Катя вышла с работы, и хотя времени у нее было в обрез, неторопливо зашагала по улице. Она знала, что сегодня у нее такая уйма дел, что не проклюнется ни одной свободной — секундочки. И все же ей не хотелось спешить, все же как-никак день рождения и потому может она вполне позволить себе несколько минут спокойной прогулки. Тем более погода, как по заказу, установилась замечательная; всю неделю город бомбардировали дожди, а его воздушное пространство заполнял прохладный воздух. А сегодня с утра природа, словно поздравляя ее, вывесила на небосклоне сковородку жаркого солнца, которое буквально за считанные часы, словно испытывая нестерпимую жажду, слизало с земли все лужи.

Катя с благодарностью подумала о своей начальнице отдела, которая отпустила ее с обеда. И это несмотря на то, что в бухгалтерии сейчас самая горячая пора. Близится окончание полугодия и все с утра до вечера с головой погружены в бумажно-цифровое море отчетов. А Алла Семеновна, отказавшись на несколько минуток от пребывания в гордом одиночестве в своем начальственном кабинете, сама подошла к ней, поздравила ее и сказала, что разрешает ей уйти со второй половины рабочего дня. И, может, напрасно она до сих пор недолюбливала свою руководительницу, или, как называют ее в отделе, шефиню, считала, что та чересчур придирается, словно старшина в роте, требует неукоснительного соблюдения дисциплины и даже за минутное опоздание способна лишить премиальных. А на самом деле она совсем и не злая, а несчастная одинокая женщина, без мужа и детей, вынужденная каждый день возвращаться в свое пустое и холодное, как пещера, пристанище. Однажды Катя побывала у нее дома и до сих пор помнит, как стало ей неуютно, когда ее взгляд упал на аккуратно застеленную, узкую, как вагонная полка, предназначенную только для одного тела тахту. Нет, она ни за какую руководящую зарплату не хотела бы оказаться в ее положении, хотя деньги их семье весьма нужны. Именно в тот момент она ясно поняла, какое же это счастье, что у нее есть ее Петенька и двое прелестных сорванцов, на которых она часто сердится, но которые ей приносят огромную и ни с чем несравнимую радость.

Внезапно ей захотелось поскорее оказаться дома. Сперва она была против намерения мужа устроить, как он выразился, «грандиозное шоу по случаю ее дня рождения». Тем более, что все предыдущие годы они отмечали его скромно и тихо, в узком семейном кругу ну и, само собой разумеется, плюс ее самая близкая да по сути дела и единственная подруга Зина. Поэтому Катя стала возражать, тем более, что и дата некруглая, но Петя даже не стал ее слушать. «Вот потому и надо отметить, что не круглая», — тоном, не терпящем возражения, заявил он.

— Тридцать девять — последний год, когда ты еще у меня молодушка. А потом как ни крути, будешь ты уже старушенцией. Пятый десяток — это уже солидный возраст. По себе знаю. И то болит, и это, — притворно схватился он поочередно за живот и сердце.

Она рассмеялась, вот уж на что, а на здоровье пока Петр, слава Богу, не жалуется. Да и рано жаловаться, хотя и в правду ему пошел уже пятый десяток, но ведь он старше ее всего-то на каких-то полтора годика. И все же его слова неожиданно для нее самой, словно колотушкой, слегка ударили по голове; а ведь прав он, в самом деле, еще один круговорот природы — и она перейдет через этот возрастной перевал. Старость вроде бы еще далече, где-то там за холмами еще не прожитых лет, но уже как бы приближается своими шаркающими шагами. Ей вдруг стало как-то тревожно и зябко, что-то странное и непривычное внезапно вломилось, словно непрошеный гость, в тело и в душу, внося ноту беспокойства в ее обычное спокойно-уравновешенное состояние. К ней пришла поразившая ее мысль о том, что по сути дела вся пьеса ее жизни уже сыграна, никаких новых сюжетных поворотов, как во много раз виденном фильме, в ней больше не предвидится. Все так же год за годом она будет ходить как стрелки часов по одному и тому же маршруту: из дома на работу, с работы — домой, готовить ужин, стирать белье, проверять у детей уроки, смотреть перед сном вместо приема снотворного очередной телесериал, который усыпляет ничуть не хуже… И это все, что ей осталась, задала она себе риторический вопрос? Но с другой стороны, разве это так уж и плохо и так уж мало, когда есть дом, семья, когда каждую ночь вместе с тобой в одну постель ложится любящий тебя мужчина? Почему она должна желать каких-то перемен, не случайно же мудрые люди говорят, что от добра добра не ищут. И она тоже не собирается заниматься этими бесплодными поисками. Она не Зинка, которая только тем и увлечена, что бесконечно раскладывает карты своей судьбы заново, постоянно меняет мужей, квартиры, любовников. Но много ли она познала счастья от этой чехарды перемен? А ведь ларчик-то открывается просто, она так и не встретила человека, который стал бы для нее единственным и незаменимым до конца ее дней. Вот и мечется, как мячик на футбольном поле между игроками, от одного к другому. И ничего хорошего в том, как живет Зинка, нет.

Недалеко от работы располагался большой универсам, и Катя решила, что все необходимые компоненты для вечернего застолья она раздобудет здесь. Петр перед тем, как уйти на работу, муж отвалил ей целую гору денег, и предупредил, чтобы она не скупилась, и ради такого события тратила столько, сколько душе угодно. А он еще заработает.

Она улыбнулась: в последнее время он стал больше получать; кооператив, где он работал, освоил какой-то новый вид продукции, которую, как выражался в приливе радости муж, «все стали хватать тремя руками». И если раньше она была вынуждена выгадывать каждый рубль, то теперь могла расходовать рубли спокойней, не боясь, что денежный поток, вытекающий из ее кошелька, иссякнет в любую секунду. До чего же все-таки ей повезло со спутником жизни, а ведь когда она выходила замуж, не все одобряли ее выбор. Та же самая Зина отговаривала ее, говорила, что ничего путного из их брака, как из протухшего яйца, не вылупится. А почему, собственно, не вылупится? Только потому, что за ее плечами институт, а за его — лишь техникум? Но разве от этого зависит семейное счастье? А может, Зина просто им завидует? Хотя она сама и трижды побывала замужем, но вот у нее-то как раз ничего хорошего из этих попыток так ни разу и не получилось…

Уйдя в свои мысли, Катя даже не заметила, как наполнила тележку товаром. Как же она все это довезет до дома? Она прошла через кассу и стала рассовывать покупки по сумке и пакетам. Ну, ничего, как-нибудь доползет, не впервые же она так нагрузилась.

Домой она пришла почти без сил, выгрузила покупки на стол и села на табурет. Впереди предстояло главное испытание — превратить купленную гору продуктов во вкусные и внешне привлекательные блюда. Готовить она хотя и умела, но занятие это не слишком жаловала. В первые годы замужества ежедневная вахта на кухне была самым неприятным моментом, омрачающим темной краской в целом счастливый и светлый фон ее семейного бытия. Но потом она втянулась и в это дело, даже стала иногда осторожно импровизировать у плиты и, кроме традиционных котлет и рыбьих жареных хвостов, подавать еще что-нибудь, как выражался ее благоверный, экзотическое. Но сейчас ей было не до экзотики, Петр собрал целую толпу, даже своего брата из деревни вызвал, с которым у него были не самые лучшие отношения. А у того — четверо потомков и если он, словно петух, весь этот выводок потянет за собой, то она даже не представляет, где они все рассядутся. Петр же не думает о таких мелочах, не думает о том, какая нагрузка падает на ее хрупкие плечи, дабы достойно отметить этот день, не ударить в грязь лицом перед гостями. Между прочим, мог бы отпроситься пораньше и поколдовать с ней рядом у плиты…

Гости быстро заполонили квартиру, которая стала напоминать автобус в часы пик. Ее худшие опасения оправдались, брат мужа притащил за собой весь свой большой семейный обоз, и желающих посидеть оказалось намного больше, чем самих сидячих мест. Пришлось одалживать пару табуретов у соседей по лестничной площадке. Катя смотрела на собравшихся людей и чувствовала себя немного неловко. Ведь они все явились сюда ради нее, отложили свои повседневные дела, дабы вместе с ней отпраздновать день ее появления на свет божий. А она как-то не привыкла быть в центре всеобщего внимания, находиться в фокусе наведенных на нее более десятка разноцветных, как шарики на демонстрации, пар глаз. Не случайно Зина зовет ее «мышкой», намекая, что она подобно этому маленькому юркому зверьку, стремится всегда прошмыгнуть незаметно. И, между прочим, абсолютно верное наблюдение, она действительно старается все делать тихо, лишний раз не попадаться на глаза начальству. Даже в семье старается не докучать мужу своими просьбами, насколько это возможно, все решать сама. Иногда эта гипертрофированная не то скромность, не то застенчивость обходится ей боком. Не будь она такой тихоней, давно бы сидела в кабинетике с кондиционером, который сейчас обдувает дородные телеса Аллы Семеновны, потому что все знают, что, как специалист, она превосходит всех в отделе и самое заковыристое в их бухгалтерском деле непременно поручается ей. Но ведь известно, что повышают не за заслуги на трудовом фронте, не за знания, а за умение понравиться вышестоящему начальнику. А вот этим качеством по каким-то своим соображениям Бог ее обделил.

Каждый из гостей, прежде чем сесть за стол, подходил к ней, поздравлял с днем рождения, оставлял на ее одной или другой, а то и на двух сразу все еще тугих, как накаченный футбольный мячик, щеках влажный след от своих губ, а затем — с важным видом вручал подарок. Катя особенно даже не смотрела на эти в большинстве случаев перевязанные лентами пакеты, так как больше всего ее интриговало, чем одарит ее дражайший супруг. Все предшествующие дни он старательно скрывал, чем намеревается порадовать, как он частенько выражался, «свою любимую женку», однако, при этом туманно намекал, что дар будет необычный.

Все расселись за столом. Катя как именинница — во главе его, рядом с мужем, по правую руку от нее — дуэт сыновей. Гости, дружно глотая слюнки, смотрели на украшенный разноцветными яствами аппетитный мольберт стола, но команда начинать трапезу не поступала, и все с нетерпением ждали, когда же она раздастся. Наконец, держа налитую до краев рюмку с водкой, откуда она то и дело пыталась улизнуть, поднялся Петр.

— Разрешите мне, как мужу виновницы торжества, молвить первое словечко. Дорогая моя женушка, позволь в этот важный для тебя день при всем честном народе поздравить тебя с праздником. Мы давно уже не отмечали его в таком, так сказать, расширенном составе, но на этот раз я настоял на том, чтобы пригласить наших дорогих родичей и самых близких нам друзей. — Петр сделал короткую паузу и горделиво обвел глазами собравшихся. Он явно ставил себе в заслугу то, что именно благодаря нему тут сидит столько народу. — Потому что я хотел, чтобы все увидели, какая ты у нас молодец. Ты великолепная жена и отличная мать, которая вырастила вот этих двух орлов. Ты по натуре очень скромная и пусть все знают, что ты удивительный человек и что я тебя очень сильно люблю. — Петр вновь замолчал и теперь уже с хитрым прищуром оглядел внимающих ему гостей. — Все, наверное, хотят знать, какой подарочек я тебе припас. Так вот, замечательная моя супруга, сейчас лето, как говорится, пора отпусков, и я дарю тебе путевку в дом отдыха в Крым на 14 дней. И пока ты будешь там отдыхать, я тут буду шуровать за тебя, заботиться о наших ребятишках. Так что, ни о чем не беспокойся и собирайся в дорогу. А теперь предлагаю выпить за Катюшу.

Стол сразу же загомонил на разные голоса, разом зазвенели вилки и ножи, по комнате прокатился хрустальный благовест от целующихся друг с другом рюмок, а затем послышался хруст перемалываемой жерновами зубов пищи. Катя смотрела на путевку, которую только что торжественно вручил ей муж, и чувствовала, как бешено колотится молоточек ее сердечка. Она не знала радоваться ли ей этому неожиданному подарку или предаваться печали. За всю их уже многолетнюю совместную жизнь они всего лишь два или три раза ездили вместе отдыхать далеко от дома. Обычно же свои отпуска проводили на даче или, как называл ее Петр, «на делянке». Кромсали лопатами землю, ходили купаться на флегматично протекающую неподалеку речушку, где даже в самом глубоком месте было ей всего лишь по грудь. А тут надо отправляться в дальние края, да еще одной. Вот если бы с Петей… Но она знает, у него срочная работа на все лето, за которую обещали вознаградить солидной горой денег, и он не может пожертвовать великолепной возможностью их получить. Но тогда и она не поедет. Вот только как сделать так, чтобы не обидеть мужа? Притвориться больной?

Катя вдруг успокоилась; в самом деле, ну зачем ей эти лишние волнения, связанные с дорогой, с устройством на новом месте? Времена нынче тревожные, как там еще будет? А здесь все привычное, да и дел по горло, дача поди вся заросла жесткой щетиной бурьяна, надо траву выдергивать.

Она недовольно покосилась на мужа, который в этот момент орошал рот очередной стопкой водки. Она понимает, что он хотел сделать как лучше, доставить ей удовольствие на полную катушку, а вместо этого породил для нее сложную проблему. Хотя бы посоветовался с ней, намекнул на свой подарок, она бы легко сумела его убедить, что не желает без него отправляться ни в какие дальние, пусть и самые распрекрасные, края. А теперь придется выкручиваться, искать какие-то предлоги для отказа от путешествия. А она терпеть не может, да и не умеет, ни притворяться, ни обманывать.

Гости уже насытились и теперь вальяжно сидели на стульях. Кое-кто из мужчин, дабы расширить объем своего вместилища пищи для переправляемой туда снеди, даже ослабил ремень на брюках.

— Эх, Петька, какая же у тебя замечательная хозяюшка, — громко провозгласил брат мужа. — До чего же вкусно готовит, просто пальчики оближешь!

— Вот и облизывай, — не слишком любезно посоветовал порядком захмелевший муж.

— Вы уж и скажите, Тимофей, — поспешила вмешаться Катя, опасаясь, что ситуация, учитывая стойкое нерасположение друг к другу двух семейств, может быстро, как спираль на электроплите, накалиться. — На самом-то деле я по-настоящему готовить и не умею, — наполовину искренне проговорила она.

— Не скромничай, Катюша, — не без некоторых усилий ворочая языком, опроверг ее тезис Петр. — Ты у меня молодец, не жена, а сплошная золотоносная жила. Говорю при всех: у меня самая лучшая супруженция на свете. А ну пусть скажет, кто в этом сомневается? — вдруг угрожающе рыкнул он.

— Да кто же в этом может сомневаться? — раздался успокаивающий хор голосов.

— Тогда предлагаю, чтобы каждый сказал о моей женушке тост. Тимофей, ты как самый старший в нашей семье, должен произнести его первым.

Катя молча слушала здравницы в свою честь, улыбалась и кивала головой в знак благодарности очередному своему восхвалителю. И хотя каждый из говорящих заканчивал свои пламенный спич горячим призывом выпить за виновницу торжества, следовать этому воззванию она старалась как можно реже. Зато с тревогой смотрела, как послушно выполняет эти рекомендации ее муж. По опыту она знала, что если он перейдет за очерченную ему природой ватерлинию, то может потерять контроль над собой. И тогда что он начнет вытворять — одному Богу известно. Такое, к счастью, случалось не часто, но иногда все-таки происходило, и потом ей долго было стыдно перед людьми за поведение Петра. Несколько раз она пыталась перехватить у него рюмку, но он грубо отбрасывал от своего источника удовольствия ее руку и недовольно посматривал на нее, как на человека, гасящего его лучшие душевные порывы.

Стол, еще совсем недавно заставленный яствами, стремительно опустошался стаей прожорливых, напоминавших по быстроте поедания саранчу, гостей, и Катю, как кошмар, преследовала навязчивая мысль о том, хватит ли у нее еды и питья, чтобы насытить эту голодную ораву. Все быстро забыли ради кого они собрались и просто пили и ели, вели разговоры, в которых она уже никак не присутствовала даже в качестве косвенной темы. Катя была этому рада, так как ее смущала приторная патока чересчур щедрых восхвалений не таких уж многочисленных, если объективно разобраться, ее достоинств. Да и вообще, она предпочитала просто сидеть и наблюдать за всеми; не так уж часто эти люди одаривали своими визитами их дом, и Бог знает, когда соберутся в таком составе еще. Временами она лишь ловила взгляд Зины, и всякий раз улыбалась ей. Кате казалось, что подруга что-то хочет ей сказать, но они сидели далеко друг от друга, и разговаривать им было неудобно.

Наконец все было сметено со стола, и в трапезе был объявлен антракт перед новым действием по поеданию сладкого. Катя, нагрузившись грязной посудой, отправилась на кухню. Зина тоже встала и последовала за ней.

Кухонька была совсем маленькой и тесной, как кабина вагоновожатого, и они не без труда уместились на этой крошечной территории. Зина плотно прикрыла дверь и стала извлекать из пачки длинными, выкрашенными в бурый цвет ногтями, сигарету. Через несколько секунд она уже запахнулась, как в шаль, в плотное дымовое покрывало.

Катя слегка наморщила прямой, как стрела, носик, она не любила запаха сигаретного дыма и не одобряла пристрастие подруги к табакокурению. Зина внимательно смотрела на нее, загадочно, словно сфинкс, улыбалась и явно что-то обдумывала.

— Я никогда не видела у тебя этого платья, — вдруг сказала она. — Между прочим, классный фасон. Сама шила?

— Да что ты, я к машинке уже целый год не подходила. А это платье купила случайно несколько лет назад, да так в шкафу оно и висело. А сегодня вот решила надеть. А что?

— Да нет, ничего, просто не ожидала. — Ракушка яркого рта подруги растянулась в усмешке. — Не ожидала, что ты такая у нас красивая. Вот что значит, для бабы нацепить на себя подходящую тряпку. А то ходишь как замарашка.

— Никогда я не хожу замарашкой, — слегка обиделась на несправедливое обвинение Катя.

— Ходишь, ходишь, еще как ходишь, моя родная, — почему-то вздохнула Зина.

— Лучше скажи, как у тебя с Толей? — решила перевести разговор на более безопасный для себя галс Катя.

— С Толей все в порядке, вернула его прежней жене. Пусть сама наслаждается этим несметным сокровищем.

— Но ведь еще неделю назад ты говорила, что у вас все отлично, и ты, наконец можешь успокоиться, мужчина, которого ты искала всю жизнь, надежно заперт у тебя в квартире.

— Запомни, моя родная, за неделю столько может всего случиться, что это перевернет всю твою судьбу с ног на голову.

— Ну, уж и за неделю…

— За день. А за неделю это может произойти ровно семь раз.

— А ты не боишься, что от стольких переворотов у тебя голова кругом пойдет? — попробовала пошутить Катя.

Они одновременно засмеялись.

— Послушай, а это платье обязательно возьми на юг.

— Да я решила не ехать.

— Что?! Да я погляжу, баба совсем рехнулась. Такая возможность — поехать одной на юг! Тебе может, Петька для сопровождения нужен?

— Да, а что?

Зина взглянула на нее так, словно она сказала нечто абсолютно непристойное.

— И что ты с ним там собираешься делать? Он тебе, что, тут не надоел? Может, ты еще и вашу кроватку на себе потащишь? Чтобы уж совсем было как дома…

— Причем, тут кровать? А ехать с мужем отдыхать, по-моему, самое нормальное дело. Да и просто спокойней, знаешь же какие сейчас времена…

— Тоже мне, миллионерша, думаешь, что все тамошние абреки только о том и мечтают, когда ты появишься у них, дабы свиснуть твой кошелек. Послушай, а ведь ты красивая баба, я всегда считала, что не стоит тебя твой Петушок. Я даже не думала, что ты такая раскрасавица. Сколько с тобой якшаюсь, а вот только сейчас разглядела.

— Да скажешь ты ерунду! — Катя видела в маленьком, висевшем на стене зеркальце, как заливают ее щечки красный соус румянца.

— Дура ты будешь распоследняя, если не воспользуешься таким шансом.

— Ты о чем?

— Не делай вид, что глупее, чем на самом деле. На следующий год-то сороковничек. Помнишь об этом, подруга.

— Помню, — слегка вздохнула Катя. — Да, что делать, годы бегут.

— Вот именно, что годы бегут, а ты стоишь на месте.

— Что же ты предлагаешь?

— Поплавать в морской водице, — усмехнулась Зина. — Можешь ты хоть две недели в жизни пожить для себя?

Катя неопределенно, будто не совсем понимая, о чем идет речь, пожала затянутыми в голубой ситец плечами.

— Знаешь, давно тебе хотела сказать, да все повода не представлялось, ну что ты себя похоронила до срока? Ведь ты же о жизни ничегошеньки не ведаешь. Разве не так? Скажи сама, ну что ты видишь: свою засранную бухгалтерию с глупым бабьем, да эту квартирку, в которой ты целыми днями ишачишь, как рабыня, на трех мужиков. А что за это получаешь? Ну ладно, про детей я не говорю, от них никогда ничего хорошего не бывает. Ну а твой замечательный Петушок. Я таких мужиков на расстоянии чую, да он удовлетворить-то бабу, как следует, не может. Ведь признайся.

Катя видела в зеркальце, как соус румянца превратился из красного в темно-бардовый.

— Все у нас нормально, — почти резко сказала она. — И тебе не стыдно лезть в чужую постель?

— Да никуда я не лезу, захотела бы — давно там была. Иль ты в этом сомневаешься?

Катя едва не задохнулась от негодования. И это говорит ее лучшая подруга. Что с ней случилось? Конечно, она и раньше была на язык не слишком сдержанной, но не до такой же степени! Ничего не понятно.

— Да, не обижайся, — вдруг промурлыкала Зина и повисла на ней, обдувая ее лицо горьким запахом выкуренных сигарет. — Я ж тебе говорю все это любя. Хочу, чтобы ты жизнь надкусила с другой стороны. Ты же в ней ничего не смыслишь. Думаешь, что, как у тебя, так и у всех. Ерунда. Жизнь такое может нам, бабам, выбросить на берег, что до смерти не забудешь, как дату своего дня рождения. Были бы мы с тобой молодыми, а то ведь осталось-то нам — с гулькин нос. А там морщинки все лицо покроют, кожа станет как моченое яблоко — и никому тогда мы больше не будем нужны. Ходить будешь и локти кусать, что в свое время ничего не распробовала, все мимо рта пронесла. А Петушок твой все равно никуда не денется, он как паспорт, как был при тебе, так и останется на всю жизнь.

— Может, ты, Зинка, в чем-то и права, но только это не для меня. Уж, какой родилась, такой и живу. Вон на столе сколько блюд было, а нельзя же все их попробовать.

— А вот я всегда пробую все до одной. И у тебя попробовала. А чтобы раньше времени не пресытится, от всего откусываю понемножку. Молодчина, вкусно готовишь. Только кроме еды, есть много чего еще. Не забывай никогда. И если не поедешь на юг, будешь самой распоследней в этом городе дурой. Даже еще большей дурой, чем я.

— Неужели это еще возможно? — сказала Катя, и они снова засмеялись. И этот их совместный смех, как порыв ветра, выдул из ее сердца обиду на подругу.

Было поздно, когда все разошлись, оставив на столе разрисованные мазками белого крема от торта, тарелки, а в бокалах при свете люстры тускло мерцали недопитые остатки рубинового вина. Последней распрощалась с ней Зина. Вдоволь насмотревшись на себя в зеркало и, красиво разложив по плечам шарф, она приложила свои клубничные губы к щеке Кати и вложила прямо в ее ухо слова:

— Не будь дурой, а все остальное не имеет значения.

Катя вернулась в комнату. Она села на стул, невидящим взором посмотрела вокруг. Впереди ее ожидала гигантская работа по ликвидации последствий этого пира, но она решила, что займется этим завтра утром. И не оттого, что устала, ее саму удивляло то, что, несмотря на огромную нагрузку, которую обрушил на нее этот день, сильного утомления она не испытывала. Ею вдруг завладело совсем иное состояние, оно было очень смутным и неразборчивым, как почерк плохого ученика. И если бы ее попросили рассказать, что она сейчас чувствует, то Катя оказалась бы в серьезном затруднении. Привычный монолит из ясных и спокойных чувств внезапно покрылся мелкими трещинками. А ведь Зина в чем-то права, она действительно не замечала, как мчатся галопом, подобно быстроногим коням, годы. До сих пор она их просто автоматически отсчитывала, как отсчитывает продавец сдачу, совсем не думая о клиенте, а ее душа оставалась почти такой же неподвижной, как скала, словно это происходило и не с ней. Но вот сейчас она подошла к рубежу, за которым… А что за ним? Ничего, все тоже, что и было. И даже непонятно, зачем было устраивать это грандиозное празднество, если оно не способно что-либо изменить. Для того, чтобы отметить ее появление на свет. Но факт этот уже случился и вне независимости от того, хорошо это или не очень, сделать с этим уже ничего невозможно.

Она вдруг удивилась сама себе. Что за крамольные мысли пробрались в ее голову, никогда раньше ее не посещали такие странные гости. Когда она была еще совсем молоденькой девушкой, то очень любила помечтать, как однажды встретит сказочного принца, они полюбят друг друга. После этого воображение наполнялось такими картинками, которые описать словесно она не решалась, даже разговаривая сама с собой. Но те времена давно унеслись в неизвестном направлении, вместо прекрасного и нежного овала лица королевича с короной на мягких, струящихся золотыми нитями волосах, появилось грубоватая физиономия Петруши с мятой кепкой на жесткой и темной кроне шевелюры; она вышла замуж, и с тех пор ее жизнь, словно запущенная вода в прорытый канал, вошла в четкое раз и навсегда отведенное ей русло.

До отъезда оставалось две недели, и все это время Катю раздирали сомнения; то она окончательно решала, что отправится на юг, то принимала не менее окончательное решение никуда не ехать. В этой душевной неразберихе она сама никак не могла вычленить, чего же ей хочется больше, все менялось в зависимости от настроения или каких-то случайных внешних обстоятельств, причем, иногда эта перемена происходила столь стремительно, что в течение буквально нескольких минут она несколько раз изменяла свое намерение.

Наконец до отбытия на отдых ее стал отделять совсем тонкий слой времени, состоящий всего из одного дня. Петр принес ей билеты на поезд: туда и обратно, и она с волнением взяла в руки тоненькие голубенькие листочки. Она хотела ему объявить, что решила не ехать, но, взглянув на мужа, почему-то эти слова так и не вылетели из ее рта. Что заставило ее промолчать, она понять не могла, ведь всего минуту назад она приняла твердое решение остаться дома.

— Ты уже собрала чемоданы? — спросил он ее.

— Еще нет.

— Да ты что, завтра ехать, а у тебя еще ничего не готово! Хочешь, чтобы я тебе помог? Ну, давай, демонстрируй, какие возьмешь наряды. Сейчас будем проводить их осмотр. Алеша, Никита, — позвал он детей, — а ну все марш ко мне. Посмотрим, в чем ваша мать собирается щеголять на юге.

Зрители уселись на диван, а Катя начала сеанс демонстрации одежды. Она доставала из шкафа свои наряды и оказалось, что она все давно уже продумала, что ей понадобится в дальних краях, и даже кое-что специально для этого подкупила. Застенчиво улыбаясь, она показала новый купальник. Она приобрела его пару дней назад совершено случайно. Но едва она зашла, по крайней мере, так она себя в этом уверяла, без всякой цели в магазин, как ее взгляд тут же налетел на него — ярко-зеленого цвета он так настойчиво и призывно ласкал ее взор, что было просто невозможно его отвести. Почему бы ей не заиметь новый пляжный костюм? К ее возможной поездке это не имеет никакого отношения, просто ее старый купальник давно выцвел, как давно не снимаемый с древка флаг, и в нем стыдно где-либо показаться. Оправдание для покупки было найдено, и Катя с легким сердцем выбила чек.

Купальник вызвал дружный хор восторгов.

— А ну-ка покажись в нем, — потребовал Петр.

— Да ты что, поедем как-нибудь на дачу — там и увидишь, — стала отнекиваться она.

— Когда это еще будет, а я сейчас хочу посмотреть. Давай, переодевайся. Вдруг он плохо на тебе сидит?..

Купальник сидел на ней замечательно, это она, придя домой после его покупки, проверила сразу же на экспонате, то есть на своем теле. Но докладывать об этом мужу не стала. Подчиняясь его приказу, она пошла в ванну, переоделась, затем снова появилась в комнате.

— Ну, как? — смущаясь, проговорила она. Немедленным ответом ей стали мигом разгоревшиеся два костерка в глазах Петра.

— А ты ничего, — сопроводил он для усиления эффекта свою оценку легким присвистыванием. Судя по его немного оторопелому лицу, видение супруги в новом купальнике застало его врасплох. — Будешь королевой пляжа, все мужики сбегутся поглазеть на тебя. Ты там у меня смотри…

— Если хочешь, могу и не ездить, — сказала Катя, одновременно с надеждой и тревогой ожидая его ответа.

— Да ладно, это я так, шуткую. Иль я не знаю тебя? А мама у нас очень даже красивая. Правда, сорванцы?

Сорванцы дружно подтвердили этот тезис своего родителя. Катя же быстро вернулась в ванную, сняла пляжный костюм и накрыла свое тело стареньким, пережившим пытки бесчисленными стирками, халатиком. Затем, отправив мальчишек продолжать играть в их комнату, они вместе с Петром стали укладывать чемодан, вернее этим в основном занималась она, он же пребывал на диване в непривычном оцепенении. Сперва странности в поведении мужа не привлекли ее внимания, но затем она, удивленная тем, что с места его нахождения, вопреки обыкновению, не поступает никаких реплик и замечаний, взглянула на него. Он сидел с каким-то странным растерянным видом и при этом, словно стерегущий заключенного охранник, не сводил с нее глаз.

— Ты чего, Петя? — спросила она. — Ничего не случилось?

— Купальник тебе очень идет, — сказал муж.

Она почувствовала, как зарделась.

— Так что же?

— Может, старый возьмешь?

— Ну, уж нет, — возмутилась она. — Зачем мне старый, коли есть новый?

— Это верно, — не мог не согласиться с таким убийственным аргументом Петр. — Ты мне только звони, — сказал он и, подумав, присовокупил к сказанному график звонков: — Через день.

— Не беспокойся, конечно, буду звонить. Там, в доме отдыха наверняка и телефон есть.

Наступила последняя ночь в ее родном доме. Телевизор завершил показ очередной серии из очередного бесконечного, как Вселенная, телесериала и был отлучен до следующего вечера от питающего его пищей эфира. Но ей не суждено досмотреть этот фильм, вздохнула Катя, как раз в это время ее будет раскачивать поезд. Повезет ли ей с соседями по купе? Дай Бог, чтобы повезло. Вот если бы они все оказались женщинами! С ними как-то спокойней.

Она постелила постель, окунулась в широкую ночную рубашку и юркнула под теплое одеяло. Через минуту из ванны в занавесящих волосатые ноги почти до колен трусах, показался муж. Щелкнул выключатель, мгновенно погрузив комнату во тьму. Затем тяжелое тело Петра под не слишком благозвучную мелодию скрипящей кровати опустилось рядом с ней.

Несколько минут они лежали неподвижно. Катя чувствовала рядом с собой дыхание мужа, и ей почему-то казалось, что он, как спортсмен после забега, дышит как-то необычно учащенно и напряженно. Откровенно говоря, она не испытывала большого желания, но ей хотелось, чтобы это случилось перед разлукой.

По заведенному у них ритуалу, инициатива всегда исходила от мужа. За многие годы она настолько досконально изучила его поведение в этом деликатном вопросе, что всегда точно знала, произойдет ли в тот или иной вечер между ними соитие или нет. Если он не поворачивался сразу к ней спиной, а ложился на спину, это означало, что он полон желания исполнить свой супружеский долг.

Все начиналось медленно и постепенно, как первые кадры ужасно скучного фильма. Несколько минут перед тем, как взять старт их любовному забегу, он всегда лежал неподвижно, словно собирался с силами или проводил теоретическую подготовку, затем его рука начинала медленное движение в ее сторону. Крепкая и шершавая мужнина ладонь ложилась на ее ногу в области колена, затем, сохраняя выбранный ритм, неторопливо, слово альпинист на крутой скале, поднималась вверх, касалась бедра, но без захода в более интимные места. Все это время Катя пребывала в полной неподвижности и лишь фиксировала перемещения руки супруга по ее телу, как судья соревнования по местному ориентированию.

Некоторое оживление с ее стороны начиналось тогда, когда его длань достигала области груди; здесь она делала первую остановку, осторожно изучала местность, в которой оказалась, и змеей ползла дальше к плечу и лицу. После этого в бой постепенно вводились другие части мужского тела. Вторая рука начинала гладить ее живот и спускалась ниже, лаская шерстку лона и поглаживая саму расщелину. Его губы прижимались к ее рту, затем тыкались в шею и соски, правда, пока все еще через тонкую ткань ее ночного панциря. Но с этого момента наступал черед для ее ответных действий; ее руки забирались под его майку и гладили заросшую жестким безымянным кустарником грудь и живот. Затем они, словно лазутчики на чужой территории, проникали под его трусы. Здесь ее поджидал начинающий быстро идти в рост член. Почувствовав ее мягкие пальцы, он, словно надуваемый шарик, мгновенно вытягивался во всю свою не маленькую длину. За годы супружества она хорошо изучила поведение этого странного создания, тем более, что оно не отличалось большим разнообразием и вело себя всегда одинаково стандартно, как хорошая компьютерная программа. После того, как пенис подобно солдату на посту при виде командира, вставал по стойке смирно, она знала, что до того, как он начнет свое обязательное фонтанирование, времени оставалось буквально в обрез. А ей еще надо было обязательно кончить, в противном случае неутоленное желание долго будет ее щипать и пинать изнутри, не давая смежить веки. Поэтому она в авральном порядке скидывала ночнушку, Петр, получив сигнал, что настала пора приступать к основному действию в этом спектакле, сбрасывал с себя одежду и ложился на нее. Эта была их единственная позиция. Правда, в начале своей супружеской жизни они немного пытались поэкспериментировать, но затем заключили молчаливое соглашение, что этот вариант для них наиболее приемлем. Он врывался в нее, как танк в крепость, и тут начинался самый ответственный момент; она должна была успеть получить оргазм до того печального момента, как его фаллос потеряет упругость и станет до следующего раза недееспособным. Иногда ей это удавалось, иногда — нет. Счет побед в этом поединке был примерно равным.

Рука Петра вышла в свой путь по знакомому маршруту, и Катя почувствовала облегчение; сегодня будет все, как обычно. Почему-то для нее сейчас это было особенно важно. Она спокойно лежала, дожидаясь того момента, когда должна будет приступить в этом дуэте к исполнению своей партии.

Все повторилось одно к одному. Ее ночнушка, словно большая птица, полетела в одну стороны, его трусы, подобно юркому зверьку, скользнули в другую. Он вошел в нее и начал ритмичные движения. Катя чувствовала, как быстро нарастает в ней желание, как оно становится все более концентрированным, все более готовым взорваться, разнеся по всему телу осколки огромного наслаждения. Но при этом что-то мешало ей полностью сосредоточиться на нем. Она поймала себя на том, что думает, как завтра сядет в поезд; а взяла ли она электрокипятильник, чтобы вечерами пить в своем номере чай; а положила ли она фен… Катя ощущала, как рождается внутри нее оргазм, но параллельно этому почти также стремительно несся поток далеких от происходящего на этой кровати мыслей. И как ни странно, этот поток занимал ее гораздо больше, нежели то, что происходило сейчас в ее теле.

Внезапно ритмично двигающееся по точно очерченной амплитуде тело мужа отяжелело, и, словно прогнившая балка, рухнуло на нее.

По этому падению она поняла, что процесс занятия любовью подошел к благополучному завершению. Правда, она так и не достигала пика оргазма, и чтобы это замечательное событие совершилось, ей еще требовалось довольно длительное восхождение на эту вершину. Но сейчас она особенно не жалела о том, что эта высота на этот раз так и не покорилась. Кати вдруг страстно захотелось, чтобы как можно скорее наступил бы следующий день — и тогда поезд увезет ее далеко-далеко… 

Катя извлекла из заточения в чемодане последнюю из своих юбок, что взяла с собой, повесила ее на плечики и удовлетворенно оглядела комнату. Номер, который ей достался, понравился Кате сразу. Правду был он совсем не велик и своими габаритами и очертаниями напоминал школьный пенал, но зато как-то по-домашнему уютен. Кровать не устает радовать глаз ярким пятном красивого покрывала, на стене — картина с морским пейзажем — бушующая стихия поднявшихся, словно табун лошадей, на дыбы волн, безжалостно разбивает в щепки утлый плот с насмерть перепуганными пассажирами — воссоздана так натурально, что ей все время кажется, что вся это гигантское скопище воды не удержится на полотне и зальет ее комнату; есть даже телефон, и она может в любую минуту позвонить домой. Тут же рядом за дверью в прихожей все необходимые и полезные для жизни удобства. Но главное — это балкон, с которого одновременно открывается вид и на море и на горы. Только от одного этого восхитительного зрелища можно прийти в неописуемый восторг. И ведь это все не нарисованное, не на картинке и даже не на экране телевизора, а настоящее, живое. Достаточно ей сделать буквально несколько сот шагов, и она окажется на пляже, увидит, как приползает, словно выдрессированная собачонка, к ее ногам теплая соленая волна.

Ей вдруг стало так хорошо и весело, что она плюхнулась на кровать и рассмеялась. И чего она, дуреха, так боялась ехать, в этом нет совершенно ничего страшного. И это даже несмотря на то, что в купе ее попутчиками оказались исключительно представители противоположного пола, да к тому же еще совсем не старые представители. Они наперебой ухаживали за единственной дамой, явно устроив соревнование на кубок ее благосклонности. Пытаясь завоевать этот приз, они так нашпиговали ее сладостями, что она полночи не могла заснуть, так как ее жутко изводила жажда. Правда была еще одна причина, почему ее так долго не был бессилен сморить сон; в ее голове, словно гвоздь в стене, засела мысль, что кто-нибудь в темноте вдруг полезет к ней. Она прислушивалась к нестройному, как игра впервые собравшихся вместе музыкантов, храпу ее соседей, ожидая, что вот-вот один из них прервет это сладостное занятие ради того, чтобы наброситься на нее. Мысленно она прикидывала, каким образом будет давать отпор насильнику. Но все ее приготовления оказались невостребованными; шли бессонные часы, а намерение ее изнасиловать почему-то никто не выказывал. В конце концов, долгое и бесплодное ожидание этого момента ее так утомило, что она заснула. А когда вновь отворила глаза — все вокруг было залито светом, по купе во всю шарили солнечные блики. Она взглянула в окно и увидела, что за то время, что она пребывала в небытие, поезд явно не стоял на месте, а преодолел немалое расстояние, и теперь вокруг цвела и зеленела несравненно более пышная южная растительность.

Прибыв на вокзал Симферополя, она попрощалась со своими любезными попутчиками, а затем автобус без всяких проблем и приключений доставил ее в Судак. А еще через час она входила в свое новое, временное, но, как, оказалось, уютное пристанище.

Пора было знакомиться с местностью и, прежде всего с морем, которое совсем рядом, всего в нескольких сотнях метрах переливалось на солнце мириадами блестков. Взяв купальный костюм, она прошествовала в ванную комнату. Быстро скинула с себя платье, И сразу же большое, почти во весь рост, зеркало мгновенно до самых краев наполнилось ее обнаженной фигурой. Катя внимательно стала рассматривать себя, провела пальцами по телу от плеч до кустика внизу живота, едва ощутимо дотронулась до клитора, но и этого прикосновения хватило для того, чтобы вызвать внутри себя легкий сладостный всплеск. Но дальше экспериментировать в этом направлении она не стала, а поспешно натянула, словно спасаясь от греха, трусики. Затем запрятала два крупных полушария в верхнюю частью пляжного ансамбля. Но полностью укрыть их в этих норках ей не удалось, грудь целиком не вмещалась в предназначенные для этого чаши бюстгальтера и осталась наполовину открытой. Катя даже подумала, а не слишком ли опрометчиво поступила, приобретя столь откровенный купальник? Вот даже и Петя, видевший ее в самых разных видах и нарядах, был так ошеломлен в первую минуту этим ее видением в нем, что даже лишился на некоторое время дара речи. Но теперь уже все равно ничего не изменить; если кто хочет, пусть смотрит, не жалко.

Катя вышла из корпуса, и сразу же ее со всех сторон обступил жаркий солнечный день. Небо было почти чистым, лишь кое-где на лазоревом фоне висела рваная вата облаков. Но небеса ее интересовали мало, они были почти такими же, как и в Москве, а вот море — это совсем другое дело. Она устремилась на набережную. Показала дежурному свою карточку и оказалась на пляже.

О том, как она будет входить в море, она представляла всю дорогу от Москвы до Судака. Конечно, за вычетом того времени, когда внимала россыпям комплиментов своих попутчиков. И вот этот долгожданный час пробил, хотя никакого звона и не раздалось. Но она ясно слышала его радостные переливы внутри себя. Легкий халат, расстегнутый нетерпеливой рукой, безропотно скатился к ее ногам, а они сами, осторожно ступая по каменистому песку, понесли ее к воде.

Море, как бы выполняя обряд знакомства с ней, лизнуло ее ступни, затем попятилось назад, будто желая передать полученную информацию об очередном своем госте следующей волне, а та, обработав ее, и, по-видимому, оценив вполне благожелательно, уже накатилась на пришельца более основательно, смочив ноги Кати аж до колен. Она слегка взвизгнула, так как вода неожиданно обожгла стужей. У нее даже возникло желание повернуть назад, но эта была лишь секундная слабость. Она смело сделала шаг вперед, и теперь вода смочила уже ее трусики.

Идти дальше мешал все тот же холод. Однако морю подобная нерешительность явно пришлась не по нраву; внезапно прямо перед ней вырос высокий и, как хорошее свежее пиво, пенистый вал, который обрушился всей свою мощью на оробевшую женщину. Все случилось буквально за одно мгновение, и Катя, оказавшись, словно одеялом, накрытой волной, даже не успела испугаться. Зато теперь, обрызганная с ног до головы, она больше не боялась прохладной водной стихии. Море после только что прошедшего обряда знакомства оказалось теплым, и Катя вдруг почувствовала себя замечательно. Она засмеялась и поплыла.

Плавала Катя хорошо, причем, эта была у нее, как у собаки, врожденная способность. Никто ее этому искусству не обучал, просто однажды, будучи еще совсем маленькой, ее, как малька, запустили в речку, и она без посторонней помощи бодро задвигалась по воде. И сейчас она легко скользила по водной глади, маленькие волны, как детские качели, поднимали ее вверх, а затем плавно и бережно, словно боясь причинить вред, опускали вниз. Она испытывала невероятное блаженство, ни одни руки еще не гладили ее тело столь нежно и мягко, как эта теплая, соленая купель. Катя несколько раз погружалась в нее с головой, а затем, вынырнув, ощущала на своем лице горячее покалывание солнечных посланцев. Раскинув руки, она плашмя легла на воду и закрыла глаза, лишь веками ощущая яркий свет дневного светила. Она даже слегка задремала, море же, оберегая ее сон, старалась, насколько это было в его силах, ему не мешать, оно лишь изредка тревожило спящую, мягко толкая ее своими валами в бок. Но то были приятные, освежающие прикосновения, как ласки любовника, и Катя внезапно поймала себя на том, что в памяти откуда-то из далеких ее закоулков, казалось давно и надежно засыпанных отложениями прожитых лет, совершенно неожиданно всплыло ее давнее юношеское эротическое видение. Эта встреча с прошлым была столь нежданной, что Катя тут же встрепенулась и, не рассчитав движение, ушла на глубину. Возвратившись снова на поверхность, она, подчиняясь какому-то ей самой мало понятному импульсу, быстро поплыла к берегу.

Она снова оказалась на пляже и, пройдя к свободному лежаку, растянулась на жестких досках. Пока она дефилировала, то внимательно смотрела вокруг; не обращают ли чрезмерное внимание на ее не самый скромный купальный наряд. Но ни одного плотоядного взгляда ей так и не удалось перехватить, и даже почувствовала легкую досаду от этого. Впрочем, как быстро убедилась она, по номинации открытости и обнаженности конкуренция тут была очень большая. И на фоне других ее наряд выглядел весьма скромно. Тем даже лучше, она вовсе не желает вызывать к себе повышенного интереса, особенно таким вот специфическим способом. И то, что не одна она такая, ее только радует. Правда, особой радости она при этом почему-то не испытала, однако приписала это свое состояние жаре. В таком пекле единственные желания, которые еще способны были вызревать у любого нормального человека, — это пить и купаться.

Она еще несколько раз бросалась в ласковые объятия моря, выходила из него обсыпанная изумрудными бусинками на берег, где жаркое солнце в считанные секунды слизывало с ее тела эти драгоценные зернышки. Почувствовав, что начинает слегка плавиться, Катя решила, что на первый раз вполне достаточно и пора уходить с этого солнцепека. Нырнув в легкий сарафан, она поднялась на набережную.

У выхода из пляжа ее взор столкнулся со взглядом какого-то парня, который стоял, картинно облокотясь о парапет. Он смотрел на нее почти в упор и при этом улыбался, как старой знакомой. Причем, его улыбка с каждой секундой, как открывающийся занавес перед началом представления, становилась все шире. Она быстро отвернулась, но затем какая-то сила вновь заставила ее повернуть голову в его сторону. Теперь парень уже выпрямился во весь свой высокий рост, и она не могла не оценить его тонкой стройной стати, чем-то напоминающую стать породистого скакуна. Одет он был в белую майку с черными разводами на груди; сперва Катя подумала, что это какой-то странный рисунок, но приглядевшись, поняла, что в качестве живописца на этот раз выступила самая обычная грязь. Ноги нахала, как сразу окрестила его она, были обернуты в потертые джинсы. Поначалу Катя даже не поверила своим глазам, подумав, что перегрелась на солнце; его джинсы подобно дуршлагу, были изрешечены многочисленными дырочками. Самое большое отверстие располагалось на бедре, сквозь которое бесстыдно выглядывал изрядный кусочек загорелой кожи.

Парень сделал шаг в ее сторону, сократив луч разделяющегося их расстояния почти до минимума. Поэтому раздумывать ей было уже некогда и, круто развернувшись, она быстро зашагала по набережной, напрягая всю свою волю, дабы не повернуться и не посмотреть — не ведется ли за ней преследование? И лишь отойдя от места встречи довольно далеко, она позволила себе обернуться. Никто за ней не шел. Вот и хорошо, он понял, что здесь ничего не добьется, и отстал. К ее удивлению, это обстоятельство не вызвало в ней того всплеска радости, на который она сама же и рассчитывала.

После ужина Катя впервые с момента своего приезда вдруг почувствовала легкое прикосновение к себе холодных ладоней скуки. В самом деле, чем занять оставшееся до сна время, никаких плодотворных идей на этот счет к ней не приходило. Идти вновь на набережную? Но она там уже была, исследовала ее вдоль и поперек, даже посидела в кафе, где съела порцию мороженого, и залила проглоченное лакомство стаканом холодного сока.

Но выбора не было, не сидеть же весь душный вечер добровольной узницей в номере… Она подошла к шкафу, разложила всю палитру своих нарядов на кровати и стала выбирать, что оденет для первого своего торжественного явления на вечерней набережной. Выходной комплект одежды создавался, как и любой истинный шедевр в муках; она пробовала разные варианты, но ни одному из них не удавалось полностью удовлетворить ее взыскательным требованиям. Она с грустью думала о том, что у нее нет по-настоящему привлекательных туалетов, все это второразрядные, случайно купленные по дешевке вещицы. После долгих поисков, многочисленных примерок и глубоких раздумий, а так же многократных консультаций с зеркалом, она остановилась на следующей комбинации: длинная, летящая вниз почти до щиколоток юбка, в сочетании с открытой, с изрядным вырезом, кофточкой. Затем, достав косметичку, она стала разрисовывать свое лицо. Наконец процесс сотворения собственного облика завершился, и Катя осталась в целом довольна полученным результатом. С зеркальной глади на нее глядела женщина, конечно, уже не молодая, но вовсе не старая, находящаяся на самой вершине своего созревания. Если бы я была мужчиной, то не сводила бы с себя глаз, порадовала она себя лестной для ее женского тщеславия мыслью. И лишь только после этого вышла из номера.

Через минуту она во второй раз за день оказалась на набережной. Отдыхающие текли по ней двумя встречными потоками; Катя влилась в один из них, размеренное течение людской реки подхватило ее и неторопливо, словно щепку, потащило за собой.

Катя с любопытством рассматривала окружавших ее людей; большинство из них двигались в этой реке отдыхающих парами, либо группами. Многие мужчины и женщины шли, тесно прижавшись друг к другу или держась за руки, они целовались, весело смеялись, откровенно демонстрируя в каких отношениях находятся друг с другом. Внезапно ее обволокла вуаль густого облака одиночества, захотелось, чтобы кто-нибудь находился бы сейчас рядом и с ней. Стайка ее мыслей сама собой полетела к Петру; ах как было бы замечательно, если бы они тут фланировали вместе. И тогда ее бы не терзала, как теперь, своими клыками жестокая скука. И вовсе не потому, что Петр умеет хорошо развлекать свою даму — этим видом искусства он как раз абсолютно не владеет — а просто потому, что он самый близкий ей человек и только одно его присутствие, как дезинфекция бациллы, убило бы в ней все столь обильно размножившиеся микробы тоски. А так — что ей делать тут по вечерам? Словно соломенная вдова сидеть на балконе, вперяя свой взор в темное, как вакса, небо, или шлепать своими босоножками туда-сюда по набережной и с завистью смотреть на то, как хорошо и весело другим?

Совершив несколько туров по побережью, она почувствовала, что этот бесцельный променад ей приелся окончательно. А потому ничего другого не оставалось, как только вернуться в номер. Она выплыла из плотного потока отдыхающих и направилась к смутно белеющему, подобно теплоходу на далеком рейде, в густой синеве спустившегося на землю вечера зданию корпуса. Внезапно ее шествие к нему приостановили звуки музыки; она замерла и прислушалась, пытаясь, словно локатор, определить направление, откуда они изливаются.

Через пару минут музыка, словно поводок, привела ее на танцплощадку. Карточка отдыхающего помогла ей беспрепятственно миновать контролера. К ее удивлению народа потанцевать собралось не слишком много, еще больше удивило то, что это занятие привлекло отнюдь не только молодежь; среди танцоров оказалось даже немало и тех, кто впервые появился на свет значительно раньше ее. Небольшой пятачок сцены оккупировало трио, состоящее из двух патлатых юнцов и одной, словно им в противовес коротко стриженой девицы. Каждый член этого музыкального трио добросовестно играл свою роль; парни, не жалея пальцев, лупили ими по струнам электрогитар, а их напарница, поднеся вплотную ко рту, словно намереваясь его проглотить, микрофон, изрыгала в него хрипловатым голосом модный шлягер.

В молодости Катя любила танцевать, и, если верить отзывам ее напарников, танцевала весьма недурно. Но те танцевальные периоды ее жизни канули в Лету, а в наступивших новых временах ей было не до занятий хореографией. Но сейчас какие-то реликтовые слои души внезапно стали все настойчивей напоминать о себе; ритмичная музыка заставляла ноги производить различные подрагивания, от которых они, казалось, отвыкли давно и окончательно. Ей вдруг нестерпимо захотелось влиться в совершающий самые разные выкрутасы и пируэты этот не стройный ансамбль танцующих. Но она никак не решалась, вот так запросто присоединиться к совершенно незнакомым ей людям было выше ее сил.

Она смотрела на танцоров и испытывала такую сильную зависть к ним и одновременно не менее сильную досаду на себя, что едва не плакала. Но почему она не умеет быть непринужденной, в любой обстановке чувствовать себя уютно и свободно? Она нисколечко не сомневается, что, например, у Зинки не было бы таких проблем, она спокойно бы вышла на середину и стала отплясывать за милую душу, ни на кого не обращая внимания. И все стали бы глазеть на нее, как на какую-нибудь заморскую диву.

Трио на сцене допело мелодию, и почти без паузы стало изрыгать другую. Песнь была о любви, и хриплый вокал певицы зазвучал, как и требовала тема, страстно и исступленно.

Внезапно перед Катей выросла чья-то фигура.

— Мне кажется, что вам очень хочется потанцевать, — произнес мужской голос. — Позвольте пригласить вас на танец.

Катя подняла голову и признала в стоящей перед ней фигуре того самого наглого парня, который пялился на нее днем на набережной. Правда, одет он был теперь немного по-другому; изрешеченные джинсы сменили белые брюки, а майку с грязными разводами — тоже белая, небрежно запахнутая только на одну пуговицу, тенниска.

— Разрешите пригласить вас на танец, — повторил он.

Ну, уж нет, твердо заявил вдруг в ней внутренний голос, она вообще не собирается ни с кем танцевать, а приглашение этого наглеца не примет ни при каких условиях.

Парень в «белом» улыбнулся уже знакомой ей широкой улыбкой, и Катя, еще не сознавая, что делает, подала ему руку.

Кате казалось, что за многие годы танцевального простоя из нее напрочь испарилось всякое умение танцевать. Но у тела на этот счет было совсем иное мнение, оно легко и быстро восстанавливало прежнюю сноровку, с каждой секундой все увереннее попадало в такт подвывающему хрипу певицы с короткой стрижкой. Да и партнер ей попался очень умелый — это Катя вычислила почти моментально — он уверенно вел свою даму, в то же время не навязывая ей своей руководящей роли, предоставляя широкие возможности для импровизации. Катя быстро оценила эту танцевальную деликатность и даже подумала, что может быть ошиблась в своем первоначальном негативном суждение об этом парне.

— Как вас зовут? — вдруг пробился сквозь музыкальный грохот к ее ушам его вопрос.

— Катериной. То есть Катей, — мгновенно поправилась она. — А вас? — исключительно ради вежливости поинтересовалась она.

— А как бы вы хотели меня называть?

— Что значит, как бы я хотела? Как вас зовут, так я и хочу вас называть.

— Но зачем вам зависеть от других людей, в частности от моих родителей? Они назвали меня по своему вкусу. А вам это имя может не понравиться. Мне хочется, чтобы вы называли меня так, как подсказывает вам сердце.

— Нет, я так не могу, — решительно возразила Катя. — Или назовите свое имя или мы не будем танцевать.

Парень внимательно посмотрел на нее и о чем-то задумался.

— А давайте сделаем так: я буду называть имена и остановимся на том, которое вам понравится.

Катя хотела решительно возразить против этого чересчур новаторского плана, но не успела, так как ее танцевальный партнер начал перечисление имен.

— Павел. Нет, вижу не то. Артамон. Тоже — мимо. Геннадий. Не пойдет. Слава. Нет. Иннокентий. И опять не хотите. Петр. Странно, но это имя вам почему-то нравится меньше всех. Что-то у вас с ним такое связано. А Дима, Димочка, Димуля. По-моему, вы согласны. Согласны, но не совсем. Тогда пойдем дальше. А как насчет Артура?

Катя невольно кивнула головой, почему-то ей показалось, что это имя действительно подходит к ее странному партнеру по танцу.

— Заметано, меня зовут Артур.

— Нет, я хочу знать ваше настоящее имя, — попыталась в последний раз настоять на своем Катя.

— Артур, Катя. Настоящее имя всегда то, каким мы хотим называть человека. А вы сами его только что одобрили. Разве не так?

Катя вспомнила про свой неосторожный кивок и решила, что больше возражать бесполезно. Впрочем, так ли это важно, какое имя выведено в его паспорте? Через минуту другую танец благополучно завершится, и Артур навсегда исчезнет из ее жизни, как исчезли из ее жизни три недавних попутчика по купе.

Только сейчас она обнаружила, что руки Артура уж слишком активно перемещаются по плоскости ее спины, словно никак не могут найти для себя подходящего места. То оказываются на талии, то возносятся к ее плечам, то смыкаются где-то на позвоночнике. Внезапно она почувствовала, как окрепли его объятия, и еще через мгновение они оказались тесно прижатыми друг к другу, словно в метро в часы пик. Катя сделала попытку несколько увеличить пространство между собой и своим партнером, но тот еще плотнее придвинул ее к своему животу и груди.

— Что вы делаете, так не танцуют! — возмутилась она.

— Мне чертовски захотелось почувствовать, как ваши груди прижимаются к моей груди, — чистосердечно признался Артур.

От возмущения она даже поперхнулась. Она остановилась и решительно стряхнула руки Артура со своих плеч.

— Извините, но я не желаю больше танцевать.

— Но почему? — и голос, и выражение его лица демонстрировали полное и искреннее изумление.

— Потому что мне не нравится ваше поведение.

— Но в чем я провинился? А, понимаю, это потому, что я сказал, что мне нравится чувствовать ваши груди. Но что же делать, если я хмелею от них? Я еще на пляже не мог оторвать от них глаз. Вы даже не представляете, как мне хочется посмотреть на них без всяких помех.

Катя вместо ответа спешно стала выбираться с танцплощадки. Однако Артур не отставал.

— Вас смутило то, что я сказал то, что думаю? Но я всегда так поступаю. Посмотрите, здесь все мужчины танцуют только ради этого, все мечтают почувствовать груди своих партнерш.

Катя на мгновение повернула в его сторону голову.

— Отстаньте, я не желаю вас слушать, вы — нахал, — плеснула она ему прямо в лицо кипятком своего гнева. — Как вам только не стыдно?! Я сейчас расскажу обо всем мужу.

— Да нет тут вашего Пети, — вдруг улыбнулся Артур.

От изумления Катя даже на миг приостановило свое бегство.

— Откуда вы знаете, как его зовут?

— Секрет, — сказал Артур. — Я знаю о вас все. Что касается мужа, то он остался, слава Богу, дома, чему вы очень рады. Так что, вы беззащитны. Хотя… вам ничего и не угрожает. По, крайней мере, с моей стороны.

Показался освещенный подъезд спального корпуса, и Катя почувствовала себя спасенной, подобно тому, как чувствуют себя потерпевшие кораблекрушение при виде берега. Так как ее преследователь не отставал, она рванулась к входу. И только оказавшись в вестибюле, перевела дух. Артур остался на улице, через стеклянную дверь она видела его; он смотрел на нее и широко улыбался свой неизменной нахальной улыбкой. Затем в знак прощания помахал ей рукой и неторопливо стал растворяться в темноте.

У себя в комнате Катя несколько минут не зажигала света. Сердце билось учащенно, но определить причины возникшей аритмии было не так-то легко. Слова этого Артура, словно глубокая заноза в коже, не выходили из головы, оказывали на нее странное, подобно наркотикам, возбуждающее воздействие. Может, она действительно зря вспылила, ей же не раз доводилось слышать, что здесь на юге все также помешены на сексе, как в Москве на зарабатывании денег. Вот и этот Артур явно озабочен тем же самым. Просто он то ли слишком искренний — говорит то, что думает, то ли невероятно развращенный. А может, просто глупый, особенно если вспомнить, какую ахинею он нес с первой минуты их знакомства? Сначала что-то болтал про свое имя, заставил ее выбирать его, затем ляпнул про ее грудь. А как, в самом деле, его зовут? Почему-то ей кажется, что все же не Артуром. Хотя… какая ей разница?..

Внезапно она словно ощутила какой-то толчок. Несколько секунд стояла неподвижно, как статуя, затем прошла в ванную, зажгла свет. После чего расстегнула кофточку и лифчик, из которого, обретя свободу, тут же выпорхнули на волю две крупные, но вовсе не отвислые, а очень тугие, как резиновые мячики, полусферы. А он прав, действительно красивая грудь. И как он смог это разглядеть под панцирем одежды? Ясно, как день, что отъявленный бабник, выискивает свободных женщин и как коршун бросается на свою добычу. Но на этот раз его хищный клюв промахнулся. Губы Кати раздвинула в сторону злорадная улыбка. Надеялся поживиться, да не вышло, только вечер понапрасну потерял. Так этому нахалу и надо. Думал, что нашел дурочку. А вот и не на ту напал.

Катя еще немного полюбовалась округлым ландшафтом своей груди, затем снова спрятала тугие полусферы под одежду, словно от сглаза, прошла в комнату и, щелкнув выключателем, залила ее светом. Но вот чем ей сейчас заняться, она хоть убей не знает. А ведь еще совсем не поздно. Пойти в холл посмотреть телевизор? Не хочется. Когда она проходила мимо, то заметила, что вокруг него сгрудились одни пенсионеры. И ее почему-то совсем не тянет присоединяться к этой старческой команде. Почитать книгу? Тоже нет желания. И сон, словно нарочно не гостит ни в одном глазу. Дома в этот час веки становятся каменными, как у скульптуры в соседнем парке, а тут она вместо полного упадка ощущает мощный прилив сил. Не будь этого нахала — танцевала бы до самого утра.

Катя вышла на балкон. С танцплощадки до нее долетали отдельные обрывки мелодий, где-то внизу раздавались дуэты из мужских и женских голосов. Эти голоса переговаривались между собой, они смеялись, они хохотали, они обещали чего-то друг другу, а затем внезапно исчезали, по-видимому, для того, чтобы выполнить только что прозвучавшие обещания. А вот ей не с кем молвить даже словечко.

Катя вдруг поймала себя на том, что испытывает досаду. Она попыталась вызволить из кладовой памяти голоса мужа, детей, но к ее удивлению они звучали как-то тихо и невнятно, как в приемнике, у которого сели батарейки. Она подошла к телефону и стала набирать свой домашний номер.

Когда Катя утром отворила глаза, то сразу же почувствовала что-то неладное. Как была в ночной рубашке, она порхнула на балкон. И ей все сразу же стало ясно. Если вчера, как начищенная монета, во всю свою фантастическую мощь сияло солнце, и светлая ткань дня была вся прошита его золотыми нитями, и уже с утра воздух был нагрет чуть ли не до температуры сауны, то сегодня природа кардинально поменяла свою экспозицию, и Катя увидела совсем иную картину. Плотный и темный драп облаков полностью занавесил светило, а ветер швырял в ее щеки холодные комья своих порывов.

Она вернулась в комнату, ощущая, как стремительно пикирует настроение вниз. Что же она будет делать в такой скучный ненастный день, чем наполнить все это обширное пространство времени? Едва погода изменилась, как такой уютный номер в миг превратился в тюремную камеру. От досады ручеек слез стал прокладывать русло к глазам, и если бы она не сдерживала себя, то он, подобно сбежавшему на плите молоку, залил бы все ее лицо.

Катя прошла в ванную, взглянула на свое отражение и заплакала от досады. Вчера зеркало показывало портрет красивой эффектной дамы, а сейчас — плаксивую бабу с красными, как революционные знамена, глазами. Катя включила кран и в отместку за такой противный эстамп стала брызгать на стекло водой.

Чтобы как-то приободрить свой упавший дух, к завтраку она постаралась вернуть себе прежнюю привлекательность. Тело она поместила в новое платье, а лицо, подобно индейцу перед битвой, особенно тщательно разрисовала разноцветными мазками.

Она вошла в большой зал, стены которого были украшены изображениями самых разнообразных яств, что весьма сильно контрастировало с тем, что стояло на столах. Катя неторопливо прошествовала к своему месту. Внезапно она остановилась; ее взгляд, бродя между огромным количеством людей, совершающих одновременную трапезу, внезапно натолкнулся на Артура. Рядом с ним сидели три женщины, причем все любвеобильного возраста. Вся кампания приправляла поглощение пищи громким заливистым смехом.

Путь Кати пролегал мимо стола Артура, но когда она оказалась рядом с ним, он не только не повернул голову, но даже не скосил в ее сторону своих нахальных глаз. Она почувствовала, что задета таким невниманием к своей особе. Вчера вечером пел дифирамбы ее грудям, а теперь, когда рядом с ним их целых три пары, делает вид, что не замечает ее. Хотя чему тут можно удивляться? Искатели приключений все такие, они, словно хищные звери, бросаются на самую легкую добычу. А как только встречают малейшее сопротивление, то сразу же убегают в кусты.

Пока длился завтрак, она еще пару раз как бы случайно поворачивала глаза в его сторону. И все это время мизансцена не менялась; Артур потчевал дам рассказами, а те его — своим громким и вульгарным хохотом. То, что эти, сидящие рядом с ним три гусыни, были отъявленными дурами, не вызывало у Кати никаких сомнений; ну кто еще способен смеяться, да еще так громко над шутками этого отъявленного пошляка?

Она снова вернулась в ставший тюремным казематом номер. Погода не только не улучшилась, но, словно ей назло, с каждой минутой становилась хуже. С балкона она видела, как взмывали вверх лопасти волн, превращая вчерашнюю морскую равнину в гористую, со стремительно несущимися к берегу хребтами, местность. Никакой надежды на то, что что-то изменится, не было.

Она легла на кровать, от наступавших на нее со всех направлений армий тоски и скуки она готова была скулить, как раненный щенок. Попробовала читать, но глаза хотя и бежали по строкам, но дальше сигналы не проходили в мозг, который по-прежнему был наполнен горестными мыслями. Неугодная книга полетела в угол, а утомительный труд, связанный с чтением, она попыталась заменить на безмятежную сладость здорового освежающего сна. Но хорошо выспавшийся за ночь организм отторгал сон, как инородный орган, и Катя только напрасно мучила подушку, крутясь на ней, как уж на сковородке. Она проклинала себя за то, что поддалась уговорам мужа, Зины и своим собственным увещеваниям и отправилась в это самое унылое место на земле.

Но почему ей так скучно, вдруг, словно откуда-то издалека, подобно иноземному кораблю, приплыл к ней вопрос. Ведь и раньше она оставалась одна: на даче, в квартире, но ничего такого не испытывала, наоборот, то были лучшие ее часы, когда можно немного спокойно подышать, расслабиться, побыть наедине с собой, отдохнуть от необходимости быть несменяемым погонщиком нескончаемого каравана домашних дел. А тут такая возможность сама плывет ей в руки, а она просто места себе не находит, как человек, у которого болят зубы сразу. Странное, непривычное и главное — непонятное для нее состояние.

За окном по-прежнему метался холодный ветер, желая попасть к ней в комнату, он стучал в оконные в стекла, как барабанщик в барабан, ощетинившееся волнами море шумело, словно вскипевший чайник, и на Катю вдруг накатилось такое отчаяние, что она, наконец, не выдержала и разревелась.

Внезапно в дверь застучали. Катя мгновенно слетела с кровати, быстро посмотрела на себя в зеркало, смахнула с ресниц и со щек несколько алмазных капель. Однако красные глаза, словно два предателя, безжалостно выдавали ее недавние состояние.

Она открыла дверь, и от изумления у нее даже заглохло на мгновение дыхание. На пороге в своих в решетчатых джинсах и в еще более грязной, чем вчера, майке стоял Артур. Знакомая нахальная улыбка перемещала в разные стороны его губы по лицу.

— Здравствуйте, Катя, — сказал он. — Мне показалось, что в такую погоду вам должно быть очень скучно. Вот я и зашел вам помочь развеять скуку.

Наглость и бесцеремонность этого парня была столь беспредельна, что Катя не могла выудить из своего лексикона слова, которые были бы эквивалентны его поступку и бушующему в ней урагану чувств.

— Вы ошибаетесь, мне совершенно не скучно. Я замечательно отдыхаю.

— Так замечательно, что даже плачете? Зачем говорить неправду? Это всегда очень нерационально. Если вы меня сейчас выставите, то весь день будете горько сожалеть об этом. Умоляю вас, не делайте того, чего не хотите.

Катя хотела ему резко возразить, но подготовленные уже слова по пути к языку неожиданно где-то затерялись, и она, как немая, лишь молча смотрела на него, ритмично, словно отбивая так какой-то мелодии, хлопая длинными ресницами.

— Я вижу, вы согласны, чтобы я зашел, — сделал вывод из ее молчания Артур.

Катя отчаянно замотала головой, но это оказалось запоздалой реакцией, Артур шагнул мимо нее и оказался в ее владениях. Несколько мгновений она смотрела на непрошеного гостя, а затем почему-то закрыла за ним дверь.

Когда она повернулась к нему, Артур уже оккупировал ее кресло. Только сейчас она заметила, что он пришел не один, а с пакетом, из которого, демонстрируя свои округлые формы, торчала бутылка вина.

— Я подумал, что нам неплохо с вами отметить наше знакомство, — дал краткое пояснение своим действиям Артур.

— Но у меня совсем нет желания отмечать наше знакомство. Я надеюсь, что оно этим и закончится.

— Ничего вы не надеетесь, вам очень скучно, и вы чертовски рады, что я заглянул на огонек.

— Вы собираетесь и дальше разъяснять мне мои мысли и поступки? — Катя постаралась влить в свой голос раствор с максимальной концентрации сарказма.

— До тех пор, пока вы не будете искренни сама с собой.

— Я искренна! — возмутилась Катя.

— Нет!

— Ну, знаете…

— Давайте не будем препираться. Лучше устроим маленький пир. Вот только закуску я не прихватил. У вас не найдется хоть что-нибудь?

Перед отправкой в дорогу Катя приготовила себе на всякий случай целую гору самой разнообразной снеди. Но ее соседи по купе почти насильно заставляли уничтожать свою попутчицу их собственные припасы, так что, ее заготовки оказались не использованными и наполовину. И сейчас Катя при полном осознании, что совершает непоправимую ошибку, полезла в сумку за ними.

Стол быстро приобрел привлекательный вид и даже стал издавать кое-какие аппетитные запахи. Артур умело растащил в разные стороны еще мгновение назад демонстрирующие трогательное единение бутылку и пробку, и темно-вишневый ручеек вина заструился в стаканы, радуясь, что вырвался после долго заточения из тесного сосуда на свободу.

— Может, выпьем на брудершафт, чтобы сразу перейти на ты? — выступил с ценным предложением Артур.

— Нет, не хочу, — решительно возразила Катя.

Ишь чего захотел, хитрюга; но она не дура и не собирается предоставлять ему предлог для поцелуя.

— Ладно, отложим ненадолго эту процедуру, — смирился с неизбежным Артур. — Тогда давайте пока просто выпьем за встречу. За то, что мы тут сидим и нам очень хорошо вдвоем.

Все же наглости этого парня нет предела, уже далеко не первый раз возмущенно подумала Катя, но неожиданно поймала себя на том, что уже более спокойно реагирует на его выходки. Кажется, у нее начался процесс адаптации к ним.

Артур глубокомысленно смотрел на нее сквозь мутное стекло стакана.

— А чем вы занимаетесь у себя дома? — спросил он.

— Я — бухгалтер. Старший бухгалтер, — увеличила она свое положение в обществе. — А вы?

— Я? Я ничем не занимаюсь.

— Как ничем? — не поверила Катя своим ушам. — На что же вы живете, на какие деньги приехали сюда?

— Ну, деньги — это не проблема, — небрежно прозвучал голос Артура. — Их повсюду сколько хочешь. Успевай только нагибаться и класть в карман.

— А я могу сказать, как вы их зарабатываете. Соблазняете женщин и живете за их счет. — Этот смелый фехтовальный выпад Катя готовила уже несколько минут и сейчас, после успешно произведенного укола, с нескрываемым торжеством смотрела на Артура; пусть знает, что ее ему не провести, она раскусила этот орешек с гнилым зернышком сразу же.

— Вы думаете, что я альфонс? — без всякой обиды произнес Артур. — Что ж, если вам больше подходит такой вариант, то я не против. — Его губы разъехались в широкой улыбке. — Но не волнуйтесь, за ваш счет я жить не собираюсь, у вас денег-то нет.

— Откуда вы знаете, сколько у меня денег? — Катя почувствовала себя задетой его последним замечанием, хотя оно во многом и соответствовало реальному состоянию ее кошелька.

— Ну, это сразу заметно, сколько у кого денег.

— Зачем же вы ко мне пришли?

— Вы мне очень нравитесь. У вас самая красивая грудь, которую я видел за последний месяц. Нет, пожалуй, за два месяца, — внес важное уточнение в этот вопрос Артур.

Катя почувствовала, как двумя факелами запылали ее щечки.

— Послушайте, как вы можете так разговаривать по сути дела с незнакомым вам человеком? Между прочим, я замужем.

— Я и не сомневаюсь. У вас ужасный вид типично замужней женщины. Когда я увидел вас, мне стало вас очень жалко. Я сказал себе: вот полностью искалеченный браком человек, надо ему помочь. А что касается моей откровенности, я всегда говорю то, что думаю. Разве не все так должны поступать?

— А если я начну говорить то, что думаю о вас, вам это понравится?

— Ради бога, да я только об этом и мечтаю. Мне всегда становится неинтересно, когда человек лжет. Ложь — это проявление несвободы, а я люблю свободу.

— Но ведь нельзя же говорить все, что думаешь о человеке. Мало ли какие приходят мысли в голову. А если ты, например, о нем самого плохого мнения, что же, так ему и сказать?

— А как же иначе? В этом случае, правда необходима как никогда. Если вы не любите человека, а говорите ему приятные слова, разве вам не становится от этого противно?

— Бывает, — призналась Катя. — Но ведь он же обидится, как потом с ним общаться?

— Но зачем вам общаться с теми, кого вы не любите? Это же настоящее самоистязание. Разве не так?

— Так, — согласилась Катя. — Но если ты с ним работаешь или живешь?

— Зачем же жить с тем, кто тебе противен? Ну а работа… Ради правды можно и потерпеть. Или сменить работу. Зато не надо лицемерить. Это же такое облегчение. Один раз скажешь правду и больше не надо лгать всю жизнь. А если говорить ложь, то приходиться повторять ее постоянно. Да еще каждый раз раскрашивать чем-то новым. Мы становимся пленниками собственной лжи. Это и тяжело и мерзко. Зачем же мучить себя, когда можно сказать то, что думаешь, и почувствовать себя сразу на свободе.

Пока он говорил, у Кати язык буквально плясал во рту от желания ему возразить, но когда он замолчал, она вдруг поймала себя на том, что сказать ей нечего. Более того, она согласна с ним, теперь она понимала, что схожие мысли давно уже бороздили ее подсознание, но она не решалась не только их озвучить, но даже выпустить их из этой ее самой сверхсекретной зоны на свободу.

— Я вижу, вы согласны со мной. Знаете, мы с вами единомышленники. К концу нашего романа вы поймете, что между нами нет никаких разногласий.

— Какого романа? — встрепенулась Катя. Внезапно она почти физически услышала, как громкая сирена тревоги завыла в ее голове. — Запомните, Артур, у нас с вами не может быть ничего общего. Поэтому я вас сразу хочу предупредить: вы напрасно теряете время.

— Если мужчине очень нравится женщина, то он не может напрасно терять время, когда находится рядом с ней. Даже если его ждет неудача. Наоборот, это лучшие его минуты. А что касается романа, он уже развивается во всю катушку. По-моему, это очевидно…

— Вот что, Артур, или как вас там зовут еще по-другому. Чтобы сразу все было ясно, давайте договоримся: вы немедленно покинете мой номер, и больше ко мне не будете подходить ближе, чем на сто шагов.

— Вот видите, испугались, значит, я прав. Меня это радует, я выбрал правильную тактику.

— Я могу вас еще обрадовать: в своей жизни я ни разу не встречала такого наглеца.

— Я вовсе не наглец, я только говорю то, что думаю. Был бы я наглецом, набросился бы сейчас на вас. Тем более, что долго вы сопротивляться не собираетесь. А я сижу смирно, спокойно разговариваю. Только в отличие от того, к чему вы привыкли, что вам все постоянно лгут, я говорю то, что думаю. А вам было бы легче, если бы на моем месте сидел какой-нибудь болван, нес ахинею про погоду, а сам бы только и думал о том, как вас трахнуть?

Что-то взорвалось внутри нее, как будто она случайно проглотила гранату на боевом взводе. Впервые мужчина в разговоре с ней произнес это самое запретное в языках всего мира слово. Да как он посмел?! Да за кого он ее принимает?!

— Послушайте, вы, что себе позволяете! — завибрировал на самой, какой она смогла взять высокой ноте, ее голос от возмущения. — Пользуетесь случаем, что мы одни и считаете, что вам все дозволено. Вы не только наглец, вы еще самый настоящий хам! — Катя попыталась как можно сильнее ударить его взглядом своих больших разгневанных глаз, но неожиданно натолкнулась на ответный, полный искреннего недоумения взор.

— Что вы, Катя, рассердились? Не понимаю, что я такого сказал…

— Я еще вам должна открыть курсы по ликбезу некоторых слов?

— Послушайте, ведь любое слово само по себе просто звук, и оно не может быть ни неприличным, ни непристойным, ни оскорбительным. Все дело в том, как каждый его воспринимает. Не я, а вы наполнили его таким содержанием, которое вас возмутило. Я же просто сказал о том, что человек может говорить о погоде или о какой-нибудь другой ерунде, а думать совсем о другом. Что бы изменилось, если бы я употребил термин «заниматься любовью»? Смысл абсолютно тот же.

— Но слова же разные!

— Так очистите же их от грязного смысла, это в вашей власти, и они не будет коробить ваш деликатный слух. На самом деле грязны не эти слова, это внутри вас все запачкано грязью, и эта грязь выходит наружу, когда вы произносите определенные звукосочетания. Соскоблите с них этот мутный слой, и никакие слова вам больше не покажутся оскорбительными или неприличными. Одно слово какой-то болван сделал приличным, другое — матерным. Но почему вы должны зависеть от чужой глупости и грязи? Лучше привыкните к тому, что все слова приличные — и все сразу изменится.

Катя молчала. Но гораздо больше ее волновало сейчас другое; она вдруг ясно осознала и уже не впервые какую-то непривычную правоту своего странного собеседника. Но это осознание рождало в ней такую сумятицу противоречивых чувств, что она никак не могла определить, как она должна реагировать на эти крамольные речи.

— Вот что, — сказала она, — я вовсе не собираюсь спорить с вами о значении некоторых слов. Я даже не понимаю, как вы осмеливаетесь говорить мне такое, неужели вы со всеми женщинами разговариваете подобным образом?

— Если говорить честно, то нет, — с какой-то несвойственной ему застенчивостью улыбнулся он, — только с теми немногими, кто могут меня понять. А вы как раз из их числа.

— Это очень для меня лестно, однако мне не хочется продолжать подобный разговор. Я вовсе не собираюсь менять свое мнение по поводу некоторых вещей. И ваши слова мне совсем не кажутся убедительными. И я еще раз прошу вас уйти из моего номера. Иначе я позову администратора и пожалуюсь на вас.

— Что ж, придется подчиниться. Администратор — это страшный зверь. Но для первого раза мы с вами очень хорошо посидели. Я вижу, что понравился вам. А вы мне — еще больше. На самом деле вы очень умны, только прожили всю жизнь среди дураков. Вот и привыкли мыслить на их уровне. Но я вам помогу избавиться от этого недостатка.

Катя резко встала.

— Я даже и не знаю, как вам еще сказать, чтобы вы немедленно покинули меня. Ваша наглость не имеет границ. Уходите.

Артур тоже встал и направился к выходу. У двери он остановился.

— Приходите в 11 вечера на наш пляж. Я буду вас там ждать.

Захлопнувшаяся за ним дверь к большой радости отделила ее от Артура, вернув на прежнее место в ее сознании утраченное с его приходом ощущение безопасности. Катя выпустила из себя глубокий вздох облегчения. Ну и дела, еще никогда в своей жизни она не сталкивалась ни с чем подобным! Даже представить не могла, что среди человеческого рода водятся подобные экземпляры. Ее взгляд упал на стол, на котором гордо возвышалась башенка недопитой бутылки вина в окружении нескольких лежащих у ее подножья пирожков.

Что-то смущало ее, какая-то мысль, как летающий в комнате неугомонный комар, не давала покоя, не позволяла спокойно отправить на склад ненужных воспоминаний это только что благополучно завершившееся для нее нежданное испытание. Артур произнес одну фразу, от которой мгновенно изменился ритм ударов ее сердца. Ей не хотелось ее повторять, она делала вид, что не может ее восстановить в памяти. Но его слова, подобно барабанному бою, так громко звучали в ушах, как будто бы их постоянно повторял репродуктор, что обманывать себя дальше становилось не только бессмысленным, но и смешным занятием.

Неужели Артур все-таки прав и он понравился ей? Такого просто не может быть. Этот нахал, хам, наглец — да во всем его длинном и тощем теле нет ни одной положительной клетки. Да, он очень необычен и говорит странные вещи. Но если подумать над ними… Вот уж чего она не собирается делать, так это ломать голову над его идиотскими парадоксами. Она может дать на отсечение руку, что кассету с этим текстом он вставляет в свой мозг всякий раз, когда встречает женщину, которую желает соблазнить. Вычитал эти мыслишки в какой-нибудь дурацкой книжонке, которых сейчас, как кроликов, расплодилось видимо-невидимо, а теперь выдает их за собственные измышления. И, наверное, есть немало дур, которые клюют на эти дешевые трюки.

Да как он только посмел произносить все эти неприличные слова в ее присутствии? Катя едва не задохнулась от возмущения. Ну, ничего, она покажет ему при следующей встрече, как относится к нему.

Катя почувствовала, что почти успокоилась, и в это мгновение вдруг снова поймала себя на том, что скука вновь стала вить в ней свое гнездышко. Запал негодования ослабел, а другого достойного для внимания объекта ни внутри нее, ни вне не было. Но она уже понимала: если останется в своем номере, то через некоторое время, подобно собаке на луну, начнет выть от тоски. А значит, она должна любым способом хоть как-то развлечь себя, дабы не позволить в ее мозгу слишком глубоко укорениться некоторым совсем ненужным ей мыслям…

Катя вышла на улицу. Было прохладно и пасмурно, ветер, словно тренируясь перед боксерским поединком, то и дело норовил ударить в лицо и к тому же бесстыдно пытался залезть под платье; нависшая над головой стая тяжелых серо-сизых туч грозила в любую секунду просыпать на землю огромные горсти дождевых зерен.

Она решила погулять по городу и, несмотря на непогоду, храбро отправилась в путь.

Город был маленький и какой-то унылый. Белые безликие дома образовывали узенькие, как пеналы, и извилистые, как русло ручейков, улицы, не давая себе труда по созданию нечто достойного, на чем мог хотя бы на мгновение зацепиться тоскующий по красоте взгляд. Не радовали и магазины, предлагая покупателям дежурный ассортимент курортных товаров. Она направилась к генуэзской крепости, вошла на территорию некогда мощной средневековой твердыни. Но, ни ощетинившие зубьями крепостные сооружения, ни останки старинных строений, ни даже замечательный вид на море и горы, который открывался со смотровой площадки, никак не могли поглотить ее внимание. Ее мысли витали совсем в другой эпохе и совсем в другом месте, нежели чем в том, где пребывало ее тело. Всегда любознательная к новым впечатлениям и сведениям, Катя позволяла рассказу экскурсовода почти полностью пролетать мимо ее ушей. Вместо этого она то и дело поглядывала на свои часики с ужасно медленно ползущими, как две старых и ленивых черепахи, стрелками.

Она вышла из крепости, снова зашагала по улицам, погружая ноги в ковер из толстых и мягких слоев пыли. Внезапно по ее голове, плечам, груди застрочили точными очередями крупные капли. Дождь был холодный, за несколько секунд превратил ее одежду в одну сплошную мокрую тряпку, которая, как страстный влюбленный почти намертво прилипла к телу. Почему-то, уходя из номера, она не захватила зонтик, и сейчас ей не оставалось ничего другого, как броситься бежать со всех ног. И хотя пробежка под падающим сверху ледяным душем была не из самых приятных процедур, Катя, как ребенок, радовалась этому купанию. Оно остужало ее, успокаивало, избавляло от внутреннего напряжения, концентрировало мысли на не слишком приятной, но зато абсолютно безопасной теме — борьбе с холодом и с осадками.

Катя влетела в свой номер, сорвала с себя насквозь промокшую одежду и бросилась под душ. Все ее тело мелко и часто вибрировало от холода, и когда горячие ручейки стали прокладывать по нему, как по пустыне после дождя, свои русла, Катю охватило невиданное блаженство. Холод, словно побежденный противник, быстро отступал, а на его место, словно на вахту, заступало тепло. Оно волнами двигалось по ней, обогревая все новые и новые участки обнаженной плоти и чтобы не спугнуть эти восхитительные ощущения, она даже закрыла глаза. Вода продолжала падать на нее, облака пара заполняли ванную, и Катя походила на фею в какой-то фантастической полупрозрачной одежде.

Катя перекрыла стекающий из душа водопад, подошла к зеркалу, стерла с него налет пара и внимательно стала разглядывать себя. Так получалось, что дома она редко видела себя полностью обнаженной. И, в самом деле, где она может созерцать себя в таком виде; подобные нудистские места в квартире у них просто отсутствуют. Даже в ванной нет возможности, как следует, полюбоваться своим зеркальным двойником — маленькое зеркальце, смотрясь в которое, Петр скашивал щетину с лица, было для этого зрелища абсолютно непригодно.

Теперь же она видела себя всю: от разбросанных по голове и плечам темных снопов волос до пальцев ног с полустертым педикюром. И внезапно что-то странное произошло с ней, она вдруг услышала явственный зов собственной плоти. Это заполонившее всю зеркальную поверхность тело было восхитительно, оно манило и звало, оно просило награды за свою дородность и красоту в виде ласки и нежности. Никогда раньше у Кати не возникало мысли о том, что можно наполниться желанием к самой себе. Немного нерешительно она провела рукой по груди, затем подвела ладонь к низу живота. Казалось, что этот маленький сладострастный зверек, живший внутри ее розочки, только и ждал ее прикосновения, он, как хорошо выдрессированная собачонка, тут же откликнулся на него нежным и мягким ощущением. Она продолжала, как ребенка, слегка поглаживать его, затем ее пальчик, словно спелеолог, нырнул в пещеру влагалища. Внезапно родившаяся там река блаженства стала быстро взбираться куда-то по животу вверх, Катя ускорила движения; неожиданно она вся вздрогнула, а из горла выкатился крик.

Теперь зеркало отражало смущенное лицо Кати, явно ошарашенной происшедшим. У нее не было практики самовозбуждения, за всю жизнь она этим занималась всего пару раз, да и то в далекой юности, когда внезапно набросившейся на нее резвый котенок чувственности помог найти в ее тогда еще совсем небольшом и редком перелеске этого маленького, затаившегося, ждущего своего часа зверька, способного приносить ей огромную добычу удовольствия. Но одновременно в ней тогда родилось и ощущение постыдности этого занятия, которое, в конце концов, и одержало победу. Но, как оказалось, не навсегда.

Что с ней сейчас случилось, почему вдруг рука сама потянулась к этому заповедному месту? Катя почти бегом вышла из ванной, быстро задрапировалась в одежду и бросилась на кровать. Но при этом она отчетливо чувствовала, что ей стало по крайне мере на какое-то время легче.

Артура она увидела за ужином. Вся утренняя сцена за завтраком, казалось, воспроизводилась с идеальной точностью, словно снимали ее дубль. Расположившееся рядом с ним женское трио громко и весело хохотало. Единственным отличием было то, что на этот раз он повернул к ней голову и пробуравил взглядом ее грудь. В ответ она выстрелила в него прямой наводкой из своих глаз крупной шрапнелью своего презрения и, гордо задрав подбородок, прошествовала к своему месту. Пока она насыщалась, иногда как бы невзначай поглядывала в его сторону, где продолжалась все та же сцена. Артур что-то рассказывал, женщины же в ответ оглашали столовую своим вульгарным смехом.

Катя решила, что на весь вечер замурует себя в четырех стенах своего номера. Да и куда идти? Она везде уже побывала: плыла в потоке праздношатающихся по набережной, бродила по изогнутым, словно турецкая сабля, улочкам города, под хриплые завывания певицы кружилась на танцплощадке. Не она, в конце концов, виновата, что меню всех местных развлечений оказалось столь скудным, и они исчерпали себя в рекордно короткий срок: за один вечер и полдня. Вот и езжай после этого на курорты; сколько пишут и говорят об их привлекательности, о том, как на них весело, а на самом деле это подлинное царство скуки.

За окном черная краска вечера становилась все плотнее и гуще: первыми она закрасила горы, затем неразличимым стало небо и, наконец, невидимая кисть прошлась и по набережной, замазав толстой непроницаемой темной полосой и металлические узоры парапета, и ручейки гуляющей публики и утомленное от обслуживания тысяч людей море. И по мере того, как сгущалась в воздухе вакса темноты, Катю все сильнее теребило беспокойство. Несколько раз ее взгляд как бы случайно попадал на часы, а ее мозг при этом машинально отсчитывал, сколько времени еще осталось до одиннадцати. То, что она никуда не намерена идти, в этом у нее не было ни малейшего сомнения. Правда было бы интересно узнать, придет ли Артур? Хотя какая ей разница, пусть приходит и увидит, что ее нет. Может, тогда он поймет, с кем имеет дело.

Катя понимала: если не отвлечься, то мысли о назначенном свидании в ее мозгу будут стучать, как молотки на стройке, без остановки. Она подумала, что эту тяжелую задачу поможет ей решить телевизор. В холле возле него сгруппировалось человек пятнадцать. Пожилые, пожухшие, подобно осенним листьям, лица не отрывались, словно загипнотизированные от экрана, где шел фильм из далеких времен их молодости.

Через пять минут Кате стало находиться тут просто невтерпеж. И дело было даже не в фильме — такие сентиментальные наивные картины ей, наоборот, нравились, а в этой унылой атмосфере ушедшей в безвозвратное прошлое жизни, царившей как на экране, так и рядом с ним.

Она снова вернулась в номер, вышла на балкон, затем вновь оказалась в комнате. Пока она ходила туда-сюда, стрелки часов сумели совершить еще круг и теперь от одиннадцати их отделял всего один переход на циферблате.

Катя села перед зеркалом и стала внимательно рассматривать свое отражение. Чем она его привлекла? Конечно, она не дурнушка, но здесь по побережью бродят таборы красивых и неутоленных женщин. И чего он пристал именно к ней? Чем она лучше других? Тем более, что она ему ясно сказала, что он ничего от нее не добьется. И свято выполнит свое обещание.

Она резко оборвала свои мысли. Она больше не собирается думать о нем. Она еще немножко посидит, а затем ляжет спать. А утром, как дурной сон, все забудется само собой.

Катя потушила свет, устроилась в кресле и стала смотреть в окно. Но вожделенного спокойствия не наступало. Неясные желания, словно корабли океан, по-прежнему бороздили ее душу, и она не знала, как прогнать их, как остановить это тревожащее ее сознание плавание. Она вновь посмотрела на часы и ее вдруг посетила простая мысль: она должна пойти прогуляться. Прохладный ветер лучше всех других средств поможет выветрить из нее все лишнее и ненужное. Обрадованная, она вскочила с места, сдернула с вешалки жакет и выбежала из номера.

Ежевечерняя текущая по набережной река отдыхающих была уже не такой полноводной, поздний час образовал множество протоков, которые и приводили ее к обмелению. Катя несколько раз прошлась взад и вперед, но легкому морскому бризу так и не удалось выдуть из нее нарушающие ее покой чувства. И так как это лекарство не помогало, она решила применить более сильное средство и стала медленно спускаться к воде.

Днем было прохладно, но к вечеру теплые воздушные потоки стали изгонять с побережья своих более холодных собратьев. Уставший от непрерывной работы ветер сник и лишь изредка напоминал о себе редкими нервными конвульсиями. Катя подошла к самой кромке воды и погрузила в нее свои ступни. Море ласково обвилось вокруг них; оно было теплым и ласковым, как котенок. И Катя вдруг почувствовала, что ей снова стало хорошо. Она наслаждалась тишиной и спокойствием и поймала себя на мысли, что может простоять так не один час.

Внезапно до ее слуха долетели чьи-то громкие аккорды иступленных стонов. Она вгляделась в темноту и только сейчас заметила, что всего в метрах десяти от нее занимается любовью пара. У женщины, судя по всему, наступил самый ответственный момент — восхождение на пик оргазма, и ее громкие возгласы по своему гармонично вливались в симфонию вечерних звуков, наполняя это исполняемое природой тихое и нежное музыкальное произведение привнесенными в него человеком мотивами любви и страсти.

Катя бросилась бежать со всех ног, как человек, увидевший нечто ужасное. Но внезапно наткнулась на какое-то препятствие. И то ли от неожиданности, то ли от страха, непроизвольно вскрикнула.

— Не волнуйтесь, я так рад, что вы пришли, — успокаивающе прозвучал чей-то голос, и она узнала в его обладателе Артура. И сразу же почувствовала облегчение, это не страшно, хотя и опасно.

— Там, — показала она в сторону занимающейся любовью пары. — Надо поскорее уйти отсюда.

— А это, ребята занимаются любовью, — спокойно сказал Артур. — Хотите, подойдем поближе, посмотрим на их технику.

— Вы что, я не хочу смотреть, — поспешно возразила Катя. — Да и они…

— А что они, я думаю, они совсем не против, — засмеялся Артур. — Если бы они были бы против, то нашли бы для этих занятий другое, более укромное местечко. Вы никогда не смотрели, как люди занимаются любовью? Это довольно интересно и поучительно, это как урок в школе, всегда узнаешь кое-что новенькое. Этот арсенал тоже надо пополнять. А чужой опыт самая полезная для таких целей вещь.

— Я не хочу даже вас слушать. — Катя быстро пошла к выходу с пляжа, слыша, как шуршит за ее спиной песок под ногами ее спутника.

Они вышли на набережную; вместо реки теперь по ней струился лишь тонкий людской ручеек. Зато из многочисленных заведений вылетали стаи веселых мелодий, к ним присоединялись аккорды смеха и стокаты возбужденных возгласов.

— Может быть, где-нибудь посидим? — предложил Артур.

— Нигде я не собираюсь сидеть, — сердито ответила Катя. — Я вышла прогуляться перед сном. Теперь прогулялась и сейчас пойду спать.

— Зачем идти спать, если вы не хотите спать? — засмеялся Артур. — Не надо так себя мучить, особенно на отдыхе. Достаточно того, что вы делаете это постоянно у себя дома и на работе.

— Почему вы думаете, что я мучаю себя дома и на работе?

— Потому что все, что вы делаете, происходит вопреки вашему желанию. Главное ваше занятие в жизни — это постоянное насилие над собой. И здесь вы продолжаете по привычке делать то же самое. Собираетесь идти спать, а сна — ни в одном глазу.

— Что же я хочу, по-вашему, сейчас делать?

— Погулять со мной, посидеть в ресторанчике. А потом потрахаться.

— Вы!.. — От возмущения у нее даже из головы мгновенно вылетели все слова. — Сколько раз вам говорить одно и то же, что я не хочу с вами иметь дело? Последний раз прошу: оставьте меня.

— Да ладно вам, — как-то пренебрежительно проговорил Артур, — заладили, как молитву, одно и то же. Ей Богу, становится даже неинтересно. Неужели вы хотя бы один раз в жизни не можете быть искренней с самой собой? Чего вы боитесь? Мужа рядом нет, вам удалось сбежать от него, вы одна, так пользуйтесь моментом: освободите себя от пресса постоянного вранья. Скажите себе: «Мне чертовски нравится этот парень, и я хочу с ним потрахаться». Все ваши желания написаны на вашем лице.

— Ничего на нем не написано, — сухим и ломким от злости голосом возразила Катя. Но на кого она больше злилась — на себя или на него — разобраться ей сейчас было не легче, чем первокласснику решить задачу за десятый класс. — И от мужа я не сбегала, он сам мне подарил эту путевку на день рождения.

— Какая разница, как вы получили эту путевку? Да хоть Бог прислал вам ее по почте в конверте! Важны лишь ваши желания и помыслы. Вспомните их — и все станет ясно. Вы же для того сюда и приехали.

— И для чего же, по-вашему?

— Для того чтобы стать свободной. Для этого многие сюда приезжают.

— А у себя дома они свободными быть не могут? — саркастически спросила Катя.

Артур пожал плечами.

— Значит, не могут, если едут сюда.

— Но тогда и вы?..

— Я — совсем другое, — засмеялся Артур. — Я и есть свобода.

— А вам не кажется, что у вас самомнение выше головы?

— Не кажется, когда-то я был таким же, как вы. Но потом понял, что если не сброшу с себя, как тяжелый груз с плеч, все эти дурацкие мещанские представления, то, в конце концов, превращусь в такого же идиота, как, например, ваш муж.

От возмущения Катя даже остановилась, а ее пальцы сжались в кулаки от яростного желания закатить ему оплеуху.

— Да как вы смеете так говорить о нем?! Вы его даже мизинца не стоите!

— В вас, Катя, слишком много пафоса, — даже немного огорченно вздохнул Артур. — Мой вам добрый совет — избавляйтесь от этой дряни, как от старых вещей или прыщей на… лице. Вы выглядите очень забавно.

Неожиданно для нее самой слова Артура немного охладили ее гнев, подобно стакану холодного сока в жаркий день, какая-то часть ее сознания вдруг осознала правоту его слов. И поэтому следующая ее реплика прозвучала уже спокойней.

— Я не понимаю, как можно говорить о человеке, которого вы никогда не видели. Не кажется ли вам это чрезмерной самонадеянностью?

— Я вижу вас и вижу, что он сделал с вами. Вы не созданы для жизни с этим человеком, вы вообще не созданы для той жизни, которую ведете, — добавил он задумчиво.

— А для какой же жизни я, по-вашему, создана? — Вопреки своему желанию она с волнением ждала его ответа.

— Для той, которая у вас будет в эти дни. Вы сами все поймете.

— Вы — невозможный человек, — пожаловалась неизвестно кому разочарованная ответом Катя. — Думаете, я не понимаю, что вы специально возбуждаете мое любопытство, чтобы я проявляла к вам интерес. Но у вас ничего не получится.

— Мне очень хочется вас поцеловать, — вдруг сообщил ей о своем желании Артур.

Катя на всякий случай тут же отскочила на несколько шагов от него. В ответ на ее демарш Артур послал ей вдогонку свой горестный вздох.

— Я всю ночь буду думать о ваших грудях. Наверное, мне придется заняться онанизмом. Иначе не заснуть.

— Уйдите, я не желаю вас больше слышать. — Артур сделал к ней шаг, но она предупреждающе завопила: — Не подходите, иначе я закричу и позову на помощь. — Катя оглянулась, пытаясь провести оценку местности. Спасительная калитка находилась от нее метрах в сорока. Она метнулась к ней и, словно спринтер, не сбавляла темп бега до того момента, пока не оказалась в своем номере.

Ее тело, обратившись в маленький клубок, покоилось под легким одеялом. Кате страстно хотелось заснуть, но сон, словно заблудившийся путник, не шел, и она молила Бога, чтобы он как можно скорее усыпил бы ее и тем самым помог бы забыть этот кошмарный вечер. Но сознание работало четко и ясно, как швейцарские часы, и снова и снова возвращало ее на теплую набережную. Она уже не могла больше прятать в темных закоулках сознания мысль, что сбежала вовсе не от Артура, а от самой себя. Еще немного и она бы во всем стала с ним соглашаться, как подчиненная с начальником или раб со своим господином. Итак, кроме малоосмысленных восклицаний, она больше ничем не могла ему возразить. Откуда он все это знает о ней? Как ему удается читать в ее душе те страницы, которые она сама никогда не открывает, на которые она давно наложила гриф «совершенно секретно»?

Еще никогда жизнь не сталкивала ее с таким человеком. А может, Артур принадлежит к нечистой силе, не зря же он постоянно ее искушает? Он же не знает, какая она стойкая, вот ему и кажется, что еще одно усилие — и победа будет одержана. Но этому не бывать, он может часами говорить все, что угодно, но она не крепость и не капитулирует перед противником, даже если он применит самые мощные осадные орудия. И все его приступы она отразит с максимальным уроном для наступающего. И на этой успокоительной ноте сон, наконец, сжалился над ней и смежил ее веки с длинными, чуть-чуть загнутыми вверх, как крыши китайских пагод, ресницами.

Утром в столовой ее ждал сюрприз; кроме расползшейся по тарелке густой лужицы манной каши, тонких и белых червячков макарон и лопатки жаренного рыбьего хвоста ее поджидала встреча с мужчиной. Первый день своего пребывания на курорте она трапезничала одна, и вот теперь у нее появился компаньон. Катя поздоровалась с ним и принялась за еду. Она почти не обращала на своего сотрапезника внимания, так как то и дело поглядывала на то место, где обычно сидел Артур. Но три дамы-хохотушки, только на этот раз сосредоточенные и даже печальные, занимали своими толстыми задами отведенные им администрацией дома отдыха стулья, а вот другой стул в ожидании своего седока, пустовал. Катя терялась в догадках, куда подевался Артур, и не связано ли как-то его отсутствие с их бурными вчерашними объяснениями. Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд и только сейчас поняла, что все это время она была объектом пристального изучения своего соседа.

Катя решила ответить ему той же монетой и несколько мгновений откровенно рассматривала его. С виду он был ровесником Петра, да и вообще чем-то неуловимо походил на мужа. Одет он был в трудно определимую по цвету монохромную тенниску, зато хорошо выглаженную и чистую, и на Катю, которая сама любила чистоту и порядок, неожиданно повеяло от этого аккуратиста прохладным ветром скуки. Мужчина довольно беззастенчиво лазил взглядом под ее блузку, но когда она глазами застукала его с этим проводимым без санкции прокурора обыском, он моментально отвернулся и стал делать вид, что изучает красочно расписанный кулинарными темами интерьер столовой.

То, что мужчина жаждал с ней познакомиться, в этом у Кати сомнений не было никаких; несколько раз он уже открывал рот, чтобы начать светскую беседу, но почему-то в последний момент вместе с макаронами проглатывал и слова. И поэтому Катя решила, что она поступит гуманно, если облегчит его мучения.

— Вы не подадите мне соль? — попросила она, хотя в ней сейчас нуждалась менее всего.

Мужчина с готовностью схватил рукой солонку и поставил ее перед ней, как большой приз.

— Больше вам ничего не надо? — одновременно предупредительно и многозначительно, как будто произнес нечто очень умное, поинтересовался он.

— Нет, спасибо, пока ничего.

Первые сказанные слова, как первая рюмка; если организм ее принял гостеприимно, то такая же теплая встреча ждет и всю бутылку.

— А вы здесь давно отдыхаете? — спросил мужчина.

— Третий день.

— А я только что приехал, и вот меня посадили за этот стол. Значит, будем сидеть все время вместе.

— Да, если не переведут.

— Не хотелось бы, — сказал мужчина и подтвердил это свое заявление тем, что в очередной раз нырнул взглядом в разрез ее блузки. — Раз мы уж с вами оказались за одним столом, то, может быть, познакомимся. Валерий Иванович или лучше Валера.

— Катя, — представилась Катя и вдруг внимательно посмотрела на него. — Скажите, а это ваше настоящее имя?

— Что значит настоящее, — не то обиженно, не то недоуменно проговорил Валерий Иванович. — А какое же еще может быть у человека имя? Это только у разведчиков чужие имена. Если не верите, могу паспорт показать, — сунул он руку в карман брюк.

— Не надо, — поспешила опередить демонстрацию подтверждающего, что сидящий с ней мужчина не самозванец, документа, Катя.

— Не понимаю, почему у вас возник такой вопрос?

— Да так, случайно, сама не знаю, почему?

— Если вы боитесь, что я какой-нибудь проходимец, то не волнуйтесь, я работаю начальником ОТК в цехе. — В его голосе прозвучали аккорды гордости за свой высокий общественный статус.

— Извините.

— Да нет, что вы. А скажите, как тут с погодой?

— По разному. Вчера было пасмурно и море штормило.

— Вот и мне говорили, что климат тут непостоянный. Обидно будет, если с погодой не повезет, я путевку купил целиком за свой счет — завод отказался оплачивать, — пожаловался на свою тяжелую участь Валерий Иванович. — Так что жалко, если с отдыхом не получится. А вы тут, наверное, уже все изучили?

— Все или не все, но немного освоилась.

— А может, покажите мне по-соседски, где тут что? Вот вы после завтрака, что собираетесь делать?

— Идти на пляж.

— А нельзя ли вместе с вами?

— Почему же нельзя, пожалуйста. Только я пойду не сразу, немного отдохну после еды.

— Но это само собой разумеется, после завтрака сам Бог велел полежать, — с энтузиазмом откликнулся Валерий Иванович. — А где же нам тогда с вами встретиться? Может, зайти к вам в номер?

Ишь чего захотел, охальник, подумала Катя.

— Не стоит вам подниматься, ждите меня у входа в половину десятого. — Она заметила, как легкая тень досады пронеслась по его лицу, но затем он вновь воспрял духом, по-видимому, решив, что для первого раза он и так добился немалого.

В своей комнате Катя легла на кровать, создавая тем самым идеальные условия для пищеварения. Артур так и не появился, и это почему-то беспокоило ее. Ее даже стало скрести желание отправиться на его поиски. Но, во-первых, она не знала, где он живет, а во-вторых, какое ей до него дело? Пропал — и слава Богу — никто не будет к ней больше приставать, донимать дурацкими речами. Затем река ее мыслей перетекла к новому знакомому. С ним-то что ей делать? Он явно клеится к ней. Но больше на эту тему она думать не стала, она вдруг ясно поняла, что этот Валерий Иванович ее не интересует. И не заинтересует. И ничего с этим, как с погодой, не поделаешь. Она либо хорошая, либо плохая.

Валерий Иванович ждал ее в условленном месте. Он явно обрадовался ее появлению. Без лишних слов она повела его на пляж. После вчерашней непогоды он был переполнен находившимися в горизонтальном и вертикальном положение телами. Катя расстегнула пару пуговичек на халате, и он мягко по уже изученному им маршруту скатился к ее ногам. И сразу же она перехватила изучающий взгляд своего нового знакомого. Тот тоже уже разделся, и Катя позволила себе провести ответное изучение его телосложения. Он был не толстым, однако подкожное пространство уже начало активно набиваться жировыми клетками; живот выдавался вперед, а грудь была дряблой и отвислой. Как и Петр, он был довольно волосат; пучки темной растительности, как мох тундру, покрывали плечи и ноги. Заодно она посмотрела на его плавки; судя по тому, как плотно они были натянуты на его бедрах, его чресла вряд ли могли поразить воображение.

Катя направилась к морю. За ней семенил Валерий Иванович. К ее радости вода оказалась теплей, чем в предыдущий раз, и она сразу же бросилась в серо-зеленую акварель волны.

Ее спутник оказался неважным пловцом; сперва он отважно устремился за ней в погоню, но когда Катя взяла курс в открытое море, отстал и повернул назад.

Море было спокойным, легкие волны, словно маленькие котята, ласково тыкались в грудь и бок отважной пловчихи. Мягкий шелк воды надежно удерживал на своей поверхности ее тело, и ее снова, как и в первый раз, переполнило невыразимое ощущение блаженства. Поблизости никого не было и ей вдруг захотелось петь. Она перевернулась на спину, позволяя любоваться собой парящему в вышине почти прямо над ней солнцу, и затянула песню. Внезапно рядом она услышала плеск; Катя тут же замолчала, и приняла прежнее положение.

— У вас отличный голос, Катя, — закричал Артур. — Вы мне споете сегодня вечером? Или вы не поете на суше?

— Пою, — сказала Катя. — Но не для всех.

— Я как раз тот, ради кого стоит петь, — громко сказал Артур, несмотря на то, что расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров.

— Не уверена.

— А мне очень хочется вас послушать. У меня есть гитара, я могу вам подыграть, а вы будете петь.

— Вы играете на гитаре?

— Я играю на пианино, на скрипке и если меня очень попросить, то и на барабане, — засмеялся он.

— Так вы музыкант?

— Когда играю, то да. А вообще-то у меня нет определенной профессии. Не хочется ограничивать себя чем-то одним. А кто это с вами на пляже? — вдруг спросил он.

— Мы с ним сидим за одним столом.

— Я видел, как он на вас смотрит. У него желание вас трахнуть сочится даже из ушей.

На этот раз Катя решила пропустить эти его слова мимо себя.

— А почему вас не было в столовой?

— У меня болела голова. Когда вы вчера мне отказали, я пришел в номер и выпил пару стаканов коньяка. Почему-то не хотелось заниматься онанизмом, а желание было такое, что хоть на стенку лезь. Вот утром и не смог подняться.

— Значит, это я виновата? — насмешливо спросила Катя.

— Это уж вам решать. Но я вас ни в чем не виню, вы еще слишком не самостоятельны.

Катя хотела спросить, что он имеет в виду, но не успела, так как Артур, с шумом глотнув в себя воздух, исчез под водой. Не появлялся он довольно долго, и Катя даже забеспокоилась, как внезапно его голова вынырнула рядом с ней.

— Люблю нырять, — сообщил он ей. — Вы никогда не плавали с аквалангом?

— Нет.

— Мы с вами еще поплаваем.

— Я вижу, у вас на меня большие планы.

— Большие, — не стал отпираться Артур. — Так что, пора их осуществлять. Будьте сегодня в вашем номере в 9 часов. Я зайду к вам.

Катя хотела сказать, что не собирается его ждать и даже специально уйдет в это время, но говорить оказалось некому — Артур сделал в воде пируэт и поплыл к берегу. Катя не могла не отметить его уверенный стиль.

На берегу ее ждал малость приунывший Валерий Иванович.

— Вы, кажется, там с кем-то встречались? — поинтересовался он, и в его голосе зазвучала плохо скрываемая не благозвучная мелодия ревности.

— Да, приплыл один знакомый, — небрежно обронила Катя.

— Странное место для свиданий. — На этот раз он сделал героическую попытку рассмеяться.

— Мы же приехали на море, вот и встречаемся на море.

Катя разложила полотенце и легла на грудь. Горячее солнце располагало к дреме, и через несколько минут она действительно почувствовала, что ее сознание куда-то поплыло в ладье сна.

Внимательно разглядывающий ее Валерий Иванович, другие окружающие ее люди, море, пляж все это внезапно, словно по мановению волшебной палочки, исчезло, и она окунулась в сладкие волны забытья.

Они ушли с пляжа незадолго перед обедом. Пока она спала, ее спутник мужественно и безотлучно оберегал ее сон, однако он сам за это время успел превратиться из белого человека в краснокожего. Катя посмотрела на его плечи.

— Вы сгорели, вечером у вас будет все болеть, — оценила она его перспективу на ближайшее будущее.

— Да, — грустно согласился он с ее диагнозом.

— Одевайтесь и срочно уходим, — приказала Катя.

Валерий Иванович не стал возражать, и они быстро облачились в одежду.

До обеда оставалось еще время, и они решили прогуляться. В этот час набережная представляла из себя сплошной торговый ряд. Валерий Иванович то и дело оставлял Катю стоять на солнцепеке, сам же подчаливал к очередному торговцу и задавал неизменный вопрос о цене на его товар. Затем он возвращался к ней и сообщал о том, насколько все дороже тут, чем у него дома. Но хотя за это время он раз двадцать спросил, что и почем, он так и не достал кошелек, который оттопыривал один из его карманов брюк. Жара была невыносимой, и Катю мучила жажда. Как на грех она забыла деньги в номере, а попросить своего спутника напоить ее не решалась. Она проклинала его скопидомство, которое заставляет его экономить даже на женщине, с которой он жаждет переспать. Получишь ты меня, жди, пока рак на горе свистнет, мысленно обещала она ему.

Наконец их прогулка подошла к концу, и Катя с радостью распрощалась со своим скупым рыцарем. В номере она окатила себя прохладным душем, поласкала взглядом в зеркале свое уже немного потемневшее тело, загар которого особенно оттеняли сахарные кончики грудей.

Она решила проучить своего сотрапезника за скупость и натянула на себя узкую футболку, из которой груди выпирали, как мячи из сетки. Из-за этого прискорбного обстоятельства обычно она стеснялась ее носить, и сама не знала, зачем положила в свой багаж эту майку. Вряд ли в тот момент, когда это делала, она думала о таком ее грозном применении.

Катя сразу поняла, что не ошиблась в расчетах: едва ее выпяченные вперед груди заняли свое место в желтых зрачках Валерия Ивановича, как его лицо тут же перекосилось, а язык выскочил изо рта и плотоядно облизал вмиг ставшие еще даже более сухими, чем пустыня, губы. Несколько минут ему понадобилось, чтобы вернуть себе дар речи, а его взгляд, забыв про все остальные картины мира, буквально прилип к ее старой полинявшей футболке.

— Что вы собираетесь делать после обеда? Может быть, пойдем, погуляем по городу? Или посидим у меня в номере, получше познакомимся, разопьем бутылочку винца? — предложил он ей на выбор несколько вариантов послеобеденного проведения досуга.

— Спасибо, но я что-то перегрелась на солнце. Поэтому после обеда я буду спать.

Она видела, как большая тень разочарования накрыла все его лицо, как тень от луны накрывает землю во время затмения. Но ей не было его жалко. Так ему и надо. Для усиления эффекта она даже на мгновение позволила кончику своему розового язычка вынырнуть из своей норки и облизать такие же розовые губки. Эффект превзошел все ее ожидания; она заметила, как вздрогнули его плечи, а глаза загорелись так, словно их подключили к сети высокого напряжения.

— Кстати, у вас плечи не болят? — вспомнила она про его недуг.

— Вообще-то болят, — сознался он.

— Тогда намажьтесь кремом или лучше сметаной и полежите. Вам не стоит выходить на солнце.

Она смотрела на изнывающего от неутоленного вожделения Валерия Ивановича и поражалась себе. Никогда раньше она не только не вела себя подобным образом, но до сего дня даже не представляла, что может так себя вести. Что с ней случилось, неужели это так на нее влияет раскаленное солнце? И на совершение каких еще поступков оно способно ее толкнуть?..

Уходя из столовой, Катя продефилировала перед Артуром, чей взгляд на несколько мгновений так же застрял на ее холмах. При этом он как-то хитро подмигнул ей. Катя не стала отвечать ему тем же, наоборот, напустила на себя неприступный вид, словно монашенка.

Очутившись снова в своем номере, она вдруг на самом деле почувствовала сильное желание прилечь. Страхуясь от непрошеных гостей, закрыла дверь на ключ, не раздеваясь легла на кровать, и уже через несколько минут неслась по просторам Вселенной на паруснике сна.

К своему удивлению она проспала четыре часа. Пора было собираться на ужин. Катя решила, что вечер — это время для проявления гуманизма и человеколюбия и не стала обтягивать груди футболкой. Вместо нее она покрыла себя широкой кофтой, складки которой делали ее грудь почти неприметной, как у девочки-подростка.

Валерий Иванович пошел в наступление, едва она заняла свое место за столом. Было видно, что он не терял времени даром и неплохо подготовился. По-видимому, пока она пребывала в полной власти безмятежного сна, он, пренебрегая болью в сгоревших плечах, обошел окрестности, изучая местный ассортимент вечернего времяпрепровождения. Однако он вскоре убедился, что потратил усилия напрасно, на все его заманчивые предложения, его капризная сотрапезница отвечала неизменным отказом. Катя видела, как постепенно он выходит из себя; сосуд его сдержанности давал одну трещину за другой, и она, дабы не искушать судьбу каким-нибудь непредвиденным поступком с его стороны, решила как можно скорее покинуть столовую. Оставив на память об этом разговоре лишь недоеденную, жесткую, как резиновая шайба, котлету, она спешно ретировалась.

Она сидела в шезлонге на балконе и посматривала на часы. На город быстро надвигалась безбрежное море темноты. Оно уже почти полностью затопило горы, поглотив даже самые высокие вершины; теперь ее волны захлестывали дома и улицы, и они исчезали в этом мрачном потоке, как бумага в кислоте, растворяясь в нем без остатка.

Придет или не придет, билась в ее голове только одна мысль. Лучше всего ей уйти, переждать где-нибудь на улице несколько минут, а когда он убедится, что ее нет, и покинет корпус, вернуться. Хотя зачем уходить, она просто не откроет ему, потушит свет, а сама будет тихо сидеть, как мышка в своей норке при виде кошки.

Катя, наверное, уже в сотый раз взглянула на часы; сейчас они показывали без пяти девять. Ее сердце превратилось в ударный инструмент, так сильно оно колотилось. Скорее бы он пришел, постучал, она бы ему не открыла, он бы ушел — и она успокоилась. Катя снова посмотрела на циферблат; обе стрелки дружно показывали девять часов.

Но никто не рвался в ее дверь. Он не придет, это было бы самое лучшее из того, что может произойти. Скорее всего, он нашел какую-нибудь другую дуреху, более уступчивую — и охмуряет знакомыми ей методами теперь ее. И хорошо, что он с ней. Иначе — она уже поняла — он, словно тень, не отстанет от нее. И в этот момент Кате показалось, что совсем близко от нее прогремело несколько взрывов: это стучали в дверь.

В одно мгновение Катя слетела с шезлонга и очутилась в прихожей. Когда она поворачивала ключ в замке, то рука дрожала так, словно ее било током. Она толкнула дверь, и Артур переступил через порог.

В комнате плотным слоем висела темнота, но они не зажигали света.

— Я хочу тебя, — сказал Артур.

Она ничего не ответила, она продолжала неподвижно стоять, как будто бы эти слова не имели никакого отношения к ней. Осторожно он обнял ее и прикоснулся губами к волосам. Их окружал невидимый ореол из запаха ее духов. Он втянул этот аромат в свой нос и вдруг, засмеявшись, произнес:

— А ты хорошо пахнешь. Как цветочная клумба. Ты правильно сделала, к таким вещам надо готовиться.

И снова Катя не издала ни звука.

Артур вновь прикоснулся к ее волосам и крепче прижал ее к себе. Она легко поддалась ему, но по-прежнему казалась абсолютно безжизненной, как будто бы из нее вытекла вся энергия. Его губы прикоснулись к ее лбу, бровям, ресницам, мягко скользнули по щекам и, наконец, отыскали рот. Она почувствовала его ищущий язык, но ее губы оставались плотно закрытыми, подобно воротам крепости при приближении неприятеля.

Внезапно Артур опустился к ее ногам, расстегнул ремешки на босоножках, снял их и бросил в угол. Затем он поднялся, и его рука заскользила по ее блузке. Пуговички на ней, совершенно не приспособленные для сопротивления, легко уступали его пальцам; он сдернул с ее плеч кофточку и бросил куда-то в сторону, как ненужную тряпку. Следующее движение точно вывело его на молнию на юбке; легко шурша, она, как по накатанной дорожке, скатилась к ступням Кати.

Теперь из всех доспехов ее защищали только трусики и бюстгальтер Его руки проворно оказались у нее за спиной, и, освобожденные от стесняющих их вольную жизнь материи, груди радостно выпрыгнули наружу. Артур наклонился над ней, и трусики медленно стали сползать вниз по ногам туда, где уже нашли приют юбка и кофточка, завершая тем самым летнюю коллекцию лежащей на полу одежды. Катя приподняла ногу, освобождаясь от сползших к ступням вещей, и это было ее первое за все это время движение.

Она, словно древнегреческая статуя, стояла перед ним полностью обнаженной.

— Какая ты красивая, — в восхищении прошептал Артур. — Ты даже еще красивей, чем я предполагал. А твои груди… ничего лучше я не видел. Я так мечтал до них дотронуться.

Его губы медленно поползли по ее телу, оставляя на своем пути влажные теплые метки. Катя продолжала, словно манекен, пребывать в неподвижности, но каждое его прикосновение живо отзывалось в ней, заставляла сжиматься что-то внутри. Его маршрут, начавшись с шеи, продолжился на ее плечах. Затем движение ненадолго замерло на груди; он целовал два холма с распустившимся на вершине каждого из них цветком; потом спустился к кратеру пупка. Его язык попытался проникнуть в него, но жерло оказалось слишком узким. Идти дальше вниз он не стал; вместо этого снова обнял ее и прошептал:

— Ты хочешь меня раздеть?

Катя посмотрела на него, но ничего не ответила. Артур почти мгновенно выскочил из майки, скинул с себя знаменитые дырявые джинсы и стянул плавки. Его загорелое тело почти полностью сливалось с царящим в комнате мраком и только не обласканные солнцем белые бедра слегка фосфорицировали в темноте.

Одним движением он обнажил кровать, содрав с него шкуру покрывала. Мягко обняв Катю за плечи, он положил ее на снежный покров простыни. Она ощутила легкий бриз его дыхания у себя рядом с ухом, а затем его язык проник в ушную раковину.

— Здесь спрятана у тебя жемчужина, — прошелестел его шепот. — Я ее сейчас достану. Ты не против?

Она и не представляла, что ее ухо способно на такие вибрации, что оно, подобно мощному радиопередатчику, обладает способностью возбуждать теплые волны, почти мгновенно распространяющиеся по всему телу. А его губы уже были на ее губах и властно требовали от нее ответа. Робко она слегка приоткрыла их, но и этого маленького входа было достаточно, чтобы в ее рот, как юркий хомячок в норку, шмыгнул его язык. Два языка тесно сплелись между собой, подобно двум лианам, в то время как его руки мягко сжимали и разжимали ее грудь. Внезапно Артур слегка приподнялся и медленно, как по крутой лестнице, стал спускаться по ее телу. Она почувствовала, как по ее животу пролегла теплая полоска его поцелуев.

Внезапно Катя вздрогнула, она ощутила, как губы Артура достигли влагалища. Ее охватил жгучий стыд, и она непроизвольно сжала ноги. Но тут же расслабила их, так как горячий поток наслаждения заполнил ее лоно. Тонкие губы Артура нежно, но бесстыдно касались самых интимных мест, делая ее желание нестерпимым почти как боль. Он теребил языком ее клитор, то нежно кусая его, то медленно поглаживая языком. Язык его описывал самые невероятные движения — то медленно кружил вокруг, то спускался вниз, потом его губы неожиданно захватывали языком ее клитор, ставший твердым и упругим, и он впивался в ее лоно, как измученный жаждой путник. Это было невероятное наслаждение, которого она не знала никогда прежде, но оно стоило того стыда, который обжег ее в самом начале! Из ее горла рвался крик, взывающий к тому, чтобы Артур поскорее овладел бы ею, но она, словно уздой, сдерживала его, не решаясь, подобно хищному зверю из клетки, выпустить его на волю. Но Артур, ощутив нетерпеливые конвульсии ее тела, понял молчаливый призыв к нему. Она вдруг вновь увидела его лицо над своим лицом, и в этот момент его большой и твердый член резко вошел в нее и легко заскользил по обильно смазанному липкой влагой туннелю. Все это время, Артур смотрел ей прямо в глаза и не позволял ей отводить взгляд своим молчаливым приказом, который она почувствовала на интуитивном уровне. Она почувствовала, как будто в ее тело влетела шаровая молния и разорвалась там, обдав все ее существо горячей взрывной волной, сравнимой по мощности с атомной бомбой. Ее тело сотрясла волна мощного оргазма. В ее горле снова родился крик, но последним, чудом оставшимся еще у нее усилием воли, она успела погасить его. Это было прекрасно! 

Она изменила Пете. Эта мысль, подобно гвоздю в стене, вот уже несколько минут безвылазно сидела в ее мозгу. Что она натворила? Она изменила Пете! Враждебное чувство к Артуру, к самой себе, вдруг стало заполнять ее, как вода сосуд. Это все он, хитрый змей-искуситель, вторгся в доверие и погубил ее. Как теперь она вернется домой, какими глазами будет смотреть на мужа, что скажет ему, когда он спросит, как она провела тут время? Ее жизнь кончена и ей ничего не остается кроме как умереть. Артур лежал рядом, ветерок его дыхания щекотал ее щеку, рука обнимала ее плечи, и она невольно отодвинулась.

— Катя, ни о чем сейчас не думай, просто лежи и ни о чем не думай, — вдруг услышала она его голос.

— Ты, ты, это ты во всем виноват! — Слезы двумя протоками хлынули из ее глаз. — Я не хочу тебя видеть, уйди.

— Не уйду, — вдруг решительно сказал Артур, и она с удивлением посмотрела на него, забыв на миг даже о своих рыданиях. — Я не виноват в том, что случилось. И ты не виновата. И вообще, не ищи виновных. Лучше прими то, что произошло с радостью, как освобождение из долгого плена. А еще лучше, — подумав, добавил он, — попытайся поскорее заснуть. Когда ты проснешься завтра утром, все будет не так печально. Давай на спор. — Он приподнялся на коленях, протянул ей руку, и Катя машинально подала свою. Артур разбил это незапланированное рукопожатие. — Хочешь, чтобы ты быстрее уснула, я тебе расскажу сказку?

— Не надо, — зло буркнула она. Она уже знает, до чего доводят его сказки. Но на самом деле совет Артура понравился ей — уснуть, а завтра… Но дальше мысль забуксовала, пребывая в явной растерянности перед завтрашним днем. И в самом деле, какая разница уйдет Артур или не уйдет, все уже свершилось, отныне она неверная жена, предавшая своего мужа, осквернившая их доселе незапятнанное супружеское ложе. Но долго продолжать эти оптимистические рассуждения она не смогла, темное крыло сна внезапно накрыло ее своей мягкой поверхностью.

Пробравшиеся сквозь стекло и занавеску, лучистые посланцы солнца заскользили по ее лицу, как фигуристы по катку, и потревоженная этим вторжением Катя открыла глаза. Она посмотрела на Артура и увидела, что тот не спит и внимательно наблюдает за ней. И сразу же страшные воспоминания о случившемся грехопадении густым жалящим роем налетели на нее. Но их укусы были уже не такими чувствительными, как вчера вечером. К ее удивлению мысли о совершенном прелюбодеянии уже не порождали в ней былого острого раскаяния, так сильно уже не царапали душу, подобно рассерженной кошке, наоборот, сейчас все ее чувства были какими-то приглушенными, как отдаленные голоса. Скорей всего, она еще по настоящему не проснулась, с надеждой подумала Катя, не может же она так быстро привыкнуть к своему новому статусу неверной жены. Но долго обманывать себя она не могла, птицы сна уже улетели из обоих глаз, а значит, дело в чем-то другом. И внезапно ее навестила изумившая ее мысль: а стоит ли так горевать? Все равно уже ничего не исправишь. Эта новая мысль была совсем короткая и невесомая, но как ни странно она окончательно свалила с нее тяжелую глыбу вины, и Катя ощутила, что больше ничего не давит на нее. Она снова взглянула на Артура.

— Доброе утро, — сказал Артур, словно уловив перемену в ее настроении.

Катя почувствовала некоторую растерянность; если она отзовется на его приветствие, то это будет означать…

— Мне так нравится на тебя смотреть…

Только сейчас она заметила, что лежит совершенно голая. Поспешно она схватила одеяло и натянула его до подбородка, как щитом защищаясь им от какой-то неведомой опасности.

— Поздно, я тебя уже всю рассмотрел, — засмеялся Артур. — И во влагалище заглянул. Мне так нравится твое влагалище. Оно такое мягкое нежное, розовое, как кожа у поросенка. Я даже его несколько раз поцеловал. Все ждал, когда ты проснешься, очень хочется тебя. А ты все не просыпалась. Ты всегда так долго спишь после секса?

— А сколько сейчас время? — вдруг воскликнула Катя.

— Девять.

— Но ведь начался завтрак.

— Черт с ним, с этим завтраком. Сегодня пропустим. Я хочу тебя.

Стремительные руки Артура нырнули под одеяло и легли ей на грудь. Его ладони обхватили ее груди, и стали мягко их сжимать, как сжимают мячик, проверяя, хорошо ли он накачен. Теплое пятно начало зарождаться внизу ее живота и медленно расползаться во все стороны. Неожиданно он встал на колени, и мачта его члена нависла прямо над ее глазами. Вчера вечером она почти не разглядела его главное мужское достоинство и сейчас жадно рассматривала это чудо природы. Длинный и почти идеально прямой, он, подобно породистому коню перед началом скачки, слегка подрагивал своей крупной розовой головкой. Робко, словно боясь обжечься, она дотронулась до этого бутона, вызвав у него мгновенную вибрацию. И внезапно мощный прилив желания накрыл ее с головой; ее рука, в один миг, превратившись в кольцо, оказалась одетой на его член, подрагивающий от нетерпения. Артур исторг из себя стон наслаждения, и Катя, словно поощряемая этими сладострастными стонами, активно затеребила еще больше вытянувшийся вперед ствол. Все померкло перед ней, она лишь видела перед собой свои покрытые красным лаком ногти, которые гладили стремительно наполняющийся кровью тонкий и узкий сосуд.

Она обняла Артура за шею, прижимая его к себе. Он понял ее сразу, лег на нее, а его член скрылся у нее между ног, чтобы через мгновение совершить нырок вглубь нее. Она ощущала, как плывет он в затопившим ее лоно внутреннем море, распространяя вокруг себя волны еще неизведанного ей удовольствия. Ее исцелованные Артуром уста вдруг выбросили громкий крик, и она почувствовала, как истекает переполнившее ее напряжение. Артур продолжал лежать на Кате, по-прежнему оставаясь соединенный с нею узами своих гениталий. Ей было приятно ощущать и тяжесть его в общем-то нетяжелого тела, и ослабевший челнок члена в своей влажной протоке, по руслу которой еще несколько секунд назад он совершал свой мощный заплыв, и в котором так замечательно и победно финишировал.

— Тебе было хорошо? — спросил Артур.

Она кивнула головой, избегая отвечать на его прямой вопрос словами. Ей было стыдно признаваться даже себе в том, что только что она пережила небывалое наслаждение.

— А тебе? — в свою очередь полюбопытствовала она.

— Ты восхитительная женщина, ни с кем я не получал такого удовольствия, как с тобой. Мне кажется, я могу с тобой трахаться целый день. Не хочешь попробовать провести такой эксперимент?

— Не знаю, — Катя не очень уверенно улыбнулась. — Я прошу тебя, не произноси, пожалуйста, этого слова. Мне оно не нравится.

Артур отрицательно покачал головой.

— Прости, но не могу. Я хочу быть полностью свободным, не хочу, чтобы мне что-то бы мешало наслаждаться нашими отношениями.

— Но мне это мешает.

— Нет, не мешает, ты просто еще не освободилось. Разве тебя это слово не возбуждает? Скажи честно, ведь возбуждает.

— Может быть, — неохотно призналась Катя. — И все же…

— Нет. Давай на спор, что через пару дней тебе самой будет смешно, что ты стеснялась произносить это слово. И вообще, никогда не стесняйся слов, все слова абсолютно чистые, даже стерильные. Грязь в нас, а не в буквах алфавита.

— Что-то подобное ты уже говорил.

— Я помню, но пока я еще не достиг цели, ты этого еще не приняла. Так что иногда приходиться повторяться. А знаешь, должен тебе сказать одну страшную вещь: мне что-то захотелось есть.

— А разве ты не хотел провести весь день в постели?

Артур серьезно посмотрел на нее.

— Хотел, но мои желания сейчас изменились, из члена они переместились в желудок. Кстати, очень хочется писать. У тебя нет такого благородного намерения?

Артур встал и направился в туалетную комнату. Он не стал плотно прикрывать дверь, и Катя услышала низкий звук падающей в унитаз струи.

Артур снова появился в комнате, его член, освободившись от обременительного груза, как ребенок, радостно подпрыгивал при ходьбе.

— Не хочешь принять душ?

— Принимай, я после тебя.

— Ну, уж нет, — решительно не согласился с такой очередностью Артур, — отныне водные процедуры у нас будут только совместными.

Она приготовилась ему возражать, но Артур внезапно сгреб ее в охапку и на руках отнес в душ.

Попав туда, она сразу же ощутила сильные сигналы своего мочевого пузыря, призывающего срочно помочь ему освободиться от его назойливого содержимого.

— Ты не мог бы ненадолго выйти? — попросила она.

— Ты хочешь писать? Я тебе не мешаю, унитаз свободен.

— Я тебя прошу, я не привыкла это делать прилюдно.

— Нет, не вижу необходимости. Либо писай при мне, либо терпи.

Катя внезапно ощутила жжение злости в груди. Как его выдворить отсюда, не справлять же, в самом деле, нужду при нем? Она еще никогда не делала этого при мужчине, она даже стеснялась совершать это при женщинах. Но терпеть тоже больше нет мочи. Ну и черт с ним, пусть любуется, раз он такой.

Она села на унитаз, слегка поднатужилась, и энергичный поток хлынул из нее. Артур из-за занавески весело смотрел на эту одну из самых распространенных среди людей процедур. Она встала и вдруг подумала: ну вот пописала при мужчине и что такого? Ничего не случилось, она даже не ощутила по-настоящему стыда. Зато сразу же стало легко и приятно.

Артур стоял под душем и по его телу, словно по городу весной, бежали многочисленные ручейки.

— Иди ко мне, — позвал он ее. Она встала рядом с ним. — Вымой меня и особенно моего друга, — кивнул он на полувозбужденный член, протягивая ей мыло.

Катя стала водить мылом по его гладким плечам, груди, животу. Артур стоял, обсыпаемый водными струйками, зажмурив глаза от удовольствия.

А она и не знала, что это так упоительно — мыть мужчину, с которым только что занималась любовью. Зажав мыло в ладони, она скользила рукой по его гладкой коже, как конькобежец по катку, оставляя на ней белую инверсию мыльного следа, который тут же смывал падающий сверху очистительный ливень.

Она провела мылом луч от груди к низу живота, и ее ладони захватили в плен его мошонку. Сквозь мягкую кожу она нащупала два крепких шарика и слегка сжала их. Артур застонал и с силой прижал ее к себе. Пружина его члена почти мгновенно распрямилась, и он уперся прямо в ее мокрое лоно, прямо в клитор.

Она ощутила, как его пальцы в ответ заскользили по ее лону и сделали остановку на клиторе. Наслаждение было таким острым, что на мгновение ей показалось, что у нее замерла вся другая жизнедеятельность.

— Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — спросил Артур.

— Да, — вырвался из нее стон.

Он лег на дно ванны и потянул ее за собой.

Она села на торчащий вверх кол и стало активно двигать тазом, словно вбивая его как можно глубже во внутрь себя. Сверху продолжал падать теплый дождик, образуя на их телах многочисленные протоки и русла. Никогда она не испытывала ничего подобного, она до сих пор даже не предполагала, что ее плоть способна столь щедро одаривать ее наслаждением.

Продолжая свой танец, она сжала его яички, не замечая, что причиняет ему боль.

Очнулась Катя через несколько секунд. Она посмотрела на его перекошенное лицо и только сейчас поняла, чем вызвана его гримаса.

— Прости, я сделала тебе больно, — с глубоким раскаянием от содеянного проговорила она.

— Ничего, зато я впервые увидел женщину, которая получает такое большое удовольствие от секса. А это стоит и не таких неприятностей.

Катя почувствовала смущение. Она слезла с его члена, который тут же без сил, как подкошенный, рухнул на живот Артура. Ей вдруг захотелось, словно котенка, погладить утомленный напряженной работой пенис, поблагодарить за доставленную радость, но она не решилась.

— Как он тебе? — вдруг спросил Артур, кивая на изнеможенный от непосильных трудов орган. — Как ты оцениваешь его работу? Только честно, этот парень любит, когда ему отдают должное, но ему не нравится, если его начинают обманывать.

Катя смущенно улыбнулась, но давать оценку работе члена Артура не решилась. К ней вдруг стал возвращаться покинувший было свое пристанище в ее душе стыд, и, вспоминая только что пережитые мгновения, она испытывала неловкость. Как она могла так себя вести, просто непонятно. Поспешно она вылезла из ванны, пару раз быстро провела по телу полотенцем и бросилась в комнату за одеждой. Через минуту она уже сидела на кровати, полностью задрапированная.

Артур вышел из ванной голый, и она недовольно посмотрела на него.

— Я прошу тебя, оденься, — проговорила Катя.

Он сел рядом с ней, попытался ее обнять, но она резко вскочила.

— Ты, кажется, хотел есть, — напомнила она ему.

Она смотрела, как быстро исчезает его стройное тело сначала в джинсах, затем — в майке. По его лицу нельзя было определить, что он обижен ее внезапной сухостью.

— Я готов, — весело доложил он.

День был ясный, а потому вся его палитра состояла всего из нескольких красок: голубой — неба, огненно-желтой — солнца и ультрамариновой — моря. Они молча шли по набережной. Катя старалась не смотреть на своего спутника. Весь страшный позор того, что с ней случилось за вчерашний вечер и сегодняшнее утро, вдруг всей своей гигантской массой снова обрушился на нее, целиком пленил ее душу и тело.

— Может, зайдем в этот ресторанчик? — показал Артур на заведение.

Они оказались в небольшом полутемном кафе. Народу было мало, из колонок прямо на их головы, как из прорвавшейся трубы, выливался мощный поток музыки. Официант с кавказкой внешностью поставил перед каждым по порции шашлыка. Артур заказал две бутылки пива.

— Что с тобой? — поинтересовался Артур, вытягивая сложенными трубочкой губами из стеклянного сосуда его содержимое. — Не хочешь со мной разговаривать? А понятно, совесть заела. Ты же изменила мужу! Какой позор!

— Да, изменила, — вдруг со злостью проговорила Катя.

— И что случилось? Небо упало на землю, солнце перестало светить, а море покрылось льдом? Послушай, неужели прожив столько лет, ты не поняла простую истину: изменить можно только себе. Ты не понимаешь, что на самом деле у тебя сегодня все как раз наоборот.

— Что наоборот? — подозрительно посмотрела она на него.

— Сегодня ты перестала изменять себе и сделала то, о чем мечтала всю свою сознательную, а может, и бессознательную жизнь. Все эти годы ты изменяла с мужем.

— Что ты несешь глупости, кому же я изменяла с мужем?

— Я уже тебе сказал — себе. Кому же еще? Ты никогда не хотела с ним по-настоящему спать, но спала, да еще внушала себе, что тебе это нравится.

— Мне это действительно нравится. — Весь ее голос оказался пропитан густым составом злости.

— Даже после того, что было между нами сейчас?

— Да, именно после того, как то, что было у нас, мне стало нравится спать с мужем еще больше! — с вызовом воскликнула она. Катя вскочила и, оставив нетронутыми плавающие в красном море соуса неровные кубики мяса, вылетела из кафе.

На пляже взгляд Кати сразу же натолкнулся на распростертое на полотенце тело Валерия Ивановича. Увидев ее, он тут же придал ему вертикальную стойку и призывно замахал ей.

— Вас не было на завтраке, — не то спросил, не то упрекнул он ее.

— Болела голова, — не стала выдумывать более правдоподобную версию Катя.

— Я видел вас с молодым человеком.

— Да, пытался один со мной познакомиться.

— Вы вышли с ним из своего номера.

Потемневшие на солнце щеки Кати стали пунцовыми.

— Вы что следите за мной? Я попросила его принести мне таблетку аспирина.

Не дожидаясь его ответной реплики, она почти бегом затрусила по каменистому песку к морю.

Только море меня любит и понимает, думала Катя, легко скользя по водному катку. Оно одно ничего от меня не требует и при этом так нежно ласкает. Но при этом я никому не изменяю.

От всех огорчений и переживаний слезы выступили на ее глазах и несколько соленых капель, упав в море, навсегда смешались с уже находящейся там соленой водой.

Она бы с превеликим удовольствием скрылась от своего напарника по столу и пляжу, но не предвидя появления у нее такого горячего желания, оставила возле него одежду. Обсыпанная бусинками изумрудных капель, Катя прилегла рядом с ним. Она затворила глаза и к счастью для нее через несколько минут уже погрузилась в легкий полупризрачный сон.

— А кто этот молодой человек? — раздвинув плотную завесу дремы, добрался до нее настойчивый голос Валерия Ивановича, который, по-видимому, уже не первый раз повторял этот сверхважный для него вопрос.

Господи, да он ревнует, подумала Катя. Вот напасть-то. Знаком с ней второй день, а уже качает права. Она открыла один глаз и стрельнула в него настороженным взглядом.

— Обычный парень, здесь множество таких. Ищет одиноких женщин.

— Ну а вы?

— У меня дома муж. Я сюда приехала отдыхать, — решительно провозгласила свое кредо Катя.

Она заметила, что эта декларация о ее намерениях не слишком пришлась ему по вкусу; выражение лица Валерия Ивановича мгновенно стало кислым, как сок лимона.

— У меня тоже есть жена, — без большого энтузиазма от этого факта своей биографии сообщил он ей.

— Поздравляю.

— Но здесь мы одни: вы — без мужа, я — без жены.

Теперь Катя смотрела на него обоими глазами, зато молчала. Она видела, что чем ближе приближался разговор к решающему моменту, тем труднее ему давалось каждое слово; он выдавливал их из себя, словно засохшую пасту из тюбика. Невольно ее память переметнулась к Артуру; как легко и естественно говорит он о таких вещах.

От переживаемого Валерием Ивановичем стресса, на его лбу и в зарослях волосатой груди выступили капельки пота. Он явно надеялся, что Катя облегчит его страдания и скажет что-нибудь такое, что поможет ему легко завершить этот непростой разговор. Но выступать с благотворительной миссией она явно не собиралась.

— Мы могли бы с вами скооперироваться, — наконец вывалил из себя Валерий Иванович решающее предложение.

— Это как «скооперироваться»? — сделала вид, что не поняла его основную идею Катя.

— Ну, гулять, отдыхать и так далее, — стал мямлить Валерий Иванович.

— А… это можно, это, конечно, с большим удовольствием. А я уж испугалась, что вы спать со мной хотите. — Катя взглянула на Валерия Ивановича и внезапно вздрогнула: до нее только сейчас докатилась вся смелость произнесенных ею только что слов. Да она в жизни ничего подобного не говорила мужчине, включая и мужа. Как ей все это удалось только выговорить, уму непостижимо. Такое ощущение, что это произнес кто-то другой, а не она.

Тщательно отполированные бритвой щеки Валерия Ивановича стали, подобно наливному яблочку, красными, но не от перегрева на солнце, а от мощной приливной волны крови к коже. Он смотрел на нее, явно желая, но, не решаясь продолжать излагать свои предложения по совместному проведению досуга.

Скажи, не мучайся: я хочу тебя трахнуть, подумала Катя, и едва не поперхнулась от этих мысленно произнесенных слов. Да что с ней такое все-таки творится, в жизни она никогда не думала об этом в таких выражениях. Это все Артур, его влияние, будь он трижды неладен.

— Ну, мы могли бы иногда, почему бы и не… Так сказать, при обоюдном желании.

— О чем вы говорите, да как вам не стыдно?! — Кате стоило больших усилий разыгрывать возмущение, для чего пришлось пустить в ход все свои не слишком обильные запасы актерского дарования. Никогда она еще не чувствовала себя такой отчаянной лицемеркой, как в этот момент. — Я даже не желаю после таких ваших слов больше с вами рядом находиться. — Быстро запрятав себя в одежду и по-прежнему изображая негодование оскорбленной добродетели, Катя почти бегом покинула пляж.

То, что удалось под благовидным предлогом избавиться от нудного ухажера, радовало ее, но это была единственная причина для радости. Все остальное вызывало тревогу и огорчение. И, прежде всего, то, что ее мысли и лексикон все больше напоминали мысли и лексикон этого негодника Артура. Как могла она так быстро перенять манеру его речи? Когда Валерий Иванович тянул, словно акын, нудную мелодию о совместном времяпрепровождении с периодическим пребыванием в одной постели, она поймала себя на том, что ей нестерпимо захотелось прервать худосочный поток его слов и сказать то, что он хочет, за него сама, только другими словами. Теми, что употребляет Артур. И время сэкономили, и сразу же стало понятно, у кого и какие намерения. И, в самом деле, зачем люди объясняются недомолвками? Коли мужчина хочет переспать с женщиной, то почему бы ему об этом и не объявить во всеуслышание? По крайней мере, это лучше, чем притворяться и делать вид, что ничего такого даже отдаленно не присутствует в голове, а есть лишь благородное желание соединиться с ней узами исключительно чистой дружбы.

Она вернулась в свой номер. Утром они с Артуром покинули его так стремительно, что кровать осталась не застеленной. Катя вспомнила о событиях, сценой для которых она послужила, — и ей стало жарко. Она быстро разделась, легла в постель. Не хочу ни о чем больше думать, сердито сказала она сама себе она, и через несколько минут опустившееся на нее мягкое покрывало сна на самом деле укрыло ее сознание от всех мыслей.

Так как она пропустила завтрак, а затем отказалась от аппетитных кубиков шашлыка, то ее, словно злейший враг, терзал жуткий голод. В столовой ее путь к насыщению как всегда пролегал мимо Артура, который словно падишах, восседал за столом вместе со своим гаремом. Громкие всплески смеха женщин то и дело наполняли помещение и, долетев до Кати, вызывали у нее почти океанские приливы раздражения. Она и Артур, словно фехтовальщики обменялись уколами взглядов, при этом Катя постаралась наполнить до краев свои огромные глаза максимально большой порцией горючей смеси из надменности и презрения.

Катя была так голодна, что практически не обращала внимания на своего любвеобильного сотрапезника. Тот же столь старательно следил за каждым ее движением, что почти не уделял внимания работе со столовыми приборами, а густая рябь складок на его челе выдавала протекающий в нем напряженный мыслительный процесс.

Обед помог Кате расправиться с чувством голода, но, возвратившись в номер, она снова ощутила дискомфорт, поняв, что не знает чем занять себя. Импульсов идти на море не поступало, желания отправиться в город было еще меньше. Она взялась было за чтение прихваченного из дома детектива, но описанные в нем криминальные ужасы не возбуждали у нее интереса. Внезапно она поняла, что способно ее развлечь. Детективная повесть полетела в угол, сама же Катя выбежала в коридор.

В этот час в библиотеке в амплуа посетительницы она оказалась в единственном числе. Ей пришлось долго бродить пальчиками по стеллажам книг, но она знала, что ищет. И нашла любовный женский роман. С ним-то через несколько минут она снова оказалась в своей постели.

Это был классический любовный роман — плод богатого жизненного опыта и буйного воображения какой-то американской писательницы, которая наполнила его обжигающими пожарами жарких страстей, арктическим холодом измен и согревающим теплом домашнего очага примирений. Катя и раньше любила подобные творения человеческого гения, и хотя из-за вечной нехватки времени читала их не часто и преимущественно в переполненном общественном транспорте, но всякий раз бурно сопереживала амурным перипетиям героев.

Но сейчас ее больше волновал иной аспект их отношений; хотя постельные сцены тут присутствовали чуть ли не через каждые пять-шесть страниц, однако ни одна из них не была расписана в деталях; персонажи после долгих объяснений лишь падали друг к другу в объятия, а что происходило с ними после этого падения — отдавалось на откуп воображению читателю. Раньше Катя не обращала на такие пропуски особого внимания, считая их вполне оправданными по соображениям морали и чувству меры, но сейчас вдруг почувствовала серьезное недовольство автором чтива; ей вдруг очень захотелось сравнить свои сексуальные навыки с навыками других людей. А так как единственный человек, к которому она могла бы после долгой подготовительной работы, обратиться с таким неприличным вопросом, — Зина, — находилась на данный момент от нее далеко, то другим источником, располагавшим такой бесценной информацией, могла быть только книга. Но, увы, ее создатель, как на грех, оказался чересчур целомудренным, из-за чего оставил Катю без ценных сведений. Придется ей опираться исключительно на собственное понимание того, что можно, а чего нельзя.

Ужин прошел практически по тому же сценарию, что и обед. Друг с другом Катя и Валерий Иванович почти не общались, но его глаза, казалось, обследовали каждый дюйм ее лица и тела так тщательно, словно он готовился к сдаче экзамена по анатомическому строению женщины. И этот настойчивый бесцеремонный взгляд одновременно смущал и раздражал Катю.

В город со всех сторон вторгался очередной вечер. Его одетая в черную форму армия наступала по всем флангам; она уже завоевала небо, сменив его прозрачную голубизну на мрачную непроницаемую темень, а затем словно прожорливое чудовище проглотила море и горы.

Катя сидела на балконе, в ее голове тикала единственная мысль: придет ли Артур? После ужина прошло уже два часа, а его все не было. Неужели он так сильно на нее обиделся, что не желает больше ее видеть? Скорее, тут другое, спутался с какой-нибудь женщиной. Например, с одной из той отнюдь не святой троицы, что сидит с ним за столом. Ему же все равно кого трахать… Кажется, она незаметно для себя окончательно перешла на его терминологию, отметила она. Но она согласна даже произнести все эти страшные слова вслух, лишь бы он пришел.

Ее запас терпения пассивного ожидания истощился, и она решила попробовать поискать свою пропажу. Никакого конкретного плана по организации поисков у нее не было, но и просто сидеть и ждать неизвестно чего она больше не могла. Катя только сейчас подумала о том, что даже не знает, в каком номере он живет.

Катя вышла из корпуса. С танцплощадки до нее долетали обрывки мелодий, и она решила пойти на этот зов. Минут двадцать она лавировала между танцующими, но никаких следов пребывания здесь Артура не обнаружила. И пока она бродила под аккомпанемент сменяющихся ритмов, то невольно вспоминала, как они танцевали, как пыталась она отгадать его имя.

Где его искать еще, она не представляла и потому решила вернуться. В номере, она, не раздеваясь, как убитая, рухнула на кровать. Она чувствовала, что слезы уже вышли на стартовую черту и ждут только последней команды, дабы начать свой забег по дорожкам ее щечек. Она не очень понимала, что с ней происходит, да особенно и не старалась разобраться в переполнявших ее, как водохранилище в период наводнения, чувствах и эмоциях, но ей казалось, что нечто схожее должна чувствовать жена, которую неожиданно бросил муж. Это ощущение посетило ее впервые, так как за все долгие годы совместного жития с Петром, никогда подобные опасения не наносили ей визита. У нее даже мысли не возникало, что Петр способен уйти от нее, Наоборот, она пребывала в полной уверенности, что он прилепился к ней навсегда, и нет в природе силы, способной их разлучить. А если бы он все же так поступил, интересно, как бы она к этому отнеслась, с учетом только что обретенного дополнительного жизненного опыта?

Раздавшийся стук в один миг, подобно урагану, выветрил все эти грустные размышления из ее головы. Ибо она нисколечко не сомневалась, кто автор этого стука; кто еще кроме Артура в этот поздний час может так настойчиво и уверенно рваться в ее комнату? Она бросилась к двери, и, распахнув ее, повисла на его шеи, поливая его грязную футболку своими чистыми, как родниковая вода, слезами.

— Почему ты так долго не приходил?

— Я не был уверен, что ты меня ждешь.

— А разве того, что вчера произошло, тебе мало, чтобы все понять?

Артур стукнул себя по лбу.

— Какой же я дурак! — с искренним раскаянием воскликнул он. Подняв ее на руки, он потащил свой драгоценный груз к кровати, затем осторожно положил ее на простыню и потянулся к выключателю, чтобы пустить в комнату свет.

— Прошу тебя, не включай свет, Артур.

— Я хочу посмотреть на твое тело, я зверски соскучился по нему.

Вспыхнул свет. На Кате был только легкий сарафан, застегивавшийся на несколько пуговиц на груди и животе. Артур рванул его, и он, словно бутон цветка, легко раскрылся, как будто только этого и ждал. Губы Артура обхватили сначала один ее сосок, затем — другой. Легкий огонек желания, горевший в ее теле весь вечер, теперь, словно зажженный газовый факел, вспыхнул сильным пламенем, обжигая все внутри. Она нащупала язычок молнии на брюках Артура, дернула его вниз, запустила руку в образовавшуюся скважину и сжала напряженный член.

— Мой малыш подрос, и ему стало там тесно, — пожаловался на его судьбу Артур.

— Сейчас мы ему поможем, — пообещала Катя.

С ее помощью член вырвался из плена и, оказавшись на воле, радостно задрыгал головкой.

— Видишь, как он тебя приветствует, — сказал Артур. — Он так долго ждал этой встречи. Весь истомился. Поцелуй его за это.

— Нет. — За всю совместную жизнь с мужем, она еще ни разу не прикасалась губами к этому запретному месту и сейчас почувствовала, что не может это сделать.

— Поцелуй, тебе будет приятно. И мне. Я очень хочу, чтобы ты это сделала.

Катя отрицательно мотнула головой.

— Поцелуй!

Его прямой, как башенная стрела, член уперся ей прямо в губы. Нерешительно она слегка коснулась его ими подобно тому, как впервые пробуют незнакомое блюдо, и посмотрела на Артура.

— Катя, ты же сама этого хочешь, сделай это для себя.

Катя снова, только уже плотнее соединили свой рот с крошечным ротиком члена. Вкус был вполне приятным. Она повторила поцелуй.

— Теперь возьми его в себя весь.

— Нет, — начала очередной цикл сопротивления Катя.

Но ее рот уже как бы приоткрылся сам по себе, член, воспользовавшись благоприятным моментом, стал медленно вползать в новую для себя обитель. Катя сжала его с двух сторон губами, а ее язык стал облизывать это еще неизведанное ей лакомство. Неиспытанные, непривычные ощущения стали захлестывать ее, поглощая все ее сознание. Внезапно резким диссонансом в них ворвался какой-то чужеродный шум, и на пороге комнаты нежданно, словно привидение, вырос Валерий Иванович. На его лице то и дело сменяли друг друга, словно конкурируя между собой, целый букет выражений: изумления, презрения и возмущения.

Катя вздрогнула всем телом, поспешно вытолкнула член изо рта и от стыда занавесила лицо руками.

— Замечательно, вот вы чем тут занимаетесь, Катя! — возмущенно воскликнул Валерий Иванович. — Теперь вижу, какая вы верная жена.

Артур с торчащим вперед членом, как с выставленным перед собой мечом, медленно стал разворачиваться на голос.

— Тебе чего надо, мужик? — поинтересовался он.

Однако Валерий Иванович предпочел проигнорировать этот прямо поставленный вопрос.

— Я-то по наивности думал, что вы действительно верная жена. А вы. Вы… обычная проститутка. Как я это сразу не понял? Но вы за это поплатитесь, я все расскажу вашему мужу. Так и знайте.

Артур решительным жестом отправил свой член обратно на постой в штаны и вплотную подошел к непрошеному гостю.

— А ну проваливай отсюда. Слышь, ты, вурдалак, я кому сказал?

Мужчины мерили друг друга взглядам, как рыцари перед поединком. Артур был значительно выше, зато его противник — гораздо плотнее и крепче. Все двадцать их пальцев уже согнулись в кулаки и ждали только команды для того, чтобы пустить их в дело.

— Ты сам отсюда вылетишь или тебе помочь? — предложил на выбор два варианта Артур.

Валерий Иванович после короткого, но интенсивного размышления, решил не искушать судьбу.

— Вы еще пожалеете об этом, Катя, — предупредил он на прощание, а затем поспешно ретировался.

Артур дождался, когда за ним захлопнется дверь, и повернулся к Кате. Она сидела на кровати, и ее плечи сотрясались от безутешных рыданий. Он попытался ее обнять, но она резко отпрянула, словно соприкоснулась с заразой.

— Не подходи, это все из-за тебя, — пробились сквозь плач ее обвинения.

— А что такого случилось, — недоуменно пожал плечами Артур. — Он ушел, и мы можем продолжить.

Катя распахнула стиснутые на щеках руки и выпустила из каждого глаза по стреле с явным желанием поразить цель.

— Это все из-за тебя. Ты даже не закрыл дверь. Ты не человек, ты животное, ты можешь этим заниматься, где угодно.

— И ты сможешь, — обнадежил он ее.

— Ты… — Однако на продолжение фразы у нее не хватило слов. — Ты слышал? Он обещал все рассказать мужу.

— Он его знает?

Катя отрицательно закачала головой.

— Ему известно, где ты живешь?

Она повторила жест головой.

— Чего же ты беспокоишься? Москва большая, он тебя всю жизнь будет в ней искать.

Катя уже с меньшим накалом ненависти посмотрела на Артура.

— Ты полагаешь… — В ее голосе зазвучала мелодия слабой надежды.

— Конечно, сама что ли не понимаешь? Лучше объясни, чего он вдруг приперся?

— Он на пляже сегодня утром предлагал мне на твое место свою кандидатуру.

— Теперь все понятно. Самолюбие, что его отвергли, заело. Получается, что он следил за мной. То-то я об него в холле едва не споткнулся. Вот мерзавец.

Катя ничего не ответила, но мысленно присоединилась к этой характеристике своего непрошеного визитера. Внезапно она снова вздрогнула.

— Ой, стыд-то какой, он же видел, как я…

— Ну и что, видел — не видел, какая разница?

— Ты разве не понимаешь, мы же с ним за одним столом сидим? Как же я теперь с ним буду есть?

— Как ела, так и будешь. С еще большим аппетитом.

У Кати вдруг появилось сильное желание треснуть Артура по физиономии. Ему-то на все наплевать, но вот как она завтра утром посмотрит на Валерия Ивановича. У нее такое чувство, что в этот миг она провалится в преисподнюю.

— Послушай. — Артур сел рядом с ней, положил руку на плечо Кати, и на этот раз она позволила остаться ей пребывать на этой части своего тела. — Подумай, что тебя смущает?

— Как что, он же видел!

— А ты поменяйся с ним местами. Представь себе, что это ты видела, как он этим занимался. И ты с ним встречаешься за завтраком.

— И что?

— Что ты будешь при этом думать, чувствовать?

— Да, пожалуй, ничего особенного, — подумав, ответила Катя. — Конечно, какие-то чувства возникнут, но, в конце концов, что тут такого? Все этим занимаются. Да и какое мне дело до того?

— Ты молодец! — радостно воскликнул Артур. — И вообще, я сразу понял, что ты умница. — Катя стрельнула в него глазами и почувствовала, что высокая оценка ее умственных способностей со стороны Артура ей приятна. — Так вот, и он будет то же самое чувствовать. Его же что возмущает, что ты выбрала не его. А на то, чем ты занимаешься, ему наплевать, он сам мечтает этим с тобой заняться. И не думай вообще о том, что он думает. Почему ты должна от него зависеть, кто он тебе? Никто. А мало ли кто и что увидел? Ты должна быть независимой от чужих мнений. Если ты от них зависишь, значит, ты не свободна, тебя используют, ты подчиняешься другому человеку. А ты хочешь подчиняться этому типу?

— Само собой, нет!

— Тогда ты должна быть от него полностью свободной. Даже если он начнет снова беситься, не обращай на него внимания, — и вот увидишь, как он быстро успокоится. Да и вообще, пусть делает все, что хочет.

— Тебе легко говорить.

— В общем, ты права, — согласился с ней Артур. — Но я тоже в свое время прошел через это. А чтобы чувствовать себя независимым от чужого мнения, занимался любовью у всех на глазах. Первый раз это было на глазах у мамы. Я привел одну девочку, она была старше меня года на три — и все уже знала. И обещала мне все показать.

— А тебе сколько было?

— Шестнадцать.

— Представляю реакцию твоей мамы.

— Крик стоял ужасный, его, наверное, слышали на всех этажах. А у нас в доме их было двадцать. Но зато я понял, что отныне могу заниматься любовью на глазах у кого угодно.

— Но неужели это тебе доставляет удовольствие?

— Иногда — да. А иногда не хочется. Почему-то мне с тобой больше нравится заниматься любовью, когда никого нет. Только я и ты. Ты меня безумно возбуждаешь. Твой муж, наверное, тебя трахает с утра до вечера.

— Да, нет, мы занимаемся любовью только перед сном. Да и то не очень часто.

Артур немного помолчал.

— Я должен был сам об этом догадаться. Но мы исправим эту его оплошность. Знаешь, если мужчина не понимает, какая ему досталась женщина, он осел.

— Он не осел, — сердито возразила Катя, однако в глубине души она уже не была полностью в этом уверенна.

— Ну, ты успокоилась?

Катя не очень решительно кивнула головой.

На самом же деле к большому своему изумлению она чувствовала, что почти спокойна. Просто не верится; если бы ее застукали за таким занятием всего несколько дней назад, то она приходила бы в себя целую вечность. И то неизвестно, хватило бы ей этого. А сейчас ей оказалось достаточным всего полчаса. С каждой минутой она все меньше узнает саму себя. А может, ее подменили?

— Вижу, что успокоилась, — сказал Артур. — Тогда продолжим?

— Нет, не хочу. — На самом же деле в том хотела она или не хотела, Катя еще не успела разобраться. Однако в планы Артура явно не входило намерение предоставлять ей для этих целей слишком много времени. Он взял ее руку и положил в тот район брюк, где вынужден был под влиянием непредвиденных обстоятельств скрыться его член. Катя сразу же почувствовала, как стремительно пошло это растение в рост, словно бы его полили волшебной чудо-жидкостью.

— Нет, — попыталась оказать она слабое сопротивление, но Артур уже не обращал на него внимание. С помощью нескольких точно рассчитанных движений он оставил ее без халата, еще одно движение — и ее бедра оказались без прикрытия, явив миру все свои прелести и тайны. Также быстро расправился он и со своей одеждой, и Катя снова увидела прямо перед собой толстую сигару его члена. Ее рот открылся как бы в автоматическом режиме, без ее непосредственного участия, и сигара плавно вошла в него. Ее язык принял этот подарок и активно задвигался по нему. Как это ни странно, но она получала от этого странное удовольствие. Прямо во влагалище вдруг все запульсировало, она почувствовала, как клитор наливается кровью, становится твердым и требует ласки и вторая ее рука медленно поползла к этому центру наслаждения, а пальцы стали гладить набухший клитор. Пальчики другой руки Кати теребили мошонку Артура, и она слышала его громкие стоны, которые раздавались над ее головой. Через некоторое время, когда она уже была готова кончить, он мягко опрокинул ее на кровать и почти тут же вошел в ее мокрое, истекающее желанием влагалище. А дверь-то они так и не закрыли, успела еще подумать Катя, прежде чем превратиться в один сосуд, до краев заполненный нектаром наслаждения и медом блаженства. Она исторгла стон освобождения.

Шум воды, проникнув через плотный покров сна, заставил Катю открыть глаза. Комната была залита светом. Катя набросила на голое тело халат и вошла в ванную. Артур стоял под душем и растирал живот и грудь руками. Она подошла к нему, внезапно он крепко обхватил ее и поставил рядом с собой. Халат мгновенно намок, скульптурно обрисовав все ее формы. Она попыталась его сбросить, но он не позволил.

— Не надо, меня это очень возбуждает. Ласкать тебя через одежду — это чертовски здорово.

Его руки сжали ее грудь, затем прижались к животу и спустились вниз. Клитор тут же отозвался на эти дружеские прикосновения, послав по всему телу стремительный сигнал желания. В ее ладонях незаметно для нее оказался зажат его пенис. Артур сбросил с нее халат и втянул в рот мокрый сосок.

— Повернись ко мне спиной, — сказал он.

Она послушно выполнила его указание.

— Какая у тебя прелестная попка. Почему я раньше не уделял ей достойного ее внимания? Я был последним идиотом. Ты должна меня за это презирать.

Но Катя сейчас была полностью во власти совсем других чувств. Его член протиснулся в узкую расщелину между ее ягодиц и стал быстро, словно челнок, сновать между ними, Одна рука сжимала ее грудь, другая мягко водила по клитору, на короткие мгновения, забредая внутрь влагалища, то медленно и нежно, то резко, глубоко и рывками. Все это невероятно возбуждало ее.

— Как же мне хорошо, как замечательно заниматься с тобой любовью, как я люблю тебя трахать, — прямо в ее ухо струился поток его жаркого шепота. Катя молчала, но была полностью солидарна с его словами: у нее было ощущение, что все ее тело превратилось в одну струну, которая издает какую-то небесную мелодию.

— Я больше не могу, я кончаю, — застонал Артур. Катя стремительно повернулась к нему, взяла член в руки и тут же из него, как из гейзера, брызнул ей на живот фонтан спермы, которая сразу же была, как бесценная драгоценность, унесена теплыми потоками воды.

Пока Катя шла по ставшему для нее после вчерашнего вечера крестному пути через всю столовую к своему столу-голгофе, она думала только об одном: как произойдет ее историческая встреча с Валерием Ивановичем. Она хотела попросить администратора под каким-нибудь предлогом перевести ее на другое место, но внезапно этому резко воспротивился Артур. Стоя на балконе и отправляя с него в вольный полет колечки дыма от своей сигареты, он кричал ей оттуда, пока она в комнате зашторивала свое тело одеждой.

— Почему ты должна пересаживаться на другое место? Ты ничего постыдного не совершила. Ну, подержала немного мой замечательный член в своем прелестном ротике. Подумаешь, что здесь такого? Тебе надо учиться не смущаться своих поступков. Если ты пересядешь, то тем самым косвенно подтвердишь, что занималась чем-то предосудительным. И тогда он будет прав. А заниматься любовью сам Бог велел, зачем он тогда снабдил нас соответствующими органами и желаниями? Самое страшное рабство — это постоянная зависимость от мнений чужих людей. Но какое тебе до них дело, только ты сама решаешь, что правильно, а что — нет. Кто тебе внушил, что они правы, а не ты? Если хочешь быть свободной, то должна во всем доверять себе.

Катя слушала эти мудрые речи, мысленно говорила им «да», но всякий раз повторение этого короткого слова прибавляло ее душе изрядную порцию грусти. Легко рассуждать о свободе, а вот как претворить все это на практике, если только одна мысль о том, что она через несколько минут окажется за одним столом с этим мерзким Валерием Ивановичем, заставляет ее, словно лист на ветру, дрожать от страха?

Катя села на стул, стараясь держать голову так, чтобы ненароком не пересечься с глазами Валерия Ивановича. Трапеза протекала при полном молчании, лишь металлическое позвякивание приборов да скрежет перемалывающих пищу двух мельниц челюстей нарушали эту тишину.

— Вы собираетесь на пляж? — вдруг услышала она вопрос.

Только после этих слов своего сотрапезника она осмелилась взглянуть на него; его глаза нагло бродили по верхней части ее туловища, заглядывали ей в рот, прогуливались по шее и плечам, подобно утомленному путнику, делали длительные привалы между холмов ее грудей. Внезапно она поняла: этот болван полагает, что после того, как он застукал ее с Артуром, она сдастся ему на милость. Долго же ему придется ждать. Чтобы она променяла бы этого плешивого ловеласа на Артура с его могучим членом? Да ни за что на свете! Она отыскала его взглядом; как обычно он не столько завтракал, сколько веселил женщин. Но сейчас она отнеслась к этому его хобби с философским спокойствием мудреца, так как уже была уверена, что он не променяет ее ни на одну из этого трио, ни на любую другую женщину.

Внезапно она вспомнила, что оставила без ответа вопрос своего сотрапезника. Она подняла голову; выражение его лица походило на выражение лица следователя, требующего от подследственного говорить исключительно правду и только правду.

— А вам что за дело? — проговорила она.

Катя увидела, как мгновенно съехало с лица этого кандидата в ее инквизиторы суровое выражение, а его место заняла растерянность. Валерий Иванович явно не ожидал от нее такого решительного отпора. Катя же почувствовала гордость за себя — какая же она молодец, что сумела преодолеть свой страх и смущение и воздать этому нахалу по заслугам.

— Хотелось бы снова побывать вместе с вами на пляже, знаете, скучно одному.

Теперь он явно искал пути примирения, и Катя, подобно богатырю на развилке дорог, оказалась перед нелегким выбором: отсечь ли Валерия Ивановича окончательно, используя благоприятно складывающуюся конъюнктуру, или пойти с ним на мировую. Само собой разумеется, на ее условиях. Тем более, что Артур до обеда будет в городе, она попросила его взять ее в качестве своего спутника, но он без объяснения причин, отказался. Она обиделась.

«Никогда не завись ни от чьих чувств, желаний, решений, — сказал он ей. — Любая зависимость делает тебя несамостоятельной».

«Я не должна даже зависеть от тебя?» — обратилась она к нему за разъяснениями.

«А почему ты должна делать исключения для меня? Исключений не должно быть ни для кого. В том числе, и для любовника. Поэтому не стоит на меня обижаться».

Катя подумала и решила не обижаться.

— Если хотите, можете пойти, — вынесла свой вердикт она и увидела, как мгновенно изменилось его лицо, как порхнула на него легкокрылая бабочка надежды.

Катя ворочалась на лежаке, подставляя по очереди свои волнистые бока, почти совсем обнаженную холмистую поверхность груди и доску спины раскаленным солнечным стрелам, через равные промежутки времени лениво и медленно, словно тюлень, переворачивалась с одной части тела на другую, иногда вставала для того, чтобы смыть накопившийся на коже жар в прохладном море, затем снова возвращалась на прежнюю позицию. Валерий Иванович что-то периодически бубнил где-то неподалеку от ее уха, иногда она даже кидала ему в ответ какие-то отдельные реплики, но все эти действия и переговоры едва доплывали до ее сознания. Ею целиком завладела скука. И море, и солнце, не говоря уж о назойливом соседе, не вызывали в ней никакого отклика. Абсолютным монархом всех ее мыслей и помыслов сейчас являлся Артур и его восхитительный член. Она думала о том, что после обеда они снова запрутся с ее повелителем в номере, и она окунется с головой в другое море, гораздо более теплое и нежное, нежели то, которое, словно, не зная, куда деть переизбыток своей энергии, бесцельно волна за волную, без отдыха и устали набегает на берег в нескольких метрах от ее ног. И в этом другом море ее ждет долгое купание в потоке наслаждения и блаженства.

Из мира грез ее вытолкнул настойчивый голос Валерия Ивановича, который вот уже несколько раз, как заезженная пластинка, повторял свой страстный призыв к ней. Катя сделала усилие и попыталась вникнуть в то, чего он добивается от нее. Оказалось, что он снова предлагает ей свой альянс, обещая за это вознаградить ее тем, что станет намертво держать язык за зубами обо всем, что тут происходит. Медленно она приподнялась с лежака, стараясь удержать сползающие с грудей чашечки лифчика. Ее глаза мгновенно обхватили находящуюся в нетерпеливом ожидании ответа фигурку Валерия Ивановича. И неожиданно для нее самой ею овладел приступ смеха. Он не был притворным, ей было на самом деле смешно смотреть на этого мужчину, который словно залежалый товар, предлагает себя в качестве любовника по самой низкой цене. Она увидела, как темнеют от мутной злобой его зрачки; какое-то мгновение он пребывал в оцепенении, затем схватил вещи и, не одеваясь, помчался, словно спасаясь от преследования, наверх.

Несколько секунд она следила за его спринтом, затем снова возвратилась в прежнее положение и плотно смежила веки. Она хотела, чтобы даже солнце, орошающее своими знойными лучами практически все закоулки ее тела, не проникло бы в не менее жаркие, чем окружающее пространство, ее эротические грезы.

В городе Артур заглянул на базар и накупил фруктов. И теперь на ее столе он раскладывал фруктовую икебану. Она смотрела, как впивается он крепкими зубами в податливую, брызжущую красным соком, мягкую плоть арбуза, и думала о том моменте, когда он вот также плотоядно накинется на ее тело, погладит своим нежным язычком ее клитор и вонзится своим твердым как кремень членом в ее алчущее влагалище. Артур взглянул на нее, улыбнулся и отложил обглоданный до основания арбузный ломоть.

— Тебе понравился арбуз? — спросил он.

— Да, очень сладкий.

— А почему тогда съела всего один кусочек? — поделился он с ней своими наблюдениями.

— Мне хватит, он был большой.

— Значит, ты чего-то хочешь другого? Скажи чего?

Катя молчала, а ее щеки вдруг стали по цвету похожими на выстроившиеся в ряд на столе дольки арбуза, которые чем-то напоминали стоящие вдоль пирса корабли. Она понимала, что Артур прекрасно, как по книге с большим шрифтом, читает ее мысли и сейчас просто провоцирует ее. И не то, чтобы она испытывала, как это с ней случилось бы непременно раньше, жгучий стыд, но все же она не привыкла говорить откровенно об этой части своих желаний.

— Скажи, Катя, открыто, чего ты сейчас хочешь?

— Ты знаешь, — глухо сказала она, не смотря на него.

— А вдруг я ошибаюсь, сделаю что-то не то, — усмехнулся он. — Например, встану и уйду. Пока ты не скажешь от открытым текстом, чего желает твоя душенька, я буду есть фрукты. Их много, хватит надолго.

Несколько секунд он подождал реакции Кати, но так как ее не последовало, то взял с тарелки ожерелье винограда и, перебирая его словно четки, стал по ягодке переправлять это созданные природой украшения в рот. Катя наблюдала за ним, но продолжала молчать.

— Тебе легче просидеть так до вечера, чем выговорить всего одно слово, правда?

Катя едва заметно кивнула головой. Артур же глубоко и горестно вздохнул.

— Но неужели после того, как я тебя всю перепахал, тебе так сложно сказать: я горю, как факел, от желания потрахаться с тобой. И все. И через минуту уже будешь ласкать мой ненаглядный пенис. Ты же с моей ширинки глаз не сводишь. Ну, давай, говори. Не можешь сразу, давай по буквам. Начинаем. Хочу с тобой т…

— Артур, — взмолилась Катя, — неужели обязательно это произносить вслух?

— Обязательно, — неумолимо, как учитель преподающий урок плохому ученику, ответил Артур. — Пойми раз и навсегда — секс — это свобода. А если он не ведет к свободе, на кой черт им заниматься? Сейчас — ты раба, а должна стать госпожой. И когда ты ею станешь, то и во всем другом тоже будешь свободной. Так что, давай, я жду.

Катя затравленно посмотрела на Артура, как смотрит жертва на своего мучителя.

— Я хочу с тобой…

— Дальше.

— Я хочу с тобой тра…

— Ну!

— Я хочу с тобой трахаться! — наконец вытолкнула она из себя, словно пробку из бутылки, это проклятое застревающее, как кость в горле, слово.

— Вот видишь, все просто. Теперь повтори эти слова пять раз.

— Нет!

— Да! Иначе сказанное не будет считаться. Нужно закрепить достигнутое.

— Я хочу с тобой трахаться, я хочу с тобой трахаться, я хочу с тобой трахаться, я хочу с тобой трахаться! — Внезапно Катя остановила это словесный конвейер и перевела дух.

— Ты сказала четыре раза, я считал. Нельзя давать себе поблажку. Раз не досказала, говори еще пять раз.

Катя стала повторять прежний текст, и при каждом новом повторе это слово все спокойнее и легче слетало с ее уст. Закончив лексическое упражнение, она как-то странно посмотрела на Артура.

— Это все ужасно, — почти плача, проговорила она.

— Это замечательно, только не привычно. От тебя просто отходит грязь, а тебе кажется, что ты расстаешься с чем-то очень важным в себе. Но вскоре ты поймешь, что это была на самом деле всего лишь обыкновенная слякоть. Мы все по уши загрязнены. У нас все нечисто. Испражняться — нечисто, сморкаться — нечисто, плеваться — нечисто. Зато делать друг другу пакости, желать ближнему самое плохое — это вполне в порядке вещей. Этого мы не стесняемся.

— О чем ты говоришь, Артур?

— О том, что мы живем в перевернутом мире. Мы постоянно боимся испачкаться. А знаешь, почему? А потому что мы все в дерьме. Потому-то так и боимся грязи, что очень хорошо знаем, что это такое. А грязь все, к чему прикасается, превращает в грязь. Вы поди у себя дома вообще не говорите о сексе.

— Нет, — призналась она.

— У тебя же два мальчика, неужели ты ни разу не говорила с ними на эту тему?

— Ни разу.

— А ведь это нормальная чистая тема. Гораздо более чистая, чем перемалывание косточек вашему соседу или начальству. Знаешь, я бы на вашем месте как можно чаще расхаживал голыми по квартире.

— Всей семьей? — от изумления у Кати глаза приобрели форму обруча.

— Только всей семьей. Чем больше твои дети будут видеть вас голыми, тем меньше у них будет нездорового любопытства к человеческой анатомии. Они будут воспринимать то, что отличают мужчину и женщину, как норму, как самую естественную вещь. А еще лучше заниматься при них любовью.

— Ну, уж нет, ни за что! — решительно воспротивилась такой перспективе Катя.

— А ты хочешь, чтобы они все узнали из порнофильмов и журналов? Ты еще не находила у них таких фотографий?

— Однажды нашла несколько снимков. Там были голые женщины.

— Ты их, конечно, тут же разорвала и выбросила.

— А что же я должна была с ними делать, на стену повесить?

— А почему бы и нет? Висят же у тебя на стене какие-нибудь идиотские кошечки?

— Как ты узнал? — пришла в изумление Катя.

— Да их отсюда даже видно, — усмехнулся Артур. — Понимаешь, грязь возникает тогда, когда появляются запреты. Если вдруг найдется идиот, который запретит умываться по утрам, и отыщутся миллионы других идиотов, что последуют этому примеру, то те, кто вопреки запрещению все равно станут плескаться над раковиной, будут восприниматься остальными, как совершающее нечто грязное и непристойное. Все, что запретно, то потенциально грязно. А потому любой запрет — это глупость.

— Не согласна. Ну а наркотики, по-твоему, не надо запрещать?

— Само собой, что не надо. Будь они в свободной продаже, у людей возникало бы меньше желания их потреблять. Многие приучаются к ним как раз потому, что на них наложено табу. Но я не люблю наркотики, это ужасно.

— Ты принимал наркотики?!

— Да, немного, — сознался Артур. — Но мне не нравится, когда уходишь в кайф с помощью препарата. Секс лучше, потому что он естественен. Секс не разрушает, а освобождает, если к нему правильно относиться, а наркотики разрушают и закабаляют. Вот почему я предпочитаю заниматься любовью. Ладно, хватит на сегодня разговоров, у меня больше уже нет сил — так хочется тебя трахнуть.

Внезапно Артур перелетел из кресла на кровать и сделал посадку рядом с Катей. Одна его рука тут же залезла ей под подол сарафана, другая — отправилась на прогулку по ее груди. Неожиданно он остановился.

— Скажи, а что ты сейчас хочешь сделать? Только не смущайся.

— Раздеть тебя, я еще никогда не раздевала мужчину, — не сразу призналась Катя.

— В чем проблема?

Артур лег, Катя нависла над ним и распахнула створки его рубашки. Несколько секунд она любовалась темным от загара шелком его нежной, без единой волосинки, почти женской кожи, затем втянула в рот его соски, поласкала их языком и предприняла спуск к скважине пупка. Это чистое без всякой растительности, но в тоже время крепкое мужское тело, вызывало в ней неутолимое желание его гладить и ласкать. Ее руки мягко массажировали его плечи и живот, ее губы касались розовых ободков вокруг двух малюсеньких выпуклостей на груди. Она расстегнула ремень на брюках, спустила вниз молнию и стала медленно стаскивать их с него. Теперь на нем из доспехов оставались только плотно обтягивающие бедра трусы. Но она не спешила взять этот последний редут, защищающей его от полной наготы, а принялась покрывать короткими поцелуями бедра и ляжки.

— Катя, милая, — простонал Артур, — как здорово ты все делаешь.

Она взглянула на его лицо и принялась освобождать рвущийся на свободу, словно узник, пенис из каземата трусов.

Она сидела в бедрах Артура и смотрела на стебель его члена и чувствовала, что может любоваться этим выросшим растением бесконечно долго. Он, в самом деле, был очень красив; не тонкий, но и не толстый, слегка сужался в верхней своей части, как наполовину выкуренная сигара. Катя осторожно взяла его за крайнюю плоть и стала поднимать и опускать ее то вверх, то вниз. Она видела, какое наслаждение доставляют Артуру ее действия, но и сама погружалась в не менее глубокую океанскую впадину блаженства. Эта была для нее новая и замечательная игра, которой можно было предаваться бесконечно. Временно насытившись этим занятием, она придумала другое, обхватила фаллос рукой и подобно ручке скоростей стала перемещать его то в одном, то в другом направлении, радуясь его покорности и безропотному следованию за любым зигзагам ее фантазии. То, что она была полной хозяйкой этого замечательного творения природы, вызывало у нее неиссякаемые приливы восторга почти такие же мощные, как морские приливы. Ей даже не хотелось сейчас кончать; после пика оргазма начнется сразу же быстрый спуск вниз, в пустоту. Сейчас же она была во власти совсем иного состояния, когда одна теплая волна, едва отхлынув, тут же сменялась другой, еще более теплой и приятной. Она вдруг сделала открытие, что кроме стремительно нарастающей энергии желания, могут возникать совсем другие, но не менее восхитительные ощущения, не такие острые, но от того, может быть, даже более глубокие. Ее пальчики по прежнему перемещались по рукоятке члена, придумывая для него все новые и новые упражнения. Из Артура вырывались на волю бесконечные стоны, и она испытывала гордость оттого, что способна извергнуть такой могучий водопад наслаждений на своего партнера.

— Больше не могу, возьми его в рот, полижи его, — сладострастно простонал Артур.

Словно насос, она втянула в свой рот его пенис, но не успела облизать его языком, как из него забил мощный гейзер теплой спермы. Она еще никогда не пробовала этого тягучего напитка на вкус и сейчас не без опасения стала заглатывать жидкость. Но ничего страшного не случилось, непривычное питье хотя и оказалось по вкусу весьма специфическим, но даже немного приятным — соленым и немного терпким. И она порадовалась этой своей победе; только что она избавилась от еще одного предубеждения.

Артур медленно приходил в себя, Катя лежала рядом и водила рукой по его лицу.

— Ты великолепная любовница, — сказал он немного задумчиво, словно не до конца доверяя своей собственной высокой оценке. — Я не предполагал, что ты так сумеешь обращаться с моей игрушечкой. У вас с ним получился отличный дуэт. Раз вы нашли с ним общий язык, ты должна его как-то назвать. Выбери для него имя.

— Опять? И для него тоже.

— А почему бы и нет? Так как тебе хочется его называть?

— Василий, — почти не задумываясь, окрестила она понуро лежащий, словно утомленной после бурной охоты пес, пенис Артура.

— Василий? Почему Василий?

— Не знаю, просто пришло на ум это имя.

— Ладно, пусть он будет наречен Василием.

Катя взяла член в руку и слегка надавила на его головку, словно прося у него внимания.

— Запомни, — сказала она, — отныне ты больше не безымянный, теперь тебя зовут Василием. Ты должен откликаться на это имя. Тебе нравится оно?

Она увидела, как член слегка ожил и даже немного, как ребенок после каникул, прибавил в росте.

— Смотри, ему нравится! — радостно воскликнула Катя.

— Нравится, — подтвердил Артур. — Ты выбрала для него хорошее имя. От его лица выражаю тебе благодарность.

— У него есть лицо.

— А разве нет?

Катя внимательно посмотрела на вновь окрещенного.

— Да, ты прав, есть, и очень даже симпатичное. Нет, даже не симпатичное, он просто красавчик. Я хочу, чтобы он был бы целиком мой.

— Пока я с тобой, он твой.

— А потом, будет чей-нибудь другой? — ревниво произнесла она.

— Зачем думать о том, что будет потом? Я живу сегодняшним днем и вечностью.

Глаза Кати наполнились недоумением.

— Я не понимаю, что, значит жить сегодняшним днем и одновременно вечностью. Разве одно не исключает другое?

— Только дополняет. Вернее, жить сегодняшним днем — это и есть жить вечным. — Заметив, что недоумение по-прежнему переполняет глаза Кати, он решил сделать небольшие пояснения. — Тебе, наверное, кажется, что жить вечным — это с утра и до вечера думать о будущем.

— В общем, да, — осторожно, дабы не попасть впросак, проговорила Катя.

— Ничего подобного! Кто думает о будущем, тот как раз и живет только одним днем. Потому что он боится будущего и все, что у него есть, — это страх перед ним. Вот каждый день он тем только и озабочен, что пытается его преодолеть, строя различные идиотские планы. Такой человек обычно все откладывает: покупки, женитьбу, любовь, секс. Ему кажется, что все это у него будут когда-нибудь потом. А потом — это никогда. Все должно быть только здесь и сейчас. Мне чертовски с тобой хорошо — и я не желаю больше ничего знать, ни о чем думать. Как только ты начнешь размышлять, что будет завтра, то считай, что все пропало — счастья больше нет. Теперь в тебе только одна тревога.

— Неужели ты никогда не думаешь о будущем? — не поверила Катя.

— Не думаю. И не собираюсь думать. Я не хочу думать о том, чего нет. Достаточно и без меня других дураков, которые без конца готовы размышлять о том, что случится завтра, послезавтра, через год, через тысячу лет. Эти люди боятся или не умеют жить сегодняшним днем, вот потому-то их и заносит так далеко.

— Ну а какое это имеет отношение к вечности? — продолжала выпытывать Катя.

– Прямое. Если вечное, вечно, то у него нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. В лучшем случае у него есть только миг. И я живу этим мигом. Поэтому я в не времени. Я есть и меня нет.