Известный французский писатель-романист Жан Эшноз родился в 1947 г. в городе Оранже. Его перу принадлежат девять книг, горячо одобренные французской критикой. Роман «Чероки» был удостоен в 1983 г. престижной литературной Премии Медичи.

Жанр большинства произведений Эшноза можно определить как «мягкий» детектив или иронический ремейк детективов «черной серии». Интрига его романов (впрочем, всегда острая и захватывающая) подчинена именно этой цели: язык повествования — то нарочито простоватый, то чрезмерно напыщенный, то якобы задушевный — все время скрыто и ненавязчиво пародирует шаблонную стилистику детективной литературы, которую Эшноз прекрасно знает и умело использует, создавая свои, на самом деле, очень умные книги. Так, в романе «Знаменитые блондинки» он описывает режиссера-телевизионщика, что разыскивает для своей передачи с одноименным названием бывшую кинозвезду, отсидевшую много лет в тюрьме за убийство и продолжающую убивать людей, которые беззастенчиво пытаются проникнуть в ее личную жизнь. Она бежит из Франции, но он гонится за ней по всему свету. В другом, очень маленьком романе «Один год» (1997 г.) юная девушка по имени Виктория скрывается из Парижа и странствует по Франции после того, как однажды утром нашла своего возлюбленного бездыханным в постели; Эшноз мастерски описывает все драматические перипетии ее бегства, приводящего к неожиданной развязке. (Кстати, пусть читатель вспомнит об этом, читая 9-ю и, особенно, 28-ю главы «Я ухожу»: в книге «Один год» фигурируют те же герои, ее сюжет — часть сюжета следующего романа, который, вполне вероятно, и вырос из этой небольшой, написанной двумя годами раньше, вещи). Да и самый первый роман Эшноза — «Гринвичский меридиан» — являет собой блестящую пародию на современные триллеры. Все книги Жана Эшноза отличаются скрытой и незлой иронией, мягким юмором и занимательностью, которых можно было бы пожелать многим «крутым» детективам. В заключение хотелось бы процитировать отрывок из статьи литературного критика Даниэля Рондо («Экспресс») о последнем, девятом романе Эшноза, который вам предстоит сейчас прочесть: «Это фрагмент современной жизни, преображенный в странную, загадочную историю одним из лучших романистов его поколения».

«Я ухожу, — сказал Феррер, — я расстаюсь с тобой. Я оставляю тебе все — кроме себя самого!» И поскольку глаза Сюзанны, опущенные долу, бессмысленно уперлись в розетку над плинтусом, Феррер оставил ключи на столике в прихожей. Потом он застегнул пальто и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Выйдя со двора и даже не взглянув на сюзаннину машину, чьи запотевшие стекла слепыми бельмами пялились на уличные фонари, Феррер направился к станции метро «Корантен-Сельтон», расположенной в шестистах метрах отсюда. В это первое январское воскресенье, около девяти часов вечера, поезд был, прямо скажем, пустоват — всего какая-нибудь дюжина одиноких мужчин, каким стал и сам Феррер двадцать пять минут назад. В обычное время он порадовался бы тому факту, что может сидеть совершенно один в загончике с двумя парами сидений, словно пассажир в отдельном купе, — именно так он любил ездить в метро. Однако нынче вечером он даже не думал о своем везении, возвращаясь озабоченной (правда, куда менее озабоченной, чем ожидал) мыслью к сцене, которая только что разыгралась между ним и Сюзанной, женщиной с трудным характером. Он заранее готовился к ее бурной реакции, яростным крикам, угрозам и тяжким оскорблениям и теперь чувствовал себя утешенным, хотя и от самой этой утешенности было как-то не по себе.

Бросив рядом с собой чемоданчик, где находились главным образом туалетные принадлежности и пара сменного белья, он воззрился на стенки вагона, машинально расшифровывая рекламные плакаты, восславлявшие половые покрытия, двуспальные кровати и прочее движимое и недвижимое. Затем, между «Вожираром» и «Волонтерами», Феррер открыл чемоданчик, извлек оттуда каталог аукциона произведений традиционного персидского искусства и листал его вплоть до станции «Мадлен», где и сошел.

В окрестностях церкви Мадлен электрические гирлянды сходились к уже потухшим звездам над улицами, еще более пустынными, чем станции метро. Разукрашенные витрины роскошных магазинов напоминали прохожим — впрочем, отсутствующим, — что у них есть шанс дожить до невинных утех следующего Рождества. Один-одинешенек в своем пальто, Феррер обогнул церковь, держась правой стороны, ближе к четным номерам улицы Аркад.

Чтобы отыскать дверной код нужного дома, его рукам пришлось пролагать себе дорогу под верхней одеждой: левой — к внутреннему карману пиджака, правой — к очкам во внешнем нагрудном кармане. Затем, управившись с входной дверью и презрев лифт, он решительно устремился вверх по черной лестнице. Наконец он добрался до седьмого этажа, запыхавшись даже меньше, чем ожидал, и остановился перед облезлой багрово-красной дверью, чьи створки явно претерпели не менее двух попыток взлома. На этой двери не значилось никакой фамилии, одна только прикнопленная фотография с закрученными уголками, на которой было запечатлено безжизненное тело Мануэля Монтолью (экс-матадора, переквалифицировавшегося в пеона) после того, как животное по имени Кубатисто вскрыло ему рогом грудную клетку, точно консервную банку, а случилось это 1 мая 1992 года. Феррер тихо стукнул два раза по этому снимку.

Пока он ждал, ногти его правой руки легонько впились во внутреннюю сторону левого запястья, повыше кисти, там, где под кожей, более светлой и тонкой, чем в других местах, скрещиваются сухожилия и голубые русла вен. Минуту спустя молодая женщина по имени Лоранс, с очень черными и очень длинными волосами, не более тридцати лет отроду и не менее ста семидесяти пяти сантиметров роста, открыла ему дверь — с улыбкой, но молча, и, впустив гостя, затворила ее. На следующее утро, часов в десять, Феррер отправился в свою галерею.

Шесть месяцев спустя, также в десять утра, все тот же Феликс Феррер вышел из такси у терминала Б аэропорта «Руасси — Шарль де Голль» под наивно-радостным июньским солнышком, слегка подернутым дымкой с северо-западной стороны. Поскольку Феррер прибыл слишком рано, регистрация его рейса еще не началась, и ему пришлось добрых три четверти часа вышагивать взад-вперед по холлам, толкая перед собой тележку, нагруженную саквояжем, сумкой и пресловутым пальто, слишком теплым для данного сезона. Выпив кофе, накупив себе бумажных носовых платков и быстрорастворимого аспирина, он принялся искать тихий уголок, где можно было бы спокойно дожидаться своего часа.

Таковой найти было нелегко: ведь аэропорт не существует сам по себе. Это всего лишь проходной двор, сито, шлюз, призрачный фасад посреди степи, где кролики, скачущие в траве, дышат керосином, род бельведера в окружении взлетных полос, дорожный указатель, истрепанный бесчисленными сквозняками, которые несут с собой великое множество самых разнообразных частиц материи — песчинки со всех пустынь мира, блестки золота и слюды из всех на свете рек, вулканическую или радиоактивную пыль, вирусы и цветочную пыльцу, сигарный пепел и рисовую пудру. Найти среди всего этого приют отдохновения было нелегко; наконец Феррер обнаружил в подземном этаже терминала некий духовный эйкуменический центр, а именно кресла, сидя в которых, можно было расслабиться и ни о чем не думать. Он убил там часть времени перед тем, как зарегистрировал багаж и проследовал в зону «duty-free», где не стал приобретать ни спиртного, ни сигарет, ни духов, ни чего-либо другого в том же роде. Он ехал не отдыхать. Ему нельзя было отягощать себя лишним грузом.

За несколько минут до тринадцати часов он поднялся на борт ДС-10, где музыка, сочившаяся из скрытых динамиков и сведенная к нежнейшему piano, умиротворявшего нервы клиентов, сопровождала его до самого взлета. Феррер сложил свое пальто, сунул его, вместе с саквояжем, в багажный отсек, затем, расположившись на тесном квадратном метре, отведенном ему возле иллюминатора, начал обустраиваться: защелкнул ремень, разложил перед собой на столике газеты и журналы, очки и снотворное. Соседнее кресло было не занято, и он мог использовать его как дополнительную площадь.

Далее следует обычная процедура: заскучавшие пассажиры рассеянно внимают объявлениям из динамика и отсутствующими взорами следят за демонстрацией спасательных жилетов. Наконец самолет трогается с места, сперва медленно, затем все стремительнее набирает скорость и взмывает в небо, курсом на северо-запад, прорывая облака. В их просветах Феррер сможет различить морской простор, украшенный островком, название которого он затруднится определить, а затем необъятную равнину с озером посередине, также непонятно как зовущимся. Он то дремлет, то сонно глядит на киноэкран, выхватывая обрывки фильма, который не в силах досмотреть до конца, поскольку его отвлекают снующие по салону стюардессы — увы, далеко не такие, какими они были прежде; он в высшей степени одинок.

И верно, среди двухсот пассажиров, сидящих рядками в тесном самолете, чувствуешь себя, как никогда, изолированным от окружающего мира. И это пассивное одиночество кажется удобным поводом к осмыслению его причин и вообще к подведению жизненных итогов. И вот пытаешься подумать над всем этим, даже как бы заставляешь себя подумать, однако мысли разбегаются в разные стороны, и ты сдаешься, бросаешь эту затею и, угнездившись поуютнее в кресле, собираешься покемарить или же просишь стюардессу принести стаканчик спиртного, после которого дремлется еще слаще, потом второй — запить таблетку снотворного, и тут уж засыпаешь всерьез и надолго.

В Монреале, по выходе из ДС-10, чудится, будто служащие аэропорта как-то ненормально рассредоточены под этим необъятным, куда более просторным, чем в других местах, небосводом, а автобус Greyhound намного длиннее всех прочих автобусов; впрочем, здешнее шоссе имеет вполне обычную ширину. Прибыв в Квебек, Феррер взял такси марки «субару» и велел ехать в порт, на стоянку морских сторожевиков, к причалу № 11. Такси высадило его у доски, где было написано мелом «РЕЙС НА АРКТИКУ»; два часа спустя ледокол «Смородинник» Канадской северной морской компании взял курс на Крайний Север.

На протяжении пяти лет, вплоть до того январского вечера, когда Феликс Феррер покинул домик в Исси, все дни его жизни, кроме воскресных, протекали абсолютно одинаково. Встав в семь тридцать утра, он для начала проводил минут десять в туалете, в обществе какого-нибудь печатного издания — трактата по эстетике или дурацкого рекламного проспекта; потом готовил для себя и Сюзанны завтрак с научно обоснованными дозами витаминов и минеральных солей. Далее он минут двадцать занимался гимнастикой, одновременно слушая новости по радио. После чего будил Сюзанну и проветривал дом.

Затем Феррер шел в ванную, где истово, до крови, чистил зубы, никогда не глядя на себя в зеркало, но притом спуская даром в канализацию не менее десяти литров холодной муниципальной воды. Мылся он всегда в определенной последовательности — слева направо и снизу вверх. И брился также в определенном порядке — сперва правая щека, затем левая, подбородок, нижняя губа, верхняя и, наконец, шея. И поскольку Феррер, став рабом этого незыблемого ритуала, ежедневно спрашивал себя, можно ли его избежать, сам этот вопрос в результате сделался частью означенной процедуры. А посему, так ни разу и не найдя на него ответа, он к девяти часам отбывал в свое «ателье».

Впрочем, то, что он именовал «ателье», давно уже таковым не является. Помещение выполняло эту роль в давние времена, когда Феррер считал себя «артистом» или скульптором; ныне же это просто зады его галереи, которые могут служить и жильем своему хозяину, торгующему теперь чужими произведениями искусства. Галерея располагается на первом этаже небольшого дома в девятом округе, на улице, с виду совершенно не подходящей для такого рода дел: это оживленная торговая улочка, для своего квартала скорее простонародная, нежели аристократическая. Прямо напротив галереи разворачивается какая-то грандиозная стройка; сейчас она еще на стадии нулевого цикла, экскаваторы роют глубокий котлован. Войдя в «ателье», Феррер варит себе кофе, глотает две таблетки «Эффералгана», изучает почту, выбрасывая почти все в корзину, слегка просматривает бумаги, валяющиеся на столе, и ждет до десяти часов, стойко борясь с искушением выкурить первую сигарету. Затем он открывает галерею и делает несколько телефонных звонков. Минут в десять первого, все так же по телефону, он ищет себе партнера для обеда — и всегда находит.

С трех часов дня до самого вечера Феррер неотлучно дежурит в галерее, а в семь тридцать звонит Сюзанне, предупреждая ее, всегда в одних и тех же выражениях: «Не жди меня к ужину, садись за стол одна, если проголодаешься!» Но Сюзанна всегда дожидается его. В десять тридцать Феррер ложится с ней в постель, где раз в два дня происходит бурная супружеская сцена, после чего, в двадцать три часа, отбой. И на протяжении пяти лет, да-да, целых пяти! — все неизменно происходило именно так, а не иначе, и внезапно закончилось лишь в тот знаменательный день, 3 января. Конечно, перемены в жизни Феррера не назовешь такими уж кардинальными: например, ему поневоле пришлось, не без легкого раздражения, констатировать, что, оказавшись в тесной ванной Лоранс, он по-прежнему моется слева направо и снизу вверх. Но долго он у нее не заживется, через несколько дней он переселится в свое «ателье».

Давно стосковавшееся по пылесосу, помещение это выглядело нынче эдакой холостяцкой берлогой, приютом затравленного беглеца, домом, отказанным по завещанию и пришедшим в негодность, пока из-за него грызутся наследники. Пять-шесть предметов мебели обеспечивали ему минимум комфорта; кроме того, здесь имелся небольшой сейф, чей шифр Феррер давным-давно позабыл, и кухонька площадью метр на три, с замызганной плитой, холодильником, где покоились две иссохшие редиски, и шкафчик с консервами безнадежно просроченной годности. Верхняя камера холодильника, которым пользовались крайне редко, регулярно превращалась в айсберг обретавший твердость пакового льда; раз в год Феррер изничтожал его с помощью фена и хлебного ножа. В душевой с облупленными стенами царили сырость и запустение, но зато в гардеробной на вешалках красовались полдюжины темных костюмов, множество белых рубашек и целая коллекция галстуков. Ибо Феррер, став владельцем галереи, взял себе за правило одеваться безупречно и строго, на манер политического деятеля или директора банка.

В комнате, служившей гостиной, ничто, кроме разве двух афиш с выставок в Гейдельберге и Монпелье, не напоминало об артистическом прошлом хозяина. Впрочем, здесь до сих пор стояли, выполняя роль низкого стола и подставки для телевизора, две мраморные глыбы, грубо обтесанные, щербатые и безнадежно затаившие в сокровенной своей глубине те формы, которые могли бы в один прекрасный день появиться из их недр на свет божий — в виде черепа, фонтана или обнаженного тела. Но у Феррера так и не дошли до них руки.

И вот он уже на борту ледокола длиною в сто метров и шириною в двадцать; другие характеристики: восемь сдвоенных моторов мощностью 13600 лошадиных сил, максимальная скорость — 16,20 узла, осадка — 7,16 м. Феррера разместили в каюте с привинченной к перегородкам мебелью, педальным рукомойником, видеомагнитофоном, вмонтированным в изголовье односпальной кушетки, и Библией в ящике тумбочки. Кроме того, здесь имелся маленький вентилятор — предмет явно парадоксальный для каюты, где отопление, включенное на полную катушку, разогрело воздух градусов до тридцати, как это и делается в любом помещении за Полярным кругом, будь оно кораблем, кабиной трактора или жилым домом. Феррер разложил свои вещи в шкафу, оставив под рукой, на тумбочке, печатный труд, посвященный инуитской скульптуре.

Экипаж «Смородинника» составляли пятьдесят мужчин и три женщины; последних Феррер засек сразу же: плотная молодая крашеная блондинка, приставленная к швартовам, любительница грызть ногти, приставленная к бухгалтерским счетам, и медсестра, с идеальной внешностью медсестры, с легкой косметикой на лице, с легким загаром на коже, весьма легко одетая под белым халатом; одновременно она заведовала библиотекой, видеотекой и откликалась на имя Брижит. Поскольку Феррер тут же начал брать у нее книги и видеокассеты, он в самом скором времени установил, что Брижит проводит вечера в обществе радиста с квадратным подбородком, мужественным носом и пышными усами. Итак, надежды на успех были весьма слабые, однако терпение, господа, терпение — будущее покажет!

В первый же день Феррер отправился на мостик знакомиться с командным составом. Капитан был похож на актера, а старший помощник на массовика-затейника, но на том все странности и кончались: прочие офицеры, и старшие и младшие, никаких особых примет не имели. Завершив церемонию знакомства и не найдя других тем для беседы, Феррер принялся обследовать просторное теплое чрево ледокола, изучая, по мере продвижения, все его запахи. На первый взгляд, судно было чистенькое и ничем не пахло. Однако мало-помалу принюхавшись, можно было учуять, в порядке следования, обонятельные фантомы газолина, горелого жира, табачного дыма, блевотины и утрамбованных отбросов; дальше при желании различались витающая в трюме гнилостная вонь заплесневелых бочек и острый запах рыбного рассола — крик души сифонного слива.

Громкоговорители гулко изрекали команды, в проемах полуоткрытых дверей мелькали матросы. По коридорам мимо Феррера бегали разные члены экипажа, то стюарды, то механики, не привыкшие к пассажирам-непрофессионалам и, в любом случае, слишком занятые, чтобы вести с ним беседы: помимо своих прямых судовых обязанностей, большинство матросов трудилось в просторных мастерских, механических или электрических, расположенных в трюме и битком набитых огромными станками и мелкими, но мудреными инструментами. Так что Ферреру удалось перекинуться парой слов лишь с одним молодым матросиком, робким, обидчивым, мускулистым парнем, который обратил его внимание на морских птиц вокруг корабля. Так, например, они увидели белую куропатку, гагу, чьи перья идут на пуховики, глупыша и буревестника; вот примерно и все.

Да вот примерно и все: трапезы, богатые жирами, проходили в положенные часы, бар ежевечерне открывался на какие-нибудь полчасика только-только пропустить одну-две кружки пива. После первого дня на борту, который Феррер посвятил знакомству с судном, погода затуманилась и стала активно портиться. В иллюминатор своей каюты Феррер увидел проплывший мимо, по правому борту, Ньюфаундленд, затем ледокол прошел вдоль побережья Лабрадора до бухты Девиса, а оттуда к Гудзонову проливу, и за все это время моторы так ни разу и не включились на полную мощность.

Застывший воздух над высокими утесами охряно-коричневых и лиловатых оттенков был ледяным, а значит, тяжелым; он грузно давил на такое же застывшее море мутного, серо-желтого цвета; ни единого дуновения ветра, ни единого корабля, а вскоре практически ни единой птицы тут не было, и ничто не оживляло пейзаж хоть каким-нибудь звуком или движением. Пустынные прибрежные скалы, заросшие мхом и лишайниками и оттого похожие на скверно выбритые щеки, крутыми уступами падали в воду. Сквозь непреходящий туман можно было скорее угадать, чем увидеть, ледники, с черепашьей скоростью сползавшие с их верхушек. Вокруг стояла мертвая тишь, и так продолжалось до тех пор, пока судно не встретилось с паковым льдом.

Вначале он был сравнительно тонок, и ледокол мог прокладывать себе путь обычным ходом. Но вскоре лед стал настолько плотным, что дальше так идти было невозможно; теперь корабль взгромождался на припай, разбивая его своим весом; лед расходился, и длинные извилистые трещины змеились во все стороны до самого горизонта. Феррер забрался в носовой отсек судна и, отделенный от льда одной только металлической перегородкой толщиною шестьдесят миллиметров, прислушивался к этому близкому шуму, напоминавшему хрипы, вздохи и шепоты привидений в замке, а также лязг их цепей. Однако, взойдя на мостик, он различал только легкое мерное потрескивание — с таким звуком рвется ветхая материя или опускается на дно атомная подводная лодка, где экипаж мирно жульничает за картами в тщетном ожидании нового приказа.

Итак, ледокол шел вперед, шли и дни. В поле зрения не наблюдалось никаких кораблей, если не считать одного встречного судна того же типа. Ледоколы постояли бок о бок примерно с час, пока капитаны обменивались лоциями и новыми данными, а затем пошли каждый своим путем. Это были места, куда никто и никогда не заглядывает, хотя на владение ими претендует немало стран: скандинавы как их первооткрыватели, Россия как близлежащая держава, Канада, которая совсем рядом, и Соединенные Штаты, ибо они — Соединенные Штаты. Пару раз с борта можно было увидеть заброшенные поселки на побережье Лабрадора, некогда построенные — и построенные прекрасно, от электростанции до церкви, — правительством для блага туземцев. Однако эти последние, не будучи приспособлены к цивилизации, разрушили поселения дотла, а сами ушли прочь, на погибель. Рядом с развороченными бараками то там то сям на высоких деревянных перекладинах еще болтались высохшие тюленьи туши — жалкие остатки пищевых запасов, предохраняемых таким образом от белых медведей.

Все это было интересно, все это было пустынно и грандиозно, но через несколько дней слегка поднадоело. И тогда Феррер стал усердно посещать библиотеку, отыскивая там классиков полярных исследований — Грили, Нансена, Баренца, Норденшельда — и видеофильмы всех жанров, в первую очередь, разумеется, таких, как «Рио-Браво» и «Kiss me deadly»[1], но также «Развратных кассирш» или «Ненасытную стажерку». Эти последние видеошедевры он отважился попросить лишь после того, как убедился в связи Брижит с радистом; утратив надежду на успех, он перестал бояться дискредитировать себя в ее глазах. Впрочем, опасения его были напрасны: Брижит с неизменной материнской снисходительной улыбкой и полнейшим равнодушием вписывала в регистрационную книгу что «Четыре всадника апокалипсиса», что «Всади поглубже!» Улыбка ее была до такой степени безмятежной и поощрительной, что вскоре Феррер начал вполне бессовестно выдумывать себе всяческие легкие недомогания — головную боль или ломоту в суставах, дабы раз в два-три дня претендовать на медицинское обслуживание — то компрессы, то массаж. И, нужно сказать, в первое время это ему неплохо удавалось.

Что ему удавалось гораздо хуже, шестью месяцами раньше, так это дела в галерее. Ибо в тот период, о котором я повествую, рынок искусства выглядел отнюдь не блестяще, так же, кстати, как не блестяще выглядела и электрокардиограмма самого Феррера. Он и раньше перенес несколько сердечных приступов и даже легонький инфаркт, впрочем, без особых последствий, разве что ему пришлось отказаться от курения, — в этом вопросе кардиолог Фельдман был неумолим. И если прежняя жизнь Феррера, размеченная сигаретами «Мальборо», напоминала подъем на веревке с узлами, то отныне ему, лишенному табака, приходилось, можно сказать, взбираться вверх по бесконечному, совершенно гладкому канату.

За последние годы Феррер собрал вокруг себя небольшую группку художников, которых регулярно посещал, нерегулярно наставлял и уж совершенно определенно раздражал. Среди них не было скульпторов, ввиду его прошлого, зато имелись живописцы — Беклер, Спонтини, Гурдель и, главное, Мартынов, который в то время резко пошел вверх, работая исключительно в желтой гамме; ну и еще несколько других. Например, Элисео Шварц, специалист по предельным температурам и изобретатель мехов в виде замкнутой цепи («А почему бы не добавить сюда парочку клапанов?» — подсказывал Феррер), затем Шарль Эстерельяс, занимавшийся инсталляциями в виде холмиков из сахарной глазури или талька («Тебе не кажется, что здесь чуточку не хватает цвета? — осторожно спрашивал Феррер. — Или нет?»), далее, Мари-Николь Гимар, сделавшая предметом своего искусства увеличенные изображения укусов насекомых («А что если тебе заняться еще и укусами гусениц? — вдохновенно предлагал Феррер. — Или змей?»), и, наконец, Ражпутек Фракнатц, работавший исключительно в области сна («Только, ради Бога, полегче со снотворными!» — умолял его Феррер). Но, во-первых, по нынешним временам мало кто покупал работы этих художников, а, во-вторых, сами они, особенно, внезапно проснувшийся Ражпутек, ясно дали понять Ферреру всю неуместность его визитов.

Словом, что ни говори, а торговля картинами заглохла. Где оно, то прекрасное время, когда телефоны звонили без умолку, факс захлебывался от заказов, а галереи всего мира жадно требовали новостей о художниках, мнения художников, биографии и фотографии художников, каталоги и проекты выставок художников?! Где те несколько лет бурного подъема, когда без всяких проблем можно было опекать всех этих людей искусства, находить для них стипендии в Берлине, фонды во Флориде, должности преподавателей живописи в Страсбурге или Нанси?! Увы, от всего этого не осталось и следа; мода на искусство прошла, источник денег иссяк.

Убедившись, что ему не сподвигнуть коллекционеров на покупку вышеуказанных шедевров и что в моду входит этническое искусство, Феррер с некоторого времени начал сворачивать привычную деятельность. Он незаметно оставил в покое специалистов пластического жанра и, продолжая, конечно, опекать своих живописцев, особенно, Гурделя и Мартынова, из коих первый был на подъеме, а второй в явном упадке, решил направить главные свои усилия на более традиционные виды искусства — искусство племен бамбара, банту, равнинных индейцев и прочее в том же роде. Для верного вложения денег ему требовался опытный консультант, и он нашел его в лице некоего Делаэ, который заодно три дня в неделю дежурил вместо него после обеда в галерее.

В отличие от профессиональных достоинств, внешность Делаэ явно говорила не в его пользу. Представьте себе человека, целиком составленного из кривых. Сутулая, колесом, спина, вялое рыхлое лицо, кошмарные бесформенные усы, скрывающие всю верхнюю губу и лезущие в рот (а некоторые вздыбленные волоски забираются и в ноздри); усы эти так длинны и нелепы, что выглядят фальшивыми, наклеенными. Все жесты Делаэ мягки, округлы, извилисты, так же, как манера держаться и говорить; его очки с изогнутыми оглоблями вечно сползают то на один бок, то на другой, — словом, полное отсутствие прямолинейности. «Держитесь же прямо, Делаэ!» — говорил ему иногда раздраженный Феррер. Но тот не реагировал — что ж, тем хуже.

В первые месяцы после ухода из домика в Исси Феррер наслаждался своим новым укладом жизни. Располагая полотенцем, чашкой и половиной стенного шкафа у Лоранс, он сперва проводил в квартирке на улице Аркад все ночи до одной. Затем, мало-помалу, эта верность стала давать трещины: Феррер начал пропускать каждую вторую, каждую третью, а скоро и каждую четвертую ночь, проводя их в своей галерее — сначала в полном одиночестве, потом в относительном, и все это вплоть до того дня, когда Лоране заявила: «А теперь давай-ка складывай свои манатки и вали отсюда, хватит с меня!»

«Хватит так хватит», — отвечает Феррер, думая при этом: «А мне наплевать!» Однако после холодной одинокой ночи, проведенной на задах галереи, он встает пораньше и наведывается в ближайшее квартирное агентство. Ютиться в этой жалкой конуре — нет, так жить дальше невозможно. Ему предлагают осмотреть совсем другое помещение на Амстердамской улице. Вот увидите, говорит агент, это типично османновский стиль: лепные потолки, наборный паркет, двойной холл, двойная гостиная, двойные застекленные двери, мраморные камины с высокими зеркалами, широченные коридоры, комната для прислуги и плата за три месяца вперед. «Хорошо, согласен, — говорит Феррер. — Беру!»

Итак, он обустраивается на новом месте: это ведь вопрос нескольких дней — купить кое-какую мебель, проверить газ и водопровод. И вот наконец однажды вечерком, уютно пристроившись в новом, еще не обкатанном кресле, со стаканчиком в руке, он рассеянно поглядывает в телевизор, как вдруг звонят в дверь: это Делаэ, нежданный гость. «Я только на минутку, — говорит он, — я хотел обсудить с вами один вопрос, я не помешал?» В принципе, малый рост и рыхлая фигура не позволяют Делаэ скрывать что-либо или кого-либо у себя за спиной, однако на сей раз там, сзади, в полумраке лестничной площадки, Ферреру чудится чье-то присутствие. Он привстает на цыпочки. «Ах, да, — говорит Делаэ, — простите, со мной одна знакомая, она у нас интроверт. Можно войти?»

Всем известно, что бывают люди с ботанической внешностью. Некоторые из них напоминают листву, другие — деревья или цветы: подсолнух, тростник, баобаб. Делаэ, всегда скверно одетый, похож на те бесцветные безымянные городские растения, что пробиваются между булыжниками на каком-нибудь заброшенном складском дворе или в трещинах полуразрушенного фасада. Чахлые, тусклые, жалкие, но цепкие, они играют, они знают, что могут играть лишь самую скромную ролишку в этой жизни, но держатся за нее изо всех сил.

Если анатомия Делаэ, его поведение и бессвязная речь походят на эти упорные сорняки, то «знакомая», его сопровождающая, относится к совершенно иному ботаническому типу. Это прекрасное и немое (на первый взгляд) растение по имени Виктория кажется скорее диким, нежели садовым, скорее датурой, чем мимозой, скорее колючкой, чем цветком, одним словом, вид у нее не слишком-то приветливый. Но, невзирая на это, Феррер тотчас чует, что ему не суждено потерять ее из виду: «Разумеется, — говорит он, — входите!» Затем, рассеянно, вполслуха внимая бессвязному монологу Делаэ, он прилагает все силы, чтобы эдак невзначай произвести наилучшее впечатление на гостью и, возможно, чаще встречаться с нею глазами. Увы, он, видимо, старается напрасно, а, впрочем, кто знает?! Тем временем рассказ Делаэ, только в лучшем изложении, мог бы представить немалый интерес.

По его словам, 11 сентября 1957 года на самом севере Канады небольшая торговая шхуна «Нешилик» оказалась затертой льдами у берегов округа Маккензи; точное местонахождение ее по сей день неизвестно. «Нешилик» шел из Кембридж Бей в Туктойяктук и вмерз в лед, имея на борту груз лисьих, медвежьих и тюленьих шкур, а также немалое количество произведений местного национального искусства, считавшихся большими раритетами. Напоровшись на риф, судно тотчас оказалось в плену льдов. Члены экипажа покинули шхуну и пешком, отморозив руки и ноги, с величайшими трудностями добрались до ближайшей базы, где многим из них пришлось ампутировать конечности. И, хотя брошенный груз имел огромную коммерческую ценность, торговая компания Гудзоновой бухты так и не решилась предпринять поиски затерянного в ледяной пустыне судна.

Делаэ изложил Ферреру все эти факты, о которых его якобы информировали третьи лица. Ему даже намекнули, что при желании можно раздобыть более точную информацию о координатах «Нешилика». Все это пока было зыбко и неопределенно, но если постараться, дело может принести огромную прибыль. В принципе, каждая операция по розыску предметов этнического или античного искусства делится на четыре-пять этапов. Обычно такую вещь находит какой-нибудь скромный местный житель; затем она попадает в руки тамошнего заправилы этого рода бизнеса, а от него к посреднику-специалисту в данной области; владелец галереи и коллекционер составляют два последних звена в этой цепи. Разумеется, все перечисленные лица в процессе операции обогащаются, и чем дальше, тем больше, поскольку на каждой стадии предмет искусства по меньшей мере удваивается в цене. Так вот, если операция с «Нешиликом» окажется возможной, они станут действовать самостоятельно, без вмешательства посредников, и, таким образом, сэкономят и время и деньги.

По правде сказать, в тот вечер Феррер почти не обратил внимания на этот рассказ — слишком уж заинтересовала его эта Виктория; мог ли он вообразить, что через неделю она поселится в его квартире?! Скажи ему кто-нибудь об этом, он пришел бы в восторг, хотя притом наверняка испытал бы и некоторое беспокойство. Но скажи ему кто-нибудь, что из трех человек, собравшихся у него этим вечером, все трое, и он в том числе, исчезнут, каждый на свой манер, еще до конца месяца, он бы обеспокоился еще сильнее.

В тот день, когда судно пересекает Полярный круг, на борту обычно устраивается праздник. Феррера предупредили об этом намеками и шуточками, не сулившими ничего хорошего, но вынуждавшими их объект заранее смириться с неизбежной церемонией посвящения. Однако он пренебрег этой угрозой, посчитав, что сей ритуал проводится только на экваторе, в тропиках, и оказался неправ: такое событие отмечают в равной мере и на севере.

Вот почему в то знаменательное утро троица переодетых чертями матросов с гиканьем ворвалась в его каюту и, завязав жертве глаза, поволокла ее через весь корабль в спортзал, увешанный, по случаю торжества, черными драпировками. Там с него сняли повязку, и он узрел Нептуна, сидящего в центре, на возвышении, со свитой, куда входили капитан и несколько офицеров. Морской царь (его роль исполнял старший стюард) был обряжен в корону, мантию и ласты для ныряния; в руке он держал трезубец, а рядом сидела любительница грызть ногти, изображавшая Амфитриду. Бог морей, грозно вращая глазами, приказал Ферреру простереться у его ног, повторить за ним какие-то дурацкие заклинания, измерить спортзал двойным дециметром, достать зубами связку ключей из миски с кетчупом и проделать еще энное количество глупостей. Пока Феррер исполнял все это, ему казалось, что Нептун шепотом собачится с Амфитридой. Затем капитан разразился короткой приветственной речью и вручил Ферреру диплом о переходе Полярного круга.

Вскоре после означенного перехода в море появились первые айсберги. Их видели издалека, только издалека: корабли не слишком-то любят приближаться к этим ледяным горам. Иногда встречались айсберги-одиночки, а иногда и целые армады недвижных гигантов; некоторые из них были идеально гладкие, блестящие, другие — корявые, почерневшие или желтые от моренных наносов. Своими контурами они напоминали то зверей, то геометрические фигуры, а размерами были сравнимы то с Вандомской площадью, а то и с Марсовым полем. Но все-таки они выглядели куда скромнее и дряхлее своих антарктических собратьев, которые величественно плывут по морю ровными сверкающими громадами. Эти же были какие-то угловатые, бесформенные, перекошенные, словно непрерывно вертелись туда-сюда в дурном сне.

По ночам, когда Ферреру тоже не спалось, он вставал и шел коротать время на мостике, в компании вахтенных. Просторный и пустынный, как вокзал на заре, мостик был застеклен по всему периметру. Под сонным присмотром вахтенного офицера двое рулевых, сменявшихся каждые четыре часа, неотлучно стояли перед пультами, не спуская глаз с лотов, радаров и пеленгаторов. Феррер тоже созерцал море, освещаемое мощными прожекторами, хотя смотреть там, честно говоря, было не на что — одна только бесконечная ровная белизна во мраке, иными словами, настолько мало, что даже иногда слишком. От скуки он изучал навигационные системы, карты и метеосводки. Вахтенные быстро обучили его манипуляциям с приемником, и он убивал время, ловя радиосигналы на всех частотах; это занимало не менее четверти часа — все лучше, чем ничего.

Единственным событием за это время была остановка судна среди льдов, сделанная по техническим причинам. С борта спустили веревочный трап, и Феррер сошел по его скользким обледенелым перекладинам на лед, чтобы прогуляться. Вокруг по-прежнему стояла мертвая тишь, нарушаемая только мягким шорохом его шагов по снегу, дыханием ветра да редким криком буревестника. Удалившись от судна, в нарушение запрета, на приличное расстояние, Феррер увидел целую колонию моржей, мирно дремавших бок о бок на плавучей льдине. Посреди гаремов возлежали, точно султаны, старые самцы, лысые, усатые, все в шрамах былых сражений. Время от времени одна из моржих приоткрывала глаз, обмахивалась плавниками и снова погружалась в сон. Феррер вернулся на борт.

Затем жизнь снова пошла своим неторопливым монотонным ходом. Было только одно средство развеять скуку, а именно — нарезать время, как режут колбасу. Делить его на дни (до конца плавания столько-то Д., минус семь, минус шесть, минус пять…), а также на часы (что-то я проголодался; до обеда столько-то Ч., минус два, минус один…), на минуты (я выпил кофе, значит, до похода в туалет минус 8 М., минус 7…), и даже на секунды (я обхожу мостик по периметру, это занимает приблизительно 30 С.; между намерением и осмыслением сделанного проходит целая минута). Короче, достаточно, как в тюрьме, вести счет времени, размечать его всеми своими занятиями — едой, видеофильмами, кроссвордами или комиксами, — дабы победить скуку в зародыше. Хотя можно также и ровно ничего не делать, а провести полдня за чтением, валяясь на койке в майке и вчерашних трусах, лениво откладывая на потом мытье и одевание. Поскольку лед отбрасывает в каюту свою безжалостно слепящую, точно хирургическая лампа, белизну, не радуя ни единой тенью, приходится в ожидании сумерек завешивать иллюминатор полотенцем.

Впрочем, кое-какие развлечения на судне бывают: регулярный обход кают главным механиком и ответственным за пожарную безопасность, учебные тревоги, тренировки по срочной эвакуации, хронометраж при надевании автономного спасательного костюма с подогревом. Можно также почаще наведываться к медсестре Брижит, флиртовать с ней, пока усатый радист трудится у себя в рубке, отпускать комплименты по поводу ее высокой квалификации, или привлекательной внешности, или загара, совершенно необъяснимого в этих широтах. И тогда он узнает, что, во избежание депрессий или худших болезней, типичных для этих бессолнечных краев, женскому персоналу, согласно коллективному договору, предоставлено право загорать в ультрафиолетовых лучах по четыре часа в неделю.

Остается воскресенье, вечное, нескончаемое воскресенье, чье ватное безмолвие усугубляет разреженность звуков, предметов, самих мгновений: белизна искажает пространство, а холод замедляет бег времени. Есть от чего погрузиться в сладкую спячку в уютном чреве ледокола, отказавшись от любых движений; со дня перехода Полярного круга спортзал уже прочно забыт, и все мысли вертятся только вокруг часов приема пищи.

Острые зрачки на зеленой фосфоресцирующей, как глазок старого радиоприемника, радужной оболочке; холодная (но все лучше, чем никакая) улыбка, — такой Виктория пришла и расположилась в квартире на Амстердамской улице.

Она пришла туда почти без вещей — всего лишь маленький чемоданчик да сумка, которые она бросила в передней так, словно оставляла их на часок в камере хранения. То же самое и в ванной: зубная щетка, крошечный несессер с тремя складными маникюрными инструментиками и тремя образцами косметики, вот и все.

Большую часть дня Виктория проводила в кресле за чтением, сидя перед телевизором с выключенным звуком. Говорила она мало, а о себе и вовсе скупо, неизменно отвечая на вопросы встречными вопросами. Казалось, она всегда была начеку, даже если ей не грозила никакая внешняя опасность, хотя ее настороженный взгляд сам по себе мог вызвать у окружающих агрессивные намерения. Когда Феррер принимал гостей, Виктория всегда держалась, как приглашенная; ему чудилось что вот пробьет полночь, и она уйдет вместе с другими, но нет, она оставалась, она оставалась.

Одним из следствий присутствия Виктории в квартире Феррера стали более частые визиты Делаэ, все такого же запущенного и расхлябанного. Однажды вечером, когда он явился на Амстердамскую улицу одетым уж вовсе неприлично — в бесформенной парке, чьи обвислые полы хлопали по зеленым спортивным штанам, — Феррер счел своим долгом отреагировать, выбрав для этого момент ухода гостя. Задержав его на площадке («Не обижайтесь, Делаэ!»), он разъяснил, что торговец произведениями искусства обязан заботиться о своей внешности и одеваться пристойно. Делаэ глядел на него непонимающим взором.

«Ну поставьте себя на место коллекционера! — втолковывал ему шепотом Феррер, зажигая свет на лестнице. — Он пришел купить у вас картину, этот человек. Он колеблется. Для такого клиента приобрести картину — целое событие; вы же знаете, как он боится потратить зря свои денежки, упустить какого-нибудь нового Ван Гога, купить дрянь и выслушать, что думает по этому поводу его жена. Он так боится всего этого, что даже на картины не смотрит. Он видит только вас, торговца, в вашей одежде торговца. И, значит, по вашей одежке он будет судить о самой картине, понятно вам? Если вы одеты, как последний нищий, стало быть, и картина ваша гроша ломаного не стоит. А вот если ваш костюм безупречен, то и картина шикарна, и это хорошо для всех и, в первую очередь, для нас, ясно?»

«Да-да, — отвечал Делаэ, — кажется, я понял». — «Ну вот и чудесно, — сказал Феррер, — итак, до завтра!» — «Как ты думаешь, он и вправду понял?» — спросил он, вернувшись в квартиру, но не слишком надеясь на ответ; и в самом деле, Виктория уже отправилась спать. Погасив одну за другой все лампы, Феррер тоже вошел в темную комнату, а на следующий день, после обеда, явился в галерею в твидовом костюме каштанового цвета, полосатой сине-голубой рубашке и вязаном золотисто-коричневом галстуке. Делаэ, сидевший там с утра, был плохо выбрит и щеголял во вчерашнем своем наряде, еще более помятом, чем накануне. (Можно подумать, он в нем и спал, вы только гляньте на эту рубашку!).

«Мне кажется, дела с „Нешиликом“ продвигаются», — сообщил Делаэ. «Дела… с чем?» — удивился Феррер. «С тем самым кораблем, — ответил Делаэ, — ну помните шхуну с инуитскими раритетами? Мне удалось найти верных информаторов». — «Ах, да», — рассеянно откликнулся Феррер, прислушиваясь к дребезжанию дверного колокольчика. «Внимание, — шепнул он, — к нам гости. Сам Репара!»

Этого господина — Репара — они знают давно. Он заколачивает безумные деньги на сделках, которые ему безумно скучны, — да и с чего веселиться, имея на руках всемирную монополию «Смартекса»?! Единственные отрадные мгновения его жизни — покупка предметов искусства. Притом он любит, чтобы ему давали советы, разъясняли тенденции, представляли художников. Однажды в воскресенье Феррер повез его в мастерскую некоего художника по металлу, близ Монтрейльских ворот, и Репара, покидавший свой VII округ лишь для того, чтобы перелететь Атлантический океан в личном реактивном самолете, пришел в дикий восторг, проехавшись по XI. «Ах, какая архитектура, какое экзотическое население! Просто невероятно! С каким удовольствием я бы ездил сюда с вами каждое воскресенье! Потрясающе!» Да, этот денек для Репара прошел не зря. Однако раскачивается он всегда долгонько. Вот и теперь он нерешительно бродит перед большим, ярко-желтым и довольно дорогим акриловым шедевром Мартынова, — то подойдет, то отступит, то опять придвинется и т. д. «Смотрите, как я его сейчас обработаю, — шепнул Феррер Делаэ. — Пойду поспорю с ним, клиенты это обожают!»

«Итак, — спросил он, подходя к картине, — я вижу, вам приглянулся этот Мартынов?» — «В нем что-то есть, — отвечал Репара. — Что-то эдакое… Он мне кажется… как бы это сказать…». — «Я вас понимаю, — сказал Феррер. — Я вас отлично понимаю. Но, честно говоря, это не лучшая его работа в данной серии (вы же знаете, что это его серия), а, кроме того, она явно не закончена. Я уж не говорю (но это между нами!), что Мартынов нынче дороговат». — «Верно, верно, — подхватил Репара, — я и сам вижу, что с этим желтым что-то не так». — «Конечно, — продолжал Феррер, — картина недурна, слов нет. Но для своего уровня дороговата. На вашем месте я бы лучше поинтересовался этим». И он указал ему нечто, составленное из четырех алюминиевых квадратов, выкрашенных в светло-зеленый цвет; сооружение притулилось в углу галереи. «Вот интересная вещь. Скоро сильно поднимется в цене, а пока еще вполне доступна. И потом, смотрите, какая она светлая, ясная, разве нет? Она понятна. Она радует глаз!»

«Ну… не знаю… — сказал глава „Смартекса“. — То есть, я лично ничего особенного в ней не вижу». — «На первый взгляд, она действительно не производит впечатления, — согласился Феррер. — Но, по крайней мере, когда вы вернетесь домой и увидите это у себя на стене, на вашу душу снизойдет покой. Тут есть нечто умиротворяющее». — «Ладно, я подумаю, — пробормотал Репара, отступая к двери. — Зайду к вам на днях с женой». «И зайдет, подтвердил Феррер, обращаясь к Делаэ, — вот увидите, зайдет — и наверняка купит Мартынова. С клиентом нужно иногда поспорить. Это создает у него уверенность, что он сам разбирается в искусстве. Ага, вот и еще один гость!»

Сорок восемь лет, крошечная эспаньолка на подбородке, бархатная блуза и улыбка — так выглядел Гурдель, художник, с которым Феррер работал вот уже десять лет. Он держал под мышкой картину, старательно упакованную в крафт, он пришел за новостями.

«Дела неважнецкие, — устало сказал ему Феррер. — Помнишь Байяна, который взял одну твою картину? Так вот, он мне ее вернул, эту картину, он ее больше не хочет, мне пришлось ее забрать. Потом был еще такой Курджан, он тоже собирался купить что-нибудь из твоего. Ну так вот, он раздумал, он предпочел картину какого-то американца. А за твою пару больших холстов, выставленных на продажу, дали сущие гроши; в общем, далеко не блестяще». — «Ладно, — сказал Гурдель, улыбаясь уже не так ослепительно и разворачивая картину, — я принес тебе вот это».

«Откровенно говоря, здесь есть доля и твоей вины, — продолжал Феррер, даже не взглянув на холст. — Ты сам испортил дело, когда перешел от абстракции к изобразительности; мне пришлось полностью менять стратегию продажи твоих полотен. Сам знаешь, какие возникают проблемы, когда художник то и дело меняет манеру; люди ждут от него привычных вывертов, а ты их разочаровываешь. Пойми, у нас ведь все кругом объярлычено, мне гораздо легче продвигать художника, который не делает резких движений, иначе это катастрофа. Рынок искусства — вещь хрупкая. Да что я тебе говорю, ты и сам все понимаешь. Словом, эту я у тебя не возьму, дай мне сначала сбыть все остальное».

Следует пауза; затем Гурдель кое-как заворачивает свою картину, кивком прощается с Феррером и выходит. На пороге он сталкивается с Мартыновым. Мартынов — молодой парень с наивно-хитроватым взглядом; художники обмениваются парой слов. «Этот паразит хочет дать мне коленкой под зад», — сообщает Гурдель. — «Никогда не поверю! — утешает его Мартынов. — Он знает, чего ты стоишь, он в тебя верит. Все-таки он кое-что смыслит в искусстве!» — «Нет! — горько отвечает Гурдель перед тем, как раствориться в бледном мареве дня. — Никто больше не смыслит в искусстве. В нем понимали разве что папы да короли, и то еле-еле. А с тех пор — никто!»

«Ну что, видел Гурделя?» — спрашивает Феррер. «Да, только что встретил, — отвечает Мартынов. — Похоже, дела у него скверные». — «В полном упадке, — подтверждает Феррер. — Он совершенно не продается, от него осталось одно имя, чистый символ. Зато у тебя в последнее время дела идут на лад. Только что ушел один тип, он наверняка купит большой желтый. Ну-с, а что ты сейчас поделываешь?» — «Ну что, — отвечает Мартынов, — вот хочу дать два-три холста из моей вертикальной серии на коллективную выставку». — «Погоди-ка, — вскидывается Феррер, — это еще что за штуки?!» — «Да ничего особенного, — говорит Мартынов. — Всего лишь выставка в Депозитной кассе». — «Что я слышу! — восклицает Феррер. — Ты собираешься устроить коллективную выставку в Депозитной кассе?» — «А что такого? — удивляется Мартынов. — Чем тебе не угодила Депозитная касса?» — «Я лично считаю, что это смешно — выставляться в Депозитной кассе! — заявляет Феррер. — Просто смешно! Да еще вдобавок вместе с другими. Ты себя не ценишь, вот что я тебе скажу. А, впрочем, делай, как знаешь!»

Все это, естественно, не располагало к веселью, и Феррер весьма мрачно выслушал от Делаэ небольшую лекцию о северном искусстве — о школах Ипьютака, Туле, Хориса, Бирника, Денбая, о палеокитобойных культурах, сменявших одна другую в период с 2500 до 1 000 года до нашей эры. Когда Делаэ пускался в сравнения материалов, влияний и стилей, Феррер слушал его вполуха и проявлял интерес только к цифрам: в самом деле — если эта история с затерянной во льдах шхуной подтвердится, дело явно стоит того, чтобы предпринять путешествие. Увы, за неимением более точных сведений, она пока не подтверждалась. Но стоял конец января, и в любом случае, как заметил Делаэ, даже при наличии нужной информации, климатические условия не позволяли двинуться в путь раньше начала весны, когда на этих высоких широтах начинается полярный день.

И он как раз собрался наступить, когда Феррер приоткрыл глаза: иллюминатор слабо мерцал голубовато-серым пятном на темной переборке. Лежа на узенькой койке, нелегко было развернуться лицом к противоположной стене; когда Феррер наконец проделал это, он обнаружил, что в его распоряжении имеется полоска матраса шириной сантиметров тридцать, не больше — только-только удержаться, лежа на боку; хорошо хоть, сегодня ему было куда теплее, чем в другие утра. Он попытался утвердиться в этой позе, осторожно извиваясь на месте, что почти невозможно, — напрасные старания! Он увеличил амплитуду телесных колебаний в надежде отвоевать себе чуточку больше этого теплого пространства, как вдруг резкий толчок со стороны стенки отбросил его назад, и Феррер загремел с койки на пол.

Он грохнулся всей тяжестью на правый бок, испугался, что вывихнул руку, и вздрогнул: пол оказался холодным, как лед, тем более что на Феррере не было ничего, кроме часов. Он кое-как встал на четвереньки, а затем на ноги и, почесывая шерстистую грудь, окинул взглядом койку.

Итак, настало время больших перемен. Непредвиденное случилось. На койке — наконец-то в одиночестве и оттого блаженно вздыхая, — мирно вкушает сон медсестра Брижит; она отвернулась лицом к стене и сладко похрапывает. Ее загар выглядит нынче более ярким и насыщенным, чем прежде, — ближе к оранжевому. Дело в том, что накануне она заснула (опять-таки!) под ультрафиолетовой лампой и слегка подгорела. Феррер пожимает плечами, снова вздрагивает и, глянув на часы (шесть двадцать утра), натягивает белье.

Ему как-то не по себе; по правде сказать, он обеспокоен. На последней консультации у Фельдмана кардиолог остерег его от предельных температур: сильная жара или сильный холод, а также резкие перепады между первым и вторым крайне вредны сердечникам. «Ты ведешь нездоровый образ жизни для своего состояния, — сказал Фельдман. — Бросить курить — это еще не все, тебе нужен целый комплекс мер для поправки здоровья». Вот почему Феррер утаил от врача, что отправляется на Крайний Север. Просто заметил вскользь, что ему предстоит деловая поездка. «Ладно, езжай, но через три недели, самое большее через месяц жду тебя здесь, — сказал Фельдман. — Сделаю тебе эхограммку и застращаю всякими ужасами, чтобы ты перестал валять дурака». Вспомнив эти слова, Феррер машинально прижимает руку к сердцу, желая проверить, не бьется ли оно слишком часто, или слишком редко, или слишком неровно, но нет, сердце бьется нормально, вполне нормально.

Теперь ему уже не так холодно, в белье он выглядит более субтильным, скукоженные мужские атрибуты едва оттопыривают тонкий трикотаж. Скуки ради он бросает взгляд в иллюминатор. Бледное пятно на небе выдает местоположение далекого солнца, которое по временам отсвечивает на крыльях морских ласточек, носящихся в поднебесье. В его скупом свете Феррер смутно различает грязно-серые, искрошенные скалы острова Саутгемптон, которые судно, видимо, огибает слева, собираясь взять фарватер, ведущий к Уэджер Бей; Феррер стаскивает с себя белье снова ныряет в койку.

Но это легче сказать, чем сделать. Медсестра Брижит, великолепно и вполне пропорционально сложенная, занимает, тем не менее, почти все ложе, оставляя место разве что для чужой руки. И потеснить ее никак не удается. Собравшись с духом, Феррер решает поступить иначе — со всей возможной деликатностью улегшись на медсестре сверху. Однако Брижит разражается недовольными стонами. Она отвергает этот вариант, брыкаясь так ретиво, что на минуту Ферреру кажется: все, пропало дело! Однако мало-помалу, к его радости, медсестра наконец расслабляется. И дело идет, хотя идти оно может только в весьма суженных границах, ибо размеры койки допускают строго ограниченное число комбинаций, а именно: один партнер на другом, правда, при этом они еще меняются местами и даже направлениями, что уже неплохо. Спешить им некуда — все-таки нынче воскресенье, — и они стараются вовсю, они увлекаются так, что выходят из каюты только в десять часов.

А было и впрямь воскресенье, настоящее воскресенье; это чувствовалось даже в воздухе, в небе, где несколько разрозненных стаек бакланов парили еще более лениво, чем обычно. По пути на мостик Феррер встретил матросов, выходивших из корабельной часовни, а среди них радиста, не скрывавшего горечи поражения. Но Феррер был уже недалеко от цели своего путешествия, и через пару часов радист счастливо отделался от соперника, который, достигнув пункта назначения, распрощался с капитаном и его штабом на мостике, вернулся в каюту и собрал багаж.

Ледокол доставил Феррера в Уэджер Бей и сразу же отчалил. В тот день над морем лежал непроницаемо густой, тяжелый, низкий, как потолок, туман, скрывший окрестные горы и даже мачты судна, но в то же время источавший какой-то странный живой свет. Стоя на причале, Феррер глядел вслед «Смородиннику»; корабль таял в этом мареве, его грузные формы превращались в очертания, а те, в свою очередь, в смутные пунктиры, которые в конце концов бесследно исчезли вдали.

Ферреру не очень хотелось задерживаться в Уэджер Бей — поселке, представлявшем собой кучку сборных бараков из грязного шифера, с крошечными оконцами, где за пыльными стеклами едва теплились огоньки. Между этими строениями, сгруппированными вокруг мачты, шли зигзагами узкие темные проулки, сплошь в наледях, сугробах и сосульках; перекрестки были завалены железным ломом, цементными глыбами и ломкими обрывками целлофана. Флаг, заледеневший правильным четырехугольником, как белье на морозе, содрогался и трещал на верхушке мачты, чья тень доползала до узкой вертолетной площадки.

С этой-то площадки Феррер и улетел рейсом на Порт Радиум вертолетом Сааб-340 Ситилайнер, расчитанным на шестерых пассажиров, но имевшим на борту, кроме него, только инженера из города Эврике. Спустя пятьдесят минут Феррер встретился в Порт Радиуме, похожем на Уэджер Бей, как нелюбимый брат-близнец, со своими проводниками. Это были местные жители, зовущиеся Ангутреток и Напазикодлаки, облаченные в стеганые пуховики на синтипоне, в «дышащее» капиленовое белье, в фосфоресцирующие комбинезоны и рукавицы с подогревом. Уроженцы округа, ближайшего к Тукгойяктуку, они отличались теми же параметрами, что и их земляки — приземистые, толстенькие, коротконогие, с маленькими изящными ручками и круглыми безбородыми лицами смугло-желтого цвета, с широкими скулами, прямыми черными волосами и ослепительными зубами. Познакомившись с Феррером, они тотчас представили ему своих ездовых собак.

Собаки, в тот момент дремавшие в загончике вокруг вожака, грязные, лохматые, с засаленной черно-желтой шерстью, отличались крайне мерзким нравом. Они не любили хозяев (которые, надо сказать, платили им тем же и никогда не ласкали), но притом явно не переносили и друг друга: во взглядах, которыми они обменивались, сквозили только зависть и жадность. Феррер довольно скоро понял, что ни один из этих псов, даже отдельно взятый, не склонен к контактам. Услышав свою кличку, он едва поворачивал голову и, убедившись, что ему не перепадет ничего съестного, отворачивался. Когда его понукали к работе, он и вовсе не реагировал, и его угрюмый взгляд исподлобья говорил: при чем здесь я, обращайтесь к вожаку! Вожак же, проникнутый важностью своей миссии, также начинал ломаться, обращая к людям то гневный взгляд работника на грани стресса, то рассеянный взор секретарши, занятой маникюром.

Экспедиция тронулась в путь в тот же день, и вот она уже далеко. Люди запаслись универсальными карабинами Севедж-116, биноклями 15/45 со стабилизатором изображения, ножами и кнутами. У Напасеекадлака рукоятка ножа сделана из «ооси-ка» — кости из моржового полового члена; этот гибкий, упругий, пористый материал незаменим, особенно когда дело доходит до хорошей драки. Нож Ангутретока менее традиционен, это White hunter-II Puma, с рукояткой из кратона.

На выходе из Порта Радиум экспедиция углубилась в тесное ущелье. По обе стороны тропы со скал свисала ледяная бахрома, напоминающая остатки пены в осушенной пивной кружке. Упряжки шли довольно быстро, хотя путников немилосердно трясло на ухабах. Сначала Феррер пытался перекинуться парой слов с проводниками, особенно с Ангутретоком, немного говорившим по-английски (Напазикодлак объяснялся с ним одними улыбками). Однако слова даже не успевали прозвучать: едва слетев с губ, они тут же застывали в воздухе, и лишь быстро протянув руку, можно было собрать рассыпавшиеся звуки, которые затем тихонько таяли и бесследно уходили сквозь пальцы.

На путников тут же ринулись в атаку комары; к счастью, их было нетрудно убивать: на этих широтах живность почти незнакома с человеком и не боится его, вот почему комары элементарно давали прихлопнуть себя ладонью, даже не пытаясь ускользнуть. Это, однако, не мешало остальным вконец изводить людей, налетая на них целыми тучами на кубический метр и жаля прямо через одежду, особенно, в плечи и колени, там, где материя натянута туже. Вздумай кто-нибудь фотографировать, они мгновенно затмили бы объектив аппарата, но у Феррера аппарата не было, — не для того он сюда прибыл. Путники позатыкали все отверстия в своих головных уборах и продвигались вперед, яростно колотя себя по бокам. Однажды они заметили белого медведя, но он был слишком далеко, чтобы представлять опасность.

Зато собаки создавали массу всяческих проблем. Например, однажды утром Феррера выбросило из нарт на крутом снежном склоне, и упряжка, лишившись седока, беспорядочно помчалась куда глаза глядят, причем псы рвались в разные стороны. В конце концов нарты опрокинулись и легли поперек дороги, собаки запутались в упряжи, поневоле остановились и тотчас начали грызться между собой. Тем временем Феррер приходил в себя на месте падения, растирая ушибленный бок. Ангутреток помог ему встать и начал утихомиривать собак, однако кнут только испортил дело: после первого же удара один из псов укусил второго, тот — третьего, а тот — двух соседних, и все это вылилось в грандиозную свалку. С большим трудом людям удалось восстановить порядок. Затем они снова тронулись в путь. Северное лето уже вступало в свои права. Ночью было светло, как днем.

Первым в Париже на исходе февраля предстояло исчезнуть из виду самому Ферреру.

Конец января ознаменовался для него массой всяких дел. Поскольку Делаэ все так же настойчиво привлекал к «Нешилику» внимание Феррера, этот последний решил всерьез заняться данным вопросом. Он изучил некоторые экспонаты музейных и частных коллекций, посоветовался с экспертами, путешественниками и хранителями и в конце концов начал понемногу разбираться в искусстве Севера, а главное, в его рыночной ценности. Было ясно, что если когда-нибудь удастся завладеть сокровищами «Нешилика», они, вне всякого сомнения, принесут немалые деньги. Феррер даже купил в одной из галерей Марэ две статуэтки, которые теперь подолгу рассматривал вечерами, — спящую женщину из округа Повунгнитук и божка из Пангниртунга. И хотя формы эти были чужды его вкусу, он мало-помалу проникся пониманием их духа, стилистики и замысла авторов.

Тем не менее в настоящий момент эта северная экспедиция представлялась весьма гипотетической. Делаэ, несмотря на все свои усилия, никак не мог получить информацию о точном местонахождении пропавшего судна. В ожидании новых сведений Феррер обдумывал будущую операцию в общих чертах. Однако в эти зимние дни у него возникло немало других забот. Проект первой ретроспективы Мартынова (после того как художник отказался выставляться в Депозитной кассе), потоп в мастерской Эстерельяса, безвозвратно загубивший все его сахарные инсталляции, неудачная попытка самоубийства Гурделя и другие происшествия потребовали от Феррера непривычного взрыва активности. Сам того не заметив, он оказался вовлеченным в вихрь неотложных дел, которые никому не мог перепоручить. Это было настолько непривычно, что он даже не успел осознать, какой опасностью чреваты подобные нагрузки день за днем.

День за днем — или ночь за ночью, ибо однажды, когда Феррер спал, случилось удивительное физиологическое явление: все жизненные функции его истощенного организма как бы отключились вместе с ним. Правда, спячка эта продолжалась самое большее два-три часа, но в течение этого времени все биологические процессы — биение сердца, циркуляция воздуха в легких, может быть, даже обновление клеток — замедлили свой ход и свелись почти что к состоянию комы, мало отличимой от смерти в глазах профана. Однако сам Феррер ничего такого не заметил, не ощутил ровно никаких неудобств, разве что ему почудилось, будто он видел сон, — вполне вероятно, что так оно и было. И сон, видимо, вполне приятный — во всяком случае, Феррер проснулся в довольно веселом расположении духа.

Итак, он проснулся — позже обычного и ничего дурного не заподозрив. Ему и в голову не пришло, что он стал жертвой медицинского явления, называемого атриовентрикулярная блокада — А.В.Б. Покажись он специалистам, те сперва решили бы, что речь идет об А.В.Б. типа Мобиц-II, а затем, поразмыслив немного и посовещавшись, в конце концов склонились бы к варианту блокады второй степени типа Лючиани-Венкенбаха.

Но как бы там ни было, а Виктории, по его пробуждении, в спальне не оказалось. Похоже, она и вовсе не ночевала дома. В этом не было ничего удивительного: иногда девушка проводила ночь у какой-нибудь подружки, как правило, у некой Луизы — по крайней мере так она утверждала в своей обычной уклончиво-скрытной манере, а Феррер был не так уж сильно к ней привязан, чтобы стараться выяснить правду. Однако, встав с постели, он прежде всего решил проверить, не спит ли Виктория в другой комнате, куда часто уходила под тем предлогом, что он храпит, да он и вправду храпел, с этим не поспоришь. Словом, он заглянул в комнатку в глубине квартиры. Нет, никого. Ладно! Однако довольно скоро он констатировал отсутствие ее туалетных принадлежностей в ванной, затем одежды в платяном шкафу, а затем и ее самой во все последующие дни, из чего ему волей-неволей пришлось заключить, что она исчезла навсегда.

Феррер всюду разыскивал ее, насколько позволяло ему время. Но если у Виктории и имелись какие-нибудь родственники (или претендующие на звание таковых), у которых можно было бы навести справки, Феррера она с ними так и не познакомила. Что же касается ее привычных мест развлечений, то их было всего три — бар «Циклон», бар «Солнце» и, особенно, бар «Центральный», куда частенько наведывался и Делаэ; впрочем, теперь его трудно было там застать: он якобы с головой ушел в проект «Нешилик». Когда-то давно Феррер пару раз встретил Викторию в компании молодой женщины, ее ровесницы, пресловутой Луизы, которая, кажется, служила в Национальном обществе железных дорог (НОЖД) по временному контракту. Он зашел в упомянутые бары, он повидался с Луизой, он ровно ничего не узнал.

Итак, ему вновь пришлось жить одному. Но это нехорошо для него. Особенно утром, когда его будит эрекция, то есть, почти каждое утро, как почти каждого мужчину, прежде чем он начнет слоняться между спальней, кухней и ванной. К счастью, в результате подобных блужданий эрекция наполовину слабеет, однако угнетенный, почти обескураженный энергией этого отростка, перпендикулярного небезупречной вертикали его спинного хребта, он в конце концов садится и начинает изучать почту. Эта операция не приносит ему особой радости и, как правило, кончается очередным быстрым заполнением мусорной корзинки, зато mutatis mutandis, а то и volens nolens[2], возвращает его сексуальный аппарат к обычным размерам.

Да, это очень нехорошо для него, так дальше жить нельзя. Но что прикажете делать, когда пустота образуется столь внезапно?! Хотя присутствие Виктории было недолгим, оно все же оказалось вполне достаточным, чтобы отдалить от Феррера других женщин. Сам-то он простодушно полагал, что они терпеливо ждут, когда он освободится. А их, оказывается, как ветром сдуло; они и не подумали ждать, страдать по нему и стали жить своей жизнью. Итак, не в силах терпеть одиночество, он принимается за поиски партнерши. Но всем известно, что тот, кто ищет, не найдет; лучше сделать вид, будто тебе никто не нужен, и вести себя так, словно ничего не случилось.

Можно также ждать случайной встречи, — главное, не показывать, что ждешь. Ибо, говорят, именно так рождаются великие открытия: взять хоть неожиданную реакцию двух веществ, совершенно случайно положенных рядом на лабораторный стол. Конечно, нужно еще, чтобы кто-то положил туда эти самые вещества, даже без всякого намерения соединить их. И еще нужно, чтобы они оба оказались там одновременно и чтобы им нашлось, говоря человеческим языком, что сказать друг другу, притом, что положивший их рядом знать ничего не знает. Это химия, это вам не шутки. Тщетно ученые изощряются, придумывая тысячи комбинаций разных молекул и пытаясь их соединить, — получается полный пшик. Тщетно они выписывают со всего света самые экзотические реактивы — получается все тот же пшик. И вдруг в один прекрасный день, кто-то сделал неловкое движение, столкнул два вещества, долгие месяцы лежавшие на столе врозь, нечаянно брызнул на них третьим веществом или опрокинул пробирку в кристаллизатор и — нате пожалуйста! — происходит реакция, которой люди безуспешно добивались многие годы. Или же, к примеру, кто-то забыл посеянные культуры в ящике, а потом открыл его и — нате пожалуйста! — там пенициллин.

И вот именно таким методом, после долгих поисков, которые Феррер вел концентрическими кругами, все более удаляясь от Амстердамской улицы, он наконец обрел предмет своих вожделений в лице соседки по лестничной площадке. Ее звали Беранжера Эйсенман. Самое удивительное и неожиданное было именно то, что она жила рядом. Разумеется, не следует забывать, что такое соседство имеет не только преимущества, в нем есть и хорошие стороны и не очень, и мы охотно углубились бы в исследование сути этой проблемы, если бы нам позволяло время. Но, увы, оно не позволяет, ибо нас призывают другие, более насущные события, а именно: внезапное сообщение о трагическом уходе Делаэ.

Неприятные инциденты с собаками все учащались. Так, например, в один из дней экспедиция наткнулась на мертвого мамонта, с незапамятных времен покоившегося в прозрачной призме из двух ледяных глыб, где он законсервировался лучше, чем фараон в своей пирамиде: холод так же надежно бальзамирует, как и убивает. Невзирая на крики, ругательства и хлысты обоих проводников, собаки жадно набросились на мастодонта, и воздух огласился свирепым урчанием и треском костей. Наконец псы сожрали дотла, прямо неразмороженной, часть туши животного, которую смогли вырвать из ледяного саркофага, и залегли на отдых, вынудив людей ждать, когда они соизволят вновь отправиться в путь. Да, с собаками им явно не повезло. Жаль, что нельзя было отказаться от их услуг. Итак, экспедиция продолжала идти вперед в негаснущем свете полярного лета, который затмевали тучи комаров.

Напоминаем, что в это время года здесь стоит вечный день, а солнце никогда не заходит. Нужно посмотреть на часы, чтобы узнать, не пришло ли время отдыха, а для того чтобы заснуть, приходится завязывать себе глаза после того, как выметешь крылом чайки мусор из палатки. Что касается комаров, их личинки бурно созревали в бесчисленных лужах, и эта комариная молодь атаковала путников с удвоенной энергией. Теперь кровососы шли на приступ не десятками, но сотнями на кубометр воздуха, налетая плотными эскадрильями, проникая в нос, рот, уши и глаза, пока вы шагали по плотному насту. Ферреру пришлось последовать совету Ангутретока, прямо противоположному рекомендациям представителя врачебного корпуса Фельдмана, и вновь закурить, хотя подзабытый запах табака в этом холодном воздухе вызывал у него тошноту. Но это было единственным средством отделаться от комариного воинства, и люди дымили в разгар нападений, как паровозы, держа во рту по три сигареты разом.

Итак, они продвигались вперед по едва заметной дороге, размеченной через каждые два-три километра каменными пирамидками-кернами; эти груды камней, сложенные первопроходцами здешних мест, дабы отметить их маршрут, служили путевыми знаками, но могли также содержать внутри разные предметы, свидетельствующие о былой деятельности людей — старые инструменты, или документы, или даже захоронения. Однажды они наткнулись там на череп, из орбит которого торчали хилые стебельки полярного мха.

Так они и шли от керна к керну, при весьма посредственной видимости, которую портили не одни только комары, — туманы также вносили в это дело свою лепту. Мало того, что они затмевали прозрачный воздух и скрывали от глаз предметы, они еще и грубо искажали их размеры. В противоположность зеркальцу заднего вида, где все вещи кажутся дальше, чем на самом деле, здесь, в этой белой необъятности, чудилось, будто какая-нибудь темная каменная пирамидка торчит прямо у вас под носом, тогда как до нее оставался еще целый час санного пути.

Происшествие с мамонтом положило конец терпению проводников. На первой же остановке после Порта Радиум они сменили всех собак на три взятых напрокат снегохода, к которым прицепили легкие нарты. И теперь члены экспедиции катили вперед на этих машинах, то и дело нарушавших густое полярное безмолвие странными трескучими взрывами, напоминавшими о Велосолексе. Оставляя позади себя на грязном льду масляные пятна и мазутные колеи, снегоходы шныряли между льдинами, проделывая иногда самые затейливые петли, чтобы обогнуть ледяные торосы, где не встречалось ни единого деревца, ни единой травинки, ровно ничего. Да, за последние пятьдесят миллионов лет здесь произошло немало изменений. Раньше в этих краях росли тополя, буки и даже виноград и секвойи, но теперь с этим покончено раз и навсегда. Спасибо, еще позавчера, ближе к югу, они приметили по пути какие-то лишайники, затем кустик, похожий на вереск, и нечто вроде белого гриба, но с тех пор им больше не встретилось ничего, никакой растительности; только снег и лед до самого горизонта, сколько хватало взгляда.

Поэтому они питались одними только индивидуальными, научно сбалансированными, специально разработанными на сей случай пайками. Однако им удалось разнообразить это меню несколькими рыбками, называемыми здесь angmagssaets, которых они зажарили на костре. Как-то раз рядом с ними обрушилась в море огромная ледяная глыба, и вода выплеснула на сушу этих крошечных, размером с сардинку, рыбешек; прежде всего пришлось разгонять чаек, которые тут же спикировали на добычу, угрожая людям острыми клювами. В другой раз Напазикодлак загарпунил тюленя. А в тюлене, и это общеизвестно, все идет в дело, как в хорошей свинье: мясо жарится и тушится, кровь, напоминающая вкусом яичный белок, превращается во вполне приличную кровяную колбасу, жир служит для освещения и согревания, из кожи делают превосходные палатки, из костей — иголки, а из сухожилий — нитки для шитья; даже из кишок умудряются изготавливать красивые прозрачные пластинки для окон. Что же до тюленьей души, то она пребывает отныне на острие гарпуна охотника. Итак, Ангутреток приготовил тюленью печень с белыми грибами на жаровне, возле которой Напазикодлак положил свой гарпун, чтобы душа убитого животного не замерзла. И пока они сидели за трапезой, Аигутреток учил Феррера некоторым из тех ста пятидесяти слов, которыми обозначают на иглулитском наречии все виды снега — слежавшийся снег, скрипучий снег, свежий и мягкий снег, рыхлый снег под настом, волнистый снег, мелкий порошкообразный снег, влажный и плотный снег и, наконец, снег, поднятый ветром.

Чем дальше они продвигались на север, тем становилось холоднее, что было вполне естественно. На каждом волоске лица Феррера — на бровях и ресницах, на бороде и усах, вокруг ноздрей — застыла ледяная бахрома. Он и его проводники шли, глядя сквозь черные очки на кратеры, образованные упавшими метеоритами, откуда в древности местные жители добывали железо для своих гарпунов и дротиков. Однажды они заметили вдали другого белого медведя, который в одиночестве сидел на льдине, возле полыньи, подстерегая тюленя. Поглощенный своим занятием, медведь не видел людей, но Ангутреток на всякий случай разъяснил Ферреру, как следует вести себя при встрече с таким зверем. Бежать нельзя — медведь бегает быстрее человека. Лучше всего отвлечь его внимание, бросив в сторону какой-нибудь яркий предмет. И, наконец, если стычка все-таки неизбежна и спасения нет, последнее средство: вспомнить, что все белые медведи — левши, так что, защищаясь, нужно бить именно с этой, более слабой стороны. Утешение весьма иллюзорное, но все же, все же…

Никакой траурной мессы на похоронах Делаэ не было, всего лишь скромная поминальная молитва в маленькой церкви на окраине города, рядом с метро «Алезья», около полудня. Когда Феррер прибыл в церковь, там уже собралось довольно много народа, но он никого не узнал. Никогда он не подумал бы, что Делаэ имел столько родных и друзей, хотя не исключено, что это были всего лишь отчаявшиеся кредиторы. Он скромно встал в глубине церкви — не в последнем ряду, за колонной, но в предпоследнем, недалеко от колонны.

Люди только что вошли, или входили, или собирались войти; стараясь избежать чужих взглядов, Феррер уставился на кончики своих ботинок, однако спокойствие его очень скоро было нарушено: разрезав толпу собравшихся, к нему подошла и представилась бледная дама с испитым лицом, в костюме из дамассе — вдова Делаэ. «О Боже!» — вздохнул Феррер, который не знал, да и представить себе не мог, что его консультант был женат. Ну что ж, значит был, ничего не поделаешь; в конечном счете так даже лучше.

Однако, как поведала ему вдова, они с Делаэ не жили вместе последние шесть лет; да-да, они жили на разных квартирах, правда, недалеко друг от друга. Ибо они сохранили добрые отношения, перезванивались раз в три дня, и у каждого из них был, на случай отсутствия другого, ключ от его квартиры, чтобы поливать цветы и забирать почту. И вот как-то, по прошествии недели, обеспокоившись молчанием Делаэ, она пошла к нему и обнаружила его бездыханное тело на полу в ванной. «Вот в чем проблема одиночества», — заключила она, внимательно глядя на Феррера. «Да, разумеется», — подтвердил тот. Затем вдова Делаэ, по ее словам, много слышавшая о Феррере от покойного («Луи-Филипп вас очень любил!») довольно властно предложила ему занять место рядом с нею, впереди. «Охотно, охотно!» — лицемерно сказал он, нехотя пробираясь сквозь толпу. Но тут же сообразил, что присутствует на подобной церемонии впервые и не худо бы взглянуть из первых рядов, как все это выглядит.

А выглядело все довольно просто. Вот гроб на катафалке, покойник лежит ногами к живым. А вот венок, прислоненный к гробу вместе с его содержимым. Вот священник, он стоит на авансцене слева, и служка на авансцене справа — красномордый силач свирепого вида, похожий на санитара из психушки, в черном облачении, с кропилом в правой руке. Присутствующие рассаживаются. Церковь затихает, и священник произносит несколько молитв, сопровождаемых восхвалениями добродетелей усопшего, затем приглашает собравшихся склониться перед гробом или окропить его святой водой, на выбор. Церемония коротка и завершается довольно быстро. Феррер не собирается подходить к покойнику, предпочитая смотреть, как это делают другие, но вдова щиплет его руку и указывает подбородком на гроб, вопросительно вздернув брови. Поскольку Феррер непонимающе хмурит свои собственные, вдова щиплет его чуть сильнее и подталкивает вперед. Видимо, настала его очередь. Феррер встает, все глядят на него, Феррер смущен, но все же подходит к гробу. Он не знает, что делать, он никогда этого не делал.

Служка подает ему кропило, Феррер хватает его, отнюдь не будучи уверен, что держит за правильный конец, и начинает действовать наобум. Вышагивая вокруг гроба, он чертит в воздухе кропилом, под удивленными взорами собравшихся, то круги, то треугольники, то квадраты, то крест Святого Андрея и не знает, как остановиться; наконец, когда зрители уже начинают перешептываться, служка вежливо, но решительно берет Феррера за рукав и легким толчком отправляет к его стулу в первом ряду. От неожиданности Феррер испуганно роняет кропило, которое, задев гроб, с гулким стуком падает на пол.

Вскоре церемония окончилась. Выйдя из церкви, взволнованный Феррер заметил вдову Делаэ, беседующую с молодой женщиной; он не сразу узнал в ней Луизу. Увидев, что он смотрит на них, дамы обменялись загадочным взглядом. Феррер решил подойти, но ему пришлось прокладывать себе путь среди людей, собравшихся в группы, словно после театрального спектакля; они оборачивались на него, как на актера, только что сыгравшего сцену с кропилом.

Хотя Феррер ни о чем не спрашивал Луизу, она тут же сообщила, что от Виктории по-прежнему нет известий. Вдова, которую Феррер тоже ни о чем не спрашивал, тем не менее, твердо объявила, что кончина Делаэ разверзла перед нею пропасть, которую ничто не сможет заполнить. Хотя, воодушевленно добавила она, не исключено, что Делаэ и post mortem наверняка будет напоминать о себе. А пока что она ждет всех на кладбище часам к пяти. Приглашенный столь недвусмысленным образом, Феррер уже не мог ускользнуть просто так. Однако факт остается фактом: вернувшись к себе на Амстердамскую улицу перед тем, как отправиться на кладбище, он нашел большой бежевый конверт без марки, сунутый под дверь явно не почтальоном, и вид этого конверта усугубил его смятение. На конверте были начертаны фломастером имя и адрес Феррера, а внутри содержались точные координаты «Нешилика».

Потерпевшее бедствие судно застряло в проливе Амундсена, на пересечении 118-го градуса долготы и 60-го градуса северной широты, в ста или более километрах от Полярного арктического круга и менее чем в тысяче километров от магнитного Северного полюса, на верхней границе северо-западных территорий. Ближайший к нему город назывался Порт Радиум. Феррер обратился к своему атласу.

Полюсы — и это может проверить каждый — труднее всего рассматривать на карте. С ними вечно возникает путаница. И в самом деле, приходится выбирать из двух зол одно. Либо попытаться отыскать их вверху и внизу классической планисферы, взяв экватор за горизонтальную срединную линию. Но при этих условиях все происходит так, как если бы вы их рассматривали в профиль, с ускользающей перспективой и всегда лишь частично, что, конечно, недостаточно. Либо можно изучать их как бы сверху, с самолета, такие карты существуют. Но тогда они сливаются с континентами, которые мы привыкли видеть, так сказать, в фас, образуя самые странные конфигурации, и тут уж ровно ничего не понятно. В общем, полюсы не поддаются рассмотрению в плоском пространстве. Они вынуждают нас представлять их в нескольких измерениях одновременно и создают массу проблем для картографов. Легче было бы сориентироваться по глобусу, но Феррер таковым не располагает. Однако ему удается кое-как составить себе мнение об этом уголке планеты: очень далеко, очень бело и очень холодно. После чего ему пора уже отправляться на кладбище. Феррер выходит из дома и… что же он находит за дверью? Разумеется, запах духов своей соседки по площадке.

Беранжера Энсенман — рослая веселая девушка, сильно надушенная, и вправду очень веселая и вправду слишком надушенная. В тот день, когда Феррер наконец заметил ее, дело решилось в какие-нибудь несколько часов. Она зашла к нему выпить стаканчик, затем он пригласил ее поужинать, и перед выходом она спросила: «Можно я оставлю здесь свою сумку?» — «Ну конечно, — ответил он, — оставьте здесь вашу сумку!» Потом, когда первый восторг несколько поутих, Феррера стали одолевать сомнения: слишком близкие женщины всегда создают проблемы, что уж говорить о соседках по площадке. Не то чтобы они были слишком уж доступны — это-то как раз неплохо, скверно другое — то, что он, Феррер, становился слишком доступным для них, притом поневоле. Впрочем, за все нужно платить, а первым делом, конечно, следует твердо знать, чего хочешь.

Но главной проблемой грозили стать — и очень скоро! — ее духи. «Extatics Elixir» имеют жутко острый настырный запах, нечто среднее между запахами нарда и клоаки; он в равной мере и услаждает и раздражает обоняние, возбуждает и душит вас. Всякий раз, как Беранжера будет заходить к Ферреру, ему придется потом долго отмываться под душем. Но это средство окажется малоэффективным: духи пропитают все вокруг — простыни, полотенца, одежду, и тщетно Феррер будет бросать все это прямо в стиральную машину, минуя бельевую корзину, где проклятый запах немедленно испоганил бы остальные вещи. И тщетно он будет часами проветривать квартиру — запах слегка ослабеет, но не исчезнет окончательно. Этот аромат настолько силен, что Беранжере достаточно позвонить по телефону, и он снова заполонит квартиру через телефонный провод.

До знакомства с Беранжерой Эйсенман Феррер знать не знал о существовании «Extatics Elixir». Теперь же он поневоле дышит ими, на цыпочках пробираясь к лифту; аромат сочится из замочной скважины, сквозь дверные щели, преследует Феррера до порога и за порогом. Конечно, он мог бы намекнуть Беранжере, что недурно сменить духи, но не осмеливается; конечно, он сам мог бы подарить ей другие, но не решается по многим причинам, главная из которых — боязнь слишком увязнуть в их отношениях; о, Господи боже, где ты, далекий Северный полюс?!

Но мы слишком забежали вперед. Сперва нужно добраться до кладбища в Отейле. Это маленькое кладбище в форме параллелепипеда, ограниченное с запада высокой глухой стеной, а с севера, со стороны улицы Клода Лоррена, каким-то административным зданием. С двух других сторон тянутся жилые дома, из их окон можно беспрепятственно любоваться паутиной кладбищенских аллей и могилами. Это не те шикарные жилые дома, каких много в здешних красивых кварталах, — скорее, нечто вроде дешевых многоэтажек, разве что с окнами улучшенного типа, из которых, нарушая безмолвие последнего приюта, вырываются, точно белье на ветру, обрывки самых разнообразных звуков — кухонные шумы, журчание воды в душах и сливных бачках, фрагменты радиоконкурсов, ругань и детский плач.

За час до того, как на кладбище сошлись участники похоронной церемонии — уже далеко не такие многочисленные, как в церкви на «Алезья», — какой-то человек обратился к консьержке одного из близлежащих домов со стороны улицы Микеланджело. Незнакомец держится чрезвычайно прямо, изъясняется крайне скупо, его застывшее лицо ничего не выражает, он носит серый, явно только что купленный костюм. «Я по поводу студии[3], что сдается у вас на пятом этаже, — сказал он. — Это я звонил в понедельник». — «Ах, да, — припомнила консьержка, — ваша фамилия Баумгартен?» — «…тнер, — исправляет тот. — Баумгартнер. Так могу я взглянуть на нее? Не беспокойтесь, я поднимусь туда сам и потом скажу вам, подходит ли она мне». Консьержка протягивает ему ключи от квартиры.

Человек, назвавшийся Баумгартнером, входит в студию, довольно-таки темную, ибо она смотрит окнами на север, оклеена коричневыми обоями и обставлена всего несколькими темными предметами мебели весьма угнетающего вида, например, банкеткой Клик-Клак с коричневой полосатой обивкой, испещренной пятнами сомнительного происхождения и следами континентальной сырости; тюлевые шторы заскорузли от жирной пыли, портьеры имеют грязно-зеленый вагонный цвет. Однако пришелец пересек комнату, даже не взглянув на ее убранство; он слегка приоткрыл окно, держась за шторой, так, чтобы его не было видно снаружи. Оттуда он крайне внимательно проследил за церемонией похорон. Затем спустился и сказал консьержке, что нет, это ему не подходит, слишком темно и сыро, и консьержка признала, что квартирку в самом деле не вредно бы освежить.

Очень жаль, продолжал Баумгартнер, он хотел поселиться именно в этом квартале; правда, ему рекомендовали еще одну квартиру, неподалеку отсюда. Консьержка, ничего худого не заподозрив, пожелала ему удачи, и он отправился осматривать ту, другую квартиру, в начале бульвара Экзельманса. В любом случае, студию на улице Микеланджело Баумгартнер снимать не собирался.

И вот в одно прекрасное утро они углядели вдали «Нешилик»: крошечный жалкий кораблик цвета ржавчины и сажи торчал на белой льдине, среди каменистых уступов, напоминая старую сломанную игрушку на рваной простыне. Судно и в самом деле угодило в ледяной плен возле корявой скалы, занесенной снегом с пологой стороны; другой ее бок представлял собою крутой обрыв. С большого расстояния судно казалось не слишком пострадавшим: обе мачты, удерживаемые тугими расчалками, стойко хранили вертикальное положение, капитанская рубка хорошо сохранилась и могла служить вполне надежным приютом для дрожащих призраков. Феррер, однако, знал, что галлюцинации в этих краях не редкость, и поначалу счел призраком сам корабль, а потому решил набраться терпения и подойти ближе, чтобы убедиться в его реальности.

Иллюзия и в самом деле частая гостья за Полярным кругом. Вот, скажем, еще вчера они шли, как всегда, в черных очках, без которых арктическое солнце тут же одурманит вас и наградит куриной слепотой, как вдруг это самое солнце начало множиться в холодных облаках, и Феррера с проводниками ослепили целых пять ложных светил, выстроенных в горизонтальный ряд; мало того, еще два паргелия[4] засияли над подлинным солнцем по вертикали. И эта фантасмагория длилась не меньше часа, прежде чем настоящее солнце осталось в одиночестве.

Едва они завидели вдали потерпевшую бедствие шхуну, как Феррер дал знак проводникам молчать и ехать медленнее, словно она была живым существом, не менее опасным, чем белый медведь. Проводники сбросили скорость, а потом и вовсе вырубили моторы и приблизились к кораблю с осторожными повадками минеров, ведя снегоходы за руль. Наконец они прислонили их к стальной обшивке корабля, и Феррер один поднялся на борт, тогда как оба проводника остались внизу, поодаль от судна, которое созерцали с суеверным страхом.

Это была маленькая торговая шхуна длиною двадцать три метра; на медной табличке, привинченной к основанию штурвала, значилась дата его спуска на воду — 1942 год — и порт приписки — Сент-Джон, Нью-Брауншвейг. Корпус и такелаж корабля выглядели вполне целыми, только сплошь одетыми ледяной броней и оттого, вероятно, стали ломкими, как сухое дерево. То, что было некогда скомканными бумажками, валявшимися на палубе среди скрученных концов, превратилось в «песчаные (вернее, ледяные) розы», а канаты походили на окаменевших ужей; толстая корка льда не треснула даже под сапогами Феррера. Он прошел в рубку и быстро оглядел ее: раскрытый бортовой журнал, пустая бутылка, разряженное ружье, календарь 1957 года, украшенный весьма раздетой девицей, ассоциирующейся с куда более теплой атмосферой — по меньшей мере, градусов на двадцать пять выше нуля. Сквозь стекла рубки, в которые никто не смотрел последние сорок с лишним лет, Феррер окинул взглядом белоснежную равнину. Затем спустился в трюм и тотчас нашел то, что искал.

Сокровище лежало на своем месте, заботливо уложенное в три больших железных сундука, которые стойко выдержали испытание временем. Феррер с величайшим трудом открыл замки, скованные холодом, и, бегло проверив содержимое, поднялся на палубу, чтобы вызвать проводников. Ангутреток и Напазикодлак боязливо и не без колебаний взобрались на борт, передвигаясь по палубе так осторожно, словно проникли посредством взлома в частное владение. Сундуки были совершенно неподъемными, а трап, ведущий в трюм, крайне скользким, и людям стоило сумасшедших усилий вытащить их на палубу и спустить на лед. Они тщательно, как только могли, закрепили свою ношу на снегоходах, и только тогда позволили себе передохнуть. Феррер не говорил ни слова, проводники хохотали, обмениваясь непереводимыми шутками. Казалось, им глубоко наплевать на происходящее, тогда как Феррер был сильно взволнован. Ну вот дело сделано. Осталось только благополучно вернуться. По, может, сперва стоило бы закусить перед дальней дорогой, предложил Напасеекадлак.

Пока он разводил огонь, срубив топором фок-мачту «Нешилика», Феррер, вместе с Ангутретоком еще раз спустился в трюм, чтобы получше осмотреть его. Часть груза составляли меха; они тоже были на месте, но, в отличие от остального, сильно попортились, став твердыми, как тропическое дерево, и облысев; их рыночная стоимость была явно равна нулю. Однако Феррер все же взял небольшую песцовую шкурку, сохранившуюся лучше других, собираясь оттаять ее и подарить — позже мы узнаем, кому именно. На камбузе ему пришлось запретить Ангутретоку открыть банку консервов полувековой давности. Конечно, жаль было оставлять на борту несколько интересных вещичек, например, красивые медные лампочки, Библию в роскошном переплете, превосходный секстант. Но они и так уже были основательно нагружены и не могли позволить себе лишний багаж на обратном пути. Итак, они перекусили и отправились назад.

Обремененные тяжелым грузом, они потратили много времени на возвращение в Порт Радиум. Ветер, словно бандит, внезапно щелкавший пружиной ножа, то и дело налетал на путников, тормозя своими резкими порывами продвижение вперед, а полярная весна подстерегала их скрытыми полыньями: однажды Феррер провалился в такую по самый пах, и пришлось вытаскивать его из воды, долго сушить и отогревать у костра. Теперь они говорили еще меньше, чем прежде, ели наспех и спали вполглаза; во всяком случае, Феррер только и думал, что о своей добыче. В Порте Радиум Ангутреток через дальних родичей нашел ему комнату что-то вроде клуба; ничего другого, похожего на отель, в этом поселке не было. И вот наконец, оказавшись у себя в комнате, Феррер смог подробно изучить содержимое сундуков.

Как он и ожидал, так находились предметы редчайшего палеокитобойного периода, созданные в различных стилях, с которыми ознакомили его Делаэ и другие эксперты. Среди них он обнаружил два мамонтовых бивня, покрытых резьбой и голубым вивианитом, шесть пар снежных очков из оленьих кишок, маленького кита, вырезанного на пластинке китового уса, доспехи из моржовой кости на шнурках, нож для извлечения оленьих глаз, сделанный из оленьего же рога, камни с письменами, статуэтки из кварца, бильбоке из тюленьих суставов и рогов мускатного быка, резные нарвальи клыки и акульи зубы, кольца и дротики, изготовленные из метеоритного железа. Было здесь также немало атрибутов колдовства и похоронных церемоний, в форме бублика или крючка, сделанных из полированного стеатита, нефрита, красной яшмы, зеленой глины, голубого, серого, черного кремня и змеевика всех расцветок. Далее шли разнообразные маски и, наконец, коллекция черепов с зубами из обсидиана, глазами из моржовой кости и зрачками из гагата. Словом, целое состояние.

Однако сменим на минутку тему, если вы не против, и вернемся к человеку, называющему себя Баумгартнером. Нынче у нас пятница 22 июня, и пока Феррер тащится по ледяной пустыне, Баумгартнер щеголяет в двубортном шерстяном костюме цвета антрацита, рубашке цвета сланца и галстуке стального цвета. И хотя лето уже как бы официально наступило, небосвод вполне соответствует этой тусклой цветовой гамме, то и дело коварно осыпая пешеходов мелкой моросью. В данный момент Баумгартнер идет по Суэцкой улице, что находится в XVIII округе Парижа, близ станции метро «Шато-Руж». Это одна из узеньких улочек в окрестностях бульвара Барбес, где африканцы торгуют мясом, живой птицей, параболическими антеннами и пестрыми яванскими тканями, изготовленными в Голландии.

На четной стороне Суэцкой улицы большинство окон и дверей в старых полуразрушенных домах заложены кирпичом en opus incertum[5], — это знак экспроприации жилья в ожидании сноса.

Тем не менее одно из этих зданий все же сохранило на последнем этаже пару более или менее зрячих окошек. Их стекла, скрывающие за собой мятые занавески, грязны и пыльны; одно из них треснуло наискосок и заклеено пластырем, второе отсутствует вовсе, его заменяет черный пластиковый пакет для помойки, натянутый на раму. Тесный подъезд содержит двойной ряд безымянных почтовых ящиков, распотрошенных местными вандалами, лестницу с неровными ступенями и стены, зияющие широкими трещинами. Там и сям видны отметки, сделанные, вероятно, городскими службами быта и снабженные рукописными датами, свидетельствующими о неумолимом расширении данных трещин. Лестничная лампочка, конечно, не работает, и Баумгартнер поднимается на верхний этаж вслепую. Он стучит в дверь и уже собирается распахнуть ее, не дожидаясь ответа, когда она открывается самостоятельно, и из квартиры торопливо выходит, едва не толкнув Баумгартнера, тощий долговязый субъект лет тридцати. В полумраке Баумгартнер с трудом различает этого типа: длинное, искривленное зловещей усмешкой лицо, лоб с залысинами, крючковатый нос, костлявые хищные руки; парень явно не расположен болтать и наверняка видит в темноте, ибо уверенно сбегает вниз по неосвещенной лестнице.

Распахивая дверь, Баумгартнер уже знает, что не закроет ее за собой: вонючая берлога, в которую он вошел, никак не внушает доверия — это нечто вроде домашнего пустыря, вывернутого внутрь, как грязная перчатка. И хотя пустырь этот замкнут в четырех стенах и прикрыт сверху кровлей, пол разглядеть невозможно — он сплошь завален мусором, рваными пакетами, вонючими тряпками, растерзанными журналами и афишами; все это слабо освещено огарком свечи в пустой бутылке, установленной на деревянном ящике. Воздух, пережженный бутановой плиткой, давно превратился в густой смрад, отдающий гнилью и газом. Дышать нечем. Радиола, стоящая на полу, у изголовья тюфяка, испускает еле слышные невнятные звуки.

Черты молодого человека, распростертого на этом зловонном лежбище, среди сбитых одеял и дырявых подушек, также трудно различить в полумраке. Баумгартнер подходит ближе: молодой человек с закрытыми глазами выглядит очень скверно. Можно сказать, он выглядит почти мертвецом. На крышке радиолы валяются чайная ложка, подкожный шприц, комок грязной ваты и выжимки лимона; Баумгартнер тотчас понимает, в чем дело, и начинает беспокоиться. «Эй, Палтус, — говорит он, — Палтус, очнись!» Наклонившись, он видит, что Палтус дышит, — слава Богу, одной проблемой меньше! В любом случае, даже подойдя вплотную, даже осветив лежащего не одной, а двумя свечами, трудно сказать что-либо определенное о внешности Палтуса: природа явно обделила его черты оригинальностью. Это бледное вялое существо в темной, также вполне банальной одежде; как ни странно, он кажется не слишком грязным. А, впрочем, вот он уже приоткрыл глаза.

Более того, он с трудом приподнимается на локте и протягивает Баумгартнеру руку, который поспешно отдергивает свою, едва коснувшись этих теплых, слегка маслянистых пальцев; оглянувшись в поисках стула, посетитель замечает всего лишь простой табурет и отказывается от намерения сесть; итак, он остается на ногах. Хозяин же вновь валится на тюфяк, охая и жалуясь на тошноту. «Мне бы глотнуть чайку, — тянет он, — но сил нет встать, ей-богу, сил нет». Баумгартнер морщится, но отказать в помощи не может: ему нужно, чтобы Палтус приободрился. Разглядев сосуд, похожий на чайник, рядом с предметом, похожим на раковину, он наполняет его водой и ставит на плитку, затем разыскивает среди мусора чашку без ручки и кружку с щербатыми краями. Одна слишком мала, вторая слишком велика. Палтус лежит, смежив веки, и то стонет, то улыбается. Пока закипает вода, Баумгартнер безуспешно ищет сахар, не находит и, за неимением лучшего, бросает в чай выжимки лимона, а радиола тем временем продолжает убивать время. «Ну что, — спрашивает Палтус, выпив наконец чай, — когда пойдем на дело?»

«Это вопрос дней, — отвечает Баумгартнер, извлекая из кармана мобильный телефон, — самое большее, через месяц. Главное, что, начиная с сегодняшнего дня, я смогу связаться с тобой в любой момент, — добавляет он, протягивая трубку молодому человеку. — Ты должен быть готов, как только представится удобный случай».

Палтус берет телефон, одновременно исследуя пальцем содержимое левой ноздри, потом, внимательно рассмотрев то и другое, заключает: «Потрясно! А какой номер?» — «Номер тебе не нужен, — говорит Баумгартнер, — он известен только мне одному, и этого вполне достаточно. Слушай внимательно, что я тебе скажу: он не годится для самостоятельных звонков, по нему можно только принимать мои, ясно тебе?» — «Ну ясно», — отвечает молодой человек, сморкаясь в рукав. «Поэтому держи его постоянно при себе», — говорит Баумгартнер, наполняя чашки. «Усек, — отвечает Палтус. — Только вот что, мне бы небольшой авансик…»

«Ну конечно», — признает Баумгартнер, доставая из кармана шесть бумажек по пятьсот франков, зажатых скрепкой. «Порядок! — откликается Палтус, возвращая ему скрепку. — Только невредно было бы и прибавить». — «Ну нет, — возражает Баумгартнер, указывая на шприц и вату, — я тебя знаю, ты все спустишь на эту мерзость». Начинается торг, в результате которого Баумгартнер облегчается еще на четыре бумажки по пятьсот франков; во время беседы он машинально разгибает скрепку, превращая ее в более или менее прямую проволочку.

Позже, на улице, Баумгартнер тщательно проверяет, не пристала ли к его одежде какая-нибудь частичка грязи из палтусова хлева. Ничего не обнаружив, он все же отряхивается так, словно и зараженный воздух комнаты мог каким-нибудь образом осквернить его, хотя он берегся изо всех сил; вернувшись домой, надо будет помыть руки, а может быть, и почистить зубы. Итак, он доходит до станции «Шато-Руж» и едет на свою новую квартиру. Час пик еще не наступил, вагоны полупусты, есть много свободных скамей, но Баумгартнер предпочитает устроиться на откидном сиденье.

Находясь в вагоне метро, что забитом, что пустом, Баумгартнер предпочитает откидные сиденья, в отличие от Феррера, всегда сидящего на скамейках. А ведь, занимая скамейку, как правило, оказываешься лицом к лицу или бок о бок с кем-то чужим, чаще же всего и то и другое разом. Такая позиция влечет за собой неизбежные соприкосновения, толчки, неудобства, нескромные взгляды и даже разговоры, совершенно ему ненужные. Ввиду всего этого, даже в часы пик, когда приходится вставать с откидного сиденья, чтобы освободить место для прохода, он хранит верность своему пристрастию. Это место индивидуально, подвижно и многовариантно. И уж, конечно, одиночное откидное сиденье — большая редкость! — обладает в его глазах двойным преимуществом в сравнении с парным, которое чревато таким же неудобным соседством, как скамьи, хотя все равно предпочтительнее этих последних. Таков уж он, Баумгартнер.

Полчаса спустя, вернувшись в свое новое жилище на бульваре Экзельманса и обнаружив у себя в руке проволочку, Баумгартнер никак не может решиться выбросить ее; наконец он сует ее в цветочный горшок и ложится на диван. Закрыв глаза, он пытается заснуть, отключиться от действительности хоть ненадолго — Морфей, ну пожалуйста, минут на двадцать-тридцать! — однако сон упрямо не идет к нему.

Разумеется, Феррер тоже ни на минуту не сомкнул ночью глаза. Стоя на коленях перед раскрытыми сундуками, он без конца вертел и перекладывал туда-сюда каждый из найденных предметов. Он безумно устал, у него уже не было сил рассматривать древности и радоваться своему счастью. Охая от боли в спине, он с трудом встал на ноги, подошел к окну и увидел, что на дворе уже день, хотя какой черт день! — в Порте Радиум солнце бодрствовало круглые сутки, точно так же, как он сам.

Комната Феррера имела вид тесного индивидуального дортуара: в этих словах кроется явное противоречие и, тем не менее, это именно так: голые серые стены, лампочка под потолком, линолеум на полу, треснутый умывальник в углу, двухъярусная кровать (Феррер выбрал себе нижнюю), сломанный телевизор, стенной шкаф, содержавший всего лишь карточную колоду, на первый взгляд обещавшую разогнать скуку, но на самом деле бесполезную, ибо в ней не хватало червового туза, сильный запах горелого и булькающая батарея. Никаких книг; впрочем, Ферреру вовсе не хотелось читать, ему наконец удалось заснуть.

После осмотра «Нешилика» он надеялся вздохнуть посвободнее в Порте Радиум; впрочем, каждый раз, как человек вздыхал посвободнее в этих местах, из его уст вырывалось плотное и белое, как вата, облако пара, которое тут же разбивалось о ледяной мрамор воздуха. После того как Ангутреток и Напасеекадлак, получив благодарность и плату Феррера, отбыли в Тиктойяктук, ему самому пришлось томиться еще добрые две недели в этом городке, где все гостиничные услуги сводились к вышеописанной каморке, соседствующей с прачечной. Тот факт, что помещение это служило клубом и местом встреч, остался для Феррера неизвестным по той простой причине, что оно всегда пустовало, а управляющий был нем, как рыба. Возможно, он предпочитал тактику молчания, опасаясь неприятностей, ибо туристы крайне редко наведывались в эти забытые богом и людьми края: день здесь тянется бесконечно долго, развлечений — ноль, а погода всегда мерзкая. Поскольку, вдобавок, тут нет ни полиции, ни представителей власти, вполне можно заподозрить, что пришелец скрывается от правосудия. Ферреру пришлось расточить немало времени и долларов, улыбок и знаков, дабы усыпить наконец подозрительность управляющего.

Еще труднее было отыскать среди жителей Порта Радиум плотника, способного изготовить контейнеры для поездок с «Нешилика». Это было тем более сложно, что в здешних местах дерево практически отсутствует; то есть, его тут нет так же, как и всего остального; известно однако, что при наличии денег все возможно. Феррер познакомился с хозяином супермаркета, который согласился приспособить под груз крепкие ящики из-под телевизоров, холодильников и станков. Работа требовала много времени, и Ферреру пришлось терпеть. Притом терпеть, сидя у себя в комнатке, так как он боялся отойти от своих сокровищ и прямо-таки места себе не находил, долго не видя их. К тому же Порт Радиум и в самом деле не самое веселое местечко на земле, здесь мало что происходит, особенно по воскресеньям, когда скука, тишина и холод, сплетаясь воедино, достигают своего апогея.

Иногда он все же выходил прогуляться, но смотреть было не на что: великое множество собак, по три на каждого жителя городка, два десятка домишек веселеньких расцветок, с крышами из рифленого железа, да две шеренги жилых зданий окнами на порт. Ввиду низкой температуры Феррер все равно не мог гулять долго. Он быстренько пробегал по безлюдным улицам мимо этих домов с закругленными углами — видимо, для того, чтобы морозу не за что было зацепиться, — и шел к пристани, минуя желтое здание диспансера, зеленое — почты, красный супермаркет и голубой гараж, перед которым стояли рядком снегоходы. А у причала — опять же рядком — дожидались теплой погоды пришвартованные корабли. На берегу снег в основном стаял, но большая часть бухты все еще оставалась подо льдом, в котором был проложен только один узкий фарватер.

Однако среди всеобщего оцепенения ему случалось наблюдать и кое-какие признаки человеческой деятельности. Так, двое предусмотрительных аборигенов, пользуясь оттепелью, долбили ямы во временно рыхлой земле с целью захоронить в них родичей, которые умрут будущей зимой. Парочка других обложилась строительными полуфабрикатами и сооружала дом, руководствуясь при этом объяснительной видеокассетой; движок стрекотал, как пулемет, подавая электричество в видеомагнитофон, вынесенный на улицу. Трое детишек тащили в супермаркет пустые бутылки. В порту, где высилась старая церковь из железного листа, два серо-стальных «Зодиака», с пыхтением пробравшиеся по тесному фарватеру, высаживали на берег дюжину пассажиров, одетых в анораки и обутых в толстые сапоги. Ледяная корка в бухте начинала трескаться, расходясь широкими пластинами простых очертаний, напоминавшими части детской мозаики, а на горизонте, сверкая под бледным солнцем, величаво проплывали сотни айсбергов — больших и поменьше. Возвращаясь домой, Феррер вновь увидел двух домостроителей. Они сделали перерыв в работе и, видимо, для разнообразия, заменили строительную кассету другой, скорее порнографического характера, которую смотрели стоя и молча, с серьезными вдумчивыми лицами.

В первые дни Феррер ел в одиночестве у себя в комнате и общался, вернее, пытался общаться, с одним только управляющим. Но беседы с этим последним, даже когда подозрения его улеглись, были малоинтересны. И потом объясняться только жестами весьма утомительно. Во время коротких прогулок Феррера местные жители всегда отвечали ему улыбкой на улыбку, но тем все и кончалось. И лишь за два дня до отъезда, когда Феррер попытался разглядеть сквозь мутное окно внутренность одного из домов, он заметил в глубине помещения молодую девушку, которая улыбнулась ему, как и все прочие. И, как всем прочим, он ответил ей улыбкой, но на сей раз в дело вмешались родители девушки. Они явно скучали и радостно пригласили его войти и выпить с ними за компанию; для охлаждения виски девушку послали отколоть кусочек льда от ближайшего айсберга; потом все они здорово выпили, изъясняясь на плохом английском, а потом его оставили пообедать и угостили тюленьим муссом и китовыми бифштексами. Но сперва ему показали дом — прекрасно утепленный, с телефоном и телевизором, большой печью и современной кухней, обставленный дешевой мебелью светлого дерева, популярной на севере, но нередко встречающейся даже и в парижских предместьях.

Так Феррер свел знакомство с семейством Апутьяржук. Сидя за столом, он долго пытался выяснить профессию отца девушки, пока не понял, что никакой профессии у того нет. Отец получал пособие и предпочитал охоту на тюленей и свежий воздух сидению в тесной конторе, работе на большом заводе или плаванью на крупном судне. Даже рыбная ловля в глазах этого человека выглядела тяжким, непосильным трудом; одна только тюленья охота — единственный настоящий спорт! — доставляла ему истинное удовольствие. Феррер, по примеру своих хозяев, произнес тост; все с радостью выпили за успешную охоту на тюленей, с восторгом — за здоровье охотников на тюленей, с энтузиазмом — за здоровье тюленей вообще, и очень скоро алкоголь так вскружил всем им головы, что Феррера пригласили провести ночь там, где он пожелает, например, в спальне молодой девушки — никаких проблем! — а завтра они расскажут друг другу, что видели во сне, как это водится в здешних краях, где все члены семьи каждое утро рассказывают свои сны. Ферреру пришлось сделать над собой величайшее усилие, чтобы отказаться: лампы светили так уютно, из приемника лился голос Тони Беннетта, печка тихонько гудела, согревая дом, все были веселы, молодая девушка нежно улыбалась ему… ах, уж этот Порт Радиум!

Итак, после визита к Палтусу Баумгартнер вернулся домой на метро — разумеется, выбрав там приставное сиденье; с тех пор прошла целая неделя. Жилище Баумгартнера находится недалеко от улицы Микеланджело, на бульваре Экзельманса, во дворе отвратительного с виду здания; там среди большого сада, примыкающего к задам посольства Вьетнама, мирно ветшают три виллы постройки тридцатых годов.

Трудно представить себе, насколько красив при взгляде изнутри XVI округ города Парижа. В глазах стороннего наблюдателя он выглядит скорее унылым, но это далеко не так. Задуманные как укрепления или маскировка, эти строгие бульвары и мрачные улицы застроены удивительно приветливыми уютными домами. Одна из хитрых целей здешних богачей — внушить другим людям, что они ужас как скучают в своих кварталах, прямо так и хочется пожалеть бедняжек и посочувствовать их богатству, словно оно — проклятие, обрекающее этих несчастных на безрадостную жизнь. Ну еще бы! Не вздумайте попасться на эту удочку!

На верхнем этаже одной из упомянутых трех вилл Баумгартнер снимает просторную и очень дорогую студию. Лестница, ведущая туда, окрашена в темно-зеленый, почти черный цвет. Что же до самого помещения, то его стены облицованы коричневым мрамором, камин — белым с прожилками, а на потолке устроено скрытое освещение. Длинные, почти пустые полки, длинный стол, прикрытый грязной скатеркой, длинное канапе в синем чехле. Комната настолько велика, что даже огромный «Бехштейн», стоящий в углу, не загромождает ее, а огромный телевизор в другом углу смотрится, как крошечный иллюминатор. Ни одного лишнего предмета обстановки, зато просторный стенной шкаф до отказа набит одеждой, явно только что купленной. Высокие окна смотрят в сад с акациями, гвоздиками, плющом и гравием на дорожках, ведущих к газону с узеньким бортиком, где неохотно произрастают какие-то травы, в основном сорные, а среди них желтеет одуванчик.

В течение нескольких дней, что Баумгартнер обитает здесь, он старается выходить как можно реже. Он делает минимум покупок и заказывает еду на дом через Минитель[6]. Укрывшись от внешнего мира, он словно ждет своего часа. Почти ничего не делает. Дает поставщикам щедрые чаевые. Живет, как истинный холостяк, — похоже, что он давно научился жить в одиночестве.

Однако он не холост. И вот доказательство: он звонит своей жене.

Его телефон автономен и позволяет во время беседы перемещаться по комнате. «Да-да, — говорит он, переходя от „Бехштейна“ к окну, — что тебе сказать, сама знаешь, каково жить одному. Особенно, когда питаешься одними замороженными овощами, — уточняет он, одновременно регулируя с помощью пульта громкость телевизора и перебирая программы — сериалы, конкурсы, документальные фильмы. — Нет, про витамины я и вправду забыл. Но в любом случае…» — не договорив, он вырубает телевизор, чтобы взглянуть в окно; там все по-прежнему — облака, садовый вьюнок, сороки.

«Согласен, но, в любом случае, здесь, у нас, я аптеки не видел», — продолжает он, вернувшись к «Бехштейну», сев на рояльный табурет и довинчивая его, вместе с собой, до нужной высоты. Нажав левую педаль, он берет единственный известный ему аккорд — терцию. «Ага, ты слышала? Нет, это рояль. Так вот, хорошо бы тебе навести справки, как только он вернется, поняла?» — говорит он, вставая и удаляясь от инструмента. Проходя мимо цветочного горшка, он извлекает из него железную проволочку, которую сунул туда неделю назад, и начинает выкручивать туда-сюда, делая из нее то спираль, то зигзаг, то подобие телеантенны.

«Ну откуда я знаю! — восклицает он резко. — Попробуй очаровать его или что-нибудь в этом роде. Ну хватит, хватит, конечно, ты сама знаешь, — говорит он с улыбкой, почесывая нос.

— Но мне лучше залечь на дно, я не хочу рисковать и попасться на глаза знакомым. Студию я оставлю за собой, а сам несколько дней поживу в провинции… Конечно, сообщу тебе… Нет, я уеду сегодня вечером, мне нравится водить ночью… Разумеется… Конечно, нет… Хорошо. Целую тебя… да, и я тоже». Он выключает телефон, тут же включает его снова и набирает номер, известный лишь ему одному — номер аппарата, врученного Палтусу. Тот откликается далеко не сразу. «Алло, да, — наконец говорит он, — слушаю. Ах, это вы… здравствуйте, месье». По первому впечатлению, голос Палтуса — не первой свежести; он напоминает вязкое сонное болото, гласные звуки лениво тянут за собой согласные.

В комнатушке Палтуса, как всегда, слабо освещенной огарком, находится тот самый долговязый, одетый в черное субъект, с которым Баумгартнер столкнулся тогда у двери; он что-то делает на маленьком карманном зеркальце с помощью лезвия «Жиллет», а что именно, не разобрать. Во всяком случае, этот высокий мрачный тип по ходу дела улыбается своей зловещей улыбкой.

«Что? — продолжает Палтус. — Чем вам так не нравится мой голос? Да нет, ничего я не наглотался, я просто спал, вот и все; когда меня будят, я всегда такой одуревший. А вы нет? (Высокий темный субъект изображает на лице саркастический хохот, но одной только мимикой, опасаясь сдуть две малюсенькие белые кучки, лежащие перед ним на зеркальце). Проблема в том, что мне скоро понадобится еще немного наличных. (Темный субъект энергично кивает). Как это не мечтай?! (Субъект хмурится). Да погодите же… Черт, он взял и повесил трубку!»

Выключив телефон, Баумгартнер принимается за сборы. Поскольку он весьма тщательно выбирает одежду, стараясь сочетать одни предметы с другими, а заодно пересматривает весь свой гардероб, эта процедура занимает у него больше часа, но торопиться ему некуда: он покинет Париж только к ночи. Доехав по кольцевому бульвару до Орлеанских ворот, он выберется на автостраду и направится к юго-западу Франции через Пуатье, который минует уже глубокой ночью.

В течение последующих недель Баумгартнер будет в одиночестве колесить по всей Аквитании, как заядлый турист, сменяя отели каждые три дня и проводя ночи только наедине с собой. Он не намерен путешествовать и действовать по какому-то определенному плану. Но вскоре он вовсе перестанет покидать департамент Атлантических Пиренеев и возьмется убивать время в немногих имеющихся там музеях, ходить каждое утро в церкви, посещать все туристские достопримечательности региона, а вечерами смотреть иностранные фильмы с французскими титрами в полупустых кинозалах. Иногда он будет часами наугад ехать по дорогам, едва глядя на окружающий пейзаж, рассеянно слушая передачи испанского радио и останавливаясь лишь затем, чтобы справить нужду на обочине, за деревом или в канаве, а иногда будет целыми днями валяться на постели в гостиничном номере, листая журналы и глядя телесериалы.

Баумгартнер, который явно стремится хранить incognito, постарается как можно реже беседовать с окружающими, а чтобы не утратить дар речи, будет ежевечерне звонить жене и раз в четыре-пять дней — Палтусу. Если не считать общения с этими двумя, то где бы он ни был — в «Кло Зефир» (Байонна), в гостинице «Мельер» (под Англе) или в отеле «Альбиция» (в окрестностях Сен-Жан-де-Люз), — он не заговорит и не познакомится ни с одним человеком.

Представьте себе перепуганного кролика, со всех ног несущегося средь бела дня по бескрайнему травянистому полю. Далее представьте себе хорька по имени Уинстон, который гонится за этим кроликом. А тот зная, что его норка уже недалеко, радуется в простоте душевной, что спасся от своего врага. Но едва он проскочит в свое убежище, стараясь залезть поглубже, как хорек, не отставший от него ни на шаг, впивается ему в горло и душит в темноте. Потом, уже не торопясь, вспарывает кролику живот и насыщается своей кровавой трапезой, о чем свидетельствуют хруст косточек жертвы и мерзкое чавканье победителя, который, набив живот и полагая, что заслужил отдых, засыпает рядом со своей растерзанной добычей.

А теперь представьте себе двух техников парижского аэропорта, терпеливо поджидающих у входа в нору. Когда они решают, что отдых продлился достаточно, они несколько раз окликают хорька по имени, и через минутку Уинстон вылезает на свет божий, укоризненно глядя на людей и волоча в зубах безжизненную кроличью тушку. Техники хватают трупик за уши, а Уинстона незамедлительно водворяют в его клетку. Привычно обсуждая меж собой вопрос разделывания кролика, вопрос его приготовления и вопрос о соусе к нему, они забираются в маленький электрокар и покидают взлетное поле, куда только что приземлился борт QN560 из Монреаля; из самолета выходит Феррер, совершенно одуревший и разбитый по причине разницы часовых поясов.

Ему пришлось пробыть в Порте Радиум гораздо дольше, чем ожидалось. Горячо принятый семейством Апутьяржук, где он теперь и завтракал, и обедал, и ужинал, и проводил ночи с девушкой в ее спальне, он слегка забросил наблюдение за подготовкой контейнеров. Более того, в течение нескольких дней, разморенный теплой атмосферой дома Апутьяржуков, он совершенно забыл о своих сокровищах. Счастливые дни в Порте Радиум! Но вот контейнеры закончены, и пришлось готовиться к отъезду. Феррер опасался, что родители девушки сочтут его неблагодарным соблазнителем, однако эти милые люди прекрасно понимали, что он не пойдет к ним в зятья и, в общем, расстались с ним довольно приветливо.

Аренда маленького двухмоторного самолета типа Twin Otter, какими пользуются в приполярных районах, и таможенная процедура в Монреале также отняли у него немало времени. Таможенники привыкли просвечивать путешественников насквозь, затем напихивать их слабительными, чтобы те извергли драгоценные камни и капсулы с кокаином, каковые предметы они, надев резиновые перчатки, с отвращением доставали и исследовали; доводилось им также задерживать контрабандистов, торгующих пауками-птицеедами или питонами, блоками сигарет с фильтром, упрятанными в мешки с маниокой, радиоактивными элементами и подделками под старину. Ввиду наплыва пассажиров в утро прилета Ферреру удалось благополучно миновать зону досмотра, битком набитую всякими подозрительными тюками, паспортный контроль и заграждения из служащих Министерства финансов. Затем ему пришлось звонить Раджпутеку, чтобы тот погрузил контейнеры в фургон. Поскольку было воскресенье, задача усложнялась, однако Раджпутек, вырванный из объятий Морфея, все же согласился приехать, правда, не без охов и вздохов. В ожидании фургона Феррер пошел в зал Духовного центра.

Расположенный симметрично к Деловому, по другую сторону от Торгового, Духовный центр находился в подземном этаже аэропорта, между лифтом и эскалатором. В общем зале, где было довольно прохладно, стояли металлические кресла, стойки с рекламными брошюрами на семи языках и горшки с зелеными растениями пяти видов. Створки трех приоткрытых дверей были украшены: одна — крестом, вторая — шестиконечной звездой, а третья — полумесяцем. Сев в кресло, Феррер обозрел прочие аксессуары — стенной телефон, огнетушитель, кружку для пожертвований.

Поскольку в начале дня здесь было немноголюдно, Феррер рискнул заглянуть в каждую из трех полуотворенных дверей. Микросинагога была почти пуста — три стула да низкий стол. То же самое наблюдалось и в микрочасовне, разве что здесь имелись еще цветочный горшок, портрет девы Марии да книга записей с шариковой ручкой и двумя рукописными объявлениями: одно напоминало о возможности получить святое причастие, во втором просили не уносить ручку. Что же до микромечети, то пол в ней был устлан зеленым паласом, а у входа стояла вешалка и лежала циновка, возле которой ожидали своих хозяев несколько пар адидасовских кроссовок, сандалии, мокассины и прочая обувка североафриканцев, центроафриканцев и средневостокцев.

К середине дня в Духовный центр начали подтягиваться верующие. Пассажиров среди них было немного, все больше служащие аэропорта — техники и механики в синих спецовках, охранники, почти все чернокожие и все без исключения весьма мускулистые, радисты и телефонисты с крестами на шее. Однако появились и гражданские лица — красотка-монахиня из Ливана, пара болгар — мать со взрослым сыном, тщедушный бородатенький человечек эфиопского вида — его красные глаза выражали ужас перед небесной бездной и страх воздушной болезни, отчего он и желал перед вылетом получить отпущение грехов у священника, за которого Феррер, скрепя сердце, отказался себя выдать.

Где-то к полудню прибыл фургон с Раджпутеком. Контейнеры были погружены в него, а затем выгружены в галерее и аккуратно сложены в заднем помещении, после чего Феррер пешком отправился домой. Покидая галерею, он бросил взгляд на стройку, желая узнать, насколько она продвинулась: похоже, котлован уже вырыли, рядом установили металлические бараки для машин и людей, и теперь строители монтировали два огромных желтых крана с помощью третьего, красного и поменьше. Вероятно, в будние дни шум здесь стоял адский, интересно будет проверить.

А пока что в это летнее воскресенье тишина в Париже слегка напоминала безмолвие северных ледяных просторов, с той лишь разницей, что вместо белого льда здесь чернел асфальт, уже чуточку растопленный солнцем. Очутившись на своей площадке, Феррер подивился отсутствию запаха «Extatics Elixir» — городская тишь словно поглотила его вместе со всем остальным. Наведя справки у консьержки, он узнал, что Беранжера Эйсенман в его отсутствие съехала с квартиры. Значит, нет у него теперь рядом столь удобной подружки. Феррер воспринял эту новость довольно стойко; распаковав вещи, он обнаружил, что песец, взятый с «Нешилика», безнадежно осыпался, а облысевшая кожа при нормальной температуре превратилась в зловонный, съеженный лоскут. Феррер немедленно выбросил шкурку и только после этого занялся почтой.

Его ждала целая груда конвертов, но когда он уладил платежки и повыбрасывал извещения, приглашения, циркуляры и рекламные буклеты, перед ним осталась только одна бумажка — повестка из Дворца Правосудия, вызывающая Феррера через три месяца, 10 октября, на очередное заседание по поводу его развода с Сюзанной. Итак, официально он останется вовсе без жены, но мы же знаем Феррера — долго это не продлится. У него не заржавеет.

И надо же — что я вам говорил! — не прошло двух дней, как одна уже появилась. Во вторник утром Феррер условился о встрече в галерее с экспертом, который пришел в сопровождении ассистентов мужчины и женщины. Эксперт, по имени Жан-Филипп Реймон, был человеком лет пятидесяти, чернявым, худым — его тощее тело болталось в слишком просторном костюме, как охотничий нож в непомерно большом чехле; при всем том — сбивчивая речь, брезгливая мина и острый недоверчивый взгляд. Он передвигался по комнате, цепляясь за спинки стульев, медленно и нетвердо, словно больной или пассажир на судне при девятибальном шторме (по шкале Бофора). Феррер пару раз прибегал к услугам этого эксперта и немного знал его. Ассистент ходил более уверенно — видно, ему помогало то, что он непрерывно грыз жареный арахис, извлекая его из кармана и каждые пять минут вытирая пальцы бумажной салфеткой. Ассистентка же, дама лет тридцати, холодно отзывалась на имя Соня. Белокурая, со светло-карими глазами и строгим красивым лицом, таящим то ли лед, то ли пламя, в черном костюме и кремовой блузке, она не выпускала из правой руки пачку сигарет «Бенсон», а из левой — мобильный телефон «Эриксон».

Феррер усадил их и начал раскладывать предметы, добытые на Севере. С величайшими предосторожностями опустившись на стул, Жан-Филипп Реймон принялся критически осматривать сокровища; при этом он не снисходил до комментариев и лишь время от времени цедил какие-то эзотерические замечания, сопровождаемые цифрами и буквами. Стоявшая позади Соня шепотом повторяла их в свой «Эриксон», неизвестно кому, и шепотом же выдавала эксперту загадочные ответы невидимого собеседника, одновременно ухитряясь закурить очередную «Бенсон». После чего эксперт и его ассистент долго и непонятно совещались, а Феррер, отчаявшись что-либо понять в их тарабарщине, все больше обменивался взглядами с Соней.

Ах, как хорошо известны эти заинтересованные переглядывания двух людей, которые только что встретились впервые в обществе и тотчас понравились друг другу. Эти молниеносные, но пристальные и чуточку обеспокоенные взгляды можно назвать и очень короткими и очень долгими, ибо длительность их никак не соответствует реальной; ими обмениваются среди общих разговоров, среди людей, которые ни о чем таком не подозревают или делают вид, будто не подозревают. Во всяком случае, они вызывают смятение, и вот доказательство: Соня даже перепутала свои аксессуары, в течение двух секунд наговаривая речи эксперта в пачку «Бенсона».

Работа эксперта заняла целый час, при том, что ни сам он, ни его ассистент ни разу не обратились к Ферреру; однако по истечении этого времени лицо Жан-Филиппа Реймона скривилось в весьма тревожной скептической гримасе, а уголки рта скорбно поползли вниз. Пока он, недовольно качая головой, выписывал колонки цифр в узком блокнотике с пурпурным переплетом из ящеричьей кожи, Феррер глядел на его брезгливую мину и думал, что дело швах, вещи наверняка не стоят ни гроша, и вся поездка была напрасной. Однако, закончив подсчеты, эксперт наконец соизволил назвать стоимость коллекции. Сумма эта, хотя и произнесенная тоном крайнего пренебрежения и без учета налогов, равнялась стоимости одного-двух небольших замков на Луаре. Заметьте, я не сказал «больших», таких как Шамбор или Шенонсо, я имел в виду маленькие или средние замки, типа Монтонкура или Тальси, — впрочем, и это весьма недурно. «У вас, конечно, есть сейф», — промолвил эксперт. «Да нет, — ответил Феррер, — все никак не заведу. Правда, в подсобке стоит один старый, но он совсем маленький».

«Вам непременно нужно поместить все это в сейф, — мрачно сказал Жан-Филипп Реймон, — и в большой, надежный сейф. Вы не должны хранить эти вещи здесь. И потом, вам следовало бы сейчас же связаться со страховым агентом; сейфа у вас нет, но агент-то наверняка есть?» — «Ладно, — сказал Феррер, — завтра я этим займусь». — «На вашем месте, — сказал Реймон, осторожно поднимаясь со стула, — я бы не стал ждать до завтра, а впрочем, поступайте, как вам угодно. Ну-с, я побежал; оставляю вам Соню, вы обсудите с ней вопрос о гонораре за экспертизу и все уладите». — «Все улажу, — подумал Феррер. — Это уж не сомневайтесь!»

«Ну а как вообще дела?» — безразлично спросил Реймон, натягивая пальто. «В галерее? Да ничего, благополучно, — заверил его Феррер. — У меня сейчас есть несколько крупных художников, — соврал он, с целью произвести впечатление на Соню, — но, сами понимаете, не могу же я выставлять звезд каждые два года, на них слишком большой спрос. Кроме того, есть несколько молодых, начинающих, но с ними, как вы знаете, другая проблема. Их тоже не следует выставлять слишком часто, иначе они быстро надоедают публике, так что я время от времени демонстрирую какую-нибудь одну штучку, и хватит. А вот что было бы хорошо, — воодушевленно добавил он, — так это устраивать иногда маленькие персональные выставки над галереей, в верхнем помещении, если бы у меня было верхнее помещение, ну, в общем, вы понимаете…» — и он замолчал, видя, что говорит в пустоту: собеседники его уже не слушали.

Однако, как Феррер и думал, ему удалось, после беседы о гонораре, пригласить Соню на ужин: хотя она не подала виду, он явно произвел на нее впечатление. Погода стояла хорошая, и им приятно будет поужинать на открытой террасе, где рассказ Феррера о его северных приключениях поразит молодую женщину до такой степени, что она выключит свой «Эриксон» и все чаще будет закуривать свой «Бенсон»; затем он проводит ее до дома, в небольшую двухэтажную квартирку близ набережной Бранли. После того как она пригласит его зайти и выпить, Феррер поднимется к ней и обнаружит на нижнем этаже квартиры некую девицу с потухшим взглядом, углубленную в изучение ксерокопированных лекций по конституционному праву; на разбросанных листках стоят три пустые баночки из-под йогурта и маленький, похожий на игрушку, аппаратик из ядовито-розовой пластмассы. В квартире царит атмосфера гармонии, не лишенная приятности. На диване с блестящей цветастой перкалевой обивкой разбросаны красные и розовые подушки. Настольная лампа мягко освещает поднос, где яркие апельсины соседствуют с нежными персиками.

Молодая девушка и Соня заговорили о Брюно; Феррер понял, что означенный Брюно, в возрасте года восьми месяцев, спит наверху, а ярко-розовый аппаратик — Бэбифон — принимает и передает издаваемые им звуки, в частности плач. Затем baby-sitter невыносимо долго копалась, собирая свои лекции, выбрасывая баночки из-под йогурта в мусорное ведро и выключая Бэбифон; наконец она удалилась, и они смогли сплестись в объятии, в каковой позе, неловко передвигаясь бочком, точно пара сцепившихся крабов, вошли в спальню Сони, где ее черный бюстгальтер, будучи расстегнут и сброшен на ковер, так и остался лежать, напоминая пару гигантских солнечных очков.

Однако довольно скоро Бэбифон, перенесенный хозяйкой на ночной столик, заверещал, выдавая серию вздохов и стонов, сперва легких и вполне созвучных сопранным вздохам и стопам Сони, но затем перекрывшим эти последние пронзительными младенческими воплями. Пришлось им разомкнуть объятия — не сразу, конечно, но поневоле, и Соня отправилась наверх успокаивать юного Брюно.

Оставшись в одиночестве и желая заснуть, Феррер счел разумным прежде всего убавить звук Бэбифона. Но, будучи плохо знакомым с этим типом аппаратов, он нажал не на ту кнопку, и звуки плача и баюканья, вместо того чтобы стихнуть, внезапно обрушились на него с зычностью выкриков ночного сторожа, позволившей ему приобщиться к важности этой ночной работы по предупреждению, наблюдению и карательным мерам в отношении нарушителей спокойствия. Феррер начал лихорадочно жать на все кнопки подряд, искать взглядом антенну, которую можно сломать, или провод, который можно выдернуть, пытаясь придушить аппарат подушкой, но тщетно: каждое его действие лишь усиливало завывания Бэбифона; в конце концов отчаявшийся Феррер плюнул на все, торопливо оделся и выбежал, застегиваясь на ходу и даже не приглушая звука шагов, ибо вопли Бэбифона заполонили все пространство квартиры, а возможно, и целого дома; итак, он сбежал и даже не позвонил Соне в последующие дни.

Зато позвонили ему, и позвонили назавтра после этого инцидента: это была Мартина Делаэ, вдова его помощника, которую Феррер увидел в церкви возле станции «Алезья» в день похорон. Тогда у него создалось впечатление, что, несмотря на свою скорбь, вдова положила на него глаз, хотя он готовился всего лишь подставить ей плечо в трудную минуту. Но вот она позвонила ему в конце дня, под тем предлогом — в общем, вполне убедительным, — что Делаэ мог хранить свою страховку в галерее: она никак не может ее найти, а вдруг… — «Нет-нет, это исключено, — поспешил ответить Феррер, — он никогда не держал здесь никаких личных бумаг». — «Ах, как неприятно, — сказала Мартина Делаэ. — И все же, не могу ли я зайти к вам проверить; заодно посидим, выпьем, мне будет так приятно отдаться воспоминаниям!»

«Это довольно сложно, — солгал Феррер, совершенно не желая общаться по какому бы то ни было случаю со вдовой Делаэ. — Я только что вернулся из путешествия и должен очень скоро уехать опять, у меня крайне мало времени». — «Как жаль! Ну что ж, делать нечего, — говорит Мартина Делаэ. — А далеко ли вы ездили?» И Феррер, желая искупить, хотя бы в собственных глазах, свою ложь, вкратце рассказывает ей о поездке на Крайний Север. «Это великолепно! — восторгается вдова, — я всегда мечтала увидеть те края!» — «Да, там красиво, — сдуру отвечает Феррер, — очень красиво». — «Ах, как же вам повезло! — восклицает вдова еще более пылко. — Наверное, приятно отдыхать в таком замечательном месте!» — «Знаете, — возражает уязвленный Феррер, — я ведь, собственно говоря, не отдыхал там, это была деловая поездка. Я разыскивал экспонаты для своей галереи». — «Это чудесно! — опять восторгается вдова. — И что же, нашли?»

— «Ну, кажется, нашел кое-что, — осторожно отвечает Феррер, — но надо еще выяснить, насколько ценны эти вещи, я точно ничего не знаю». — «О, мне хотелось бы увидеть все это, — вздыхает Мартина Делаэ. — Когда вы думаете выставить их?» — «Пока не могу вам сказать ничего определенного, — говорит Феррер. — Но я, конечно, пошлю вам приглашение, как только…» — «Да-да, непременно пошлите мне приглашение, обещаете?» — «Обещаю», — говорит Феррер.

В течение всего вышеописанного периода Баумгартнер непрерывно разъезжал, останавливаясь только в самых комфортабельных отелях, пансионах и прочих гостиничных заведениях, щедро отмеченных в путеводителях большим количеством звезд. Так, например, в июле он провел двое суток в отеле «Альбиция», куда прибыл к концу дня. Номер, стоивший четыреста двадцать франков в сутки, на первый взгляд, был совсем неплох: чуточку слишком просторный, но весьма пропорциональный; мягкий свет проникал в комнату через застекленную стену размером 16x9, обрамленную прихотливым кружевом ползучих роз. Анатолийский ковер, многофункциональный душ, эротические (за отдельную плату) видеофильмы, меховое одеяло на кровати и вид на маленький парк с веселыми местными скворцами и заморскими эвкалиптами и мимозами.

Веселые шумные скворцы, устроившие свои гнезда под черепичной кровлей «Альбицин», в стенных отверстиях или дуплах эвкалиптов, самовыражались, как всегда, свистом, щелканьем, руладами и передразниванием своих пернатых собратьев; вдобавок они прекрасно освоили современный звуковой фон и включили в свой репертуар не только треньканье электронных игр, мелодичные клаксоны и хрипение частных транзисторов, но еще и звонки мобильного телефона, по которому Баумгартнер, как обычно, раз в три дня, вызывал Палтуса перед тем как улечься — и улечься довольно рано — в постель с книгой.

Затем на следующее утро он спустился — уже не с книгой, а с газетой, — на завтрак в пустой ресторан отеля. В этот ранний час здесь не было ни души. С кухни доносились приглушенные голоса и звон посуды, шорохи и мягкая беготня, в общем, совершенно неинтересные звуки; воздев очки на нос, он погрузился в чтение газеты.

Но вот, например, в настоящее время, то есть, несколькими неделями позже, Баумгартнер остановился в другом отеле, дальше на север, ближе к Англе, под названием «Мельер». Здесь вместо парка был двор, засаженный древними платанами, а в центре играл маленький фонтанчик, или, вернее, большая струя воды, которая, взмыв вверх, падала сама на себя с переливчатым кокетливым журчанием. Эти звуки обычно напоминают вялые снисходительные аплодисменты, но бывает, что они звучат более энергично и размеренно, как будто публика с энтузиазмом вызывает на сцену любимого артиста.

Баумгартнер ежедневно беседует по телефону со своей супругой, но сегодня их беседа, против обыкновения, затягивается. Баумгартнер подробно расспрашивает жену, записывает ее ответы на полях газеты и наконец отключает аппарат. Размышляет. Включив телефон снова, набирает номер Палтуса. Палтус тотчас отзывается. «Ну вот, — говорит ему Баумгартнер, — можно начинать. Первым делом возьмешь напрокат фургончик-рефрижератор, — слышишь, не большой грузовик, а именно фургончик». — «Без проблем, — отвечает Палтус, — а зачем нам рефрижератор?» — «Это не твоя забота, — говорит Баумгартнер. — Предположим, для того, чтобы сохранить температурный режим. Я дам тебе свой номер телефона в Париже, позвонишь мне, как только все наладишь, я завтра возвращаюсь на несколько дней». — «Ладно, — говорит Палтус, — все понял. Завтра все сделаю и сразу же звякну».

Но не пора ли уже Ферреру остановиться на чем-нибудь определенном? Неужто он намерен бесконечно коллекционировать жалкие похождения, исход которых — и исход нерадостный — ему заранее известен? Можно сказать, что теперь у него при первой же неудаче опускаются руки: после истории с «Extatics Elixir» он не стал разыскивать Беранжеру, а после эпизода с Бэбифоном даже не подумал снова встретиться с Соней. Уж не отчаялся ли он вконец?!

Как бы там ни было, пока что он свободен и решил наведаться к своему кардиологу. «Сейчас сделаем эхограммку, которую я тебе обещал, — сказал Фельдман, — ну-ка пройди сюда!» Кабинет был погружен в легкий полумрак, в нем мерцали три компьютерных экрана, слабо освещая висевшие на стенах три скверные репродукции, два антологических диплома, присужденных Фельдману иностранными медицинскими обществами, и одну фотографию в рамке под стеклом, запечатлевшую все семейство врача, включая собаку. Феррер разделся до трусов и лег на узкий стол, прикрытый голубой бумажной пеленкой; хотя в кабинете довольно тепло, его пробирает легкая дрожь. «Не напрягайся, ты мне мешаешь», — сказал Фельдман, вводя программу в свои машины.

Затем кардиолог начал прикладывать черный продолговатый предмет, нечто вроде электронного карандаша с кончиком, намазанным токопроводящим гелем, к разным точкам на теле Феррера — к шее, лобку, ляжкам, щиколоткам, уголкам глаз. Всякий раз, как «карандаш» прикасался к какой-нибудь из этих зон, звуки артериального давления громко и довольно зловеще отдавались в динамиках компьютеров, напоминая разом попискивание гидролокатора, резкие порывы северного ветра, лай бульдога-заики и лепет марсианина. Феррер лежал и слушал голоса своих артерий, которые синхронно воплощались на экранах в синусоиды с верхушками разной высоты.

Вся эта процедура длилась довольно долго. «Не блестяще, отнюдь не блестяще! Можешь вытираться», — подытожил Фельдман, стаскивая Феррера с его ложа и бросая ему лоскут голубой впитывающей бумаги, которой его пациент принялся стирать с себя липкий гель. «Весьма не блестяще! — повторил Фельдман. — Ясно, как день, что ты должен вести крайне размеренный образ жизни. Во-первых, соблюдать режим питания, который я тебе назначил. Во-вторых, уж извини за прямоту, но, будь любезен, не увлекайся траханьем». — «На этот счет можешь не волноваться», — ответил Феррер. «И еще одно, — продолжал Фельдман. — Тебе следует избегать воздействия крайних температур, понял? Не злоупотреблять ни холодом, ни жарой; я тебе уже говорил, что для таких людей, как ты, это смертельно опасно. Впрочем, — хохотнул он, — при твоем ремесле тебе это не грозит, а?» — «Ну разумеется», — ответил Феррер, так и не проговорившись о своем вояже на Крайний Север.

В настоящий момент стоит июльское утро, в городе довольно тихо, кругом царит климат невысказанного полутраура, а Феррер в одиночестве пьет пиво на террасе кафе у площади Сен-Сюльпис. Порт Радиум и площадь Сен-Сюльпис разделяет немалая дистанция — добрая полудюжина часовых поясов, и Феррер еще не вполне пришел в себя после перелета. Несмотря на советы Жан-Филиппа Реймона, он отложил назавтра тягостные заботы о сейфе и страховке, решив уладить оба дела где-нибудь в конце дня. А пока он сложил привезенные редкости в стенной шкаф и запер его на ключ, равно как и заднее помещение галереи, где стоял означенный шкаф. И теперь он отдыхает, хотя кто сейчас отдыхает по-настоящему?! — люди говорят и даже иногда верят, будто они отдыхают или собираются отдохнуть, но это всего лишь слабая надежда на отдохновение, а в глубине души все прекрасно понимают, что никакого отдыха нет и не будет, не может быть; просто когда человек устал, он заговаривает об отдыхе, вот и все.

Хотя Феррер сильно устал и все ему обрыдло, он не отказывает себе в удовольствии разглядывать женщин, так легко одетых по случаю теплой погоды и таких соблазнительных, что у него начинает покалывать в груди, в области левого подреберья. Что делать, так уж мы устроены: иногда вид окружающего мира настолько околдовывает, что забудешь и думать о себе самом. И Феррер любуется женщинами — как очень красивыми, так и не слишком. Ему ужасно нравится тот отсутствующий, слегка высокомерный властный взгляд, коим защищаются от чужих взоров очень красивые, но нравится также и тот отсутствующий, слегка растерянный, обращенный на асфальт под ногами взгляд, которым отгораживаются не слишком красивые, когда чувствуют, что их пристально разглядывают с террасы кафе всякие бездельники — разглядывают и оценивают, признавая, впрочем, менее неприятными для глаза, чем полагают они сами. Тем более что они тоже наверняка занимаются любовью, как и все прочие; в таких случаях их лица смотрятся совершенно иначе, это и слепому ясно, и тогда, может быть, даже иерархия, разделяющая женщин на очень красивых и не слишком, тоже нарушается. Однако не следует углубляться в сей предмет, Фельдман ему запретил.

В эту же самую минуту Палтус направляется пешком к огромной частной автостоянке, охраняемой бдительными сторожами и злыми собаками; стоянка находится за кольцевым бульваром, со стороны ворот Шамперре. По дороге Палтус чувствует, что здесь, на ходу, ему дышится легче, чем дома. Когда у него где-нибудь зудит, он рассеянно почесывается, но сама по себе ходьба ему скорее приятна, он мог бы долго шагать вот так, и он шагает. Минует небольшой скромный гаражик — верстаки, яма, три распотрошенные, каждая по-своему, машины, лебедка, ну, в общем, все как положено. За гаражом открывается вид на стоянку, которая явно специализируется на утилитарных машинах: грузовиках, тягачах и полу-тягачах. Сторож, сидящий в стеклянной будке с шестью экранами наблюдения и двумя пепельницами, полными окурков, выглядит маленьким и компактным, как батарейка, и приветливым, как наемный убийца. Палтус сообщает ему, что пришел за рефрижератором, который заказал накануне по телефону; сторож кивает, он в курсе, он подводит Палтуса к машине.

Это белый прямоугольный фургончик; его торчащие углы явно не позволяют ему разрезать воздух наподобие гоночного болида. Над кабиной установлен небольшой мотор, увенчанный круговой вентиляционной решеткой, немного похожей на гриль. Сторож отпирает задние дверцы и демонстрирует Палтусу просторный пустой кузов с металлическими стенками; в глубине валяются несколько пластмассовых канистр. Хотя кузов чист и наверняка промыт дезинфецирующей жидкостью «Karcher», он все-таки слегка пованивает застывшим салом, свернувшейся кровью, апоневрозом и ганглиями: фургон явно служил для перевозок мелкооптовых партий мяса.

Рассеянно выслушав инструкции сторожа относительно управления машиной, Палтус вручает ему часть денег, полученных от Баумгартнера, и садится за руль, а сторож открывает раздвижные ворота. Дождавшись, когда он удалится, Палтус извлекает из кармана пару резиновых хозяйственных перчаток высшего качества: зернистое покрытие со стороны пальцев и ладоней затрудняет скольжение, позволяя надежно захватывать предметы. Палтус натягивает их, включает сцепление и отъезжает. Ручка скоростей сперва чуточку туговата на заднем ходу, но вскоре она приходит в норму, и фургончик удаляется в направлении внешнего кольцевого бульвара, откуда мы выезжаем через Шатийонские ворота.

На площади Шатийонских ворот Палтус ставит фургон в двойной ряд, перед телефонной будкой. Он выходит из машины, набирает номер и произносит несколько слов. Похоже, он получает столь же краткий ответ, вслед за чем, недоуменно подняв брови, вешает трубку, оставив на ней несколько молекул собственной персоны — частичку ушной серы на верхней части, брызги слюны на нижней. Вид у него не очень-то убежденный. Можно даже сказать, слегка встревоженный.

Со своей стороны, Баумгартнер также кладет трубку, но его лицо не выражает ровно ничего. Однако он выглядит вполне довольным, подходя к окну своей квартиры: отсюда мало что видно; Баумгартнер отворяет окно: отсюда мало что слышно, — две птичьи трели, одна за другой, да отдаленный слабый гул автомобилей. Итак, он вернулся в Париж, в свою «студию» на бульваре Экзельманса, где напротив его окон нет жилых домов. Теперь ему остается только одно — ждать, убивая время перед окном, а когда стемнеет, убивая его перед телевизором. Но в настоящее время он стоит у окна.

Мощеный двор, засаженный липами и акациями, украшен небольшим палисадником и водоемом, в центре которого играет струйка воды, вообще-то вертикальная, но сегодня, по причине ветерка, несколько искривленная. Парочка воробьев, две-три сойки и дрозды оживляют своим щебетом деревья; им вторит светлый пластиковый пакет с надписью «Брикорама», запутавшийся в ветвях и надутый ветерком, точно парус; он дрожит и вибрирует, как живой, то посвистывая, то потрескивая, то шурша среди листвы. Под деревом валяется ржавый детский велосипед с вырванными тормозами. Три слабеньких фонарика по углам двора и три камеры видеонаблюдения, укрепленные над дверями каждой виллы, пристально созерцают эту маленькую панораму.

Хотя ветви липы заслоняют пространство между виллами, Баумгартнер смутно различает террасы, заставленные полосатыми шезлонгами и столами тикового дерева, балконы и широкие окна, причудливые телевизионные антенны. За виллами, вдали, высятся могучие жилые дома недавней постройки, но разница архитектурных стилей не оскорбляет взор: богато представленная здесь La Belle Epoque мирно соседствует с эпохой семидесятых, — деньги сглаживают конфликт поколений.

Обитатели этих вилл, точно сговорившись, все достигли возраста сорока пяти лет или около того и явно хорошо зарабатывают на жизнь в различных областях аудиовизуального бизнеса. Например, вон та корпулентная дама с массивными наушниками на голове, сидя в своем голубом кабинете, печатает на компьютере первичный текст передачи, которую Баумгартнер уже много раз слушал по утрам, часов в одиннадцать, на волне Радио Франции. А вот этот маленький рыжий человечек с рассеянным взглядом и застывшей улыбкой нечасто покидает свой шезлонг на террасе и наверняка работает кем-то вроде продюсера, судя по тому, что мимо этого шезлонга дефилируют, одна за другой, десятки юных девиц. А вот военная телекорреспондентка: эта как раз редко бывает дома, все больше в горячих точках — то у кхмеров, то у чехов, то в Йемене, то в Афганистане, где скачет между минами со своим спутниковым телефоном. Возвращаясь к себе, она закрывает ставни и отсыпается, приноравливаясь к разнице во времени, и Баумгартнер почти не видит ее, разве что на экране телевизора.

Но в данный момент он не видит никого из них. Еще утром на задах вьетнамского посольства несколько дипломатов в спортивных костюмах занимались, как и всегда, своим «тай-ши». Но сейчас там, за посольской оградой, не видать ничего, кроме баскетбольной корзинки, прибитой к дереву, кривых качелей и ржавого сейфа, завалившегося на спину у подножия высокой цементной стены, рядом с дырявым стулом. И почему-то кажется, будто там, за решеткой, климат более теплый, более влажный, чем снаружи, словно посольство источает азиатский юго-восточный зной.

Впрочем, Баумгартнер созерцает окружающий мир только с большого расстояния. Встречаясь с людьми, он прячется в свою скорлупу и ни с кем не здоровается, если не считать дантиста-пенсионера, который живет на первом этаже, сдавая ему второй, и которому он каждый понедельник вручает солидную сумму за студию. Они договорились о понедельной оплате, ибо Баумгартнер сразу же предупредил дантиста, что проживет здесь недолго и может выехать внезапно. И вот теперь он проводит большую часть времени в этой студии, в добровольном заточении и скуке, хотя ему отнюдь невредно было бы хоть изредка выходить и дышать свежим воздухом.

Но вот он как раз и выходит — за покупками, и — надо же! — именно в эту минуту военная корреспондентка, продрав глаза и зевая во весь рот, тоже выходит из ворот — небось, на какую-нибудь редакционную тусовку. Это одна из тех высоких блондинок, что раскатывают в маленьких «остинах»; ее машина, изумрудно-зеленого цвета с белой крышей и вмятиной на радиаторе, украшена целым созвездием штрафных квитанций на лобовом стекле, которые префект полиции — без сомнения, ее приятель — упразднит одним мановением руки. Дама ведь живет в богатом квартале, сплошь населенном знаменитостями, которые общаются с другими знаменитостями; и эти красивые богатые кварталы посещают немало фотографов — охотников за сенсациями.

А вот, кстати, и они, целых два — притаились в укромном местечке, у одного из порталов улицы Микеланджело, вооруженные громоздкими продолговатыми механизмами из серой пластмассы, напоминающими не столько фотоаппараты, сколько телескопы, или перископы, или ортопедические приспособления, или даже винтовки с оптическим прицелом и системой ночного видения. Оба папарацци на удивление молоды и одеты в майки и бермуды, словно собрались на пляж, однако лица их крайне серьезны, а объективы хищно нацелены на противоположный подъезд: наверняка ждут появления какой-нибудь суперзвезды под ручку с новым партнером. Баумгартнер из любопытства останавливается около парней и с минутку ждет вполне скромно, не проявляя чрезмерного любопытства, однако скоро его довольно решительно просят «не отсвечивать». Он не спорит и удаляется.

Поскольку делать ему абсолютно нечего, просто до ужаса нечего, он решает пройтись до небольшого кладбища в Отейле, в двух шагах отсюда; там захоронено немало англичан, баронов и капитанов кораблей. Некоторые надгробные памятники расколоты и заброшены, другие находятся в процессе реставрации, как, например, вот эта часовенка, украшенная статуями и надписью CREDO на фронтоне, — ее явно очистили и подготовили к побелке. Баумгартнер, не останавливаясь, проходит мимо могилы Делаэ — а впрочем, вдруг возвращается, чтобы поднять опрокинутый горшок с азалией, затем мимо безымянной могилы какого-то глухого, судя по надписи «От глухих друзей из Орлеана», затем мимо могилы Юбера Робера — «Почтительного сына, нежного супруга, заботливого отца и верного друга», как гласит надпись, ну и довольно.

Баумгартнер покидает кладбище и идет по улице Клода Лоррена к улице Микеланджело, где страстно ожидаемая суперзвезда как раз выходит из дома под ручку со своим новым партнером, и оба фотографа лихорадочно щелкают затворами, снимая нежную парочку. Партнер трепещет от счастья и блаженно улыбается, суперзвезда закрывает лицо и посылает фотографов куда подальше, а Баумгартнер, идущий с кладбища и погруженный в свои мысли, ничего этого не замечает и проходит мимо, ухитрившись попасть в объективы перед тем как войти в дом. Там он наливает себе стаканчик, снова глядит в окно и терпеливо ждет конца дня, который никуда не торопится и бесконечно долго удлиняет тени застывших предметов и растений, фонарей и акаций, до тех пор, пока все они, вместе с тенями, не погружаются в общую тень, и та размывает их контуры и краски, поглощает, выпивает, гасит, убирает из поля зрения; именно в этот момент и звонит телефон.

«Это я, — говорит Палтус, — все в ажуре». — «Ты уверен, что тебя никто не видел?» — беспокоится Баумгартнер. — «Еще чего! — отвечает Палтус. — Там, в заднем помещении, ни живой души. Да и в самой лавочке практически никого. Сдается мне, на современном искусстве не шибко-то заработаешь!» — «Молчи, кретин! — обрывает его Баумгартнер. — Ну, так что? Где сейчас „материал“?» — «На холоде, как и велено, — говорит Палтус. — А машинка стоит себе в боксе, который вы сняли, рядом со мной. Что дальше делать будем?» — «Завтра встречаемся в Шарантоне, — отвечает Баумгартнер. — Ты помнишь адрес?»

А Феррер в это время все еще сидит на солнышке с бокалом пива — сперва с одним, потом со вторым — и хотя он не покинул этот квартал на левом берегу, зато сменил питейное заведение. Теперь он расположился на перекрестке близ станции «Одеон», который, в общем-то, нельзя назвать идеальным местом отдыха, даром что всегда находятся люди, готовые променять свой покой на стаканчик спиртного: перекресток шумный, суматошный, сплошь забитый машинами и светофорами; кроме того, тут вечно гуляет холодный сквозняк с улицы Дантона. Однако летом, когда Париж слегка пустеет, на террасах кафе можно кое-как посидеть, красные огни светофоров мигают не так часто, машины гудят не так громко, и на оба входа станции «Одеон» открывается чудесный вид. Люди редкими стайками спускаются в метро или выходят оттуда, и Феррер разглядывает их, интересуясь в основном женской половиной, которая — по крайней мере, количественно, — сильно превосходит другую, мужскую.

Эта женская половина, как он заметил, также может быть разделена на две категории — тех, кто, почуяв на себе чужой взгляд, оборачивается при спуске в метро, и тех, кто, почуяв его, не оборачивается. Сам-то Феррер всегда оборачивается на женщин, пытаясь выяснить, к какой разновидности — оборотистых или не оборотистых — принадлежит данная особь. А выяснив, ведет себя соответственно обстановке, понимая, что бесполезно оборачиваться вторично на женщину, которая этого не делает.

Однако сегодня никто на него не оборачивается, и Феррер встает, чтобы идти домой. Поскольку свободных такси не видать — все едут с погашенными огоньками, — а погода располагает, не исключено, что он пойдет пешком. Это неблизко, но вполне реально, а ходьба, может быть, протрясет Ферреру мозги, еще слегка затуманенные долгим перелетом.

А заодно прояснит и его спутанные мысли о страховщике и торговце сейфами, которым нужно позвонить, о счете мастера по цоколям, с которым нужно поторговаться, о Мартынове, которого нужно опять слегка раскрутить ввиду того, что кроме него у Феррера сейчас не осталось известных художников, об освещении галереи, которое необходимо сменить для экспозиции северных сокровищ, и, наконец, о Соне — в самом деле, звонить ей или нет?

А тут еще город подбрасывает ему, по мере того, как он идет вперед, держа курс на Амстердамскую улицу и петляя по тротуарам между собачьими экскрементами, то субъекта в черных очках, что вытаскивает огромный барабан из белого «ровера», то девочку, во весь голос объявляющую матери, что при зрелом размышлении она выбрала фасон «трапеция», то двух молодых женщин, грызущихся меж собой из-за парковки машин на стоянке, откуда только что на полной скорости отъехал фургончик-рефрижератор.

Прибыв в галерею, Феррер вынужден сперва побеседовать с неким художником, который явился к нему по рекомендации Раджпутека и жаждет поделиться своими замыслами. Это молодой «артист-специалист-по-пластике», жизнерадостный и самоуверенный, у него куча друзей среди богемы, и проекты его так же банальны, как тысячи других. На сей раз вместо того чтобы вешать картины на стену, художник предлагает выжечь кислотой на этой самой стене местечко площадью 24x30 см и глубиной 25 мм. «Я выдвигаю идею, скажем так, отрицательного творчества, — возглашает художник. — Вместо того чтобы добавлять к толщине стены толщину картины, я, наоборот, вгрызаюсь в нее!» — «Да-да, очень интересно, — отвечает Феррер. — Но, видите ли, в данный момент я не работаю в этом направлении. Может быть, потолкуем об этом позже? Вот именно, несколько позже; оставьте мне свой каталог, я вам перезвоню». Отделавшись наконец от выжигателя стен, Феррер улаживает все прочие назревшие вопросы при содействии молодой женщины по имени Элизабет, которую он взял к себе на испытательный срок вместо Делаэ; эта особа анорексического вида явно кормится одними витаминами и работает временно, пока он не решит, нужна она или нет. Для начала он дает ей несколько мелких поручений.

Затем он садится на телефон и назначает встречу страховщику и торговцу сейфами; оба придут завтра. Еще раз изучает счет от мастера по цоколям, также звонит ему и обещает зайти на неделе. С Мартыновым поговорить лично не удается, он оставляет ему на автоответчике длинную речь, щедро оснащенную нотациями, восхвалениями и предостережениями, — короче говоря, выполняет священные обязанности галерейщика. Потом он долго обсуждает с Элизабет, как лучше установить освещение для выгодного показа северных экспонатов. Дабы яснее выразить свои мысли, Феррер предлагает сходить и принести сюда парочку этих предметов, чтобы более конкретно представить себе задачу: «Давайте-ка достанем, к примеру, кольчугу из моржовой кости и один из мамонтовых бивней, тогда вы сразу поймете, что я имею в виду, Элизабет». С этими словами он направляется в «ателье», отпирает его и… застывает на пороге: взломанная дверь шкафа зияет чернотой, внутри пусто. Да, сейчас явно не до того, чтобы размышлять — звонить Соне или нет.

Выставив два объемистых чемодана из студии, так тщательно прибранной, словно он собирался навсегда покинуть ее, Баумгартнер резко захлопнул за собой дверь. Подобно телефонному звонку или сигналу автоматического закрытия дверей в метро, этот тусклый сухой звук прозвучал на почти чистом «ля», которое сочувственно отозвалось в недрах «Бехштейна»; когда Баумгартнер удалился, призрак мажорного аккорда еще пятнадцать-двадцать секунд витал в студии перед тем как медленно затихнуть и бесследно растаять в воздухе.

Баумгартнер пересек бульвар Экзельманса и немного прошел вдоль Сены, затем свернул на улицу Шардон-Лагаша. В разгаре лета XVI округ казался еще более пустынным, чем обычно; улица Шардон-Лагаша в некоторых местах прямо-таки напоминала зону после атомного взрыва. На Версальском проспекте Баумгартнер вывел машину из огромного современного подземного гаража, снова направился к Сене и поехал вдоль линии скоростного метро, с которой свернул, не доезжая моста Сюлли. Очутившись на площади Бастилии, он взял направление на юго-восток, следуя по очень длинной Шарантонской улице до самого Шарантона. Таким образом, он пересек до диагонали весь XII округ, более людный в это время года, чем XVI, ибо здешнее население имело куда меньше возможностей уехать в отпуск, нежели тамошнее. На тротуарах виднелись главным образом представители третьего мира и третьего возраста, и те и другие крайне медлительные, одинокие и растерянные.

Добравшись до Шарантона, «фиат» юркнул направо, в тесную улочку, носившую имя не то Мольера, не то Моцарта, — Баумгартнер вечно забывал, кого именно из них двоих, но знал, что она пересекается с другой скоростной линией метро, ведущей к маленькой промзоне вдоль Сены. Здесь тянутся ряды складов, металлических гаражей и прочих помещений; на некоторых написаны — от руки или малярным пистолетом — названия фирм. Обозначенные на большом панно лозунгом «Гибкость на службе у Логистики», здесь и в самом деле имеются многочисленные складские помещения, сдающиеся внаем, площадью от двух до тысячи квадратных метров. Тут же расположены два-три вполне тихих заводика, работающих, судя по всему, в четверть силы, а также очистная станция, и все это находится по бокам шоссе, явно не имеющего названия.

Это место еще более пустынно, чем другие кварталы в летний период; кроме того, здесь тихо, почти как на кладбище: лишь изредка можно различить какие-то смутные звуки или отзвуки, неведомо откуда взявшиеся. Вероятно, в другое время года тут выгуливают собак две-три пожилые пары. Возможно также, что некоторые инструкторы автошколы заприметили это местечко и освоили его, ввиду полного отсутствия движения, чтобы обучить здесь, без всякого риска автокатастрофы, своих питомцев; иногда какой-нибудь велотурист, взвалив на плечо двухколесного друга, пересекает этот участок, направляясь к узкому мостику через Сену, ведущему в сторону Иври. С этого мостика видны другие многочисленные мосты, там и сям разбросанные по реке. Как раз в точке слияния Сены и Марны высится огромный торговый комплекс, а какой-то отважный китаец дерзнул возвести здесь же отель в маньчжурском стиле — на краю реки и разорения.

Но сегодня тут ничего и никого не видать. Только перед одним из складских боксов стоит фургончик-рефрижератор, и только Палтус сидит за рулем этого фургончика, оборудованного системой «Термо-Кинг». Баумгартнер поставил свой «фиат» параллельно фургончику и опустил стекло, не выходя, однако, из машины и предоставляя Палтусу выйти из своей. Что тот и делает, охая и сетуя на жару. Он обильно потеет, и это усугубляет его общий неприглядный вид: волосы слиплись в жирную взъерошенную массу, испарина проступает на дешевой рекламной майке, и без того заляпанной грязными пятнами, жирные струйки пота бороздят лицо, как предвестие морщин.

«Порядок, — говорит Палтус, — ящики здесь. Что дальше?» — «Перенесешь их внутрь, — отвечает Баумгартнер, протягивая ему ключ от склада. — Сложишь все, только, смотри, поаккуратнее, не швыряй!» — «Это по такой-то жаре?!» — стонет Палтус. «Переноси!» — повторяет Баумгартнер.

Сидя за рулем и непрерывно озираясь, чтобы проверить, не следят ли за ними, Баумгартнер натягивает пару тоненьких сафьяновых перчаток, прошитых льняной ниткой; одновременно он бдительно приглядывает за переноской контейнеров в бокс. Жара и в самом деле кошмарная, ни одного дуновения ветра, и Палтус буквально обливается потом. Его мускулы, расслабленные наркотиками, все-таки слегка вздуваются под грязной майкой, и Баумгартнеру это не нравится, ему не нравится смотреть на это и не нравится то, что он тем не менее на это смотрит. Закончив работу, Палтус подходит к «фиату». «Готово, — рапортует он. — Желаете взглянуть? Надо же, вы надели перчатки!» — «Такая погода. Такая жара. Таков уж я, — отвечает Баумгартнер. — Дерматоз, ничего не попишешь. Не обращай внимания. Ты точно все сгрузил?» — «Точно», — заверяет Палтус. «Дай-ка я гляну на всякий случай», — говорит Баумгартнер и, выйдя из машины, проверяет содержимое бокса.

Затем, подняв голову и нахмурившись, говорит: «Одного не хватает!» — «Одного чего?» — спрашивает Палтус. «Одного контейнера, — отвечает Баумгартнер. — Я его здесь не вижу». — «Да вы шутите! — восклицает наркоман. — Их было семь при отъезде и здесь их тоже семь. Все в порядке!» — «Ну вот что, — говорит Баумгартнер, — проверь-ка в глубине фургона, ты наверняка забыл его там».

Палтус скептически пожимает плечами и поднимается в фургон; Баумгартнер тотчас захлопывает за ним дверцы. Изнутри слышится голос Палтуса, сперва веселый, потом изменившийся, потом испуганный. Баумгартнер крепко запирает дверцы, обходит фургон и садится за руль.

Здесь, в кабине, голос молодого человека не слышен. Баумгартнер сдвигает влево маленькую заслонку над сиденьем и смотрит в квадратное окошечко, позволяющее водителю обозревать термоизолированное пространство кузова. Окошечко маленькое, чуть больше спичечного коробка, оно позволяет лишь заглянуть внутрь, в него даже руку просунуть невозможно.

«Ну вот, — говорит Баумгартнер, — теперь все кончено». — «Погодите, — кричит Палтус, — что значит „кончено“? Не шутите так, пожалуйста!» — «Кончено — значит, кончено, — повторяет Баумгартнер. — Ты наконец оставишь меня в покое». — «Да я вас никогда и не беспокоил, — ноет Палтус. — Ну выпустите же меня!» — «Не могу, — отрезает Баумгартнер, — ты мне мешаешь. Ты вполне способен мне помешать и ты мне мешаешь». — «Выпустите меня сейчас же! — орет Палтус. — Все равно об этом узнают, и у вас будут неприятности!» — «Не думаю, — усмехается Баумгартнер. — Ты забыл, что у тебя нет никакого социального статуса. Кто же будет тебя искать? Тебя даже полиция не хватится. Никто с тобой не имеет дела, кроме твоего дилера, а уж он точно не станет поднимать шум. Так кто же заметит отсутствие человека, который и так, можно сказать, не существовал? В общем, веди себя тихо, все кончится очень быстро, ты и не заметишь: из тепла в холод, вот и все».

«Нет, нет! — возопил Палтус, — кончайте шутить, прошу вас!» В отчаянии, не найдя других аргументов, он попытался сыграть на самолюбии Баумгартнера: «Боже, какой мелкий банальный трюк! Так убивают людей только в мыльных операх, это пошло и не оригинально». — «Да, не оригинально, — согласился Баумгартнер, — но я как раз сторонник мыльных опер. Это такое же искусство, как и все прочие. И вообще, хватит болтать!»

Он герметически закрыл окошечко, включил мотор и привел в действие компрессор. Все знают термодинамический принцип работы изотермических машин в частности, и рефрижераторов вообще: между стенками камеры циркулирует газ, поглощающий тепло внутри данного помещения. Благодаря небольшому моторчику, установленному над кабиной, и компрессору, осуществляющему циркуляцию газа, это тепло обращается в холод. Такие фургоны делятся на два типа — с температурным режимом +5 градусов и -18. Именно этот последний Баумгартнер и заказал в гараже два дня назад по телефону.

Исчезновение сокровищ явилось для Феррера тяжкой утратой. Финансирование экспедиции на Крайний Север — а он вложил в нее массу денег! — завершилось полным крахом и дефицитом средств. Как назло, в это время конъюнктура была хуже некуда, наступил мертвый сезон, в галерее ничего не продавалось, и, разумеется, именно теперь на Феррера накинулись все кому не лень — заимодавцы, чтобы напомнить о своем существовании, художники, чтобы он произвел с ними расчет, банкиры, чтобы выразить сомнения в его платежеспособности. Затем, к концу лета, как и ежегодно, Ферреру грозили потоки всяческих требований налогов, взносов и отчислений, угрозы фискальной кары, продление договора об аренде помещения, заказные письма из муниципалитета и прочее, и прочее. Феррер начинал чувствовать себя, как загнанный зверь.

Но прежде всего следовало заявить о пропаже. Обнаружив взлом, Феррер позвонил в комиссариат IX округа, и через час к нему прибыл вконец замотанный офицер уголовной полиции. Он констатировал пропажу, зарегистрировал жалобу потерпевшего и спросил название его страховой компании. «Видите ли, — ответил Феррер, — дело в том, что эти вещи не были еще застрахованы. Я как раз собирался это сделать, но…» — «Вы что, полный идиот?» — грубо прервал его полицейский, Он облил Феррера презрением, заверил, что шансы найти украденное практически равны нулю. Разъяснил, что преступлении такого рода раскрываются весьма редко, ибо контрабанда произведений искусства организована превосходно, — поиски могут длиться годами. Конечно, полиция сделает все от нее зависящее, но надежды на успех почти нет. «Я пришлю вам кого-нибудь из сыщиков, — закончил полицейский, — может, он и найдет какие ни на есть следы. А вы пока ничего здесь не трогайте».

Сыщик явился спустя несколько часов. Он представился не сразу, а сперва побродил по галерее, изучая экспонаты. Это был маленький близорукий человечек с белокурыми, тонкими, как пух, волосами и не сходящей с лица улыбкой; он словно бы и не торопился приступить к работе. Феррер принял было его за потенциального покупателя и подошел с вопросом: «Месье интересуется современным искусством?» В ответ тот предъявил ему свое удостоверение — офицер уголовной полиции Поль Сюпен. «Наверное, интересная у вас работа», — заметил Феррер. «Да ведь я, знаете ли, всего лишь лабораторная крыса, — ответил тот. — Сижу за микроскопом, а вокруг ничего не вижу. Но, в общем-то, вы правы, все это очень интересно». Войдя в «ателье», он открыл чемоданчик, где лежал классический набор сыщика — фотоаппарат, склянки с прозрачными растворами, порошки и кисточки, резиновые перчатки. Феррер наблюдал за ним до конца процедуры. Он был совершенно убит, ему необходимо было встряхнуться и прийти в себя, а жара все набирала обороты.

Лето тянулось нескончаемо долго, как будто зной сделал время резиновым; казалось, раскаленные молекулы воздуха, трущиеся друг о дружку, тормозят его ход. Большинство активного населения столицы разъехалось в отпуска. Париж опустел, и в нем стало легче передвигаться, но зато труднее дышать: застывшая атмосфера была насыщена токсичными газами, как бар перед закрытием — табачным дымом. Городские власти пользовались запустением, чтобы ремонтировать дороги, и всюду, куда ни глянь, рычали отбойные молотки, вертелись бетономешалки, двигались катки, дымились на солнце пирамиды свежего асфальта. Феррер не обращал на это ни малейшего внимания — у него хватало других забот, он колесил по Парижу на такси от банка к банку, пытаясь — впрочем, без особого успеха — занять денег и уже подумывая, не заложить ли ему галерею. Вот в таком-то состоянии он и прибыл однажды к одиннадцати часам утра в сумасшедшую жару, на улицу 4-го Сентября.

Улица 4-го Сентября очень широка, очень коротка и откровенно пахнет деньгами. Она застроена однотипными домами эпохи Наполеона III, где размещаются банки, международные и национальные, а также страховые компании, посреднические и адвокатские конторы, службы временной занятости, редакции финансовых журналов, бюро обмена валюты, кабинеты экспертов, агентов по торговле недвижимостью и жилищных синдикатов, лавки нумизматов и жалкие остатки «Лионского кредита». Единственное кафе на углу носит название «Аджио». Здесь разместились также польская авиакомпания, ксерокс, турагентства, салоны красоты, чемпион мира по стрижке и мемориальная доска некоего бойца Сопротивления, погибшего за Францию в возрасте девятнадцати лет («Вспомните!»)

Кроме всего прочего, на улице 4-го Сентября имеются тысячи квадратных метров офисов — уже отремонтированных и сдающихся или еще недостроенных. Здесь под пристальным оком электронного наблюдения потрошат старинные дома, сохраняя их фасады, колонны, кариатиды и лепные головы над подъездами; внутренность же переоборудуют в соответствии с требованиями современных рабочих помещений — просторных, с большими окнами двойного остекления, с хорошим обзором — дабы они способствовали дальнейшему накоплению капиталов; как и повсюду летом в Париже, здесь суетятся строители в касках — изучают чертежи, жуют бутерброды, переговариваются по рации.

Это был уже шестой банк, который Феррер посетил за последние два дня, чтобы сделать заем, и опять он вышел с пустыми руками, с влажными руками, оставлявшими темные отпечатки на документах, коими он запасся для своего дела. Но дело не выгорело; лифт привез Феррера на первый этаж и выпустил в огромный пустой холл, обставленный диванчиками и низкими столиками. Пересекая это безлюдное пространство, Феррер почувствовал, что у него нет ни желания, ни сил идти домой, во всяком случае, сразу же, и решил присесть на диванчик, чтобы передохнуть. Устал ли он вконец, потерял ли надежду, отчаялся ли? И в чем это выражается физически? Ну, например, в том, что он не снимает пиджак, хотя стоит адская жара; в том, что он пристально разглядывает пыль на своем рукаве, не делая ни малейшей попытки стряхнуть ее; что не отводит прядь волос, упавшую ему на глаза, но, главное, абсолютно не реагирует на женщину, проходящую в эту минуту через холл.

А принимая во внимание внешность женщины, это более чем странно. По логике вещей, Феррер, каким мы его знаем, просто не мог не выказать к ней интереса. Это была высокая стройная молодая особа, сложенная, как античная статуя, с изящно очерченным ртом, светло-зелеными миндалевидными глазами и медно-рыжими вьющимися волосами. Она носила туфли на высоких каблуках и черный ансамбль свободного покроя, низко вырезанный на спине, с блестящими галунами на плечах и бедрах.

Когда она проходила мимо Феррера, любой другой мужчина (да и сам он в нормальном состоянии) счел бы этот наряд годным лишь на то, чтобы немедленно совлечь его с красавицы — да что там «совлечь», просто сорвать! А голубая папка, которую она держала подмышкой, и авторучка, задумчиво прижатая к губкам, казались всего лишь мелкими аксессуарами, чистой проформой: дама выглядела героиней крутого эротического фильма во время пролога, где актеры мелют всякую чепуху, пока не дошло до дела и атмосфера не накалилась. Однако удивляло другое: она была совершенно не накрашена. Феррер как раз успел констатировать эту деталь — чисто машинально, придав ей не больше значения, чем убранству холла, и вдруг его охватила такая дикая слабость, словно его разом и напрочь лишили воздуха.

Ему почудилось, будто на его голову, плечи и грудь внезапно обрушился груз в полтонны весом. Он ощутил во рту едкий металлический вкус сухой пыли и, судорожно захлебнувшись ею, начал чихать, икать, давиться рвотой. Тщетно пытался он двинуться, крикнуть, сделать хоть что-нибудь: руки его как будто были скованы невидимыми наручниками, горло — удушьем, а рассудок — ужасом неминуемой близкой смерти. Потом острая боль пронзила ему грудь, все тело, от ключиц до паха, от пупка до плеч, особенно безжалостно впившись в руку и ногу слева, и он увидел, что падает с диванчика, а пол несется ему навстречу — очень быстро и в то же время невыносимо медленно, как бывает в страшном сне. Он рухнул наземь, чувствуя, что не в силах шевельнуться; потеряв равновесие, он через миг потерял и сознание, неизвестно, надолго ли, но совершенно точно после того, как вспомнил о предупреждении Фельдмана насчет воздействия крайних температур на коронарные сосуды.

Впрочем, он довольно быстро пришел в себя, хотя и не мог еще произнести ни слова; забытье напоминало не черный экран выключенного телевизора, нет, — скорее сознание его действовало на манер камеры, выпавшей из рук убитого оператора: она продолжает снимать то, что находится перед ее объективом — угол комнаты, паркет, отставший плинтус, часть батареи, засохшую каплю клея на ковре. Он решил приподняться, но тут же тяжело рухнул обратно на пол. Вероятно, кроме дамы в черном, к нему сбежались еще какие-то люди, так как он смутно сознавал, что над ним склонились, что с него стаскивают пиджак, переворачивают на спину, ищут ближайший телефон, а вскоре подоспела и Служба спасения.

Красивые молодые люди, мускулистые, невозмутимые и внушающие полное доверие, были одеты в зеленовато-голубую форму с кожаными прибамбасами и альпинистскими карабинами на поясах. Они бережно уложили Феррера на носилки и точными движениями вдвинули носилки в фургон, на котором приехали. Теперь Феррер чувствовал себя в безопасности. Он еще не уразумел, что все это весьма напоминает февральское происшествие, только в худшем варианте, и собрался было заговорить, но ему вежливенько приказали помалкивать до самой больницы. Что он и сделал. А затем опять провалился в беспамятство.

Когда Феррер вновь открыл глаза, то увидел вокруг себя сплошную белизну, как в добрые старые времена своей северной экспедиции. Он покоился на одноместной регулируемой кровати с жестким матрасом, туго запеленутый в простыни и совершенно один в маленькой комнатке; единственным цветовым пятном среди всей этой белизны была отдаленная изумрудная крона дерева, чей абрис четко вырисовывался на небе в квадратной оконной раме. Все же остальное — простыни, покрывало, стены комнаты и небо — было одинаково белым. Отдаленное дерево — дерзкая зеленая нота в этом белом безмолвии — могло быть одним из тридцати пяти тысяч платанов, семи тысяч лип или тринадцати тысяч пятисот каштанов, произрастающих в городе Париже. Впрочем, оно с тем же успехом могло относиться и к тем неприкаянным представителям растительного мира, которые встречаются на последних городских пустырях и зовутся незнамо как, да и вообще сомнительно, есть ли у них имя, — может, это просто гигантские сорняки-мутанты. Хотя дерево находилось явно далеко, Феррер все же попытался определить его породу, но даже это легкое усилие привело его в изнеможение, и он закрыл глаза.

Когда он снова открыл их — не то пять минут спустя, не то на следующий день, — декорации были прежними, но на сей раз Феррер поостерегся изучать древесные породы. Трудно сказать, вынуждал ли он себя ни о чем не думать или просто был не в состоянии заниматься мыслительной деятельностью. Но он тут же ощутил, а потом и смутно различил некое маленькое чужеродное тело, прицепленное к его носу и заставлявшее его слегка косить; он решил потрогать и изучить этот предмет, однако правая рука не слушалась. Присмотревшись, он выяснил, что эта самая рука привязана к кровати и в нее воткнута толстенная игла для переливания крови, закрепленная на коже широким прозрачным пластырем. Теперь Феррер начал понимать, что происходит, и лишь для проформы ощупал левой рукой проводок, воткнутый ему в ноздри: это был кислородный аппарат. В тот же миг открылась дверь, пропустив в палату молодую женщину — также в белом, зато чернокожую; взглянув на Феррера, она вышла и обратилась к кому-то в коридоре — вероятно, к санитарке, — с просьбой сообщить доктору Саррадону, что номер 43 проснулся.

Оставшись в одиночестве, Феррер возобновил свои робкие попытки идентифицировать дерево вдали, но снова не добился успеха, хотя и не заснул после: а это тоже успех. Тем не менее, он крайне осторожно, лишь чуточку повернув голову, оглядел все, что стояло у его изголовья, а стояли там всевозможные аппараты на жидких кристаллах, экраны и счетчики, фиксирующие работу его сердца: дрожащие, непрерывно меняющиеся цифры, бегущие слева направо синусоиды, и одинаковые и изменчивые, как морские волны. Там же стоял телефон и висела кислородная маска. Феррер осмотрел все это и окончательно смирился со своим несчастьем. За окном день клонился к вечеру, преображая белизну палаты в песочно-серую хмарь, а зелень дальнего дерева сперва в цвет старой бронзы, а затем в цвет старого вагона. Наконец дверь отворилась, и вошел доктор Саррадон собственной персоной, носивший черную, чрезвычайно густую бороду, бутылочно-зеленый халат и до смешного маленькую шапочку того же оттенка: таким образом, зеленый цвет сохранил свои позиции.

Занимаясь осмотром пациента, Саррадон сообщил, что после того как больного срочно доставили в больницу, ему пришлось сделать множественное шунтирование под наркозом; операция прошла великолепно. И в самом деле: когда сестра откинула простыни и начала менять ему повязки, Феррер обнаружил длиннющие швы вдоль левой руки и левой ноги, а также посреди грудной клетки. Швы были красивые — первоклассная работа! Они напоминали тонкую оборочку английского кружева времен Ренессанса, или шов на женском чулке — с изнанки, или строчку, написанную мелким ровным почерком.

— Порядок! — констатировал врач, кончив осмотр. — Заживает неплохо, — добавил он, просматривая температурные листки, висевшие в ногах кровати, пока сестра облачала Феррера в пижаму, воняющую жавелевой водой. По словам Саррадона, ему придется еще два-три денька провести в отделении интенсивной терапии, после чего он будет переведен в обычную палату. Откуда сможет выйти через пару недель. Посещения разрешены. Тем временем за окном стемнело.

На следующее утро Феррер и в самом деле почувствовал себя немного лучше и начал раздумывать, кому бы из знакомых сообщить о своем положении. Он сразу же отмел кандидатуру Сюзанны, которая уже полгода не давала о себе знать и вполне могла не откликнуться на его призыв. Предпочел также не беспокоить родных: они давно уже превратились в разрозненный отдаленный архипелаг, мало-помалу затопляемый волнами жизни. По правде говоря, больше у него особенно никого и не было; Феррер решил, что нужно хотя бы позвонить днем в галерею. Правда, Элизабет уже привыкла к его неожиданным кратким отлучкам и теперь сама отпирала галерею и улаживала текущие дела, но ей все же не мешало бы знать, где он находится. Впрочем, это не к спеху. И вообще следовало бы закрыть галерею до его выздоровления — все равно мертвый сезон. Да, завтра он скажет ей об этом. Феррер уже собрался было соснуть, как вдруг сестра неожиданно объявила, что к нему пришли. Феррер машинально попробовал привстать на своем ложе, но убедился, что не способен на это, слишком слаб.

И тут вошла молодая женщина, узнать которую ему было тем более трудно, что со времени их первой встречи на улице 4-го Сентября она успела переодеться и теперь носила топик в желто-голубую полоску и юбку более интенсивного голубого цвета, с разрезом чуть ли не до талии. А еще — туфли на плоской подошве. Одна из бретелек топика упрямо норовила соскользнуть вниз. Однако женщина была все так же мало накрашена. После нескольких секунд неловкости Феррер наконец признал ее. Он чувствовал себя крайне непрезентабельным в больничной пижаме и машинальным жестом попытался хотя бы пригладить волосы, местами склеенные липким раствором во время энцефалографии, сделанной, видимо, после его доставки в больницу.

Несмотря на падающую бретельку, высокий разрез юбки и общий вид молодой женщины, явно способный вызвать определенного рода интерес, Феррер сразу же инстинктивно почувствовал, что между ними ничего не будет. И так же, как он созерцал, едва поднимая веки и борясь со слабостью, медсестер, чисто теоретически размышляя, есть ли под их халатами еще что-нибудь текстильное, так и эта посетительница волновала его не больше, чем, скажем, монахиня-визитандинка; кстати, в этом отсутствии макияжа и впрямь было что-то монашеское. А может, он невольно осознал, что она слишком хороша для него, такое тоже бывало, но нет, скорее всего, просто она не в его вкусе.

Незнакомка объявила, что посидит пять-десять минут, не более, что она всего лишь хотела узнать, как он себя чувствует, а адрес узнала от парней из Службы спасения. «Ну вот, мои дела, как видите, неплохи», — ответил Феррер с бледной улыбкой, за неимением лучшего вяло указывая на капельницу и кислородную маску. Затем они побеседовали о разных пустяках; женщина явно была несловоохотлива и все жалась к двери, словно каждую минуту собиралась выйти. Перед уходом она спросила, не желает ли он, чтобы она навестила его еще раз. Он согласился, но крайне неохотно; он не понимал, что ей нужно, этой девице, зачем она утруждает себя визитами к нему.

Все три дня, что Феррер проведет в отделении интенсивной терапии, молодая женщина будет навещать его, всегда днем, в одно и то же время, проводя в палате не более четверти часа. В первый день она расположится в массивном потертом кресле из пластика, которое придвинет к постели. Затем, встав, она задержится еще на минутку у окна, теперь открытого и по-прежнему обрамляющего далекое дерево, откуда вдруг звонко щебетнет птица, взбудоражив изумрудную листву. На второй и третий дни женщина сядет в ногах кровати, и впрямь слишком туго заправленной; все время, что она просидит там, Феррер не посмеет шевельнуться и будет лежать недвижно, боязливо поджав пальцы ног под жесткой, как брезент, простыней.

Но на третий день, перед тем как посетительница уйдет, он все-таки спросит ее имя. Элен. Ага, Элен, ну хорошо. Совсем неплохое имя. Чем же она занимается в жизни? И женщина слегка запнется перед тем как ответить.

Тем временем Баумгартнер пытается запарковать свою машину перед большим отелем на берегу моря, в местечке под названием Мимизан-Пляж, на северо-западе Атлантических Пиренеев, на границе территории, которую он за последние недели исколесил вдоль и поперек. Отель не очень-то шикарный, но в разгар сезона трудновато найти что-нибудь приличное, — даже и эта гостиница уже полна под завязку, и его просторная стоянка пестрит иностранными номерами; Баумгартнер хвалит себя за то, что догадался забронировать номер.

Итак, он медленно едет по дорожкам стоянки, то и дело встречая пары и целые семьи в коротких пестрых одежках, спешащие к морю. Солнце нещадно палит прямой наводкой, асфальт плавится под ногами, и дети, идущие босиком, подпрыгивают и визжат. Свободных мест на стоянке нет, ни одна машина не отъезжает и еще долго не отъедет, Баумгартнер мог бы и занервничать, но он никуда не спешит, напротив, — поиски парковки разрешают ему убить время. При этом он старательно избегает мест с пиктограммами, изображающими инвалидное кресло. Не то чтобы Баумгартнер был так уж привержен гражданскому долгу или питал сочувствие к инвалидам, нет; скорее им движет инстинктивный страх каким-то образом заразиться от них этим несчастьем и самому оказаться в положении калеки.

Пристроив наконец свой «фиат», Баумгартнер вытаскивает из багажника чемодан и направляется к гостинице. Ее фасад, вероятно, только что перекрасили: кое-где по углам еще видны свежие подтеки, а в холле царит острый крепкий запах известки — так пахнет свернувшееся молоко. Да и вокруг здания можно увидеть следы недавней стройки — грязная целлофановая пленка в контейнерах, стоящих по углам автостоянки, доски с кляксами цемента и прочий мусор. Портье, которого словно тоже затронул ремонт, украсив его лоб созвездием красных пятен, лихорадочно скребет правое плечо, отыскивая в книге бронь Баумгартнера.

Номер темноват и неуютен, мебель — шаткая и колченогая — выглядит ненастоящей, как театральный реквизит, продавленная кровать напоминает гамак, а занавеси не совпадают по размеру с окнами. Над диванчиком, жестким даже на вид, красуется мерзкая литография с изображением нескольких цинний, но Баумгартнера все это не интересует: он идет прямо к телефону, бросая свой багаж на ходу, как попало, снимает трубку и набирает номер. Вероятно, линия занята, ибо он с недовольной гримасой вешает трубку, скидывает пиджак и бродит вокруг чемодана, не открывая его.

Через несколько минут он идет в ванную, чтобы помыть руки; любое прикосновение к кранам вызывает громоподобную пляску Святого Витта всей водопроводной системы отеля. На обратном пути Баумгартнер скользит и оступается на мокром кафеле. В номере он первым делом раздвигает портьеры и, выглянув наружу, констатирует, что окно выходит в нечто вроде колодца, душного и темного колодца, смехотворно узкого и, вдобавок, закупоренного сверху грязным стеклом. Это уж слишком; Баумгартнер, снова успевший вспотеть, берется за телефон, звонит портье и требует другую комнату. Портье, все еще продолжая чесаться, указывает ему единственный свободный номер этажом выше, однако никто из обленившегося персонала гостиницы и не думает заниматься багажом клиента, и ему приходится самому тащить свой чемодан по лестнице на новое место жительства.

Этажом выше сцена повторяется один к одному: Баумгартнер вновь пытается дозвониться, но линия по-прежнему занята. Он опять готов занервничать, но вовремя успокаивается, открывает чемодан и раскладывает свои пожитки в темном шкафу и еловом комодике. Затем осматривает новую комнату, в точности повторяющую убранство прежней, разве что циннии на литографии сменились крокусами. Зато окно теперь выходит на угол автостоянки, так что в номер кое-как проникает солнце; вдобавок, Баумгартнер сможет теперь наблюдать за своей машиной.

«Я тоже врач, — ответит ему Элен с запинкой, — правда, не совсем. Впрочем, теперь уже и не врач — я хочу сказать, что больше не работаю по специальности». Выяснилось, что она никогда и не занималась лечебной практикой, предпочитая неиссякающей череде пациентов область фундаментальных исследований, да и ту забросила два года назад, получив сперва наследство, а затем алименты. Последний раз она работала в больнице Сальпетриер, в отделении иммунологии. «Я искала антитела, рассчитывала их количество, пыталась выяснить, на что они похожи, изучала их активность, понимаете?» — «Да, конечно, мне кажется, понимаю», — промямлил Феррер, успевший к тому времени, подобно Баумгартнеру и согласно указаниям Саррадона, сменить местоположение, переехав на два этажа ниже.

Новая палата походила на прежнюю, будучи, однако, раза в два просторнее, так как здесь стояли три кровати. Медицинских аппаратов было поменьше, стены окрашены в светло-желтый цвет, а в окне наблюдалось уже не дерево, а совершенно неинтересное кирпичное здание. Один из соседей Феликса Феррера — тот, что слева, уроженец Арьежа, — отличался могучим телосложением и находился, по крайней мере внешне, в прекрасной форме; Феррер так и не понял, зачем он здесь лежит. Второй — хилый, но зоркий бретонец с повадками ученого-атомщика — с утра до вечера читал журналы и страдал аритмией. Посещали их довольно редко: пару раз наведалась мать аритмика (неразличимый шепот, никакой информации), один раз брат арьежца (звонкоголосый отчет о потрясном матче, минимум информации). В остальное время общение Феррера с соседями сводилось к пререканиям по поводу выбора программы телевидения и громкости звука.

Элен навещала его ежедневно, но Феррер по-прежнему вел себя крайне сдержанно, не выказывая никакой радости, когда она входила в палату. Не то чтобы он питал к ней предубеждение, — просто его мысли были заняты другим. Зато его соседей первое появление Элен буквально ошеломило. И в следующие дни они глядели на нее с растущим вожделением, каждый на свой лад: арьежец — не скрывая нежных чувств и рассыпаясь в комплиментах, бретонец — исподволь, но многозначительно. Однако даже восхищение соседей не вызывало у Феррера желания следовать их примеру — вы понимаете, что я хочу сказать: вот вы не желаете какую-нибудь особу, но другая особа, желающая ее вместо вас, внушает вам мысль, или стремление, или даже приказ возжелать эту первую особу, такие вещи иногда происходят, это общеизвестно, но в данном случае — увы! — этого не происходило.

Однако это довольно удобно — иметь при себе человека, который о вас заботится, может сделать какие-нибудь покупки, принести свежую газету (ее затем передаешь бретонцу). Если бы в больнице разрешались цветы, Элен, вероятно, носила бы и их. При каждом посещении она справлялась о самочувствии Феррера, изучала профессиональным оком кривые и диаграммы, висевшие у его кровати, но тематика их разговоров не выходила за эти клинические границы. Если не считать сообщения о прежней специальности, она ни словом не поминала свое прошлое. Скупые сведения о получении наследства и алиментов, в принципе способные многое раскрыть в плане ее биографии, тем не менее, не получили дальнейшего развития. Да и у самого Феррера ни разу не возникло желания рассказать ей свою жизнь, которая — особенно в последнее время — отнюдь не казалась ему достойным предметом беседы или зависти.

В первое время Элен ходила в клинику так, словно выполняла свой долг, добровольно взятую на себя миссию посетительницы, и Феррер, втайне дивясь этому, все-таки не осмеливался спросить, зачем ей это нужно. Она держалась бесстрастно, почти холодно и, даже проявляя любезность, не давала никакого повода к фамильярности. Тем более что любезность — это далеко не все, она не способна пробудить вожделение. И тем более что Феррер, истомленный болезнью, с ужасом ожидающий разорения, боящийся врачей куда меньше, чем банкиров, находился в состоянии перманентного беспокойства, отнюдь не располагавшего к обольщению. Конечно, он не слепой, конечно, он прекрасно видит, что Элен красотка, но смотрит на нее, будто сквозь пуленепробиваемое стекло. Их отношения либо слегка абстрактны, либо слишком конкретны и не допускают никаких чрезмерно нежных чувств. Это и угнетает, и вместе с тем успокаивает. Вскоре Элен, видимо, сама поняла ситуацию и смирилась с ней, ибо стала наносить визиты куда реже — раз в два-три дня.

Но три недели спустя, когда Феррер, согласно вердикту врача, должен был выписываться, именно Элен предложила проводить его домой. Выписка происходит в один из вторников, к полудню. Феррер еще слаб, и ноги у него дрожат, когда он идет к выходу с маленькой сумкой в руке. Элен ждет его, они берут такси. И Феррер, поистине неисправимый Феррер, не обращая внимания на свою молчаливую спутницу, уже любуется девушками на тротуарах из окна такси, которое доставляет его домой, вернее, к дому, куда Элен не входит. Но, разумеется, учтивость велит — и это самое меньшее, что он может сделать, — пригласить ее поужинать завтра, или послезавтра, или на неделе, ну, в общем, в ближайшее время; Феррер это хорошо понимает. Лучше всего завтра (чтобы скорее отделаться), а что касается ресторана, то, поколебавшись, Феррер предлагает новое заведение, недавно открывшееся на улице Лувра, как раз возле церкви Сен-Жермен-д’Оксерруа: «Не знаю, известен ли вам этот ресторан, Элен». Он ей известен. «Тогда, значит, до завтра?»

Но назавтра с утра Феррер первым делом взялся за работу. Элизабет, открывшая галерею два дня назад, проинформировала его о событиях, весьма, впрочем, немногочисленных, имевших место за время его отсутствия: пара-тройка новых картин, скудная корреспонденция, вот, собственно, и все; ни телефонных звонков, ни факсов, ни электронных писем. Коллекционеры-завсегдатаи еще не объявились — похоже, все разъехались отдыхать, кроме Репара, который позвонил сказать, что сейчас будет, и не успел Феррер положить трубку, как растворилась стеклянная дверь, и на пороге возник Репара собственной персоной, с ног до головы в своей любимой голубой фланели и с мелко вышитыми инициалами на кармане рубашки. Давненько его не видели здесь, этого Репара!

Он вошел, пожал хозяевам руки и принялся расхваливать Мартынова, купленного им в начале лета: «Ну вы, конечно, помните — большой такой, желтый Мартынов!» — «Разумеется, — ответил Феррер, — впрочем, они у него все более или менее желтые». — «А с тех пор он не приносил чего-нибудь новенького?» — обеспокоенно спросил бизнесмен. — «Конечно, приносил, — сказал Феррер. — Несколько мелких вещичек, но я еще не успел их развесить, — видите, галерея только что открылась. Главные его картин вы уже видели». — «Я все-таки гляну еще разок», — объявил Репара.

И пошел бродить по галерее с видом крайней подозрительности, то водружая очки на горбатый нос, то задумчиво покусывая их дужки; он быстро миновал большинство картин и наконец остановился перед обширным — 150x200 — холстом, изображающим групповое изнасилование, в толстой раме, сплетенной из колючей проволоки; Феррер выставил эту картину в самом начале лета. Выждав секунд двадцать, Феррер подошел к застывшему в созерцании клиенту. «Я так и знал, что вам приглянется эта штука, — произнес он. — В ней что-то есть, правда?»

«Д-д-да, может быть, — задумчиво изрек Репара. — Я бы не прочь повесить это у себя дома. Вообще-то картина великовата, но меня главным образом смущает рама. Нельзя ли ее сменить?» — «Минутку, я вам сейчас объясню, — сказал Феррер. — Вы уже поняли, что картина слегка отдает жестокостью, ведь вы не станете отрицать, что сюжет несколько страшноват. И вот художник специально заключил ее в такую раму, ибо эта рама является как бы частью изображения, понимаете? Она именно дополняет саму картину». — «Ну разве что так», — согласился коллекционер. «Да это просто очевидно, — заверил его Феррер. — Кстати, картина не очень дорогая». — «Я подумаю, — сказал Репара. — И потолкую с женой. Она, знаете ли, слишком чувствительна к таким картинам. И раз уж этот сюжет, как вы сказали, несколько…э-э-э, я бы не хотел, чтобы это ее…э-э-э…». — «Я с вами совершенно согласен, — отвечал Феррер. — Подумайте как следует. И обсудите это с женой».

После ухода Репара никто больше не наведался в галерею до самого закрытия, которое, по взаимному соглашению с Элизабет, состоялось раньше обычного. Ибо Феррер должен был встретиться этим вечером с Элен в ресторане и действительно встретился с нею в просторном полутемном зале, уставленном маленькими круглыми столиками под белыми скатертями, с «интимными» медными лампочками и умело составленными букетиками; посетителей обслуживали расторопные хорошенькие девушки экзотической внешности. Феррер частенько видел здесь людей, которых знал в лицо, но с которыми не обязательно было здороваться; с экзотическими же официанточками неизменно флиртовал. В этом смысле он, конечно, рисковал заскучать в компании Элен, по-прежнему немногословной и надевшей нынче светло-серый костюм в тонкую белую полоску. И хотя костюм этот, увы, не отличался большим декольте, Феррер все же приметил на шее молодой женщины цепочку белого золота, а на ней кулончик в форме стрелки, недвусмысленно указывающей вниз, на грудь; вот что действительно привлекает внимание, вот что поистине возбуждает!

Как всегда молчаливая — то ли по простоте душевной, то ли специально, — Элен зато прекрасно умела слушать, вовремя поощрить собеседника односложным возгласом, заполнить неловкую паузу коротким, но уместным вопросом. Регулярно устремляя взгляд на золотую стрелку, дабы почерпнуть в ней мужество, но все же не достигая — как и во время больничных визитов Элен, — зрелого и полноценного вожделения (чего я никак не могу понять, со всей ответственностью заверяя читателя, что Элен в высшей степени соблазнительна), Феррер кое-как наладил таким образом застольную беседу, рассуждая о своей профессии: о рынке искусства (в настоящий момент он довольно стабилен), о современных тенденциях (они довольно сложны и сейчас весьма расплывчаты, взять хотя бы Дюшана), о полемических спорах (представьте себе, Элен, когда искусство и деньги вступают в контакт, это приводит к взрыву!), о коллекционерах (эти становятся все скупее и недоверчивее, и я их прекрасно понимаю), о художниках (эти смыслят все меньше и меньше, и это я тоже прекрасно понимаю), о натурщиках (настоящих, в классическом смысле этого слова, совсем не осталось, и я нахожу это в высшей степени нормальным). Не желая выставлять себя в смешном свете, он воздержался от рассказа о своей полярной экспедиции и о том несчастье, коим она завершилась. Но все его речи, какими бы поверхностными и самодовольными они ни были, не смогли навеять на Элен скуку, и Феррер, следуя давно устоявшемуся обычаю, пригласил ее после ужина распить где-нибудь последний стаканчик.

Однако в такой ситуации — по выходе из ресторана и вслед за последним стаканчиком — мужчина, который предусмотрительно не злоупотреблял за столом чесночными блюдами, красной капустой или последними стаканчиками, должен (и это вполне естественно) поцеловать свою спутницу. Так уж оно принято, так оно и делается; увы, в данном случае ничего этого опять-таки не случилось. И по-прежнему не ясно, что творится с Феррером — то ли он робеет, то ли боится отпора, то ли ему ничего такого больше не нужно. «Отнюдь не исключено, — сказал бы ему Фельдман, который занимался психиатрией до того, как переметнулся в кардиологи, — отнюдь не исключено, что инфаркт и последующая госпитализация спровоцировали краткосрочный дефицит нарциссического комплекса, — не радикальный психический разрыв, нет, это я тебе гарантирую! — просто вступил в действие механизм внутренних самозапретов». — «Чихать я хотел на механизм внутренних самозапретов!» — возразил бы ему Феррер и, отвергнув мысль о поцелуе, тем не менее предложил Элен, раз уж ее так интересует искусство, зайти как-нибудь на днях к нему в галерею.

Она зашла туда в самом конце одного дождливого дня; на сей раз никаких костюмов зеленого или серого цвета, никаких ансамблей с вырезом на спине, всего только белая рубашка да белые джинсы, а поверх них чуточку просторный плащ. Они поболтали минут пять; Феррер, по-прежнему чувствуя неловкость, объяснил ей несколько экспонатов (маленького Беклера и четыре холмика Эстерельяса) и отпустил бродить по галерее. Элен проигнорировала мелкие картинки Мартынова, крайне внимательно осмотрела фотографии Мари-Николь Гимар, коснулась двумя пальцами одного из «вентиляторов» Шварца, выставленного в дальнем углу, и лишь на миг остановилась перед «Коллективным изнасилованием». Исподтишка следя за нею, Феррер для вида обсуждал с Элизабет проект будущего каталога Мартынова, как вдруг из небытия возник — кто бы вы думали? — Спонтини. «А вот и вы, Спонтини! — весело воскликнул Феррер, — ну как ваши темперы?»

Элен, стоявшая в глубине галереи, смутно поняла, что названный Спонтини принес Ферреру не свои творения, в частности темперы, а жалобы на жизнь. Затем прозвучало слово «контракт». Вслед за ним слово «в соответствии». Далее начался спор о процентах. Элен, находившаяся слишком далеко, чтобы слышать весь разговор, проявила внезапный интерес к последним творениям Блавье, висевшим над бюро Феррера. «Пойми же ты, — говорил Феррер, — я ценю свою работу и считаю, что она равна половине стоимости произведения. А если ты полагаешь, что она стоит не больше сорока, значит, мы с тобой не договоримся». — «Я считаю, что это слишком дорого, — возражал Спонтини. — Это непомерно дорого. Да, я нахожу, что это непомерно дорого. И я думаю, что лучше мне пойти к Абитболу, — он только и ждет меня, этот Абитбол, я как раз видел его позавчера на вернисаже Кастанье».

«Слушай, — устало сказал ему Феррер, — ты уже не первый раз пытаешься меня шантажировать. Десять лет ты сотрудничал со мной, только благодаря мне познакомился со всеми галерейщиками, торговал своими картинами за моей спиной — да-да, мне это известно! — и продолжал выставляться у меня в галерее. Так вот что я тебе скажу: со мной этот номер не пройдет; ступай к Абитболу, к черту, к дьяволу, но здесь тебе не место. Ты вообще понимаешь нынешнюю ситуацию? Во Франции сейчас ничего невозможно продать!» — «Ладно-ладно, — проворчал Спонтини. — Небось Беклера ты выставляешь. А вспомни, как он с тобой обошелся!»

«Беклер — это совсем другое дело, — ответил Феррер. — Беклер — художник в высшей степени оригинальный». — «Ну еще бы! — съехидничал Спонтини, — он в высшей степени оригинально отдал тебе десять процентов за картину, этот Беклер, а девяносто спокойно положил себе в карман, и это всем известно. Тем не менее, вон он, висит у тебя, как ни в чем не бывало, и ты еще готовишь ему выставку в Японии. Да-да, мне рассказали. Я это знаю, и все это знают!» — «Беклер — совсем другое дело! — повторил Феррер. — Да, я хотел порвать с ним, но он по-прежнему выставлен у меня. Это из области иррационального, и все тут. Давай прекратим этот разговор».

Исчерпав запас аргументов, обе стороны замолчали, и вскоре Спонтини удалился, бормоча себе под нос неясные угрозы, а измученный Феррер упал в ближайшее кресло; Элен, вернувшаяся к Шварцу, издали улыбалась ему. Он ответил ей кривой улыбкой, затем встал и, подойдя к ней, сказал: «Вы слышали наш разговор и, наверное, многое поняли. Вы, я думаю, считаете меня чудовищем». — «Нет-нет!» — горячо заверила его Элен. «Я терпеть не могу такие ситуации, — продолжал Феррер, массируя себе щеки, — вот худшая сторона моей профессии. Как бы мне хотелось переложить эту обязанность на кого-нибудь другого! Был у меня помощник — Делаэ, я вам о нем рассказывал, — он уже начал разбираться в таких делах и заменять меня, а потом взял и умер, черт бы его подрал! И это очень жаль, потому что он — Делаэ — весьма ловко справлялся с этим, умел сглаживать острые углы».

Теперь Феррер начал массировать виски, вид у него и впрямь был крайне утомленный. «Знаете, — промолвила Элен, — я сейчас не очень занята и могла бы помогать вам, если хотите».

— «Очень мило с вашей стороны, — отвечал Феррер со скорбной улыбкой, — но я не могу этого принять. Между нами говоря, положение мое в настоящий момент таково, что мне нечем будет вам платить». — «Неужели все так скверно?» — воскликнула Элен. «Да, в последнее время я испытываю некоторые финансовые затруднения, — сознался Феррер. — Я вам все расскажу».

И он все рассказал. Все. С самого начала. Когда он закончил свое печальное повествование, уже стояла ночь. За окнами, в вышине над стройкой, оба желтых подъемных крана посверкивали фонариками на концах стрел, а в небе над ними пролетал самолет рейсом Париж-Сингапур, в том же ритме посверкивая фонариками на концах своих крыльев; этим взаимным синхронным перемигиванием «земля-небо» они словно извещали друг друга о своем существовании.

Лично мне Баумгартнер уже начал здорово надоедать. Его повседневная жизнь прямо-таки набивает оскомину. Помимо того, что он живет в отеле, звонит, кому надо, раз в два дня и посещает все, что попадется под руку, у него нет никаких других дел. Его существование явно лишено интриги. С тех пор, как он покинул Париж и отбыл на юго-запад, он проводит время за рулем своего белого «фиата», скромного автомобильчика без всяких украшений, наклеек на стеклах и висюлек на зеркальце. Он ездит наугад, куда глаза глядят, в основном, окольными дорогами. И в одно прекрасное утро, а именно в воскресенье, приезжает в Биарриц.

Поскольку океан нынче гневен и бурлив, а воскресное, окутанное дымкой солнце припекает не слишком сильно, обитатели Биаррица вышли наружу полюбоваться яростной стихией. Они выстроились плотными рядами вдоль пляжей, а также на многочисленных террасах, дамбах, волнорезах, балконах, лоджиях, насыпях и бульварах, выходящих на вздыбленный океан, и созерцают его яростную работу, как опасный цирковой номер. Это зрелище неизменно потрясает человека, парализует его, он способен бесконечно, неотрывно и неустанно следить за морем; такое же действие оказывает на людей огонь, а иногда и дождь, а еще разглядывание прохожих с террасы бара.

В это воскресное биаррицкое утро Баумгартнер видит возле маяка молодого человека, который отважно стоит почти вплотную к океану, на самом краю прибрежной скалы, рискуя быть затопленным бешеной пеной, от которой, впрочем, уклоняется с грацией опытного тореро. Да он как раз и комментирует мощный напор бушующего моря в терминах корриды. «Ole! Torito bueno! Mira, mira, mira! Tiro, toro!» — кричит он, восторгаясь особенно эффектным взлетом волны или подбодряя следующий, грозно надвигающийся вал; словом, расточает всевозможные призывы, похвалы и возгласы, с коими обращаются на арене к дикому быку. После того как чудовищная волна с грохотом обрушилась на скалы, расплескалась, растеклась во все стороны и покорно легла к его ногам, чтобы умереть, юноша жестом матадора выбрасывает вверх руку, словно желая остановить мгновение, когда бык, уже пронзенный смертоносным клинком, еще держится на ногах перед тем как рухнуть на бок или на спину, нелепо задрав кверху ноги.

Баумгартнер проживет в Биаррице всего два дня, пока океан не придет в себя и не успокоится, вслед за чем уедет в глубь побережья. Теперь Баумгартнер еще старательнее, чем прежде, избегает остановок в городах, которые либо торопливо пересекает, либо, при малейшей возможности, и вовсе объезжает стороной. Он останавливается преимущественно в деревушках, где сидит, опять-таки недолго, в какой-нибудь забегаловке, ни с кем не общаясь.

Зато он слушает беседы других посетителей (например, четверых изнывающих от безделья мужчин, которые сравнивают свой вес, подыскивая соответствующий номер какого-нибудь французского департамента. Самый худой объявляет, что его вес равен номеру Мезы, второй, более или менее нормального сложения, претендует на Ивелин, третий, довольно полный, присваивает себе Бельфор, а самый толстый аж перешиб Валь д’Уаз[7], читает афиши, прилепленные скотчем к зеркалам («КОНКУРС КРУПНЫХ ОВОЩЕЙ»: с 8 до 11 час. — Запись на конкурс и презентация; с 11 до 12.30 час. — Совещание жюри; в 17 час. — Вручение премий и Чествование победителей. К конкурсу допускаются: Порей, Салат, Капуста обычная, брюссельская, сафой, цветная и красная, Помидоры, Дыни, Тыквы, Перец, Кабачки, Свекла красная и кормовая, Морковь красная и кормовая, Сельдерей, Репа обыкновенная, Редис зимний, Картофель, Кукуруза, Чеснок, Лук. В конкурсе могут участвовать все садоводы, но не более девяти видов овощей на человека, по одному образцу каждого овоща. Желательно предъявлять овощи с ботвой, стеблями и корнями. Жюри будет оценивать экспонаты на вес и по внешнему виду) или изучает сводки погоды в местных газетах (Облачно, возможны дожди и ливни, во второй половине дня грозы).

Погода и в самом деле прескверная, а сам Баумгартнер теперь как будто стал менее капризным в отношении отелей, в которых останавливается. Он выбирает гораздо более скромные гостиницы, чем ранее, и, похоже, это ему совершенно безразлично. В первые дни он регулярно скупал все местные и центральные газеты, внимательно читая рубрики «Культура» и «Общество», но не находя никаких сообщений о краже древностей. Когда Баумгартнер убедился, что в прессе об этом и не напишут, он ограничил свое чтение одной-двумя газетками, которые рассеянно листал за завтраком, пачкая маслом и конфитюром, оставляя кляксы апельсинового сока или кофе на желтых экономических страницах.

Однажды вечером он катит по дороге между Ошем и Тулузой, под проливным дождем, в темноте, наступающей все раньше и раньше. Дворники мечутся по лобовому стеклу, как безумные, фары слабо освещают шоссе, и Баумгартнер едва успевает заметить на обочине, чуть приподнятой над дорогой, смутный движущийся силуэт. Затопленный яростным дождем и вечерней мглой — вот-вот растает, как кусочек сахара! — человек даже не голосует и не оборачивается к проезжающим машинам, чьи огни и моторы, впрочем, не видны и не слышны среди бушующей грозы. И если Баумгартнер собирается остановиться, то не из жалости, а машинально или оттого, что слегка заскучал; итак, он сигналит о повороте направо, тормозит сотней метров дальше и ждет приближения силуэта.

Однако силуэт не спешит, словно не усматривает связи между собой и остановкой «фиата». Поровнявшись наконец с машиной, он дает возможность Баумгартнеру разглядеть себя, правда, с трудом, сквозь залитое водой стекло: это молодая женщина или девушка, она открывает дверцу и садится, даже не обратившись к водителю с традиционными для автостопщика словами. Она так вымокла, что лобовое стекло тут же затягивает легкая испарина; Баумгартнер с неудовольствием представляет себе состояние сиденья после того, как пассажирка выйдет. Мало того, — она вдобавок выглядит довольно-таки грязной и явно не от мира сего. «Вам на Тулузу?» — спрашивает ее Баумгартнер.

Молодая женщина отвечает не сразу, ее лицо плохо видно в полумраке. Затем она говорит — монотонно и размеренно, каким-то механическим, неприятным голосом, что направляется не НА Тулузу, а В Тулузу, и весьма прискорбно и странно, что люди часто путают эти предлоги, каковая ошибка совершенно непростительна и вписывается во всеобщее пренебрежение правилами языка, с которым нужно бороться и бороться, — она сама, во всяком случае, борется, где только может. Высказав все это, она откидывает мокрую голову на спинку сиденья и мгновенно засыпает. Вид у нее совершенно ненормальный.

Баумгартнер с минуту сидит ошарашенный и слегка уязвленный; потом задумчиво, словно колеблется перед тем, как отъехать, включает первую скорость. Через полкилометра девица начинает тихонько храпеть, и это его безумно раздражает, так и хочется открыть дверцу и вышвырнуть ее в мокрую тьму, но он одергивает себя и не зря: теперь пассажирка спит безмолвно, обмякнув в гибком ремне безопасности, и такой поступок был бы недостоин джентльмена, коим он твердо решил стать. Подобное чувство, конечно, делает честь Баумгартнеру, но его удерживает еще и другое: этот голос он уже где-то слышал. Борясь с трудностями езды среди враждебной стихии, он никак не может разглядеть свою спутницу, которая, впрочем, спит, отвернувшись от него. Тем не менее, Баумгартнер вдруг узнает ее — это какая-то фантастика, это невозможно, и, тем не менее, это именно она. До самой Тулузы он ведет машину с величайшей осторожностью, едва дыша, старательно объезжая все колдобины и пригорки, боясь разбудить спящую. Путешествие занимает у него не меньше часа.

Прибыв в Тулузу глубокой ночью, Баумгартнер высаживает девицу у вокзала, не зажигая света и отвернувшись, пока она расстегивает ремень, вылезает из машины и дважды почти неслышно благодарит его. Баумгартнер не спешит отъезжать; он следит за ней в зеркало заднего вида; женщина, не оборачиваясь, идет к вокзальному буфету. Поскольку вокруг стоит кромешная тьма, а девица, явно сбрендившая, ни разу не взглянула ему в лицо, остается надеяться, что она его не признала. В последующие дни Баумгартнер продолжает странствовать. Он познает меланхолическую печаль дорожных ресторанов, зябкие пробуждения в холодных гостиничных номерах, тишь и запустение сельских дорог и грохот строек, горечь невозможных влечений. И это длится еще около двух недель, по истечении которых, где-то к середине сентября, Баумгартнер обнаруживает, что за ним следят.

В продолжение тех же двух недель Элен заходила, притом довольно часто, раз в два-три дня, в галерею Феррера. Она являлась сюда, как и в больницу, то утром, то днем, не задерживаясь больше, чем на час, и Феррер, как в больнице, встречал ее вежливо, но сдержанно, с отменной учтивостью и старательными улыбками, словно имел дело с нервной обидчивой родственницей.

Даже его длинный рассказ о недавних бедах не помог их сближению. Элен выслушала его более чем спокойно: ни восторгов перед северными подвигами Феррера, ни сочувствия (или хотя бы насмешки) по поводу грустного финала этой эпопеи. Она не повторила своего предложения помогать Ферреру в галерее, но явно не из-за его нынешней бедности. В общем, их отношения развивались довольно-таки туго; им постоянно приходилось искать темы для беседы, не всегда находя их и то и дело впадая в длительное молчание. Не думайте, что молчание так уж тягостно, — иногда оно бывает вполне приятным. Сопровождаемое нужным взглядом или улыбкой, оно может дать прекрасные и самые неожиданные результаты — пробудить бурные чувства, обещать зыбкие, но светлые перспективы, подарить изысканнейшие нюансы отношений, сподвигнуть на решительные действия. Увы! — это был не тот случай: данное молчание выливалось в неловкие, вязкие, натужные паузы, тяжелые, как глина, липнущая к подметкам. Словом, истинное мучение. Элен стала наведываться в галерею все реже и реже; затем ее визиты почти прекратились.

Вначале Феррер, конечно же, радовался отсутствию Элен и, конечно же, довольно скоро начал им тяготиться, чего никак не ожидал от себя; он с удивлением обнаружил, что скучает по ней, и частенько — якобы невзначай — выглядывал на улицу: ведь она не оставила ни своего адреса, ни телефона, по той простой причине, что он, дурак, не догадался попросить ее об этом. И вот уже наступает утро понедельника, а понедельник, как известно, день тяжелый: сорванные сделки, хмурая погода, мутный воздух и грязные тротуары, словом, все не ладится, и податься некуда, и на душе гнусно, как в воскресенье, у которого есть хотя бы то оправдание, что это выходной. Разрозненные стайки пешеходов, торопившихся к единственному дежурному универсаму, перебегали улицу в самых неподходящих местах, и настроение у Феррера было такое же мерзопакостное, как тошнючий цвет вывески универсама или подъемных кранов на соседней стройке. Поэтому он весьма круто обошелся со Спонтини, который явился в одиннадцать утра, дабы возобновить торговлю по поводу процентов.

Едва тот успел заговорить, как Феррер прервал его: «Послушай, раз так, я буду откровенен. Ты совершенно обленился и топчешься на месте, вот так-то. Между нами говоря, все, что ты делаешь в последнее время, мне совершенно не интересно». — «Что это значит?» — обеспокоился Спонтини. «Это значит, что ты существуешь отнюдь не потому, что тебе удалось загнать свои творения двум центрам искусств и трем любителям, — отвечал Феррер. — Это значит, что для меня ты — ноль без палочки. Вот когда у тебя появятся регулярные покупатели за границей, можно будет говорить о том, что карьера твоя состоялась. И еще это значит, что если ты не доволен, то можешь закрыть дверь с той стороны».

Выходя из упомянутой двери, Спонтини столкнулся на пороге с каким-то субъектом лет тридцати, в джинсах и куртке, то есть в костюме, который художники в наши дни не носят, а коллекционеры — тем более; скорее он походил на молодого офицера полиции и, кстати, таковым и являлся. «Надеюсь, вы меня помните, — сказал Сюпен. — Я из уголовной полиции. Пришел по поводу вашего заявления».

Если не входить в технические подробности, ситуация, по словам Сюпена, сводилась к двум новостям — хорошей и плохой. «Я начну с плохой, — сказал Сюпен. — Электронные исследования отпечатков, взятых в галерее, ничего интересного не дали». Хорошая же новость состояла в том, что полиция случайно обнаружила труп, видимо, сначала замороженный, а потом размороженный и неважно сохранившийся, и нашла у него в карманах, помимо бумажных платков, использованных, скомканных и засохших, как ненужный обмылок, клочок бумаги с номером машины. Исследовав этот номер, полиция заключила, что «фиат», которому он принадлежит, имеет некоторое отношение к грабежу у Феррера. Машину разыскивают. Такова нынешняя ситуация.

У Феррера мгновенно улучшилось настроение. Вдобавок, к концу дня, перед самым закрытием галереи, к нему пришел молодой скульптор по имени Корде. Он представил Ферреру планы, наброски, макеты и смету по изготовлению своих скульптур. К несчастью, для этого ему не хватало самой малости — денег. «Да это прекрасно! — воскликнул Феррер. — Просто прекрасно! Мне очень нравится. Давайте-ка устроим вам выставку». — «Не может быть!» — изумился тот. «Ну да, выставку, почему бы и нет! А если все сойдет удачно, то и вторую». — «Значит, можно подписывать контракт?» — разбежался было Корде. «Спокойно, спокойно, — осадил его Феррер. — Контракты так просто не подписываются. Зайдите-ка послезавтра».

Как известно, Шенгенские соглашения, вошедшие в силу в 1995 году, установили возможность свободного пересечения границ для граждан стран — участниц договора. Отмена контроля внутри Шенгенского пространства и введение усиленных проверок на внешних его рубежах позволили богачам со всеми удобствами ездить к другим богачам и одновременно стали барьером для простых людей, уподобив их нищим эмигрантам, отчего они пуще прежнего осознали свое бедственное положение. Разумеется, никто не отменял таможенный досмотр, который возбраняет какому-нибудь чужаку безнаказанно ввозить и вывозить все, что угодно, однако и эти могут теперь ездить туда-сюда, не дожидаясь часами на границе отказа в штампе. Именно к такому переезду и готовится нынче Баумгартнер.

Он досконально обследовал юго-запад Франции, со всеми его экомузеями, достопримечательностями, панорамами, обзорами, и этот сектор страны, расположенный в левом нижнем уголке карты, больше не представлял для него никакой тайны. Последнее время он держался как можно ближе к южной границе, не удаляясь от нее более чем на час езды, словно нелегальный пассажир на борту дырявого пакетбота, предусмотрительно скрывающийся возле спасательной шлюпки или пожарного шланга.

Теперь Баумгартнер уже не сомневался, что пора уносить ноги: достаточно было того, что последние три дня ему ежедневно мозолил глаза один и тот же мотоциклист в красном комбинезоне и красном же шлеме. Впервые он приметил этого типа издали, в зеркальце заднего вида, на департаментском шоссе, вьющемся среди гор; мотоциклист то исчезал, то вновь появлялся из-за очередного крутого поворота. Второй раз он засек его у пункта дорожной платы, рядом с двумя полицейскими в черном, на мотоциклах; похоже, это был тот самый, он стоял, опершись на свою машину, и жевал бутерброд, не снимая шлема, что как будто не мешало активной работе его челюстей. Третий раз Баумгартнер столкнулся с ним на национальном шоссе, возле телефонной будки Службы спасения: похоже, у него забарахлил мотоцикл. Проезжая мимо, Баумгартнер постарался как можно сильнее обдать его грязью из ближайшей глубокой лужи и злорадно захихикал, когда тот вздрогнул под фонтаном мутной воды. Правда, он с некоторым разочарованием отметил, что мотоциклист не погрозил ему вслед кулаком.

Впрочем, красный мотоциклист внес хоть какое-то разнообразие в скитальческую безотрадную жизнь под покровом молчания и тайны, которую Баумгартнер вел в эти недели. Присутствие чужака и внушаемая им тревога слегка рассеяли гнет уединения и мертвую тишь гостиничных номеров, где каждый жест отдавался гулким эхом. Единственной связью Баумгартнера с внешним миром, утешавшей его в одиночестве, были ежедневные телефонные звонки в Париж; именно в последней такой беседе он и сообщил о своем отъезде в Испанию. «Осень уже на носу, — сказал он, — и вечера стали холодноваты. Дожди льют, не переставая. Там мне будет лучше».

Оттуда, где он находится, то есть, из Сен-Жан-де-Люз, в Испанию можно проехать двумя путями. Либо по шоссе номер 63, где граница состоит из арок и колонн, выстроенных в ряд и завешанных всевозможными панно и эмблемами, где пожелтевший дорожный пунктир, наложенный некогда термическим способом, давно и безнадежно облупился, где все окошечки закрыты за ненадобностью, а шлагбаумы, наоборот, подняты днем и ночью, где трое сонных пограничников в выцветших мундирах стоят спиной к движению, сами не зная, что им тут делать. Либо по национальному шоссе номер 10 — именно его-то Баумгартнер и выбирает.

Шоссе номер 10 ведет к Бехобии, граница там проложена по мосту через реку Бидассоа. Огромные грузовики стоят перед последним французским домом, где размещается банк, а таможня нынче представляет собою разоренный и заброшенный каземат с уныло обвисшими шторами на окнах. Жалкие остатки грязных стекол кое-как скрывают внутреннее запустение; впрочем, скоро барак снесут: мадридские власти наконец вняли жалобам местной коммуны на катастрофическое состояние пограничного пункта, и экскаваторы, можно сказать, уже роют землю копытом в ожидании постановления об имущественном и экокомическом упадке данного района и приказа разнести все это к чертовой матери.

Но уже и сейчас местность выглядит, как после взрыва. Большинство домов с осевшими стенами утонули в сорняках; трава и деревья растут даже на проваленных крышах. В недостроенных домах окна завешены тряпьем или черноватой пленкой. Здесь пахнет гнилью и стройкой, а небо окрашено в тона ржавчины или экскрементов, хотя его трудно даже разглядеть из-за сплошной стены дождя. Несколько местных заводиков, размалеванных лозунгами, окруженных мусорными кучами и пустыми строительными лесами, выглядят запущенными еще издали. Автомобили на другом берегу реки, брошенные как попало, ждут своих водителей, сошедших, чтобы купить беспошлинные выпивку и курево. Но стоит выехать на шоссе, как оно начинает мельтешить красными огнями, и транспортный поток то и дело захлебывается в пробках, выплевывая машины судорожно, мизерными порциями, как чахоточный больной остатки легких.

Баумгартнер следует общему примеру: выходит из машины и, натянув на голову воротник пальто, бежит к лавкам с дешевым товаром. В одной из них продаются черные нейлоновые дождевые шляпы, подбитые шотландкой; это очень кстати, и Баумгартнер начинает их мерить одну за другой. Пятьдесят восьмой размер ему мал, шестидесятый слишком велик, а потому он без колебаний берет пятьдесят девятый, который, по логике вещей, должен быть впору, но который после примерки перед зеркальцем в машине оказывается совершенно не впору, однако делать нечего, и «фиат» беспрепятственно пересекает границу. Баумгартнер облегченно вздыхает.

Хорошо известно, что после перехода границы человеческое тело совершенно преображается: взгляд теряет остроту и напряженность, дыхание становится легче, звуки слышатся отчетливее, ароматы ощущаются интенсивнее, даже солнце и то глядит иначе. Исподволь подточенные ржавчиной дорожные указатели сообщают непривычные данные о виражах, уменьшении скорости или неровностях шоссе; некоторые из надписей труднопонятны, и Баумгартнер чувствует, как превращается в кого-то другого, вернее, и остается прежним и становится иным, как будто в старое тело перелили новую кровь. Вдобавок, с момента пересечения границы подул легкий бриз, какой не водится во Франции.

В трех километрах от разоренного пограничного пункта он оказывается в новой пробке. Левую сторону шоссе перегородил фургон с надписью ПОЛИЦИЯ, люди в черных мундирах фильтруют поток машин, а дальше, через каждые пятьдесят метров, стоят другие, в камуфляже, с автоматами на груди, не сводя глаз с дороги. Баумгартнера пропускают, однако еще через три километра, когда он едет с умеренной скоростью, его перегоняет фургон «рено» цвета, морской воды. Но вместо того чтобы оторваться от «фиата», фургон катит рядом с ним, потом из-за опущенного стекла показывается рука в рукаве того же синеватого цвета, заканчивающаяся длинной бледной кистью с тонкими пальцами, которая медленно колышется сверху вниз и слева направо, словно дирижируя, а на самом деле указывая на обочину, куда Баумгартнер спокойно, но решительно вынужден свернуть.

Выполняя сей цивилизованный маневр и стараясь при этом не вспотеть от страха, Баумгартнер включает знак поворота, мягко тормозит и останавливается. Фургон проезжает еще метров десять, и из него выходят двое. Это испанские таможенники, улыбающиеся, тщательно выбритые, идеально — словно только что из парикмахерской — причесанные, в отглаженных мундирах; они приближаются к Баумгартнеру танцующим шагом, на их устах еще не отзвучала песенка. Один говорит по-французски почти без акцента, второй молчит. «Передвижная таможня, месье, — говорит тот, который говорит. — Небольшая формальность; будьте любезны предъявить документы, ваши и на машину, и откройте, пожалуйста, багажник».

Не прошло и минуты, как содержимое багажника уже изучено тем, который молчит; сумка, одежда и туалетные принадлежности не вызывают у него интереса. Тот, который молчит, чрезвычайно бережно закрывает багажник; тем временем второй, держа в руке удостоверение личности Баумгартнера, скользит балетным шагом к фургону, откуда возвращается три минуты спустя, несомненно после того, как соединился по телефону с терминалом. «Все в порядке, месье, — говорит он, — примите наши извинения и искреннюю благодарность за содействие, которое делает нам честь и еще сильнее укрепляет нашу безграничную уверенность в пользе и разумности миссии, к счастью, доверенной нам, миссии, коей мы готовы посвятить всю свою жизнь безраздельно, без оглядки даже на семенные обязанности и прочие препятствия („Да“, — вставляет Баумгартнер), чья важность и каждодневные тяготы еще больше воодушевляют, способствуя рождению энтузиазма, ведущего нас на борьбу с язвой, зовущейся нарушением принципов таможенного досмотра („О, да“, — вставляет Баумгартнер), но которая одновременно разрешает мне пожелать вам, кроме здоровья и благоденствия, от имени моего народа в целом и таможенной службы в частности, счастливого пути». «Спасибо, спасибо», — бормочет ошарашенный Баумгартнер, дает с перепугу задний ход, тормозит и наконец отъезжает.

Итак, он едет дальше, и осень в самом деле уже настигла его, и настигла всерьез, — в этом легко убедиться, взглянув на небо, где параллельно национальному шоссе летит журавлиная стая. Да, журавли мигрируют, это их время года для традиционного перелета по маршруту Потсдам-Нуакшот, через Гибралтар, почти беспосадочного и часто совпадающего с направлением шоссе на земле. Они остановятся в пути лишь единожды, практически в середине маршрута, на бесконечной прямой дороге из Альхесираса в Малагу, уставленной пилонами, на чьих верхушках какой-то мудрый местный начальник позаботился устроить большие, в размер журавлей, гнезда. Они немного передохнут там, покричат своими тоскующими голосами, перекусят местными крысами и гадюками, а может быть — кто знает! — и какой-нибудь падалью, а тем временем двое красавчиков-таможенников в своем фургоне, переглядываясь, прыскают со смеху. «Me parece, tio, — говорит тот, кто говорит, тому, кто молчит, — que hemos dado tiem-po al Tiempo[8]». И оба корчатся от смеха, а бриз все свежеет и свежеет.

Спустя минут двадцать, незадолго до полудня, Баумгартнер въезжает в курортный городок. Он ставит «фиат» в центре, на подземной стоянке, снимает номер в отеле «Лондон и Англия», на берегу бухты, и выходит прогуляться — так, ненадолго, без определенной цели — по широким светлым улицам центрального квартала, изобилующего магазинами одежды, шикарной и не очень. Он владеет испанским вполне достаточно, чтобы примерить брюки в магазинчике, но недостаточно, чтобы объяснить, почему они ему не нравятся. Затем он идет в старый город, чьи улицы кишат невероятным количеством баров. Войдя в один из них, Баумгартнер указывает на разные выставленные в витрине закуски — вареные, жареные, с соусом — и быстро съедает их прямо у стойки, не садясь, после чего возвращается в отель приморским бульваром.

Две недели спустя становится чрезвычайно холодно для начала октября. Отдыхающие гуляют на приморском бульваре в куртках и пальто, мехах и шарфах; детские коляски, которые матери везут на курьерской скорости, набиты перинками и одеяльцами. Из окна своего номера в «Лондоне и Англии» Баумгартнер замечает женщину роскошного тюленьего сложения, облаченную в черный сплошной купальник и входящую в океанские волны, один цвет которых — серовато-зеленый — вызывает дрожь и озноб. Дама-тюлениха стоит у берега в гордом одиночестве, под мрачным свинцовым небом, не сулящим ничего хорошего; люди на бульваре останавливаются и глазеют на нее. Она входит в ледяную воду сперва до лодыжек, потом до колен, потом до живота и, наконец, до талии; на этом этапе купальщица осеняет себя крестом и, вытянув руки вперед, пускается вплавь; Баумгартнер завидует ей. «Что в ней есть такого, чего не хватает мне? Может быть, умение плавать? Я вот не умею. Креститься умею, а плавать — нет».

«Ну что, подписываем контракт?» — лихорадочно вопрошает Корде на следующее утро. «Контракт… контракт… — мнется Феррер, значительно менее воодушевленный, чем накануне. — Не так сразу. Я хочу сказать, не стоит спешить. Для начала договоримся, что я сам займусь изготовлением вещей по твоим эскизам, да-да, это я возьму на себя. Если их удастся продать, то прибыль отойдет мне. Затем нужно будет прикинуть, нравится ли это публике, можно ли организовать тебе выставку в другом месте, за границей. Например, в Бельгии или в Германии, что-нибудь в этом роде. Если дело не выгорит и твои вещи останутся во Франции, мы попробуем пристроить их в разные культурные центры. Далее, постараемся предложить одну из них на продажу в РФИ или НФИ[9], покажем ее кое-где еще, чтобы раскрутить тебя. Ну-с, а затем — Нью-Йорк!»

«Нью-Йорк!» — восторженным эхом откликается Корде. «Да, Нью-Йорк, — подтверждает Феррер. — Я всегда раскручиваю художников по такой схеме. И если все это будет иметь успех, то можно подумать и о контракте. А пока извини, я на минутку!»

У входа в галерею, перед свежим экспонатом в виде гигантского асбестового бюстгальтера — творения мужа любовницы Шварца, который и порекомендовал его Ферреру, — застыл в раздумьях уже знакомый нам офицер уголовной полиции Сюпен. Он выглядел таким молодым, этот Сюпен, он по-прежнему щеголял в своих традиционных одежках юного сыщика, которые презирал от всей души, но — что поделаешь! — форма должна отвечать содержанию. Он явно был счастлив возможности лишний раз посетить галерею Феррера — «такое культурное местечко, прямо для меня создано!»

«Хочу вам сообщить, — сказал Сюпен, — что автомобиль „фиат“, кажется, засекли на испанской границе. Передвижная таможня произвела обычный досмотр, так, наудачу. Они старались задержать водителя, насколько могли, но в таких случаях таможня бессильна. Нас тут же поставили в известность — к счастью, мы хорошо ладим с тамошними парнями. Я, естественно, сделаю все, чтобы установить местонахождение этого субъекта с помощью испанских коллег, но гарантировать успеха не могу. Если найду что-нибудь, позвоню вам либо еще сегодня, либо завтра. А теперь скажите-ка, так, на всякий случай, почем у вас этот большой лифчик, вон там, у двери?»

Когда Сюпен, потрясенный ценой «лифчика», неверными шагами выбрался из галереи, Феррер, даром что прозвучавшая информация сулила благоприятное развитие дела, впал в черную меланхолию. Он торопливо отделался от Корде, не будучи даже уверен, что собирается выполнить все свои недавние посулы, и ограничившись вялым «ну, посмотрим». Ему пришлось сделать над собой гигантское усилие, чтобы нахлынувшая депрессия не отравила все вокруг, особенно его деловые качества и артистические воззрения. Окинув взглядом свои экспонаты, он внезапно проникся к ним глубочайшим отвращением и поспешил закрыть галерею раньше обычного. Он отпустил Элизабет, самолично запер стеклянную входную дверь и железную штору, после чего направился, втянув голову в плечи от ледяного ветра, к метро «Сен-Лазар». Пересел на станции «Опера», вышел на «Шатлэ», откуда по мосту через Сену два шага до Дворца Правосудия. Нужно сказать, что профессиональные и финансовые трудности были не единственной причиной уныния Феррера, его согбенной спины и мрачного лица: настало 10 октября, а развод никогда еще никого особо не радовал.

Разумеется, в этом он не одинок, хотя тут нет ничего утешительного: зал ожидания буквально набит парами, завершающими совместную жизнь. Некоторые из супругов, пусть и на грани развода, вполне мирно общались между собой и спокойно беседовали со своими адвокатами. Дело Феррера было назначено на одиннадцать тридцать, но вот уже одиннадцать сорок, а Сюзанна еще не явилась. «Вечно она опаздывает!» — раздраженно сказал себе Феррер; впрочем, судьи по бракоразводным делам тоже не было на месте. Неудобные пластмассовые стулья, стоявшие по всему периметру зала, окружали низкий стол, заваленный потрепанной печатной продукцией самого разного толка — юридическими брошюрами, журналами по искусству и медицине, еженедельниками, освещающими жизнь знаменитостей. Феррер взял один из этих последних и принялся листать его: традиционные фотографии звезд кино, литературы, телевидения, спорта, политики и даже кулинарии. Разворот в середине журнала предлагал снимок суперзвезды с новым партнером; позади нежной пары маячила смутная, но вполне узнаваемая фигура Баумгартнера. Ферреру предстояло увидеть это фото через четыре секунды, три секунды, две секунды, одну секунду, но Сюзанна выбрала для своего прихода именно этот миг, и Феррер без всякого сожаления закрыл журнал.

Судья оказался типичной женщиной-судьей с седеющими волосами, одновременно и спокойной и натянутой: спокойной оттого, что привыкла выступать в роли судьи, а натянутой оттого, что так и не свыклась с этой привычкой. Она явно старалась держаться холодно и высокомерно, но Феррер легко мог представить ее себе в домашних условиях внимательной, предупредительной и даже, может быть, любезной; да, она очень походила на добрую мать семейства, хотя наверняка держала это семейство в ежовых рукавицах. Не исключено, что ее муж служил секретарем суда и занимался дома хозяйством, когда она опаздывала к ужину, за которым супруги обсуждали статьи гражданского кодекса. Поскольку судья приняла их вместе, Феррер решил, что ее вопросы — чистая формальность, и отреагировал на них с минимальными нервными затратами.

Сюзанна также держалась крайне сдержанно и отвечала ровно так, как нужно, не вдаваясь в излишние подробности. «Нет-нет», — сказал Феррер, когда судья для проформы осведомилась, есть ли у них дети. «Значит, ваше решение твердо? — спросила судья, обратившись к Сюзанне, вслед за чем взглянула на Феррера. — Месье, по-моему, уверен меньше, чем мадам». — «Нет-нет, я уверен, — ответил Феррер, — никаких проблем». Затем судья приступила к индивидуальному опросу супругов, начав с жены. Дожидаясь своей очереди, Феррер взял со стола уже другой журнал, и, когда Сюзанна вышла, обратил на нее вопросительный взгляд, оставшийся без ответа. Он встал и направился в комнату судьи, споткнувшись по дороге о стул. «Вы твердо уверены, что желаете развестись?» — спросила судья. «Да-да», — ответил Феррер. «Хорошо», — сказала дама, захлопнув папку с делом; на том все и кончилось.

Выйдя от судьи, Феррер вознамерился было пригласить Сюзанну пообедать вместе или хотя бы выпить по стаканчику в ближайшем баре, например, в кафе Дворца, но она не дала ему раскрыть рот. Феррер вздрогнул, ожидая самого худшего — унизительных оскорблений, требований, ультиматумов, словом, всего, чего успешно избежал в прошлом январе, но он ошибся. Жестом призвав Феррера к молчанию, Сюзанна открыла сумку, вынула дубликат ключей от галереи, оставшихся в Исси, и, вручив их ему без единого слова, удалилась в сторону моста Сен-Мишель, к югу. Простояв столбом целых пять секунд, Феррер зашагал в сторону моста Менял, к северу.

В конце дня Феррер запер галерею — как всегда, в девятнадцать часов. Близился вечер, солнце давно не озаряло эту часть земли, оставив после себя лишь серо-голубое, идеально чистое небо, на котором крошечный самолетик, отражавший прощальные лучи не видимого отсюда светила, вычерчивал ярко-розовый след. Феррер постоял с минутку, разглядывая улицу, прежде чем уйти. Торговцы один за другим опускали, как и он, железные шторы. Рабочие со стройки напротив также разошлись, предусмотрительно развернув стрелы своих желтых кранов в подветренную сторону. На фасаде соседнего высокого здания чуть ли не каждое второе окно было украшено параболической антенной; когда солнце стояло в зените, эти тарелки наверняка мешали ему проникать в квартиры и принимали вместо него телевизионные изображения, заменяющие жильцам вид из окна.

Феррер уже было собрался уходить, как вдруг вдали замаячил женский, смутно знакомый силуэт; прошла однако целая минута, прежде чем он обнаружил, что это Элен. Уже не впервые Феррер с трудом узнавал ее: даже в больнице, когда она входила в палату (а он прекрасно знал, что, кроме нее, прийти некому), ему каждый раз нужно было делать над собой усилие, чтобы восстановить в памяти ее черты, а еще вернее, разглядеть их заново, как будто они постоянно менялись. А черты эти были, вне всякого сомнения, и красивы и гармоничны, и Феррер с удовольствием любовался бы ими, так сказать, в отрыве от их обладательницы, отношения с которой никак не назовешь стабильными и адекватными. Между ним и Элен существовало что-то вроде неустойчивого равновесия, и зыбкого и постоянного; в общем, всякий раз, как Феррер встречал эту женщину, он видел ее в новом свете.

И вот женщина эта пришла — по ее словам, совершенно случайно и непредвиденно, не сообщив заранее; Феррер пригласил ее выпить чего-нибудь и вновь открыл галерею. Зайдя в «ателье» и доставая из холодильника шампанское, он решил изучить наконец со всем возможным тщанием лицо Элен, как зубрят новое правило, чтобы запомнить его на всю жизнь и избавиться от мучительного чувства неуверенности. Однако его усилия оказались тщетными, тем более что сегодня Элен впервые пришла накрашенной, и это обстоятельство все изменило и усложнило. Ибо макияж, украшая сенсорные органы, одновременно и маскирует их; заметьте себе, это относится особенно к органам многофункциональным. Возьмем, к примеру, рот, который дышит, говорит, ест, пьет, улыбается, шепчет, целует, сосет, лижет, кусает, дует, вздыхает, кричит, курит, кривится, поет, свистит, икает, плюет, рыгает, извергает рвоту, хрипит и так далее, — его накрашивают, и это самое меньшее, чем можно удостоить орган со столькими благородными функциями. Красят также окрестности глаз, которые смотрят, выражают чувства, плачут и смыкаются для сна, каковые функции также весьма благородны. Красят еще и ногти — передовой отряд рук, выполняющих огромное количество самых разнообразных и не менее благородных операций.

Однако не принято раскрашивать органы, наделенные всего одной-двумя функциями, — например ухо, которое только слышит, украшают всего одной сережкой. Или нос, который дышит и ощущает запахи (когда его не закладывает от насморка) и который, подобно уху, можно украсить сережкой, драгоценным камешком или жемчужинкой, а то и настоящей костью, что делают в некоторых экзотических краях, тогда как на наших широтах его просто-напросто пудрят. Нужно сказать, что Элен не снизошла до всех вышеуказанных аксессуаров, ограничившись красной губной помадой рубинового оттенка, тушью для ресниц и тенями для век, вызывающими в памяти землю Сиены. И все же, по мнению Феррера, в данный момент открывающего шампанское, скромный макияж Элен грозил значительно осложнить дело.

Но нет, оно не успело осложниться, ибо как раз в этот миг зазвонил телефон: «Говорит Сюпен, я звоню раньше, чем обещал; кажется, я кое-что обнаружил». Схватив первый попавшийся карандаш, Феррер крайне внимательно выслушал сообщение, записав несколько слов на обороте старого конверта, и пылко поблагодарил офицера уголовной полиции. «Не за что, — ответил Сюпен, — мне просто повезло. Я вам уже говорил, что мы дружим с испанскими таможенниками, и у меня там есть один замечательный парень, мотополицейский, который взялся присматривать за этим типом сверх, так сказать, службы. Так что все эти разговорчики насчет вражды полиций — ерунда, сами видите». Положив трубку, Феррер лихорадочно наполнил бокалы, едва не перелив через край. «Мне придется срочно уехать, — сказал он Элен. — А пока давайте-ка наконец выпьем за что-нибудь вдвоем, вы и я!»

Где бы ни ехать, по хайвею или по национальному шоссе, которые, пересекая границу в Андайе или Бехобии, ведут на юг Испании, вам все равно не миновать Сан-Себастьяна. После того как Феррер проследовал через бескрайние темные поля, индустриальные зоны и мрачные селения франкистской архитектуры, временами спрашивая себя, в чем, собственно, цель его путешествия, он внезапно очутился в этом большом роскошном курортном городе совершенно непривычного вида. Город был выстроен на узком клине земли, вдоль русла широкой реки, у подножия горы, разделяющей две почти симметричные бухты, чьи очертания смутно напоминали не то «омегу», не то женский бюст — две морские груди в жестком корсете испанского побережья.

Феррер оставил взятую напрокат машину на подземной стоянке, вблизи главной бухты, и снял номер в маленьком отельчике центрального квартала. Целую неделю он ходил взад-вперед по просторным улицам, спокойным, чистым, застроенным светлыми солидными домами; не пренебрегал он и короткими боковыми переулками, узкими и темными, где домишки выглядели далеко не так безмятежно, хотя и здесь тоже царила чистота. Чего только не было в этом городе: дворцы и роскошные отели, мосты и парки, барочные, готические и неоготические церкви, новенькие, с иголочки, арены и стадионы, бескрайние пляжи, приморский бульвар с институтом талассотерапии, Королевский теннисный клуб и казино. Четыре моста соревновались между собой в богатстве украшения мозаикой, каменным, стеклянным и чугунным кружевом перил, бело-золотыми обелисками, фонарями из кованого железа, сфинксами и башенками с королевскими инициалами. Вода в реке отливала изумрудом, а ближе к океану — лазурью. Феррер частенько наведывался к мостам, но еще чаще гулял по эспланаде вдоль грудеобразной бухты, в центре которой торчал малюсенький островок с крошечным замком на верхушке.

Слоняясь таким образом целыми днями без определенной цели, рассчитывая лишь на случайное везение и обходя все кварталы подряд, он, в конце концов, устал от этого города, и слишком большого и слишком маленького, где невозможно было уверенно определиться, разве что вы здесь родились. Сюпен всего только назвал это имя — Сан-Себастьян, сопроводив его весьма неопределенной гипотезой, а именно, подозрением, что там мог укрыться похититель северных древностей.

В первые дни в часы обеда и ужина Феррер посещал главным образом многочисленные оживленные маленькие бары старого города, где можно прямо у стойки наесться до отвала всякими закусками, не садясь за стол и не страдая, таким образом, от печального одиночества. Но и это Ферреру быстро надоело; он обнаружил в районе порта простенький ресторанчик, где одиночество угнетало его не так сильно. Ежедневно к вечеру он звонил в галерею, беседовал с Элизабет и рано ложился спать. Так прошла неделя, и вся эта затея — найти незнакомца в незнакомом городе — стала казаться Ферреру абсолютно безнадежной. Окончательно приуныв, он решил вернуться в Париж дня через два, а пока перестал бесцельно прочесывать улицы и коротал дни, подремывая в шезлонге на пляже, когда разрешала осенняя погода, вечера же убивал в отеле «Мария-Кристина», посиживая в кожаном кресле за стаканом вина перед парадным портретом какого-то дожа.

Однажды вечером, когда отель «Мария-Кристина» подвергся шумному набегу съехавшихся на конгресс онкологов, Феррер перебрался в отель «Лондон и Англия», не менее шикарный; к тому же широкие окна его бара смотрели на морскую бухту. Здешняя атмосфера была куда спокойнее, чем в «Марии-Кристине» — три-четыре пожилые пары за столиками, двое-трое мужчин у стойки, никакой беготни и шума. Феррер расположился в глубине зала у распахнутого окна. Уже стемнело; береговые огни зыбкими столбиками дрожали в маслянисто-черной воде, у причала, где дремали, смутно белея во тьме, два-три десятка прогулочных яхт.

Открытые окна позволяли обозревать весь этот наружный пейзаж, но одновременно в их стеклах отражался и спокойный зал. Впрочем, спокойствие это скоро было нарушено: дверь-вертушка у дальнего конца бара пришла в движение и пропустила внутрь Баумгартнера, который облокотился о стойку рядом с одиночными посетителями, спиной к бухте. Отражение в оконном стекле этой фигуры, этих плеч и этой спины заставило Феррера нахмуриться и приглядеться внимательней; миг спустя он встал и направился к бару крадущейся походкой. Остановившись в двух метрах от Баумгартнера, он еще мгновение поколебался, затем подошел вплотную. «Извините!» — сказал он, легко коснувшись плеча мужчины, и тот обернулся.

«Гляди-ка, — произнес Феррер. — Делаэ! Так я и думал».

Будучи вполне довольным тем, что он не умер, а жив — каковой факт явился для Феррера не таким уж большим сюрпризом, — Делаэ вместе с тем сильно переменился за истекшие месяцы. Да что там — он просто стал совершенно другим человеком. Рыхлые округлые формы, характерные для него прежде, уступили место четкому сухощавому силуэту, как будто над фигурой Делаэ поработал умелый скульптор.

Канули в прошлое все черты Делаэ, ставшего Баумгартнером; вместе с новым именем он приобрел и безупречную новую внешность: галстук — если он вообще его надевал, — вечно отклонявшийся от вертикали под тем или иным углом, брючные складки, которые, едва наметившись вверху, преображались в мешки под коленями, кривая неверная улыбка, раскисающая быстро, как желе под тропическим солнцем, обвислый ремень, перекошенные дужки очков, уклончивый взгляд, короче, все эти смутные расплывчатые приметы, как по волшебству, сменились жесткой, чеканной завершенностью облика. Исчезла даже дремучая непокорная чаща под носом — теперь над верхней губой Делаэ красовалась идеально ровная узенькая, словно нарисованная тонкой кисточкой, полоска усиков в латиноамериканском стиле.

С минуту он и Феррер молча глядели друг на друга. Делаэ, сидевший со стаканом в руке, решил, видимо, найти в нем подкрепление и начал было поднимать его ко рту, но тут же замер, тогда как содержимому стакана потребовалось еще несколько мгновений, чтобы улечься. «Ну что ж, — сказал наконец Феррер, — может, сядем, так нам удобнее будет беседовать». — «Хорошо», — со вздохом отозвался Делаэ. Они отошли от бара и направились к глубоким креслам, расставленным по три-четыре вокруг столиков. «Выбирайте сами, — сказал Феррер, — мне все равно, где».

Следуя за своим бывшим консультантом, он изучал со спины его наряд: положение вещей и здесь переменилось радикально. Двубортный фланелевый костюм цвета антрацита, казалось, жестко облегал фигуру, заставляя Делаэ держаться идеально прямо. Когда он повернулся, чтобы сесть, Феррер отметил темный галстук, белоснежную рубашку в жемчужно-серую полоску и ботинки благородного темно-коричневого цвета; галстучная булавка и запонки скромно поблескивали опалами и неполированным золотом — в общем, он был одет именно так, как Феррер просил его одеваться для работы в галерее. Единственным изъяном туалета были носки гармошкой, выглянувшие из-под брюк, когда Делаэ плюхнулся в кресло. «Прекрасно выглядите, — сказал Феррер. — Где вы покупаете одежду?» — «Мне нечего было носить, — ответил Делаэ. — Пришлось кое-что подкупить здесь, на месте. В центре города есть недурные магазинчики: вы даже не представляете, насколько тут дешевле, чем во Франции». Он выпрямился в кресле, поправил чуточку перекосившийся (волнение все же дало себя знать) галстук и подтянул съехавшие носки.

«Это жена мне их подарила, — добавил он рассеянно, — но они спадают, как видите. Они упорно спадают». — «Да, — согласился Феррер. — Это уж всегда так, дареные носки вечно спадают». — «Вы правы, — с кривой усмешкой ответил Делаэ. — Могу я предложить вам выпить?» — «Не откажусь», — сказал Феррер. Делаэ сделал знак одному из белых пиджаков, и они стали молча дожидаться заказанного; потом так же молча, без улыбок и тостов, выпили. «Ну, хорошо, — рискнул начать Делаэ, — так как же мы договоримся?» — «Еще не знаю, — ответил Феррер, — во многом это зависит от вас самого. Прогуляемся?»

Они вышли из отеля «Лондон и Англия» и, вместо того чтобы повернуть к океану, который этим вечером был явно в скверном расположении духа, зашагали в другую сторону. Дни торопливо укорачивались, теснимые долгими осенними ночами. Феррер и Делаэ направились по авеню Свободы к одному из мостов, переброшенных через реку.

Эта река тщетно стремится донести свои волны до Кантабрийского моря — последнее, с его приливами, отбрасывает их назад, врываясь в устье мощным соленым потоком, отравляющим пресную речную воду. Морской вал, идущий против течения, разбивается сперва о пилоны мостов Зуриола и Санта Каталина и лишь миновав мост Марии-Кристины слегка утихает. Но и тогда море долго еще бурлит в недрах реки, баламутит, вздымает ее поверхность толчками, словно младенец в материнском чреве, и так до самого моста Мундальз, а может быть, и дальше, до верховья. Феррер и Делаэ остановились на середине моста и с минуту молча наблюдали войну пресных и соленых вод внизу; Делаэ бегло подумал, что так и не научился плавать, та же мысль посетила теперь и Феррера.

«В сущности, я мог бы от вас избавиться раз и навсегда, — мирно сказал он, сам не очень-то веря в свои слова. — Например, взять да утопить вас без всяких церемоний. Да-да, я имею на это моральное право — после вашего мерзкого деяния». Делаэ поспешно возразил, что такая инициатива навлечет неприятности на самого Феррера, но тот ответил, что он, Делаэ, официально давно мертв, и нынешнее его исчезновение пройдет совершенно незамеченным.

«Вас считают умершим, — подчеркнул Феррер. — С точки зрения закона вы уже не существуете, и вы сами к этому стремились, не правда ли? Значит, устранив вас, я ровно ничем не рискую. Убить мертвеца — это не преступление», — заключил он, не зная, что в точности повторяет доводы, которые сам Делаэ развивал перед Палтусом. «Ну что за шутки!» — воскликнул Делаэ.

«Вы этого не сделаете!» — «Да, наверное, не смогу, — признал Феррер. — Я даже не представляю, как за это взяться, я не владею техникой убийства. Однако согласитесь, что положение у вас хреновое». — «Это верно, — ответил Делаэ. — Я попросил бы вас выбирать выражения, но по сути я с вами согласен».

Все это не очень-то продвинуло дело, и собеседники, исчерпав свои аргументы, смолкли на пару минут. Феррер спрашивал себя, что заставило его выразиться столь грубо. Временами одна из волн, более мощная, чем другие, с шумом разбивалась об основание моста, и брызги пены долетали до ног людей. Смотровые площадки с остроконечными крышами на мосту Марии-Кристины источали слабенький уютный свет. Огни моста Зуриола вверх по течению горели несколько ярче.

«Вообще-то, — благодушно сказал Феррер, — я мог бы привлечь вас к ответственности за воровство, жульничество, злоупотребление доверием и так далее. Начнем с воровства — это уже криминал. Да и сам факт вашей мнимой смерти тоже не слишком законен, разве нет?» — «Понятия не имею», — заверил его Делаэ.

«Я не наводил справок на эту тему». — «Кроме того, я сильно подозреваю, — продолжал Феррер, — что вы скрылись не просто так, — за вами наверняка водятся еще кое-какие неблаговидные делишки». Делаэ вспомнил о злосчастном Палтусе и воздержался от комментариев. «Ладно, — сказал он наконец. — Я проиграл. Мне ничего не остается, как признать свое поражение. Но скажите на милость, что мне теперь делать? В конце концов, это ваша забота, вы-то сами выйдете сухим из воды!» — нагло добавил он.

В ярости Феррер бросился на Делаэ, опрокинул наземь и, беззвучно ругаясь, сдавил ему горло. «Ах ты гомик вонючий! — закричал он наконец в полный голос, забыв, что минуту назад упрекал себя в излишней грубости, — сволочь ты проклятая!» Его жертва, запрокинув голову над бурлящей рекой, тщетно пыталась протестовать, но из хрипящего рта вырывались лишь невнятные мольбы: «Нет… не надо… прошу…».

Вот уже год, как мы познакомились с Феррером, но все еще не удосужились описать его с физической стороны. Впрочем, нынешняя коллизия не располагает к долгим рассуждениям, а потому будем кратки: это довольно высокий пятидесятилетний брюнет с зелеными, а иногда и серыми глазами, недурной наружности; добавим, что, невзирая на его сердечные проблемы всех видов и отнюдь не богатырскую мускулатуру, он способен действовать с удесятеренной силой, стоит ему занервничать. Что и произошло в данном конкретном случае.

«Говнюк поганый! — продолжал он браниться, вцепившись мертвой хваткой в горло Делаэ. — Чертов жулик, чтоб ты сдох!» По мосту мчались машины, внизу прошло рыбачье судно с потушенными огнями, четыре пешехода проскользнули мимо, игнорируя их потасовку, — никто не остановился, хотя она явно грозила окончиться скверно. «Нет… — хрипел Делаэ, — прошу вас… не надо!» — «Молчи, мерзавец, молчи! — свирепо кричал Феррер, — или я тебе всю морду расквашу!» Делаэ уже бился в конвульсиях, и Феррер почувствовал замирающую пульсацию его сонной артерии так же отчетливо, как биение собственного сердца, несколькими месяцами раньше, во время эхограммы. «Господи Боже мой, — недоумевал он, — да что это со мной такое, почему я сегодня ругаюсь, как извозчик?»

Далее жизнь Феррера потечет за отсутствием происшествий в обычном порядке. Сначала он потратит целый день на обратную дорогу, решив ехать до Парижа без спешки. Он проведет несколько часов в Ангулеме, сделав большой крюк не с какой-либо специальной туристической целью, а просто, чтобы пообедать, поразмыслить и составить планы на будущее. В машине за неимением специального регулятора приходилось чуть ли не каждые сто километров настраивать радиоприемник на нужную волну. Впрочем, Феррера это не очень заботило, он едва слушал музыку, она служила ему лишь фоном для прокручивания событий последних двадцати часов.

С Делаэ все обошлось на удивление легко. После нескольких минут бешенства Феррер пришел в себя, и они начали торговаться. Перепуганный Делаэ осознал, что дела его крайне плохи. Возлагая большие надежды на подпольную торговлю сокровищами и огромные барыши, он в несколько месяцев просадил все свои сбережения на дорогую одежду, роскошные гостиницы и теперь остался буквально без гроша. Появление Феррера сокрушило все его планы. Слегка остыв, Феррер затащил Делаэ в какой-то бар старого города, чтобы предложить сделку. Там они более или менее спокойно обсудили ситуацию, и Феррер снова начал обращаться к своему бывшему консультанту на «вы».

Теперь за неимением лучшего Делаэ смиренно просил лишь об одном: навсегда оставить за ним новое имя — Баумгартнер, для обретения которого ему пришлось немало похлопотать и заплатить, — фальшивые документы стоят дорого, и обратного хода уже не было; что ж, Феррер не возражал. Но Делаэ все же попытался урвать свою долю: он назовет местонахождение сокровищ только за энную сумму. Феррер счел его требование идиотским; тем не менее он доставил себе удовольствие поторговаться и в конце концов согласился выплатить тому меньше трети названной суммы, что позволило бы Делаэ некоторое время прожить за границей, по возможности, в стране со слабой валютой. Делаэ выбирать не приходилось, он был согласен на все. В конце концов компаньоны расстались без взаимной ненависти, и к вечеру Феррер прибыл в Париж.

На следующий день первой его заботой стала поездка в Шарантон, где он, следуя указаниям своего бывшего консультанта, отыскал спрятанные сокровища, которые тут же переправил в сейф банка и должным образом застраховал. Уладив это, он отправился к Жан-Филиппу Реймону, чтобы забрать у него акт экспертизы; едва ступив на порог, Феррер столкнулся с Соней. Она ничуть не изменилась, при ней были все те же «Бенсон» и «Эриксон», которые автоматически вызвали в памяти у Феррера третий ее атрибут — Бэбифон. Соня встретила его вполне индифферентным взглядом, но стоило им оказаться наедине в коридоре, ведущем в кабинет Реймона, как она осыпала его едкими упреками за то, что он ни разу не позвонил ей. Поскольку Феррер игнорировал эти упреки, Соня перешла к приглушенным оскорблениям, и Ферреру пришлось спасаться бегством в туалет. Но она настигла его там и бросилась к нему в объятия с криком: «О, возьми, возьми же меня!» Феррер стойко оборонялся, втолковывая ей, что сейчас не место и не время для любовных утех, но Соня разъярилась вконец, начала царапаться, кусаться, а затем, напрочь позабыв о приличиях, бухнулась на колени и попыталась расстегнуть ему брюки, приговаривая: «Ладно, ладно, не строй из себя святую невинность, ты прекрасно знаешь, чего я хочу!» Феррер однако, сам не зная почему, продолжал стоять на своем. Наконец ему удалось слегка утихомирить Соню с ее разнообразными приемами обольщения, и он вышел из этой схватки невредимым, правда, со смешанными чувствами. К счастью, немного позже, вернувшись в галерею, он с удовольствием констатировал, что в его отсутствие дела опять пошли на лад, бизнес как будто начал вновь набирать обороты, хотя, нужно сказать, Феррер до самого вечера так и не смог сосредоточиться на серьезном.

Соня, конечно, не решала его проблему, но, как уже известно, Ферреру трудно было обходиться без женщин, и на второй же день после своего возвращения он сделал попытку возобновить прежние амурные дела. Среди них были и перспективные знакомства, и бесперспективный флирт, и близкие связи — завершенные, незавершенные, оборванные или представлявшие какой-то интерес. Увы, ни одна из его попыток не увенчалась успехом. Особы, которые могли бы воспламенить его сердце, были теперь недосягаемы, живя либо в другом месте, либо с другими партнерами. Остальные же, не столь соблазнительные, казались доступнее, но тут уж он сам не испытывал энтузиазма.

Разумеется, оставалась еще Элен, но Феррер никак не мог решиться возобновить с нею отношения. Он не видал ее с того самого дня, как она пришла к нему накрашенной, а он умчался в Испанию, и до сих пор не мог понять, как с ней обращаться и что думать. Элен была одновременно и слишком далекой и близкой, готовой на все, и холодной, непроницаемой и понятной, и Феррера отнюдь не прельщала мысль взять приступом эту неведомую вершину. Однако он все же позвонил ей, но даже и тут не смог добиться встречи раньше, чем через неделю. По прошествии этой недели, в течение которой он трижды решал отменить свидание, оно состоялось и состоялось в печально известных банальных традициях, а именно, партнеры поужинали и легли в постель; то, что произошло дальше, нельзя назвать большим успехом, но дело было сделано. Потом оно было сделано вторично, и на сей раз удалось куда лучше; тогда они стали повторять его еще и еще, пока не стало совсем хорошо; между объятиями им удавалось и побеседовать, теперь уже довольно непринужденно, и даже посмеяться; в общем, можно сказать, процесс пошел, да-да, он явно пошел.

А коли так, нечего и нам тянуть резину, ускорим наше повествование. В следующие недели Элен проводит все больше времени на Амстердамской улице и все чаще заглядывает в галерею. Вскоре у нее появляется дубликат ключей от квартиры Феррера; вскоре этот последний не продлевает контракт Элизабет, которую, естественно, вскоре сменяет Элен, получив при этом и дубликат ключей от галереи, отданные Ферреру Сюзанной возле Дворца Правосудия.

Элен довольно быстро обучается новому ремеслу. Она прекрасно владеет искусством сглаживать острые углы, и Феррер доверяет ей — правда, для начала на условиях половинной оплаты — большую часть контактов с художниками. Так, например, она должна внимательно следить за продвижением работы Спонтини, поднимать дух Гурделя и умерять претензии Мартынова. Все это тем более кстати, что сам Феррер с головой ушел в торговлю своими северными древностями.

Очень скоро и как-то незаметно (так что не стоит об этом долго говорить), Элен переехала на Амстердамскую улицу, а поскольку дела в галерее шли все лучше и лучше, начала работать там полный день. Кажется, все художники, особенно Мартынов, предпочитают иметь дело с ней, а не с Феррером: она спокойнее, тоньше и проницательнее, чем он; впрочем, она отчитывается ему в делах каждый вечер на Амстердамской улице. И, хотя они не говорят о своих дальнейших планах, их отношения весьма напоминают жизнь супружеской пары. По утрам они сидят рядышком, она за чаем, он за кофе, подсчитывая доходы от продаж и расходы на рекламу, обсуждая сроки изготовления экспонатов и обменные операции с заграницей и окончательно приходя к выводу, что затраты на скульпторов себя не окупают.

Феррер начинает подумывать о переезде. В нынешней ситуации это вполне реально. Сокровища, найденные в трюме «Нешилика», принесли ощутимые барыши; кроме того, рынок искусства за последнее время оживился, телефон трезвонит безумолку, коллекционеры шарят жадными взглядами по стенам, а их чековые книжки так и порхают в воздухе, словно летучие рыбки. Отказ от скульпторов не нанес никакого ущерба бюджету галереи, тогда как Мартынов, напротив, уверенно идет к официальному признанию: ему уже поручают оформление холлов министерств в Лондоне и заводских управлений в Сингапуре, роспись театральных потолков и занавесов по всему миру; за границей все чаще устраиваются его выставки — в общем, дела идут совсем недурно. Беклер и Спонтини, сперва дивившиеся этому успеху, мало-помалу тоже приобрели множество поклонников своего таланта; даже Гурдель, на которого давно махнули рукой, вновь стал пользоваться спросом. Благодаря всем этим удачнейшим продажам Феррер и приходит к выводу, что можно, даже нужно и притом нужно безотлагательно, сменить жилье. Теперь он, слава Богу, в состоянии купить себе что-нибудь большое и светлое, например, совсем новую, гораздо более просторную квартиру на последнем этаже, под открытым небом — пентхауз в доме, который достраивается сейчас в VIII округе и будет готов в начале января.

А пока еще вопрос о переезде не решен, они устраивают приемы на Амстердамской улице. Организуют коктейли, обеды, зовут нужных людей, богатых коллекционеров вроде Репара (который приходит без супруги), критиков, собратьев-галеристов; однажды вечером приглашают даже Сюпена, который является со своей невестой. В благодарность за помощь Феррер преподносит ему маленькую литографию Мартынова, которою Элен выторговала у художника по самой низкой цене. Сюпен, крайне смущенный, сперва объявляет, что не может принять такой ценный дар, но в конце концов берет и уходит, зажав под мышками с одной стороны упакованную картинку, с другой — руку невесты. Уже наступил ноябрь, воздух сух и прохладен, небо синее, погода ясная. Иногда, если Феррер и Элен не ждут гостей, они ужинают на открытой террасе ресторана, а потом выпивают по стаканчику в «Циклоне», «Центральном» или «Солнце» — барах, где сидят все те же знакомые, которые были у них, скажем, позавчера, — галеристы, критики и прочие.

В последующие дни, до конца месяца, Феррер случайно видит — вблизи, но чаще издали — некоторых из своих бывших пассий. Так, однажды он встречает Лоране, она стоит на другом конце перехода у площади Мадлен, дожидаясь зеленого света, но Феррер, памятуя об их бурном разрыве, предпочитает остаться незамеченным и отходит к соседнему светофору. В другой раз, пересекая площадь Европы, он внезапно оказывается в кильватере мощного источника «Extatics Elixir»; он осторожно вдыхает этот аромат, но не может определить, кто же оставляет его за собой.

Он вовсе не уверен, что это Беранжера: за последнее время число любительниц таких духов сильно увеличилось. Поэтому он отказывается от мысли идентифицировать обладательницу данного запаха, который к тому же никогда ему не нравился; более того, он избегает его, повернув в обратную сторону.

Но и это еще не все: однажды вечером в «Центральном», куда Феррер и Элен зашли выпить, он натыкается на Викторию, которую не видел с начала года. Она не очень изменилась, только волосы стали чуть длиннее, а взгляд более отстраненным, словно теперь ей предстоит созерцать некие бескрайние дали или еще что-нибудь столь же величественное. Вдобавок она выглядит довольно усталой. Они перекидываются парой незначащих слов, Виктория отвечает с отсутствующим видом, но все же дарит Элен, которая отходит («Я вас оставлю на минутку», — тактично говорит она), улыбку не то освобожденной рабыни, не то побежденной воительницы. Ей как будто не известно об исчезновении Делаэ. Феррер со скорбным видом сообщает ей официальную версию, угощает стаканчиком белого и вскоре удаляется вместе с Элен.

Именно в это время Феррер и Элен готовятся к переселению, обсуждая все детали устройства на новом месте: их общую спальню, две раздельные — на случай, если захочется спать одному (все нужно предвидеть!), кабинеты, комнаты для гостей, кухню и три ванные, террасу и подсобные помещения. Чуть ли не каждый день Феррер заходит на стройку, которая близится к концу. Он шагает по грубым бетонным плитам, вдыхая запах свежей штукатурки, от которого першит в горле, прикидывая, чем отделать и покрасить стены, как расставить мебель, где подобрать занавеси в цвет, и не слушая агента по торговле недвижимостью, который тащится следом, спотыкаясь о доски и размахивая непонятными чертежами. Элен в эти дни не сопровождает Феррера; она предпочитает сидеть в галерее и заниматься художниками, в частности Мартыновым, за которым нужен глаз да глаз, ибо успех — дело тонкое и требует постоянного надзора; итак, она трудится в галерее, пока Феррер, стоя на террасе их будущего пентхауза, встречает взглядом первые облака.

Эти облака выглядят угрюмо и грозно, точно армия перед штурмом. Впрочем, так оно и есть: погода внезапно портится, как будто нетерпеливая зима бесцеремонно гонит осень прочь ледяными порывами ветра, который в один из последних ноябрьских дней за какой-нибудь час с воем оголяет деревья, сорвав и разметав по улицам их скукоженную листву. Климатически говоря, пора готовиться к самому худшему.

Итак, наступила зима, а с нею конец года, а с ним его последний вечер, на который все озаботились пригласить друзей к себе или быть приглашенными. Когда-то перспектива подобного вечера слегка нервировала Феррера, но на сей раз ничего такого не наблюдалось. Он заранее подготовился к этому мероприятию, собираясь вместе с Элен к Репара, который устраивал пышный прием — дюжина оркестров, четырнадцать буфетов, сотни три всевозможных знаменитостей и два министра на десерт; в общем, вечерок обещал быть в высшей степени развлекательным.

31 декабря в конце дня, незадолго до телевизионного выпуска новостей, Феррер с улыбкой излагал эту программу Элен, как вдруг зазвонили в дверь; это явились почтальон и его помощник с новогодними приношениями в виде целой кучи календарей, украшенных неизбежными пушистыми собачками, спящими кошечками, птичками на ветке, морскими портами, заснеженными горами и так далее. «Очень кстати! — радостно вскричал Феррер. — Входите же!»

Элен с виду охотно приняла участие в выборе; они сошлись на двух перекидных календарях с букетами на обложках, вслед за чем Феррер, по-прежнему в отличном настроении, одарил почтальонов чаевыми в тройном размере. Те рассыпались в пылких пожеланиях счастья столь милой паре; закрыв дверь, Феррер услышал, как они восхищенно комментируют на лестнице его щедрость, но тут Элен объявила: «Я хочу кое-что тебе сказать». — «Слушаю, — ответил Феррер. — В чем дело?» И тут выяснилось, что Элен совсем не улыбается провести этот вечер у Репара. Мартынов тоже организовал сегодня тусовку с дюжиной друзей в своей новой мастерской, купленной на деньги от недавних продаж и гораздо больше соответствующей его нынешнему статусу, и Элен предпочитает идти туда, к нему. «Если, конечно, тебя это не огорчит», — добавила она.

«Да вовсе нет, — отвечал Феррер. — Как хочешь. Конечно, это будет не очень деликатно по отношению к Репара ввиду наших с ним связей, но я найду удобный предлог, чтобы отклонить его приглашение». — «Нет-нет, — сказала Элен, отвернувшись, — я не так выразилась. Видишь ли… лучше мне пойти к Мартынову одной». Феррер в изумлении разинул рот и вытаращил глаза, Элен взглянула на него и наконец решилась. «Послушай, я долго думала. Эта новая квартира, новая мебель… Эта перспектива жить вместе наверху, под самым небом… в общем, не знаю. Я не уверена, что готова к этому, мне нужно решить… Мы должны обсудить это… потом. Я не говорю, что хочу все бросить, ты видишь, я склоняюсь к тому, чтобы сначала обдумать свое решение и сообщить его тебе через несколько дней». — «Хорошо, — произнес Феррер, внимательно разглядывая кончики своих новых ботинок — вот уже много недель, как все его ботинки были новыми. — Хорошо, согласен». — «Как ты мил, — ответила Элен. — Ну, я пойду переоденусь. Ты мне расскажешь завтра, что было у Репара».

— «Да, — сказал Феррер. — Впрочем, не знаю».

Элен ушла с Амстердамской улицы, по его мнению, слишком рано для новогодней вечеринки. Оставшись в одиночестве, Феррер стал бродить по гостиной, то включая, то выключая телевизор и мысленно проклиная Фельдмана, запретившего ему курить. Затем он без особого энтузиазма набрал три-четыре номера и услышал — что вполне естественно для новогоднего вечера, — голоса автоответчиков. Ему не очень-то хотелось идти к Репара, который весьма благоволил Элен с тех пор, как она стала работать в галерее, и наверняка удивился бы ее отсутствию. Феррер, конечно, не предусмотрел никаких запасных вариантов на этот вечер, и теперь было слишком поздно набиваться к кому-нибудь в гости. Тем более что он уже отклонил все другие приглашения, и его неожиданный приход выглядел бы по меньшей мере странно: хозяева удивятся и засыплют его вопросами, отвечать на которые ему никак не хотелось.

Тем не менее он рискнул сделать еще несколько звонков, расширив зону поисков, но и они увенчались тем же плачевным результатом. Затем он вставил кассету в магнитофон, тут же убавил звук, сменил кассету, выключил звук вовсе, включил телевизор и долго торчал перед ним, тупо глядя на экран и не понимая, что там происходит. Еще несколько минут он простоял в том же оцепенении перед открытым холодильником, так ничего и не вынув оттуда. Два часа спустя он шагал по улице Рима к станции Сен-Лазар, откуда идет прямая ветка в сторону «Корантен-Сельтон». К одиннадцати часам вечера под Новый год поезда метро никак не назовешь переполненными. Часто в это время там остаются свободными целые скамейки, именно так, как нравится Ферреру, который сел в метро, скорее всего, хорошо понимая, что принял наихудшее из всех возможных решений.

Феррер знает, что Сюзанна, брошенная им ровно год назад без двух дней, большая специалистка по устройству новогодних торжеств. Он знает также, что сильно рискует получить от ворот поворот, притом по собственной вине; Сюзанна может отреагировать на его появление весьма бурно. Это решение очень похоже на самоубийство, но Ферреру все безразлично, ему не осталось ничего другого. «Я полный идиот, если иду к ней, но все же я иду». И потом, мало ли что, — может, Сюзанна остепенилась за это время, стала сговорчивее. Со времени их первой встречи она отличалась взрывами совершенно необузданной первобытной ярости, и Феррер частенько спрашивал себя, не нашел ли он ее тогда в какой-нибудь пещере, с палицей в руке и кремневым топором за поясом, в платье из крыльев птеродактиля, плаще из чешуи ихтиозавра и шлеме из ногтя игуанодона, обточенного в размер ее головы. В течение пяти лет совместной жизни — нет, не жизни, а непрерывной битвы! — ему всегда приходилось туго, но, может быть, с тех пор она помягчала; в общем, надо проверить.

Дом, во всяком случае внешне, слегка изменился. На двери с фонариком наверху и на почтовом ящике, перекрашенном в пурпурный цвет, уже не значились ни фамилия Феррера, ни девичья фамилия Сюзанны. Все окна были ярко освещены: похоже, новые жильцы весело праздновали наступление Нового года. Растерянный Феррер потоптался несколько минут у крыльца, совершенно не представляя, что делать дальше и зачем он сюда явился, как вдруг дверь распахнулась, выпустив наружу громовую музыку и девушку, которая замерла на пороге; она явно не собиралась уходить — просто, наверное, вышла подышать воздухом.

Это была очень миленькая девушка лет двадцати пяти-тридцати, слегка похожая на Беранжеру, хотя и не так красива. Заметив Феррера, она с улыбкой поманила его к себе. Она держала в руке бокал и, возможно, слегка захмелела, что вполне извинительно в такой вечер. Поскольку Феррер не двинулся с места, она спросила: «Вы приятель Жоржа?» В замешательстве Феррер ответил не сразу. Наконец он заговорил: «Сюзанна случайно не здесь?» — «Понятия не имею, — ответила девушка. — Никакой Сюзанны я не видела, но, может, она и здесь, тут полно народа, я не со всеми знакома. Я сестра одного из компаньонов Жоржа, а Жорж только что переехал сюда. Домишко неплохой, но жарища там адская». — «Да, — сказал Феррер, — выглядит он недурно», — «Так, может, зайдете выпить?» — предложила девушка.

За ее спиной в прихожей Феррер видел перекрашенные стены, чужую мебель, незнакомую люстру, картинки, которые не отвечали ни вкусу Сюзанны, ни его собственному. «Хотелось бы, — ответил он, — но я боюсь помешать». — «Ерунда, входите же!» — воскликнула она. «Я очень сожалею, — продолжал Феррер, нерешительно приближаясь, — я этого не предвидел. Мне трудно объяснить…» — «Ничего страшного, — заверила его девушка. — Я сама здесь, в общем-то, случайно. Вот увидите, народ у нас веселый. Давайте, входите!» — «Ладно, — сказал Феррер, разве что на минутку. Только один стаканчик, и я ухожу».

«Смертельный поцелуй» (англ.)

Mutatis mutandis (лат.) — изменив то, что надо изменить.

Volens nolens (лат.) — хочешь не хочешь; поневоле.

Так называют во Франции однокомнатную квартиру.

Паргелий (астр.) — ложное солнце.

En opus incertum (лат.) — здесь: небрежно, кое-как.

Минитель — род электронного справочника, по которому можно делать заказы на дом, узнавать адреса и телефоны и т. п.

Франция разделена на 95 департаментов, и в школах их заучивают наизусть по названиям и номерам. Согласно французскому алфавиту, Валь д’Уаз является последним, 95-м департаментом.

Друг, мне кажется, мы задали темп Времени (исп.)

РФИ — Региональный фонд искусств. НФИ — Национальный фонд искусств.