руководствуясь историческими решениями…»

— Какой именно товар предстоит перекидывать? — специально интересуюсь чуть быстрее, чем следовало бы из-за того, что эти показательные фантазии на физкультурные темы мне порядком надоели.

— Не следует быть слишком любопытным, — с отеческими назиданиями в просевшем голосе поведал мне Петр Иванович, подправляя пояс адидасовских штанов на круглом, как у древнеиндийского божества, пузке. — В твоем салоне уже продаются модели старинных парусников, заключенные в бутылки?

— Продаются они плохо, — делаю вид, что понимаю буквально слова собеседника, — все-таки дороговато, сто пятьдесят рублей.

— Ну и хорошо, — заключил он, надевая спортивную кофту, — тебе передадут точно такую же модель. Однако должен заметить, что твой вариант не устраивает только концовкой. Поэтому сувенир приобретает иностранец-турист, но учти, стоянка его судна в Южноморске всего один день, ровно через месяц. Петр Иванович довольно похлопал себя по животу и внезапно с нотками самокритичности дал понять, что беседа подошла к концу:

— Как говорит твой тесть, холм над могилой павшего героя. Передай ему большой привет.

— Непременно, — пообещал я, вспомнив об имеющихся в моих архивах фотографиях, которые были добыты втайне от Вышегородского. Когда имеешь дело с типами, олицетворяющими ум, честь и совесть нашей эпохи, в запасе всегда должно быть нечто, позволяющее держать их за кадык. А на фотографиях Петр Иванович наглядно доказывал, что холм герою не помеха, и в числе павших он пока не значится.

— Спасибо, Петр Иванович, — вежливо ответил я и с неподдельным уважением пожал его властную длань, — непременно передам.

Потом все было проще пареной репы. Операцию люди Петра Ивановича провели ювелирно. Ровно двадцать минут понадобилось им, чтобы извлечь необходимую вещь из квартиры известного коллекционера. Придя с работы, он заметил беспорядок в квартире и отсутствие, как ему казалось, в надежном тайнике самого дорогого экспоната. Тут же вызвав милицию, он поведал об исчезновении личного имущества в виде национального достояния. В то время, когда криминалисты только начинали колдовать над местом преступления, человек с товаром приземлился в Южноморске. Подменить сувенирную бутылку следующим утром для гражданина Косых, регулярно поставляющего свои поделки в салон клуба-студии «Солнышко», не составило особого труда из-за большого наплыва посетителей. Расхождений в весе сувениров практически не было, умелец почему-то всегда набивал полые макеты судов металлом. Спустя несколько часов Косых, предъявив билет и паспорт на фамилию Владимирова, вылетел в город Волгоград. Подлинный гражданин Косых еще четыре года назад заявил в милицию города Ашхабада об утере своего самого главного документа.

В тот же день два старинных парусника, картину и несколько предметов декоративно-прикладного искусства приобрел один из многочисленных иностранных туристов, заглянувший в салон вместе с женой и двумя дочерьми.

Мне казалось, операция закончена, тем более свои деньги я уже заработал, однако тогда только все и началось. Рябов обнаружил в одной из рам на складе клуба-студии «Солнышко» тайник с небольшим пакетиком героина. После этого началось такое, что лишний раз вспоминать не хочется. Вряд ли сам Вершигора догадывался, для чего на самом деле внедрялся в окружение Колотовкина. Для него нет ничего слаще, чем сражаться с преступностью, и пресловутый Петрович сыграл на этом.

Не рухни Союз, все бы сложилось совсем иначе. А тогда все эти Петровичи уже не столько думали об уничтожении непокорных наркобаронов и прочей нечисти, как о расчистке лично для себя мест под солнцем. Мы с Рябовым сумели спасти жизнь засвеченного самым невероятным образом Вершигоры, уничтожили бригаду Колотовкина, выполнили работу рвущего когти кто куда пресловутого отдела «С».

Еще до окончательного развала страны мы с Петровичем встречались дважды: в получившем экономическую самостоятельность Вильнюсе и не переименованном пока Фрунзе. В те годы Петрович назывался Орловым. Почти как подаренный мне нож. Правда, не плясал, но традиции соблюдал. Тогда все Петровичи назывались так, как будто третьего им не дано: или Орловы, или Соколовы. К тому времени я уже был самостоятельным человеком, а потому мягко отказался оказывать прямое содействие, однако не оставил Петровича без доброго совета. Нейтралитет — это куда ни шло, но снова подписываться работать на кого-то после смерти тестя я не собирался. Тем более догадывался, кому было выгодно, чтобы пакет с наркотой стал пробным шаром в прорубленном окне в Европу под названием «Солнышко».

Я ведь привык работать честно, а Петровичи до сих пор своих методов не меняют, равно как и их предшественники много лет назад. Правда, не так нагло, втихую, тем более пример ближайшего окружения товарища Кастро их чему-то научил. Те жизнями расплатились за то, что засветилась их торговля наркотой исключительно для экономического могущества родины. К чему был риск Петровичам, когда они обладали громадьем ценной информации, в какой квартире что лежит. Надо же было чем-то заняться после сопровождений всех этих Леди Джеек в командировки и выбросом из окон не сумевших приспособиться к новой реальности партийных функционеров.

Тем более заработать на искусстве можно больше, чем на тех наркотиках, но с гораздо меньшим риском. То, что с квартирами у них сильно похужело, это я во Фрунзе понял. Частные коллекции — они не резиновые.

Времена, действительно, изменились, упростив задачу. Дорогостоящие методы работы по предварительной слежке перед ограблением уходили в прошлое, экономя средства и время, которые те же самые деньги. Кого они уже могли очередным трупом удивить? Работали, в основном, дешево и сердито.

В то время, я еле-еле успел спасти собирателя Хождаева, переправив в Голландию не только его, но и коллекцию. Боже, какой вой тогда поднялся — караул, для советской родины потеряны бесценные сокровища, куда смотрят наши славные органы? В отличие от этих чересчур переживающих крикунов, я был уверен: сокровища Хождаева принадлежат именно ему, а не папе-импотенту, а вернее — его стоящим исключительно в одну сторону органам.

Несколько миллионов заработал, можно подумать, событие. Что, кроме этого собрания, вам других мало? Пожалуйста, на выбор. Ровно через два дня после того, как Хождаев попал в Голландию, грохнули известного собирателя Максимова; его коллекцию будто бы кто-то ищет, а главное — никто из общественности почему-то даже не запищал, как в случае с Хождаевым: караул, где собрание Максимова?

А все эти максимовы-хождаевы, они ведь наперечет, согласно оперативным данным, потому спешка была неимоверная. Собирателя один только раз можно грохнуть, а его коллекцию переправить куда следует. Или обворовать, как кому повезет дома в нужный час показаться. Лучше без картин остаться, чем без головы. Можно подумать, Петровичи не верны заветам отцов, которые не все эрмитажи обворовали? Те картины, что мне пришлось оценивать во Фрунзе, точно были из запасников того самого Эрмитажа, все тридцать полотен голландцев и фламандцев семнадцатого-восемнадцатого веков. Как они попали к Петровичу, а затем в Аргентину — мне неинтересно. В конце концов, искусство принадлежит народу, а Петрович его частица, небольшая, но все-таки.

С тех пор мы с ним не встречались. Зато в Южноморске на меня наехал еще один Петрович. Впервые его увидев, поразился даже портретному сходству с тем самым Петром Ивановичем. Местного, как он представился, Петра Петровича интересовало, чтобы я отказался от наследства Вышегородского. Кроме прочего добра, старик завещал мне отставного генерала КГБ Велигурова, который составил такую коллекцию… Даже у меня слюни потекли, вот я и решил прикупить ее у пенсионера, чтобы ему на молоко и лекарства хватало. А тут очередной холеномордый Петрович, словно с неба на голову.

Ну и что, чего добился, кроме пули в голову, полковник КГБ Городецкий? Коллекция Велигурова все равно мне досталась, равно как и тщательно скрываемые генералом от своих коллег сведения об одном до сих пор не разворованном засекреченном спецхране, где ждут своего часа полотна, вывезенные в свое время из Германии.

Все недосуг до него добраться, снова Петровичи от дел отвлекают. Появление Мух-Бомбеев и других чалившихся граждан в президентских окружениях их уже мало устраивают. Теперь они сами исключительно политикой занимаются, здесь куда больше можно заработать, чем на разнокалиберной контрабанде. Нет, заниматься этим они не боятся, просто полотна-наркотики-оружие — уже не их уровень.

Итак, чего хочет Петрович более-менее ясно. Видимо, таинственный Сабля достал его по-черному, если товарищ, пардон, господин, как он сегодня именуется?.. Вспомнил, Осипов… Ну, то, что он проверки устраивает — это правильное рассуждение. Я ведь мог жиром заплыть, хватку потерять. И с Арлекино — тоже верное решение, только, кажется, без выпячивания самомнений, такого дублера он приготовил не от хорошей жизни. Но самое любопытное, нанять киллера Петрович почему-то не желает. Наверняка только потому, что тот до Сабли просто не доберется. Это после разговора в гостинице с генералом Вершигорой стало ясно.

Интересная картина получается, я вроде бы сам заинтересован в устранении этой Сабли, который всю страну пересчитать вознамерился. Но, с другой стороны, Петрович вполне может любую гадость задумать, о которой догадаться невозможно. Он на такое способен. Я это давно понял. Осипов, вполне вероятно, может и кого-то подставить, тем более крутится в президентском аппарате, иди знай, что у него на уме. К тому же Петр Иванович до сих пор в тузах, по-прежнему руководит, казалось бы, ушедшим в небытие отделом «С». Вот он-то и станет моей страховкой, если я все-таки приму предложение Петровича. Вторично отказываться после того, как он преподнес нож с намеком, все-таки опасно. Даже если не учитывать последующие целенаправленные действия Арлекино.

Придется на всякий случай перезвонить в Москву неувядаемому Петру Ивановичу, здоровьем его поинтересоваться, делами, повстречаться, в конце концов, ненавязчиво намекнуть, что он по-прежнему работает великолепно, а в подземельях цюрихских гномов есть среди прочих сейфов один, ну, весьма любопытный. Впрочем, не уверен, что этот сейф именно в Цюрихе, но если у меня случится внезапное воспаление легких, то бронированный ящик быстро отыщется. И там найдутся не только фотографии, которые сегодня любая газета сможет напечатать, несмотря на их крутое эротическое направление, но и сухие документы. Они здорово помогут убедиться: когда кому-то сильно хочется, так заказные убийства все-таки раскрываются. Тем более это секрет исключительно для непосвященных. Умные люди прекрасно понимают, где элементарная разборка за сферы влияния, а где прямой заказ от чиновника из государственного аппарата. Правильно, Петр Иванович? Вот, к примеру, организовалась в Москве-матушке некая телекомпания, а директор ее чересчур шустрый, не устраивает какого-то крупного функционера. У того руки чешутся строптивого директора от работы отстранить, а повода никак нет.

Сам-то чиновник чист, как стеклышко, но в его окружении есть люди, которые повсюду имеют добрых знакомых, в том числе, скажем, в громадном туристическом агентстве, где вы, Петр Иванович, даже не директор, нет, куда в директора в вашем возрасте. Тут здоровье нужно лошадиное, потом вы человек скромный, занимаете небольшой пост, скажем, начальник общественных связей со странами СНГ. То есть штаб несуществующего ныне отдела «С», того самого, единственного, который готовил киллеров-профессионалов высокого класса.

По-настоящему высокого; это не натасканные в срочном порядке армейские отставники и уволившиеся спецназовцы. Ваши кадры, в отличие от выпускников с баз Забайкалья и Средней Азии, годами готовились, их по всему бывшему Союзу — сотня, не больше. Настоящих профессионалов, которые умеют не только владеть всеми видами оружия, но и самостоятельно изготавливать взрывные устройства, изменять внешность, осуществлять оперативно-боевые мероприятия, вести максимально эффективные допросы с помощью целлофанового кулька и нашатыря.

Получив заказ на непослушного директора, вы, Петр Иванович, просто звоните в одну из стран Содружества, доказывая тем самым, как я ошибаюсь, именуя его так называемым. Самое настоящее содружество, потому как ваш невинный телефонный звонок — сигнал для одного из Петровичей, мгновенно посылающего в Москву консультанта с группой обеспечения.

Консультант вместе с доверенным лицом заказчика уточняет все детали, а группа обеспечения, состоящая, как правило, из отставных конторских спецов, пасет приговоренного к исполнению добротно и тщательно, как в былые годы. Ну, а уже потом на место сам киллер, естественно, с группой прикрытия, которых он в лицо не знает.

У группы одна-единственная задача — прикрыть его отход, устранить возможных свидетелей. После выполнения заказа киллер мгновенно покидает столицу. Пусть даже об убийстве стало известно, все дороги перекрыты, аэродромы под контролем. Но мы-то, Петр Иванович, понимаем, как можно использовать военно-транспортную авиацию. И почему донельзя довольный заказчик спустя месяц выступает в качестве спонсора именно вашего агентства или оказывает ему поистине неоценимые в презренном металле услуги.

В общем мы с вами люди умные, когда-то работали вместе, а потому сотрудничество лучше любой войны компроматов. Впрочем, отмечу для себя, какой у них может быть на меня компромат? Я ведь никогда ворованным не торговал, к чему красть, если коллекцию можно элементарно купить. Даже в том случае, когда коллекционер не слишком охотно идет навстречу деловому предложению. Петр Иванович, вы ведь знаете, я много лет торгую по всему миру, но ни один из моих клиентов еще ни разу не смог упрекнуть, что приобрел «грязную» вещь.

У меня другие понятия и методы работы. Тем более чистота бизнеса — основа его безопасности, потому и тружусь в белых перчатках, наступая на горло низменному желанию заработать побольше. Я ведь не Петровичи и их подручные. В прошлом году в моей практике интересный случай был, а для другой, ментовской, он совсем уникальный.

Менты, поверить в это можно с большим трудом, нашли похищенную коллекцию. Украденную пять лет назад — вот в чем вся соль. И не откуда-нибудь, а из экспозиции Кунсткамеры. Пока в девяносто первом все гэкачапой увлекались, кое-кто решил в политику не углубляться, а подломив ботинком витрину в Кунсткамере, оставил после себя в качестве вещественного доказательства веревку.

Несознательный гражданин, тут судьба страны решалась, а он, не дожидаясь конца грандиозного спектакля, решил от этого дела лично себе пайку малую отломить, всего-навсего в пять миллионов долларов. Это я узнал после объяснений Студента, когда он очередное поступление — индийское оружие — атрибутировал. Мой незаменимый специалист с ходу начал выяснять: не завещал ли кровавый царь Николай Второй мне лично свою коллекцию? Ее, быть может, от меня в той Кунсткамере скрывали, но через много лет наследник наконец был найден.

Но пока три партийных зубра в Беловежской пуще общак делили, я уже тогда стоял на страже справедливости. И пусть прошли годы первоначального передела, не собирался уподобляться всем остальным невиданно расплодившимся наследникам общенационального добра. Потому ворованное не прикарманил, а заметил Руслану Питерскому: не все в порядке в твоем королевстве. По-другому поводу, может, к Собчаку бы обратился, однако тут случай довольно серьезный, вполне вероятно, что кому-то меня подставить захотелось, пришлось подлинного хозяина города беспокоить.

Руслан — человек честный, потому и оружие царя вернулось на прежнее место. Представляю себе, если бы я с каким-то чиновником связался. Особенно, когда он ведает вопросами исторического культурного наследия. Менты бы до сих пор это оружие искали, как умеют работать чиновники — всем хорошо известно.

Вот в Туле, например, кто-то утянул из музейных фондов побрякушки, которым семь тысяч лет насчитывалось, ценой в сотни тысяч. Коля Молекула прикупил эти экспонаты гамузом по двадцать баксов за штуку. Потом он горько раскаивался перед ментами: ребята, вы что, разве я мог подумать, что товарищ Ивлев, ответственный в горисполкоме за историческое наследие, торговал мне что-то другое, кроме сережек своей покойной бабушки? Какие миллионы зелени, если заведующий нашим наследием давно уценку произвел? Никаких «в особо крупных», это раньше все дорого стоило, а на свободном рынке конкуренция посбивала цены до упора. Ивлев знает, что делает. Это раньше было народное достояние и товарищи, а теперь — фуфло дешевое и господа. Мне дальше косить или как?

Менты вряд ли Молекуле поверили, оттого что знали: эти господа-товарищи до многого способны, они страной лихо торгуют, только вот Ивлеву не выпала шара до высших эшелонов власти добраться, потому он и промышлял в меру скромных возможностей. Как по своей части, так и ментовской.

Руслан Питерский тоже ментам помог. Как они без его помощи спустя пять лет сумели бы самым неожиданным образом найти сумку с похищенными царскими бебехами в багажнике автомобиля водилы Соломы — ума не приложу. Вернул бы мне деньги за грязный товар, тогда эту сумку нашли бы в каком-то другом месте. Лишь бы рядом с тем местом не крутились всякие-разные Петры Ивановичи. Верно, оппонент по методам в бизнесе, бывший шеф так называемый?

Своего Петровича, уверен, если потребуется, вы легко сдержите. А то, понимаете, владельца одной из парижских антикварных галерей Бабаджаняна до сих пор никак найти не могут. Вышел из гостиницы «Советская», сел в черную «Волгу» — и бездарный отщепенец, пардон, теперь уже великий танцовщик Муриев враз одного из самых лучших поставщиков лишился. Муриев умер, Бабаджанян до сих пор где-то прячется, а мне почему-то приходит на ум крылатая фраза: «Нет трупа — нет преступления».

Потом, правда, всплыло его имя, когда актрису Федотову из «зауэра» застрелили. За три дня до отъезда к постоянному месту жительства на историческую родину в Нью-Йорк. И кто это постарался? К тому же покойная незадолго до гибели великому танцовщику в услугах по дальнейшей доставке предметов старины отказала. Сама артистка с ее-то доходами и знаниями по части антиквариата больше чем на чемоданщицу не тянула. Не то что ее подруга Марианна, которая за день до гибели Федотовой насовсем в Израиль отбыла, хотя фамилия ее родного братца, который в вашей системе пахал, была вовсе не Гершкович. Тут-то кто-то о Бабаджаняне почему-то вспомнил, но… Причуды у этих миллионеров, может, Бабаджанян спрятался, пластическую операцию сделал и проникся идеей строительства самого справедливого на земле общества, плюнул на свою галерею с гниющим капитализмом и в колхозе «Красный Октябрь» стал пахать вперед к победе коммунизма, кто его знает?

Еще бы, столько мутной воды пронеслось в реке, текущей у дремучего леса. И чего я все это вспомнил? Так, на всякий случай. Оттого что понимаю: наша очередная встреча с Петровичем неизбежна. Однако до того у меня состоится еще одна, та самая, которую он запланировал заранее. С донельзя болезненным, ограбленным и потерявшим свое лицо Арлекино.

За окном уже начинало сереть; я решил, что несколько часов отдыха вполне заслужены, однако невзначай помянутый Гершкович явно не разделял подобных рассуждений. Котя вкатился в мой кабинет и, не снимая кашемирового пальто, рухнул на диван.

— Господин Гершкович, вы норовите занять чужое место в этой жизни, — приветствую раннего гостя.

— Как ты себя имеешь? — достойно прореагировал на мои слова генеральный директор фирмы «Олимп».

— Уже гораздо лучше, — успокаиваю приятеля, взявшего на себя профсоюзные функции. — Так что пока гроб можешь не заказывать.

— Слушай сюда, — почему-то не обрадовался такой экономии Котя, — ты стал сильно рисковать.

— То есть? Чего тебе нужно, мой иск к энергетикам и водопроводчикам завернут, следовательно, они меня убирать не станут. Может, ты имеешь в виду конкурентов по поводу говно- и ценообразования?

— Слушай, я понимаю… Тебя, если к стенке поставят, так ты тоже будешь скалить зубы. Но мой исполнительный директор… Короче, тебе грозит серьезная опасность, не те игрушки, какие ты выруливал в прошлый раз. Ты хоть знаешь, как тебя называют в городе?

— Интересно…

— Ему интересно. Обмороженный — вот как тебя называют, — чуть ли не вскипел, подобно кофейнику, Котя.

— Так кто после этого сильно удивится, если тебя найдут?

— Котя, ты же не Гриня, откуда такие выражения? Кстати, не обмороженный, а отморозок. Пусть так. Я вправду живу не по бандитским понятиям и воровским правилам, а по справедливости. Потому и стал под закон с другой стороны. Отморозок, говоришь? Будем считать — это комплимент.

— Этот комплимент тебя до кадухиса доведет! Или я не прав, если от тебя каждый может ожидать таких выбрыков, что та Садома покажется благодатью Божьей…

— Ты чего, курватура лысая, распрыгался? — стремлюсь доказать насколько мой гость прав в своих подозрениях.

— Ты тоже не Гриня, — парировал Котя, — так что перестань выражопываться.

— Успокойся, тебе опять что-то не то показалось… Не веришь? Ладно, поясню. Курватура — это нарочитая кривизна прямолинейных частей здания, применяемая для устранения оптических искажений и для усиления пластической выразительности архитектуры. Наш Гриня таких слов не знает.

— Слушай, зачем тебе это?

— Эти знания — мой бизнес.

— Нет, я имею в виду другое. Ты же постоянно воюешь, даже когда оно даром не надо.

— Котя, тебе ли объяснять, если где-то идет война, значит, она кому-то очень выгодна. И только тот, кто постоянно готов к ней, может выиграть в конечном итоге. Это блатные воюют в самых крайних случаях. Потому что такие сражения прежде всего — колоссальные потери. Я могу себе позволить подобную роскошь. К тому же сам понимаешь, мне, как и упомянутому Грине, постоянно приходится стоять на страже государственных интересов, которые ты так рьяно теоретически защищаешь. Долг гражданина обязывает!

После моего откровенного признания лысину Коти покрыли крохотные капельки пота и он расстегнул пальто.

— Интересно, — пробормотал Котя, — в его сторону просто посмотреть уже опасно для жизни, а он, оказывается…

— Какие проблемы, Котя? Можно подумать, ты мыслишь иначе? Вот у тебя хорошие концы на самом верху. А государство никак не может скачать шестьдесят лимонов с некоего «Минора». Посоветуй людям по такому случаю вместо очередного гнилого арбитражного суда обратиться в высший арбитражный суд имени Березовского. Я уверен — из половины он эти бабки вернет в бюджет. Да если бы не мы, все бы давно рухнуло…

— Ну да, Гусь несчастный — тоже государственный интерес?

— А как же? Гусь хотел получать бабки и при этом ничего не делать. Так не бывает. Он допустил, чтобы в рыночный процесс свободной конкуренции нагло вмешивались чьи-то интересы, направленные на полную монополизацию, а она, кроме как к повышению цен, ни к чему не приведет. К тому же Гусь, вместо того, чтобы раскаяться, стал вести себя чересчур нагло… Котя, он же в конце концов… Одной бандой меньше — вот и вся проблема.

— Да? Тоже еще заменитель правоохранительных органов нашелся, — слегка повысил голос Котя. — А при чем здесь Арлекино?

— А при чем здесь я? Он просто нарвался. Нет, чтобы по привычке привязать телку к кровати и стегать кнутом, сам ее место занял. Так ты говоришь, это Арлекино меня грохнуть хочет?

— Нет. Ты еще кому-то на мозоль жмешь, — поведал Котя и быстро добавил: — Опять в казаки-разбойники играешься… В общем так, по твоему поводу у меня была беседа, кое-кто уверен — Гуся и его команду твои бойцы ухайдохали.

— На здоровье. Пусть будет уверен дальше. Чего стоит уверенность без доказательств? Знаю я этого уверенного. Кстати, и по твоему поводу — тоже.

— Что ты такое говоришь?

— Да вот, вспоминаю одну историю. Про грозного и непобедимого Федота. Помнишь, как его бригада гремела? Все хотела к лапам прибрать, полгорода контролировала. Иногда бойцов, конечно, прихватывали, но не больше того. Федота лишь однажды захомутали, случайно, ОМОН устроил шмон… Откуда им было знать, что это сам Федот? Целых две недели просидел в отдельной камере с цветным телевизором, ежедневные передачи, наркота, девочки, даже за решеткой ни в чем себе не отказывал… Но потом Федот совершил ошибку, когда самым крутым себя почувствовал…

— Ты кончай свои аналогии проводить, — спокойно заметил директор «Олимпа».

— Нет уж, дорогой. Тебя Гусь с Арлекином интересуют, а меня судьба Федота занимает. Несчастный человек, такой памятник отгрохали…

— Это не тот случай…

— Тот, Котя, именно тот. Как сейчас помню, некая фирма, скажем так, с олимпийским спокойствием сделала на город большую поставку сахара. А возомнивший себя финансовым гением Федот решил ее кинуть. Совсем не так, как до этого некую фирму «Аманда» из братской Латвии. Она сделку запорола, а к ней почему-то никто штрафных санкций не применил. Помнишь, как до сих пор не найденные киллеры расстреляли банкира Лущика?

— А это что…

— Именно то, Котя. Федот сработал. Тогда никому неизвестная фирма «Вереск» получила от банка кредит под контракт с «Амандой» на поставку агромадной партии консервов. Липа стопроцентная, однако бабки были сконвертированы и через вереницу посредников пошли в «Аманду». Самое смешное, дошли. Только вот «Аманда» сообщила: дорогие коллеги-бизнесмены, у нас полный форс-мажор, консервы уже стухли, у них срок годности — ни к черту, потому получите назад свои бабки. Эта сумма была перекинута наличманом в родной Южноморск…

— Я думал, они ее в какой-то зарубежный банк кинули, — пробормотал генеральный директор концерна «Олимп».

— Ты думал, а я знаю, в этом вся разница… К тому времени несчастного банкира до сих пор не установленные следствием убийцы из автоматов пригрели. После этого, само собой, все следствия и ревизии могли задавать вопросы только покойному — отчего это он фирме «Вереск» пошел навстречу? К тому же юридический адрес «Вереска» — ну, скажем, улица имени Остапа Бендера, 28. Хотя я не уверен. Зато менты уверены: кроме Федота, в смерти банкира никто не заинтересован. Более того, знают, чья это работа. Но что они могут сделать, когда, кроме оперативной информации, никаких доказательств…

Так и ходил в гоголях Федот, пока не решил, что способен на большее. Сахара захотелось. Будто не знал, что сладкое вредит здоровью. Самая настоящая белая смерть, как врачи пропагандируют. Чуть было поставщиков не кинул, не знал, бедолага, на чьи интересы прет. И тут произошло чудо. Банда, наводившая шорох по городу, такая крутая и грозная, при громадных бабках и солидных связях, была отстреляна за несколько дней. А ее главарь вовсе не в дом родной отправился, который его, между нами, давным-давно заждался, а прямиком туда, где ему самое место. Федот в зоне вряд ли бы переисправился, вышел — за старое бы взялся. Правильное решение, мы должны следить за порядком. В природе. Котя, ты не знаешь, кому в конечном итоге досталось хозяйство Федота? Убийц его ищут до сих пор, как и тех, кто отнял жизнь у Лущика… После всего этого мне любопытно — какое тебе дело до судьбы Гуся?

— Мне — никакого, — отрезает Котя. — Я имею тебя предупредить. Тебя кто-то хочет убрать. Как я себе понимаю, не Арлекино.

— Правильно понимаешь.

— Так вот. Руководство города и области знает, что на тебя уже покушались. Люди переживают. Но за следующее возможное покушение они представлений не имеют. Так вот надо или не надо…

— Надо, Котя, — вздохнул я. — Ах ты, голова мудрая, зачем тогда…

— Как зачем? Я же думал эти бабки за бугром оставили, а ты сказал — наличкой завезли, — улыбнулся Котя. — Значит так, а когда я среди них должен забеспокоиться про твою судьбу?

— Твой исполнительный директор этого не знает?

— И твой коммерческий тоже, — доказал Котя, насколько плотно в последнее время поработал директорат наших фирм.

— Побеспокоишься на балу-карнавале в честь дня рождения любимого города. В самом начале.

— Не раньше?

— Ни в коем случае. У меня есть серьезные подозрения, что именно там будет совершено повторное покушение. Другой возможности у убийц не будет. Если только ты не встрянешь.

— Иди ты к чертям собачьим, обмороженный! — искренне возмущается Котя. — Чего тебе еще надо?

— Помощь. Конкретная. Рябов не позволяет отсюда выходить. А мне нужно встретиться, кровь из носу, с одним человеком. Можешь заехать во второй половине дня? Я смоюсь от своей охраны на твоей машине.

— Этого гембеля мне для счастья не хватало! Чтобы потом твой Сережа… Я его знаю. Он моему исполнительному директору под стать. Слушай сюда, пусть Рябов вместо тебя с тем человеком поговорит.

— Там не говорить, там действовать надо.

— Тем более, я тебе не помощник. Сиди себе тихо. Как Арлекино. Это же над ним, а не тобой, весь город потухает.

— Можно подумать, он сидит тихо. Он наверняка скачет по дивану, как та сорока по гнезду, зажав в руках свой обожженный прыщ, замазанный зеленкой.

— Я так и думал, — нагло залыбился Котя. — Это у тебя тот же прыщ зачесался. Действовальщик! Или нет?

— Котя, я тебя никогда не обманывал. Конечно, я в конце концов живой человек.

— Ну так перетерпи. Иначе вдруг кто-то решит, что ты не должен быть живой. Как это ты сказал — теоретически, но все-таки… Ладно, я поехал.

— Постой, Котя. У меня к тебе еще дело.

— На пару миллионов?

— Гораздо дешевле. Мы болтали по пустякам, а о бизнесе ни слова, — намекаю Гершковичу, что он не просто приятель, но и клиент.

— Опять со скидкой что-то будешь торговать?

— Ну ты же подарок не примешь…

— Или. Бизнес есть бизнес. Если мы друг другу начнем каждый раз подарки делать, наши сотрудники сильно отощают. Только не говори, что…

— Котя, я ничего не говорю. Это моя манера работы. Постоянными клиентами дорожу, потому и отношусь к ним соответственно. К тому же предлагаемая к продаже вещь покупается не в салоне, значит, мы можем сэкономить на комиссионном сборе… Погоди минутку.

Я извлек из шкафа предлагаемую к продаже вещь и с явным огорчением поведал Гершковичу:

— Котя, от сердца отрываю, всего-навсего за двадцать шесть штук.

— Так берег бы свое сердце, — в унисон заметил клиент.

— Не получится, — вздыхаю. — С пациентами на такие вещи сильно похужело, посбегали кто куда, морды жидовские, никакого блезиру в торговле.

— А гоям свинячим такая красота не надо? — снова поддержал меня Котя. — Или тебе, хозер, некому, кроме меня, ее продать?

— Есть кому, — серьезным тоном сказал я. — Только они не оценят. Подсвечник — он и есть подсвечник, даже такой необычный. Разве с них за пусть даже за серебряный подсвечник начала прошлого века столько слупишь, как с тебя? Это же прямо-таки предмет, который не просто украсит твою коллекцию, но и надавит на твое национальное самосознание.

— Не втирай клиенту, — рассмеялся Котя. — На это сознание ему может давить только семисвечник. А здесь их восемь…

— Да ты просто великий математик! Успел сосчитать. Про семисвечник наслышан, а как насчет восьмисвечника?

— Не знаю, — признался Гершкович.

— Боже, с кем я связался? Думал передо мной приличный человек… Ты сам и есть хозер!

— Серьезно?

— А как же? Ты ведь только для них по паспорту еврей…

— А для тебя?

— Серьезно? — слегка передразниваю Котю и вполне откровенно поясняю: — Ты брат мой. Потому что, как сказано в Библии, Господь от одной крови создал всех людей на земле. К тому же, Котя, человек принадлежит к тому народу, на языке которого он думает. Ты, как и я, думаем на одном языке, правда, знаем всякие выражения, вроде «тухиса», но такие познания у каждого коренного южноморца, зато… Зато из нас двоих, оказывается, я лучше осведомлен об обычаях того народа, к которому якобы принадлежишь ты.

Я благоразумно промолчал, что этот восьмисвечник атрибутировал Студент и мгновенно напустил на себя вид муфия в рясе, мудрого, как раввин, многоликого, подобно Будде.

— Значит так, Котя. Это обрядовый восьмисвечник, который надлежит зажигать в память о победе настоящих евреев, а не таких, как ты, над греко-сирийскими завоевателями во втором столетии до нашей эры и освобождении иерусалимского храма. Называется он хануккия. Оставим в стороне обрядовые мансы и перейдем к делу. Это очень редкий серебряный восьмисвечник. Особый, получивший название по имени основателя хасидизма Баал-Шем-Тов. Нигде, кроме как в Российской империи, подобные хануккии не создавались. Да, можно, конечно, сказать, что орнамент традиционный, но посмотри, какая отточенность ювелирной техники, а фигурки грифов и птиц…

— Только не рассказывай, что одна из них тебе напоминает меня, — заметил Котя. — А то еще в прошлый раз все за мой маленький носик балаболил. Говорил, что я ворона, а сам каркаешь, хоть стой, хоть падай… Да, ты мне вот что скажи, как у тебя на все эти дела цена складывается?

— Согласно твоим рассуждениям. У моих сотрудников тоже аппетиты — будь здоров.

— Можно подумать, им не хватает. Да у тебя в городе столько точек…

— Я же не говорю, сколько их у тебя. К тоже же лишними бывают неприятности, а не деньги.

— Да? А своим поведением ты постоянно доказываешь обратное, — застегнул пальто Гершкович. — Ладно, мне действительно пора.

— Подсвечник берешь?

— Или. Иначе твой ребенок останется голодным. Что бы ты без меня делал?

— То же самое, что и ты без меня, — по-дружески поглаживаю на прощание Котину лысину.

Перед тем, как завалиться на освобожденный от Котькиной агрессии диван, я понял, что ночь и утро прошли не зря. И чего это я на петровичей отвлекаюсь, рестораны, магазины держу, бары, галереи и прочие точки, если только на одном-единственном восьмисвечнике столько наварил. Наверняка я действительно белый ворон. Ну кто, кроме меня, способен в сегодняшней ситуации заработать больше?

Сорок процентов навара становятся пределом мечтаний даже тех бизнесменов, которые еще пару лет назад не шли на сделки, сулящие меньше двухсот. Я ведь не ответил на вопрос Коти о своей политике ценообразования, потому что подхожу к этому делу индивидуально. В принципе, хануккию можно было отдать и за тридцать тысяч, однако я человек не жадный, а Котя — постоянный клиент. Вот и возникла эта горбатая цена — двадцать шесть тысяч — исключительно из-за того, что восьмисвечник был приобретен Дюком за двести шестьдесят долларов. Однако премию за свой ударный труд доктор искусствоведения получит после того, как Котя рассчитается.

И чего это у него сегодня при себе такой мелочи не оказалось? Ах, да, сейчас у всех проблемы с наличкой, даже у бюджетников, вплоть до господина губернатора. Придется Дюку подождать. Котя, в отличие от папы-импотента, никогда не затягивал оплату, прокручивая чужие деньги. Так что, уверен, свои пятнадцать процентов доктор искусствоведения получит в ближайшее время.

Проснувшись, я первым делом связался с Мариной, поведал ей, что чувствую себя гораздо лучше благодаря уникальному лекарству под названием огуречный рассол, и лишь затем заказал костюм для предстоящего бала-маскарада.

Мое настроение несколько ухудшилось, когда я спустился вниз и увидел Педрилу. Кот явно рассматривал меня в качестве единственной поживы в доме. Он сжался в комок, ударил хвостом по полу и слегка завилял задом, демонстрируя полную готовность к атаке. Доказывая в который раз, что лучшая защита — это нападение, я вместо того, чтобы спуститься в подвал за гранатометом, вручную забросал рыжего выродка апельсинами, лежащими в вазе тереховского завода. На звуки этой канонады, усилившиеся сбитой отступающим Педрилой статуэткой-пепельницей, заявился Гарик.

— Где мама? — поинтересовался я, лишь бы сын не объединился с котом для контрнаступления.

— В сауне! — выпалил Гарик, с любопытством наблюдая, как персидская образина своим ходом вылетает за дверь.

После его слов мое настроение поднялось выше радости от победы над волосатым стрессом.

— Уроки сделал? — задаю совершенно дурацкий вопрос, доказывая, какой я заботливый родитель.

Действительно, чтобы Гарик когда-то не сделал уроки, такого не припомню. Хотя весь в дедушку, но на меня тоже чем-то похож. Помню, я приходил из школы, и через десять минут все уроки были готовы.

— Смотри, — назидательным тоном втолковываю будущему золотому медалисту, — хорошо учись. Пушкина продолжаешь читать?

— Папуля, а правда, есть кино про Дубровского?

— Было такое, — подтвердил я.

— А у меня нет, — почему-то огорчился Гарик.

Вот оно что. Бедный ребенок, не нашел среди своих кассет фильма о Дубровском, у него все больше «Байки из склепа» вместо отечественной классики. Когда-то по телевизору вместо всяких «Оживших мертвецов» «Мертвые души» показывали и другие экранизации литературных произведений. Зато теперь детям так трудно учиться. Понимаю, отчего «Дубровский» Гарика интересует, наверняка задали. Бедный ребенок, посмотрел бы кино по телевизору, ан нет, придется читать. А в том «Дубровском», в отличие от поэтических произведений автора, ни единого выражения, ради которых Гарик полюбил поэзию.

— Тебе что, просто прочитать это задали? — спросил я у своего наследника, искренне не понимая, отчего школьная программа так на Пушкине зациклилась. Пора бы перейти к другим авторам, вроде Достоевского. Как раз для Гарика и ему подобных учеников. А что? Нужно только найти подход к детям, и куда они денутся?

— Знаешь, Гарик, есть такой крутой боевик…

— На кассете? — загорелись глаза сына.

— В книжке, — слегка огорчаю его. — «Преступление и наказание». Там один студент еще лучше топором размахивает, чем людоед в триллере «Кожаное лицо».

— А у нас эта книжка есть? — доказывает Гарик, насколько удачен мой подход.

— Ты пока «Дубровского» читай…

— Я уже прочитал. Нам изложение задали. Вот…

Сын предъявил мне тетрадку, обложка которой была усеяна изображениями Бэтмэна и ниндзя-черепашек.

— Ты прочитал всего «Дубровского»? Гонишь, Гарик. Да ты за год столько не прочитаешь. А ну, покажи свое изложение…

Юный пушкиновед с явной опаской протянул мне тетрадь.

Ну и почерк, чуть лучше, чем у меня. Так, ошибок, конечно, хватает. А где же Дубровский? Пока только одну надпись разобрал: «Веди аккуратно тетрадь!» — учительница писала.

— Слушай, малый, ты бы лучше карябал на компьютере. Там, кстати, есть программа «Редактор». Мало того, что твои записи еще кто-то поймет, так вдобавок ошибки исчезнут…

— Что? Это можно делать на компьютере? — с явным недоверием спросил сынок.

— Конечно, нет. Я пошутил. Компьютер нужен, чтобы ты гонял по экрану Бугермена, отстреливающегося соплями от неприятностей. Или сражался с Караваком… Ладно, где тут Дубровский спрятался? Ага… «Троекуров не по делу наехал на старого Дубровского. Его сын Владимир поступил по понятиям. Стал держать мазу против беспредела. С понтом он француз-учитель троекуровской Машки. Он чисто всем понравился. Потому что замочил медведя. Потом Владимир взял кассу у одного лоха и убежал. Он сидел в лесу и сношался с Машкой через дупло. Потом ее выдали замуж за какого-то старого барыгу. А бригада Дубровского…» Так, читал, значит?

— Ну да, — подтвердил Гарик. — Не веришь? Смотри!

Мой наследник выхватил из-за пазухи свою никелированную хлопушку «Вальтер» и заорал громким голосом:

— Не сцы, Машка! Я — Дубровский!

— Убедительно, — признался я, опасаясь, как бы Гарик не стал от избытка чувств палить во все стороны.

Вот как классика влияет на подрастающее поколение. К чему мне читать дальше, расшифровывать Гарькины каракули, если в школе ремонт затеял?

— По-моему, Гарик, Пушкин про Дубровского другими словами писал.

— Так это же изложение, — упрекнул меня в тупости сын. — Училка сказала — своими словами. Папуля, ты такой дурной…

Если бы не последняя фраза, я бы похвалил Гарика за успехи в учебе.

— Своими словами? Ты кому пену гонишь? Меня по дешевке на понт не возьмешь. Чего буркалами кнацаешь, прикидываешь, я не врубился, где тебе за Дубровского ботали?

Гарик смотрел на меня с явным восхищением. Сынок наверняка уже считал, что я не такой дурной, как ему показалось.

— В общем так, изложение хорошее. Стилистика просто замечательная. Только если училка будет спрашивать, не признавайся, что ты не читал «Дубровского», а потом писал изложение под диктовку… Кстати, я тебе в последний раз говорю, не смей отвлекать охрану от работы! Еще раз возле ребят увижу, козел мелкий…

— Не нарывайся! — зашипел Гарик. — Ты что, самый крутой на нашем хуторе? Я сейчас, кажется, перенервничаю…

Чтобы успокоить ребенка, мгновенно разоружаю сына и лишь затем поощряю его поведение затрещиной. В ответ на отцовскую заботу Гарик отскочил в сторону и, развернувшись в прыжке, провел боковой удар ногой в голову. Едва успев поставить блок, тут же получаю кулачком по почке, однако это не помешало проатаковать прямой в голову наследника. Гарика спас его рост, более того, во время движения моей ноги он пошел на сближение, припал на колено и нанес снизу весьма чувствительный удар между ног. Я рухнул на пол, а мой наследник весьма довольно заорал:

— Яйца, они не железные!

Возражать было глупо, потому пришлось подсечь его ноги левой и тут же слегка добавить сверху правой по тому самому месту, о котором начал распространяться преждевременно расслабившийся противник.

Гарик завыл дурным голосом, мгновенно подтвердив мое предположение — пресловутые яйца у него не такие медные, какими он сам их считает. Еще бы, на каратэ несколько лет ходит, в школе привык лупить одновременно трех-четырех сверстников, а как может быть иначе, все-таки на золотую медаль тянет.

— Ты уже покойник! — гарантировал Гарик, становясь на четвереньки.

— Да? — не поверил я. — Если помру, кто тебе все покупать будет?

Гарик на мгновение задумался, а потом выдал:

— Подумаешь! Сам говорил: сколько у меня уже есть — внукам хватит.

— Ошибочка, сынок, — поднимаюсь с пола. — Все движимое и недвижимое я завещаю государству.

— Напугал! Мне дядя Гриня машину лучше подарил, — по-своему понял, что такое движимое, Гарик. — Твою «Волгу» в металлолом сдам! У других детей родители… А ты меня позоришь. Ездишь на этой дрымбалке, как нищий. Почему нормальную машину не купишь, как у всех?

— Какую именно?

— Ну хотя бы «мерседес»…

— Это потому, что я белый ворон, — предельно откровенно признаюсь ребенку.

— А повезут тебя в «черном вороне»! — обрадовался Гарик, перестав зажимать свои яйца.

— Воронов в «воронках» не возят! — решительно опровергаю явную несуразицу.

— А в чем их возят, в катафалках?

— Вот здесь ты прав. При условии, конечно, когда такое счастье улыбнется. Порой от нас одни клочки остаются. Если остаются вообще.

По всему видать, Гарик не слишком понял, о чем я говорю. Он решительно шмыгнул носом и заметил:

— Будем считать, что я тебя сегодня пожалел.

Мне срочно захотелось продолжить процесс воспитания, однако этому не способствовало внезапное появление Сабины.

— Дорогой, я так устала, — откровенно призналась жена.

— Конечно, на цементном заводе две смены отпахала, — безоговорочно соглашаюсь с ней.

— Нахал! — взвизгнул Гарик. — Мамуля, скажи ему…

— Обедать будешь? — не решилась идти на обострение Сабина.

— Завтракать, — поправляю свою вторую половину и обращаюсь к бледной копии ее родителя:

— А ты иди дальше, уроки делай. Изложение хорошее…

— Правда? — расплылась в счастливой улыбке Сабина и, позабыв о страшной усталости после посещения спортзала, массажистки и сауны, стала тискать — облизывать Гарика:

— Солнышко мамино. Уточка моя золотая, я тебя так люблю, съела бы…

— Вместе с Педрилой, если диета позволит, — попросил я.

Гарик вырвался из нежных материнских объятий и тоном приказа бросил:

— Пистолет отдай!

— На! Да, думал я автомат тебе…

— Ты что, с ума сошел? — перешла на повышенные интонации супруга, зато Гарик мгновенно понял — если из его родителей кто и страдает заскоками, то только не его папа.

— Не слушай ее, папуля, — замолол Гарик. — Что эти бабы понимают? Кто в доме хозяин?

— Педрило! — процедил я.

— А после Педрилы — ты, — не рискнул спорить с отцом сынок.

— Сабина, я голоден. Гарик, иди к себе, — подтверждаю свое право на руководство в доме.

Выйдя из ванной, я направился в столовую и по дороге убедился: гостями мой дом сегодня не обижен.

— Воха, составишь мне компанию, — пожимаю руку заместителю коммерческого директора.

Андрей молча кивнул головой и хотел что-то сказать, однако возле нас неожиданно, как гнусный гоблин из страшной сказки, возник Гарик.

— Дядя Андрей, тебе котик надо? — с явной надеждой на положительный ответ спросил сынок.

— Необходима предоплата за будущего сына Педрилы, — поясняю Вохе.

Андрей вздохнул и сказал:

— Нет, Гарик. У меня собака.

Несмотря на то, что у моего сына явно срывалась очередная сделка, он смотрел в будущее с оптимизмом.

— Не бойся, дядя Андрей. Он твою собаку зашугает, — обнадежил Воху Гарик и добавил для пущей убедительности: — Как Педрило Трэша!

— А сколько стоит? — по-настоящему начал пугать меня Андрей.

— Сто баксов. Как тебе. Всего-навсего.

— Нет, Гарик. Жалко, конечно, но у меня с деньгами проблема, — с ходу огорчился Андрей, доказывая тем самым, как я был прав, рассуждая о поголовной нехватке наличных у самых разных людей.

— Ничего. Ты пока пособирай. А котик родится — рассчитаешься, — рассудил Гарик и, чтобы не услышать возражений Вохи, мгновенно умчался к себе.

Свято место пустым не осталось. Воха даже не успел объяснить цель своего визита, как место Гарика тут же заняла Сабина.

— Ты зачем апельсины…

— Это Педрило. Сама убирай за своей животной, — руковожу дальнейшими событиями, а Воха как нельзя кстати приходит на помощь:

— Положение серьезное, — сказал он, и лицо моей супруги стало вытягиваться до размеров лошадиного.

Нужно ехать. Не забудь оружие. Бронежилет в машине.

Ясно, забота Рябова. Если речь зашла о бронежилете, я твердо знаю, какая напряженная работа предстоит.

— Пообедать успеем?

— Да. Но нужно быстро. Люди ждут.

— Сабина, ты что, не слышала? Да, и потом не вздумай устраивать свой традиционный кордебалет по поводу того, что я не ночевал дома.

Этот самый дом я покидал после плотного завтрака в обстановке полной конспиративности, лежа на заднем сидении машины. Сабине все бы меня упрекать якобы имеющимися связями с женщинами. Ничего, убедилась, как твой муж уходит на защиту интересов семьи в ночь, навстречу опасностям, совершать очередные подвиги? В конце концов предстоит действительно очень важная встреча, Костя просто обязан узнать, как вести себя дальше, если, конечно, он до сих пор всю больницу на уши не поставил.

Охрана была уже на месте, когда я вышел из автомобиля, с наслаждением вдохнул пахнущий приближающимся морозцем воздух и по-панибратски похлопал по бедру девушку с веслом. До чего я все-таки консервативен, никак от привитых с детства социалистических ценностей не могу отказаться. Не то что Березовский. Он на своей даче тоже бабу установил, но без весла и каменную. На эту девушку в свое время половцы молились, она во время перестройки торчала неподалеку от изумительной красоты декоративной решетки.

Решетка еще раньше этой бабы пропала. Ее бывший секретарь по идеологии на своей даче приспособил. Бабу почему-то не утащил, наверное, из-за чрезмерного веса, а он стройненьких до сих пор любит. Живых и теплых. Не то что эта фригидная баба, которая почти тонну затягивает. Грише ее какой-то чмур, сутенер-извращенец, на панелевозе притарабанил, продал за ящик водки.

Березовский потом хвастал — видишь, я тоже к искусству приобщаюсь. А чего не приобщаться, если никто не ищет ни пропавшей решетки, ни исчезнувшей бабы? Тоже еще событие, эта баба дешевая, каменная. Мемориальные доски безбоязненно срывают. Если бронзовая, то цена цветным металлам известна, а когда мраморная, так ее можно перевернуть и еще чего-то накарябать, а потом мордой какого-то великого деятеля пришпандорить в упор к кладбищенскому памятнику. Пусть покойнику будет приятно, что ему составляет компанию выдающаяся личность, прячущаяся в граните от нескромных взглядов.

Мемориальные доски тоже никто искать не будет. Правильно, кому оно надо, тем более это при прежней власти изображенный на ней считался выдающимся человеком, зато сейчас, вполне вероятно, он успел ссучиться самым сильным образом. Был великий — стал сволочь, масса тому исторических примеров. Зато моя девушка с веслом — самая настоящая непреходящая ценность, потому что греблей испокон веков занимались, и мордой своей она никого конкретно из прежних героинь или жен генсеков не напоминает.

Пионер с горном, конечно, совсем другое дело, но… Это он когда-то был пионером, потом комсомольцем, зато теперь — герой нашего времени. Именно нашего. Все выдающиеся политики современности на одной шестой части света, как правило, вечные компартийные функционеры, которым дышат в затылок мальчики из комсомола. А как же иначе, господа президенты? Вот вы собираетесь изредка вместе, а мне неясно — то ли стрелка вашего Союза так называемого Независимых Государств, то ли заседание Политбюро ЦК КПСС в слегка обновленном составе. Надо же такое придумать, мало того, что Союз, так еще и Независимых… А в другой Союз, Зависимых государств, никто не пускает? Правильно, они ведь, в отличие от вас, еще как зависят. От здравого смысла.

Все, спасибо Сереже, погулял. Развеялся, о душевном подумал, пора трудиться, девушка с веслом меня воодушевила, а значит, она по сей день может считаться ярким примером высокого искусства, призванного служить делу воспитания трудящихся, приобщения их к культуре. Тем более, что культура еще бывает и физической, весло об этом напоминает. Самое время заняться греблей. Нравится мне этот вид спорта, лишь бы гр была подходящей, соответствующей моему утонченному вкусу. Значит, пора заняться делом; Снежана наверняка заждалась.

Будь я верующим — сегодня впору бы помолиться. Только вот незадача, икон в моем личном собрании нет, хотя при большом желании можно бы обратиться к Богу, стоя перед картиной ла Барка ди Риччи «Христос на Голгофе», украшающей мой кабинет вместе с другими незаурядными произведениями живописи.

Этого я не сделаю, пусть даже манера письма итальянского живописца весьма импонирует. Слыл большим оригиналом; почти все свои работы создавал, сидя в гондоле, но кому, кроме меня, ведома манера его работы? Был бы не малоизвестным ла Барком ди Риччи, а хорошо ведомой всем и вся просто мадам Риччи, тогда другой компот. На эту почти святую Нину дамы просто молятся.

В отличие от них, а также бывших преподавателей марксизма-ленинизма, секретарей по идеологии и прочей публики, клавших свои жизни на алтарь борьбы с религиозным дурманом до начала девяностых годов, а затем скоропостижно воспылавших любовью к церкви, я как был атеистом, так им и остался. Во всяком случае уподобляться этим мутантам не собираюсь. Да, ношу крест, но не из-за надежды на возможную защиту Небес, а исключительно по поводу самозащиты. А свой крестильный, что издавна таскал на шее, рискуя комсомольским билетом и высшим образованием, снял в тот день, когда узнал, как партходоки из Беловежской пущи зачастили в храмы.

Вот и сегодня снимаю цепочку с крестом, где в недрах красного дерева дремлет напившийся крови Пороха старый добрый булат. Вместо него надеваю серебряную ладанку, которую купил в свое время у одного дедушки вместе с пожелтевшим от времени кусочком бумаги, хранившимся в этом воинском талисмане.

Щелкнул крохотный фиксатор, и на мою ладонь упала свернутая столетие назад бумажка, исписанная мелким бисерным почерком. Старик, продавший ладанку, уверял: она осталась ему от отца, а тому — от его деда, но вот помогло ли заклинание, написанное, скорее всего, любимой, этого я не знаю.

«Встану я, благословясь, лягу я, перекрестясь, и лягу в чистое поле, в зеленое; Встану я, благословясь, лягу я, перекрестясь, во чистое поле, во зеленое поморье, погляжу на восточную сторону. С правой, восточной стороны, летят три врана, три брательника, несут трои золоты ключи, трои золоты замки; запирали они, замыкали они воды и реки, и синия моря, ключи и рудники, заперли они раны кровавые, кровь горючую. Как из неба синий дождь не канет, так бы у тебя, раба Божьяго, Кровь не канула».

Аминь! Я готов к встрече с Судьбой, как и тот, кто носил ладанку до меня. Ох уж эти сказки; поле, конечно же, зеленое, поморье — само собой — такое же, дремучий лес, фантастическая река, мерно несущая свои воды вдоль берегов, поросших дурниной. Все течет, но ничего не меняется.

Интересно, выжил прежний обладатель ладанки или погиб? Как они тогда говорили: «За веру, царя и Отечество». Где эта вера, царь и Отечество, любезнейший, стоило из-за них голову класть? Но, быть может, ты о другом мечтал, когда в бой шел? За революцию! За Родину! За Сталина! Где эта революция? Там же, где родина вместе со Сталиным. И дедок, потомок твой, эту цепь замкнул. Весь в медалях с головы до ног, как и пращур, германцев воевал, а ему, победителю, вся награда на старости лет — бутылка водки в ветеранской очереди к Девятому мая и пенсия, от которой до смерти — не как он пел, четыре шага — куда ближе. Вот и выходит, жить нужно только ради победы и драться нужно ради нее.

Так что придите ко мне на помощь три врана с злотыми ключами от не менее драгоценных замков. Мудрые птицы, даже в сказках понимают, что справиться с задачей можно исключительно при помощи желтого металла. Первый вран подстрахует, чтобы партнеры Арлекины не сильно нервничали, второй поможет мне на другом уровне, полетает над головами чиновников, ну, а третий… Третий, это я сам. Блатные, в случае чего, не рыпнутся, губернатор с мэром узнают, о чем требуется, а дальше… Все решит Судьба.

В дверь кабинета деликатно постучали.

— Дорогая, заходи, — весело командую, чувствуя, как меня охватывает необычайное возбуждение, этот кайф перед очередной схваткой.

— Я почти готова, — доложила супруга. — Ты еще долго?

На бал-маскарад Сабина нарядилась почти сказочной принцессой, хотя я очень сомневаюсь, что у тех золушек были такие украшения. Да и пудреницами «Эстер Лаудер» они явно не пользовались.

— Пять минут, дорогая, — успокаиваю жену. — Тем более, ты поедешь вместе с Рябовым. Я присоединюсь к вам чуть позже.

К моему удивлению, Сабина не стала закатывать истерику, рассказывать о том, что по дороге на бал я заеду к какой-то не каменной бабе без весла, а безмолвно кивнула головой. Правильно, дорогая, тебе мой взрывной характер известен, начнешь что-то шептать, я тебе здесь такой карнавал могу устроить. Куда всем массовикам-затейникам, вместе взятым. Сразу не до балов станет.

— Поедете на твоей машине, — делаю жене еще один подарок и с ходу добавляю к нему крохотную капельку дегтя, — только за руль сядет Сережа.

Ко дню рождения Гарика все мои домашние получили скромные сувениры. Виновник торжества — бывший домик Саблезубого, а жена, подарившая мне счастье по имени Гарик, новую машину «Лагуна» фирмы Рено. Сабина была просто счастлива, это она по особым случаям редкими духами пользуется. На каждый день у нее имеется простенький французский парфюм «Лагуна», потому лучшего подарка я просто не мог придумать.

— Давай, дорогая, ты опаздываешь, — поторопил я, и Сабина, нежно поцеловав меня в щеку, как и положено верной жене, помчалась выполнять распоряжение супруга.

Оставшись в гордом одиночестве, я нацепил на себя маскарадный костюмчик, подогнанный по фигуре известным портным, и критически осмотрел себя в зеркале.

Идет, что и говорить, мне эта одежда, однако даже если бы она не слишком была к лицу, все равно пришлось бы нацепить именно ее. Казалось бы, всего лишь деталь, но именно деталям я всегда придавал особое внимание. В конце концов, сложенные воедино детали составляют картину в целом.

Вместо одеколона я щедро обрызгал себя коньяком, затем прополоскал им рот. Все, ребята, я готов, в конце концов вы же сами маскарад затеяли, какие могут быть претензии к поведению гостей, тем более к таким, чей характер вам хорошо известен.

Воха ждал меня возле машины. Я с сожалением посмотрел на свою верную «Волгу», вздохнул и окончательно понял, как был прав Гарик, упрекая отца в том, что он ездит на этой машине, вместо того, чтобы пересесть в более престижную, подобно всем остальным. Прощай, «Волжана», последний парад наступает.

— Давай, Андрей, — скомандовал я, и Воха вскинул автомат с глушителем, изрешетив заднюю дверь со стеклом. Ювелир, что и говорить, столько пробоин, а бензобак не пострадал.

— Поехали, — скомандовал я, садясь за руль искореженной машины.

К губернаторскому особняку мы добрались без особых приключений, машины с охраной остались за оградой, а я, предъявив приглашение, резко влетел во двор и затормозил возле входа в особняк.

К «Волге» тут же подскочил парень в почти студийной униформе, взял ключи и лишь затем увидел необычные для машины класса «Волга» прибамбасы в виде пулевых отверстий. Он тут же кивнул начальнику охраны, скучающему у двери с безразличным видом. Тот мгновенно отошел в сторону, пристально посмотрел на мою машину и бросился в глубь здания. Вперед, подтверждай переживания Коти, как на меня готовится покушение, тем более я слегка опоздал по весьма убедительной причине.

Сбросив плащ на руки мгновенно изменившейся в лице обслуги, я поднимаюсь по широкой мраморной лестнице и вхожу в зал.

Бал едва начался, а уже такой фурор, мысленно злорадствую, направляюсь к господину губернатору мимо мгновенно прекративших разговоры многочисленных гостей. Даже легкая музыка куда-то исчезла, потому что, чеканя шаг лакированными сапогами, на господина губернатора шел не какой-нибудь рядовой гражданин, а штандартенфюрер СС с перекошенным от ярости лицом.

Госпожа губернаторша явно в предобморочном состоянии, то ли слышала сообщение начальника охраны, то ли подумала, что я принес недобрую весть о коварных русских, развивающих победоносное наступление, идя в аккурат по моему следу.

— Ты что это себе позволяешь? — ласково улыбаясь, прошипел Константин Николаевич, упершись взглядом в главное украшение моего карнавального костюма.

— А что такое? — дышу коньяком в сторону хозяев дома. — Эта вещь чистая, между прочим.

— Какая вещь? Как ты… — начал было слегка краснеющий господин губернатор, однако кое-какие знания по части психологии не позволили мне выслушивать его нотации.

— Как какая, Константин Николаевич? Это же «Большой крест Германии», мечта каждого собирателя. Их всего пятнадцать штук во всем мире! Ясно? Да, так вот, этот крест чистый. Не такой, как в коллекции штандартенфюрера, пардон, полковника Московского ГУВД… Пардон еще раз… Он уже генерал… Да, а его крест раньше принадлежал коллекционеру Захарченко, потом вору в законе Хриплому… Ой, мадам, прошу прощения, не поздоровался. Хайль!

После моего приветствия какие-то ряженые мгновенно окружили Константина Николаевича. Господин губернатор весьма деланно улыбнулся, взял меня за локоток и уволок со всеобщего обозрения за мраморную колонну.

— Ты это прекрати! — стал возбужденно воспитывать меня разжалованный в губернаторы бывший второй секретарь обкома. — Ты что себе позволяешь? Что случилось?

— А вы знаете? — капризно загунявил я, расширяя глаза до пределов природной возможности.

— Знаю, знаю, — торопливо произнес Константин Николаевич, — но ты успокойся… Сегодня же спрячься, а я сам разберусь в ситуации.

— Господин губернатор, — капризно замечаю в ответ. — Выжил, можно сказать, чудом. Но меня… Все равно найдут… Как остальных…

— Успокойся, — ободряет гостя хозяин дома. — Я же тебе сказал — все будет в порядке.

— На вас вся надежда! — с явной издевкой бросил я. — В прошлый раз то же самое говорили!

Господин губернатор снова начал багроветь. Не привык, когда с ним так беседуют. Что поделаешь, у пьяного на языке все на ум приходящее, это давно известно. Успокоил он меня, нечего сказать, сколько его знаю, кроме «все будет хорошо», ничего не гарантирует всем подряд в течение двух десятков лет.

— Ты чего фашистом вырядился? — похоже мой карнавальный костюм вызвал у господина губернатора куда большую озабоченность, нежели очередное покушение на убийство в его вотчине.

— Не фашистом! — твердо ответил я, слегка пошатнувшись. — А нашим разведчиком Штирлицем. Все в полном соответствии… Господин губернатор, вы видите вон того типа, беседующего с моей женой? Чуть левее, морда у него перекошенная…

— Думаешь, я не знаю? — мне показалось, что по губам господина губернатора проскользнула легкая усмешка. — Мне доложили. Да, твой отпрыск весь в папу. Малыш еще, но довел Вергилиса до сердечного приступа… Теперь ты за это дело взялся? На мне отыграться решил?

— Никакой это не Вергилис! — выпалил я в ответ. — Вы только посмотрите, на нем мундир унтер-офицера гвардейской артиллерии, кивер гусарский, брюки… Брюки, господин губернатор, Конного полка графа Апраксина, зато погоны, дай Бог памяти… точно. Майор пехоты Отдельного Кавказского корпуса. Явный шпион!

Константин Николаевич посмотрел на меня отеческим взглядом заведующего психиатрической лечебницей. Правильно, если зреть в корень, так и есть. Заведуешь дурдомом регионального значения, то, что у нас происходит, другим словом можно характеризовать лишь с большой натяжкой.

— Господин губернатор! — говорю чуть потише с заговорщицким видом. — Вот вы насчет фашистов беспокоитесь… Так я же наш разведчик! Зато другие… Сплошные болваны Штюбинги… Да, так вот. Я лично видел здесь французского драгуна и шведского кирасира. Они в свое время против нас перли, еще раньше этих фашистов. А ну, шуганите их, не я один такой красивый на…

— Извините, — вмешался в нашу беседу генеральный директор фирмы «Олимп», наряженный на этом карнавале в редчайший костюм советского инженера. — Константин Николаевич, можно его на пару минут?

Я-то думал, господин губернатор откажет гостю в просьбе, но Константин Николаевич повел себя так, словно камень с его души упал прямо на голову Гершковича.

Самое приятное, нашей беседе никто не помешает. Все видели, какое неудовольствие вызвал мой карнавальный костюм у господина губернатора, наверняка генеральный директор «Козерога» попал в опалу, значит, от него на всякий случай нужно держаться на безопасной для собственного положения дистанции.

— В тебя опять стреляли? — выяснил Гершкович.

— Ты же знаешь…

— Да, но я рассказывал, что покушение возможно, а оно уже… Или ты еще будешь играться?

— Или… Это только начало спектакля. И вообще, Котя, какое представление без увертюры? Так не бывает… Все, Котя, приготовься, сюда направляются Сабина и Рябов.

Моя жена выглядела чересчур взволнованной, словно она успела выяснить — на ее мужа покушались не какие-то злодеи при автоматическом оружии, а очередная девица со своими прелестями наперевес.

— Дорогой, что случилось? — с тревогой в голосе спросила жена.

— Все в порядке, — успокаиваю ее.

— С тобой хочет увидеться господин Никифоров, — сказал Рябов. — Кто-то уже стукнул Вершигоре. Он скоро будет.

— Сабиночка, — мягко сказал Котя, — пойдем со мной…

— Иди, — твердо смотрю в ее глаза, на которые явственно навернулись слезы.

Мы с Сережей вышли в боковую дверь, и Рябов торопливо поведал:

— Вершигора встревожился по-настоящему. Очередное покушение… Он будет требовать…

— Я у него не одалживался. Место встречи с другим господином…

— Обижаешь…

— Тогда вперед.

— Ты готов?

— Я всегда готов, Сережа.

— Это меня на свете держит, — буркнул Рябов, и мы пошли по прекрасно освещенному коридору, несмотря на то, что плановое отключение электроэнергии было в самом разгаре.

К двери одной из многочисленных комнат особняка подошли два господин. Один из них вырядился в костюм венецианского дожа, зато другому, несмотря на его костюмчик Зайчика, больше бы подошла моя форма.

Я подошел поближе к этому Зайчику и спокойно сдался, подняв руки вверх. То же самое сделал венецианский дож, и разодетый мушкетером Рябов неторопливо начал его обыскивать.

— Ты меня не сильно щупай, — бросаю Зайчику, чьи пальцы, в свою очередь, гуляют по моему телу. — Я же не извращенец.

— Кресало не забудь, — скомандовал венецианский дож Никифоров, показывая свою осведомленность по поводу моей стреляющей зажигалки.

— Сережка, у него портсигар интересный… — начал было я, однако венецианский дож с ходу снова подал голос:

— И сапоги…

— Может, мне босиком идти? — огрызнулся я. — Сигареты хоть можно взять?

— Нет, — ответил Зайчик, откладывая на столик пачку «Пэлл-Мэлл».

— Сигареты и сигары там есть, — успокоил одновременно меня и дожа Рябов.

И чего они ищут, можно подумать, мы бы осмелились прийти в дом господина губернатора с оружием, как и Мушкетер с Зайчиком, которые теперь обыскали друг друга, прощупывая даже швы одежды.

Совпадение или знамение судьбы, но мы с господином Никифоровым оказались именно в той комнате, где в этом году я встречался с генералом Вершигорой. Следовательно, не стоит опасаться, что наши переговоры будут писаться, тем более Зайчик и Мушкетер проверили помещение досконально.

Мы сели в стоящие посредине комнаты кресла и прикурили от вмонтированной в журнальный столик зажигалки. Я успел затянуться «Пэлл-Мэллом», а господин Никифоров все еще раскуривал сигару.

— Ты, давай, поскорее, — грубо скомандовал я, дыхнув на него коньяком. — Меня жена ждет.

— Подождет, — отрезал господин Никифоров.

— Будешь командовать своими шестыми, ясно?

— Короче…

— Длиннее… Ты просил меня о встрече, я тебе сделал одолжение. Мне эти беседы без надобности.

— Как сказать, — наконец-то затянулся своей сигарой господин Никифоров и для пущей убедительности повторил:

— Как сказать…

Единственное, что всегда стараюсь делать в разговоре с людьми, так это перехватывать инициативу, а потому слегка небрежно выдаю:

— Меня вообще-то удивляет наша встреча. Интересы не соприкасаются.

— Ты так считаешь? — процедил господин Никифоров.

— Еще бы. Твой бизнес — это прежде всего агентства недвижимости, туризм, казино и теперь уже точно только-только нарождающийся шоу…

— Интересно, интересно… Чего ты решил, что шоу-бизнес только нарождается? Мне казалось, он давно раскручен.

— Да, мне так тоже казалось. Но потом один парень посчитал иначе…

— Это не тот, который совершенно случайно взорвался в машине?

— Тот самый.

— Видишь, как опасно лезть в не свойственный тебе бизнес, — ощерился господин Никифоров.

— Слава Богу, я этого не делал, — вслух успокаиваю сам себя.

Сейчас господин Никифоров воспрянет духом, пользуясь моим выводом. Манеру работы наших бизнесменов я хорошо изучил.

— Как сказать, — положил в пепельницу свою сигару венецианский дож, — мне показалось иначе.

— Например…

— Зачем много говорить? Ты не прав. Сам это знаешь. Не по делу наехал на хороших ребят. Мокруху учинил… В общем так, мы постановили — с тебя десять лимонов штрафа, кроме возмещения прямых убытков. И живи дальше.

— Интересно, кто это мы?

— Сходняк!

Я с огорчением покачал головой и заметил:

— Удивил ты меня. Сумма, прямо скажем, большая. Даже если я признаюсь, что хоть в чем-то виноват.

— А куда ты денешься? — презрительно искривил губы господин Никифоров.

Я словно почувствовал, как комнату накрыла тень крыльев одного из трех воронов с золотыми ключами от замка, именуемого жизнью, и решил не затягивать встречу.

— Десять лимонов, это же такая сумма… — пробормотал я к радости господина Никифорова, а затем скороговоркой добавил:

— А что, лечить обожженный прыщик так дорого стоит? Сходняк по этому поводу собирали?

— Ты, фраер, не хипешись, — весьма спокойно ответил господин Никифоров и хотел было что-то добавить, однако я тут же перешел на более повышенные интонации:

— Да, я фраер. А ты в законе так называемом? Или, как это сейчас говорят, на положении вора? Тебе настоящие деловые по ушам не настреляли, клоун Арлекино, крысятник…

Господин Никифоров засветился доброй улыбкой, и слова застряли в моем горле, потому что меня внезапно охватил какой-то ужас, заставивший вцепиться пальцами в подлокотники кресла. Словно врата ада распахнулись передо мной, и кровь усиленно била в виски, гоня перед собой по жилам неведомый доселе леденящий страх…

Захрипев, я попытался вырваться из объятий ужаса, сполз на пол и увидел, как ко мне приближается лицо Арлекино, всего лишь одна из масок, нацепленных самим Люцифером.

— Ты червь! — грохнул раскатами грома его голос. — Повторяй, я червь…

— Червь, — еле выталкиваю непослушным языком это слово.

— На кого ты посмел… Говори, червяк…

— Червяк, — покорно прошептал я, пытаясь подняться с колен, вцепившись в журнальный столик, а страх заставлял биться мое сердце чаще и чаще.

— Ты взнесешь, сколько скажу, — гремел леденящий кровь голос. — Говори своему повелителю…

— Повелителю, — помимо своей воли повторил я, напрасно пытаясь противостоять этой неземной силе.

Мои пальцы скрючились, и неожиданно правую ладонь ожег сильный огонь. Прорвавшись на мгновение сквозь окутавшую меня пелену ужаса, я увидел обожженную пятерню, сжимающую сигарный окурок, и лишь затем Арлекино, стоящего рядом.

Направив на меня свои часы, он сказал:

— Говори своему повелителю: я козел!

Сжав посильнее спасительный, всеочищающий огонь, мгновенно поднимаюсь на ноги и хриплю:

— Повелитель… Ты — козел!

Страх снова начал оковывать меня, опутывать своей липкой паутиной, но в это время среди ужасных завываний, вспыхнувших где-то под волосами, раздался звук негромкого выстрела; я увидел медленно закрывающиеся передо мной врата ада и оседающего на пол венецианского дожа. Я повернулся к окну, и на моих глазах в стекле появилась круглая дырочка с растекающимися от нее трещинками.

— А-а-а, — дико ору, рухнув на пол, и упрямо ползу к двери, понимая — через несколько секунд уже не буду в состоянии себя контролировать.

Последнее, что я успел запомнить во время губернаторского бала-маскарада, были перекошенные лица Зайчика и Мушкетера, вбежавших в комнату первыми. Следом за ними сюда влетели несколько человек, сжимающие в руках пистолеты, направленные стволами вверх. «Любители», — успеваю отметить, прежде чем прекращаю понимать что-либо.

Первое, что почувствовал, открыв глаза, было состояние необычайной легкости, словно я не лежал на диване в собственном кабинете, а парил в поднебесье.

— С возвращеньицем, — вернул меня на землю голос коммерческого директора, почему-то одетого не в костюм мушкетера, а в обычную тройку.

— Я долго был в ауте? — спрашиваю, шаря взглядом по сторонам.

Сережа вздохнул, подошел к письменному столу и швырнул мне пачку сигарет. Поймав ее с лета, любопытствую:

— На огонек тоже расколешься?

Рябов вздохнул еще раз, самолично дал мне прикурить и лишь затем поведал:

— Огонек… Правой ладони мало? Жиром катрана залили… Ну и нервы у тебя. Железные. Почти сутки продрых. Сабина возле тебя сидела. Час назад ушла.

— Ты чего это… Сутки? Сколько себя помню, больше шести часов… Часы, Рябов…

— Эти? — демонстрирует мне сувенир Арлекино коммерческий директор.

— Да. Почему я столько был в отключке? Пепельницу, будь добр…

— На, травись. Тебя же по-другому угробить сложно. А сутки дрых, потому что какой-то наркотой нашпиговали. Сабина целый консилиум организовала.

— Понимаю. Кроме докторов, в этой жизни у нее других развлечений нет. Мне другое любопытно. Что ты делал?

— Увидел тебя без сознания. Они к Арлекине бросились… Наповал, хотя пуля попала в живот. Редкий случай. Хорошо, я успел вовремя.

— Что успел?

— Все. Часы подобрал. Потом, показалось, за вторым окном чья-то тень. Я заорал, рукой указал, и они…

— Любители, — вспоминаю, о чем подумал, прежде чем потерять сознание.

— Откуда знаешь? Ты же сразу отключился. По-настоящему.

— Они держали оружие стволами вверх. Как в кино. Профессионал всегда держит пистолет стволом вниз.

— Только это? Они даже с ходу не унюхали запаха… Через несколько секунд стали по окну палить, тут я вконец успокоился. Вершигора припозднился. Он, конечно, первым делом комнату стал обнюхивать. Вместе с начальником ментовского областного управления.

— Подумаешь. Тоже еще событие. Даже если охрана не стала бы стрелять, — капризно заметил я вместо того, чтобы хвалить Рябова. — Унюхал бы генерал запах газов, так они в конце концов были не пороховыми…

— А какими? — чуть ли не взревел Рябов.

— Как насчет кофе?

Сережа с явно недовольным видом извлек чуть ли не из-под дивана термос с заранее приготовленным допингом. Что говорить, ходы и желания партнера мы умеем просчитать заранее, еще бы, столько лет в связке.

— Газы были не пороховыми, — упрямо повторил я и тут же пояснил: — Просто господин Никифоров перед смертью опперделся… Как прореагировал на это генералитет?

— На газы?

— Нет, на злодейское покушение.

— Вершигора в присутствии второго мента сказал, что ты в рубашке родился. По имеющимся оперативным данным, пуля тебе предназначалась. Как и тогда, в больнице. К тому же тебя обстреляли по дороге к губернатору… Рискованно повторять один и тот же ход… Как в тебя ни стреляй, а пуля других находит. Зато не нашли того, кто через стекло палил. Дырка, конечно, пуле соответствует, траектория подходящая. У губернатора челюсть до сих пор до пола висит. Охрану жучит — дым идет. Такое в его доме, о какой безопасности речь? Можно подумать, он кому-то сдался… Да, я тебя еле отбил. Они тебя хотели в больницу, под свою охрану.

— А сейчас?

— Кроме наших ребят и детективов «Снежинки», дом охраняют бойцы «Сокола».

— Вершигора?

— Да. Он ждет, когда придешь в себя. Отбил кусок работы у областного управления. Прокурор от радости засветился. А уголовка — вообще счастлива. Глухаря отобрали, кто о таком мечтать бы посмел?

— Как в народе воспринята смерть Арлекины?

— Как должное. Тем более, погиб случайно. Исполнительный директор «Олимпа» заверил — при таком раскладе претензии ни к кому не выдвинутся. Кстати, звонил Березовский. По тому же поводу. Он уже узнал: точно, одна рука работала. И Лида, и Арлекино были убиты теми самыми пулями…

— Слушай, а чем меня Арлекино очаровывал? Сомневаюсь, что он был великим гипнотизером. Хотя в цирке ему самое место.

— В гробу ему место. Скатертью дорога… Часами тебя хотел исполнить… Техника на грани фантастики.

— Плисюк расколдовал?

— Он.

— Видишь, как полезно изобретателей поддерживать… Да. Если бы не мы, Плисюка давно бы страховое агентство «Лимус» грохнуло…

— Толковый малый, — с неподдельным уважением сказал Рябов. — Что ни спроси, все знает.

— Не томи. Рассказывай.

— Ладно. Представь, какой-то миллионер вдруг взял и от нечего делать утопился или застрелился. Причем будучи совершенно здоровым. С психикой нормально. Больше того, никакого рака в нем нет, чтобы избегать мучений с помощью пули. И вдруг такое. На самом деле никаких «вдруг». Целенаправленные действия тех, кто в его смерти заинтересован. Скажу больше. Перед смертью он может даже кому-то гигантскую сумму перекинуть. Так вот, в основе его поведения действия приборов типа «Ангар» или «Заслон»…

— Впервые слышу, — откровенно признаюсь, что не все в мире мне ведомо.

— Ну, если ты о таком старье не слышал… Но есть и новомодные штучки. Да, так вот, эти ультразвуковые приборы разрабатывались много лет назад. Против крыс. Чтобы очищать от них склады, квартиры и так далее. Включается психотронный генератор, крысы бесятся, грызут друг друга, сходят с ума, даже яд жрут, хотя знают — это для них смертельно. Вообще-то давно замечено, как животные на звуки реагируют. Коты ноту «ми» в четвертой октаве не выносят, крысы… Но мне другое интересно. Не думаю, что такие колоссальные бабки тратились на разработки исключительно по поводу крыс. Знаешь, сколько было случаев… Находят в море судно на плаву, машина в порядке, никаких записей в судовом журнале. Даже на камбузе каша теплая, а все люди куда-то исчезли.

— Это их инопланетяне украли! — высказываю твердое убеждение определенной части населения.

— Ну да, — не стал спорить Рябов. — Только некоторые ученые посчитали иначе. В переплетении течений иногда в глубинах рождается мощный инфразвук. Колебания такой низкой частоты человеческим ухом не воспринимаются. Зато, когда частота достигает семи герц, люди начинают сходить с ума. Полундра! Раз — и вся команда за бортом. Так вот. Недавно германская фирма «Шес» рекламировала новый прибор для борьбы с грызунами, работающий на низкой частоте. Пять герц. Для человека это безопасно. Представляешь? Фирма тратит миллионы для усовершенствования прибора, имеющего аналоги? Исключительно для борьбы с грызунами. Смешно. А Плисюк смеялся по другому поводу. Сказал, что повысить частоту с пяти до семи герц не проблема для самого тупого из инженеров.

— Арлекине именно такой часы конструировал?

— Сомневаюсь. Это вообще новейшая разработка. Акустический гипноз на том же принципе ультразвукового излучателя. Он может не просто с ума свести, сделать из человека идиота. Хорошая вещь. Если умело пользоваться. Внушить кому-то, что он должен, ну, скажем, через месяц в три часа дня перевести на такой-то счет сто миллионов… Да, вещь скажу тебе. Можно хоть этих, зомби делать… Даже если кто и умрет от нее, то, например, после инсульта. Или кровоизлияние в мозг на месте.

— Вещь хорошая. Можно сказать, полезная, — воодушевился я. — Ты пока ее здесь оставь. Может, еще пригодится.

Рябов положил часы на стол и заметил:

— Смотри, это не ножик. Часиками нужно управлять умеючи… Да, все мои подарки тебе в жилу.

— Про пульки намекаешь?

— И про них тоже. Из каблука стрелял?

— Не выступай. Можно подумать, ты мою одежку не проверил.

— Даже не думал, — кивнул на валяющийся рядом с диваном эсэсовский мундир Сережа. — Времени не было. Надо ехать. Вместо тебя с генералом общаться. Когда ты с ним встретишься?

— А хоть сегодня.

— Сегодня рано. Что будем делать с Хлудовым?

— Мы же договорились — тебе решать.

Рябов вздохнул и признался:

— Непросто. Я бы решил по-своему. Но мы же как бы поменялись ролями…

— Ладно, Сережа. Черт с ним, делай, что хочешь. Кстати, исполком уже принял решение о репрессиях против обсырающих город собак?

— Узнаю, если нужно.

— Вот-вот, узнай.

— Ну ты даешь, — пробормотал Рябов и вышел из кабинета.

Я подошел к столу и полюбовался часиками, доставшимися в наследство от господина Никифорова. Ишь ты, для начала десять миллионов захотел, с ходу от такой наглости вытошнило, жить резко расхотелось. Нет, чтоб предложить эти деньги просто отработать. Я б ему кнутом зад исхлестал на все бабки без сдачи. Никаких удовольствий в этой жизни, сплошная работа, хоть бы кто похвалил. Например, господин губернатор, я же ему такой карнавал устроил, на всю жизнь запомнит. Нечего всяких новаторов в гости звать. Вон в Москве на Красной Пресне открылся ночной клуб «Арлекино», пусть бы господин Никифоров там из себя венецианского дожа корчил, повелитель траханый. Представляю себе, как он этим часикам обрадовался, наверняка еще больше, чем я «Танцующему орлу». Не удивительно, я же в конце концов антиквар; эти новомодные часики с ультразвуками мне не по душе, их даже в руки не возьму. Вдруг ткну не в ту кнопку, начну сам с собой вытанцовывать пляску имени одного святого, а такому солисту самое место в доме с решетками, где от подобных плясок и прочей чертовщины лечат пропахшие серой дюжие ангелы в некогда белоснежных халатах. Я ведь еще покойному Пороху признался, что по натуре консервативен, наверняка профессия свой отпечаток отложила. Мне по душе старинные вещи.

Потому вынимаю из ящика стола крохотный шомпол и поднимаю свой карнавальный костюм. Ишь, Рябов, понтовик-затейник: из каблука стрелять, надо же такое придумать. Зайчик бы стреляющий сапог в три секунды срисовал. Старая уловка, чуть поновее, чем механизм, метающий лезвия из каблука обуви, но все-таки. Другое дело — пряжка ремня. Общупанная телохранителем господина Никифорова. Самая обычная армейская пряжка того времени, украшенная изображением орла со свастикой — это не ремни-новоделы, чьи стволы нагло торчат среди отвлекающих внимание декоративных украшений громадной пряжки.

Откуда зайчикам знать, что такие армейские причиндалы всего два месяца выпускала велосипедная фабрика братьев Асман в Лейпциге. Не успели братишки как следует производство наладить, авиация союзников тут же стала на пути научно-технического прогресса. И вот печальный итог: в нашей стране есть всего одно изделие подсобного цеха велосипедной фабрики. В Испании, насколько знаю, вообще нет, в самой Германии — тоже, зато в Штатах — аж три штуки.

Отцепив ремень от портупеи, с силой надавливаю на крепление пряжки, крышка с орлом откидывается вниз, и два ствола с ходу становятся перпендикулярно. Все предусмотрел умница механик Луис Маркус, создавший это смертоносное оружие под патрон Браунинга калибра 7,65. Одно только неудобство, гильзы нужно извлекать вручную. Зато, как неоднократно доказывала сама жизнь, если слегка помучаться, что-нибудь получится. Уже получилось. Антикварные стволы оказались куда надежнее современных ультразвуковых достижений. Хороший подарочек получил покойник от Петровича. Ладно, авось и мне эти часики для чего-то сгодятся. Антиквариат антиквариатом, однако не отдавать должное достижениям науки и техники, постоянно не менять методов работы означает обречь себя на поражение.

— Мариночка, — связываюсь с секретаршей, — я уже опять вылечился.

— Слава Богу и Рябову, — несколько суховато ответила она.

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Вообще-то свободна, — с некоторой долей надежды меняет тон секретарша.

— Вот и нет. Сегодня вечером мы вылетаем в Москву. Займись билетами. Да, свяжись с Бойко. Для него есть срочное задание. К нашему возвращению Игорю необходимо записать одну аудиокассету. Часовую, как минимум. Состоящую из одной-единственной арии: весь час должна звучать нота «ми» в четвертой октаве. Вопросы есть?

— Мы надолго?

— Ну что ты. Завтра будем дома.

Прав Сережа, что и говорить. С Вершигорой мне встречаться рановато. Сперва нужно о душевном потолковать с Петром Ивановичем, тем более перед балом-карнавалом он подтвердил готовность встретиться со мной, сказал: приезжай в любое удобное для тебя время. Теперь это время точно пришло. Кроме того, пока Рябов не примет решения о продолжении или окончании курса лечения директора фирмы «Виртус», нам с генералом не следует встречаться.

После возвращения из столицы моей бывшей необъятной родины первым делом отправляюсь не к любимой семье, а прямиком в офис. Так уж воспитан; для советского человека общественно-полезный труд всегда был основной жизненной задачей, куда более важной, нежели всякие мелочи, вроде паршивого быта, непритязательного отдыха и прочего нежелательного секса.

Строго-настрого наказав Марине стоять на защите рубежей моего кабинета еще надежнее, чем это делала сладкая парочка Карацупа и Индус у пограничного столба, я за несколько часов опустошил целый кофейник. Кроме распития явно не тех напитков, против которых публично восставал весь советский народ, несмотря на то, что его лучшие представители постоянно совершали экскурсии в вытрезвители, мне пришлось заниматься работой. Той самой, за которую согласно ведомости получаю сам от себя заработную плату, в аккурат на шесть блоков любимых сигарет.

А как же иначе, я до сих пор следую полузабытому лозунгу «Экономика должна быть экономной», пусть даже время выдвинуло совершенно иной. Слегка укороченный, само собой, производный от старого, «Экономика должна быть» — и никаких гвоздей. Правда, на практике не у всех получается, однако у меня здесь все в ажуре. Слава компьютерному обеспечению, для контроля предприятий никаких ревизий-переучетов мне не требуется. Любая необходимая информация тут же высвечивается на экране дисплея компьютера с четырьмя степенями защиты. К чему забивать голову, если этот японский прообраз нашего арифмометра все знает, чего не спроси. Хоть сколько деваляев сожрали в этом месяце посетители «Среды», хоть какие именно произведения искусства и, главное, почем загнал доктор наук Дюк.

Проверив все интересующие данные, лишний раз убеждаюсь — слухи об экономических неурядицах в стране сильно преувеличены. В некоторых магазинах, правда, слегка упал товарооборот, однако чересчур огорчаться не следует. Время такое, четвертый квартал идет к своему финалу, а значит, повышенным спросом несколько недель будут пользоваться исключительно продукты питания. Но разве снижение товарооборота может повлиять на возможность социального взрыва в моих лавках? Нет и еще раз нет. Люди все равно получат свою зарплату без задержек, лишь бы сохранилось гражданское согласие в обществе.

Не хватало еще, чтобы работники магазинов, салонов, дискотек ходили с плакатами во дворе головного офиса вдоль мусорных баков с явными намерениями посягнуть на мое спокойствие, создавая конкуренцию тем, кто рассматривает эти самые контейнеры в качестве существенной прибавки к пенсии или реальной меры социальной защиты населения.

Пока я бездельничал в Москве, мои сотрудники даром времени не теряли, продолжали своим самоотверженным трудом крепить могущество родины. Марина обнаружила в приемной целый ящик вместе с некоторыми материальными свидетельствами подобного рассуждения. Бойко выполнил важное поручение, сапожник изготовил специальную обувку по моим чертежам для охоты в зимних условиях, кроме того, в коробе валялся пакет с корявой суммой в двадцать шесть тысяч долларов. Этот факт подчеркивает не столько обязательность Коти, как свидетельствует о твердом финансовом положении некоторых государственных предприятий, успевших выбрать правильное направление на пути реформ.

Чтобы не подкачать и доказать самому себе — имею полное моральное право называться руководителем, умеющим делать выводы из создавшейся ситуации, я тут же прикипел к мини-АТС и начал раздавать ценные указания. Жаль, что сердце генерального менеджера оказалось слабо подготовленным к очередному сюрпризу начальника отдела снабжения, на подходе то самое время, когда он проявит свои способности во всем блеске.

В связи с тяжелой продолжительной болезнью обязанности генерального менеджера пришлось возложить на главного инженера. Фильм, конечно, он снял потрясающий, однако в качестве премии получил исключительно дополнительную работу. В конце концов, Новый год не за горами, ему самое время нацепить на себя личину Санта Клауса и рысачить среди города с весьма условным мешком подарков. Непросто придется, но мы не пугаемся трудностей с детства, а усиленно их преодолеваем. Какой там мешок; ему контейнер понадобится, чтобы укладывать под новогодние елки хороших людей скромные сувениры, вроде золотых изделий, видеомагнитофонов, норковых шуб и даже наборов с шоколадами.

По этому поводу бухгалтер получил ценное указание, однако мой козлобородый специалист заканючил в ответ всякие возражения таким голосом, что мне пришлось дать согласие на аудиенцию. Приказав шефу брокерской группы перебросить плохо расходящиеся елочные украшения из магазина «Север» в лавку «Веригуд», где они шли на «ура», попутно сделав распоряжение резко увеличить поставку икры-колбасы из забитого такими товарами центра города поближе к народу, живущему на окраинах, я несколько расслабился, прикурил сигарету и лишний раз понял, что уже заработал на пару чашек кофе согласно бухгалтерским показаниям для контролирующих организаций. В конце концов, почти у всех моих предприятий мало того, что есть рентабельность, так еще и весьма солидная прибыль, целых семь, а то и восемь процентов. Правда, сейчас туго идет одежда и некоторые промышленные товары, зато просто на загляденье расходятся одноразовые пакеты и совки для дерьма.

— Мариночка, — жму кнопку селектора. — Доступ к телу открыт. Желающих много? Да, соедини меня с Рябовым.

— Рябова нет на месте. В приемной тоже никого, — поведала Марина. — Зато жди сюрпризов.

Я чуть было не испугался, вдруг за время моего отсутствия в городе господин Никифоров сумел выскочить из своей могилы, но ярая атеистическая убежденность взяла верх над дурными мыслями.

— Что случилось? — любопытствую, наливая в чашку жалкие остатки кофе. — За мной КГБ придет, арестует по поводу маскарадного костюма?

— Нет, — успокаивает меня секретарша. — Насчет КГБ можешь не надеяться. Его нет. Зато Костя заявился.

С больным сердцем. И ящиком валидола под названием коньяк.

— Спасибо, можешь не продолжать. Костю ко мне не пускай, иначе от его рассказов моя голова превратится в задницу. Перед встречей с главбухом это пока нежелательно.

— Хорошо, — явно обрадовалась Марина.

— Кофе принеси, — пользуюсь ее настроением.

— Обойдешься, — решительно отрезает секретарша.

Самая неприятная новость сегодняшнего дня. Кроме той, что в приемной пока пусто. Это как в природе, затишье перед бурей. Сперва посетителей нет, зато потом пойдут косяком, только успевай всех выслушивать. Главный бухгалтер тоже хорош. Никак до моего кабинета не доберется. Одно только успокаивает — если Костя снял с себя личину изгнанника, значит Рябов, как всегда, сработал четко.

Главный бухгалтер застукал меня за таким занятием, если бы умел — впору краснеть. Тайком от Марины я собственноручно приготавливал кофе. Козлобородый специалист не придал этому особого значения, зато я тут же сделал вид — встреча с ним мне куда важнее, чем очередная доза бодрящего напитка.

— Моя задача — стоять на страже каждой копейки фирмы! — выдал он свою любимую фразу, ожесточенно блестя глазами. Пристально взглянув на старичка, я шумно потянул в себя ноздрями воздух и заметил:

— Позор! Алкоголизм на рабочем месте. Что с тобой? Ты же не главный инженер, это если от него не несет кониной, значит заболел… Интересно, по какому поводу стоишь на страже каждой копейки на нетвердых ногах?

— Костя заставил, — слегка смутился главбух. — Всего одну рюмку.

— Заставил? Где твоя сила воли? Он что, нож к твоему горлу приставлял? Лучше признавайся: ты с сегодняшнего дня не отрываешься от коллектива.

— Да, они уже пьют, — с ходу настучал на моих подчиненных новоявленный поклонник коньяка. — Чтобы слабое сердце этого маленького негодяя лучше заработало. И меня заставили. Всего одну рюмку.

— Чего ты заладил — одну рюмку, заставили? Расколись окончательно, что боялся отказать Косте.

— А кто с ним рискует связываться? — запищал хранитель каждой копейки фирмы. — Один вот до сих пор с сердцем лежит. Начальник отдела снабжения! Он всех снабжает. Неприятностями. Его штучки только на тебя, Рябова и Марину не распространяются.

— И на главного инженера, — напоминаю я.

— Да, но только после того, как он применил ответные меры физического воздействия. Правильно сделал. Но мало. Эту маленькую дрянь нужно…

— Нет, это тебе нужно было действовать решительнее. Как в свое время главному инженеру. А ты? Всего лишь сломал зонтик у него на голове — разве против Кости это самозащита?

Над главным инженером Костя в свое время пошутил не столь изысканно, как над бухгалтером. Начальник отдела снабжения, вернувшись из командировки в Германию, с ходу устроил грандиозную попойку в честь самого себя с главным инженером. Они сперва дегустировали «Распутина» под закуски, привезенные Костей из-за границы, а затем наступила очередь «Смирновской», которую заедали сперва отечественной икрой, а потом дорогим экзотическим блюдом — филе из носорога. Эту закуску Константин контрабандно вывез из Германии, за что расхваливал сам себя перед единственным зрителем.

Затем Костя выскочил освежиться, а главный инженер самостоятельно питался носорогом, который был явно ему по вкусу.

И с таким усердием припал этот специалист к деликатесу, что оторвал его от банки только дружный хохот всех сотрудников, бывших в то время в офисе. А впереди них на нетвердых ногах стоял Константин, размахивал этикеткой и громко вещал: «Наша кошечка любит „Вискас!“» — тыкая пальцем на главного инженера. Самое главное, я сомневаюсь, что фирма по производству кошачьих консервов заплатила Косте за рекламу своей продукции. Зато ему заплатил главный инженер. Он, конечно, еще волосатее, чем горилла, но почему-то посчитал, что пища животных не для него. И Константин это быстро почувствовал, потому что Костю увезли домой с такими симптомами, на которые он давно и постоянно нарывается.

Я проявил заботу о внезапно подцепившем вирус кровоподтеков по всему телу Косте и к вящему удовольствию Марины приказал отправить больному начальнику отдела снабжения, как и положено в таких случаях, усиленное питание. В виде ящика «Педигри Пала». Чтобы мой чиновник для особых поручений быстро встал на ноги и меньше гавкал. Как и следовало ожидать, Костя сделал надлежащие выводы по поводу своего нетактичного поведения, помирился с главным инженером и устроил сюрприз главбуху. Причем поведение главного инженера с ходу подтвердило старую, как мир, истину: даже легко ранимые люди очень радуются, когда кто-то делает приятные сюрпризы их ближним.

Накануне Первомая бухгалтер нашел в своем кабинете огромную картонную коробку, сверху которой лежала красивая открытка с пожеланием новых трудовых успехов в семейной жизни. Стоило бухгалтеру развязать ленточку, которой была перевязана коробка, как из нее медленно поднялась во весь рост абсолютно обнаженная девушка и протянула ему руки. А все дальше сделал за бухгалтера Костя, щелкнув эту немую сценку «Полароидом». Бухгалтер от девушек в таком виде давно отдыхает, так что лучшей гадости начальник снабжения придумать не мог. Это уже не говоря о фотографии, которую он обещал подарить жене главбуха ко Дню печати.

Бухгалтер после этого кратковременного свидания в кабинете усиленно питался валидолом, хотя, кроме платонических устремлений, эта телка ничего сотворить не успела. Валидольная кормежка завершилась между Днем печати и Радио, когда Костя вернул бухгалтеру снимок, на который успели наглядеться все сотрудники, и заявил, что это была дружеская шутка. Бухгалтер изорвал фото на мелкие клочки и только потом дал Косте зонтиком по голове. Впрочем, к такой оценке своих творческих способностей начальник снабжения, похоже, привык. А то, что бухгалтер с тех пор с Костей по поводу финансов никаких споров не затевает, опасаясь новых сюрпризов, так это начальнику отдела снабжения только на руку.

Вот и пришлось главбуху сейчас поступиться даже принципами безалкогольного образа жизни, небось до сих пор помнит, как заикался и синел при виде обнаженной телки под дикий хохот сотрудников, подглядывающих в специально оставленную Костей щелку в двери.

— Да, ты прав, — с некоторой долей сожаления смотрю на слегка окосевшего от одной рюмки специалиста, — отказывать Константину — себе дороже.

— Но свою особу ты в виду не имеешь, — слегка вызверился бухгалтер благодаря действию подношения начальника отдела снабжения. — Только смотри, очередные подарки обойдутся дороже тебе.

— Что ты имеешь в виду?

— Они нас в виду имеют. Видишь ли, наглость должна иметь границы. Даже у милиции.

— Границы у милиции? — искренне удивляюсь я. — Разве пока меня не было, на них возложили и эту функцию?

— Давно возложили. В прошлом месяце к нам шла машина с вином из Молдавии. Нет, документы в порядке, пошлины, таможенные сборы… Вот потому мы потеряли всего два ящика вина.

— Сколько КП прошла машина?

— Восемь.

— Так это еще по-божески. Стоит волноваться?

— Я к тебе пришел по другому поводу. Перед праздником Великого Октября менты пригласили к себе бухгалтеров разных предприятий. Они предъявили нам список подарков, которые должны получить от фирм. Теперь они делают то же самое в связи с Рождеством…

— Минуточку, — решительно перебиваю хранителя своего финансового благополучия. — Менты здесь ни при чем. Несмотря на всю дурость, эти два взаимоисключающие друг друга праздника являются государственными. Кроме того, мы обязаны делать подарки.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Сколько мы можем отмечать все красные дни в календаре выброшенными на ветер средствами? Я не позволю, чтобы…

— Прошу прощения, — решительно прерываю специалиста по кличке Зажимконтора. — В данном случае речь не идет об элементарных взятках. Мы говорим о техническом обеспечении милиции. Без помощи спонсоров у нее не было бы даже бумаги для ведения протоколов. Кроме того, сам понимаешь, фирмы, оказывающие спонсорскую помощь, всегда могут рассчитывать на взаимопонимание. Пусть даже для нас это не самое главное, но… Ты ведь не высказываешь негодования по поводу того, что мы постоянно помогаем детским домам, интернатам…

— Здесь другой случай, — решительно отводит в сторону мои доводы главбух. — Почему мы опять должны дарить оргтехнику, а например, фирма «Воздуган» преподносит исключительно дешевые китайские канцелярские наборы?

— Кто получает подарки?

— Милиция.

— На водном транспорте?

— Нет. Городское управление.

Я рассмеялся, прикурил сигарету и задушевно поведал:

— А чего же ты хотел? Чтобы крыша снимала со своей фирмы дорогие подарки? Это противоречит здравому смыслу. Потому не скупердяйничай, они наш компьютер не домой потащат, а для работы используют. Выделяй средства…

— Не дам!

Я пристально посмотрел на не в меру раздухарившегося Зажимконтору и подумал — может, ему в виде особого поощрения еще одну рюмку налить? Нет, рискованно, того глядишь, вконец разойдется, начнет мне доказывать, что машина игрушек детскому дому к Новому году еще большая роскошь, чем покупка туалетной бумаги для нужд родного «Козерога». Погасив сигарету в пепельнице, глубокомысленно замечаю:

— Мне кажется, правда, это очень смелое предположение, но все-таки, по-моему, фирма принадлежит мне…

— Я получаю деньги, чтобы они не уходили на воздух, — решительно отрезал главбух и посмотрел на меня так, словно был стопроцентно уверен: менты пропьют подаренный компьютер еще раньше канцелярских наборов.

— Ты чего это на них взъелся?

— На кого?

— На ментов. Что, гаишники не по делу пристали?

Бухгалтерия обиженно зашмыргала носом и гораздо тише пробормотала:

— Не понимаю, о чем ты говоришь?

— Давай, колись, все равно узнаю. На страже денег он стоит… Не спорю, однако упорство ты проявил прямо-таки необычайное.

— Чего это ты так решил?

— Того. Подарки к Новому году и Рождеству получают все — и таможня, и налоговая, и прочие пожарники, однако тебе отчего-то хочется экономить средства именно на ментах. Почему?

— Потому что обнаглели, — решил не испытывать мой характер главбух, прекрасно знающий о способностях руководителя дарить людям радость. Подарок Кости может показаться манной небесной в сравнении с тем, до чего иногда додумывается генеральный директор фирмы.

— Поясни, — командую своему незаменимому специалисту, и тот выпускает целый залп весьма обоснованных обвинений:

— Они нарушают законы, служебные инструкции, ведут себя непотребно…

— Короче…

— … обращаются с людьми самым неподобающим образом. Представляешь, моему племяннику не дали разрешения на оружие…

— Так и знал, — с огорчением смотрю в его выцветшие глаза, — ты поставил личные интересы впереди общественных.

— Врешь! — выпалил козлобородый маг цифири. — Все наоборот; я же не сказал ментам — возьмите компьютер, только дайте разрешение… Их нужно один раз и навсегда поставить перед фактом.

— Ну наконец-то, — расплываюсь в искренней улыбке, — наконец-то в городе нашелся человек, который поставит мусоров на свое место, перед фактом… Раком их ставить не собираешься? Напрасно, менты уже дрожат в предчувствии твоей страшной мести, они на все согласны, лишь бы ваша милость не гневалась… Все! Считай ты меня достал. Бабки выделишь без второго слова. Или я тебе такой рождественский подарок приготовлю. Кругосветное путешествие получишь — от минета до того света… Ладно, не дергайся. И без тебя на фирме сердечников развелось… Что случилось, отвечай по-быстрому.

Главный бухгалтер, несмотря на выпитую рюмку, понял — дальнейшее упорство бесполезно, однако попытался выжать максимум из ситуации:

— Хорошо. Слушай, может, ты поможешь мальчику? Ребенок, как и ты, любит охоту. Решил приобрести «мелкашку», а они не дают разрешения. Тоже еще оружие! На всякие многозарядные «помпы» дают, а на эту винтовку — нет. Это же не оружие, а вообще черт знает что… Причем, обязаны дать. По закону…

— Значит так. Обязаны, действительно. Однако разрешение на приобретение нарезного оружия дает только начальник областного Управления. А у него пунктик — никому, кроме охотников-профессионалов, хоть тресни. Даже своим ментам — и то не позволяет. Они-то молчат, можно только догадываться отчего. Но кто мешает твоему родственнику потащить генерала в суд? Считай, процесс он уже выиграл. Согласно законодательству, пацан имеет право на «мелкашку». Вот пусть лупит хорошие бабки за моральный ущерб. За заскоки нужно платить, причем из своего кармана.

— Ты это серьезно?

— Конечно. Чем менты тебе виноваты, если в этом деле они твои союзники, сами от такой придури стонут. Видимо, генерал боится, как бы грозное нарезное оружие официально не приобретали наемные киллеры для своих гнусных целей. Страшная картина получится, представляешь, вместо каких-то автоматов «калашникова» в их руках сосредоточится такая огневая мощь, как «мелкашки».

— Но у тебя разрешение есть, — как бы невзначай отметил дядя незаслуженно обиженного мальчика.

Вспомнив о своем скромном арсенальчике, горестно думаю: и что бы я делал без разрешения на охотничий карабин, ума не приложу.

— Да, есть. И не только у меня. Могу еще несколько человек назвать… Ну и что? Это лишь облегчит задачу по возмещению морального ущерба ребенка. Кстати, я такой же охотник-любитель, как и он, мы граждане одного государства, и перед законом я себя равнее кого-то не считаю.

Главбух расплылся в гадливой улыбке и потопал к выходу.

Правильно, действуй, борись с беспределом. Ишь ты, мало того, что никак не найдут постоянно палящих в меня киллеров, так еще и разрешение пацану зажимают. Если он действительно решится на такой подвиг, представляю, что начнется — у мента кокарда дыбом встанет, прокуратура слюной изойдет, а судья, как прочтет исковое заявление, так ему глаза на место можно будет только молотком вставлять. Небывалый случай… Да, как бы Костя снова не начал беседовать со мной на отвлеченные темы.

Пользуясь относительной свободой, я быстренько сварганил себе кофе и даже почти успел поглотить его, прежде чем Марина отвлекла меня от проблемы личного благополучия ради производственной деятельности.

— К тебе делегация, — бесстрастным голосом сообщила секретарша и, чтобы не последовало дополнительных вопросов, скороговоркой добавила:

— Во главе с коммерческим директором.

— Проси, — сказал я, затягивая удавку галстука.

Делегация действительно представительная. Коммерческий директор, его заместитель, представитель частного охранного агентства «Снежинка» господин Афанасьев и Оля, держащая за руку явно флегматичного мужика.

Вот ты какой, Юрий Васильевич, подумал я, знакомясь с директором фирмы «Олли», чье финансовое благополучие сегодня вполне соответствует экономическому положению в стране.

— Как съездил? — в самое время отвлек меня от возможных эмоций Рябов.

— Нормально, Сережа. У тебя, как понимаю…

— Да. Тем более Костя уже создает привычную для фирмы атмосферу.

— Извините, — вмешалась в производственное совещание Оля. — Мы пришли поблагодарить…

— Стоп, — решительно прерываю свою бывшую любовь. — Нам сейчас о другом нужно думать. Кстати, Юрий Васильевич, вы рассчитались с адвокатом?

— Он получит гонорар завтра, — спокойно ответил господин Ланда.

Эх, Юрик, Юрик, ты-то в чем виновен; они могли, конечно, сами по себе найти твою фирму, но я ведь знаю, что ты стал разменной пешкой в одной очень сложной игре, где деньги — не больше, чем фишки, а судьбы людские — малозначительные фигурки на доске, именуемой жизнью.

— Давай на «ты», — предлагаю господину Ланде и тут же поясняю: — это стиль нашей фирмы. Мне кажется, нам теперь предстоит долгое сотрудничество.

Ланда непонимающе посмотрел на меня, а затем на свою супругу. Наверняка думает, что попал из огня в еще более неприятную ситуацию, а у меня нет других целей в жизни, чем впиться мертвой хваткой в его полудохлую фирму и заставить ее работать на себя.

Рябов, как всегда, сидит с таким видом, словно в покер играет, по выражению его лица невозможно ни о чем догадаться, зато Воха с Челноком улыбнулись чуть ли не одновременно.

— Как понимаю, финансовое положение фирмы оставляет желать не только лучшего, но и вообще чего-нибудь, — продолжил я. — Тем более, услуги господина Степанченко обходятся недешево.

— Командир, он машину продает, чтобы рассчитаться, — заложил своего подзащитного Челнок.

— Этого делать не нужно. Автомобиль, ребята, вам еще пригодится… Воха, свяжись с господином Степанченко…

— Понял, — ответил Андрей.

— Ты считаешь… — хотела спросить о чем-то Оля, однако я знаю, как она умеет рассуждать, а потому не позволяю ей продолжить:

— Я считаю, что в данном случае адвокат согласится с моим предложением. Тем более, если ваша фирма захочет сотрудничать с нашей. Юра, я предлагаю тебе войти в мою систему предприятий. Не думай, что таким образом еду на твою самостоятельность. Ты как был сам себе хозяин, так и остаешься. Тут дело в другом. Сколько платил бригаде Гуся?

— Тридцать процентов, — глухо ответил до сих пор не понявший моих благих намерений хозяин «Олли».

— Какую охрану получила фирма за эти деньги — ты убедился на собственном опыте. Значит так, наша ставка за предоставляемую крышу самая низкая в городе. Всего тридцать пять процентов. Кроме этого, официально заключишь договор с охранным агентством господина Афанасьева и возьмешь таким образом на прокорм пару его ребят. Ты, конечно, очень хочешь, но не решаешься спросить, какие услуги будешь иметь за другие деньги. Начну с неприятного: мне кажется, ты уже согласен, даже если мы будем выполнять те же функции, что и твоя бывшая охрана. Потому что умеем это делать куда лучше, а разницы между тридцатью и тридцатью пятью процентами особо не улавливается. Верно?

— Как сказать, — наконец-то проявил характер Ланда. — При хорошем обороте пять процентов…

— Теперь поговорим о хорошем, в том числе и обороте. В отличие от скоропостижно скончавшегося Гуся, который защищал от себе подобных не тебя, а исключительно свои тридцатипроцентные интересы, мы работаем совершенно иначе. Фирма «Олли» будет не только поднята, но и получит полный протекторат. О таком режиме работы тебе до сих пор мечтать не приходилось, если говорить откровенно. Понадобятся кредиты на весьма льготных условиях — они будут пробиты, потребуется контроль поставки товаров — он осуществится. При необходимости расширения числа заказчиков и рынков сбыта особых проблем не возникнет. Ты даже смело сможешь давать товар под реализацию, и вряд ли кто-то захочет тебя кинуть. Но и это еще не все. Пусть кто-то посмеет угнать твой автомобиль или обокрасть квартиру — и он будет иметь дело с нами. Кроме того, если наша сделка состоится, на три месяца будешь освобожден от налога, получишь беспроцентный кредит и возьмешь под себя имеющуюся у нас фирму «Виртус», торгующую аналогичным товаром. Согласен?

— Спасибо, — наконец-то понял меня Юра. — Вы мне…

— Ты. Обращайся на ты, мы ведь договорились. Значит так, все дальнейшие вопросы порешаешь с господином Афанасьевым и Вохой.

— Нам нужно ехать, — подал голос Рябов. — По дороге завезем ребят домой.

— Хорошо. Подождите меня в машине, потолкуйте о деталях, мне надо выдать ценные указания.

— Ясно, — сухо заметил коммерческий директор, подымаясь из кресла. — Хочешь повидать свою бледную копию.

— Сережа, решение по нему принимал ты. При чем здесь мои устремления? — иронически замечаю, выходя вместе с ним в приемную. Рябов с некоторой долей негодования покачал головой и отправился вслед за своей делегацией.

— Мариночка, — кладу на стол секретарши плотный конверт, — свяжись с Дюком. Передай ему премию за восьмисвечник.

— Бойко звонил.

— До моего особого распоряжения пусть все вопросы адресует коммерческому директору, — принимаю воистину мудрое решение и, выйдя в коридор, направляюсь прямиком на взрыв хохота, раздающегося из кабинета главного инженера. Рванув на себя дверь, окутываюсь клубами табачного дыма и являю себя, подобно старику Хоттабычу, тем более, чего-чего, а бутылок здесь в избытке.

— Здравствуйте, — попытался дернуться навстречу ко мне Константин, но чуть было не рухнул на пол. Я пристально посмотрел на шефа отдела брокеров и поинтересовался:

— А где твой специалист по собачьим пакетам?

Голубенко почему-то сперва снял очки, а затем предельно ясно ответил:

— Мотается за товаром… То туда, то сюда. То туда, то сюда…

— Туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно, — оценил деловые способности Наташи главный инженер и предложил:

— Выпьешь?

— Да! — с ходу поддержал его начальник отдела снабжения, наливая коньяк мимо фужера. — Я это… в лучшем виде… Их всех… Покажу!

Судя по всему, реабилитационный курс лечения этого сердечника проходит в лучших традициях фирмы.

— Голубенко, ты мои указания насчет переброски товара выполнил? — стою на страже интересов дела не менее твердо, чем главбух, споенный всего одной рюмкой.

— Да, а потом… — мучительно сморщил нос шеф отдела брокеров. — Костя же вернулся…

— Я больше не буду! — на всякий случай заорал отставной резидент.

Главный инженер тут же доказал — из всех присутствующих он еще в состоянии понимать, что происходит вокруг:

— Ну надо же отметить, — попытался он оправдать свое обычное поведение, — мы их так причесали…

— Это точно, — поддерживаю его, глядя на пытающегося встать из кресла Константина. — В лучшем виде. Если б не вы, ребята, я бы давно помер от скуки при виде трезвого образа жизни. Костя, ты поведай, надеюсь героически вел себя в ветеринарной лечебнице?

— В лучшем виде! — взвизгнул начальник отдела снабжения. — У, сука! Я ей…

— Это ты о жене, что ли? — невинным голоском спрашиваю у бывшего разведчика.

— Нет, она… да, а та сука… В жопу… Вот…

Главный инженер заржал еще до того, как Константин захлопал длинными ресницами своих кукольных глазок и отправился мордой в тарелку с весьма скромной закуской.

— Я все сделал, как ты сказал, — продолжал давиться смехом главный инженер. — Это Костя придумал…

— Наверное, придется с завтрашнего дня изъять твою серебряную флягу, — рассуждаю вслух, глядя на мирно засыпающего шефа отдела брокеров.

— Что я такого говорил? Я работал над кино? Так, — начал загибать свои гиббоновские пальчики главный инженер. — Ты сказал: прикрытие в больнице — моя задача. Сказал или нет?

— Да.

— Я его и прикрыл. Все.

— Все? Выкладывай, что эта дрянь малая сотворила. Смотри, если что, я за возможные последствия с тебя спрошу.

— Ничего он не придумала… то есть, придумал.

— Ну да. Так я и поверил. Ржал, как мустанг при виде водопоя…

— Так это я вспомнил… Мы Костика грамотно опекали. В больнице…

Я сделал вид, будто не заметил, как главный инженер почти твердой рукой плеснул в свой фужер не больше ста граммов драгоценной влаги. Да, если он именует начальника отдела снабжения Костиком, значит тот успел сотворить какую-то необычайную пакость, о которой мне не ведомо. Интересно, кто теперь вместо греков от него застонал?

— Давай рассказывай, — будоражу единственного в этом кабинете сотрудника, способного хоть что-то соображать. — Иначе премию выпишу.

— Я отвечал за Костю. Чтобы все было тип-топ. Мы цинковали его круглые сутки, чуть зад ему не вытирали. А он же, хоть инфаркт, утомился валяться и… — главный инженер снова зашелся в хохоте.

— Все, я пошел. Награждаю тебя по итогам годовой работы лишением премии.

— Стой! — мгновенно начал трезветь отставной кинорежиссер. — Ты чего? Костя просто лапнул медсестричку, культурно предлагал ей отсосать…

— Прямым текстом?

— А какая разница? Нет, он же как-то культурно бакланил. Лепилы в той больнице уже полгода сосут лапу, он же не просто так… Хотя медицина у нас на шару бесплатная, сто баксов ей давал… Вот сука! Да за такие бабки в городе очередь бы стояла… Врубился? Эта сука в белом халате — монополист. Кроме ее, там такие хари, у больного не встанет… Да, а она Косте говорит: «Иди в жопу!» Прикидываешь, такое нести до больного. У него же градус под мышкой увеличился… тем более, я ему там бухать — ни-ни. Да, смотрю, Костя после борзости этой суки аж в морде похудел. Ну, мерекую, помрет, так ты же с меня три шкуры спустишь… Да, ты сказал, чтоб у него был режим наибольшей благополучности? На ему режим. Мы создали. Как было приказано.

— Дальше. — Дальше все путем. Чтоб Костя не нервировался. Прихватили ее женишка-фраерка… Потом эта сука перед Костей винтом ходила. Ой, извините, не ходите в жопу… Да, а Костя говорит — нет, пойду. И сходил! Она даже уже бесплатно предлагалась, а наш больной ни в какую. Не дам на клык, и все. Чисто обиделся…

— И чем эта обида кончилась?

— Как положено, она ответила за свое горбатое слово. Сказала же ему идти туда, вот Костя ее и запендюрил. Исключительно в зад, как сама нарывалась, сука. Будет знать, как больных нервничать. Ты что, в натуре, меня премии лишаешь?

— Нет, это шутка. Приятно было узнать, каким образом Костя использовал нашу повышенную заботу о его слабом сердечке. Выходя из офиса, окончательно понимаю: мой чиновник для особых поручений ничего из ряда вон выходящего не совершил. Если бы не любовно-воспитательная выходка, впору задуматься — а вдруг Костя по-настоящему заболел? Этого еще не хватало, учитывая, что генеральный менеджер до сих пор в кровати валяется.

Я сел в машину рядом с Рябовым. На заднем сидении удобно расположились слегка повеселевшиий Юрик и его супруга.

— Поехали, — скомандовал сам себе Рябов, и автомобиль плавно тронулся с места.

Сережа всегда ведет машину медленно, однако сейчас он куда-то явно торопился.

— Нам направо, — подсказала ему Оля, однако коммерческий директор не свернул, а продолжал гнать в одному ему известном направлении.

— Ребята, небольшой крюк нужно сделать, — пояснил Сережа, подъезжая поближе к бульвару. — Так, здесь нет. Поехали дальше.

— Что ты ищешь? — любопытствую я.

— Не «что», а «кого», — весьма доходчиво объясняет Рябов. — Есть! Юра, узнаешь мужика в лохматой шапке?

— Да, — весьма живо, хотя и односложно отозвался директор фирмы «Олли».

Рябов светился от радости, словно этот мужик бежал по направлению к нашей машине, сжимая в зубах бриллиант «Великий почин».

На самом деле, чмур в лохматой шапке гнал в совершенно противоположную сторону вслед за каким-то облезлым цуциком. За ним во всю прыть отпущенных природой моторесурсов семенила старуха, явно рисковавшая сорвать дыхание. Потому что даже сквозь закрытые стекла автомобиля был слышен ее хриплый вопль «Помогите!», повторяющийся с завидной периодичностью. Мужик в лохматой шапке наконец-то изловил сбежавшую от бабаньки собачонку, сунул ее к себе под мышку и что-то стал объяснять запыхавшейся старухе, активно демонстрируя повязку на свободной от животного руке.

— Вот они, деньги в бюджет, — прокомментировал Сережа. — Все думаю, куда собачьи будки подевались? Значит теперь животных отлавливают, экономя бензин. Без сачков. И другого гицельского оборудования. Так, порядок, бабка собачку выкупает. Квитанцию не зажиливает? Нет, выдает. Вот что значит честный человек.

— Так пригласи его к себе на работу, — буркнул я.

— А в чем дело? — робко любопытствует Юра.

Дело в том, что теперь владельцы собак активно покупают совки и пакеты для дерьма, — пояснил Ланде Рябов и обратился ко мне:

— А на работу я его, к сожалению, пригласить не могу. Знаешь, во сколько нам его новое место обошлось?

— Почему он здесь? — полюбопытствовал директор фирмы «Олли».

— Действительно, — поддержала мужа Оля.

Я зябко пожал плечами, потому что, в отличие от господ с заднего сидения, с точностью до цента знал, во сколько мне обошлось новое рабочее место мужика в шапке.

— Догадался? — игриво ткнул меня локтем в бок Рябов.

— И даже готов прослезиться, — не разделяю его настроения. — Я просто рад за блестящее продолжение карьеры в несколько ином качестве. Господин Хлудов сам в отставку вышел, или ты его сюда переводом определил, оказал высокое доверие на самом ответственном участке борьбы за чистоту общества… Юра, мне кажется, за такой спектакль, ты должен поднять названную мной процентовку…

— Нам так тоже кажется, — ответила Оля.

Рябов почему-то промолчал, не решился раскрывать профессиональные тайны в присутствии подзащитных.

— Да, самая дорогая должность в городе, — пробормотал я. — В прежние времена место секретаря райкома стоило куда дешевле.

— Интересно, сколько? — полюбопытствовал Юра.

Настроение у господина Ланды, в отличие от моего, заметно улучшилось. Может, действительно поднять планку цены крыши, чтобы он не сильно радовался?

Рябов сперва тронул машину, а затем задушевно поведал:

— Должность секретаря райкома стоила сто штук. Почем нынче место дежурного по собачьему дерьму — наша маленькая тайна.

— Может быть, зайдете? — неуверенным голосом предложила Оля, когда Рябов притормозил возле одного из домов неподалеку от нового места работы зарекомендовавшего себя борца с экономической преступностью.

Рябов вопросительно посмотрел на меня.

— В следующий раз, Оленька, — мягко сказал я. — У нас еще много работы.

В зеркале заднего обзора было видно, как на ее глаза навернулись слезы.

— Спасибо вам, — глухим голосом сказал Юра. — Я никогда…

— Пустяки, — прерываю его и чуть мягче замечаю, — есть о чем говорить? Все, ребята, извините, мы погнали.

— Дел невпроворот, — активно поддержал меня коммерческий директор.

Действительно все, подумал я, когда автомобиль отъехал от дома Оли. Да, не зря говорится, в прошлое вернуться невозможно. Господи, как я мечтал тогда никогда ее больше не встретить, чтобы не увидеть тускнеющие под напором прожитых лет голубые глаза, морщинки в их уголках и оплывшую фигуру…

— Кстати, Рябов, тебе не кажется, что за новое место службы старлея мы немного переплатили?

— Нет.

— Почему ты так считаешь?

— А ты считаешь иначе?

— Да, Сергей Степанович. Извольте объяснить.

— Мы с тобой поменялись ролями? Поменялись. Как бы ты поступил на моем месте? Только не говори, что иначе. Сам мне об этом усиленно намекал после бала. Потому сейчас я выдаю твою излюбленную фразу: «Деньги — это только фишки в игре». Скажи, что я не прав, — все равно не поверю.

— Ну да, тебе скажи. Это я, как ты, теперь рассуждаю. Вылезешь из машины и драку устроишь. Кстати, твой подзащитный совсем разбушевался…

— Костя — хороший парень, пацан еще, что с него взять, — ответил Рябов, копируя мои интонации.

— Куда мы едем?

— К тебе домой. Отдыхай. Завтра встречаешься с генералом.

— Э, нет, Серега. Я — на твоем месте, так что придется тебе вести семейную жизнь.

— Такой подвиг мне не по силам, — откровенно признается Сережа. — Часиками уже налюбовался?

— Они тебе нужны?

— Догадываюсь, чем завершится твоя беседа с генералом. И что дальше будет. Потому пусть наш изобретатель часиками займется.

— Небось о дистанционном управлении подумал? — предугадываю дальнейшие рассуждения Рябова. — Спасибо, не нужно. Дважды повторять один ход опасно.

— Кто бы говорил, — буркнул Рябов.

— Сережа, кончай баланду травить, операция еще не закончена.

— Я как раз об этом и думаю. Пригодились бы часики… В самый раз от Педрилы отбиваться.

Я от души рассмеялся и заметил:

— Не могу, Серега. Ты меня когда-нибудь уморишь… Так, теперь пара незначительных вопросов. Как вы расплевались с Арсеном?

— Ему достанется бар «Ровента». Дальше. Исполнительный директор «Олимпа» получил интересы в гостинице «Восток». Нашу работу я как большой финансовый начальник сам оценю. Позже. Тебе знать необязательно, — выдерживает принятую ранее игру Сережа.

— Меня твоя финансовая деятельность когда-то в гроб положит, — канючу его голосом. — Характер твой ангельский… Хватило бы наследства Арлекины… Береженого Бог бережет…

— Это точно, — пробормотал Рябов, тормозя у моего дома. — Стрела с генералом ровно в шесть утра. Буду в пять пятнадцать. Больше ничего сказать не хочешь?

— Хочу. Но не могу.

— Почему?

— Боюсь, ты меня неправильно поймешь, — снова развеселился я. — Да, ты точно меня когда-нибудь уморишь…

— Когда именно, не знаешь? — нагло ухмыльнулся Рябов.

Выйдя из машины, придаю своему лицу гримасу страшного огорчения и сообщаю:

— Уморишь смехом. Когда отставной мент получит подкрепление в твоем лице. Будете на пару гонять шавок по городу…

Я быстро захлопнул дверь машины, чтобы не наглотаться ответных комплиментов, и пулей влетел в дом.

К моей большой радости в холле не удалось обнаружить ни собственного отпрыска, ни персидского выродка. Зато явно истосковавшаяся за дни разлуки Сабина расскакалась, как та Пенелопа по Итаке.

— Дорогой, — почему-то не повисла на моей шее эта почти четырехпудовая гиря семейного счастья, — как съездил?

— Нормально, — отвечаю, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, который еще ни разу не подводил.

— Ах, нормально? Я твоей сучке когда-то все глаза выцарапаю! — завизжала жена, отчего-то при этом нацелившаяся на меня.

— Погоди, дорогая!

— Я вам обоим погожу! Я твою стерву…

— Сабина, разве я против? Давай! Вперед и с песней. Кстати, какую из моих многочисленных телок ты имела в виду?

Супруга после этих слов до того вытаращилась, что даже не смогла продолжить своих высказываний.

— Ой, дорогая, что с тобой? Наверняка новая болезнь. Возьми веник, скоро твои зенки на пол упадут. Ничего, такая хорошая хозяйка сумеет подмести их вслепую.

Сабину тут же прорвало. Она гарантировала Марине такие пытки и казни, до которых не додумалась в свое время святая инквизиция под руководством товарища Берия. Меня интересовало другое: как это Сабина, для которой поднять сумку с пятью килограммами бананов — самый настоящий подвиг Геракла, сумеет одолеть Марину? Хранительница моего тела легко справляется с тремя-четырьмя мужиками; иди знай, может, Сабина стала брать уроки каратэ у Гарика или даже самого Педрилы, иначе отчего она такая военная?

Стоило Сабине сделать небольшую паузу, как я тут же поинтересовался:

— Дорогая, у меня к тебе тоже вопрос имеется. С каких пор ты стала предпочитать оральный секс? Ага, молчишь, мне все известно. Мы с Мариной были, между прочим, в командировке, а ты… Извращенка!

— Что ты несешь? — взвизгнула жена.

— А ты что мелешь? Каждый раз одно и тоже. Подумай, если бы мы с Мариной решили заняться любовью, стоило из-за этого в Москву тащиться? Там снег лежит, лед под кустами. Если бы мы на Гавайи рванули, это куда ни шло. Тем более в Южноморске не найти места для такого дела. Гостиницы-кемпинги до упора забиты, в посадках все места забронированы… Сколько ты еще будешь надо мной издеваться? Лучше бы в меня уже попали! Раз и навсегда.

— Ну что ты, дорогой, — Сабина испугалась такой возможности еще больше, чем моей нерабочей связи с Мариной. — Как ты можешь такое говорить? У тебя же семья, в конце концов…

Сев на медвежью шкуру, прикуриваю сигарету и тихо говорю:

— От такой жизни я точно куда-то скоро смоюсь. Даже разводиться не стану.

Волшебное слово «развод» на этот раз действует, как обычно. Сабина резко изменилась в лице, опустив глаза, прошептала:

— Дорогой, извини, я так изнервничалась. Ну сколько еще это может продолжаться? Посмотри, как живут другие… Тебя ведь никогда нет дома. Ребенок, можно сказать…

— Ты кончай заводить свою старую шарманку. И так в последнее время отсюда почти не вылажу. Не понимаешь, какие сейчас дела? Подумай сама, что мелешь. Как другие живут… Как ты живешь, разницу улавливаешь?

— Только не подсчитывай, сколько стоят мои украшения, подарки, — с непроявлявшейся прежде горечью в голосе сказала жена. — К чему все это? Нам того, что папа оставил, до конца жизни хватит… Ты разве мало уже заработал? Ну скажи хоть один раз в жизни серьезно, к чему тебе все это, сколько еще миллионов тебе требуется, прежде чем остановишься.

— Серьезно? Хорошо. Будь добра, пепельницу дай… Ты выросла в семье, где люди ели еще в те времена из серебряной посуды. А я — без отца; помню, на выпускной вечер в школу не пошел, у мамы не хватило денег на костюм… Так вот, я бы отдал миллионы, чтобы тогда у нас были эти несчастные копейки, не хватившие до пиджака. Сегодня всего золота мира мне не хватит для покупки костюма из прошлого… Понимаешь?

Сабина молча кивнула головой и прижалась к моему плечу.

— Ты спрашиваешь, почему я веду такой образ жизни? Нравится, вот и все. Это в нашей природе, пойми. В каждом настоящем мужчине заложена страсть к риску, желание выйти навстречу опасности и встретиться с Судьбой. Что деньги? Всего лишь бумажки… Я слишком поздно родился. Да, дорогая, что мне еще остается сегодня, в былые времена я бы замахнулся на императорскую корону или открывал неизведанные земли…

— Тебе же не нравится командовать кем-то, — сжала мою руку жена. — Зачем тогда корона?

— Не она была бы важна, а сам процесс. Ты женщина, и вряд ли поймешь меня. Да, если бы сегодня… Знаешь, я бросил бы все и начал сначала. Иначе к чему жить? Жрать, срать и спать? Это не по мне. Все, поговорили, кровь в виске запульсировала, устал, наверное…

— Ужинать будешь?

— Нет.

— А почему ты сказал, что я занимаюсь оральным сексом? — в голосе жены просквозила обида.

— Разве это неправда? Ты так орала… Слушай, Сабина, давай вместо этого займемся другим сексом.

Жена посмотрел на меня еще игривее, чем в тот год, когда я целых три недели ходил в ее женихах.

— Только поскорее, — шепчу ей на ушко, увенчанное трехкаратной побрякушкой, — у меня в половине пятого подъем. Жаль, не Марина приедет, а Рябов. Посмотреть бы, как ты приведешь в исполнение свои угрозы.

Сабина покраснела, то ли стесняясь своих прежних высказываний, то ли предвкушая мое появление в супружеской спальне, куда я в четвертом квартале старался регулярно не заглядывать.

— Значит так, дорогая, — продолжаю нагнетать радостное настроение. — Я по тебе скучал. Даже в обществе Марины. Правильно, доброе слово и кошке приятно, если, конечно, она не Педрило. Эту сволочугу в свое время кипяток не брал. Ничего, Сабиночка, в следующий раз не станешь меня своими подозрениями с порога баловать.

— Мы будем заниматься анальным сексом, — мечтательно произнес я, и жена отчего-то отшатнулась в сторону.

— Сейчас опять какую-то гадость выдашь, — искривила губы Сабина. — Ты же больше пяти минут…

— Для тебя любовь — это гадость? — картинно закатываю глаза. — Хорошо, я устал, мне нужно выспаться, голова гудит. Так согласна исключительно на анальный секс? Кто, кроме тебя, еще поможет? Не Марина же, в самом деле, она спец по другой части.

За долгие годы сосуществования Сабина научилась понимать меня не хуже Рябова. Она молча поднялась с медвежьей шкуры и вышла, оставив мужа в гордом одиночестве буквально на минуту.

— Возьми, дорогой, — сказала жена, протягивая упаковку анальгина. — И ложись, тебе рано вставать. В кабинете?

Молча киваю головой и прожевываю пилюлю, не чувствуя горечи. Моя жена — красивая женщина, но я боюсь лишний раз взглянуть в ее глаза, потому что моментально вижу незабываемый образ ее папаши, посчитавшего в свое время — он купил меня со всеми потрохами. И самое страшное, я могу найти в себе силы признаться — так оно и было.

Прежде, чем лечь, достаю из ящика стола старую черно-белую фотографию. Совсем молоденькая девушка в сравнении с сегодняшней женой Юрика Ланды, и парень, оставшийся где-то за бортом прожитых лет. Вот и все. Долги прошлому отданы; отглянцованная поверхность фото, сжатого в руке, наверняка покрылась паутинкой трещин, словно живые лица морщинами. Я подношу к краю скомканного снимка «ронсон», и огонь все быстрее и быстрее пожирает на дне старинной серебряной пепельницы плотную бумагу, это свидетельство того, единственного, к чему не может быть возврата.

Судя по окуркам «Беломора» в пепельнице и густому сизому дыму в комнате, Вершигора, как всегда, пришел на встречу со мной раньше обычного времени. Никак наш генерал от привычек оперативника отказаться не может, и выкуренные «беломорины» в пепельнице — тому лишнее подтверждение.

— Господин генерал, — веско заявляю, падая в кресло — Вы рискуете.

— Конечно, — подтвердил мои опасения Вершигора. — С тобой жить в одном городе — уже опасно. Не говоря уже о просто встретиться наедине. Кстати, фляжечку свою прими.

— Вино хорошее?

— Хорошее. Почти как то, каким согревались.

— Что значит почти?

— А чем я еще могу рисковать?

Бросив на генерала взгляд, в котором недоумение множилось на обиду, я прикурил сигарету и поведал:

— Имелась в виду квартира, в которой мы встречаемся.

— Это ты брось, — спокойно ответил Вершигора.

— Я не намекаю, что она засвечена. Однако мы живем в такое удивительное время…

— Ты, давай, свои шарады…

— А ты не командуй. На мне погон отродясь не бывало. Я — человек штатский, сугубо мирный…

Вершигора улыбается нечасто. Однако после моих слов он обнажил в улыбке пожелтевшие от табака клыки.

— Давно в цирке не был, — коротко хохотнул Вершигора.

— Напрасно. Искусство принадлежит народу. Правда, в нашем цирке клоун помер, но на его место желающие найдутся.

— Арлекиной того клоуна звали?

— А ты иначе считаешь?

— Я считаю, ты стал вести себя не хуже других. Все на грубости нарываешься. Квартира тебя не устраивает.

— Пока устраивает. Но кто знает, что будет завтра…

— Ты знаешь?

— Могу только предполагать. Вдруг кто-то захочет все на свете пересчитать. В том числе пустующие квартиры при вечном дефиците жилплощадей.

Генерал Вершигора пристально посмотрел на меня и тихо сказал:

— Пусть так. Но явки существуют уже столетия. Думаю, в следующем тысячелетии вряд ли от такой затеи весь мир откажется.

— Как говорят твои клиенты, за мир не отвечу. Однако, когда речь заходит о нашей стране, сам понимаешь, логика здесь — понятие более чем абстрактное… Да, генерал, ты наверняка о чем-то не том подумал.

— Ты что имел в виду? — прикурил очередную папироску Вершигора.

— Знаешь, наш горсовет недавно принял историческое решение. По поводу чистоты улиц.

— Ну и что?

— Ничего. Но не один исполком на свете. Вдруг кто-то захочет перенять этот передовой для сэнэговских стран опыт? И никто не даст гарантии, что, в свою очередь, наша мэрия не возьмет на вооружение весьма полезные начинания коллег.

— Ты хоть бы пояснил… Опять за шарады принялся, — недовольно сказал генерал, трухнув папиросой над хрустальной пепельницей.

— Пожалуйста. Наша мэрия приняла решение, направленное на улучшение экологической обстановки в городе и пополнение его бюджета. Зато мэрия славного города Ивано-Франковска тоже проявила заботу о людях, годами стоящих в очереди за жильем. Плюс дает заработать всем желающим. Их исполком утвердил положение о вознаграждении граждан, выявивших пустующие квартиры в городе и стукнувших об этом органам власти. Целая сетка разработана: кто накапает об однокомнатной квартире — шестьсот баксов, двухкомнатная — штука, трехкомнатная — еще дороже. Но, конечно же, самая символическая цена за стук про четырехкомнатную — 30 миллионов. Только не серебряников, а карбованцев. Никто не даст гарантии, что наш исполком не поддержит это полезное начинание. Представляю, почем потом квартиры пойдут, если только за стук о такой, в которой мы сидим, положена штука. Тем более, у всех поголовно тяжелое материальное положение, воспитание по поводу высшей доблести, а именно — стука, у нас соответствующие, а потому сам могу не выдержать и заложить им эту хату…

— Какие еще хаты собираешься закладывать? — пристально посмотрел на меня генерал.

— А что, еще есть? — искренне удивляюсь я. — И как на это у тебя средств хватает? Менты без зарплаты сидят, а вы оплачиваете пустующие…

— Хватит! — резко сказал Вершигора.

— Есть, господин генерал! — вскакиваю по стойке смирно. — Разрешите идти?

Вершигора промолчал.

— Ну раз не позволяете, — более развязным тоном заметил я, — тогда будьте здоровы. И сами идите. В задницу… Нет, отставить! Лучше куда подальше. И больше меня не дергай. Я тебе ничего не должен.

— А я тебе?

— Тем более.

— Давай хоть один раз в жизни поговорим серьезно, — миролюбивым голосом предложил начальник Управления по борьбе с организованной преступностью, не обратив особого внимания, что я попытался определить ему совершенно иное место службы.

— Давай, — соглашаюсь, возвращаясь в кресло. — Тем более вчера я уже встречался с аналогичным предложением.

— Что за гадость ты мне подсыпал в вино? — неожиданно резко спросил Вершигора, гася «беломорину» в пепельнице.

— О чем шепчешь? — непонимающе смотрю на него.

— Слушай, мы ведь договорились, что серьезно… — чуть ли не обижается генерал.

— Я делаю разницу между серьезно и откровенно. Но если хочешь — давай попробуем. Однако предупреждаю, откровенность в одностороннем порядке меня не устроит. Откуда ты взял, что я тебе в вино что-то подсыпал?

— Анализ вина ничего не выявил, — спокойно ответил Вершигора. — Ты вполне мог подменить флягу. Но вот одного бы не сделал и при большом желании…

— Что именно?

— Заменить мою кровь. Анализ показал, что в моем организме побывало какое-то психотропное средство… Арлекино — лично твоя работа?

— Да.

— Орел!

— Да нет, генерал. Я — ворон. Орлов и без меня хватает. Вернее, воробьев с такими кличками.

— Причина смерти Арлекино?

— Вскрытия еще не было? Смотри, протухнет…

Вершигора выразительно посмотрел на меня.

— Ладно, генерал. Вся разница между тобой и мной, что тебе к имеющимся данным нужны доказательства. Для суда… Ты, кстати, знаешь, что Арлекино убил тринадцатилетнего ребенка?

— Согласно оперативным данным.

— Уверен в них?

— Источник надежный.

— Так вот, мои источники не менее надежны. Мог бы его привлечь? Ты не сопи недовольно, мы же договорились откровенно…

— Девочка пропала без вести. Следовательно…

— Вот-вот. К тому же по приказу Арлекино взорвали…

— Такой же бандит, как и он. Скатертью дорога, — в сердцах бросил генерал.

— И это говорит человек, стоящий на страже закона, — изумляюсь я. — Он не бандитом был, а гражданином, преступником мог считаться только после приговора суда…

— Оставь словоблуд. Ты посчитал себя вправе…

— Посчитал. Арлекино грохнул этого бандита, его корешки отомстили. Других выводов просто быть не может.

— Гусю тоже они отомстили?

— Не знаю.

— Честно?

— Если честно, один опившийся вином генерал предупредил — Гусь готовится напасть на меня. По приказу Арлекино.

— О чем этот генерал тебе еще рассказывал?

— О своей мечте. Чтобы место Гуся занял кто-то другой. Не Порох, претендовавший на него. Пришлось постараться ради старой дружбы.

— Порох пропал без вести.

— Ребенок, замученный Арлекиной, тоже пропал без вести, — жестким голосом напоминаю генералу и в свою очередь задаю вопрос:

— Петрович действительно хороший человек?

— Да, — твердо ответил Вершигора.

— Знаешь, он на меня рекомендацию у губернатора выспрашивал. Удивлен?

— Нет.

— Почему?

— Он тебя недостаточно знает. А ты — человек непредсказуемый.

— Зачем ему было плести кружева?

— Если бы ты согласился, это вызвало бы подозрения. Он не знал, на чьей стороне…

— Я всегда исключительно сам за себя.

— Но когда нужно…

— Когда мне нужно, генерал. Вот я о чем подумал. Был такой хороший человек Иван Осипов, песни слагал душевные. «Не шуми ты, мати зеленая дубравушка…» Ее Емелька Пугачев любил, Пушкин записывал. Или вот… «Вниз по матушке, по Волге», сплошные у него матушки… Но самое интересное другое. За сорок лет до того, как Видок организовал пресловутое Сюртэ, у него был предшественник российского разлива. Тот самый поэт Иван Осипов. Вернее, душегубец Ванька по кличке Каин. Взлетел он под облака, полицией страны заведовал, но характер свое взял. Первый российский рэкетир, а мы все в сторону Америки киваем… На бабе поэт спалился, закончил свою жизнь на каторге. Если привык душегубствовать, остановиться трудно. Даже на ответственном посту. Тем более он давал такую возможность купчишек под охрану брать — лучше не придумаешь.

— Аналогии проводишь. Но тут другой случай.

— Да нет, генерал. Тот самый. Петрович, мало того, что сейчас Осипов, в команде президента трется, он, как и предшественник, остановиться никак не может. Хотя всего лишь Петрович. Не Ванька, как тот поэт. На Ивана всю жизнь не тянул. Больше того, Иваном не был даже его непосредственный командир. Всего лишь Ивановичем. Петром, правда. Такая вот у них субординация. Кстати, микрофончики в твоем кабинете — его работа, а не контрразведки пресловутой Сабли.

— Доказать можешь?

— Ты что, перепарился? Пускай суд доказывает или вы, менты. Все на свете. В том числе поведаете общественности об истинном лице Арлекино. Небось зарыли на престижном кладбище, на похороны весь бомонд собрался? Еще бы, не какого-то поэта-засранца хоронят или заслуженного художника, а выдающегося бизнесмена Никифорова, купившего себе звание не академика, как другие, а более почетное. Вор в законе, это же звучит. Еще красивее, чем прежде — Герой Советского Союза. А льготы какие — куда там всем Героям… Ты не удивился, отчего Петрович между нами соревнования устроил?

— Я ему говорил, ты лучше. Но он решил… Или считаешь иначе?

— Врал он тебе, Вершигора. Быть может, я ему действительно нужен. Вполне допускаю, что в предстоящей операции ему требовался и самый настоящий извращенец, каковым был издохший Арлекино. Но еще больше ему нужно было…

— Чтобы ты убрал Никифорова?

— В точку. Под видом своеобразного соревнования, о котором он тебе лапшу на уши навешал. Он ведь тебе всю жизнь врал.

— Да мы с ним прежде всего несколько раз виделись. Ты что-то не то говоришь.

— Говорю откровенно. Помнишь, как тебя к Колотовкину внедряли?

— На всю жизнь запомнил, — глухо сказал генерал и нервно прикурил папироску.

— В результате той операции была разгромлена банда, занимавшаяся транзитом наркоты. Браво, Вершигора! Муки терпел, пытки принимал, чуть не грохнули тебя, но разве это главное? Главное, что в результате твоих героических действий борьба с наркобизнесом была выиграна. И сегодня такой проблемы не существует. Ты всех победил. Теперь разгромишь организованную преступность.

— Если оставить в стороне ерничество… Нет, так и не понял, что ты этим хотел сказать.

— Ты до сих пор считаешь, что Петрович послал тебя сражаться и побеждать наркоторговцев?

— А ты что думаешь?

— А я не думаю. Я знаю. Он твоими руками расчистил место для других ребят. Ты не с гангстерами сражался, а конкурентов убирал.

— Доказать можешь? — снова вернулся к любимой арии генерал.

— Перестань, Вершигора. Можно подумать, ты не понимаешь… Проанализируй случай с Арлекино. Какие тебе, к черту, еще нужны доказательства? Ты же парень неглупый. Хотя занимаешь дурацкую должность.

— Я так не считаю. Должен же быть хоть какой-то порядок.

— Вот именно, что какой-то. Борьба с организованной преступностью… С ума сойти можно! Да с ней еще тысячелетиями сражаться… Во всем мире давно такого термина нет. Есть понятие «сдерживание организованной преступности», зато борьба всегда была нашим национальным видом спорта, от вредителей и саксофонов до алкоголизма и коррупции.

— Ты ушел в сторону от Арлекино. Как я понял, он своим поведением мог скомпрометировать…

— Да не мог, а успешно это делал. Формулировку ты подобрал чересчур мягкую. Сам знаешь, отчего зачастую гибнут крутые бизнесмены. Конкуренция? Как бы не так! Просто многие, разбогатев до неприличия, начинали считать — им можно больше, чем дозволено.

— Тогда вернись к проблемам всеобщего пересчета.

— Проблема действительно существует. Только я не уверен, что господин Осипов преследует исключительно благую цель не допустить появления в государстве никем не контролируемой группы людей с такими официальными полномочиями, о которых не смеет мечтать парламент и президент вместе с остальными ветками власти. Однако я пока со своей веточки соскакивать не собираюсь. Несмотря на твою настойчивость.

— Почему, интересно? Ты же всегда ставил осторожность на второе место. Тебе слаще нет, чем в войну поиграться.

— А тебе в разведчика, — в переносном смысле щелкаю по носу генерала.

— Ты сомневаешься в искренности Петровича?

— Вершигора, ты хорошо себя чувствуешь? Или снова вина налить? Для твоего Петровича подставить человека или отправить его на тот свет — проще простого. Сам это знаешь. По собственному опыту. Извини, что напоминаю. Но с того света я тебя извлек, а Петрович даже пальцем не пошевелил… Ладно, хватит. Я тебе наоткровенничался, как никогда в жизни. Теперь ты будешь выдавать правду без детектора лжи. Ты знаешь, как выйти на Саблю?

— Нет. Но теперь, когда вопрос, можно сказать, решен… Петрович после твоего согласия…

— Ах, да. Он же, бедненький, его не получил. Так, допустим, я уже согласен. Деваться некуда. Иначе кто-то начнет копаться в моем прошлом и в могиле Арлекино? Да?

— Да, — нехотя выдавил генерал.

— Ты должен меня додавить?

— Ну я же тебе еще тогда сказал, в гостинице… но между нами, я этот компромат… Считай, он уничтожен.

— Спасибочки, гражданин начальник. Сабля — это реальность или подстава?

— Реальность. Между прочим страшная. Он ради развлечения людей губит. У меня, действительно, два агента на подходах погибло, я тебя предупреждал.

— Меня сейчас больше Осипов занимает. Я подстраховаться должен. Со всех сторон.

— В Москву по этому поводу летал?

— Конечно, нет, господин генерал. Я до того напугался, как-никак очередное покушение, вот и побежал куда подальше.

Вершигора потянулся к спичечному коробку, раскурил папироску и заметил:

— Кстати, кое-кто так и решил. Можно сказать, окончательный штрих к появлению в фашистском мундире у губернатора.

— Спасибо за комплимент, жаль, его Петрович не слышит. Значит так, кое-какие данные по Осипову у меня есть. Есть и личные впечатления. Обидно, что ты мне сразу не сказал, кто это…

— Не имел права. Ты же сам понимаешь. Тем более ответ был отрицательным.

— Хорошо. Какие у него привычки?

— Никаких. Человек как человек. Все в меру. Серый, как положено.

— Профессионал, одним словом. Такой не допустит, чтобы его на чем-то… Но… У каждого из нас есть какие-то привычки, бросающиеся в глаза. Ты же не куришь то «Беломор», то «Кэмел», я тоже всю жизнь шмалю исключительно «Пэлл Мэлл».

— Петрович не курит. Сердце бережет.

— Для инфаркта.

— Ты хочешь его…

— Нет, это он меня хотел… Ультразвуками. Знаешь о семигерцевом приборе?

— Туфта. Действия прибора до конца не изучены. Одного он может с ума свести, другой на месте помрет. Бывают и такие, что плохо реагируют. Им пока пользоваться рано.

— Как сказать.

— То есть?

— Арлекино перед смертью меня таким охмурял.

Генерал Вершигора недовольно поморщился. Вряд ли он все еще считает Петровича хорошим парнем.

— Он, по-моему, любит классическую музыку, — начал вспоминать Вершигора. — Изредка в разговоре трогает мочку уха… Левого… Очень любит все соленое, острое… Туфли всегда на ровной подошве. Говорит тихо.

— Знаю, беседовали. Музыку… Пожалуй, как и соленое. Он даже щепотки соли изредка прямо в рот кидал… Говорит, действительно, тихо. Но вот насчет туфель не уверен. Я его однажды на каблучках видел.

— Сам говоришь «однажды».

— Однажды, это не всегда. К тому же мы с ним виделись три раза. Я его-то не слишком запоминал. Зато он… Когда мы должны встретиться?

— С ним?

— Ну не с тобой же.

— Конечно, со мной тебе видеться неинтересно.

— Ты даже на юбилей моего сына не пришел.

Вершигора вторично оскалился и сказал:

— Зато я ему подарок сделал. Папа по улицам до сих пор ходит.

— По лесу я хожу, сырому и дремучему, генерал.

— На охоте? — вспомнил о нашей недавней встрече Вершигора.

— Вот именно. Так когда…

— Ну ты же охоту любишь. Там и встретитесь.

— Значит, заранее знал.

— Конечно. Должность у меня такая.

— Не путай должность и профессиональные навыки.

— Хорошо. Тогда скажу по-другому — я тоже кое-что рассчитывать умею.

— Тем более с Рябовым дружишь.

— Тем более.

— Хорошо, мон женераль, я поплыл. У меня сегодня еще одно свидание необычайной важности.

Вершигора потушил папиросу в заполненной окурками пепельнице и заметил:

— Полагаю, твое свидание не добавит мне работы.

— Это точно, — развеселился я.

— Ты чего это?

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Впервые в жизни поговорили откровенно. Не переживай, работы тебе не подкину. У меня встреча с женщиной.

— Наверняка несовершеннолетняя, — буркнул генерал.

— Я же тебе сказал, что работы не подброшу. К тому же не хочется быть единственным человеком, который сел за связь с несовершеннолетней. На этом ты меня не возьмешь. Я не Арлекино… Если, конечно, у нас такой откровенный разговор пошел — да, встречаюсь и с молоденькими телками… Слушай, Вершигора, они же с двенадцати-тринадцати лет почти все трахаются, не пора ли вносить изменения в Уголовный кодекс? И так, понимаешь, под статьей хожу. В моем доме холодное оружие на кухне имеется…

— Так и знал, что она несовершеннолетняя, — снова напустил на себя явно недовольный вид генерал.

— Мегрэ, ты не прав. Она не несовершеннолетняя, а невменяемая.

— С тебя станется. А с этих косящих лахудр — тем более.

— Не смей оскорблять наиболее многочисленную для планов вербовки агентуры генерацию.

— Этих планов уже нет, — доказал генерал, насколько я отстал от жизни. — Так что можешь ходить к нормальным женщинам. Не к таким, каких мы не привлекаем к сотрудничеству.

— Что ты имеешь в виду?

— Сам сказал, что она сумасшедшая.

— Нет, Вершигора, это ты сказал. Какая она сумасшедшая? Она студентка, внучка моего садовника…

— А почему невменяемая?

— Потому что, когда кончаю, она иногда орет: «Только не в меня! Только не в меня!» Ладно, генерал, дама ждет.

— А как другая дама на это реагирует?

— Бурно. Вчера истерику устроила. Но, подобно тебе, доказать ничего не может.

Вершигора пожал мне руку и с заговорщицким видом заметил:

— Вот уж не знал, что жене директора фирмы «Виртус» требуется еще что-то доказывать.

Не было печали, так сотрудники накачали. А как хорошо день начинался. Вершигора остался мной доволен, невменяемая Ирка — еще больше, и даже коммерческий директор не слишком действовал на нервы своими соображениями по поводу предстоящей встречи с господином Осиповым, безоговорочно соглашаясь почти со всеми требованиями генерального директора фирмы.

Я приехал в офис с радостным предвкушением предстоящей работы, горя желанием поскорее забраться в кабинет, строго-настрого приказав Марине пускать ко мне исключительно приговоренных к высшей мере, и завалиться в свою шикарную койку типа «Ленин с нами». Эта мечта стала развеиваться быстрее угрозы цивилизованного рынка, теоретически витавшей над лесом у фантастической реки, стоило попасть в офис.

И вот сейчас, спустя три часа после того, как я поздоровался с Мариной, тупо смотрю на громадную рюмку, стоящую в углу моего кабинета, заглушая желание отдохнуть очередной чашкой крепкого кофе, который Марина подает уже безо всяких возражений.

С громадной рюмки все началось. Не застав секретаршу на рабочем месте, я самолично открыл кабинет и чуть было не ошарашился, увидев в его углу эту посудину. Не спорю, лучшего памятного знака, свидетельствующего о доблестном труде сотрудников фирмы под старомодным девизом «Рабочее время — работе», придумать трудно. Работа над пополнением пустыми бутылками мусорных баков во дворе у нас налажена просто на загляденье. Однако отчего памятник культа выпивки появился в этом кабинете, а не украсил служебное помещение главного волосатого стахановца по коньячному делу, до меня так и не дошло, хотя при большом желании в гигантской посудине поместился бы не только он, но и его верные собутыльники.

В тесноте да не в обиде, подумал я, торжественно клянясь: в этой самой рюмке начальник отдела снабжения просидит целый рабочий день. И не в моем кабинете, а в общем коридоре.

Я не успел похвалить себя за такое мудрое решение, направленное на повышение трудовой дисциплины, служащее одновременно поощрением Константину за его работу на посту директора фирмы «Виртус» со всеми больничными последствиями, как в кабинете появился Игорь Бойко.

У руководителя пресс-группы был такой вид, словно Бойко заставили заниматься утилизацией содержимого уже проданных «Козерогом» собачьих пакетов исключительно с помощью его собственного желудка. Не успел Игорь что-то выдавить из себя, как зазвонил телефон. От такого звонка другой бы фирмач радостно вылил в громадную рюмку бочку водки и припал к ней или заскакал, цепляя макушкой потолок кабинета. Еще бы, господин губернатор лично телефонирует.

Тон его, правда, почему-то стал вызывать у меня ассоциации с ледяным душем Шарко, а потому в ответ на приглашение срочно приехать в Белый дом областного пошиба я с чувством глубокого сожаления ответил: сейчас никак не могу. Конечно, господин губернатор, молол я в трубку, очень жаль, однако в настоящее время меня анонимно обследует психоаналитик, потом — какие-то уколы, но главное — не имею права выйти из офиса. Тут, понимаете, по углам бумажные человечки прячутся, кроме меня, их никто почему-то в упор не видит. А они все норовят покрасть со стола важные документы как сырье для создания себе подобных.

Константин Николаевич тут же стал отвечать таким тоном, словно только что узнал — именно я, а никто другой, являюсь не просто его единственным сыном, но и главным претендентом на бывший обкомовский трон. Господин губернатор начал ласково прощаться сразу после того, как я весьма задушевно пообещал и дальше делать все зависящее от фирмы «Козерог», чтобы наши танки «Фердинанд» поскорее вышли к Днепру.

Положив трубку, я пристально посмотрел на Игоря Бойко и понял, как был недалек в своих подозрениях о существовании бумажных человечков. Игорь рухнул в кресло с таким видом, будто он был пенсионером, опоздавшим к раздаче гуманитарной помощи из дворового контейнера, и дважды выронил сигарету на пол, прежде чем все-таки сумел ее прикурить.

Я сперва решил: он каким-то дивным образом узнал о связи своей мадам с выдающимся художником Антоновским, однако вряд ли Бойко стал бы так расстраиваться по этому поводу. На всякий случай, конечно, вслух поинтересовался: может, его менты на чем-то прихватили и присудили вернуться работать в газету, но тут Игорь впервые в жизни открыл на меня рот. Причем так, что с ходу стало ясно: мой садовник Федя принимал активное участие в появлении Бойко на свет. По крайней мере, кроме ветерана войны с турецкими строителями, таких комплиментов в свой адрес я давным-давно ни от кого не слышал.

Чтобы придать нашей беседе более спокойный тон, пришлось успокоить Бойко весьма испытанным методом, а именно — от души врезать ему в челюсть, доказывая, как прав американский минздрав, предупреждающий о вреде лицензионно-контрабандного «Мальборо».

То, что курение вредит здоровью, Бойко наверняка понял, едва ли не проглотив сигарету в свободном полете вместе с креслом. После этого мне пришлось подбодрить его традиционным кофейным угощением. Вылив остатки «мокко» на голову руководителя пресс-группы, я предложил два варианта продолжения беседы. Бойко, ощупав слегка распухшую челюсть, мгновенно согласился на любой из них. Поднял кресло, присел на его краешек с видом жильца пока на этом свете и повел себя так, словно я был не кем-нибудь, а самим начальником ЖЭКа.

Извинения Игоря, в течение нескольких секунд резко изменившего мнение о своем непосредственном руководителе, были приняты довольно сухо. Несмотря на это, он снова открыл рот, характеризуя прежними терминами уже не генерального, а коммерческого директора фирмы.

Если бы Сережа услышал, что о нем думает впервые переподчиненный коммерческому директору Бойко, он бы с ходу организовал для Игоря персональную экскурсию в район полей орошения. Вонючий сквалыга — стало единственным цензурным среди определений, раскрывающих подлинную суть Рябова. Я согласно кивал головой, а когда Игорь выдохся негодовать, поведал: коммерческий директор ко всем делам еще и полудурок, спаливший три лимона зелени. Наверное, только по такому поводу он, переживая от растраты, низко оценил титаническую работу пресс-группы, вызвав искреннее негодование трудящихся масс. Заодно полюбопытствовал: не знает ли Игорь, откуда в моем кабинете появилась рюмка, в которой теперь уже точно стоит утопить Рябова. Каким образом этот сувенир попал сюда, Игорь наверняка не знал, однако это не помешало ему снова рискнуть своим здоровьем при помощи сигареты и высказать подозрение: кроме Дюка, на такое никто не способен. Гигантская рюмка соответствует эстетическому вкусу доктора наук и сама собой просится стать очередным украшением Центра современного искусства. С точки зрения Игоря, это самое современное искусство создавать без рюмки просто невозможно. Или на здоровую голову, как кому нравится.

Мне, в свою очередь, понравился ход его мыслей. Прежде, чем открыть сейф, я дал Игорю слово: руководство пресс-группой Рябов осуществлял последний раз в своей карьере, и лишь затем отсчитал шесть тысяч долларов. Протянув Бойко пачку купюр, отмечаю заметное улучшение его самочувствия, несмотря на наливающийся зеленоватым оттенком багровый подтек на челюсти руководителя пресс-группы.

Игорь еще раз извинился за свое нетактичное поведение, вызванное нервным расстройством от гигантского объема работы, взваленного на его плечи жадным скуперфильдом Сережей, зажилившим заработанные трудовым народом копейки еще лучше любого империалиста-кровососа. Только из-за его наглого поведения Бойко не смог сдержаться, а необдуманные слова Игоря в мой адрес были не что иное, как стон донельзя измученного пролетариата, зажатого скрягой Рябовым в тисках эксплуатации. Перед тем, как отправиться восвояси, Игорь вытер слипшиеся от кофейного душа волосы с донельзя веселым видом; мне даже показалось — если дам ему на прощание еще раз по морде, то вряд ли он станет обижаться.

Стоило Бойко закрыть за собой дверь, как она мгновенно открылась и в кабинет влетел великий брокер Голубенко с очками, чересчур резко подскакивающими на носу. Мне сперва показалось, что Голубенко вчера слегка недопил, однако оказалось, у него проблемы вовсе не личного характера, а с урожаем текущего года. Шеф отдела брокеров стал выливать в адрес господина губернатора такие комплименты, что я мгновенно стал сравнивать их с высказываниями в адрес моего коммерческого директора, однако, не найдя особой разницы, окончательно так и не понял, кто из них гнуснее. Оказывается, еще вчера зерно можно было вывозить за пределы губернии, а с сегодняшнего дня — уже нельзя. И больше того, все бартерные сделки должны осуществляться с личного благословения областной администрации.

Первым делом выяснив у Голубенко, не знает ли он, откуда в моем кабинете появилась рюмка, и получив отрицательный ответ, выдаю в адрес Константина Николаевича весьма распространенную короткую цитату, которая до сих пор печатается большими буквами и корявым почерком на любом заборе.

Голубенко тут же поддержал своего руководителя и истерическим тоном поведал: он уже был в областной администрации, чтобы получить высочайшее разрешение. Однако раньше чем через неделю его не будет, оттого как у чиновников пока нет каких-то бланков. И вообще, несмотря на очередную заботу о народе, груженные зерном машины по этому поводу стоят на месте, вместо того чтобы наматывать тонно-километры, хотя нам предстоит рассчитываться с водителями и их хозяевами вовсе не копиями решений администрации, а совсем другими бумажками, являющимися самой что ни на есть интернациональной валютой, с радостью на лице принимаемой в разных уголках дремучего леса.

После монолога шефа отдела брокеров до меня окончательно дошло: бумажные человечки плодятся не столько в углу этого кабинета, как в том самом офисе, откуда мне недавно звонили. Тем не менее я каркнул на Голубенко, чтобы он слегка успокоился, и затем гораздо спокойнее пояснил: природа не терпит пустоты. И если мы потеряем деньги на простое транспорта и уплате неустойки, так они обязательно прибавятся в другом месте. Каком именно — пусть сам догадывается, уже большой мальчик.

Ишь, разбушевался, как Фантомас, от жизни отстал, успокоил я его начальственной проповедью, сейчас даже областной дурдом справки бесплатно не выдает, чего ты хотел от его коллег из другого здания? Это же не элементарное свидетельство, что господин Голубенко здоровый на всю голову, в чем лично я стал сомневаться, а разрешение на бартер, которое, несомненно должно быть задороже. К тому же включить счетчик и штрафовать руководство за его беспредел мы не можем, как бы оно не нарывалось на неприятности. В конце концов испокон века профессия у них такая — срать своими ценными указаниями в борщ тем, кто занимается настоящим делом, как изволит выражаться один из генералов.

Генерал позвонил буквально через минуту после того, как я доказал шефу отдела брокеров — в жизни нет безвыходных ситуаций. А потому нужно поступать точно так, как несколько месяцев назад, когда он торговал китайскими петардами. Всего на сто тысяч зарядился, планировался двойной навар, но тут в бизнес вмешался господин мэр. Чем он губернатора хуже, тоже начальник. Взял и издал распоряжение: запретить торговлю петардами в городе. Правильно, нечего детей баловать, в городе и без их шалостей настоящих взрывов со стрельбой хватает. А тут еще и петарды, летящие под ноги случайных прохожих. Сомневаюсь, что они вместе с детьми балдеют, особенно когда некоторых госпитализируют. Пусть господин мэр выкупает у нас товар, который по его решению вдруг стал резко запрещенным, как это делается в цивилизованных странах — и вся проблема остается за пределами сэкономленных нервов Голубенко.

Но господин Пенчук оказывается даже не собирался платить за свои решения экономического характера. Я не удивился; наши чиновники чего бы ни придумали — мгновенно воплощают в практику, и страдают от этого все подряд, кроме авторов блистательных идей.

Не пропали петарды; Гершкович их для нужд пиротехников оформил с необходимым «Козерогу» наваром. Причем, сделал это в тот же день, когда узнал о моем решении устроить маленький фейерверк из неходового, исключительно благодаря мэрии, товара возле одного государственного офиса. Откуда у прогоревшей всерьез и надолго киностудии нашлись деньги, ума не приложу. Да и не моего ума это дело. И кто с нами теперь за зерно рассчитается — фирму тоже не должно волновать. Я ведь Коте недавно сказал — ваши игрушки меня не касаются. А потому — пусть закупает фураж на зиму для прокорма малоимущих, иначе, чтоб хлеб не пропал, открою подпольные высококачественные самогонные цеха, а что из этого выйдет — они сами прекрасно знают.

Будет вам и акцизный сбор, и восстановленный собор, и все остальное на свете, научил я Голубенко, как разговаривать с дирекцией концерна «Олимп». Перекроем все бабки на благотворительность и милосердие, а уж если пойдет драка на сраку, так мы отпуск заслужили еще больше, чем команда Березовского. Гриша в этом деле, козе ясно, проявит солидарность вовсе не с вами.

Голубенко поправил очки на носу и умчался спасать хлеб от очередного постановления области, а за меня тут же взялся генерал. Отставной, правда, зато самый настоящий Герой Советского Союза, руководящий нынче военно-патриотической организацией «Снежинка». Прежде чем стать зиц-председателем частного охранного агентства, генерал Бабенко занимал пост начальника Управления охраны памятников культуры. Наверняка бы сидел там до сего дня, однако, в отличие от очень многих, жизненных убеждений не менял.

В течение двадцати лет кряду генерал Бабенко как ведущий специалист по памятникам культуры выдвигал одно-единственное предложение, направленное на улучшение внешнего вида города, которое, не пойму отчего, так и не было претворено в жизнь в период проклятого застоя. Бабенко — настоящий Герой, от идеалов своей жизни не собирался отказываться даже в новейшие времена. Я только на этом его и купил, пообещав содействовать давнему прожекту. Вот потому генерал стал директором, сидит в офисе «Снежинки», а контролирующие организации, знающие, кто руководит этим тоже охранным предприятием, стараются обходить его десятой дорогой.

Герой Советского Союза орал так, что мне резко захотелось пришить к своему пиджаку хотя бы сержантские погоны. Его интересовало, до каких пор я буду бездельничать, вместо того, чтобы раз и навсегда решить вопрос о повышении роли памятников культуры в общественном сознании. После того, как я твердо ответил: «Товарищ генерал, а что вы хотите? Двадцать лет этот вопрос не решался, разве могу его за пять минут протолкнуть?» — Бабенко с ходу успокоился и заорал: весь смысл его дальнейшей жизни зависит только от моих действий, и Герой все-таки не теряет надежды дожить до того светлого дня, когда сможет помереть со спокойной душой. Мне пришлось гаркнуть на генерала, он с ходу ответил: «Так точно!» — беседа необычайной важности на том закончилась.

В свое время главный охранник памятников культуры выступил с идеей, будоражащей его воображение до сегодняшнего дня. На одном из партийных совещаний, посвященных культуре, было единодушно поддержано предложение ЦК вести народ в кинотеатры для поголовного просмотра фильма Матвеева «Особо важное задание». И когда все присутствующие дружно подняли руки вверх, голосуя, как привыкли, вскакивает Бабенко и, пользуясь атмосферой всеобщего воодушевления, в который раз пытается пропихнуть свою идею. Бюрократы они и есть бюрократы, а потому памятник одного из основателей Южноморска до сих пор стоит в самом центре города.

Сам удивляюсь, как уцелело это монументальное произведение искусства работы Мартоса, представляющее из себя памятник не пролетарию Свердлову, обшмонавшему царские загашники, а самому настоящему аристократу, вдобавок князю иностранного происхождения. Ведь не кто-нибудь, а лично главный спец по охране памятников культуры Южноморска генерал Бабенко возмущался: до каких пор в центре города будет стоять этот бронзовый французский жид? Его надо по-быстрому снести, а на том самом месте установить памятник вождю мирового пролетариата. В Южноморске всего-навсего пятьдесят два монумента в честь великого Ленина, а это свидетельствует о нашей политической незрелости. Небось, в других миллионных городах бронзовых вождей куда больше.

Однако, мне кажется, сегодня непросто осуществить давнюю идею генерала. Тем более, памятники вождя революции стали пользоваться действительно повышенным спросом у людей, особенно тех, кто занимается цветными металлами. Нет, я имею юридическое право за свои деньги ставить памятник хоть Ленину, хоть Геббельсу, хоть самому себе, однако вряд ли мне позволят предварительно снести монумент французского князя. А на другое решение Бабенко все равно не согласится, хотя я предлагал установить памятник вождю мирового пролетариата у него во дворе, точь-в-точь такой, какой там уже стоит.

После беседы с генералом я окончательно убедился: он рановато ушел в отставку со своего ответственнейшего поста, равно как и другой генерал, возглавлявший Литературный музей, который давным-давно именуют исключительно Археологическим. Когда мне показалось — все приятные сюрпризы сегодняшнего дня исчерпались, появившаяся Марина поведала самую свежую новость и лишь затем отправилась варить кофе.

Конечно же, наиболее приятный сюрприз преподнес тот, от кого иного ждать не приходится, а именно — начальник отдела снабжения. Во всяком случае в одном я уже уверен: гигантская рюмка в моем кабинете — это не его работа и Косте не улыбнется счастье посидеть в ней для всеобщего обозрения в коридоре.

Константину до того понравилось хворать, что он снова загремел в больницу и даже прихватил с собой супругу. Однако сильно сомневаюсь, что в течение нескольких ближайших дней начальник отдела снабжения сможет приставать к медсестричкам для повторения уже пройденного маршрута или совершать экскурсии в попутных направлениях. И не потому, как они со Снежаной подцепили одинаковую болезнь, во время которой супругам не рекомендуется заниматься не только семейным сексом, но и с посторонними людьми. Валяющемуся в травматологии безо всякого прикрытия Косте вряд ли сейчас мечтается ощупывать бедра медсестричек, с него вполне хватит нежных прикосновений к шишкам на собственной голове. Вот бы грекам узнать — нашлась-таки на Костю управа в лице Геракла местного производства.

После того, как начальник отдела снабжения отметил свое благополучное возвращение из лечебницы для сердечников, он все-таки сумел найти в себе силу воли и выйти из офиса. Константин шатался по направлению к шикарному «БМВ», четко ориентируясь на строгую линию мусорных баков. Он даже отключил свою суперсекретную сигнализацию и, больше того, благополучно добрался до гаража, что уже само по себе удивительно. Видно, счастье у него такое.

Это самое счастье скончалось возле гаражных дверей, которые, как назло, двоились и плавно отъезжали в сторону, во время трех попыток Константина вписаться в узкое пространство. Учитывая, что автомобиль и гараж были его собственностью, Костя решил не корчить из себя великого автогонщика, а потому, чертыхаясь и кляня узкие ворота, которые явно съежились на холоде еще больше, поперся домой, не забыв включить свою сигнализацию.

Ласковый супруг повис на жене после долгой разлуки и попросил ее поставить на место автомобиль. Снежана, конечно же, не рискнула оставить ночевать на улице совместно нажитое из моего кармана имущество и подчинилась желанию своей второй половины.

Должных навыков в обращении с хитрющей сигнализацией у Снежаны не было. Отставная связная с моим персональным шпионом долго копалась в салоне и противоугонная система поняла — ее тормошит кто угодно, но только не владелец автомобиля. При этом «БМВ» вовсе не заорал нечеловеческим голосом с помощью сирены: «Караул, угоняют!» — а тихо включил наисекретнейший прибамбас охранной системы. Признак угона для машины был налицо, а потому она, недолго думая, сработала, и в спину фотомодели впился шип, выпускающий муравьиную кислоту. После такой ласки человеку, сидящему за рулем, хочется вовсе не продолжать угонять машину, а даже доплатить, лишь бы навеки потерять ее вместе с сопутствующими ощущениями.

Снежана исключения не составила, ей даже стало как-то все равно, что автомобиль остался открытым. Корчась от боли, она еле-еле добралась домой, успев вызвать «скорую» по телефону.

Перед тем, как это сделать, хрупкая женщина успела еще кое-что, а именно — отходить своего мужа качалкой так здорово, что прибывшие через полчаса врачи не знали, за кого из них приниматься в первую очередь. В итоге супруги дружно загремели в одну и ту же больницу, правда, в разные отделения. Сейчас Константин наверняка не считает себя самым крутым в мире и скорее всего сожалеет, что прикупил эту гонконгскую хитрость, гарантирующую всем угонщикам неделю адских болевых ощущений. Понятно, он так сожалеет не из-за состояния Снежаны, а исключительно по поводу последствий ее болезни. Но самое удивительное в этой истории, что оставленную без присмотра машину так и не угнали. Простояла ночь с открытой дверью, без сигнализации, стоило после всего здоровьем рисковать?

Я уже собирался отправиться проведать Снежану, попутно выписать премию ее супругу прямо в лечебнице так, чтобы качалка жены казалась ему Божьей лаской. Однако меня перехватил Воха и пояснил: нам предстоит ехать не в больницу, а милицию. Именно там за решеткой скачет наглядное волосатое пособие, доказывающее своим внешним видом, что некоторые люди все-таки произошли от обезьян.

Нет, зря все-таки мы, недоборов алкоголизм, принялись за организованную преступность. Пока никто крутого организованного преступника на скамье подсудимых не видел, зато пьяных на улице еще больше, чем раньше на Первое мая, хотя почти все сидят без зарплаты.

В отличие от Кости, его собутыльник ехал домой вовсе не зигзагами. Однако именно его беспричинно остановили гаишники. Менты стали принюхиваться к главному инженеру, а затем приставать: отчего он ездит выпивши? Можно подумать, этот деятель когда-то садился за руль в ином состоянии. Зато за двадцать лет он умудрился ни разу не нарушить правила дорожного движения.

Так и ехал бы себе дальше, однако менты почему-то пристали к человеку без копейки денег, хотя он предлагал им сто долларов. Эта сумма их чего-то мало устроила. Не иначе зажрались. Или обиделись по поводу изумленных речей волосатого водителя. Потому решили поставить машину на штрафплощадку, а главного инженера — задержать.

Больше того, гаишники стали выяснять по рации: не прется ли в их направлении «скотовозка» из вытрезвителя? И тут главный инженер решил доказать — менты не имеют права распоряжаться его личной собственностью. Как порядочный гражданин, он не устраивал никаких драк, а просто выкарячился из машины, незаметно включив сигнализацию.

Никаких гонконгских шипов в его таратайке не было; тем не менее, один из ментов через пятнадцать секунд после того, как повернул ключ в замке зажигания, наверняка стал сильно жалеть, что выходит на дежурство с полосатой палкой, а не в противогазе. Потому что, если не отключить сигнализацию, в салоне машины взрывается небольшая газовая граната, после чего у угонщика все желания исчезают вместе с потерей сознания.

В результате главный инженер потерял возможность воспользоваться услугами вытрезвителя, зато получил другое ментовско-сервисное обслуживание непосредственно в отделении. Сам виноват; второй-то мент вместе с ним у машины стоял, а главный инженер почему-то не догадался запихать его в салон поближе к напарнику.

После этих историй меня больше всего удивило, что Голубенко почему-то действовал на мои нервы не с помощью персонального автотранспорта, хотя вчера пил вместе с искателями приключений на собственную задницу, а его «ауди» тоже оборудована противоугонными хитростями.

Сперва я решил воспользоваться своим телефонным правом, а затем передумал. В конце концов из-за этого волосатого специалиста мент пострадал, ему теперь усиленное питание требуется. Впрочем, как и всему отделению. В результате Воха получил ценное указание вместе с пачкой денег и умчался товариться к банкету, где тамадой, не сомневаюсь, главному инженеру не бывать, пусть даже он виновник торжества.

Ничего. Я ему стоимость протоколов приплюсую к моему моральному ущербу и напомню о подрыве престижа фирмы. Он у меня месяц пешком ходить будет, а главное — без своей знаменитой серебряной фляги за пазухой. Или отправлю в командировку на полгода, тем более в наше время профилакториям для алкоголиков не так просто получить пациента для его лечения бесплатной общественно-полезной терапией с помощью лопаты.

После всего этого кто-то вряд ли смог бы упрекнуть меня в прохладном отношении к своим служебным обязанностям, хотя генеральному директору «Козерога» так и не удалось выяснить, откуда в его кабинете появилась та самая рюмка, из которой если что и станут хлебать мои сотрудники, так только исключительно коктейли из горячей смолы, разбавленной дихлофосом.

Я смотрел на эту рюмку недолго. До тех пор, пока голос Марины не отвлек от философских размышлений.

— Возьми трубку, — скомандовала секретарша.

— Мариночка, откуда звонят? Из больницы или морга? — на всякий случай интересуюсь, глядя на телефон с таким опасением, словно в его мембране замаскировалась гремучая змея.

— Рябов звонит, — поведала Марина и отключила связь.

— Зажимконтора! — ору в трубку.

— Ты бухгалтера воспитываешь? — поинтересовался Сережа.

— Нет, это я о тебе…

— Ясно, — процедил Рябов, наверняка догадавшись, что Бойко окончательно перестал ему подчиняться.

— Сережка, ты где? В милиции или…

— Почти что, — ответил он.

— Слава Богу, не в больнице. Тебя там только не хватало. Знаешь…

— Знаю. Костю собираешься проведать? — ехидным голоском спросил коммерческий директор, прекрасно понимая, чье состояние здоровья меня интересует в первую очередь. Наверняка обижается, что я назвал его кличкой главного бухгалтера.

— Ты, Рябов, не дуйся, — примирительным тоном бросаю в трубку. — Извини, я тебя Зажимконторой назвал. Но тут такое происходит…

— Ничего страшного, — успокоил он меня сразу по нескольким поводам. — Я уже звонил по поводу главного. Встретимся в больнице, едешь в машине охраны.

— Мне бы все-таки дождаться вестей от Вохи.

— Сунь телефон в карман. Впрочем… Я ведь только что сказал. Звонил уже. Все в порядке. Давай выходи…

— Подлечить меня хочешь?

— Не мешало бы. Тебе действительно нужно отдохнуть. Для этого мало времени.

— Догадываюсь.

— Да?

— Через три дня.

— Верно. До субботы считать умеешь. Давай! — окончил беседу Рябов.

По-моему, Сережка все-таки обижается, решил я, садясь на заднее сидение «ниссана». Зря его Зажимконторой назвал. Не подумавши ляпнул. Это главбух — Зажимконтора, а Рябов — Сквалыга. Хотя нет. Тоже неверно. Три миллиона от компании «Томас» сами в руки плыли. Щедрый Сережа, что и говорить, правда, местами экономный.

Рябов встретил меня подле приемного покоя, груженный, как мул Дон Кихота, торбами, о содержимом которых этот испанский дворянин мог только мечтать. Все верно: это же наша бесплатная медицина, гарантированная Конституцией. Спасибо, кровати с собой приносить не нужно; это единственная услуга, которую предоставляет болящим лечебница, кроме воды из-под крана.

— Потом к главному инженеру поедем, — сообщаю Рябову. — Ментам патроны повезем. Рябов нагловато ухмыльнулся; мы пошли по плохо освещенному коридору, пропитанному запахом человеческой боли и страха. Сережа толкнул дверь кабинета доктора, извлекшего в свое время из груди моего коммерческого директора небольшой девятиграммовый сувенир.

Доктор Кононенко почему-то не прореагировал на наше появление, он застыл, подобно статуе Командора, скрестив на груди сильные жилистые руки. Эх, доктор, доктор, хирург знаменитый, врач с таким-то именем, отчего ты, подобно другим, за бугор не сбежал, там даже санитары на таких облезлых стульях под дырявыми потолками без зарплаты не сидят, а уж ты-то бы катался шариком в гораздо более толстом слое масла, будучи, нет, не главврачом, а рядовым ординатором. Правда, у тебя не так давно какое-то суперсовременное оборудование появилось, но, если бы не пуля, угодившая в Рябова, откуда бы оно взялось?

Доктор Кононенко хранил явно напускное спокойствие. Рядом с ним стояла какая-то девушка в тщательно накрахмаленном халате, оравшая в телефонную трубку:

— … прервите фильм… Нет, мы не можем заплатить за рекламу! Человек погибает, женщина… Хорошо…

— Побежал узнавать, — с надеждой в голосе сказала врачиха, но лицо Кононенко почему-то нахмурилось, главврач уже хотел было что-то сказать, однако девушка снова припала к трубке и принялась громко объяснять:

— Автомобильная авария… Больница железнодорожников… Вторая группа, резус отрицательный… Миленькие, поскорее, она на третьем месяце…

До меня отчетливо донеслось, как доктор Кононенко скрипнул своими крепкими зубами.

— Доктор, я здесь, — решаюсь обратить его внимание на наше присутствие в кабинете.

Рябов, лучше меня изучивший взрывной характер Кононенко, на всякий случай отошел в сторону.

— Я здесь, доктор, — повторяю, слегка шокированный тем, что хирург не обращает на меня никакого внимания.

— Ну и что? — наконец-то произнес Кононенко ледяным тоном.

Мне и не приходилось рассчитывать на то, что он бросится на шею своего спонсора, станет благодарить за свои медицинские агрегаты стоимостью в шестьдесят восемь тысяч долларов, но этот тон слишком коробил мой абсолютный слух.

— Вы разве не понимаете… — начал воспитывать меня Кононенко, однако я не позволил, чтобы такой занятой человек занимался совершенно бесполезным процессом.

— Понимаю! — гаркаю на хирурга. — Я уже здесь. Чего вам еще?

— То есть? — слегка отшатнулся доктор.

Правильно, давно заметил: люди становятся добрее к собеседнику, если их с ходу ставить на место.

— Как чего? — ворчливо сказал я. — Вам же требуется вторая группа… СПИДа во мне нет, триппера — тоже, желтухой не страдал, зато резус в самый раз…

— Вы? — только и смог сказать Кононенко, оглядывая меня так, словно увидел впервые.

Из угла раздался явственный стон Рябова, не рискнувшего в такой ситуации сказать свое веское слово поперек моего тяжкого характера.

Девушка, положившая телефонную трубку, тоже смотрела на меня с таким изумлением, словно вместо живого человека в кабинете стоял давно вымерший мамонт.

— Не ожидали? — тем же наглым воспитательным тоном обращаюсь к Кононенко.

Доктор повернул голову в сторону девушки и сказал:

— Таня, готовьте…

Мне сильно хотелось добавить «пышную кровать», однако моему эстетическому вкусу Таня явно не соответствовала. Это только Гарик орет, как его папочка трахает все, что шевелится, а я вот какой морально устойчивый.

— Не ожидал, — чуть ли не с нежностью в голосе признался главврач.

— В прошлый раз вы тоже сомневались, — жестко напоминаю, как Кононенко довольно иронически отнесся к моему обещанию купить для его лечебницы необходимое оборудование.

— Я думал… — сказал доктор, но в это время Таня, решительно схватив меня за руку, стала ненавязчиво подталкивать в сторону двери.

Ишь, вампирка, свежей крови тебе захотелось, не терпится воткнуть в мою вену иглу…

— Кстати, Рябов, — торможу ее трудовой порыв, — извлекай наши одноразовые шприцы-катетеры. Придется Снежанке поделиться. Я не привык рисковать до такой степени.

Сережа принялся рыться в одной из сумок, а доктор Кононенко пожал мою руку и горячо замолол:

— Мне казалось, что вы тогда откупаетесь…

— От чего, доктор? — не понял я.

— Слишком богатым быть неприлично, особенно когда вокруг столько людей, нуждающихся…

— Стоп, доктор… Рябов, ты еще долго? Давай, время идет… Да, вот что, господин Кононенко, я этих людей нуждающимися не делал. К тому же привык платить по счетам. Даже собственной кровью.

— Не понимаю, — недоумевающе прошептал хирург.

И не поймешь, подумал я, направляясь за получившей все необходимое, вплоть до кровяного резервуара, Таней. А вслед нам донесся голос Рябова, вспомнившего о прямых обязанностях: «Не больше трехсот граммов!»

Согнув руку в локте, изображаю из себя болезненного в кабинете главного врача, спокойно покуривая сигарету. Райское место, никто не звонит, не дергает, на нервы не действует, и даже, несмотря на то, что где-то неподалеку находится Константин, от него гадостей тоже ждать не приходится.

Рябов сейчас его проведывает. Снежана спит, ее постоянно какой-то наркотой накачивают, одновременно снимая боль и действие вредных муравьев. Правильно, чем меньше тварь, тем от нее больше неприятностей. Небось от медвежьей слюны никто сознания не терял, а скунс — еще тот подарок, даже в сравнении с Константином.

Я после процедуры подсмотрел: Снежана, несмотря на болезнь, очень напоминает Спящую Красавицу из отдельной палаты. Зато начальника отдела снабжения поместили в общую. Вдобавок его самолично проведывает не кто-нибудь, а Рябов. Для улучшения самочувствия. Константину лишний раз Сережу увидеть — это такая радость; он бы с удовольствием предпочел два гонконговских шипа в собственной заднице одному визиту коммерческого директора.

Генеральный директор по доброте душевной решил к травмированному не наведываться, чтобы потом не гасить в себе сильного желания добавить щелбанов по отмеченному качалкой челу. К тому же на сегодня эксцессов хватает, а потому лишний раз с ним общаться не следует. Пусть отдохнет среди трудящихся масс, без группы прикрытия и попробует продолжать свои опыты над медицинским персоналом, рассчитывая исключительно на собственные силы. Мы б его на больничное питание перевели, но становится вдовой Снежане еще рановато.

Мой кратковременный отдых прервала какая-то телка, робко заглянувшая в кабинет главврача. Она все порывалась узнать мою фамилию, заранее приготовив карандаш с бумажкой, и при этом пыталась выяснить: отчего меня угораздило прийти на помощь неизвестному человеку?

Я ответил суровым голосом, что обязан сохранять инкогнито, однако телка оказалась настойчивой. Тогда-то, кивнув в сторону плечевой кобуры, висящей поверх пиджака, состраиваю рожу небывалого воодушевления. Точь-в-точь как у всяких дебилов-передовиков с агитационных плакатов из бывших времен.

— А мне сказали, вы — бизнесмен, — несколько разочарованно протянула девица.

— Так надо, — отвечаю суровым тоном.

— Как вы себя чувствуете? — начала обходить меня с флангов эта любопытная.

— Как Рихард Зорге, — ляпнул я и тут же поправился: — нормально.

— Скажите, что побудило вас…

— Ладно, — делаю вид необычайного одолжения, — меня побудил долг гражданина, христианина… так, дальше… По велению сердца… Сострадание к ближнему… писать успеваете? Милосердие, моральный кодекс строителя коммунизма…

Девица ошарашенно посмотрела на меня.

— Я действительно в свое время строил коммунизм, — не пытаюсь откреститься от собственного прошлого. — И вообще, люди должны помогать друг другу. Ничего особенного в этом нет…

Девица слегка усмехнулась и начала уже не осторожно проникать, а совершать прямо-таки кавалерийские наскоки в душу собеседника. Ладно, любопытная, подумал я, сейчас тебе полегчает, а вслух заметил:

— Мне кажется, каждый способен на такое. Вы ведь тоже можете прийти на помощь незнакомому человеку, как считаете?

— Не знаю, — откровенно призналась девица.

— Не скромничайте. Уверен, что это так.

Моя уверенность с ходу передалась телке, и она гораздо тверже ответила:

— Наверное, вы правы.

— Прекрасно, если вы свои убеждения, как и я, стремитесь доказывать делом, — несказанно радуюсь ее вере в собственное благородство. — Мне как раз помощь требуется. Так трахнуться захотелось…

После этих слов с ходу стало ясно: девушка самая настоящая трепачка. Вместо того, чтобы показать, насколько она разделяет гуманистические идеалы, телка мгновенно потерялась за дверью вместе со своим карандашиком и дурными вопросами.

Бизнесмен ее заинтересовал. Еще бы, случай небывалый. Другие-то все больше от своей совести деньгами откупаются, спонсируют всякие интернаты, дома инвалидов, в религию ударились. В церкви свечи ставят толщиной с собственные задницы, молятся истово, на храм щедро жертвуют. Только ведь в пиковом раскладе судьбы Господь от пули не защитит. Ведь для многих из вас — это спасение души исключительно от лукавого, человек должен жертвовать от чистого сердца, не рассчитывая при этом на чью-то поддержку. По своему опыту знаю, в качестве убежденного атеиста.

Ну помог ближней, ну и что? Я ведь действительно из тех времен, о которых телке говорил. Только уже тогда жил по законам, которые сам себе определил. И до сих пор уверен: человек человеку брат, если, конечно, это люди, а не звери в их личинах. А вы все тогда жили по скрытым волчьим законам, зато сегодня они наружу поперли, являя всему миру, во что превратились эти братья по классу и чуть ли не родственники в совокупности единого советского народа. Помню, когда в Армении случилось землетрясение, все помогать бросились. Кто работой, кто деньгами. Я тоже в стороне не остался, комсомол по всему городу ящики расставил для пожертвований, только успевал карманы опустошать. Зато сегодня российское судно прошло в миле мимо украинских моряков, терпящих бедствие. Те «SOS» кричали, пока не погибли, а у этих такой запас топлива, что самим впору святому Николе молиться, лишь бы до берега дойти. Откуда это? Да от нищеты, только она из людей волков творит. Что поделать, жаль погибающих, но своя тельняшка ближе к телу. Так и прошли мимо. Я бы не прошел. Вот такая между нами разница.

Отец мой в свое время тоже мимо терпящих бедствие не прошел. Море стало его могилой. А семья тут же из процветающей превратилась в нищую. По тем временам моряк был все равно что сегодня владелец престижного ресторана. Вот так отец, которого плохо помню, определил мою судьбу. Наверное, тех моряков наша жизнь чему-то научила; быть может, они и пришли бы на помощь тонущим в ледяной воде, но подумали, какая доля ждет их детей, если отцы погибнут…

— Ну что, доволен? — наконец-то я дождался Рябова.

— Еще бы.

— Тогда поехали. Будешь отдыхать. До субботы.

— Ты успеваешь?

— Уже успеваю, — обнадежил меня Сережа, протягивая плечевую кобуру.

И что за жизнь, ухожу из дома в потемках, возвращаюсь ночью, вдобавок ко всем делам меня чуть Трэш не прихватил, когда из машины вылазил. Вот скотина клыкастая, можно подумать, я сегодня мало крови потерял. Для полного счастья мне только не хватало нарваться на педрильскую засаду в холле.

С ролью кота успешно справилась Сабина.

— Несколько раз звонил Котя. В течение дня не смог с тобой связаться. Мне тоже интересно, где ты шляешься? — слегка раздраженно сказала жена. — Только не ври, что работал.

— Я тебе когда-то врал, дорогая? Просто забыл в кабинете телефон. Ладно, давай ужинать. Стакан томатного сока и пару тостиков.

— Проголодался? — заботливо спросила супруга.

— Ну ты же сама догадываешься, отчего у меня такой зверский аппетит.

— Она что, покормить тебя не могла? — с подковыркой спросила Сабина.

— Кто?

— Мариночка твоя любимая.

— Причем здесь Марина, дорогая?

— Только не говори, как ты утомился от своих напряженных трудов, — попытается завести долгоиграющую пластинку Сабина, однако мне пришлось тут же прервать ее бенефис:

— Я должен перед тобой оправдываться? Ладно. У меня действительно была встреча с женщиной. Довольна?

— Я так и знала! — торжествующим тоном констатировала супруга. — Хоть раз в жизни хватило сил признаться.

Вместо мгновенной исповеди о том, что мы вытворяли с невменяемой Иркой, мне, как всегда, пришлось сказать чистую правду:

— Да! Кстати, Гарик Пушкина все еще учит?

— При чем здесь ребенок?

— При том! «Итак, она звалась Татьяной». Ее белый халатик подчеркивал небывалую чувствительность, она сексуально склонилась надо мной и отсосала…

Сабина выскочила из холла с такой скоростью, словно в нее впился тот самый шип, благодаря которому мне снова предстоит спонсировать лечебницу железнодорожников.

— … триста граммов крови, — добавил я, подозревая, что этих слов жена не услышит из-за ее рывка с места, сделавшего бы честь самому Педриле.

Кота я нашел в библиотеке рядом с раскрытым томом все того же Пушкина. Гарика поблизости не наблюдалось, зато персидское отродье, бросив на меня весьма далекий от восхищения взгляд, продолжило раздирать своими когтями папиросную бумагу вместе с вклеенной иллюстрацией.

— Ну ты, скотина! — пытаюсь воздействовать на новоявленного книгочея, однако кот своим наглым поведением лишний раз доказывает, кто истинный хозяин в этом доме.

Рыжая дрянь дошла до крайней степени наглости, перестав замечать мое присутствие. Небось, появись вместо меня таракан, Педрило уделил бы ему куда больше внимания. Только вот незадача, тараканы в кошкином доме — большая редкость к явному неудовольствию этого наглого комка шерсти. Ничего, персидская интервенция, сейчас я тебе почитаю.

Вернувшись в библиотеку, убеждаюсь: Педрило все еще отдает должное классике. Грамотный кот, весь в Гарика, читать Пушкина в ином издании, чем «Брокгауз и Ефрон», воспитание не позволяет. Так, дряни кусок, к чтению приобщился? Теперь самое время еще больше повысить твой культурный уровень. На памятник Ленина можешь не рассчитывать, ты у меня музычку послушаешь.

Включив диктофон на полную мощность, с радостью убеждаюсь: пресловутая нота «ми» в четвертой октаве действует на мои нервы не так рьяно, как на мгновенно вздыбившего шерсть на загривке кошака. Педрило аж подпевать начал, ожесточенно шипя во все стороны. На всякий случай я не стал рисковать приобщаться вместе с ним к музыке и отправился ужинать.

Через несколько дней обязан быть в форме. Охота отнимает немало сил, порой так натопаешься, а тяжелая раскисшая земля все норовит намертво вцепиться в сапоги и без нее становящимися пудовыми ко второму часу блужданий. Вот и принял единственный допинг, который не обнаружил бы самый тщательный контроль. Контроля не боюсь, но более действенного метода привести себя в наилучшую форму без применения всякой химии самым что ни на есть естественным образом пока не придумано. Откачанная сегодня кровь завтра начнет восстанавливаться. А когда это происходит, организм включает дополнительные резервы, позволяющие с легкостью добиваться поразительных результатов в любой сфере человеческой деятельности. Правда, если не врать самому себе, можно было бы спокойно обойтись без этого допинга.

Скромность украшает человека — казалось бы, общеизвестная истина. Однако, помню, возразил маме, когда она заметила: ее дорогой сынок от скромности не помрет. Спросил, не знает ли она хоть одного человека в подлунном мире, скончавшегося с таким диагнозом? Или продолжать надеяться на то, что когда-нибудь чье-то вскрытие все-таки подтвердит справедливость ее упрека?

Давно это было. Тем не менее сейчас веду довольно скромный образ жизни, сижу в деревянной избе с дарящей тепло печью. Ни дать ни взять избушка, как в сказке, стоит одинешенька в гуще леса. Самого настоящего, неподалеку от небольшого озерца, окантованного тростником, поменявшим с холодами зеленый цвет на коричневый.

Эта избушка с пристроенной сбоку банькой — своеобразный памятник скромного образа жизни. Наверняка сегодня, глядя на нее, истинные хозяева леса невольно отмечают простецкую непритязательность своих отцов. В самом деле, они жили скромно, забирались в дремучую чащу подальше от людских глаз, охотились в свое удовольствие, куражились, отдыхая от важных дел, при том женский пол, само собой, в обиде не оставляли, даже когда пьянствовали. Здоровые были люди; выскакивали из натопленной по-черному допотопной баньки и босиком бежали по снегу к пруду, сверкая голыми задами. Может быть, именно здесь и зародился самый распространенный комплимент в характеристиках «живет скромно».

Однако цивилизация не стоит на месте. Отцов сменило более изнеженное нюхавшее неохотничий порох чужими носами поколение, которое не захотело жить по старинке. В нескольких километрах отсюда отгрохали современное строение, и не с черной баней, а современной сауной; чтоб не бегать к озеру с голым задом по морозу, при ней крохотный бассейн имеется, равно как и все остальное, необходимое непритязательным охотникам.

Зато мне приходилось вести скромный образ жизни; сижу-посиживаю в гордом одиночестве, белый ворон в самой настоящей лесной чащобе. В избушке на курьих ножках, если сравнивать этот домик со зданием, построенным неподалеку отсюда бесплатными солдатскими руками из стройматериалов, предназначенных для улучшения бытовых условий служивых нашего непобедимого лесного войска.

Войско оно войско и есть. Непобедимое, как само себя рекламирует. В конце двадцатого века в портянках ходит, кто еще на такое способен? Реклама — не только двигатель торговли, но и самомнения, а уж в дремучем лесу — подавно; те, кто привык пням молиться, в любую пакость уверуют. С незапамятных времен все охотничьи угодья поделены-переделены, зато это охотхозяйство появилось на свет сравнительно недавно, после того, как в нашем лесу дремучем у реки фантастической снова объявились зеленые.

Они нагло шарились по чащобам, правда, не орали: «Бей белых пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют» — но знамя предшественников подхватили. Естественно, на благо лесного общества и спасения родных дурнин с буераками. Орут, визжат, впечатление создают, а хозяева чащ лесных на них не сильно реагируют. Попривыкли, мало ли убогих воет все, что на умишко придет?

Тем более пущай эти калики сирые своих намерений не скрывают, называя себя прямым текстом именно зелеными, так ведь радиационные грибы их не колышут, вонючие отходы не интересуют и даже вредные производства, штампующие лесную продукцию в меньшем количестве, чем мутантов своими выбросами, зеленых тоже не печалят. Так надо для всеобщего дремучего блага, что поделать, жизнь у нас такая. Живи подальше от этого производства и хватай ртом озон с меньшим процентом гадости. Судьбу вымерших мамонтов даже последнему жуку-короеду разделять не хочется. Нехай он даже существует с того, что ежедневно дерево точит.

Жук простейший, не какой-то там зеленый, и то понимает — сгубит все деревья, потом впору зубы на полку класть, точить ими будет уже нечего. Но это еще когда настанет, а жрать сегодня все равно хочется, после нас, как известно, хоть потоп. С помощью реки, до середины которой редкая птица долетит.

Зеленые — не насекомые, втихаря нагло жрущие всеобщий лес. Они, наоборот, пищат во все стороны: бей жуков — спасай чащобу, а сами глазами ожесточенно вращают, решая, чего именно надо безотлагательно заслонять собой от гибели. И узрели в конце концов.

Сперва новоявленные спасатели всего, что не вымерло, сотворили разведку боем среди угодий, прикрытых дубовым листком с названием «Войскоохота». Именно в том месте, где собрался коллектив в чинах не ниже генералов. На наше святое лесное чувство коллективизма решились посягнуть, себе на уме бестолочи.

Генералы дружно запели, как от тайги до любых из морей ихняя армия всех сильней, и, кротко заняв оборону, послали вперед своих бывших подчиненных, калеченых-перекалеченных, но все-таки непонятно почему выживших под их мудрым руководством. Инвалиды слегка поорали в сторону общественного мнения, как теперь только самый ленивый не лягает лесные вооруженные силы, а затем, брякая костылями и медалями, уползли под кусты ждать своего последнего часа.

В самом деле, жалко их генералитету, на нем-то шрамов нет, руки-ноги целы, разве не позволит, чтобы пристарковатые калеки последние силы на забавы тратили? Они и так родному лесу все, что могли, отдали, а потому генералы торжественно клялись: бить зверя, согласно долгу по лицензиям, и за себя, и за них, и за того парня. Затем дали зеленым оборот, не прибегая к секретному оружию самого массового поражения под названием кирзовый сапог. Зеленые чуть ли не пожизненно стали похожими на свои любимые елки и березы не интересами, а цветом морд.

Еще больше позеленев от бессильной злобы, доброхоты все равно продолжали хотеть спасать, что не подохло, и рыскали по хорошим местам. Навстречу им из буреломов и чащ выходили более могучие защитники родной природы, выдвигающие навстречу захватническим ультиматумам уставные документы, служебные удостоверения и смачно сложенные кукиши.

Зеленые чуть было не капитулировали в своем стремлении спасти природу именно в лесу, стали на текущую рядом реку поглядывать. Ее тоже от гибели защищать надо. Здесь больше бацилл несъедобных и отходов, чем другой сбросовой пакости плавает, но иногда в мутной водичке и на рыбку повезти может. Чуть было туда не урыли дружным строем, однако из воды на всякий пожарный случай показался дядька Черномор со своей командой из тридцати трех богатырей-бригадиров, и зеленые тут же врубились, почему редкая птица до середины реки долетает, ну а чтобы до противоположного берега добраться — тут, как сказал классик, вообще базара быть не может. Богатыри они на то и богатыри, аппетиты у них соответствующие, опять же русалки, их ублажающие, и прочие обитатели мутных глубин не святым духом питаются. На безрыбье и раком станешь, поняли зеленые, тихо-тихо попятившись к лесу, не рискуя показывать тылы речному населению.

Другие бы на месте тех зеленых опустили руки и стали грызть деревяшку вместе с прочим лесным народом, однако защитники общественно-дремучих интересов решили биться за них до последней капли чей-то крови. Потому как уразумели: в лесу столько отличных мест, их всех захватить не каждому заграничному агрессору по клыкам, собственным вооруженным и прочим силам средств со служивыми на многочисленные гарнизоны не хватит. Лес-то огромный, нужно только затаиться, притвориться безмолвным деревом, пользуясь своей окраской, и высматривать. Тем более, караул, дичи становится все меньше, и даже издохшей от бескормицы козе ясно, кто виноват. Только те, кто плохо тащит на себе в лесную глухомань сено, чтобы кабаны-косули хоть что-то сожрали перед тем, как сами попадут на стол.

Зеленые защитники дикой природы наконец-то скумекали, кто повинен в оскудении и неправильном использовании лесных угодий. В самом деле, тут последний вурдалак, тупой от рожденья, дурной по образу жизни, и то бы догадался: охотник-генерал, пусть даже обязуется, но припас зверю на себе тащить не станет, иначе он может вместе с сеном престиж на землю уронить. К тому же вдруг кто-то из соседней чащи выскочит. Заорет дурным голосом, как сегодня генерал подкармливал вроде бы нашего зверя, значит завтра вполне может подхарчить другого хищника. И не из нашего леса, а их каменных джунглей, и не душистым сеном, а вовсе секретной информацией. Стоит рисковать, когда в дремучей чаще любое лыко в строку ложится? Чуть покажешься из-за дерева, любой тупорылый упырь от нечего делать или интересы свои преследуя, заорет: вот гад ползучий, выкрался из-за дерева против всего лесного народа, и не опорожниться в сторонке, а в аккурат на голову нашим идеалам. И будет прав в своих подозрениях; нечего выделяться даже благими намерениями, потому как в лесу для них одна награда — под дерн, на три метра, удобрять родную природу, чтобы она стала еще лучше.

В общем, генералитет и прочие высокопоставленные любители пострелять по движущимся лесным мишеням рисковать не стали. Тем более рассудили — вышли мы все из народа, нехай он без нас трудовым участием в охотхозяйствах мается, если отстрелочный прикупить хочет. А нам все эти формальности при охотничьих билетах совсем другой билет замещает. Он тебе и путевка на охоту, и в самую сладкую лесную жизнь.

Значит, киш, поганки зеленые, ваши предшественники тоже против наших саблями махали, а что вышло? Где они сегодня, травоеды, зато мы — самые настоящие бессмертные, так как лепим жизнь с вечно живого, и дело наше до сих пор точно такое. Наша смерть в яйце, на том самом крыльце, до ступенек которого никаким зеленым и прочим крашеным вовек не добраться. А до самих яиц — говорить смешно. Нате вам для отмазки Змея Горыновича, у него одна должность о трех головах. Первая для борцов с коррупцией, другая — для постоянных временных трудностей, а третья — черт с вами, пользуйтесь, спасайте природу. Рубайте, не стесняйтесь, пока не употеете. Змею Горынычу не привыкать, у него новые головы растут еще быстрее, чем вы своими конечностями размахиваете. Махайте, зеленые, до конца своей жизни, не перемахать вам.

Так зеленые, они же зверье защищают, станут ли редкого Змея рубить, тем более и без них дефективных желающих бороться с неистребимым злом в избытке. Ага, рассудили спасатели лесной природы, раз есть бессмертные, значит смертным они хоть что-то должны были для блезиру оставить, кость какую-то на разживу бросить. Чтоб рты были закрытыми, с костью в зубах орать непросто. Так мы тоже из народа, а он, давно замечено, привык безмолвствовать, вперед и с песней: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я».

И пошли сквозь чащу беззаветно преданные идее послужить лесному народу. Те самые смертные, на жирные угодья которых зеленые нацелились, почему-то всякими билетами размахивали — то участников какой-то полузабытой войны, то инвалидными.

Больные они и есть на свои головы, им всю жизнь на них гадят, а эти бестолковые до сих пор понять не могут: если кому-то надо, а этого нельзя по закону, так оно все равно его будет. Вот и вся диалектика спасения и борьбы в дикой природе.

Вы чего своими льготами размахались, новых лесных приоритетов не унюхали, паршивцы? Это вожди всегда бессмертные, а вы вообще воевали не в ту сторону, как открылось в последние годы, душегубы окаянные, симулянты великих сражений. Говорите, за свои права костьми ляжете? Ложитесь, мы не против, нам не вас, а природу спасать надо.

Зеленые с этими больными легко войну выиграли: брысь, убогие, с уже бывших своих угодий, согласно новому постановлению. Вы здесь прежде убой беззащитной дичи вели, а мы заповедник организуем, чтобы зверье плодилось на радость вовсе не вам, берданочники-кровопийцы, а всему прогрессивному зеленому человечеству.

Много времени не прошло, как зеленые снова повальную заботу обо всех проявили. У лесной державы трудности с валютой, а на нее — вся надежда, черт с ними, убеждениями, смотрим, как народец мучается — так больно делается, аж глаза сами себе выколоть готовы и уши смолой залить, лишь бы не видеть-слышать этих мучений-стенаний.

Надо облегчить жизнь народу — и все тут. Давайте разрешим ему, в виде, конечно, большого исключения, здесь немножко пострелять. Тем более должен же кто-то делать среди дичи естественный отбор, учитывая, что в этой местности последнего волка задолбал двадцать лет назад тогдашний первый секретарь района, который и сегодня состоит в числе активных охотников аж вселенского значения. Он, правда, уже не орет во все горло: «Весна приходит снова в лес, похвалим мы КПСС» — но все равно человек принципиальный по должности.

Вот тут зеленые ошибочку сделали. Нет, чтоб сказать: нехай заслуженный истребитель хищников здесь самолично хоть один отстрел сделает, и все бы было нормально. Тем более теперь он перед стрельбой шепчет наимоднейшее охотничье поверье: мол, буду дербенить наглого кабана как символ зажратости бонз-коммуняков, подрывающего своими клыками наш суверенитет.

Так нет, зеленые, себя большими хозяевами посчитав, пискнули о привлечении иностранных специалистов к всеблагому делу: дескать, будем пущать для охоты в заповедник исключительно их. Они, даже если сильно не хотят, все равно вынуждены валютой платить, потому как о наших деньгах плохо подозревают. Всяким простым смертным, каким позволено охотиться пешкодралом в местах, где при урожае одного зайца на гектар приходится сто двадцать стволов, об этом золотом решении для их же блага не сказали. Зато другие возмутились.

Как же это так, чтобы, допустим, младшее око лесного закона, не говоря уже о третьем помощнике второго заместителя министра лесных тропинок, не имели права стрелять, где им хочется, нравится и когда в голову взбредет? Правильно, нечего, сволочуги зеленые, перед иноземцами преклоняться, привыкли, что в Лесу Советов им самое лучшее принадлежало, до сих пор отвыкнуть не можете?

Ничего, иваны быстро зеленых на место поставили, чтоб престиж леса не роняли. Так и сказали им, выдернув на самый невзрачный травяной коврик: вы что, как бывшие так называемые хозяева ныне очень плохих угодий, своими зелеными мозгами двинулись? Мы вам кто, простые лесные жители, эти смердючие возделыватели полянок, рабы, то есть рабочие вредных всем, кроме нас, производств или недоделанная прослойка, недорезанная интеллигенция, жующая кору на деревьях? Мы — хозяева жизни и вышли из народа не затем, чтобы всякие зеленые над ним издевались.

Иностранцев вам захотелось? Да у нас этой зелени больше, чем у них, шаромыжников. Но теперь вы ее хрен вообще когда увидите, потому что за себя платить мы не привыкли, все вокруг лесное — все вокруг мое, так с детства петь обучены, а ваши бывшие районные заповедные угодья получили статус вселесных, и, в общем, пошли вон с нашего общенационального достояния дружными рядами. Можно к Змею Горыновичу. Другие его рубать утомились, а эта образцово-показательная тварь опять без дела в три глотки зевает. О суде даже не заикайтесь, это вам не сраное залесье, где любой придурок шмат земли с деревьями купить может и никого туда не пущать. Мы такой дискриминации во имя лесного народа никогда не допустим, зато, когда захотим, из любого зеленого устроим голубого до полного посинения. Можно и по решению того же суда.

Мы вам покажем до потери пульса, как без нашего трудового участия собирать валюту на благо родного леса. Нашли с кого пример брать, гниды синеющие: ваши сволочные залесные братья нас опять из себя вывели, так тут еще своя орда зеленая… Они, сволочи, лучшего друга нашего леса государственного секретаря господина Ульца под монастырь подвели своими воплями.

Господин хороший приглашение принял, вместе с нами охотился, а придворный придурок-фотограф, уже на повышение в говноеды переведенный, его с застреленным кабаном в обнимку заснял. Так ваши зеленые братья тут же завопили на весь свет белый: как это так, мало того, что секретарь стреляет зверушек, вдобавок еще и не в сезон. Чего добились паразиты? Всенародному лесному делу пакость сотворили; Ульца тут же в отставку, хотя он бил кабанов на нашей земле, не там, где дурацкие порядки стрелять не когда хочется, а в определенное время года.

Может, вы перед пинками на прощание против нас взвоете, когда мы только вчера с охоты? Били лосей немеряно, между прочим, под охраной родной армии, и чуть ли не под каждым кустом в нашем тылу стражник сидел. Это мы о простом человеке заботимся. Вдруг какой бестолковый на стрельбу прибежит, под пулю угодит или — еще хуже — подумает, что ему палить можно? Бахнет по лосю — и семь лет каторги в лесном болоте заработает, зато мы ничего другого, кроме удовольствия, поняли? Мы же просто обязаны всяких посторонних от уголовно наказуемых последствий охранять. А потому, пока живы, будем стоять на страже всеобщего счастья и не допустим, чтобы кто-то самолично хозяйствовал даже в крохотном кусочке леса.

Пусть даже в нем счетная палатка образуется, все деревья, блох и муравьев перепишет — не страшно, у нас в родном лесу согласно документам ничего своего нет, пень под задницей — и тот казенный. Тем более это порядок и учет леса, а что в нем творится — кого волнует. Нельзя разбазаривать по крохам наше всеобщее богатство. Допустить самоличника до того куска малого — сплошное непотребство. Потому что когда есть хозяин — это его, а когда нет — наше.

Усекли, наше, а не ваше. Если каждый хозяином станет, на кой тогда мы надо? Вернее, он, потому что вышли мы все из народа, дети семьи трудовой. Вышли — и все тут. Кстати, из родной партии тоже, но все равно бессмертнее Вечно Живого. У нас теперь другой курс, а также демократия, чтобы мы вас могли послать, а вы даже гавкать по такому поводу. В голос. На весь дремучий лес.

Орите, орите, у нас нет зон, закрытых для критики, в одной сплошной живем. Да здравствует свобода слова, которая на самом деле — теория выпускания пара. Да, мы плохие, мы никакие, ошибаемся, не справляемся, вы кричите, мы уже согласны. Вы только митинги устраивайте, плакаты рисуйте, кстати, про патриотизм не забывайте — мол, не отдадим трухлявые пни за оврагом чужакам — вчерашним братьям, хотя пни эти никому даром не надо. И пусть ваши отставные в срочном порядке братья тоже орут, да погромче, что эти пни паршивые вовсе не наши — подходит. И даже очень устраивает. Вы орите, хоть лопните, попрекайте друг дружку, зато мы, свое дело туго зная, будем доблестно продолжать начатое…

Вот тут-то сказочке самый настоящий конец пришел, потому что дверь в избушку открылась, запустив поток холодного воздуха, а вслед ему заявился вовсе не Дед Мороз, чтобы поздравить меня с наступающим Новым годом. Добрый дедушка с заплечным мешком — явный ретроград, веками ходит в тулупе и валенках, быть может, все на подарки детям тратит, на себе экономит. Зато господин Осипов на охоту простую канадскую дубленку нацепил и теплые сапожки фирмы «Сильстар», да и ружьишко его будет куда дороже посоха того деда, пускай он даже увенчает свою деревяшку не ледяной звездой, а бриллиантовой.

Петрович потопался у двери, стряхивая с сапог комья лесной раскисшей земли, неторопливо снял дубленку и молча присел за большой стол, отполированный локтями прежних отцов-охотников, положив на него рюкзак с фирменной дайвовской нашивкой.

— Ну вот мы снова встретились, — тихим приятным голосом сказал господин Осипов после того, как мне удалось выдержать долгую паузу.

— Это просто счастье, — отвечаю своим обычным тоном. — Что в рюкзачке? Кило динамита или лось целиком поместился?

— Строганину будете? — достойно прореагировал на мои слова Осипов и, не дожидаясь ответа, извлек из рюкзака бутылку водки с плавающим в ней красным перчиком, серебряные стаканчики и ровно нарезанные сдобренные специями полоски мяса.

— С удовольствием, — сказал я. — Проголодался, пока вас ждал.

— Крайним в цепи был, — пояснил Осипов, — только через полчаса удалось от коллектива оторваться.

— Такой охоты из-за меня лишились, — чуть ли не огорчаюсь за Петровича, а тот, разлив водку по стаканам, чуть ли не с печалью в голосе заметил:

— Не люблю охоты, кстати, многие их тех, кто на нее регулярно ходят, тоже не испытывают особой тяги к этому времяпрепровождению. Однако что поделаешь, так принято.

— Не мы придумываем правила игры, не нам их нарушать, — выдаю одно из своих любимых изречений.

— Вот именно, — пристально посмотрел на меня Петрович и тут же добавил:

— Будьте здоровы!

— И вам того же, — залпом выпиваю водку, закусывая свежей олениной.

Петрович бросил в рот кусок мяса, затем молниеносным движением сыпанул на ладонь белую горсточку из обыкновенной пластмассовой солонки и отправил ее вдогонку за олениной. Да, Осипов любит соль не меньше, чем тот, кем он сейчас закусывает.

— Итак, нам снова придется работать вместе, — начал господин Осипов.

— Вот именно. Придется. Чувствую, вы этим не очень довольны, — буркнул я.

Петрович улыбнулся:

— Вы просто в своем амплуа.

— Воспринимайте меня таким, какой я есть…

— Потому мне показалось — вы все-таки чем-то недовольны.

Теперь пришла моя очередь пристально смотреть на господина Осипова, однако этот взгляд он легко выдержал и снова протянул руку к бутылке.

— Ну, как говорится, между первой и второй…

— Хватит, — несколько резко прошу и тут же поясняю: — Предпочитаю беседовать на трезвую голову. Перед нашей встречей даже дикторской таблетки не принимал, не говоря уже о других.

Господин Осипов не стал удивляться, доказывать, насколько чисты его помыслы, намекать, что он и химия — два взаимоисключающих понятия.

— Хорошо, — тихим голосом сказал Петрович, оставляя бутылку в покое. — Сразу хочу заметить…

— Нет, давайте кое-что оговорим. Я не привык работать по найму.

— Да?

— С некоторых пор, по крайней мере. Тем более в этой партии условия игры с самого начала диктовали вы.

Я их принял. Понимаю, вы хорошо изучили мой психологический портрет, привычки, вкусы…

— Кстати, о вкусах, — перебил меня Петрович, потеребив мочку левого уха, — в последнее время вы пристрастились к полковникам…

— А вы — к фотографам, — вырвалось у меня, и потому пришлось не наблюдать за реакцией собеседника, а добавлять, причем в срочном порядке, иначе Петрович с ходу бы догадался — я располагаю сведениями о судьбе человека, снявшего его вместе с Арлекино и Леди Джей:

— То есть фотографу… Кроме того, нанесли моей фирме большой материальный ущерб. Права на грудь безвременно усопшей Лидочки были куплены на десять лет вперед. По поводу моей гусиной охоты и господина Никифорова вы, надеюсь, распространяться не станете? Кстати, спасибо за подарок, однако Арлекинин мне понравился куда больше.

— Я не мог иначе поступить, — не стал оправдываться, а лишь констатировал факт господин Осипов, и стало ясно, что положение несколько выправилось. — Тем более вы человек — плохо предсказуемый. К тому же, если бы сразу согласились с предложением господина Вершигоры, я был бы крайне удивлен.

— Ничего удивительного, — слегка укрепляю пошатнувшиеся позиции. — Ни один серьезный бизнесмен с ходу не отвечает положительно на самые заманчивые предложения. Я — человек дела, однако Вершигора не предложил мне ничего существенного, кроме положительных эмоций. Да и то, как понял, платить за них пришлось бы из собственного кармана.

— Понятно. К этому вы не привыкли?

— А вы?

— Осмелюсь вам напомнить, что в свое время вы давали подписку о сотрудничестве с нами, — добродушно заметил Петрович.

— Помню, — спокойно замечаю в ответ. — Во время нашей первой встречи. Вы тогда сказали, что это лишь страховка по поводу судьбы некого оперативника, которого мне предстояло внедрить в преступную среду.

— Однако подписка до сих пор остается в силе.

Мой смех был слишком громким даже для собственных ушей.

— Извините, — промокаю платочком краешек глаза. — В последний раз меня так сильно рассмешил господин Никифоров. Не без вашей помощи.

— Оставим это, — властным тоном сказал господин Осипов. — Давайте говорить серьезно. У нас не так много времени.

— У вас, — подчеркиваю в ответ. — У вас не так много времени… Но, если вы хотите говорить серьезно, извольте. У вас имеется моя подписка о сотрудничестве. Если разобраться, она мой, а не ваш козырь. Быть может, я веду именно такой образ жизни и мне многое сходит с рук оттого, что оказываю вам услуги? По крайней мере, так принято. С другой стороны, к моему великому сожалению, в той бумажке идет речь об оказании слуг несуществующему ведомству несуществующей страны.

— Верно. Но если о ней станет известно, думаю, вы будете чувствовать себя менее комфортно, — слегка придавливает господин Осипов.

— Ни в коем случае, — следует с моей стороны реакция жизнерадостного придурка, — ведь я не политик, не чиновник. Это во-первых. А во всех вторых-третьих, такого никогда не произойдет. Потому что вам самим это невыгодно. Ну кто не стукач в нашей великой почившей стране? Представляю, что начнется, если кто-то, чтобы окончательно решиться на самоубийство, пойдет на такой подвиг. Он же три четверти действующих агентов раскроет, тех, что сегодня занимают весьма ответственные посты… Сомневаюсь, что именно моей персоне выпадет честь открыть этот список. Дурные примеры, они ведь заразительны. Но даже если такое случится, я не слишком рискую. Кроме моей расписки, у вас нет ни единого документа. Хоть бы какой-то завалящий донос о том, что нынешний руководитель патриотического движения «За солидарность в обществе», а тогда преподаватель марксизма-ленинизма рассказывал мне анекдот о товарище Брежневе. Однако я не настучал вам об этом.

— Отчего же? — наконец-то улыбнулся господин Осипов.

— Потому что мне не было смысла докладывать о коллегах-стукачах, а вам — проверять сексота на ацетон.

Петрович сперва отправил в рот очередной кусок мяса, тщательно прожевал его и лишь затем стал рассуждать вслух:

— Если бы вы хотели торговаться, так сюда бы не пришли. Следовательно, мы можем перейти к делу.

— Согласен, — замечаю в ответ, хотя легко бы мог опровергнуть его слова. — Итак, чего вы хотите? Только конкретно.

— Перестаньте играть словами. Вы это любите, однако времени действительно мало. Сами понимаете, предстоящая операция и в ваших интересах.

— Понимаю. Однако не только в моих. Отчего именно я должен рисковать? Из очень многих людей, которым не по душе возможные события, мне лично они грозят в самую последнюю очередь.

— Вот вы и ответили на свой вопрос в качестве незаинтересованного лица. Переходите, пожалуйста, к делу.

— Ладно. Допустим, я, так сказать, ворон, резко отличающийся цветом и интересами от остальных, что при инфильтрации играет на пользу…

— Мне эта терминология не очень нравится, — откровенно признался Петрович. — К тому же нанять вас невозможно. Сотрудничество — вот о чем идет речь. Не такое, о котором вы распространялись.

— Вот именно. Оставим в стороне теорию, перейдем к практике. Вы хотите, чтобы я подобрался к Сабле и исполнил его. Верно?

Господин Осипов придал своему лицу весьма безразличный вид.

— Учитывая уровень клиента, эта работа, кроме прочего, потребует значительных финансовых затрат, — продолжаю свои расчеты. — Не считая личного, так сказать, трудового участия…

— Бесплатного, — ухмыльнулся господин Осипов. — За такое удовольствие вы бы еще и приплатили. Даже не представляете, насколько хорошо я вас изучил.

— Это я давно понял. Чуть позже нашей беседы с генералом в гостинице «Британия». Только в ваших рассуждениях есть небольшая ошибка. Я привык играть, преследуя исключительно собственные интересы…

— …и ублажая, извините, ангельский характер, — слишком небрежно добавил Петрович. — Потому не будем более откладывать обсуждения ваших интересов. Все, что скажете — вот такая постановка вопроса.

— Да? Хорошо. Хочу стать президентом…

— Снова шутите.

— Отчего вы так решили?

— Власть вам в тягость. Вы-то наверняка считаете: пусть политикой занимается тот, кто не способен не большее. Потому ответьте на мой вопрос предельно серьезно и будем считать — мы договорились.

— Миллиард долларов.

— Это тоже несерьезно, пусть даже цена вопроса мне не кажется слишком завышенной. Сами понимаете почему.

— Понимаю. Потому давайте обойдемся в нашем разговоре без презренного металла. В конце концов, я действительно, пусть даже не так, как другие, но заинтересован в том, чтобы в стране не организовалось сообщество с полномочиями, позволяющими раздевать до нитки всех и каждого. Потому ограничусь лишь некоторыми документами. Меня вполне устроят описи и адреса секретных спецхранов произведений искусства, вывезенных в свое время из Германии.

— Особый архив в Москве подойдет?

— Нет, конечно.

— Да, вы не зря туда летали, — покачал головой Петрович. — Хорошо. Обо всех, конечно же, речи быть не может. Выбирайте страну, кроме…

— Украина.

— Отчего не Белоруссия?

— Чтобы на всех хватило. Белоруссия пострадала больше Украины, потому в сорок пятом…

— Не поражайте меня своими глубокими познаниями. В конце концов, это ваша профессия. Думаю, что трех объектов вам вполне хватит.

— На выбор?

— Мой выбор.

— Тогда — наш выбор.

Петрович слегка раздраженно сказал:

— Вы ведь прекрасно понимаете, что решение этого вопроса не только в моей компетенции…

— Тем не менее, я настаиваю. Иначе сделка не состоится. Вы мое слово знаете.

— Хорошо, давайте так: вас в первую очередь, конечно, же интересуют произведения живописи.

— Отчего же? Книгами тоже торгую…

— Ну так вот. Давайте заканчивать торговлю. Считайте, я буду соблюдать ваши интересы. Устраивает?

— В том случае, если партнеры доверяют друг другу. Потому предлагаю: я получаю в качестве аванса опись и адрес наименее ценной точки хранения и делаю надлежащие выводы.

— Согласен. Теперь о главном…

— Вот именно. Меня интересует, когда я получу документы?

— Через недели две. Подходит?

— Вполне.

— Да, приходится торопиться. Время поджимает. Детали операции обговорите с генералом.

— После того, как получу аванс.

— Хорошо. Я ведь знал, умные люди всегда сумеют договориться. Скажите, у вас не было забавной мысли по моему поводу?

— Конечно была, — искренне сознаюсь я. — Более того, руководитель службы моей контрразведки предлагал вас убрать. Сегодня. С помощью тех самых часов и дистанционного управления.

— Дурная затея, — улыбается Петрович, словно речь шла не о его жизни.

— Еще бы, однако поймите его правильно. Именно он отвечает за полную безопасность фирмы, о бизнесе приходится думать мне… Кстати, благодарю за подарок. Позвольте в знак нашего дальнейшего сотрудничества преподнести вам ответный.

— Спасибо, — искренне сказал Петрович, разглядывая ножик.

Булатный клинок, золотая рукоять, украшенная живописной эмалью, позолоченные устье и петелька для подвешивания ножен — достойный ответ за «Танцующего орла».

— Между прочим, — поясняю на всякий случай, — работа мастера Таки, клейма без лупы вам не разобрать. Когда-то находился в коллекции князя Паскевича. Я бы вам саблю подарил, однако мне это еще предстоит сделать. Кстати, до сих пор не понимаю — почему вы не знаете… Или, быть может, не хотите говорить?

— Мы действительно не знаем, к чему мне вас обманывать, усложнять задачу? Существует группа людей, он — один из них, но кто именно, выяснить пока не удалось. Детали есть, генерал расскажет.

— Кое о чем он не скажет при большом желании.

— Например?

— Знает ли Сабля о вашем интересе к его особе? Догадывается, что против него последуют ответные действия? Это усложняет мою задачу, не говорю уже о возможно принимаемых контрмерах.

— У нас с вами на догадках работать не принято… Конечно, он понимает — мы не будем сидеть сложа руки, возможно, он уже начал контригру, не ожидая начала нашей. Некоторое внимание проявляется… Во всяком случае, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы наша встреча состоялась втайне даже от очень близких людей. Буду предельно откровенен: вам придется поломать голову, на чем завоевать его доверие.

— На дружбе с господином Мельником.

— Это было бы еще грубее, чем срывать ломом замок сундука на глазах у хозяина. Все шутите.

— Вам же известна моя манера поведения. Словом, господин Осипов, я готов…

— Ну раз готовы, вам следует подписать один документ.

— Это еще зачем?

— Сами ведь говорили, старый потерял почти всякую ценность. Даже для вас. Не так ли?

— Ничего подписывать не стану. Можно подумать, если сработаю вхолостую, вы меня в суд потащите, чтобы я аванс вернул. Кстати, о нем не забудьте… А если захотите меня убрать, так живем не в период проклятого застоя, когда сексот для соблюдения видимости законности сам себе подписывал приговор за разглашение в стандартном документе по поводу сотрудничества… Только вот незадача, подписывай — не подписывай, убирать вы меня все равно не станете. Был бы хоть один процент такой вероятности, мы бы с вами не встретились.

— Знаю. Элементарная подстраховка, но самая надежная. Мне одно время казалось, вы раньше в Москву рванете. Да, я в вас не ошибся. Только вот отчего упорствуете? Это ведь всего лишь формальность.

— Сегодня формальность. Но что будет завтра — не знаю. Вы ведь этого тоже не знаете.

— Мне другое известно. Мы будем всегда.

— Тогда тем более вам эта бумажка не требуется.

— Не скажите. Порядок есть порядок. Будем считать, вы проявили характер, однако такое упорство, не скрою, начинает вызывать подозрение.

— Я и так рискую, — буркаю в ответ на абсолютно справедливое замечание. — Но вам этого мало, необходим еще своеобразный дамоклов меч. Иди знай, вдруг через двадцать лет он на мою голову обрушится? Хватит с меня этих старинных традиций. И без того существует вероятность, что наша возможная встреча с Саблей сложится не в мою пользу. Вообще удивляюсь, как это вы не стали намекать об озабоченности по поводу судьбы отчизны, что мы все в ответе, готовы жизнь положить…

— Прекратите! — твердо сказал Петрович. — Между прочим, ради этого, быть может, и стоит жить.

— Ну да, как сказал поэт: «Я жить хочу, чтоб Родине отдать последний сердца движущий толчок и чтобы, умирая, мог сказать, что умираю за Отчизну-мать». Вы-то, конечно, разделяете его точку зрения…

Петрович усмехнулся, разлил водку по стаканчикам, а затем тихо сказал:

— Его точка зрения для меня более приемлема, чем ваша. Вы сейчас скажете, что последний толчок готовы отдать родине. Но только не сердца. Просто толчок, тот самый… Давайте выпьем за удачу.

— Мне бы хотелось произнести несколько иной тост. Если вы, конечно, не против.

— Пожалуйста. Любопытно, чего вы себе пожелаете?

Подняв стаканчик с водкой, я, как и собеседник, тихо сказал:

— Не принято тосты под водку толкать, но… Ладно, не дворяне наши предки… За них хочу выпить. Один из моих прадедов был мельником. Мельницу, понятно, отобрали, но я знаю — она до сих пор функционирует. Сам видел, проезжая через мост над рекой Соб… Да, так я хочу выпить вовсе не за широко проводимую приватизацию и того, кто в результате станет очередным хозяином мельницы моего прадеда. Кстати, он ради нее пошел защищать родину, жизнь отдал. Второй прадед тоже отдал жизнь. За ту же родину, лишь бы у первого эту мельницу отняли… Четыре моих прадеда лупили друг друга смертным боем за одну и ту же родину, кому понять такое? И было у меня два деда. Оба в сорок первом году полегли, опять-таки за родину, ту самую, которой уже нет. Помню, раньше каждый день радио воспитывало песней: «И где бы я ни был, что бы ни делал, пред Родиной в вечном долгу»… Да, но, кроме этого долга, который посильнее, чем все ваши расписки, был еще один… Интернациональный. Из-за него погиб мой отец… Так вот, я считаю: мужчины нашей семьи заплатили своими жизнями навеки вперед за всех потомков, причем оплатили несуществующие долги. Им уподобляться и разделять вашу точку зрения я не намерен. Вот за это и выпьем!

— Подписывать будете? — закусив, спросил Петрович.

— Сами понимаете. После такого тоста как-то не хочется. Не настаивайте. Для пользы дела.

— Хорошо. Но не для пользы дела, а учитывая некоторые особенности вашего характера, — посмотрел на часы Петрович и пошел к двери.

— Да, — бросаю ему в вдогонку. — было бы глупо с моей стороны напоминать: не пошевелюсь, пока не смогу убедиться, что ваши сведения об интересующих меня объектах…

Петрович надел свою шикарную дубленку и сказал на прощание:

— Это не составит особого труда, а у вас не займет много времени. До свидания. Желаю удачи.

— Всех благ, господин Осипов, — говорю в сторону закрывающейся двери.

Эх, избушка, избушка, лес сказочный, где опасность на каждом шагу. Все знает Петрович, все просчитывает, однако одного так и не понял. Отчего я подписываться не стал. Правильно, характер своеобразная маска рубахи-парня, смеси плейбоя и ковбоя из вестерна-спагетти, до того она ко мне прилипла, иногда самому кажется подлинным лицом. Я ведь чуть было Косте не уподобился, все думал перед встречей с Петровичем: стоит представление устраивать или нет? Не решился, хотя со стороны это было бы смешно. Представляю, как после нашего полюбовного договора я отстегнул бы с ширинки джинсов знак «Ударник коммунистического труда десятой пятилетки», пришпилил бы его на свою широкую грудь и с радостью на лице поведал: готов ради любимой родины идти воевать Саблю, пусть даже ценой собственной жизни, но добиться победы.

Только вот Петрович — парень умный, так недолго и переиграть. А за перебор в наших играх — одна расплата. Главное, расписку не дал, вот в чем заключалась опасность. Потому что один ход дважды изредка повторяет только великий игрок, а я не так давно этим пользовался, потому и опасно прежним способом испытывать судьбу, спасибо ей уже за то, что вывезла.

Если бы Петрович получил расписку, не сомневаюсь, он ее к уже где-то хранящейся приложил бы. Вполне возможно, при этом старую даже уничтожил, к чему она, свидетельство моего желания приносить максимальную пользу своей родине, которая существует ныне лишь на старых географических картах. В той стандартной подписке речь только о Союзе шла, про лес дремучий на его территории — ни единого слова. Страны новые — подписки прежние… Только вот Петрович стал бы сильно удивляться, подозревать меня, а это нежелательно. Ведь знаю, никакой подписки в природе нет, я слово дал — и хватит, Вершигора не только тогда, но и впоследствии сумел убедиться, чего оно стоит.

Усмехнувшись, я допил остатки водки. Если Петрович такой зацикленный, пусть считает, что ему вполне хватит и одного моего автографа. К чему человека разочаровывать, тем более педанта? Он ведь не подозревает, что спустя несколько дней после того, как ту давнюю бумажку укрыли в самом надежном архиве, все буквы на ней растворились в прямом смысле слова и, полностью исчезнув, остались лишь в прошлом, куда, как я убедился с помощью того же Петровича, вернуться невозможно.

Чернила у меня хорошие, иногда и сегодня ими пользуюсь, естественно, в особых случаях. Простенькие чернила, состоящие из смеси йода и декстрина в нужной пропорции. Если люди сильно хотят, чтобы ты что-то подписал, даже с явным нежеланием, отчего не сделать им приятное? О всех людях речи нет; после этой беседы мне удастся порадовать исключительно Рябова.

Выпавший поутру снег, прикрыл легким пушистым ковриком выбоины на тротуарах города и стал превращаться в грязную массу, размешиваемую пешеходами. Новый год не за горами, значит, пора снова цеплять на себя личину доброго Деда в валенках и раздавать скромные сувениры деткам, с нетерпением ждущим этого праздника. Посыплются из моего весьма объемистого мешка всякие мелочи, вроде норковых шуб, бытовой техники и прочих конфетти зеленого цвета, к которым детишки питают особое пристрастие. Особенно те, что успели превратиться в самых настоящих взрослых, однако по-прежнему ведут себя с той очаровательной детской дурацкой непосредственностью, благодаря которой им все сходит с рук.

Какой Дед Мороз без Снегурочки; он ведь все больше роль грузчика выполняет, мешок на себе тарабанит, а подарки деткам раздает его внучка в атласной дубленке и высоком, покрытом жемчугами кокошнике. В нынешнем году Снегурочка будет не такой, как в прошлом, когда ее роль традиционно исполнял мой генеральный менеджер, которому сейчас сильно должно полегчать. У болящего улучшится настроение и сердце заработает ровнее, когда узнает: доведший его до сердечного приступа начальник отдела снабжения примял задом больничную койку с такими хорошими симптомами, какими генеральный менеджер наверняка мечтал собственноручно наградить Костю…

Снегурочка у меня просто замечательная, вряд ли кто-то станет сомневаться, что она не настоящая, выскочила из самодеятельности, а вовсе не из далекого, покрытого инеем леса. Еще бы, волосатее Кинг Конга, дубленка вовсе не атласная, зато вместо набрыдшего кокошника — фонарь под глазом. Правда, такая, с позволения сказать, Снегурочка, уже лишилась своей главной драгоценности в виде серебряной фляги и смотрит на окружающий мир, словно ему осталось существовать считанные минуты. С таким-то настроением и внешним видом не подарки раздавать, а противогаз мерять, демонстрируя готовность к химической войне.

Войн нам не требуется. Мы люди мирные, оттого как наш бронепоезд постоянно под парами стоит, и фонарь под инженерским глазом — вовсе не сувенир от ментов, которые стали намного скромнее, узнав, на кого посмели поднять полосатую палку.

В мой кабинет главный инженер вошел вовсе без предпраздничного украшения на морде, правда, уже с несколько воинственным видом, копируя с порога поведение своего собутыльника. Менты, псы позорные, суки лягавые, возмущался волосатый специалист народного хозяйства, осмелились держать в «телевизоре», как какого-то бомжа, такого выдающегося человека.

Хорошо, что эти речи слушал я, а не те, кому они адресовались. Мы бы с ходу в хаос погрузились: от его грозных гарантий менты в едином порыве позастреливались бы на месте, лишь бы главный инженер не приступил к реализации своей страшной мести.

Учуяв хорошо знакомый запах, я сразу понял, каким обстоятельством вызвано такое бурное поведение, и на всякий случай попросил ответить на один вопрос, прежде чем главный инженер отправится делать, в том числе оскорбившим его, вырванные годы, а затем — раздавать подарки.

— Откуда я знаю, как это сюда попало! — рявкнул он в ответ, для пущей убедительности тыкая пальцем в громадную рюмку. — Меня оно харит? Значит так…

— Нет, эдак, — слегка устало замечаю, потирая виски, и предлагаю:

— Доставай свою флягу. Мне срочно нужно подлечиться.

Главный инженер тут же прекратил рассказывать о том, что уже сегодня в городе не останется ни одного мента без набитой морды, просиял, полез в боковой карман и извлек тару с драгоценной влагой.

— Какая красота, — любуюсь этим вечным источником наслаждения подчиненного и вместо того, чтобы извлечь из бара рюмки, ставлю фляжку на книжный шкаф.

— Не имеешь права, — прокомментировал мои действия главный инженер, намекая о наглом попирании прав рабочего класса новоявленным капиталистом.

— Не волнуйся, захочешь — заберешь, — успокаиваю будущую Снегурочку, став рядом с ней.

Молниеносным движением выхватив из кобуры «ЗИГ-Зауэр», посылаю пулю в эту набрыдшую хуже Педрилы флягу. Кот под воздействием культуры слегка исправился: ходит по дому с опаской, от меня шарахается, к библиотеке подходить боится, и больше того, этот алкоголик даже валерьянку не вымогает. Теперь пришла пора отучивать его волосатого коллегу от пристрастия к несколько иной выпивке, иначе самому впору на валерьянку переходить.

Пуля прошила тонкие серебряные стенки, застряла над шкафом, а драгоценная влага стала струиться вовсе не туда, куда постоянно стремилась вылиться из этой фляги. Главный инженер даже не успел открыть свой рот, буквально через несколько секунд после выстрела он без сознания лежал на полу.

Вообще-то он мужик здоровый, я и не предполагал, что последствия потери главного фетиша скажутся на поведении главного инженера таким образом. Это гимназистки и экзальтированные дамы чуть что — сразу хлоп и в обморок. Правда, делали это они самостоятельно, без помощи посторонних лиц.

— Ты что натворила? — спрашиваю у Марины, пряча пистолет в кобуру под мышкой. — И так все кому ни лень вместо работы прохлаждаются, особенно твой любимчик Костя. Или ты считаешь, что в больнице слишком много свободных коек, на полставки к ним устроилась рекламно-действующим агентом? Пользуйтесь услугами нашей травматологии! Самые дешевые цены! Не проходите мимо морга! Ваши гробы — это наши проблемы!

Марина ошарашенно посмотрела на меня и поняла: добивать главного инженера не стоит. Секретарша стала приводить поверженного в чувства, а до меня дошло: высказанные претензии были несправедливыми. Разве как-то иначе могла повести себя хранительница моего тела, услышав выстрел в кабинет?

— Мариночка, объявляю благодарность с занесением в личное дело, — радостно сказал я, наблюдая, как главный инженер почти самостоятельно становится в ту самую позу, каковую торжественно клялся придать всем ментам города.

— Ты извини, — бормотала Марина, помогая встать с четверенек подобию непонятно куда девавшегося Снежного человека.

Раньше, помню, каждый год объявлялся в горах Снежный человек. Кто только его не искал, даже Вооруженные Силы, однако им было гораздо легче теоретически доблестно противостоять американской военщине, ежедневно стремящейся порушить нашу мирную жизнь, чем найти более свежие следы этого возможно замаскированного волосяным покровом звездно-полосатого диверсанта. Нате вам, Марина за секунду со всеармейской задачей справилась: те звуки, что издает шатающееся во все стороны волосатое существо вряд ли самый великий лингвист охарактеризует как человеческую речь.

— Иди, Марина, — командую я, констатируя, что присутствую при зарождении новых традиций фирмы.

Еще бы, Бойко вышел отсюда с фонарем на скуле, главный инженер пойдет раздавать подарки при синяке под глазом, ну, а когда в мой кабинет попадет отрихтованный Костя, он тоже вряд ли не нарвется на комплименты.

Проклиная себя за невиданное великодушие, извлекаю из бара бутылку коньяка, чтобы скоропостижно излечить главного инженера самой полезной для его организма микстурой. Травмированный тут же слегка ожил, булькнул одним глотком сто граммов, горестно посмотрел в сторону истекшей до пулевого отверстия фляги и ничего не сказал. Наверняка понял: доказывать сейчас что-то — себе дороже, тем более морда у него как будка, мест для очередных фонарей на ней сколько угодно.

Будем считать все эксцессы исчерпанными, — сказал я, на всякий случай пряча бутылку. — Ты сперва займись подарками, а уже во время новогодне-рождественских каникул приступай к реализации своих военных действий по отношению к ментам.

Главный инженер чересчур нахмурился, молча кивнул головой, подбросил ключи от машины вверх, молниеносным движением поймал их, доказав, как здорово ориентируется в пространстве со временем и отправился справляться с поставленной задачей.

— Возьми трубку, — скомандовала Марина.

— Кофе завари.

— Хорошо.

— Двойной.

— Ладно.

— Пару порций.

— Не получишь, — снова позаботилась о моей на этот раз сердечно-сосудистой безопасности Марина и отключила связь.

— Ты еще не вылечился? — горестным голосом спросил Гершкович.

— Нет, — предельно честно отвечаю ему, прекрасно понимая, на что намекает Котя.

— Я так себе догадываюсь, ты долго болеть будешь, — заныл на другом конце провода хозяин фирмы «Олимп», — до самой смерти, чтоб ты жил сто двадцать лет… Слушай сюда, а твои люди из бумаги зерно не жрут?

— Котя, они, сволочи, только документы со стола крадут. Это же бумажные, а не пшеничные человечки, усекаешь? Такие падлюки… Распространяются, главное. Наверняка уже в другие офисы перебрались. Ой, Котя, у тебя партнеры по всему миру, позвони им…

— Ты серьезно?

— Или. Особенно в моем состоянии. Так вот, на другой стороне земного шара всю дорогу инопланетяне высаживаются, в людей влазят, пакости состраивают, хотят их цивилизацию раскурочить. А нам никаких голливудских инопланетян не требуется, когда своих бумажных человечков уже девать некуда…

— Я все понял, — перебил меня Котя, — только слушай сюда внимательно. Эти человечки не такие вредные. Они для пользы дела нужны.

— Моего дела?

— Ты не один на свете… Такой заболевший. Да, так вот чего я тебе имею сказать, кончай других людей доводить до своих болезней. Потому что даже я могу заразиться.

— Ну так подлечи меня, Котя, это же в твоих интересах.

— Серьезно?

— Конечно. Сам подумай…

— Уже подумал. Цена болезни слегка загилена…

— Это температура вверх прет.

— Если сбросить пару градусов с кила веса, больному с ходу сделается легче, — делает медицинское заключение Котя.

— При одном условии.

— Каком интересно?

— Машина «скорой помощи». Сегодня бензин так дорого стоит.

— Ладно, чего для больного не сделаешь. Давай вылечивайся, чтоб ты мне был здоров, — сказал Котя, и я услышал в трубке короткие гудки.

Хорошо то, что хорошо кончается. Интересно, станет ли напрягать меня Гершкович, когда племяш главбуха потащит в суд мента-генерала? Нет, я ведь здесь ни при чем, молодой человек не в нашей системе трудится, и вообще, какие претензии, пусть даже настроение моего бухгалтера сильно улучшится. Рискует его племяш; после такого иска заявителя стоит на медицинское освидетельствование отправить. Не уверен, что врачи его нормальным признают: чтобы пацан сопливый решил с главным ментом губернии судиться — редкий случай в медицинской практике. Такой и без предварительных анализов на слегка поехавшего тянет. Ему старое ружье оставлять опасно, не говоря уже о разрешении на покупку нового.

Как бы то ни было, возможно, медицине над племяшом главбуха предстоит попотеть, чтоб вел себя подобно нормальным людям. Зато другого больного врачи сумели поставить на ноги. В этом пришлось убедиться, когда Воха затащил в мой кабинет легкого на помине начальника отдела снабжения с перемотанной, как у Павки Корчагина, головой. Да, я не ошибся, наша медицина на ноги его явно поставила, о голове начальника отдела снабжения речи не было. Переть против природы даже в наимоднейшими пилюлями — дело, увы, безнадежное.

— Выписали, — кивнул на болящего с перепуганной мордочкой заместитель коммерческого директора. — Досрочно…

— Так, — радостно потираю ладони, глядя на вжимающегося в кресло Константина, который, по всему видать, уже больше опасается меня, чем Вохи. — Андрей, как Снежана?

— Гораздо лучше. Новый год встретит дома.

— С таким-то счастьем, — киваю в сторону разукрашенного с помощью качалки начальника отдела снабжения.

— Повезло Снежане, что и говорить, может, ее еще больше обрадовать, повесить это чудо на новогодней елке?

— Не мешало бы, — отчего-то потер костяшки правого кулака Андрей, и по виду начальника отдела снабжения я легко догадался: Костя уже согласен самостоятельно вешаться на елке, лишь бы заместитель коммерческого директора находился куда подальше.

Воха потоптался на месте и, не дождавшись моего указания по поводу окончательного курса лечения Кости, сказал на прощание:

— Рябова дождись.

— Слышишь, Костик, что тебе велено, — радостно обращаюсь к мгновенно ставшему гораздо хуже себя чувствовать раненому. — Да, ты теперь не то что висеть на елке согласен, а как мне кажется, уже готов срубить вершинку этого дерева и сесть на него… Не торопись, доставь Рябову удовольствие, он сам это сделает с гораздо большим искусством. Видимо, ты после его визита так ничего и не понял. Ну что ж, Сережа скоро появится, получишь такой новогодний подарок, о котором давно мечтали все, кто тебя окружает.

— Я больше не буду! — на всякий случай пискнул Костя и тут же заткнулся под моим добрым отеческим взглядом.

— А при чем здесь ты? Я за тебя с Сережки спрошу, снова лишу его премии как председателя нашего профсоюзного комитета. За то, что он плохо провел среди тебя воспитательную работу.

Глаза Константина тут же приняли форму окон в моем кабинете.

— Опять что-то выкинул, паскуда малая? — нежным тоном продолжил я. — Если тебя досрочно выпихнули из больницы, которая в таких сладких пациентах нуждается, пусть они и валяются в общей палате, значит те греки имели море удовольствия по сравнению с твоими очередными фортелями. Колись, чита комнатная, опять анатомию медсестричек полез изучать или уже на санитаров перешел?

— Ну что вы, — Костя прижал ручонки к груди и захлопал ресничками своих кукольных глазок. — Как вы могли такое подумать? Там же рядом моя жена. Я так хотел ее видеть… Это же самый настоящий беспредел, мужа к жене не пустили. Я вам так скажу…

— Нет, это я тебе скажу. Правильно сделали. Ей после твоих примочек-загулов на ноги встать требуется. Она б, рожу твою увидев, снова б рецидив подцепила. Или отхайдохала тебя по второму разу… Видишь серебряную флягу твоего дружбана на шкафу?

Константин ожесточенно закивал головой.

— С одним сигнализатором я уже разобрался. А теперь, пока Рябова нет, быстро колись. Давай, в лучшем виде. Может, я тебе подарок сделаю. Будешь смотреть на елочку со стороны, причем не натянутым на задницу глазом.

— Это все из-за Нового года, — быстро замолол Костя. — И из-за Рябова. Говорит, что нам детей надо, тогда… Ну да, если Снежана не против, я уже согласен.

Мне сразу стало ясно, отчего Рябову потребовались Снежанкины роды. Это Сережа обо мне заботится. А может, и вправду: только благодаря появлению наследника Костя станет вести себя несколько иначе? Ведь из всей окружающей среды он мирно сосуществует с моим сыном; больше того, они друг в друге души не чают. Две разнокалиберные пакости во всем и всегда находят общий язык, а после их последних игр мне пришлось менять мебель в собственном доме. Представляю, что он учудил в больнице, стены хоть целы остались?

— Нет, Костя, — говорю гораздо спокойнее, и начальник отдела снабжения слегка распрямляется в кресле.

— Тебе еще рано детей заводить, вас двоих многовато будет для одного города… Если, конечно, ребятенок в папашу пойдет.

— Да не нужен он мне, — слегка помотал перебинтованной головой мой вечный подзащитный, — я и так пострадал из-за малых гадов… Да, а вы что думали? Это я? Это они…

— Так где ты своих, так сказать, коллег нашел?

— Как где? В больнице. Мне же Рябов прямо фашистские меры придумал, в общей палате, концлагерь представляете?

— Нет, не представляю.

— Вам повезло. А там каждый гад храпит, пердит, стонет, воет, на нервы действует. Вот я с больной головой не выдержал. Думал, вообще мозгами двинусь на всю катушку. Ну и пошел прогуляться к железнодорожным детям. Думаю, раз Рябов говорит, что мне пора стать отцом, так надо к этому привыкать постепенно. Если бы не он, я бы стал туда ходить? Делать нечего! Ну и что? Я же, как всегда, в лучшем виде… Детям плохо, им все болит, Новый год на носу, вот и пришел, стал с ними стишки разучивать… К празднику… Чтоб врачей поздравить… Не я, а они. Так разве это дети? Они своими рельсами по голове двинутые… Я же им сказал говорить на Новый год, когда меня уже выпишут, а они в тот же день этому малоумному стихов начитали… Он такой дурной, юмора в нем не ночевало. Ну и выписал меня, черт с ним, этим козлом, дома доболею…

— Вряд ли, — с сожалением смотрю на Костю. — Рябов не позволит, чтобы ты мучался, он милосердие проявит, одним ударом пресечет все твои земные страдания. Представляю себе, чему ты детей обучал. Интересно, кого они поздравляли?

— Кононенко этого козлиного, — выпалил Костя, — ему яйца оторвать пора… Такой дефект, торчит на хорошем месте, а без копейки денег.

— Мариночка, — ткнул я кнопку селектора, — где мой кофе? И потом соедини с главврачом больницы железнодорожников.

Когда Марина внесла поднос, несколько оживший Костя тут же всем своим видом показывал: его возвращение на тот свет — дело нескольких минут, хотя в этом году секретарша ни разу его не стукнула.

— Здравствуйте, доктор, — поздоровался я, услышав в трубке приятный баритон Кононенко, — вы нас извините, сами понимаете, травма головы… Да, конечно, ну что вы, вам спасибо… Ага… Да, с ним явно что-то не то, записываю… Еще раз… Андреев, понял. Спасибо, господин Кононенко, с наступающим…

Я положил трубку на место и чересчур ласково посмотрел на начальника отдела снабжения.

— Повезло тебе. Доктор на больных не обижается… Взгляни на себя в зеркало… Голова, небось, болит, на коньяк смотришь — пить не хочется, а рулять шикарной машиной — об этом речи быть не может. Да?

Константин на всякий случай не стал спорить.

— Господин Кононенко — настоящий врач. Несмотря на твои сюрпризы, продолжает о тебе заботиться. Теперь тобой другой врач займется, некий господин Андреев. Он тебя без направления примет, и вряд ли ты его сможешь хоть чем-то удивить. Во всяком случае, можешь ему лично свои стишата декламировать или торжественно клясться яйца оторвать — Андреев тебя все равно не выпишет… Кстати, какие стишки перед Новым годом пользуются популярностью?

Константин от ужаса потерял дар речи. Он-то думал, я ограничу лечение добрым тумаком и отправкой в родные пенаты, а тут на горизонте появилась возможность лечения от последствий качалки в такой больнице, которая Косте явно по душе придется. Пусть Константин Николаевич подозревает, что и мне туда не мешало бы отправиться, однако, в отличие от командира губернии, могу не только говорить, но и решительно действовать для блага всего общества.

— Костя, если ты онемел, не мечтай попасть в больницу такого профиля. Тебя другая ждет, будешь на Новый год в самодеятельности выступать — песни петь, танцевать под елочкой групповую пляску имени святого Витта, как там еще в дурдоме веселиться — сам домыслишь. К примеру, стихи почитаешь, те самые, которыми дети Кононенко приветствовали. Ну-ка быстро продекламируй, иначе…

При этих словах, подобно Вохе, поглаживаю костяшки пальцев, с той лишь разницей, что на левой руке.

— Здравствуй, дедушка Мороз, красноносый х…сос, борода из ваты, пидарас горбатый, — выпалил Костя, и я не сдержал усмешки, представив себе реакцию Кононенко на такое поздравление хворых детишек.

Константин, заметив мою реакцию, воодушевился и продолжил:

— Ты мешок подарков нам приволок, мудило. Сунь себе сейчас же в жопу поповское кадило…

— Стоп! — скомандовал я, реагируя на вызов селектора.

— Слушаю, Марина.

— Новогодний сюрприз, — сказала секретарша, и после ее пояснений я тут же стал серьезен, как никогда.

Костя хотел было продолжить декламировать свои частушки, однако я рявкнул, чтобы он заткнулся, и начальник отдела снабжения тут же исполнил вид даже не прежнего тяжелораненого, а неотъемлемой составной части кожаного кресла.

— Все, поэт, конец тебе. Не такой легкий, как у Лермонтова, — глухо сказал я. — В офис прется генеральный менеджер. Рябова ты не дождешься, на елку не залезешь и даже в дурдоме блаженствовать не будешь. Да, Костя. Моя ошибка. Тебе нужно было елочку летом ставить…

— Почему?

— А ты уверен, что доживешь до Нового года? Сам ведь знаешь, на что способен генеральный менеджер… Значит так, вылетай пулей и жди возле Маринкиной машины. Все, счастливых праздников в обществе даунов, там тебе и место, а главное — живым останешься. Генеральный менеджер — не Рябов, он тебя точно грохнет, вы его с тем голубым на весь белый свет обгадили — дальше некуда. Брысь отсюда!

Костя выскочил из кабинета с такой прытью, какую было трудно ожидать от израненного. По пути к двери он успел прогарантировать: генерального менеджера ждет судьба доктора Кононенко, потом им обоим предстоит ходить без яиц в обнимку.

— Мариночка, зайди ко мне, — обращаюсь к селектору, допивая слегка остывший кофе.

Звякнув своими многочисленными побрякушками, секретарша вошла в кабинет.

— Ты насчет появления этих ходячих нудностей серьезно?

— Конечно. Просил, чтобы ты его принял. Кстати, у тебя сегодня еще три встречи. Не забудь, в банк тоже…

— Марина, какие могут быть встречи при моем донельзя паршивом самочувствии? С посторонними людьми, по крайней мере. Значит так, грядут новогодние праздники, затем Рождество. Все равно до десятого числа никто по-настоящему работать не будет. Следовательно, меня поймут правильно. Дальше. Только прошу, не дуйся. Отвези Костю…

— В сумасшедший дом? — с надеждой спросила секретарша.

— Нет. Хотя туда его сегодня примут без второго слова, денег и направления по большому блату. Домой его. И предупреди: если без моего сигнала посмеет выйти из квартиры — полгода дурдома я ему гарантирую лишь для начала.

— Ладно, — согласилась с необычным заданием Марина, питающая к Косте далеко не возвышенные чувства. — Только я быстро не успею вернуться.

— Ну и что? Все равно буду до упора ждать Рябова.

— Как что? Я за порог, а тебя тут же осадят… Одного генерального менеджера с головой хватит. Смотри, подцепишь от него инфаркт.

— Это точно, — пробормотал я. — А кто, кроме него, ко мне порывался? Из наших, разумеется.

— Афанасьев оказался понятливым, зато твоя Наташка уже два раза…

— Какая?

— Та самая. Из отдела Голубенко.

— Марина, мне этих намеков дома хватает. Разве ты ничего не поняла? В прошлый раз говорил тебе…

— А ты ее еще сегодня в своей альма-матер искупай, — усмехнулась Марина и пошла к выходу.

— Ну, если настаиваешь, давай ее сюда.

— Сию минуту, — язвительным тоном сказала Марина. — Тем более, эти Ноги уже ждут в приемной. Твоего, так сказать, повышенного внимания.

Наташа действительно сидела в приемной в черном, плотно облегающем коротком платье, позволяющем убедиться, что у нее одна нога краше другой.

— Здравствуйте, — поднялась она, — мы бы могли поговорить?

Марина одарила брокершу явно нелюбезным взглядом и принялась надевать кожаное пальто, отороченное мехом ламы.

— Поговорим чуть позже, — мгновенно решаю использовать служебное положение в личных целях. — Сейчас лишь могу отметить — твой личный вклад в развитие отечественной науки, зиждущейся на собачьем дерьме, наверняка заслуживает хотя бы академической мантии. Однако об этом и других делах мы поговорим несколько позже. У меня к тебе просьба. Будь добра, подмени Марину на время ее отсутствия. Справишься?

Наташа неуверенно пожала плечами. Марина наконец-то застегнула последнюю пуговицу и улыбнулась.

— Я попробую, — согласилась с моим предложением специалистка по заполнению местного рынка товарами наивысшего спроса.

— Ничего сложного, — успокаиваю ее, — главное — никого в кабинет не пускай. Кроме коммерческого директора. А телефон… Да, тут сложнее. В общем, отвечай всем подряд — директор плохо себя чувствует…

— Почти как начальник отдела снабжения, — вставила свое веское слово Марина.

Я пристально посмотрел на свою секретаршу и вздохнул:

— Этого можно не говорить. Как и того, что Марина уже перенимает его навыки. Ты чего глазками хлопаешь? Кто в моем кабинете довольно своеобразно переговорил с главным инженером? Понимаю, хотела, как лучше. Не хуже Кости, по крайней мере. Для пользы дела, естественно, чтобы поведение подчиненных оттеняло психологический портрет их руководителя.

— Вот отчего ты к этому полудурку неровно дышишь, — выпалила секретарша.

— И к тебе тоже, — подчеркнул я.

Марина, набросив капюшон, спросила:

— Может, я тебе сегодня вообще не понадоблюсь?

— А что случилось?

— У меня тоже личная жизнь есть, — отрезала она, надевая перчатки.

— Только ради Кости, чтобы ваша личная жизнь окончательно наладилась.

Наташа усиленно делала вид — наша беседа интересует ее не менее остро, чем проблема погашения облигаций Государственного банка СССР, которыми вперемежку с Почетными грамотами обклеены оба сортира фирмы «Козерог».

— Я пошутил, — на всякий случай не стал создавать лишнего напряжения в служебных взаимоотношениях генеральный директор фирмы и мягко заметил:

— Мариночка, если тебе действительно куда-то нужно, Бога ради. Только это решать не мне, а Рябову, сама понимаешь… Хотя, постой, учитывая некоторые обстоятельства, можешь с ним не связываться. До завтра.

— Наташа, — властным голосом заметила Марина на прощание, — будь внимательна. Особенно, когда здесь появится генеральный менеджер.

— Вот именно, — поддержал я ни на минуту не забывающую о своих прямых обязанностях Марину после того, как она скрылась за дверью. — Если он начнет выть: речь идет о жизни и смерти, началась война или землетрясение — все равно не пускай. Скажи, пусть ждет в своем кабинете. Сам зайду.

Я успел вовремя среагировать на открывающуюся дверь. Заметив, что мой душевный покой пытается нарушить козлобородый главбух, быстро закрыл за собой дверь кабинета. Пока щелкал замком, услышал властный голос новоявленной секретарши, предельно откровенно поведавшей Зажимконторе, как сильно занят директор фирмы.

Действительно, занят. Ну сколько еще можно трудиться исключительно на благо нашего общества? Пора немного подумать о других людях. Они тоже мои клиенты, внимания требуют, товаров ждут, и не Наташкиных совочков, а совсем других. Теми, которыми снабжаю коллекционеров в течение почти двадцати лет, даря им радость общения с подлинными произведениями искусства, не такими, какими торгуют в антикварных лавках отставные инженеры.

Пришла пора решить судьбу геммы, завещанной мне генералом Хитрово, а также других поступлений, отрабатывать непредвиденные потери из-за нетактичного поведения Рябова по отношению к Бойко. Хотя, если говорить честно, я только за кассету с пресловутой нотой «ми» заплатил бы Игорю гораздо большую сумму. Душевный покой — он ведь дороже всего на свете, а главное благодаря помощи Бойко могу чувствовать хозяином в доме себя, а не Педрилу. Что в сравнении с этим искусствоведческие изыскания и подробный отчет руководителя пресс-группы об этой самой палатке? Так, мелочи жизни.

Ровно час ушел на то, чтобы не внести лишней нервозности в атмосферу международной обстановки. Обиженных не будет. Даже в далекой Австралии. Только вот незадача — предстоящие праздники. У католиков они начинаются раньше, чем у православных, а значит, чтобы не попасть впросак, на практике займемся удовлетворением нужд зарубежного пролетариата в будущем году, максимально окажем ему интернациональную помощь, вдобавок укрепим престиж родины на международном рынке.

Мне не удалось пока принять всего одно решение — куда отправлять работу Саврасова, ее бы с большим удовольствием приобрела Франция, Португалия и, судя по раскладке компьютера, даже Габбон, не говоря уже о единственной в мире супердержаве. Так и обидеть кого-то недолго, жаль, пока не знаю, где обитает до сих пор числящийся в народных депутатах Саблезубый. Ничего, я его в парламент не избирал, как другие, которым Коробов поголовно гарантировал такую жизнь, какую сам ведет. Отыщется Саблезубый, весточку подаст, хотя перед кем-кем, а передо мной, в отличие от этих простофиль, ему отчитываться за свою деятельность вовсе не требуется.

В это время в боковом кармане пиджака запел соловей. Извлекаю телефон, выдвигаю антенну и наконец-то слышу голос Рябова:

— Жду тебя. В моем кабинете.

Рябов вел себя так, словно мы расстались полдня назад. Он повертел сильными пальцами какой-то листик бумаги, отложил его на край стола и задушевным голосом спросил:

— Ты уже отошел от страшных переживаний?

Я пристально посмотрел на коммерческого директора и для того, чтобы в дальнейшем он вел разговор в надлежащем тоне, прикурил сигарету. Сережа сумел удивить меня; он не стал морщиться, падать в обморок, больше того, извлек из стола невесть каким чудом попавшую в этот кабинет пепельницу и добродушно заметил:

— Кури, сколько влезет.

Затянувшись несколько раз, гашу «Пэлл-Мэлл» и жалобным тоном спрашиваю:

— Надеюсь, этот штрих моего поведения в полном соответствии?

— Точно. Но особенно хороша твоя идея с Костей. Он, как я понимаю, лишний раз доказал, у кого трудится. Правильно, в отдельной палате не порезвился бы. Ты все верно рассчитал. Только мне кажется, он бы и в отдельной…

— Не скажи, Сережа. Так быстро — вряд ли. Я всегда знал: если создать человеку подходящие условия — он тут же максимально проявит свои способности. В способностях Кости сомневаться не приходится.

— Это точно. Кононенко на ушах стоял… Ты как?

— Как прежде. От многочисленных покушений отойти не могу. Дурь мелю, срываюсь, от встречи с губернатором отказался.

— Причину обосновал?

— Еще бы. Ко мне в офис повадились психиатры, по важным документам скачут бумажные человечки…

— Смотри, он может обидеться. Придется нам потом…

— Мне, Сережа… Он не обидится, потому что умный. Наверняка, понял: я до того напуган, аж боюсь лишний раз подойти к дому, где чуть было не погиб. Тем более, мы с Котей провели весьма содержательную беседу. Словом, доктор на больных не обижается…

— Это точно. Тем более, тебя такие доктора обследовали… У меня даже есть их медицинское заключение.

Я с ходу прикурил сигарету, пододвинул к себе поближе пепельницу и глубокомысленно заметил:

— Мне кажется, ты что-то путаешь.

Рябов усмехнулся и взял в руки листок бумаги, сиротливо лежащий на краешке стола.

— Ты же сам о психиатрах говорил… Петрович твой портрет заказывал. Не художнику, а этим самым психиатрам-аналитикам. Они отдельные факты, анализы разговоров, характеристики — словом, всю мозаику в картину сложили.

— Не общаясь со мной?

— Вот именно. Уровень, сам говорил. Потому тебя обследовали не в клинике, а заочно.

— Интересно, — пробормотал я.

— Самому было интересно. Не ошиблась медицина — портрет точный.

— Ты, Сережка, не выступай. Попробуй на меня сейчас перевернуть ведро мусора с помощью этих аналитиков… И вообще, их рассказы имеют значение для тех, кто к гадалкам бегает…

— Не скажи. Они в точку попали.

— Приведи хоть один пример. Самый поверхностный, — стряхиваю серебристую горку сгоревшего табака в пепельницу.

— Без проблем. Кто сегодня рискнет назвать свою фирму «Козерог»? Даже если учитывать знак Зодиака хозяина? Никто. Но и этот знак твоему рождению не соответствует. Человек вроде бы сам нарывается… Легко догадаться, как такую фирму станут называть за глаза. Выбор для насмешек и оскорблений богатый. И рогатый, и козел, потом от козла можно дальше идти. Вплоть до петуха опущенного. Но… Почему-то о фирме и ее хозяине таких слухов не ходит. Название дурацкое, быть может, руководитель «Козерога» сам такой?

— Полегче, Сережа.

— Нет, не такой, — проигнорировал мое предупреждение коммерческий директор. — Фирма крепко стоит на ногах. Директор пользуется уважением у самых разных людей. И не только потому, что щедрый, успешно занимается бизнесом. Он — веселый человек, любит розыгрыши, коллектив… гм, да… но это тоже учитывалось. К тому же — известный филантроп. Однако Осипов, в отличие от этих психоаналитиков, знал немного о тебе и с другой стороны. Потому сделал собственный вывод. Он понял все. Только нос не задирай…

— Даже не пытаюсь, — пробормотал я, гася сигарету.

— Правильно, — поддержал меня Рябов. — Потому что в этом виновен не ты, а природа.

— То есть? — напрягся я, ожидая какой-то мелкой пакости. Если Рябов ее произнесет, для дальнейшей атаки отмазка есть: это не я виноват, а та самая природа, о которой он распространяется.

— Возьмем абстрактного человека, — Рябов с ходу доказал, что изучил меня гораздо лучше всех аналитиков вместе взятых. — Умного, толкового. Он блестяще занимается, заканчивает самый престижный вуз. Продолжает обучение в каком-то Кембридже, возвращается сюда и… Несмотря на все его знания, бизнес не идет. Почему, казалось бы? Природа. Зато другого, например, тебя, не нужно никуда посылать учиться. Пусть даже у тебя пять классов образования.

— Ты, что, с ума сошел? — возмущаюсь в ответ на такой комплимент, — я даже подсчитал: за пять лет находил в университет ровно тридцать два дня.

— Про то и говорю. Даже если бы ты и в эти дни мимо вуза проходил, ничего бы не изменилось. Такого, как ты, безо всяких образований можно высадить голого в джунглях. Через какое-то время он выскочит с противоположной стороны. Мало что живой, так еще и с миллионом долларов. Природа. Ты здесь ни при чем.

— Другими словами…

— Другими словами, если грубо, ты просто не мог не найти микрофоны. Или проиграть Арлекино. А значит, вполне сможешь справиться с таким же фартовым. Продолжать?

— Слушай, что за бумажку ты перед собой вертишь? Сережка, если тебе срочно нужно в сортир, я подожду.

Рябов одарил меня таким взглядом, словно я взял на себя основные обязанности начальника отдела снабжения фирмы. Вместо того, чтобы побежать из кабинета в помещение, обклеенное ценными банковскими бумагами и Почетными грамотами, Сережа стал зачитывать вслух: «Люди, по жизни склонные к неумеренному риску, в буквальном смысле, сделаны из другого теста. Биохимический состав активных веществ в их мозге отличается от нормы, что позволяет любителям острых ощущений испытывать от чувства опасности не страх, а эйфорию. Причем, чем больше ставки, тем выше состояние блаженства. Кора головного мозга у любителей риска отличается повышенной выносливостью, так что простым смертным, вознамерься они подражать таким людям, можно лишь посочувствовать. Это именно они при виде роковой дамы пик пускают себе пулю в лоб…» Словом, против тебя даже очень интересные часики не действуют. Петрович в этом убедился.

— Они еще как подействовали, — откровенно признаюсь, вспоминая леденящий ужас, проникавший в душу.

— Тем лучше. Ты смог выпутаться даже из такой ситуации. Еще один плюс. Ты не интеллектуал, который исключительно кабинетная крыса. В отличие от подавляющего числа так называемых игроков. Подтверждения тому были получены.

— А, вот ты чего таким добрым оказался, — назло Рябову снова занимаюсь курением в его присутствии. — Только попробуй открыть окно. Я-то все думал, отчего он, вместо того, чтобы на дыбы вставать, меня к Пороху подвел, позволил отметить день рождения Гарика.

— Сам говорил, мы как бы поменялись ролями, — и не думает оправдываться Сережа. — К тому же… Ну сказал бы я: «Не смей этого делать» — разве бы ты послушал?

— Зато ты, как понимаю, наслушался. С Вершигорой шушукался, пока я свою кровь мешками проливал…

— … в кои веки радуясь, — продолжил Рябов. — Тому, что никто не говорит: не делай этого.

— …в больнице, спасая беременную женщину… — продолжаю свою мысль.

— Вот, — перебил меня Сережа. — Может с ходу найти выход из любой ситуации. Тоже подтвердил, особенно в случае с Ландой. Целиком себя проявил.

— С твоей помощью, Сережка, — окончательно капитулирую перед Рябовым, вооруженного врачебными заключениями. — Серега, суперменов в той самой природе не бывает. Жизнь — не кино, если бы в тандеме не работали, хрен бы чего получалось. Да и тесто у нас с тобой одно.

— Не скажи, — чуть ли не растроганно смотрит на меня коммерческий директор, — я как ты не могу…

— Да это легко, просто читать больше надо… Кто такой Дантес, знаешь?

— Все знают. Не знали бы, если б он Пушкина не замочил.

— Так еще один Дантес есть. Эдмон.

— Граф Монте-Кристо, — с ходу ответил Рябов.

— Здесь ты не прав. Это автор сценария фильма «Бетховен», не придуманный персонаж, а реальный человек — Эдмон Дантес… Ничего сложного, нужно только учитывать, кто перед тобой. Вот для нашего бухгалтера Первое мая — праздник международной солидарности трудящихся, зато для Кости — исключительно Вальпургиева ночь. И оба правы. Сам помнишь, как этот праздник у нас был отмечен…

— Я как ты все равно не смогу, — нагло ухмыльнулся Рябов, однако мне удалось мгновенно среагировать:

— Теперь точно сможешь. Тебе давно пора жениться.

— Ну да, — поддерживает меня Сережа, — как ты пропагандировал Сабине? Когда Костя с женой разведется, тогда мы с ним и поженимся.

— Саботажник! — упрекаю Рябова. — Ведь именно ты настаивал, чтобы Костя завел ребенка.

— Так ведь рожать его вовсе не Косте, — поддел меня Рябов.

— Ты лучше о других родах поведай, — говорю примирительным тоном.

— Когда к Вершигоре заглянешь?

— Стоит ли?

— Стоит, — убежденно сказал Рябов. — Они с Осиповым согласовали план действий. Опять-таки у генерала для тебя какая-то дискета…

— Это — блеф, — говорю, слегка задумавшись, и вопросительно смотрю на коммерческого директора. — Рассказывай.

— Так. Значит пока ты здесь бумажных человечков шугал и боялся собственной тени, в столице громкие события произошли. Расстрелян вместе с охраной Владимир Чугунов. В аэропорту, на самолетном трапе.

— Подумаешь, обычное явление, правда, уровень… Состояние Чугунова составляет чуть менее миллиарда долларов. Да, как аукнулось, так и откликнулось. Дорого ему обошелся тот давний бросок на каких-то жалких шестьдесят лимонов. Вот бы было смешно, когда сам Мельник из автомата строчил.

— Некогда избраннику народа такими глупостями заниматься, — отрезал Рябов, — И всякими газовыми королями — тоже. Это точно не он. Тем более — в аэропорту. Нападавшие лиц не скрывали, а этот деятель чаще Пугачевой в телевизоре сидит.

— Но это громкие события, а тихие?

— Подожди. Тихие. Я же сказал — громкие, а не громкое. Представляешь, сидит себе крутой бизнесмен в ресторации со скромным чиновником. Ну чисто по делу, в натуре, обкашливают, чинно-спокойно. Бизнесмен даже густо татуированными лапками не машет…

— …и вдруг…

— … и вдруг в кабак врываются бойцы «Сокола». Точно так, как постоянно по телевизору рекламируют их налеты. Будто вражеский десант. Морды в масках; всех, вплоть до охраны, лицами вниз, кто пискнул — в стенку. Охрана бизнесмена даже тявкнуть не успела. Да и не сильно потявкаешь, если из твоих карманов всякие «ТТ»-«Вальтера» вынимают. Срок верный. Только срок им не грозит. Бойцы «Сокола» прихватили с собой чиновника и бизнесмена. Предварительно закованную охрану уложили на пол в кабинете директора. Через два дня нашлись трупы тех двоих. В леске. Неподалеку от города. Но уже тогда было ясно — никакой это не «Сокол», а самозванцы. Просто под «Сокол» работать легче легкого… Теперь можно и о других событиях поговорить. Только не тихих, а тихом. Всего одном. Петрович попал в реанимацию. Увы, скончался.

— Следовательно, громкие случаи могу расценивать как операции отвлечения?

— Как хочешь, — пожимает плечами Рябов, — так и расценивай.

— У господина Осипова инфаркт или инсульт?

— Это у Кости и генерального менеджера…

— Не напоминай, — взмолился я.

— Хорошо. Сердце у Петровича было здоровое. Отравился он — вот и все. Слишком любил соленое. И активный отдых. Кстати, встречался с Вершигорой тоже во время охоты…

— Так ты хочешь сказать, что Вершигора…

— Кончай прикалываться, конечно, нет. Делать ему больше нечего, чем Петровича травить. Он с преступностью сражается, — ухмыльнулся Рябов. — А господин Осипов — не преступник вовсе, тем более был генералом, когда Вершигора в майорах бегал… Слушай, Вершигора все равно догадается, он же…

— Ты мне сперва о Петровиче дорасскажи.

— Он острое любил, соль горстями в рот кидал. Докидался… Ошибся Петрович. Проглотил вместо соли селитру, предназначенную для уничтожения вредителей растений. Она по внешнему виду и вкусу от соли не отличается. Здоровый был мужик, другие от этого на месте бы померли.

— Аминь, — отозвался я. — В нашем дремучем лесу, где кое-кто хочет установить новый порядок, на каждого ему лично вредителя…

— Ты это о чем? — удивился Рябов.

— Да так, о своем. Не обращай внимания, у меня же сейчас с психикой не все ладно. А как следствие по делу Петровича?

— Тоже не все ладно. Они лучшие силы бросили на поиски похитителей крутого бизнесмена, липового «Сокола»… Опять же убийство в аэропорту не кого-нибудь… Да, какие бы солонки не обследовали, даже ту, что при покойном обнаружилась, так там была именно соль… Только обыкновенная соль… Куда бы они ни совались… Скажи, почему ты так решил? Усмехнувшись, я предельно откровенно признался:

— В этом-то вся соль, Сережа. Не та, что Петрович любил. Другая. Он ведь очень сильно хотел, чтобы я Саблю изничтожил, даже опыты надо мной ставил, как над лабораторной крысой, которая от аналогов часиков с ума сходила или на товарок набрасывалась… Добро бы только это и его психологические этюды. Если даже отбросить в сторону судьбу Арлекино, который все больше наглел, становясь опасным именно бравированием своей абсолютной безопасности, я бы о многом мог тебе рассказать, но… К чему пустые слова, если мне пришлось поступить исключительно, как желал того сам господин Осипов.

— Ну ты даешь… — пробормотал Рябов.

— Нет, это он дал. Он дал мне понять, что его противнику известно об интересе Петровича. Прямым текстом. Кроме того, Осипов вел себя, словно я ему обязан подчиняться. Не спорю, мой портрет он изучил — будь здоров. Однако при этом упустил из вида одно обстоятельство. Помнил, что я игрок, но…

Я затянулся с глубокомысленным видом, однако Рябов нетерпения не выказывал; еще бы, мы с ним выкроены по одному природному лекалу, и в этом мне всего лишь хотелось в который раз убедиться.

— Петрович сказал: нужно найти такой ход, чтобы Сабля поверил мне. Вот я его и нашел. Причем к этому меня подтолкнул он сам. Я Петровичу стишок о патриотизме цитировал, а он меня в нелюбви к родине обвинил. Хотел лишний раз доказать, как хорошо изучил. При этом признался: он-то сам жить готов, чтоб родине отдать последний сердца движущий толчок. Вот и отдал. Ради родины, чтобы на ней людям жилось лучше и всякие сабли на себя много не брали. Господин Осипов с честью выполнил свой патриотический долг, правда, не ожидая, что станет всего лишь фишкой в моей игре. Как бы то ни было, он себя в жертву принес, ну прямо-таки как те, что грудью дзоты закрывали. Если Сабля узнает о том, что Осипова исполнил я… Какой еще более сильный ход можно придумать?

— Никакого, — понял меня до конца Рябов.

— Изучил он меня, жди, — слегка подымаю планку собственного авторитета. — Знал бы все, не суетился насчет той дискеты…

— Да, ты говорил — блеф, — вспомнил Рябов.

— Вот именно. Не привык я работать бесплатно, это он твердо усвоил. И попался, тем более вцепился я в него мертвой хваткой. У Вершигоры дискетка? Хорошо. Только нужна мне она, как Петровичу соль на том свете. Пусть смолу без соли хлебает с приветом от Лиды, двух фотографов и всех прочих, кого он туда успешно спроваживал. Кто других людей привык фишками считать, тот сам ей стать может. Это я давно понял.

— Опять играешь, — хрустнул сложенными в замок пальцами Сережа. — Разве для тебя все эти…

— Нет, Сережа. Есть разница между завербованным, благодаря их же подлым штучкам, фотографом и бандитом Гусем, между ходячим микрофоном Лидой и убийцей Арлекино…

— …а разница между Осиповым и Вершигорой?

— Тем более. Осипов, между прочим, и Вершигору подставлял. Такие все чужими руками делать привыкли. Кабинетные крысы, оказавшиеся все-таки подопытными. Быть может, я даже к Сабле схожу, хотя ты снова будешь протестовать.

— Как? — впервые за всю беседу по-настоящему удивился Рябов. — Ты же дал слово генералу.

— Это он тебе поведал?

— Да.

— Ты ему веришь?

— Конечно, Вершигора никогда…

— Значит, не веришь мне. Только ведь, Сережа, Вершигора слишком доказательства любит, однако здесь он тебе ничего не докажет. Зато я… Хочешь прослушать запись нашей беседы, или, как все остальные, на слово поверишь? Да, Сережа, я же говорил: тебе чуть-чуть не хватает… А ты все в шутку перевел. Я не сказал генералу, что согласен. Я сказал: допустим, что согласен. А это, как говорят в одном некогда веселом городе, — две большие разницы. Моего ответа Вершигора так и не услышал, зато, находясь в роли подопытного кролика, я не имел права вести себя иначе. Теперь — другое дело.

— Все-таки не понял, что ты решил? — пробормотал Сережа.

— Какие дела, Рябов? Новый год приближается, Рождество Христово, может, сперва отдохнем, а уже потом что-то будем решать? — предложил я, и Сережа тут же безо всякого вдохновения процедил:

— Представляю себе этот отдых.

В том, что слова Рябова оказались почти пророческими, мне пришлось убедиться в коридоре. Рабочий день давно закончился, однако, несмотря на это, услышав мои шаги, из своего логова выскочил главный сердечник фирмы, сжимая в руке кусок водопроводной трубы, и стал с видом политрука Клочкова на пути генерального директора.

— Ты это перестань, — испуганно пячусь назад, — я здесь ни при чем.

— Это не для тебе, — нежно погладил трубу генеральный менеджер. — Хотя я имею сказать: все из-за тебя! Ты всю дорогу покрываешь эту малую пакость, которая пьет с людей кровь бочками. Все, он меня чуть не положил в гроб, пора кончать его штучек. Раз и совсем…

— Ты как всегда прав, — несколько снижаю боевой порыв генерального менеджера. — Но только подумай мозгами. Они же у тебя есть. И вообще, у кого здесь есть мозги, кроме как у тебя? Ну, дашь Косте по голове, так он от этого еще никогда не умнел. Зато, если дашь ему наповал, даже я не смогу тебя отмазать. Пойдешь в бега на старости лет. Оно тебе надо?

— Оно мне даром не надо, — опустил оружие возмездия генеральный менеджер. — Только за твоего любимчика мне больше пятнадцати суток не дадут… Какие там сутки? Весь город, слышишь меня ушами, весь город скинется на пару грамм золота с рыла, все, кому эта гадина портила жизнь… Мне отольют такую медаль, какой не было у египетского фараона среди его золотого запаса.

— В таком случае, тебе все равно придется погибнуть. Медаль нацепишь, надорвешься и еще…

— Ха, он говорит — еще. Я медаль на могилу этого дряни положу, чтобы он с нее не выскочил призраком мотать с людей жилы…

— Подумай, Костя ведь женился. Снежана за него отомстит. Будешь лежать рядом, — пытаюсь испугать подчиненного, однако последняя шутка Кости сделала генерального менеджера еще храбрее, чем становился сам Педрило после распития валерьянки в гордом одиночестве.

— Она отомстит? Она на ту медаль первая пару грамм откинет. Все, уйди с путя, я с Кости сделаю, как папа с Павлика Морозова…

— Думаешь, я насчет Снежаны преувеличивал? Жди, пару граммов, как же. Пару болячек на голову — гарантирую. Она почему за мужем убиваться будет? Потому что ей станет некого лупить качалкой по голове. Вот и придется замену Косте искать. Хочешь, чтобы она вместо него по твоей башке стреляла — никто не возражает.

— Снежана — хорошая девочка, просто жалко ее удовольствий лишать, — призадумался генеральный менеджер.

— Это еще что? Я его на Новый год чуть было в дурдом не определил.

— И что тебе помешало? — обвинительным тоном взвизгнул менеджер.

— Мест нет. Одна койка всего забронирована. Для того, кто может оказаться еще дурнее Кости. И кто это может быть? Не подскажешь? И не надо. Сам знаю — это тот, кто сердце симулирует, а на самом деле мозгом поехал. Ты чего на неприятности нарываешься? Мало того, что ты у ментов под колпаком…

Грозный вид менеджера резко поблек, он стал похожим на субъекта, одновременно страдающего искривлением позвоночника, косоглазием, возможно, недержанием, но только не сердечной недостаточностью.

— Что ты мне гонишь? — на всякий случай спросил он напыщенным тоном, аккуратно ставя свою трубу под стенку.

— Я не гоню, а предупреждаю, — шепчу, озабоченно оглядевшись по сторонам. — Меня два раза допрашивали. Знаешь, что в меня стреляли?

— Подумаешь, — беспечно махнул рукой этот поистине незаменимый специалист, — в тебя всю дорогу…

— Так вот, попали в Лиду…

— Так ей и надо, — высказал соболезнование мой подчиненный.

— Вот и менты так рассуждали, — говорю еще тише. — Они ведь ребята ушлые… В общем, есть у них одна версия. Будто бы стреляли не в меня, а именно в Лиду…

— Кому она надо? — на всякий случай подтянул руку поближе к едва выздоровевшему сердечку генеральный менеджер.

— В том-то и дело, что никому. Но они узнали, кто был, так сказать… Словом, до того, как Лида стала дружить с Рябовым. Намекнули: мол, старый козел…

— Так и сказали? Я им…

— А что, это я придумал? Разве бы я… Да, так менты потом и высказались, уже без намеков: старый козел не смог пережить, что Лида к Рябову ушла. Сымитировал инфаркт с миокардой, а потом при таком-то железном алиби наказал девушку за измену. Я им леплю: быть того не может… Слушай, представляешь, они твою жену начнут допрашивать: а все ли время ваша вторая половинка пластом лежала или таки могла тайком улетучиться, чтобы свою бывшую… Да, если менты ей о Лидке расскажут — тебе капут. Жена сдаст. Пускай даже ты дальше горшка с кровати не сползал.

Генеральный менеджер о чем-то чересчур задумался и плотно прижал свою руку к сердцу. Как бы у него очередной приступ не приключился.

— Спасибо Сереже скажи, если бы не он, менты за тебя давно бы взялись…

— Он тоже скотина хорошая, — высказал благодарность в адрес коммерческого директора сердечник со стажем. — Я конкурс этих миссочек организовывал, а Рябов Лидку склеил.

— В общем так, все знают, какой ты серьезный человек. Но если станешь бить Костю железом по и так сильно больной голове — тебе конец. Бахнул его, значит, и Лиду мог. Тем более, на ментах до сих пор глухарь висит, они с радостью это убийство наконец-то раскроют. Давай, помогай.

Генеральный менеджер вместо того, чтобы продолжать свои порывы с трубой в руке, стал судорожно хватать воздух перекошенным ртом.

— Кстати, ты себя хорошо чувствуешь? — заботливо, как и положено настоящему руководителю, спрашиваю эту находку для общества сексуально озабоченных.

— По-моему, я рано вышел на работу… — пробормотал генеральный менеджер. — А что делать? Ты же сам знаешь, на ком стоит фирма. Она же мне роднее мамы, если говорить честно. Что вы будете делать, если я в могилу лягу? Громко плакать и помирать с голоду! Чтоб мне провалиться, только не туда… Вы наверняка, пока я чуть было из-за такого объема работы… Не говоря за твоего гаденыша, чуть было не умер… Да вы же явно от безделья пухли! Или я вас не знаю? Одна забота — в карты поиграть, водки выпить, девки… Что вам еще надо? А, вот что! Меня туда загонять штучками своими… Ты чего лыбишься, ты тоже тот еще фрукт. Сам пример подаешь, нет, чтобы… Ты скоро от своего безделья по высоковольтным проводам будешь бегать, или я не прав? Ой, мама, я точно рано вышел… Ничего, вы еще наплачетесь… Без меня…

Продолжая свой извечный монолог, генеральный менеджер побрел к выходу, придерживаясь за стенку. Иди отдыхай, опасно приходить на работу с недолеченным сердцем. Будешь в следующий раз знать, как забывать обо всем на свете и пускать слюни при виде необычайно привлекательных грудей ходячих микрофонов. Жаль, конечно, твое отсутствие уже на работе сказывается, но характер есть характер, пусть даже генеральный менеджер куда виртуознее справился бы с ролью Снегурочки, тем более, в отличие от главного инженера, у него сердце пошаливает, а не глаз подбитый. Нет, все-таки Марина молодец, Снегурочка с подбитым глазом, это столь необычно. Какие только чудеса не случаются в канун Нового года, какие дерзновенные планы приходят в наши головы, особенно по поводу сюрпризов для ближних.

Войдя в приемную, обнаруживаю Наташу, до сих пор бдительно несущую трудовую вахту на Маринкином месте.

— Извини, задержался, — сказал я, — так что у тебя?

— Я отбила потерю. Мы заработали не десять тысяч, а двенадцать с половиной. На сегодняшний день. И это — не предел, — с гордым видом отметила Наташа.

— Ну и что? Думаешь, я тебя стану хвалить? Пойми, девочка, это твоя работа. И в том, что ты ее делаешь хорошо, не вижу ничего выдающегося. Кофе будешь?

— С удовольствием, — улыбнулась специалистка по намолоту безналичных из собачьего дерьма создательница новых рабочих мест, в том числе персонально для отставного старлея, виновница непредвиденных финансовых вливаний в городской бюджет и, соответственно, — благодетельница науки на финансово-дерьмовой основе.

Пока я возился с кофейником, Наташа оглядывалась по сторонам, словно попала сюда впервые. Ничего нового при большом желании она найти не может, ну разве что стреляную пистолетную гильзу и запах коньяка, а также эту громадную рюмку…

Подняв голову, я увидел, что Наташа одной ей известной манипуляцией превратила гигантскую посудину в кресло. Она задорно улыбалась, положив ногу на ногу. Да, эта девочка достойно вписалась в наш коллектив, умеет красиво проигрывать.

— Наташенька, ты паспорт поменяла?

— Нет, у меня прежний действителен.

— С одной стороны, это хорошо, а с другой — плохо.

— Отчего же?

— Я выиграл черную розу в бокале. С цветом не спорю, однако имя все-таки стоило поменять. Официально. Вместе с паспортом.

— Вы знаете, многие поэты сравнивают женщин с цветами, — оправдалась Наташа.

— Вот именно, что многие. Однако, если только не ошибаюсь, Гете сказал: «Первый поэт, сравнивший женщину с цветком, был гением, а второй — болваном…» Вылазь из своего убежища и давай пить кофе. О призах потолкуем.

Наташа присела к столу. Налив ароматный напиток в крохотные фарфоровые чашечки, я спросил:

— Чем планируешь заниматься?

— Проигрыш отдавать, — задорно посмотрела на меня подчиненная.

— Не пойдет, — проявляю моральную устойчивость. — Это будет называться использованием служебного положения…

— В таком случае, готова написать заявление по собственному желанию, — серьезно заметила Наташа, протянув руку к пластмассовой подставке для ручек и карандашей.

— Не спеши, — предлагаю ей сигарету. — Такие решения с кондачка не принимаются. Тем более отчего решила, что я тебя отпущу? Наша фирма умеет ценить кадры и бережно относиться к толковым людям. На том и держимся. Когда я тебя спросил, чем будешь заниматься, сегодняшний вечер в виду не имел. Просто на пакетиках и совочках долго не продержишься.

— О большем пока не думала, — откровенно призналась девушка, прикуривая сигарету.

— Я хотел бы поручить тебе более ответственное дело. Как смотришь на командировку в Соединенные Штаты?

Судя по выражению лица подчиненной, она уже не думает о заявлении по пресловутому желанию.

— А что нужно делать?

— Как всегда. Деньги. Свяжешься с одним не самым знаменитым, но достаточно известным бизнесменом. И предложишь ему…

— Я плохо знаю английский, — откровенно призналась Наташа.

— Ничего страшного, он прекрасно говорит по-русски. В общем, идея такова. Год назад американец приезжал к нам с очень интересным проектом. Предлагал поднять затонувшие суда, а также очистить наши берега от ржавеющего металлолома в виде давно погибших кораблей, мирно гниющих на земле. Вдобавок — заработать. Идеальный проект: он вкладывает деньги во все, начиная от найма водолазов и сварщиков вплоть до транспортировки металлолома потребителю. Другими словами, мало того, что создает рабочие места и улучшает экологию, так еще дает нашей стране заработать. Знаешь сколько?

— Процентов тридцать?

— Нет. Пятьдесят. Великолепный вариант. Для нормальной страны. Я ему так и сказал, кроме того, наметил конкретные ходы, а этот американец, хоть и блестяще говорит по-русски, мне почему-то не поверил. Вернее, отказывался верить не мне лично, а в наши реалии. Стал действовать самостоятельно, и, естественно, бизнесмена его уровня принял очень ответственный чиновник, причем с распростертыми объятиями. Идея его воодушевила. Еще бы, не вложив ни копейки денег, палец о палец не ударив, страна такой доход получит, не говоря об экологии, это же миллионы долларов.

Чиновник воодушевленно жмет руку заокеанскому уже как бы партнеру и посылает американца к своему помощнику для согласования всех деталей предконтрактного соглашения. Сияющий бизнесмен входит в его кабинет и с порога получает встречное предложение: гони двести тысяч долларов — и приступай к работе. Нормальный ход. Тем более я предупреждал: из всех наших чиновников найти того, кто в лапу не берет, так же легко, как нарушить границу между их и государственными интересами. Тот американец, понятное дело, тупой. Не врубился — отчего от него взятка требуется. Если бы они сказали: давай стране пять процентов и нам двести штук — тогда другое дело. Но эти уж сильно дорожили чересчур хлебными рабочими местами, на явную авантюру, как все остальные, не подписались. Потому пришлось американцу несолоно хлебавши возвернуться в родные пенаты.

Однако недавно произошли некоторые события, позволяющие ему вернуться к своей идее. Той самой, которую пытался украсть один ныне скоропостижно скончавшийся чиновник.

Правда, он старался исключительно ради поддержки отечественного бизнеса. А потому уже был на мази вариант с оговоркой его интересов. Стране — двадцать пять процентов стоимости металлолома, ему персонально — пятнадцать. А остальное фирме-подрядчику. Хотя многие в способностях этой фирмы сомневаются, причем не без оснований, чиновник безоговорочно верил — она справится с задуманным… В общем, теперь эта фирма отказалась от намерений участвовать в этом проекте, а потому тебе предстоит слетать в Америку.

— Сколько…

— О раскладе позже поговорим. Но если хочешь, пожалуйста. Я согласен и на три процента от доли американца. Минус интересы более свежего чиновника. Идея-то бизнесмена из США. Ты уже убедилась, как опасно воровать не только чужие деньги. Но и идеи.

— Мне кажется, можем заработать больше, — твердо посмотрела в мои глаза Наташа.

— Можем. Но зарываться не следует. Тем более пресловутые три процента в конечном итоге обернутся десятками, а то и сотнями тысяч долларов. Но не это главное.

— А что?

— А то, что я хочу купаться в чистом море. Сегодня содержание всяких цинков и прочих элементов таблицы Менделеева, гниющих на морском дне, превышает все нормы в десятки раз. Я ведь уподобляться тому американцу не собираюсь, мне здесь жить. В конце концов, должен же кто-то следить за балансом сил в природе. А потому, Наташа, кроме как заработать и дать родине прибыль на голом, так сказать, месте, мы еще выступаем в роли санитаров… Моря, естественно. Согласна?

— Да, — сказала брокер, допив свой кофе.

— Вот теперь и я согласен. Боюсь, заявление подашь, а такими кадрами не бросаются.

Подмигнув Наташке, нажимаю кнопку, и отъехавшая в сторону панель за моей спиной открывает ей однажды пройденный путь. Сегодня брокер зайдет в комнату отдыха, правда, по другому поводу, но все-таки, надеюсь, мой приз не заблудится, найдет свое место в жизни с помощью мудрых наставлений руководителя и трехспальной кровати.

— Вы имеете в виду мои деловые способности? — Наташа бросает в мою сторону все тот же лукавый взгляд.

— В этих способностях я уже убедился. Однако не думаю, что ты обладаешь исключительно деловыми, извини, пока что задатками. Даже когда всего лишь отдаешь проигрыш.

— Постараюсь вас не разочаровать, — провела язычком по губам девушка и тут же мило улыбнулась. — Откровенно говоря, уже не рассчитывала, что перед командировкой в Америку смогу совершить кругосветное путешествие.

На что только не пойдешь для блага фирмы, подумал я после того, как Наташка ушла в комнату отдыха. Но прежде чем доказывать, как руководство «Козерога» трепетно относится к сотрудникам, у меня есть небольшое дельце. Дверь, правда, заперта, охрана не зевает, да и вряд ли кто-то снова станет на меня покушаться. Тем не менее извлекаю из кобуры совместную продукцию немецких и чилийских оружейников и вынимаю обойму. Резко потянув затвор на себя, провожаю взглядом вылетевший из ствола патрон и тут же определяю его поверх семи бутылочнообразных собратьев.

Разобрав пистолет, достаю из стола необходимые принадлежности и тщательно чищу оружие. Быть может, другой на моем месте поспешил бы получать выигрыш, однако привычка есть привычка. Одна из многих. Тех, что отличают профессионала от любителя, въевшихся в кровь, заставляющих действовать автоматически, а в результате — позволяющих более уверенно чувствовать себя на этом свете. Казалось бы, мелочи, однако именно от них зачастую зависит жизнь, потому я никогда не оставляю оружие с пороховым налетом в столе и всегда, где бы ни был, сажусь только лицом к двери.

Исключение составляет лишь та, условная, находящаяся за моей спиной. Собрав «Зиг-Зауэр», вставляю обойму на место и совершенно машинально посылаю патрон в патронник, прежде чем воспользоваться услугой предохранителя.

Вот и все. Оружие готово к бою. Вспомнив, о чем мы говорили с Наташей во время дня рождения Гарика, достаю кожаный футляр «ЭЛК» с заокеанской продукцией и громко спрашиваю:

— Наташа, тебе что больше нравится, бананы или ананасы?