Когда я впервые увидела этого чужака, я думать не думала, что встреча с ним изменит всю нашу жизнь. И земля не вздрогнула у меня под ногами. Я даже не почувствовала дуновения леденящего ветра или хоть бы самую малость — пусть бы мурашки пробежали по спине! Вовсе нет! Просто укол легкого беспокойства, который тут же и забылся. Я даже ни слова не сказала матушке. Может, надо было сказать? Не знаю! Не думаю, будто это что-либо изменило бы. С той минуты, когда он увидел меня, думай не думай — было уже слишком поздно.

Нико сам отыскал нас. Настал вечер, мы как раз упаковывали палатку и уже начали подумывать об ужине. Во всяком случае, мой живот…

— Удачный выдался денек! — сказала довольная Роза. — Эх! Взяла бы я с собой каких ни на есть деревяшек, так навырезала бы еще много зверья. Они расходятся как свежий хлеб.

— Может, тебе брать чуть дороже за тех, что остались?

Роза заколебалась.

— Кто его знает! Мне по душе, когда люди могут их купить. Да и вырезать их ничего не стоит.

«Да, ничего, кроме работы, — подумала я. — Ничего, кроме фантазии, чудного дара и ловкости пальцев, да еще терпения, а это, пожалуй, тоже чего-нибудь да стоит».

Но как бы там ни было, Роза об этом не думала, она только радовалась, что людям хочется тех вещичек, что делала она сама, да еще в придачу они согласны денежки платить…

— А вот и он! — вдруг сказала моя младшая сестренка Мелли, указывая пальчиком. — Вот и Нико!

Да, это был он! Он легко протиснулся сквозь толпу, и люди расступались перед ним, сами не ведая почему. И это было как-то чудно, ведь он носил теперь такую же одежду, как и все остальные. И ничего особенно благородного в его рубашке и шерстяном жилете не было. И все же… Да, это так, видно было, что он не какой-то там заурядный, простой бонд из Высокогорья.

Я не знаю, рождаются ли княжьи сыны совсем другими, но кричат они во младенчестве, пачкают пеленки и спят, пожалуй, как и все прочие сосунки. Но, может, они научаются вести себя иначе, когда становятся старше. По-другому ходят, стоят и разговаривают. Во всяком случае, это заметно. И не только по их одежде.

После того как мы явились сюда, в горы, Нико отрастил бороду. Большинство высокогорцев носили бороду, и он, верно, тоже подумал, что так будет чуточку труднее его узнать. Но по мне, так чтобы стать неузнаваемым, требовалось куда больше.

— Добрый вечер, мадама, — поздоровался он с моей матерью.

— Добрый вечер. Девочки, а где Каллан?

— Наверху, пошел за Кречетом, — ответила я. — На сегодня мы закончили и уже все складываем.

— Торговля шла хорошо? — спросил он.

Я кивнула:

— Мы распродали все зелья и снадобья, а Роза — большую часть своих фигурок.

Он взял маленькую собачку и подбросил.

— Очень красивые! — похвалил он. — Сколько ты берешь за них?

— По скиллингу за самых маленьких и по два скиллинга за других, — пробормотала Роза, зардевшись от похвалы Нико.

Нико нахмурил брови.

— А ты не продешевила? — спросил он. — Я уверен, ты можешь выторговать за них больше!

— Да, но людям эта цена впору, — сорвалось с губ Розы. — По мне, так Нико не привычен к…

— Не привычен к чему? — спросил Нико, вдруг застыв на месте.

Роза съежилась и заметно пожалела, что вообще открыла рот.

— Ни к чему, — пробормотала она.

— Нет, ты скажешь! К чему это я не привычен?

— Не привычен думать, что сколько стоит, — прошептала Роза.

Нико очень заботливо и осторожно отставил в сторону маленькую фигурку собачки.

— Ты права, — произнес он голосом, пробирающим насквозь, до мозга костей. — За таких, как я, у нас всегда платят другие.

Круто повернувшись, он зашагал обратно, и снова показалось, будто толпа невольно расступается перед ним.

— Погоди! — закричала я, отставив в сторону мешочки с травами. — Нико, подожди меня!..

— Не хлопочи из-за меня, — холодно сказал он, продолжая свой путь. — Вообще-то, купить себе кружку пива я могу сам, самостоятельно!

В полумраке и людской толчее он уже почти исчез из виду.

«Черт побери, — подумала я. — Мы ведь посулили Местеру Маунусу…»

— Матушка! Матушка, можно мне пойти с ним?

— Да, — разрешила мама, провожая взглядом темную голову Нико. — Пожалуй, лучше всего сделать это тебе.

Я чуть не ползком пробивалась сквозь толпу следом за Нико, но ноги у него были куда длиннее моих, догнать его было очень трудно.

Мне удалось это лишь наверху, на следующей ярмарочной улице; он остановился перед лавчонкой, где торговали пивом и кое-чем покрепче. Нерешительно постояв, Нико вытащил из кармана скиллинг, но все еще не положил его на прилавок.

Я подошла к нему.

— Нико, не хочешь ли подняться со мной к палатке и поужинать со всеми?

Он резко повернулся ко мне. Он, ясное дело, не рассчитывал, что я пойду за ним. Быстро взглянув на меня, он уставился в землю. Это опечалило меня.

— Можешь спокойно глядеть на меня, — тихо сказала я. — Я больше не опасна.

Я почувствовала, как слезы жгут уголки глаз. Довольно того, что глаза Пробуждающей Совесть заставляют тебя ощущать свое одиночество, но как-то странно и словно бы непривычно, если этой силы больше нет. Будто я больше не была настоящей дочерью своей матери. И будто бы я больше не была сама собой. Мама сказала, что дар этот может вернуться снова, что силы Пробуждающей Совесть лишь притаились, и порой бывает, что мелькнет какой-то проблеск, как нынче при встрече с мужланом в кожаном фартуке. Но чаще всего ничего не случалось, когда я смотрела на людей.

— Дина… — Он коснулся пальцами моей щеки так легко, что я почувствовала лишь мимолетное тепло его руки. — Это печалит тебя? Ведь, должно быть, чудесно смотреть на других людей, не выворачивая наизнанку самые мрачные тайны их душ.

— Не знаю, — ответила я.

— У тебя появилась возможность быть обыкновенной, — проговорил он. — Ты даже не подозреваешь, как я тебе завидую.

Я не ощущала себя обыкновенной. Я ощущала себя сломленной, разбитой на куски…

— Пожалуй, уже слишком поздно, — сказала я. — Не уверена, что могу быть обыкновенной. Я вроде никогда этому не училась.

— Тогда меж тобой и мной больше общего, чем я думал, — мрачно вымолвил он.

— О чем ты?

— Если б я мог выбирать, то, полагаю, хотел бы быть… ну, сыном конюха. Или купца. Или плотника.

— Ты говоришь так только потому, что никогда не ходил вечно голодным на исходе зимы, когда есть нечего.

— Я ведь не говорю, что хочу жить в бедности! Или голодать! Или мерзнуть! Но всю мою жизнь все кругом рассуждали, каким я был или каким мне следует быть. В детстве мне запрещали играть с детьми стражников — ведь я был княжьим сыном. Я хотел обучаться мастерству горшечника или резчика по дереву, но нет, мне вместо этого непременно нужно было брать уроки фехтования. А когда я не пожелал больше этим заниматься, когда я зашвырнул свой меч, то… Но ты ведь это знаешь…

Да! Я знала это. Его отец поколотил Нико. Каждый раз он колотил все сильнее и сильнее, повторяя злобным шепотом: «Настоящий муж ничто без своего меча». Но Нико не хотел больше заниматься фехтованием, сколько бы ни бил его отец.

— А когда позднее… Когда случилось это… с отцом, Аделой и Бианом… Когда их убили, все решили, что это моих рук дело, а многие еще до сих пор в это верят. Для них я — Монстр Никодемус, и они, ничуть не колеблясь, убили бы меня, а потом похвалялись бы этим. Когда я сидел в подземной темнице крепости Дунарк, кое-кто спускался вниз только ради того, чтобы плюнуть мне в лицо… Люди, которых я знал, люди, с которыми я рос…

— Но теперь так думают далеко не все! Предводитель не верит этому, и вдова тоже, да и все, кто их окружает, их единомышленники. Ведь там, в Низовье, в Дунарке, были люди, что сопротивлялись Дракану по мере своих сил, сопротивлялись тайно! Это правда!

— Для них я — молодой господин, и они хотели бы, чтоб я пошел войной на Дракана и освободил Дунарк и все другие захваченные им города… Чтобы все смогли жить счастливо до конца дней своих. Им нужен герой, вот что!

— А разве это так уж худо? Это, во всяком случае, куда лучше, чем ходить в монстрах!

— Так тебе кажется? А ты заметила, сколь часто герои погибают в битве? А потом люди слагают прекрасные песни о героях. Но герой мертв и так и останется мертвым! Мертвехоньким! А я ничуть не спешу вскочить на своего белоснежного иноходца и отправиться убивать народ, пока некто, лучший и более удачливый, чем я, всадит в меня свой меч. Нет уж! Благодарствую!

Он показался мне смущенным и вместе с тем терзаемым совестью, будто он в самом деле подумывал, что ему пора вскочить на своего белоснежного иноходца и все такое прочее… Я хорошо понимала, что ему не хочется быть убитым, и все же… Я всегда считала, что он собирается в один прекрасный день вернуться в Низовье — сразиться с Драканом.

— Но тогда чего же ты хочешь? — вырвалось у меня. Ведь я словно бы не могла видеть, что он кончит свои дни как овчар Эвин из клана Мауди Кенси. Для этого он не особо годился — я помнила, что не более недели тому назад мы все вместе искали овец, похищенных у этого овчара.

Нико, подняв голову, один-единственный раз глянул на меня.

— Я хочу быть самим собой, — прошептал он. — Неужели это так ужасно? Хочу лишь, чтоб мне позволили быть Нико, а вовсе не героем или монстром для других людей.

— Да, но, Нико, что ты хочешь этим сказать? — Я невольно глянула на руку, в которой он по-прежнему сжимал свой скиллинг, и Нико тут же заметил это.

— Я имею в виду, что я выпиваю кружку пива, когда мне этого хочется. Точь-в-точь как другие обыкновенные люди. Так что можешь тут же помчаться домой к Местеру Маунусу и наябедничать ему. Мне это безразлично!

Я не знала, что мне делать. Ведь не так уж страшно, если он выпьет эту кружку пива. Беда в том, что Нико не обойдется одной кружкой. Или даже пятью или шестью. И это было на самом деле одной из причин того, что Дракану было так легко обвинить его в трех убийствах.

Быть может, я могла бы остановить его, будь у меня еще взгляд Пробуждающей Совесть. Но ведь его у меня больше не было.

— Нико! — произнесла я. — Когда ты купишь свое пиво, не поднимешься ли ты наверх повечерять вместе с нами? У нас разбит лагерь там, у тех скал.

Я указала пальцем.

Лицо Нико уже не казалось таким, как прежде.

— Пожалуй, я приду, — вымолвил он. — Не печалься! Я, пожалуй, приду!

Мама встряхнула меня:

— Дина, просыпайся. Надо складывать вещи!

— М-м-м-х!

Мне не хотелось просыпаться. Вчера вечером мы припозднились, а я выпила так много сидра и плясала до упаду, пока у меня не закружилась голова и не стали подкашиваться ноги.

— Проснулась? Ты нужна мне; сходи-ка за Нико и Мелли. Похоже, они пошли к пруду.

Я выкатилась из-под одеял и поднялась. У меня не было большого желания рыскать на вялых после сна ногах по всей ярмарке, чтобы поймать свою строптивую младшую сестренку. Но это все же куда лучше, чем разбирать и складывать палатку, так что, забежав в отхожее место, я направилась к пруду.

Уже издалека услышала я смех Мелли. Она клохтала, как курочка, она фыркала и просто лопалась от смеха. Я подошла ближе, не окликая ее, мне очень хотелось увидеть, отчего там так смешно.

Смешным был Нико… Он стоял посреди пруда, промокший до нитки, с каким-то длинным зеленым водяным растением, картинно украшавшим его плечо. В руке он держал, словно посох, ветку.

— Я — Нептун, Король Морей! — провозглашал он глухим голосом. — И повелеваю: пусть грянет буря!

И наклонившись вперед, подул на что-то, насколько я могла разглядеть — на три маленькие лодочки из тростника и листьев. Все три угрожающе подпрыгивали, а одна из них накренилась.

— Они утонут! — закричала Мелли и резко прекратила хохот. — Нико, спаси их!

— Как прикажете, Принцесса! — согнулся, низко кланяясь, Нико.

Его поклон, верно, сделал бы честь настоящему придворному.

Он осторожно спас маленькую лодочку, перевернув ее так, что она мирно поплыла дальше.

Я уставилась на Нико. Таким я его никогда прежде не видела. Его одежда промокла насквозь, а с волос и бороды капала вода. И все же лицо его сияло, а глаза стали вовсе светлыми от смеха. Он походил на человека, который знать не знает, что такое печаль. Там, в воде, стоял изгнанный княжий сын и играл с моей шестилетней сестренкой. Он, казалось, позабыл все на свете — и Дракана, и Дунарк, и героев, и монстров.

Мне было ужасно жаль прерывать их игру, но матушка и все остальные ждали нас. Ярмарка кончилась, и надо уезжать домой.

— Великий Король Нептун! — молвила я. — Нам надо идти укладывать вещи!

Его словно бы передернуло. Он не слышал, как я пришла.

— Дина! — сказал он, и смех замер в его глазах. — Да! Хорошо! Сейчас придем!

Он плеснул рукой так, что шквал водных капель обрушился мне на юбку. Я поскользнулась на склоне и упала… «Но, может, у Давина найдется запасная рубашка и он мне ее одолжит», — подумала я.

Нико сбросил водяное растение с плеча и стал осторожно переходить пруд вброд.

— А лодочки! — запротестовала Мелли. — Кто ж теперь поможет ветру?

— Теперь им придется справляться самим! — сказал Нико, выжимая остатки воды из своей рубашки.

— Идем, Мелли! — позвала я. — Нам пора уезжать!

Мелли, строптиво упершись ручонками в свои пухленькие бока, заявила:

— Не хочу домой!

— Тебя заставят, — сказала я.

— Ну и пусть, а я не хочу!

Я поглядела на нее. Щечки Мелли были по-прежнему залиты сплошным румянцем от долгого хохота, а платьишко позеленело от водорослей у коленок и все было в мокрых и грязных пятнах ила и воды. Ее серо-зеленые глазки искрились от упрямства. Она походила на злого маленького морского тролленыша, а я знала, что ей запросто может прийти в голову кинуться на землю и зайтись в плаче.

— Идем, Принцесса! — позвал ее Нико, опустившись на колено. — Взойди на своего иноходца, и ты совершишь прогулку верхом!

Трудно поверить, но озерный тролленыш и вправду сдался. Мелли радостно оседлала Нико и проскакала весь путь до нашего лагеря на его плечах. Сидя там, она наверняка еще сильнее вымокла и запачкалась, ведь Нико сам промок насквозь. Но я не проронила ни слова.

Нам понадобилось время, прежде чем мы были готовы наконец тронуться в путь. Само собой, спустить палатку вниз было куда легче, чем поднять ее наверх, но зато все остальные причиндалы, что мы взяли с собой, как-то колдовски и таинственно разбухли, и их стало невозможно разместить в мешках и узлах, в которых их везли. Да еще то, что мы прикупили на ярмарке, по той или иной причине заняло куда больше места, нежели все то, что продали. Но в конце концов мы все-таки запрягли лошадей и покатили домой.

Мы проскакали верхом намного более часа, прежде чем Страшила начал вдруг останавливаться, чтобы обнюхать, облаять все кругом и предупреждающе коротко тявкнуть, как обычно он делал, когда кто-либо приближался к нашему дому в Баур-Кенси. Я шикнула на него, но это не помогло, и я спросила:

— Матушка, ты не можешь заставить его замолчать? Шелковая беспокоится, когда он так тявкает.

Но Каллан не пожелал согласиться со мной.

— Пусть пес лает! Коли он почуял что-нибудь, не худо нас и предупредить.

Нико глянул на Каллана. Каллан слегка пожал плечами, может, хотел что-то сказать, а может, и нет.

— Принцесса! — обратился Нико к Мелли, которой позволили, сидя перед ним, ехать на его каурой лошади. — Пожалуй, тебе лучше пересесть ненадолго в повозку.

— А мне больше хочется скакать вместе с тобой, — возразила Мелли.

— Может, попозже! — уговаривал ее Нико. — Сейчас сделай, как я велю.

И подумать только, Мелли в самом деле перебралась в телегу и уселась, не выказывая ни малейшего недовольства, на колени матери.

— Тебе надо меня этому научить, — сказала я Нико.

— Чему?

— Как заставить Мелли слушаться без воплей и криков.

Он слабо улыбнулся, но мысли его витали где-то совсем в другом месте. Он сидел прямой, как стрела, в седле и настороженно оглядывался по сторонам.

— Я отъеду немного назад, — предупредил Каллан.

Нико кивнул:

— Да, пожалуй, так лучше всего!

Каллан мало-помалу придерживал своего коня, так что тот постепенно отстал от повозки.

Дорога змеилась среди холмов, и некоторое время спустя он скрылся из виду.

— Там кто-то есть? — спросила я Нико и заметила, как напряглась его спина при одной мысли об этом. — Кто-то преследует нас?

— Не знаю, — ответил Нико. — Каллан посмотрит…

Но когда Каллан вернулся, он покачал головой.

— Никого я так и не увидел, — сказал он. — Может, пес почуял какого-то зверя.

— Может, и так! — произнес Нико.

Но все же не захотел посадить Мелли снова на лошадь, и его темно-синие глаза продолжали настороженно блуждать то сзади, то по сторонам, то впереди, а затем вновь сзади. И только когда в вечерних сумерках мы добрались до последнего холма и увидели внизу наш маленький дом, Нико облегченно вздохнул.

Мы попрощались с Пороховой Гузкой и Нико. Каллан остался еще ненадолго — помочь нам распрячь лошадей и разгрузить повозку. Мы впустили лошадей в загон попастись там и поваляться на траве. Овцы и козы — все вместе — разгуливали на воле даже ночью, и хотя куры клохтали, кудахтали и клянчили корм, я хорошо знала, что они сыты. Местер Маунус кормил их, пока нас не было дома. Но в конце концов я все же кинула им несколько пригоршней зерна.

— Я спущусь вниз и заберу Лайку! — предупредила Роза. — Можно?

— Да, — ответила мама. — Иди. Она, верно, истосковалась по тебе!

Лайка была собачкой Розы. Всего лишь годовалая, сохранившая все щенячьи привычки. Так что Роза не решилась взять ее с собой на ярмарку, где Лайка оказалась бы среди чужих людей и животных. К счастью, Мауди не возражала против того, чтобы заботиться о ней, ведь это Мауди подарила в свое время Лайку Розе.

— Можно мне пойти с ней? — спросила я.

— Нам лучше разгрузить повозку, пока не стемнеет, — сказала мама. Но потом все же кивнула: — Ну ладно! Мы успеем! Бегите, но скорее возвращайтесь!

Роза была в ужасном нетерпении и просто идти не могла. Хотя мы обе очень устали, кончилось тем, что весь путь к Мауди мы проделали бегом. И еще прежде, чем добрались до туна, Роза сунула два пальца в рот и оглушительно свистнула. Ну и шум-гам тут поднялся! Ну и вой! Гав-гав-гав, у-у-у-у, у-у-у-у… Да, Лайка истосковалась по Розе, она объявила об этом так громогласно, что вся усадьба Мауди Кенси услышала ее, и она заставила всех дворовых собак тявкать вместе с ней.

Но вот Мауди отворила дверь, и черно-белой тенью, проскользнув у нее меж ног, Лайка вылетела как стрела. Она уже не была щенком, но она прыгнула прямо в объятия Розы, да так, что Роза повалилась навзничь, а потом села — на руках у нее была собачонка.

— Ну, ну! — сухо сказала Мауди. — Она прямо с ума по тебе сходит!

Роза что-то пробормотала, уткнувшись в шерстку Лайки, но слов ее было никак не расслышать. Светло-розовый язычок собачонки облизывал все, до чего мог дотянуться: волосы, рукава рубашки, шею и щеки Розы. А я дико завидовала ей. Пусть я счастливая хозяйка Шелковой и даже Страшилы, ну, во всяком случае, одна из его хозяек, никто из них не встречал меня так, как Лайка, когда я приходила домой.

Мы попрощались с Мауди и, перевалив через вершину холма, отправились домой. Лайка рыскала огромными зигзагами вокруг нас, словно мы были стадом овец, которому она воли не давала. На бегу она так низко стлалась по траве, что живот ее касался земли.

Уже стемнело настолько, что видны были первые звезды. Наш дом стоял в небольшой ложбине, окруженной сплошными холмами, укрывающими его от ветра.

Деревьев здесь было совсем немного, одни березы. А еще росли повсюду кусты можжевельника, так что в тот день, когда нашему дому исполнился год, мы сделали красивую дощечку, которую приколотили над входной дверью, с надписью: «Дом Можжевеловый Ягодник», так он теперь назывался, хотя большинство жителей Высокогорья величали его: «Дом Пробуждающей Совесть».

Мама зажгла лампу в кухне и открыла ставни, так что отсветы от лампы и очага падали на тун. Чуть подальше у подножья холма нас встречал, тяжело ступая, Страшила. В последнее время лапы у него стали не те, особенно когда он долго полежит, да ведь он не был уже молодым псом.

Лайка, вне себя от радости, виляя хвостом, приветствовала Страшилу каким-то пискливым щенячьим тявканьем.

Судя по запаху, мама жарила лук. Ужин! М-м-м!

— О, как я хочу есть! — воскликнула Роза.

— И я тоже!

Вообще-то аппетит у меня сейчас был просто волчий! Все-таки я задержалась на миг на склоне холма и постояла, глядя на наш маленький домик с просмоленными дочерна бревенчатыми стенами и покрытой дерном крышей, на конюшню, на овчарню и на загон, где паслись Кречет с Шелковой. По другую сторону дома цвели фруктовые деревья, те, что в прошлом году посадила мама. Они по-прежнему были совсем малы, и пройдет немало времени, пока они дадут одно или два яблока с каждого дерева. Но белые и светло-розовые цветы сияли, будто снег, осевший на черных ветвях.

— Хорошая была ярмарка! — сказала я. — Но как чудесно возвращаться домой.

— Да! — только и вымолвила Роза.

Через два дня после того, как мы вернулись с ярмарки, погода внезапно переменилась. Когда мы проснулись, нас встретил густой белый туман, который так плотно и тяжело повис над окрестными холмами, что не разглядеть было даже овчарню. Стоило выйти из дома, как ты мигом промокал насквозь — казалось, будто чьи-то влажные пальцы касались твоей оголенной кожи, а большие капли покрывали одежду, волосы и шерстку животных. Лучше всего было бы не выходить во двор, но мама накупила уйму семян, саженцев и рассады, а их нужно было как можно скорее посадить, чтобы они успели прорасти.

— До чего ж неуютно! — сказала я, приминая темную землю вокруг капустной рассады. — Попробуй тут вздохнуть, не набрав полный рот тумана!

— Днем, попозже, полегчает, — утешила меня мама. — Когда солнце взойдет повыше, туман быстро сгорит в его лучах.

Но этого не случилось. Туман по-прежнему висел… Он висел… И висел…

— Идите завтракать! — в конце концов позвала нас матушка. — Вот поедим, а там и распогодится!

Из загона донеслось конское ржание. Одиноко и робко прозвучало оно в тумане.

— Может, сначала отведем лошадей в конюшню, — предложила я. — Кречету наверняка не по вкусу такая погода.

— Вот ты и отведи! — сказала мама.

Я смыла грязь с ладоней водой из насоса, вытерла их о фартук и пошла к ограде. Конский загон по-прежнему оставался самым важным для нас; мы соорудили его, лишь только заполучили Кречета. Теперь Давин строил новый загон, так как изгородь старого покосилась и шаталась, да и сам загон был недостаточно велик для лошадей, которых у нас теперь стало две.

Но даже при столь малой величине загона я не могла разглядеть ни Кречета, ни Шелковой, таким густым был туман. Я слышала стук копыт и жалобное ржание, по-видимому, Кречета. И больше ничего!

— Шелковая! Кречет! Коняшки! — позвала я их и свистнула. Этого сигнала они обычно слушались, когда им этого хотелось. — Пойдемте в конюшню!

Кречет заржал снова. Теперь я уже видела его — сначала лишь какое-то неясное темное пятно, затем вороной конь, выбегающий рысью из серой дымки. Я высматривала в тумане за Кречетом Шелковую, но он был один. Почему не выходит из тумана моя лошадка? Где же она?

— Куда ты девал Шелковую? — спросила я Кречета, но он лишь фыркнул в ответ и стряхнул капли воды с ресниц.

— Шелковая! — звала я. — Шелкова-а-а-а-я!

Я снова свистнула.

По-прежнему нигде никакой Шелковой!

Как-то немного чудно! Но если я отведу Кречета в конюшню, она, верно, вынырнет из тумана. Не захочет же лошадка оставаться в загоне одна.

— Идем, дружок! — позвала я Кречета. — Коли дама желает набить себе цену, оставь ее. Из-за нее не стоит тебе оставаться в загоне, мокнуть и голодать.

Я завела в конюшню нашего мерина, дала ему пригоршню зерна и вернулась назад поглядеть, не надумала ли Шелковая присоединиться к Кречету. Но нет. Во всяком случае, у ограды меня не ждала послушная маленькая чалая кобылка.

Я не знала, что мне делать — злиться или беспокоиться. Обычно с Шелковой у меня не было хлопот. Может, что-то случилось? Я перелезла через ограду и побрела, то зовя лошадку, то насвистывая, в другой конец загона. Беспокойство мое все возрастало. Ясное дело, серую в яблоках лошадку куда труднее разглядеть в тумане, чем вороного, но я бы все равно ее давным-давно заметила.

Я дошла до изгороди на противоположном конце загона, но так и не разглядела лошадки. Пусть туман был густым и плотным, но все же не настолько… Шелковой в загоне не было!

— Шелковая исчезла!

Мама и Роза уже накрывали на стол и кипятили воду, чтобы заварить чай.

— Исчезла? — спросила матушка и отложила в сторону нож, которым резала хлеб. — Что ты имеешь в виду?

— Исчезла! В загоне ее нет!

В кухне настала мертвая тишина. Все мелкие звуки — звон кружек и тарелок, стуки, что раздавались, когда Мелли, болтая ножками, ударяла по откидной скамье, где ночью спали, — внезапно прекратились. Слышалось лишь тихое бульканье воды в котелке.

— Ты уверена? — спросил Давин. — Ведь туман такой густой!

— Ясное дело, уверена! Я обошла весь загон вдоль изгороди и окликала ее, а потом нашла такое место, где верхняя жердь в ограде упала.

Давин выругался.

— Я знал, что мне надо было поглядеть эту ограду. Но я ведь был занят новым загоном.

— Она где-то недалеко, — успокаивала нас матушка. — А теперь вы с Давином пойдете и поищете Шелковую, пока мы с Розой приготовим ужин.

— Мы возьмем с собой Кречета, — предложил Давин. — Он наверняка начнет ржать, лишь только почует Шелковую, и она тогда сразу прибежит…

Меня немного успокоило то, что у нас есть план. И матушка права: лошади редко убегают очень далеко, когда вырываются на волю. Если б не такой ужасный туман!.. Может, Шелковая не смогла найти конюшню, потому что не разглядела ее?

Мы оседлали Кречета, а Давин метнулся вверх, на спину вороного. Я взяла ведерко и насыпала немного овса, так что у меня было теперь чем приманить лошадку.

— Давай сначала осмотрим все вокруг дома, огород и сад, — предложил старший брат. — Ты обойдешь по одной дороге вокруг, а я объеду по другой, или же тебе хочется, чтоб я всюду сопровождал тебя?

Я покачала головой:

— Нет, мы будем искать каждый сам по себе. Так мы быстрее найдем ее.

— Ладно! Но не отходи слишком далеко от дома — в такую погоду легко заблудиться.

Давин повернул Кречета и помчался, обогнув угол овчарни. Я же пошла вокруг дома, сада и огорода. Если Шелковая объедает фруктовые деревья, я ей задам! Но ее там не было!

— Шелковая! Шелкова-а-а-а-я!

Ну-ка? Неужто заржала лошадь?

Я тихонько три раза свистнула. Так я всегда подзывала Шелковую.

Стук копыт! Неужто я услышала стук копыт? Да, кажется, я слышала, как стучат копыта. Я остановилась, желая поточнее определить, откуда раздаются звуки. Да, внизу, у ручья… Я выбрала тропку, ведущую к тому месту, где стирают белье. Стук-стук! Я снова услышала, как стучат копыта.

— Шелкова-а-а-а-а-я!

Тропка была сырая и скользкая, одна нога у меня подвернулась, и я упала, так что на последней крутизне перед ручьем попросту скатилась вниз и чуть не уронила ведерко с овсом. Схватившись свободной рукой за ствол березы, я встала, с трудом удержавшись на ногах.

Туман густым серым покровом окутал русло ручья и огромные темно-зеленые от покрывавшего их мха валуны. Казалось, будто туман, что смутной завесой обволакивал окрестность, колыхался здесь, будто пляшущие эльфы. Стоило мне подумать об этом, ну, об этих эльфах, как я услышала какие-то диковинные шепчущие звуки музыки, схожие со звуками флейты, охрипшей от росы. Застыв на месте, я вся похолодела. Музыка? Кто станет бродить тут и играть на флейте в тумане? И что это за флейта, которая звучит как живой голос?

Но ответа нет, а музыка уже смолкла, или, может, ее вовсе не было? Быть может, я слышала лишь, как журчат ручьи. Звуки так удивительны в тумане, это всякий знает!

Но тут я увидела нечто такое, что заставило меня начисто забыть о звуках флейты, которых, может, и не было. На загрязненном илистом бережке по другую сторону ручья я отчетливо увидела следы лошадиных копыт. Лошадиных копыт такой же величины, как следы копыт Шелковой.

Я пересекла ручей — Давин выложил там несколько камней-ступенек, чтобы можно было перейти на другую сторону посуху, не замочив башмаков, и вскарабкалась по береговому откосу наверх. Там разрослась небольшая рощица лиственниц и берез. Я высматривала меж стволов серую в яблоках лошадку, но там никакой лошадки не было. Только следы копыт виднелись в рыхлой земле под деревьями. Во всяком случае, Шелковая явно проходила этим путем… Внезапно раздался какой-то шелест и словно взмах птичьих крыльев. Небольшой водопад тяжелых капель обрушился мне на голову. Я вздрогнула, но оказалось, то была лишь взлетевшая ввысь лесная голубка… Она тяжело опустилась на ветку чуть в стороне.

— Шелковая! — снова позвала я.

Голос мой прозвучал на удивление одиноко, а ведь я-то знала, что была совсем рядом с нашим домом. Но даже здесь, среди деревьев, навис толстыми серыми полосами туман; казалось, будто идешь посреди облака, и если не видишь дальше ближайшего древесного ствола, легко внушить себе, что ты один во всем мире.

Хоть бы растаял этот туман! Но туман никуда не девался.

Вдруг я увидела нечто… нечто серое. Нечто серое в яблоках? Шелковая?! Увидела ее как раз там, наполовину скрытую деревьями! Больше всего хотелось мне подбежать прямо к ней, но ведь это только бы испугало ее! Вместо этого я побренчала ведерком с овсом и, приближаясь спокойными шагами к лошадке, чуть тише позвала ее.

Но когда я подошла к рощице, Шелковая уже исчезла! Куда она девалась? Я не слышала стука копыт, но все равно не видела ее больше. А куда девались следы? Ничто не напоминало о том, что здесь проходила лошадь. Нет, наверно, я видела ее не здесь, а чуть впереди.

Я пошла дальше, зовя Шелковую и бренча ведром, ведь она была здесь, была совсем близко, я уверена… Может, мне вернуться назад и попытаться снова отыскать ее следы? Но когда я оглянулась, одно дерево как две капли воды походило на другое. Откуда же я пришла? Что если я не найду дорогу домой? Каллан знал уйму жутких историй о детях, что заблудились в Высокогорье, и их сожрали волки и медведи или похитили подземные жители, так что никто их больше никогда не видел.

— Спокойней, — уговаривала я себя. — Нечего паниковать. Ты вернешься обратно к ручью и направишься вдоль бережка, пока не придешь к тому месту, где стирают белье. А потом уже легко найдешь свой дом. Ну а Шелковая? Ведь я видела ее!

Я растерянно постояла несколько мгновений, не зная, продолжать поиски или лучше вернуться назад. Но мне так хотелось привести Шелковую… Я была уверена, что она блуждает вокруг в тумане, совсем одинока, испугана и очень хочет домой. А что если тут водятся волки? Они, правда, не часто осмеливаются приближаться к людским жилищам, но, может, в тумане они становятся смелее?

Хоть бы перестать думать о волках! Мне вдруг показалось, будто я слышу их вой, само собой, далеко отсюда, но они могут подойти ближе. Бедняжка Шелковая!

— Ты не достанешься волкам, — пообещала я ей. — Я обязательно отыщу тебя!

Лес поредел. Деревья росли все реже, и в конце концов остались лишь трава да камни, вереск да туман. И по-прежнему никакой лошадки. Я была вынуждена повернуть назад.

«Прости меня, Шелковая, — думала я, — но так ничего и не вышло. Кончится тем, что я собьюсь с пути».

Я так печалилась, думая о моей злосчастной маленькой лошадке, что бродила вокруг и не находила свой дом. При мысли о волках у меня перехватывало горло. Но ничего не поделаешь. Я повернула и пошла назад к лесу.

Однако… маленькая загвоздка.

Я не могла понять, где же лес…

Теперь я ненавидела этот туман. Я с тем же успехом могла быть слепой, и на слух рассчитывать не приходилось. Разве не мог послышаться в этом тумане волчий вой, вроде того, как недавно раздавались звуки флейты? Когда же я пыталась кричать, туман поглощал мой голос и из горла вырывался лишь жалкий звук, словно блеяние ягненка, оторванного от матери. И никто не отвечал мне, а ведь Давин, черт подери, не мог уйти далеко отсюда. И дом не мог быть особо далеко, или лес. Каменный круг! Только одно или другое, знакомое мне… тогда бы я снова могла поставить на свое место весь мир и знала бы, где восток, а где запад, где юг, а где север, как пройти домой и как уйти из дома.

Но и этого мало. Чем дальше я уходила, тем мне было холоднее, потому что сырость медленно пронизывала и блузку, и юбку, и даже душу так, что все становилось влажным как снаружи, так и внутри. И если я как можно скорее не выберусь из этого несчастного тумана, я покроюсь плесенью.

А что если я все это время спускалась? Ведь Дом Можжевеловый Ягодник стоял в лощине.

Подниматься вверх — спускаться вниз — вот и все, что по-прежнему зависело от меня, так что я решила попытаться. Иду вниз! Но откуда такое ощущение, что чем дальше я спускаюсь, тем холоднее мне становится? Ведь ближе к земле должно быть куда теплее, чем наверху, на вершинах холмов. Но теперь было иначе! И у меня уже хлюпала под ногами какая-то слякоть. А сделав шаг, я увидела, что блескучая вода заполнила след моей ноги, а потом куда-то медленно впиталась. Разве бывало так сыро в окрестностях нашего дома? Здесь густо рос папоротник вместе с плауном[6] и терном. А земля становилась все чернее и чернее и все сильнее и сильнее пахла трясиной.

Я замерла. Я не смела идти дальше. Дол внизу, куда спускалась я, оказался, твердо уверена, вовсе не нашей долиной. Я вынуждена была смотреть правде в глаза: я заблудилась окончательно.

Я не знала, что мне делать! Начни я снова подниматься вверх, так уйду, пожалуй, еще дальше от дома. Я замерзла, промокла, я боялась всего на свете, я хотела усесться на камень и зарыдать.

Какое-то гибкое чешуйчатое тело выскользнуло из зарослей папоротника и, извиваясь, поползло по черной земле прямо у меня под ногами. Сердце подпрыгнуло в груди, будто перепуганная лягушка, но это был всего-навсего уж, я разглядела желтые пятна на его затылке. Я хорошо знала, что он ничего мне не сделает. И все же вид извивающегося черного тела был ужасен. Нет, не хочу оставаться здесь! Хочу наверх, где хотя бы сухо.

Я попыталась вернуться по собственным следам, но земля вся была покрыта сырыми углублениями, их было не отличить от следов, в которые мне надо было ступать. Мокрый папоротник хлестал меня по ногам, а вокруг медленно, смутно и вяло сплетались клочья тумана. Еще немного, и клочья сольются в волнующуюся пелену, и белые лица и бледные руки потянутся за мной…

Тут я снова услышала звуки музыки и на этот раз поверила. Да, это музыка. Кто-то играл на флейте… Звуки плясали вокруг меня, словно частицы тумана, хриплые и влажные, будто порывы ветра в зарослях тростника, краткие и несущие морось. Так бывает, когда начинается дождь. Сердце тут же подскочило в груди, ведь я услышала ту же музыку, а кто еще мог так играть, кроме подземных жителей?

Внезапно я поняла, как все связано меж собой. Эльфы, их народец, схватили Шелковую! Она была точь-в-точь такой лошадкой, какая бы им приглянулась — красивой и сильной чистокровной высокогорской лошадкой без единой капли крови лошадей Низовья. Для этого-то эльфы и навели туман.

Под одним из ближайших пригорков обитала мать Королевы Эльфов — Хозяйка Косогора. Это она развела огонь под своим огромным котлом. В нем все клокотало, пузырилось и кипело ключом, а пар, вырываясь на волю, стелился над долом и его окрестностями, над березовыми рощами и озерами, над поросшими вереском холмами.

Сомнения нет! Ночью в одном из этих пригорков будет праздник. Ведь музыка уже играла. И я ужасно испугалась, что эльфы надумали сделать Шелковую гвоздем праздничного обеда, самым лакомым блюдом. Молва гласила, будто эльфы обожают конину.

Ну почему я не пошла вместе с Давином? Если бы мы были вдвоем…

Я не смела даже окликнуть его. Туман прислушивался. А в некоторых историях эльфы, похоже, еще больше любили детей на обед. О, если б у меня сохранилась сила взгляда Пробуждающей Совесть! Хотя, кто их знает, может, эльфам это нипочем? Говорили, будто эльфы не знают разницы меж Добром и Злом. Будь ты умен и осторожен, с ними договориться нетрудно. Но никогда, никогда нельзя положиться на них.

Я так долго простояла в воде, что почти до щиколоток промокла. Когда же я захотела двинуться дальше, похоже, будто кто-то крепко удерживал меня снизу. Я вырвалась, но мокрая земля не очень-то хотела отпустить меня.

Я не знала, было ли это мужеством или всего-навсего глупостью. Я не была даже уверена в том, что все это совершается по моей доброй воле. Однако же я пошла навстречу музыке.

Флейтист стоял в воде неподалеку от берега маленького озерца. Полосы тумана обволакивали его колени и протягивали свои мглистые туманные пальцы, поглаживавшие, словно лаская, складки его серого плаща. Звуки лились, смешиваясь с потоками тумана, они нашептывали мне что-то, они вызывали у меня слезы, ведь их рассказы были так печальны! Я так и не поняла, что это было, а в памяти осталось одно: все это безумно грустно. Дужка ведерка с овсом скользнула у меня меж пальцев, и я уселась на землю, совсем мокрую, уселась так, словно в ногах у меня не осталось сил.

Он услышал бренчанье упавшего ведерка и повернулся в мою сторону. Он, без сомнения, видел меня, но продолжал играть, выводить свои горестные звуки над озером и зарослями тростника. Только когда мелодия подошла к концу, он отнял флейту от губ.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он. — Назови мне теперь свое имя!

Только тогда я узнала его. То был чужак с ярмарки, человек в красной рубашке. Теперь я увидела, что стоял он не в воде, а на плоском камне, наполовину скрытом клубами тумана.

Я почувствовала такое облегчение, оттого что он не Король Эльфов, что вымолвила лишь:

— Дина!

Он кивнул, будто заранее знал уже, как меня зовут.

— Ты ищешь свою лошадь! — произнес он.

— Откуда ты знаешь?

Он слабо улыбнулся:

— Только-только, какую-то минуту назад тут пробежала маленькая серая в яблоках высокогорская кобылка! Может, мы вместе отыщем ее?

Шелковая, стоя неподалеку, пережевывала луговую траву так спокойно, словно в своем загоне. Я так обрадовалась, увидев ее, что слезы выступили у меня на глазах, но вместе с тем я и разозлилась… На что это похоже — так напугать меня, заставить заблудиться? Но я постаралась, чтобы голос мой звучал, как обычно, спокойно, когда я позвала ее:

— Шелковая! Вот тебе овес, милая моя лошадка!

Подняв голову, она навострила уши. А потом, резво подбежав к ведерку, сунула туда голову, а я благодарно схватилась за веревочный недоуздок.

— Спасибо! — сказала я чужаку. — Я уже не надеялась найти ее.

— Никогда не следует сдаваться и терять надежду, — произнес он своим особым, странно звучащим голосом. — Разве твоя мать не научила тебя этому?

Я медленно кивнула, не зная по-настоящему, как говорить с ним. Что он здесь делал? Неужели он следовал за нами с самой ярмарки? Внезапно я вспомнила, как лаял и ворчал Страшила, а Каллан прискакал обратно, так никого и не найдя.

— Ты знаешь мою маму? — спросила я.

Неужто мне надо бояться его? Но ведь он нашел мне Шелковую. Он спас ее от подземных жителей!

— Можно сказать — знаю! Во всяком случае, мы некогда знавали друг друга. Если ты пригласишь меня к себе домой, может статься, мы снова станем друзьями.

Я внимательно смотрела на него, но, увы, у меня больше не было взгляда Пробуждающей Совесть и я не могла решить, лжет он или нет. Вообще-то он на лгуна не похож, но ведь никогда не знаешь… Мама увидела бы.

Может, лучше всего привести его в Можжевеловый Ягодник. Если я вообще смогу найти свой дом…

— Боюсь, я немножко заблудилась, — сказала я.

— Тебе повезло, ведь я мастак отыскивать дорогу! — обрадовался он.

Оказалось, до нашего дома идти куда дольше, чем я думала. Я успела встревожиться, ведет ли он меня куда надо. Положим, он обещал найти дорогу, но ведь он мог нарочно повести нас не тем путем. Но Шелковая резво трусила, насторожив уши, как обычно делает лошадь, которая чует конюшню, сено и овес, так что я надеялась: она знает, что делает. И спустя некоторое время мы услышали голоса, звавшие нас, я слышала Давина, Розу и матушку.

— Я здесь! — закричала я в ответ. — Я уже близко… и я нашла Шелковую!

— Дина! — воскликнула мама. — Слава богам! Мы боялись, что ты заблудилась в тумане.

Давин повел Шелковую в конюшню, а матушка крепко обняла меня. Я почувствовала, что она по-настоящему беспокоилась.

— Матушка! Я едва не заблудилась! — осторожно сказала я. — Но тут я встретила… — Я замешкалась, ведь чужак не сказал, как его зовут, а слова «этого человека» прозвучали бы неучтиво. — Он говорил, что знает тебя, матушка! Он помог мне поймать Шелковую.

Матушка, разжав объятия, в первый раз обратила внимание на чужака, что стоял на краю двора в своем сером плаще и почти сливался с серыми туманными дымками. Я заметила, как она напряглась. Она была потрясена, а затем словно окаменела.

— Чего тебе здесь надо?

— Пожалуй, ты знаешь…

— Нет!

Голос ее был тверд, как камень. Непонятно каким образом, но слышалось, что ее «нет» вовсе не означало: «Нет, мне не угадать», а совсем другое: «Нет, я знаю, чего ты хочешь, но этому не бывать!»

— Мелуссина!..

— Нет!

Так же твердо, холодно и отвергающе, как в первый раз.

— Убирайся! Оставь меня и моих детей в покое!

— Ты не можешь требовать этого!

— Могу!.. Я не желаю иметь ничего общего с тобой и с твоими…

Она по-прежнему держала руки у меня на плечах, и я почувствовала, что они дрожат. Почему она так боится его? Или гневается, или то и другое. Невозможно сказать.

— Я в своем праве!

— Сгинь! — произнесла моя мать голосом Пробуждающей Совесть, и чужаку ничего больше не оставалось, как повиноваться.

Он склонил голову.

— Как хочешь! — вымолвил он, плотнее закутываясь в свой плащ.

Он повернулся и зашагал прочь, а вскоре туманы целиком поглотили чужака. Но голос его, звонкий и отчетливый, настиг нас, хоть мы не могли видеть его больше. Голос его звучал так, словно он остался рядом с нами.

— Ты не можешь отказать мне в моем праве навечно, — произнес он. — Несмотря на все, я девочке — отец!..

Ощущение такое, будто ноги не достают больше до земли. «Я девочке — отец!» Девочке! Это — я?

— В дом! — выговорила мама. Голос ее был столь же серым и тяжелым, как туман. — Идите в дом! Все! Сейчас же!

На кухонном столе по-прежнему стояли тарелки и кружки в ожидании едоков. Это было невероятно. Будто я лишь на миг закрыла глаза, а теперь, когда открыла их вновь, все оставалось с виду прежним, однако же полностью переменилось. Мама захлопнула все ставни и заперла их, выпустила Страшилу во двор сторожить и закрыла входную дверь на задвижку.

А потом сделала то, что часто делали другие женщины как в Низовье, так и в Высокогорье, но никогда — моя матушка. Взяв чашу, она смахнула в нее немного золы из очага. Затем, плюнув на палец, окунула его в золу и начертала черный крест над дверью и над всеми окнами. Молва гласила, будто это удерживает злые силы снаружи!

Обычно ничего подобного мама не делала. Может, она полагала, что для Пробуждающей Совесть эти премудрости ни к чему? Но зачем это понадобилось теперь?

— Матушка!..

— Не сейчас, Дина! — резко сказала она. — Раздуй огонь в очаге! Роза, зажги лампу!

Зажечь лампу среди бела дня! Неужто мы должны жечь дорогое масло, когда все еще брезжит дневной свет? Все перевернулось вверх дном. Все! «Я девочке — отец!»…

Я застыла посреди всего этого, чувствуя лишь, как что-то небывалое колет и щекочет меня от головы до пят, как бывает, когда отлежишь руку.

— Матушка, он…

— Не будем говорить об этом, Дина. Пока не рассеется туман. А сейчас сядем и посидим, а потом Давин расскажет какую-нибудь историю.

Она посмотрела на нас — всех вместе — так, что невозможно было ей перечить. Мы уселись вокруг стола, но я едва ощущала вкус того, что совала в рот, а напротив на сундуке с откидной крышкой сидела Мелли и чуть не плакала, заметив: творится неладное. Лайка, свернувшись клубочком, лежала в ногах у Розы примерно так же, как она делает всегда перед грозой. И вначале никто не произнес ни слова.

— Давин, может, ты расскажешь какую-нибудь историю, пока мы едим? — спросила в конце концов мама.

Давин испытующе посмотрел на нее, словно желая убедиться, не захворала ли она.

— Ну и что же ты хочешь услышать? — спросил он.

— Не знаю, — ответила мама. — Что-нибудь доброе и веселое.

Давин-то и был лучшим рассказчиком в нашей семье наверняка потому, что ему всегда доставалось рассказывать на ночь какую-нибудь историю мне и Мелли, когда мама отсутствовала или у нее не было времени. Однако же я видела, что как раз нынче ему трудно было собраться с мыслями. Но под конец он повел речь о черной вороне, которой захотелось быть белой.

— Жила-была некогда ворона, — начал Давин голосом чуть более глубоким и медленным, нежели обычно. — Она видела, как знатные дамы пудрятся, и вот она надумала: хочу тоже попробовать.

Мелли выглядела уже не так испуганно. Она откусила от своего ломтя хлеба и жевала, слушая Давина.

— Поначалу ворона решила вываляться в пыли, — продолжал Давин, — да пыль не держалась на ее блестящих черных перьях. Полетела она тогда к грязной яме, где жила свинья, да и намазалась глиной, но крылья ее так отяжелели, что летать она не могла и чуть не рухнула в яму, когда свинья на другой бок перевалилась. Ну и смеялись же над ней другие вороны (да и Мелли захохотала тоже), однако же ворона твердо решила быть такой же белой, как знатные дамы. В конце концов она отыскала дорогу к мельнице, влетела туда в окошко и выкупалась в самом большом, какой только нашла, мешке с мукой. А когда летела с мельницы, была она такой же белоперой, как те беловолосые знатные дамы.

— Гляньте-ка на меня! — сказала она другим воронам. — Какое чудо! Какой дивный цвет! Гляньте-ка! Это вам не ваша грубая неухоженная чернота! А…

И вот, задрав вверх клюв, налетела прямо на стену мельницы. Бах и плюх!

Свалилась тут ворона прямо в мельничий пруд. Она отчаянно плескалась и едва спаслась как раз в ту самую минуту, когда старая щука уже подплыла к ней и разинула пасть. А как выбралась ворона на берег, была она такой же чернущей, как всегда, и такой же с тех пор и осталась, — закончил историю Давин.

Я почувствовала себя спокойнее. Я словно сама к себе вернулась. Голова была по-прежнему битком набита вопросами, но щекочущее ощущение во всем теле исчезло.

— Еще одну, — потребовала Мелли. — Давин, расскажи еще одну историю. Ну, о трех белочках!

Давин вопросительно глянул на мать. Она кивнула. И тогда Давин стал рассказывать о трех белочках.

Все было почти так, как в те грозовые ночи, когда мы все, встав с постели и окружив Давина у очага, пили чай с хлебом, пели и рассказывали разные истории, пока гроза не проходила. Но нынче все происходило среди бела дня, а не ночью. И никакой грозы, никакой непогоды не было, а всего-навсего только туман!

И внезапно раздался резкий отрывистый лай. То подавал голос Страшила.

Давин прервал свою историю.

— Рассказывай дальше! — велела мама.

— Но Страшила… Надо же поглядеть!

— Нет! Рассказывай дальше!

Давин открыл было рот, чтобы возразить. Но йогом снова закрыл его. Матушка так крепко стиснула свою кружку с чаем, что косточки на руке совсем побелели. А у Мелли снова задрожала нижняя губка. Лайка вырвалась из объятий Розы и подбежала к двери. Там она и осталась, скаля зубы и тихо и зловеще ворча.

Давин, слегка замешкавшись, продолжил историю о белочках, но зашел не очень далеко. Страшила лаял все яростней и яростней, а затем неистово и дико зарычал, будто готовый драться. Но внезапно лай прекратился. Страшила завыл. Он завизжал, как щенок!

— Нет, теперь я выйду! — крикнул, резко вскочив на ноги, Давин.

Мама схватила его за руку.

— Нет, Давин! — сказала она. — Ты ничем не поможешь! Только сделаешь хуже!

— Что я сделаю хуже? Мама, что такое творится?

Внезапно за дверью все смолкло. Будто весь мир затаил дыхание. Матушка очень быстро и тихо произнесла несколько слов, которые я не поняла. Думаю, на каком-то незнакомом языке. Слова эти прозвучали как молитва. Потом она медленно отставила кружку с чаем и прижала кончики пальцев к вискам так, как она иногда делает, когда у нее болит голова.

Что-то случилось. Мы все это почувствовали. Лайка коротко завыла и стала одной лапкой скрести дверь. Перед закрытыми ставнями на полу появились полоски.

Лучики солнца!

— Туман рассеялся, — сказал Давин. — Могу я выйти?

— Да, — устало ответила мать. — Теперь можешь!

Я все плакала и плакала. Страшила! Ведь он всегда был с нами. Во всяком случае с тех пор, как я была маленькая. Он стерег нас, когда мамы не было дома. Он был единственным животным, которого мы захватили с собой из Березок, одним-единственным, которого люди Дракана — драконарии — не прогнали или не закололи. Я хорошо знала, что Страшила — пес старый и что скоро придет его время. Но это было нечто другое. Он не просто околел. Кто-то или что-то убило его.

Матушка, смертельно бледная, сидела на земле, держа голову Страшилы на коленях, и снова и снова гладила его затылок, хотя почувствовать это он уже не мог.

— Зачем ему надо было оставаться на дворе? — крикнула я ей. — Почему он не остался в доме с нами?

Мама не ответила.

— Давин, сходи за Калланом! — велела она. — Возьми Кречета и скачи как можно быстрее!

Давин не стал возражать, а сразу же умчался верхом.

Лайка, поджав хвост, на неверных лапах подошла к Страшиле, обнюхала его и заскулила. Роза, обвив ее руками, зарылась лицом в черно-белую шерстку… Счастливая Роза, у нее по-прежнему есть собака, которую можно обнимать! Мелли с белым как мел личиком стояла, глядя на Страшилу. Она даже не заплакала. Может, она еще не понимала до конца, что пес мертв.

Я накачала насосом ведро воды и стала смывать кровь с серого бока Страшилы, сама не ведая, зачем я это делаю. Пожалуй, мне хотелось, чтобы он снова походил на самого себя. Однако же вместо этого только виднее стали его раны. Два длинных разреза вдоль бедер, да еще глубокая рана у самого сердца. Кто-то пырнул его ножом.

Нет! То не был «кто-то». То был он — тот самый чужак. Тот, что сказал: «Я девочке — отец».

— Матушка, кто он? Он мне отец?

— Не больше, чем змея — мать тем яйцам, которые откладывает, — вымолвила мать.

Это, пожалуй, означало «да»!

— А Давину? Мелли?

— Нет! Только тебе!

Только мне…

Только мой отец был змеей! Только мой!

Я смотрела на свои руки. Они были красны от холодной воды и крови. Потом я встала. Я не могла больше сидеть спокойно. Если я не пошевелюсь, то лопну, разорвусь.

— Дина! Оставайся здесь! — испуганно крикнула мать.

Но я не смогла. Я остановилась, лишь добежав до фруктового сада.

Давин был мне не родным братом, а сводным. И Мелли — не родной сестрой, а сводной. Это я могла бы понять и сама. Я всегда отличалась от них. Стоило только глянуть на себя в зеркало. Давин и Мелли были схожи с матерью, и у обоих были точь-в-точь такие же красивые гладкие рыже-каштановые волосы. Только мне одной достались непокорные черные ведьминские волосы! Только мне! Одной!

— Дина! — Мать последовала за мной. — Малышка, сокровище мое, вернись в дом! Не убегай, это опасно!

Я вся дрожала. Внезапно у меня так закружилась голова, что пришлось сесть на землю. Чахлые яблони казались совсем черными, а дневной свет ужасно белым.

— Как зовут его?

— Сецуан!

— Чудное имя!

— Он не здешний. Он родом из Кольмонте.

— Мы ведь тоже оттуда… Ты говорила… Семья Тонерре.

— Да, но… по-другому. Это долгая история. Самое важное не то, кто он есть, а что он есть. Знаешь, что такое чернокнижник?

— Что-то вроде колдуна, волшебника.

Мама покачала головой:

— Вообще-то нет. Ничуть не больше, чем Пробуждающая Совесть — ведьма!

— Тогда, значит, чернокнижник… он похож на Пробуждающую Совесть?

— И это не так. Пробуждающая Совесть видит правду и заставляет других видеть ее. Чернокнижник же поступает совсем наоборот. Он околпачивает людей, ослепляет их. Заставляет нас видеть то, чего нет, или не видеть то, что есть.

— Это он наслал туман?

— Возможно. Во всяком случае, туман ему помог. Ему легче внушить нам что-либо, если мы уже видели это раньше. Он очень опасен, Дина!

— Почему же ты выпустила к нему Страшилу?

— Потому что животных труднее обмануть, чем людей. А Страшила защитил нас. Это его заслуга, что мы остались сами собой, что Сецуан не смог одержать верх над нами. Но он вернется, Дина! Он попытается сделать это снова!

Мама села рядом со мной на траву и осторожно обняла меня. «Теперь мы обе промокнем», — подумала я, но подумала так, будто это относилось к кому-то другому.

— Нам нужно уехать, — добавила она.

Сначала я подумала, что ослышалась.

— Уехать? — осторожно переспросила я. — Куда? Надолго?

— Подальше отсюда! И, Дина, быть может… быть может, навсегда.

— Нет!

Она не могла это иметь в виду. Уехать еще раз! Ни в коем случае! Не теперь, когда все стало привычным, будничным. Мы посадили яблони. Мы построили дом. Ведь не можем же мы пуститься в путь, удрать только из-за него. Только потому, что он — чернокнижник.

— Я бежала от него еще до того, как ты родилась, — горестно произнесла мама. — Я едва могла защитить себя от него. Я не знала, как защитить своих детей!

— Ты имеешь в виду меня. Ведь только я ему нужна. Я — единственное змеиное отродье в семье.

— Дина! Не смей так говорить!

— Почему же? — горько вымолвила я. — Ведь это правда!

Я встала.

— Одного не понимаю… Я и вправду не понимаю, как ты могла родить от него дитя. Почему я вообще родилась на свет?

Мать открыла было рот, но я не дала ей времени ответить. Я ушла. Яблоневая ветвь задела мое плечо, и я нырнула вниз, чтобы не повредить нежные почки и бутоны. А потом внезапно подумала, что ведь это все равно. Если нам придется уехать, пожалуй, все равно, появятся ли когда-нибудь яблоки на этом дереве или нет. Я могла бы сломать целую ветку, если б захотела.

Каллан пытался отговорить маму… Здесь твоя семья среди друзей, Кенси-клан защитит Пробуждающую Совесть и ее детей. Но мать только качала головой и продолжала складывать вещи, которые следовало взять с собой. На дворе Давин копал могилу Страшиле.

— Пусть покоится там, где по-прежнему сможет следить за теми, кто приходит и уходит, — сказала мать. — Это ему больше всего пришлось бы по нраву!

— Если вы уедете, кто тогда защитит вас? — спросил Каллан, разжав и снова стиснув пальцы, будто хотел что-то схватить. — Малец подает надежды, но он еще больно юный. Мадама, это безумный поступок!

— Мне жаль, Каллан, но выбора у меня нет!

— Дай срок, я соберу дружину храбрых мужей и уж мы разделаемся с этим парнем!

— Меч и храбрые мужи бессильны против чернокнижника! — возразила мама. — Как можно сразить то, чего не видишь? А Сецуана видишь только тогда, когда он сам того пожелает!

Она не хотела никого слушать — ни Давина, ни меня, ни Розу и Мелли, ни Каллана, ни Мауди Кенси. Ни одной ночи не осмеливалась она ночевать под крышей Можжевелового Ягодника. Единственное, в чем смог убедить ее Каллан, — это переночевать у Мауди, чтобы тронуться в путь при дневном свете.

Заснуть мне было трудно. По другую сторону тонкой дощатой стены я слышала бормочущие голоса. То были мать и Мауди, Нико и Каллан. Они обсуждали разные планы.

Но не это заставляло меня бодрствовать. Стоило мне закрыть глаза, как я видела флейтиста, стоявшего в воде посреди озера, видела играющего на флейте, меж тем как вокруг него плясали туманы.

Назавтра, лишь только забрезжил серый рассвет, мы уложили последние вещи. Немногое уместилось в повозке, если вообразить, что это было все, что осталось нам в этом мире. Многое из того, что было сделано своими руками или куплено за последние два года, пришлось оставить.

На душе у меня было ужасно. Так печально, что приходится покинуть Можжевеловый Ягодник. А еще мне казалось, будто в этом была моя вина, так как спасались мы бегством от моего отца. Бывало раньше, когда я за что-то дулась на маму, я придумывала себе отца, который вдруг вынырнет откуда-то и увезет меня далеко-далеко. Само собой, он был очень добр. И еще он был силен и мужествен. А еще — он скакал на рослом красивом коне, а сам — в роскошном наряде, сплошь — бархат и шелк. И еще — он искал меня всю мою жизнь и был счастлив, что наконец-то я нашлась…

Так я мечтала, да. И вот, пожалуйста, получила в отцы Сецуана-чернокнижника…

На том месте, где Давин похоронил Страшилу, осталось бурое пятно свежераскопанной земли. У меня было желание положить на холмик цветок или что-то вроде этого, но зачем цветы Страшиле? Ему больше нравилось, когда чешут за ухом или угощают ломтиком колбасы. А этого я дать ему больше не могла. Я надеялась, что где-то есть небеса для собак, где Страшила бегал теперь повсюду, и вынюхивал самое заманчивое на всем свете, и рыл ямы, где хотел, и где ему каждый день доставались бы сахарные косточки. Если какой-то пес и заслужил такую жизнь, так это Страшила! Во всяком случае, он не заслужил того, что собственное семейство уезжало от него, пока он еще даже не остыл в своей могиле.

Я ненавидела Сецуана. Я чуть было не возненавидела и свою мать, ведь это она распорядилась, чтоб мы уехали.

— Дина! — позвала меня мама. Она уже сидела на облучке. — Пора!

На миг я прислонилась лбом к теплой шее Шелковой, и у меня не было ни малейшего желания садиться в седло и скакать прочь. Но ничего ни поделаешь. Давин уже сидел верхом на Кречете и ждал, а в повозку запрягли мышасто-серую кобылу, которую, как сказала Мауди, мы берем с собой, чтобы не запрягать Кречета в повозку.

— Дать тебе руку? — спросил Каллан.

Он хотел проводить нас, пока мы не покинем пределы Высокогорья. А может, еще дальше, этого он точно не сказал.

Я покачала головой. Ведь медлила я не потому, что не могла самостоятельно сесть на лошадь.

Нико и Местер Маунус пришли помочь нам с последними приготовлениями к отъезду и попрощаться. Теперь они, как обычно, бранились меж собой. Однако же, вместо того чтобы, по своему обыкновению, кричать, они почти шептались, а это было необычно и им несвойственно.

— У тебя есть долг! — тихо произнес Местер Маунус и покосился через плечо, чтобы увидеть — слышала ли его слова мама.

— Да, но это совсем не то, что ты думаешь. Она спасла мне жизнь!

— Тысячи человеческих жизней зависят от тебя! Это настоящее безумие, что ты сидишь здесь, в горах, и разводишь овец! Ты не вправе блуждать по городам и весям, словно какой-нибудь купчишка!

Нико, глубоко вздохнув, очень спокойно произнес:

— Можешь ругать меня сколько угодно, Местер! Я решился.

И, улыбнувшись, обнял своего наставника и легонько прижался губами к его гневно-нахмуренному, испещренному морщинами лбу.

Местер Маунус просто потерял дар речи.

— Ну, знаешь! Ну, это уж… — запинаясь, пробормотал он. А потом сбился и замолчал.

— Оставайся у Мауди, Местер! Или перебирайся в Можжевеловый Ягодник. Когда все это останется позади, я вернусь. Или пришлю весть. Обещаю!

Так что, когда мы уезжали из Дома Можжевеловый Ягодник, Нико сопровождал нас, а Местер Маунус остался.

Вечером накануне нашего отъезда из Дома Можжевеловый Ягодник я поскандалил с матерью. Началось с того, что я не нашел свой меч. Я только-только похоронил Страшилу, и единственное, что занимало мои мысли, было желание отыскать гнусного дьявола, что убил нашего пса. Не говоря уж о том, что из-за этого ядовитого змея я покидаю родной дом. Но, сунув руку в покрытую дерном кровлю овчарни, где постоянно хранился мой меч, я не обнаружил ничего. Я шарил и шарил, пока не забрался в кровлю по плечо. Ведь где-то здесь он должен быть!..

— Его там нет! — сказала мама.

Сердце мое екнуло, я никак не предполагал, что она станет вмешиваться в мои планы. Обернувшись, я попытался сделать вид, будто ничего не понял.

— Ты о чем?

— Давин, эту опасность ты не отведешь ударом меча.

Тут я понял: это она взяла меч, и страшно разозлился:

— Что ты с ним сделала?

— Послушай-ка, что я скажу тебе, Давин! Не пытайся отыскать его.

И мы прекрасно поняли друг друга: речь шла о ядовитом змее.

— По-твоему, пусть он убивает наших собак?

Она опустила глаза и не произнесла ни слова.

— Или тебе совсем не жаль Страшилу? Само собой, ведь это было всего-навсего глупое животное! И говорить-то не о чем!

— Я убита этим, как и ты!

— Что-то не заметно!

— Нынче мы ночуем у Мауди. — Только это она и произнесла в ответ. — А рано утром тронемся в путь.

Теперь настал мой черед молчать. Если у меня нет меча, придется пустить в ход лук. Пожалуй, это еще лучше против такого троллева отродья. Когда у тебя лук, нет надобности близко подходить к этому сброду. А если я найду убийцу нынче же ночью, не станет и нужды куда-то уезжать.

Порой мне казалось, будто я сделан из стекла. Мать без малейшего труда видела меня насквозь.

— Не делай этого, Давин! — молвила она. — Ты нужен мне. Что станется со мной и каково, по-твоему, будет девочкам, если он заманит тебя в трясину или на какой-нибудь крутой склон. Нам останется тогда только собрать твои косточки.

— Мама…

— Нет! Не смей! Слушай, что я говорю!

Я не мог ослушаться, когда она говорила тем самым голосом Пробуждающей Совесть… Но и не мог спокойно смириться с этим.

— Только жалкие трусы поджимают хвост!

— Тогда, пожалуй, жалкая трусиха — я, — произнесла мама. — Но будет так, как я сказала!

— Ладно, но почему? Почему?

— У нас нет выбора!

Она отдала мне меч лишь на другой день, когда мы уже собрались тронуться в путь. Я взял его, не говоря ни слова, и забросил за спину, так его легко выхватить, и он не мешал скакать. Что бы там мать ни говорила, мне хотелось держать его под рукой на случай, если этот ядовитый змей Сецуан попытается нам навредить!

Дине полагалось ехать верхом на Шелковой, мне же достался Кречет. Матушка, Роза и Мелли уместились в телеге. Мауди велела мне взять одну из лошадей, принадлежавших Кенси-клану, чтобы не запрягать Кречета, и я выбрал дюжую мышасто-серую кобылу, у которой до сих пор клички не было. Она была одной из тех лошадей, что мы отобрали у дружинников Вальдраку после битвы в Кабаньем Ущелье в прошлом году, так что у меня на нее были такие же права, как и у многих других.

Пороховая Гузка пришел проститься. Он чуть неуклюже похлопал меня по плечу и, видно, не знал, что сказать. И тут я жутко позавидовал Дине, ведь Роза ехала с ней. Один лишь я терял лучшего друга. Но после всех опасностей, в которые я втянул Пороховую Гузку за последний год, он, верно, не многое мог добавить к тем язвам зеленым, которыми грозила ему родная мать. А то еще она грозила сжечь его на костре или оставить без ужина, коли он хотя бы подумает отправиться вместе с нами куда-нибудь. А кто знает Пороховую Гузку, поймет, что для него остаться без ужина — угроза нешуточная!

— Подай весточку, когда узнаешь, где вы в конце концов поселитесь, — сказал Пороховая Гузка. — Может статься, я и навещу вас.

Я кивнул.

— Всего тебе хорошего! — пожелал он.

Пороховая Гузка нахмурил брови так, что они почти сошлись.

— В толк не возьму, почему вы просто-напросто не укокошили этого… ну… этого чернокнижника?!

— Да и я тоже, — ответил я. — Мать говорит, что меч тут бессилен, потому как видеть его нельзя. Но я-то вчера видел его, как тебя.

Все же я не мог до конца обуздать свое желание все время оглядываться по сторонам. Что думала мать, говоря, будто Сецуана видишь, только когда он сам этого захочет? Как близко он может подойти? На вершину холма? К углу овчарни? Есть ли риск, что он внезапно вынырнет прямо под мордой Кречета?

Когда в конце концов дошло до отъезда, мы с Пороховой Гузкой даже не попрощались как следует! Он лишь снова похлопал меня по плечу, и мы поскакали. Мауди, Маунус и Пороховая Гузка остались на дворе, глядя нам вслед. Когда мы добрались до вершины первого холма, я в последний раз глянул вниз на Можжевеловый Ягодник. Доведется ли нам увидеть дом еще когда-нибудь?

Дина скакала верхом за телегой, и вид у нее был такой, будто она вовсе не понимала, что творится вокруг. Посмотрев на нее, я увидел, что она плачет.

— Дина…

Она покачала головой.

— Оставь меня, — молвила она и еще ниже надвинула капюшон плаща, чтобы закрыть лицо.

Для быстрой езды наша телега не годилась, и если даже у мышасто-серой кобылы сил было немерено, все равно ей было нелегко тянуть воз на эти бесконечные подъемы. Солнце уже садилось за Медин-Горой, когда мы с грехом пополам выбрались из Кенси-края.

— А мы не сделаем привал на ночь? — спросил я. — При дневном свете лучше выбирать место для лагеря.

Мать покачала головой:

— Нам надо нынче же добраться до Скайарка.

Скайарк! Это было еще далеко.

— Мама! На это уйдет немало времени…

Она не ответила.

— Пока мы доберемся туда, будет кромешная тьма. Они могут даже не впустить нас в ворота!

Скайарк был крепостью. Я видел, какие там стены, и через них перебраться было не так-то просто.

— Скайарк! — повторила она. — Мы не ляжем спать, пока не окажемся среди стен и людей!

Солнце село. Все труднее и труднее следить за дорогой и объезжать колдобины…

«Не хватало только, чтобы с телеги соскочило колесо, — подумал я. — Тогда нам придется остановиться и возиться с ней во мраке!» Тут я поспешно трижды громко и пронзительно свистнул, чтобы мысль мою не подслушал какой-нибудь насмешливый дорожный дух или эльф. Надо очень остерегаться своих мыслей и желаний в здешних горах. Особенно в потемках.

— Ты чего, малец? — раздраженно спросил Каллан. — Тебе хочется, чтоб вся окрестность услышала нас?

— Прости… — пробормотал я.

Порыв холодного ветра вдруг шумно пронесся над долиной, и я задрожал. Такие внезапные порывы редки в здешних горах, особенно по вечерам и утрам. Однако же я содрогнулся не только от холода. Он был враждебен, этот ветер, он словно желал причинить нам зло. Солнце уже совсем скрылось, и первые звезды — холодные и белые — застыли в небе.

Кречет также терпеть не мог ветер. Навострив уши, он фыркал, а шея и спина коня окоченели.

— Каллан! — позвала мать. — Зажги факел!

— Тогда нас увидят за милю отсюда!

— И все-таки зажги! — велела она. — Во мраке ему легче легкого нас обыграть…

Какой-то миг казалось, будто Каллан будет спорить, но потом его широкие плечи опустились и он сказал:

— Что ж, если мадама полагает, будто разумней… Я-то не больно сведущ и не очень-то разбираюсь во всяких там троллевых фокусах и тому подобном… Другое дело — разбойники с большой дороги да грабители!

Голос его звучал так, будто он жаждал схватки с честным разбойником с большой дороги, чтоб тот узнал, с кем имеет дело…

И я хорошо понимал Каллана. Туманные видения и холодные ветры — что может поделать с этим мужчина? Я по-прежнему мало и плохо знал, что, собственно говоря, случилось, когда Дина исчезла в тумане и вернулась обратно с ядовитым змеем Сецуаном.

— Я охотно займусь факелом! — произнес Нико, метнувшись вниз со своей каурой. — Езжайте вперед, а я тотчас же вас догоню!

— Нет! — возразила мать. — Мы все держимся вместе. Никому никуда не ходить одному.

Она натянула вожжи, и мышасто-серая благодарно остановилась.

— Дай ей немного воды, Давин, — попросила мама.

Соскочив с Кречета, я принес взятое с повозки ведерко.

Мои пальцы совсем застыли. И это лето? Откуда взялся такой страшный холод?

— Далеко еще? — негромко спросила Роза.

— Еще добрый кусок пути, — ответил Каллан.

Такой же прямой и настороженный, он по-прежнему сидел верхом на своем мерине.

— Матушка, я хочу домой, — сказала, потирая глазки, Мелли, — Я устала!

У меня не было ни малейшего желания объяснять моей крошке-сестренке, что мы сейчас домой не едем. Когда-нибудь… А когда — этого даже матушка не знала.

— Ложись сюда! — сказала она. — Положи головку ко мне на колени. Так ты чуточку поспишь, пока мы едем.

— Ведь мы не едем, — возразила Мелли.

— Пока нет, но вскоре мы снова тронемся в путь.

Я держал ведро так, чтоб мышасто-серая могла сунуть в него морду. Там оставалось совсем немного воды, хотя мы наполняли ведро всякий раз, когда оказывались вблизи какого-нибудь протока; но серая уже выхлебала все, что там было.

— Здесь мерзко, — упрямо произнесла Мелли. — Холодно и противно. Хочу домой, в кроватку!

Нико срезал здоровенную березовую ветку и смочил ее конец растительным маслом из наших скудных запасов. Теперь-то огонь хорошенько занялся. Нико крепко-накрепко привязал факел к передку телеги.

— А ты знаешь историю про огонек, что сбежал? — спросил он Мелли.

Мелли угрюмо покачала головой.

— Хочешь послушать?

Мелли еще не решила, продолжать ей дуться или нет. Но она любила, когда ей рассказывали разные истории, так что все-таки сдалась и кивнула.

— Жил-был однажды маленький огонек, и хотелось ему побродить по свету и повидать мир, — начал свой рассказ Нико, снова вскочив в седло. — Вот однажды, ничуть не задумываясь, выскочил он из кухонного очага, где жил, да и пустился в путь…

Ну прямо как мы. Мерцающий свет факела, падая на скалы, на вереск и папоротник, заставлял тени, будто черных птиц, взмахивающих крылами, порхать вокруг нас. Ветер принес с собой тучи, и почти все звезды исчезли. Только две самых близких по-прежнему висели в небе, словно два блеклых ока, что глядели на нас с высоты. Колеса грохотали по каменистой почве, и где-то во мраке прозвучал резкий пискливый вскрик. Мелли испуганно вскрикнула.

— Это всего-навсего совята, — сказал Каллан. — Они есть просят.

Нико прервал свой рассказ.

— Где Дина? — вдруг спросил он.

— Она как раз за… — начал было я.

Но за телегой ее не было… Темнота все плотнее сгущалась вокруг нас, и ни единого следа ни моей сестры, ни Шелковой там не было.

— Дина! — закричал я.

Никакого ответа.

Мать резко остановила мышасто-серую, и на какой-то миг, казалось, ее охватил ужас. Затем, швырнув поводья на колени Розы, она воскликнула:

— Держи их! Жди здесь! Давин, дай мне Кречета!

— Я поеду обратно, — сказал я. — Тебе лучше остаться с Мелли.

Она наверняка стала бы возражать, если б я промедлил, но, прежде чем она успела вымолвить хотя бы слово, я повернул Кречета назад и рванул с места, пустив коня рысью, насколько позволял мне мрак.

— Погоди! — крикнул за моей спиной Нико. — Я с тобой!

Я чуточку придержал коня, чтобы он догнал меня. Останавливаться я не хотел. Мои руки внезапно стали такими влажными, что кожаные поводья просто заскользили у меня между пальцами.

Как могла Дина так внезапно исчезнуть?

— Дина! — снова закричал я, пытаясь не думать о том, что однажды ехал так же верхом и все звал ее и звал. Когда Дина исчезла, мы много месяцев искали ее, пока нашли. И она до сих пор не стала прежней.

Кречет слегка запнулся о какую-то колдобину, какую — я не разглядел. Я невольно натянул повод, и конь нетерпеливо откинул голову.

— Ты слишком натягиваешь поводья! — тихо произнес Нико. — Отпусти их немного, и пусть он сам бежит, как хочет. Он видит лучше, чем ты.

Обычно советы Нико меня раздражали, но как раз теперь на это времени не было. Я дал поводьям снова скользнуть между пальцами, и Кречет помчался куда быстрее и увереннее, чем прежде.

Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел Дину? Мне казалось, она совсем недавно была здесь. Да и как мы могли ускакать, не заметив, что она исчезла? И почему она ничего не сказала, почему не крикнула?.. Неужто заснула, сидя верхом на лошади? Но ведь было не так уж и поздно! В ушах звучал голос матери: «Что будет, если он заманит тебя в трясину или на крутой склон…» Неужто он и вправду может так сделать, этот ядовитый змей?

— Дина! — во всю силу легких кричал я.

Однако же в ответ слышались лишь стук копыт, свист ночного ветра да писк голодных совят.

И вдруг… Что это, звуки флейты?

— Нико, ты слышишь?

— Что еще?

Но звуки уже оборвались. Пожалуй, то был лишь ветер. Или какой-нибудь овчар в соседней долине, игравший на флейте, чтобы не заснуть. Играл, быть может, далеко — за много миль отсюда. Странные звуки иной раз слышишь в горах!

— Она там, — сказал Нико.

Дина смирнехонько сидела верхом на Шелковой посреди дороги. У меня стало так легко на душе при виде сестры, что я тут же начал ругать ее.

— Что же это такое, что ты вытворяешь? — горячился я. — Матушка чуть не вышла из себя!

Лицо ее было каким-то странным. Почти окаменевшим. Таким, будто она нас еще не видит.

— Я слышала, будто кто-то зовет… — медленно вымолвила она.

— Да, конечно. Мы кричали тебе. Почему ты не отвечала?

Она неуверенно глянула на меня.

— Я не знала, что это вы.

— Дина, что с тобой?

— Ничего.

— Почему ты остановилась? Ведь мама сказала, что нам всем нужно держаться вместе.

Она смотрела на белые уши Шелковой.

— Я… я, верно, заснула.

— Уснула и не упала с лошади?

— Такое бывает.

Она отвечала упрямо и невпопад. Ну, ладно, можно свалиться и все же повиснуть на спине лошади. Но это не объясняет, почему остановилась Шелковая. Ведь лошади по своей воле не отстают… К тому же Дина не похожа на человека, который спал. Скорее, на того, кому с открытыми глазами привиделся кошмар! И почему, когда мы звали ее, она не отвечала? И что имела в виду, когда объясняла: она, мол, не знала, что это мы?.. А кому же еще быть?

Нет, что-то неладно с младшей сестрой. Не надо быть Пробуждающей Совесть, чтоб видеть это.

— Дина…

— Говорю ведь, я заснула! — Она сердито глядела на меня. — Думаешь, я вру?

— Едем! — произнес Нико. — Лучше нам поскорее вернуться к другим. Незачем пугать их еще больше.

Я думал, что мать станет бранить Дину. Но она смолчала.

— Залезай в повозку! — только и сказала она, но таким голосом Пробуждающей Совесть, что Дине ничего другого не оставалось, как только послушаться. — Роза, ты сможешь ехать верхом на Шелковой?

— Может, и смогу, — неуверенно ответила Роза.

— Тогда давай!..

Слова матери звучали жестко, будто удары бича, и Дина едва успела перейти в телегу, как мать хлестнула мышасто-серую вожжами ниже спины, да так, что та испуганно рванулась вперед. Мама заставила ее перейти в галоп, так что повозка затряслась, подпрыгнула и загрохотала, а потревоженная Мелли захныкала.

— Спокойно, мадама! — закричал Каллан. — Подумайте о колесах! Подумайте о ногах лошади!

— Для этого у нас времени нет! — ответила ледяным голосом мать. — Мне надо думать о душе дочери!

О чем это она? Спрашивать было некогда. Мне только не отстать, поспеть бы за ними. Тут уж не до уютных историй и не до пожеланий доброй ночи. Копыта стучали о камни. Белая пена клочьями слетала с губ Кречета, а его темная шея дымилась от пота. Внезапно факел на передке телеги погас — то ли от ветра, то ли от быстрой езды, но даже это не заставило маму остановиться. Как она гнала серую! Чудо, что колеса еще держались! Чудо, что ни одна лошадь не споткнулась! А может, чудо и то, что мы все вместе, живые и здоровые, добрались до Скай-арка, включая даже мою неосторожную младшую сестру. остаовилась

Мы в огромном долгу у юной Пробуждающей Совесть, — сказал Астор Скайа. — Сецуану здесь не пройти!

Он с гордостью показал нам защитные укрепления — метровой толщины стены, башни, где в случае нужды прячутся лучники в сторожевых черных и синих мундирах с гербом Скайи — орлом, вышитым на груди.

Скайарк, будто свернувшийся в клубок дракон, застыл на страже со всеми своими зубчатыми стенами, что, изгибаясь, простирались от одной отвесной скалы в ущелье к другой. Снаружи в крепость никак не проникнуть, разве что у тебя есть крылья.

— Во всяком случае, это задержит его, — задумчиво молвила мама.

— Задержит его? Мадам, за триста лет ни один недруг не проник сквозь эти крепостные укрепления. Этот Сецуан вряд ли свершит подобный подвиг в одиночку!

— Не силой, нет! Хитростью. Будь бдителен, Скайа! Будь очень-очень бдителен! Он заставляет людей видеть то, чего нет, и не видеть то, что есть на самом деле! Он может принять сотни обличий и заставить злейших своих врагов протягивать ему руку, будто он им брат!

Похоже, Астор Скайа впервые обеспокоился. Он уже смотрел на крепостные стены и сторожевых как-то по-новому и уже не так самоуверенно.

— А нет ли у него опознавательного знака? — спросил он. — Если он может принять сотни обличий, как нам узнать его? Ведь не бросать же нам каждого странника или проезжего в острог?!

— Есть у него такой знак, — внезапно смутившись, ответила мать.

Смутилась? Моя мать? Та, что всегда так уверена во всем на свете и особенно в себе?

— Татуировка — змеиная голова. Это его родовой знак. Его не скрыть.

— А где этот знак?

— Как раз над пупом, — сказала мать, и щеки ее зарделись.

И тут впервые до меня дошло, что Сецуан и вправду приходился отцом Дине. И моя мать видела эту татуировку и, может, даже… даже дотрагивалась до нее! И что у нее был ребенок от человека, вынудившего нас теперь спасаться бегством.

Я так разозлился, что не мог стоять спокойно. Мне захотелось хорошенько тряхнуть ее, накричать на нее.

Как она могла пойти на такое? Она, которая вечно учила других, что пристойно и что непристойно?

Астор Скайа с любопытством смотрел на нас обоих. Прикусив язык, я сдержал свои гневные слова — ведь это не для его ушей.

— Пожалуй, спущусь-ка я вниз и прилягу, — выдавил я.

И ушел, спустился вниз по каменным ступеням на крепостной двор.

Моя мать — и ядовитый змей! Сецуан! Как она могла!

Даже сейчас, в полночь, Скайарк не спал. Факелы горели, а сторожевые либо ожидали, что их вот-вот сменят, либо их только что сменили. Небольшая компания стражников играла в кости на крепостном дворе. Я остановился; мне не хотелось, чтоб они меня увидели и о чем-нибудь спросили. Прислонившись к шершавой и по-ночному прохладной стене, я спрятал лицо в тени. Как она могла?

Сверху, с караульного поста надо мной, я услышал ее голос:

— Если моя дочь сослужила службу Скай…

— Она сослужила. Мадам известно, что мы в долгу перед ней за множество спасенных жизней!

— Да, я знаю. И потому прошу теперь от ее имени помощи Скайа-клана. Астор Скайа! Затворите ворота Скайарка на десять дней! Никого не впускайте в город и не выпускайте оттуда! Вообще никого!

— Десять дней! — медленно произнес Астор Скайа. — Это долгий срок. И как раз сейчас — в разгар самой бойкой торговли… Перед воротами соберется немало разъяренных людей!

— Мне необходимо это время, Скайа! Десять дней в безопасности, чтобы замести следы и не дать ему отыскать нас вновь.

На миг стало тихо.

— Ладно! — сказал Астор Скайа. — Десять дней! Мое слово, мадам!

— Спасибо! — поблагодарила его мама. — Это дает надежду…

«Да, куда как хорошо, — в ярости подумал я. — Но если бы ты не развратничала с этим змеем, нам бы эти десять дней не понадобились вовсе. Нам бы не пришлось бежать сломя голову прочь от Дома Можжевеловый Ягодник, прочь от Пороховой Гузки, прочь от всего, что сделало нашу жизнь радостной и спокойной».

Моя мать — и Сецуан! Я попросту не в силах был уразуметь такое.

Лаклан по-настоящему не Высокогорье и не Низовье. Там нет гор, но холмы довольно высокие. Там множество озер, рек и водоемов, да и лесов великое множество. А еще мха, папоротников, прогалин, просек, полян с высокой травой и лесной земляникой — предостаточно. И кроме того — непостижимое обилие птиц.

Людей там тоже куда больше, нежели в Высокогорье. Селения много ближе друг к другу, да они и крупнее. Некоторые, к примеру, куда больше, чем одна лишь мельница или же чем один лишь постоялый двор. Но городов, таких огромных, как Дунарк и Дракана, там нет.

В Лаклане нет никаких князей — нет в Лаклане и владетелей замков. Селения зовутся Котловое, Столярное, а это само по себе о чем-то говорит. Как раз здесь в каждом уважающем себя селении обитают три-четыре знатных, всеми почитаемых мастера-ремесленника, таких искусников в своем деле, какие только бывают в их ремесле. В эти селения люди приезжают издалека, чтобы научиться гончарному делу у мастера гончара Лауренца в Глинистом селении, либо кузнечному искусству у мастера кузнеца Ханнеса в Котловом. А если в селениях требуется принять какое-либо решение, то в конечном счете все решают эти мастера.

Неделю спустя мы все еще жили в хижине Ирены. Трава вокруг нее уже не была такой высокой, ведь мы пасли здесь лошадей, и те наверняка решили, что попали на седьмое небо. Травы жевать не пережевать, а работы никакой.

Кое-кто из сельчан был обходителен и добр к нам, другие же больше пребывали в ожидании. Верно, хотели немного приглядеться, прежде чем решить, что им про нас думать. О Сецуане никто и слыхом не слыхал с тех пор, как мы жили в Глинистом. Ни один чужак не проходил мимо, а только жители близлежащих селений Колесного да Ткацкого.

Неделя прошла, и мы с мамой пошли к Ирене-Кузнечихе спросить, нельзя ли нам еще остаться и сколько это будет стоить.

Ирена развешивала за кузницей выстиранное белье, чтобы высушить его на полуденном солнце.

— Остаться? — спросила она, зажимая прищепкой уголок простыни. — На сколько времени?

— Не знаю, — ответила мама. — Может, на зиму, а может, еще дольше.

Полосатый котенок-подросток подкрался к корзине с бельем. Головокружительный прыжок, и он бросается на рукав рубашки, соблазнительно свисавшей с края корзины. Ирена столкнула котенка вниз, пока на чистом белье не появились отпечатки его лапок. Вытерев руки о фартук, она выпрямилась. Я внезапно увидел, что она ждет ребенка. Живот у нее был еще небольшой, но когда Ирена выпрямила спину, сомнения в этом уже не было.

— Зайдем ненадолго в дом! — пригласила она. — Заварю вам чая с шиповником.

Мы пошли за ней. Дом был основательный, сложенный из обожженных кирпичей. Кузнец наверняка был человек зажиточный. И, само собой, у Ирены был не открытый очаг, а прекрасная железная плита. Она раздула уголья, подложила поленьев в огонь и поставила котелок.

— Почему вы хотите поселиться в Глинистом? — спросила она, по-прежнему стоя к нам спиной.

— Мы чувствуем себя здесь как дома, — тихо сказала мама.

— А откуда вы?

— С Прибрежья.

Матушка не назвала Березки, наше прежнее селение, ни Дунарк, о котором Ирена наверняка слышала.

Некоторое время стояла тишина. Вода в котелке начала закипать. Я, сидя на кухонной скамье Ирены, чувствовал себя подавленным и угнетенным, будто нищий, который явился просить милостыню. А быть может, я и был им. Ведь рядом с ухоженным, зажиточным хозяйством мастера кузнеца мы были всего-навсего гурьбой обнищавших бесприютных. И тех жалких денег, которые у нас остались, хватит ненадолго, если Ирена запросит больше, чем несколько марок. Никогда прежде я не чувствовал себя бедняком, даже когда мы явились в Баур-Кенси и у нас вообще ничего не было. Беден ты лишь тогда, когда тебе в самом деле что-то необходимо: пища или кров над головой, или дрова, и ты не знаешь, сможешь ли их купить.

Ирена медленно обернулась.

— Ты никогда никому не смотришь в глаза, — молвила она, обращаясь к моей матери. — Почему?

Матушка довольно долго молчала. Затем, сунув руку за отворот блузы, вытащила знак Пробуждающей Совесть.

— Поэтому, — ответила она.

Ирена кивнула:

— Так я и думала. Станешь и здесь пробуждать совесть?

— Нет! Я сведуща в целебных растениях, в травах да мазях, могу пользовать хворых. Этим я и буду заниматься. И прошу тебя никому о моих силах Пробуждающей Совесть не говорить.

Черты лица Ирены смягчились.

— Слышала я, как Драконий князь на Пробуждающих Совесть в Прибрежье ополчается, — благожелательно произнесла она. — Но мы здесь не такие!

— Во всяком случае, прошу тебя помалкивать!

— Кое-кому придется сказать, — предупредила Ирена. — Да и, пожалуй, долго это скрывать тебе будет нелегко!

— Мне не хочется только, чтоб молва об этом пошла по всей округе, — предупредила мама.

— Ладно, — ответила Ирена. — Понятно.

Сняв котелок с плиты, она налила чай в три высокие коричневые глиняные кружки.

— Добро пожаловать в Глинистое! — сказала она и поставила кружки перед нами. — Травница нам всегда пригодится.

— Ну а как с деньгами? — спросила матушка. — Я ведь должна знать, хватит ли у нас средств…

— С деньгами? Их я уже получила. Разве я не сказала, что вы можете оставаться столько времени, сколько вам понадобится? — Она улыбнулась и погладила себя по животу. — А коли ты будешь здесь и поможешь, когда этому буяну придет время появиться на свет, то я уже нынче заключила выгодную сделку!

Мы сеяли бобы. Больше у нас ничего бы не поспело к осени — так поздно мы сеяли в нынешнем году. Подготовить землю к посеву можно было лишь тяжким трудом. Когда-то за хижиной был сад, но лесу целых два года позволили бесчинствовать, и он этим воспользовался.

Мы одолжили у кузнеца вилы, а лопата у нас была. Во всяком случае, она у нас была, пока Нико не потерял ее.

— Не понимаю, — сказал он, растерянно оглядываясь. — Она была здесь совсем недавно!

Я вообще этого не понимал. Как можно потерять лопату? Она ведь была большая. Не перстень же с пальца он уронил. Мы искали, искали…

— Подумай! — советовал я Нико. — Где ты видел ее в последний раз?

— Ох! — неуверенно вздохнул Нико. — Думаю, там…

Он указал на угол огорода, где земля была наполовину вскопана. Но никакой лопаты там не было. Терпение у меня лопнуло.

— Каким олухом нужно быть, чтобы потерять лопату! — прошипел я. — Тут требуется особый талант!

Нико, моргнув, провел грязной рукой по волосам.

— Думаешь, мне лопаты не жалко? — виновато произнес он.

И он вправду огорчался. Нельзя сказать, что Нико был неуклюж, это было бы неверно. Быть может, немного неловок, особенно с вещами, которые раньше в руки не попадались, а в крестьянском доме таких вещей было немало. Княжьи сынки не очень-то утруждают себя ремеслом и земледелием. Однако хуже всего то, что Нико словно бы вовсе не думал о том, чем занимался. Он был невнимателен к вещам. Мог бросить пилу в наполовину распиленном пне, да так, что полотно оставалось изогнутым — вот-вот лопнет. Оставлял молоток на земле и забывал, куда его положил. Бывало, уронит гвоздь и даже не обратит на него внимание. Рассыпал как-то целую пригоршню семян шпината по двору на радость птицам. И так далее. Однако же лопата была вершиной его подвигов. Причем самой худшей.

— У нас нет денег на новую, — угрюмо сказал я. — И если мы не посадим эти бобы, зимой будем голодать. Вы поняли это, молодой господин?

Нико съежился.

— Я отыщу ее, — тихо произнес он.

Немного погодя мама позвала нас завтракать.

— Где Нико? — спросила она.

— Он ищет лопату!

— Давин!

Я набрал ложку каши. Она была чуточку жидковатой.

— Нам нужна эта лопата, — сказал я. — А потерял ее он.

— Он ведь старается! — Матушка поглядела на меня. А я смотрел на кашу. — Он всего лишь хотел подсобить нам.

— Да, — ответил я. — Но у него это не очень-то получается.

Мы нашли лопату лишь на следующий день в зарослях крапивы, куда Нико зашвырнул ее, вместо того чтобы воткнуть в землю, как сделал бы каждый нормальный человек. И уже на другой день случилась эта история с кроликом.

Я расставил в подходящих местах силки — ведь должны же мы были хоть как-то воспользоваться тем, что жили в лесу. Каждое утро и каждый вечер я обходил все силки, осматривал их и порой кое-что находил. В тот день в силке оказался кролик, маленький светло-коричневый крольчонок. Он прыгал, он упирался, он пытался удрать, когда услыхал, что я иду, и наверняка до конца так и не понял, что это бесполезно. Я обхватил его шейку и быстро крутанул так, что она сломалась. У нас есть мясо к нынешнему ужину, а вообще-то это бывало не часто. Я был доволен собой, когда возвращался в хижину.

Нико, сидя в траве перед дверью, играл с Мелли. Подняв руку с пригоршней палочек, он спрашивал ее:

— Сколько палочек в моей руке?

— Четыре! — не колеблясь, отвечала Мелли.

Нико убрал эту руку за спину и вытянул вперед другую.

— А здесь?

— Шесть!

— Хорошо. А сколько их всех вместе?

Мелли заколебалась.

— Девять? — неуверенно спросила она.

Нико вытянул вперед обе руки.

— Сосчитай их! — сказал он.

Губки Мелли шевелились, пока взгляд ее считал палочки.

— …восемь, девять, десять! — бормотала она. — Их десять!

— Верно! Молодец, Мелли!

Мелли подняла глазки и увидела меня.

— Погляди, — сказала она, сияя от радости, и подняла вверх какую-то пустяковину из шнурка, веревок и палочек. — Это — М! Это первая буква слова «Мелли»!

До чего же я разозлился. Бобы еще не посеяны, курятник без дверей, лошади по-прежнему на привязи, поскольку мы не успели соорудить для них загон. У нас нет скамьи, чтобы сидеть, и один стол на всех. А он спокойно восседает тут и болтает всякий вздор с Мелли! Хотя мог бы заняться тысячей полезных вещей!

— Вот! — сказал я и бросил ему на колени кролика. — Освежуй его и отдай матери!

С этим-то он вполне справился бы. К тому же, я уже начал свежевать кролика и выпотрошил его.

Нико смертельно побледнел. Осторожно поднял кролика с колен и положил на траву. Он как-то неловко развел руки, и я увидел, что они кое-где окровавлены. Неужто он боялся запятнать кровью рубашку?

— Этого я не могу, — хрипло произнес он и поднялся. Подойдя к колодцу, он набрал ведро воды и начал старательно мыть руки, пока они снова не стали совсем чистыми. А потом ушел. Он исчез в лесу, не произнеся ни слова и ничего не объяснив.

Я этого не понимал. Ведь он, должно быть, сотни раз охотился с егерями своего отца. Охота — самое княжеское дело! Почему он так взвился из-за того, что капля крови попала ему на руки? А уж меч в руки взять его не заставишь! Если б я не знал, что однажды он убил дракона, я бы подумал: он попросту трус или кисляй! Нико, конечно, благородно поступил, когда отправился вместе с нами. Я только не понимал, для чего он нам?!

Был школьный день. Нико и девочки ранним утром ушли, а мы с матушкой остались одни: поить лошадей и кормить кур, и лущить бобы, и собирать топливо для очага, и вообще делать самим еще много чего, даже если Его надутое Погань-Величество торопится играть в сельского учителя.

На этот раз дел было невпроворот, и я позднее обычного вышел взглянуть на свои силки. В третьем была неосторожная водяная крыса, уже дохлая. «Нет, мы еще не так голодны», — подумал я и нагнулся, чтобы распустить петлю. Чья-то желто-зеленая голова, шипя, толкнулась о мою руку, и я так перепугался, что споткнулся и упал навзничь, а потом уселся в каком-то низком, мокром и колючем кустарнике ежевики. Уж! Злобный и быстрый, как молния, но не ядовитый! Хорошо еще, что не медянка! Но если даже клыки ужа не ядовиты, они все же остры. И уж явно примеривался к водяной крысе как к своей добыче. Я перерезал веревку и оставил крысу змее.

Но с охотой на сегодня было покончено. Я был в земле, в грязи, промок насквозь, а одна рука кровоточила. Она вся была в колючках ежевики. И, само собой, зарядил дождь. Да, денек и вправду выдался удачный.

Внезапно я увидел Дину, идущую под дождем. Лицо у нее было какое-то чудное, и непохоже было, что она идет домой.

— Дина! — воскликнул я. — Ты куда?

Она остановилась и неуверенно огляделась.

— Это ты, Давин?

— Да, — ответил я. — А кому здесь и быть?

Ни слова не вымолвив в ответ, она постояла, не спуская с меня глаз, словно желая до конца увериться, что это и в самом деле я.

— Ты куда? — повторил я.

— Домой!

— Дина, домой по той дороге, — показал я.

— Да! — с готовностью подтвердила она, словно не держала путь точнехонько в другую сторону.

— Почему ты возвращаешься домой сейчас? Неужто ученый Местер Нико уже покончил со своими школьными фокусами на сегодня?

На краткий миг она стала прежней.

— Зачем ты вечно нападаешь на Нико? Тебе ведь по вкусу хлеб, что он нам добывает.

— Да, и он ест кроликов, которых ловлю я. Только бы ему самому не видеть кровь на своих руках.

— При чем тут кролики?

— Ни при чем!

Я смахнул капли дождя с ресниц.

— Что, уроки в школе кончились?

Она вновь словно окаменела.

— Нет, — только и ответила она, снова пускаясь в путь.

— Дина, погоди! Что-то случилось?

— А что могло случиться? Мне попросту стало худо.

Неужто она плакала? Или это капли дождя на ее лице?

— Дина, что стряслось?

— Я ведь говорю — ничего. Только живот заболел…

Она пошла. «Теперь хотя бы она идет к хижине, — подумал я. — Может, у нее и впрямь живот заболел. С кем не бывает?»

Но мне все же хотелось позднее расспросить об этом Розу.

Роза долгое время была вспыльчива и ядовита. Назавтра, когда я в полдень заделывал дыру на крыше курятника, я услышал, как она кричит Дине с делянки, где сеяли бобы:

— Может, ты тоже думаешь, что мы с Лайкой воруем?

— Нет, я…

— Хороша. Ты — настоящая подруга!

Роза, медленно шагая, завернула за угол. В глазах ее стояли злые слезы. Она окинула меня взглядом, который едва не заставил меня свалиться мертвым с крыши курятника, и исчезла в лесу.

— Вовсе я так не думала! — закричала Дина.

Она тоже свернула за угол, и вид у нее был ни капельки не веселее, чем у Розы.

— Что ты ей сказала? — спросил я.

— Да ничего! — ответила Дина. — Только чтобы она хорошенько приглядывала за Лайкой.

— И совсем не Лайка таскала кур.

— Я знаю! И не это имела в виду!

— А что ж тогда?

— То, чтоб она хорошенько присматривала, как бы Лайка не попала в беду.

Голос Дины звучал все слабее и слабее, а последние слова напоминали скорее шепот.

— Но почему же? Лайка не какая-нибудь бродячая собачонка…

Дина не вымолвила больше ни слова. Она лишь вернулась обратно и продолжала лущить бобы. Покачав головой, я попытался покрепче затолкать пригоршню соломы в дыру, чтобы не наделать дыр больше, чем уже залатал. Мне показалось, что Дина вела себя, мягко говоря, странно. Что приключилось с девочкой?

Нога моя соскользнула и проехалась прямо по крыше, чуть ли не в дыру. Проклятье! Взорвать бы весь этот несчастный курятник и выстроить новый!

— Дина! — позвала мама. — Нет ли нынче свежих яиц?

— Не знаю!

— Тогда погляди!

Голос матери прозвучал чуть раздраженно, потому что собирать яйца в курятнике должна была Дина.

Дина вышла на двор. Она вытащила ведро воды из колодца и смыла шелуху от стручков с рук. А потом вошла в курятник, вообще не взглянув на меня. Ну что ж, я ведь ей всего-навсего брат. Куры, яйца и все прочее куда важнее.

Она оставалась там ужасно долго. Так долго, что мне стало любопытно, и я улегся на крыше так, что смог заглянуть в дыру, которую как раз латал.

Дина стояла, держа что-то в руках. Яйцо! Но яйцо вовсе не куриное. Это было разрисовано и все в черных и красных завитушках. Дина взялась за верхушку и донышко яйца и дернула вверх и вниз… Яйцо распалось как раз посредине. Должно быть, оно было сделано из дерева или из металла, либо из чего-то другого в том же роде. А внутри лежал маленький клочок бумаги…

Теперь мне стало любопытно уже всерьез. Кто посылал письма Дине с такой яичной почтой? Неужто у нее появился воздыхатель? Может, поэтому она и была в последнее время такой странной со всем своим молчанием, угрюмыми взглядами и болью в животе? Но если она и влюблена, то не похоже, что это особо радует ее.

Дина развернула письмецо и начала его читать. Потом, внезапно швырнув его и яйцо, заплакала.

Я, скатившись с крыши, спрыгнул в траву и отворил дверь в курятник. Дина, испуганно глянув на меня, потянулась за письмецом, что валялось на земляном полу. Я опередил ее. «Дина! Я не желаю пугать тебя», — прочитал я. Но я не успел дальше сложить слова по слогам, как Дина вырвала бумажку у меня из пальцев.

— Отдай мне его, — сказал я и протянул руку.

Она покачала головой.

— Это не твое дело!

— Нет, мое! Я тебе брат, и если ты любишься тут с каким-нибудь мальчишкой-молокососом из селения…

Она поглядела на меня с каким-то странным выражением лица.

— Если я и занимаюсь этим, — медленно выговорила она, — это мое дело….

— Не тогда, когда он заставляет тебя плакать!

Она открыла было рот, но тут же закрыла его. Похоже, слезы прекратились так же внезапно, как начались. Положив руку мне на грудь, она слегка похлопала меня, словно Лайку, которую она, бывало, почесывала за ушком.

— Порой ты и вправду бываешь жутко милым, — сказала она.

И покуда я по-прежнему, застыв на месте, размышлял, как понимать ее последние слова, она проскользнула мимо меня, швырнув по пути письмецо в колодец.

— Сегодня ни одного яйца нет! — крикнула она матери.

Я поднял размалеванное яйцо. Оно было совсем легкое, так что никак не могло быть деревянным, но я не знал, из чего же оно сделано. Я снова составил вместе обе половинки.

Теперь я увидел, что там были не только завитки, но и какое-то животное — не то морская змея, не то дракон. Яйцо мерцало маслянистым блеском, словно рисунок еще не высох. Оно казалось красивым и причудливым, совсем не похожим на то, что мог бы сделать мальчишка из здешнего селения. А к тому же, разве не чудно начинать так любовное послание? «Я не хочу пугать тебя». Я, по правде говоря, еще не был горазд писать любовные послания. Но если бы мне пришлось посылать письмо девочке, я бы так начинать его не захотел.

— Дина! — пробормотал я. — Во что же ты вляпалась?

Собачонка Розы залаяла. Громко, резко, предупреждающе… Рывок — и я сел, хотя еще до конца не проснулся. Я слышал, как внизу у дверей Роза шикала на Лайку, но та не унималась. Я выкатился из соломы, на которой спал, и пополз к краю полатей.

— Что там? — шепнул я Розе.

Я еле-еле видел ее в темноте. Только белая шубка Лайки была видна отчетливо.

Сначала Роза не ответила.

— Кажется, кто-то идет, — в конце концов произнесла она, и голос ее прозвучал тихо и боязливо.

Я повернулся, чтобы разбудить Нико, но он уже проснулся.

— Найди свой лук! — сказал он.

Я кивнул. Раньше, когда кто-нибудь подходил к нашей хижине среди ночи, это значило, что людям нужна помощь моей матери. Но после событий последних дней я страшился…

— Мадам Тонерре!

Быстрый стук в дверь, голос запыхавшегося человека. Он звучал, словно…

— Отвори, Роза! — велела мама. — Это Ирена!

Это была она. Она задыхалась, и голова ее была не в порядке, так что я сперва подумал: что-то худое стряслось с ее будущим ребенком. И первой мыслью матери было явно то же самое.

— Садись! — резко произнесла она. — У тебя кровь? Давин, зажги лампу!

Ирена предостерегающе замахала руками.

— Нет, — по-прежнему задыхаясь, сказала она. — Это не со мной! Это… это…

— Погоди, пока не отдышишься, — прервала ее мама.

Ирена села, но покачала головой.

— Времени нет, — сказала она. — Они нашли Катрин… Седельникову дочку. И она… с ней что-то неладно. Она лежала на постоялом дворе в курятнике в полном беспамятстве, и никто не мог вернуть ее к жизни. И у нее… у нее на грудке намалеван знак… Кровью!

— Кровью!.. — Сначала мама была лишь растеряна. А потом медленно спросила: — Какой знак?

Ирена глядела вниз, на стол.

— Два кружка, один в другом. Будто знак Пробуждающей Совесть!..

Я чуть не выронил лампу, которую мне в конце концов удалось зажечь. А матушка не спускала глаз с жены кузнеца, а та только и делала, что глядела вниз и не желала смотреть на Пробуждающую Совесть.

— Ирена!..

— Я хорошо знаю: это не вы, — упрямо произнесла Ирена. — Кто бы это ни был, кто бы это ни сделал… я хорошо знаю, это не вы. Однако же… многие другие скажут: это, мол, месть Пробуждающей Совесть за то, что случилось с ее дочерью. Вам надо уйти! Вам нельзя оставаться здесь! Вам надо уйти отсюда сейчас же, сию же минуту!

Мысли вихрем кружились у меня в голове. Что случилось с Катрин? Я хорошо знал ее. Одна из маленьких учениц Нико, тихонькая девочка с каштановыми локонами и редкими передними зубками. Лет семь или около того. Кому могло прийти в голову такое злодеяние? Ранить такую крошку?

— Она говорила, будто знает, как проникнуть в курятник постоялого двора, — тихо вымолвил Нико. — Может, она спугнула вора или что-то подобное.

— Найди мою корзинку, Давин! — велела мать. — Я должна поглядеть, не могу ли я что-нибудь сделать!

— Вы что, вообще не слышите, что я творю? — воскликнула вдруг Ирена. — Вам нельзя оставаться здесь! Башмачник, Андреас, Петер-Трактирщик, сын Минны, хозяйки постоялого двора… Как по-вашему, сколько пройдет времени, прежде чем они окажутся у этой двери с кольями и факелами в руках? И как по-вашему, что они станут делать? Говорю вам, бегите! Сейчас же!

И только тогда до меня дошло: ведь нам снова нужно уходить. Мы снова — бездомные!

Собачонка снова залаяла, еще громче, чем прежде. Ирена с испуганным видом вскрикнула:

— Это они! Они уже близко!

Запрягать лошадей было некогда. У нас едва хватило времени схватить самое необходимое и выскочить из хижины. Мне пришлось ехать верхом, держа на руках Дину. Она была слишком слаба, чтобы самой держаться в седле своей Шелковой. В последнюю минуту Розе удалось поймать Полоску — нашего котенка — и заручиться обещанием Ирены позаботиться о нем. Мы помчались вперед: я верхом на Кречете с Диной, мама, с Мелли перед собой, на Вороной, Роза — бледная, испуганная — верхом на Шелковой, слишком туго натягивая поводья — она так и не привыкла ездить верхом.

Мы выбрали узенькую тропку за хижиной. Дорога через трясину была куда шире, и по ней было бы куда удобнее двигаться в темноте, но мы не осмелились скакать этим путем. Судя по тому, как Лайка вела себя, наши недруги уже рядом.

— Заставь ее замолчать! — сказал я Розе раздраженно. — Она нас выдаст!

— Легко тебе говорить! — прошипела в ответ Роза, но без обычной злобы. Она натянула веревку, которая охватывала шею Лайки, и выругала ее, но это ни капельки не помогло. Лайка понимала: творится что-то ужасное и ей пора защищать свое семейство. Шелковая была напугана тявканьем Лайки и, потряхивая гривой, наскочила на Кречета. Роза, испуганно вскрикнув, выронила поводок, и Лайка, оскалив зубы, ворча и лая, сорвалась с места и помчалась как стрела навстречу недругу, угрожавшему ее хозяевам.

— Стой! — закричала Роза и, отшвырнув поводья Шелковой, спрыгнула с лошади и помчалась следом за Лайкой.

— Роза, стой! — крикнул я.

Но Роза не остановилась. Я бросил отчаянный взгляд на матушку.

— Поворачивай! — велела она. — Мы не бросим Розу.

Двор перед хижиной был забит людьми и конями. Не знаю, сколько их и кто был там — головы людей были чем-то покрыты, какими-то мешками с прорезями для рта и глаз. Свет от факелов беспокойно метался, так что видно было то руку, то рукав, а то и блеск глаз в прорезях масок.

Один из незваных гостей схватил за руку Розу. Другой, размахивая, словно копьем, факелом, пытался прогнать Лайку. Собачонка рычала, лаяла и цапала лошадей за ноги.

Вдруг посреди всей этой толчеи возникла мать. Я даже не видел, как она спрыгнула с лошади.

— Что вам здесь надо? — спросила она.

И голос ее заставил всех замереть и прислушаться. Даже Лайка примолкла и сжалась, быть может, поняла: она сделала что-то не так. Роза вырвалась и обвила руками свою непослушную собачонку.

Сперва никто из мужчин не хотел отвечать. Но потом один из них, сидевший на чалом коне, явно похожем на жеребца хозяйки постоялого двора, откашлявшись, произнес:

— Нас тебе, ведьма, не запугать! Мы здесь, чтобы свести с тобой счеты!

Он хотел, чтобы голос его звучал сурово и неумолимо, но это ему не совсем удалось.

— О каких счетах идет речь? — спросила мать.

Не знаю, чего ей стоило, чтобы слова звучали так спокойно, но голос мамы совсем не дрожал.

— О правом деле! Тебе это хорошо известно!

— Если ваше дело правое, почему вы в масках? Вы что, не смеете предстать открыто?

Мужчины беспокойно зашевелились.

— Катрин! — сказал один из них. — Малютка Катрин помирает. С твоим грязным ведьминым знаком на груди!

— Покажите мне ребенка! — сказала мама. — Быть может, я смогу ей помочь!

— Тебе никогда не позволят прикоснуться к ней!

— Где отец ребенка? — спросила мама. — Что скажет он?

И снова никто не ответил. Но потом раздался голос того, кто сидел на чалом:

— Он сидит возле ребенка.

— Может, и вам следовало бы быть там. Потому что причина ее хвори не во мне.

— Ну а знак? — спросил другой. — Ведьмин знак! Откуда он?

Голос его звучал так, будто его и вправду одолевало сомнение: кто виновен? Настал миг, когда могло случиться все что угодно. Быть может, даже восторжествует чистая правда.

Но тут всадник на чалом жеребце выпрямился.

— Ведьмины уловки! — прошипел он. — Разве вы не видите? Она сбивает нас с толку, чтобы настоящий мужчина не сделал свое дело!

Он поднял факел так, словно собирался ударить им матушку. Дина, сдавленно вскрикнув от страха, попыталась высвободиться из моих рук.

— Замолчи! — прошептал я, коснувшись ее волос, хотя меня самого одолевало желание заставить Кречета проскакать рысью среди всех этих негодяев в масках. Пусть хотя бы прикоснутся к ней… Я хотел быть рядом с матерью! Но не мог оставить Дину и Мелли. Я чуть не разорвался между ними.

— Оставайся с сестрами! — прошептал Нико и, выступив вперед, встал рядом с матушкой. Ничего, кроме ножа, чтобы защищаться, у него не было. Нет, уж трусом, у которого душа в пятках, он никак не был!

— Добрый вечер, Андреас! Добрый вечер, Петер-Трактирщик! Вижу, и Вильман-Столяр тоже здесь! Как идут дела у малыша Вильмана со счетом?

Оказывается, Нико ничего не стоило узнать их даже в масках, да еще и назвать их имена. Конечно, ведь он имел дело с сельчанами куда чаще, чем я.

Видно было, что им не по душе пришлось, что их узнали. Охотнее всего они остались бы неизвестными во мраке.

— Мне больно за Катрин! — продолжал Нико, и видно было, что так оно и есть. — Все, что мы можем сделать, чтобы помочь ей, мы сделаем.

— Ничего там не сделаешь, — сказал Вильман. — Она все спит да спит. И ее никак не разбудить.

— Дайте мне попробовать, — попросила матушка. — Дайте мне взглянуть, что я могу сделать.

Внезапно Петер-Трактирщик повернул своего чалого жеребца и помчался прочь, да таким бешеным галопом, будто все злобные лесные духи гнались за ним по пятам. Остальные было замешкались, но затем последовали за ним. Стук копыт становился все отдаленней и отдаленней, а свет факелов затерялся среди деревьев.

Я не смел поверить… Они ускакали прочь! И ничего нам не сделали!

Мелли заплакала, тихо и беззвучно, словно боясь: кто-нибудь ее услышит. Я соскочил с коня, чтобы поддержать их обеих — и ее, и Дину.

— Тс-с… — прошептал я. — Они ускакали! Все кончилось!

Но это было не так…

Внезапно мы вновь услыхали гром копыт, и трое всадников промчались по тропе вдоль трясины. Не останавливаясь и не произнося ни слова, они швырнули свои факелы на крышу хижины. На нашу соломенную крышу!

Оставив Дину и Мелли, я ринулся к колодцу.

— Помоги мне! — крикнул я Нико и дернул за веревку. Нетерпение не позволило мне взяться за ручку ворота. Крыша была старой и мшистой, может, мы успеем погасить огонь, прежде чем он разгорится всерьез. Один из факелов сам по себе свалился с крыши, и только два остались наверху.

Нико выхватил наше собственное ведро из поклажи на спине Вороной, а я вылил в него воду из колодезного ведра. Затем стал набирать воду снова. Краем глаза я видел, что Нико пытается плеснуть воду на крышу. Но, увы, вода не доставала огонь. Отставив ведро в сторону, он исчез из виду среди деревьев.

Что он делал там? Неужто он отказался тушить пожар?

— Нико!

Но вот он вернулся назад с каурой кобылой. Вскочив в седло, он ловко, что твой ярмарочный скоморох, встал во весь рост на ее спине.

— Роза, ведро! — крикнул он.

Роза протянула ему ведро с водой. Плеснув воду наверх, на соломенную крышу, он погасил один факел. Только бы нам погасить и другой…

Вдруг из леса выскочили еще три всадника, а может, те же самые, с новыми факелами. Каурая кобыла испуганно отпрянула в сторону, так что Нико соскользнул и уселся верхом. На этот раз только один факел остался на крыше, но зато он лежал у самого конька, и огонь тотчас же начал жадно пожирать сухую солому. А из темной лесной чащи мы услыхали уже новый стук копыт.

Мама коснулась моей руки.

— Пусть горит! — устало вымолвила она. — Нам все равно нельзя оставаться здесь!

Мы, пав духом, уныло стояли, глядя, как языки пламени лижут конек крыши. Лайка визжала, а Мелли по-прежнему плакала, беззвучно и робко.

— Вот! Видишь, чего нам стоил твой хахаль! — прошипел я в лицо Дине. — Может, хоть теперь выложишь нам, кто он?

— О, Давин, как же ты глуп! — тихонько сказала Дина. — Никакого хахаля у меня нет!

— Это не я глуп! Это не я улизнул в лес на закате после письма от какого-то пролазы-молокососа!

— Письмо? — спросила мать. — Какое еще письмо?

Дина не ответила.

— Дина! Какое письмо?

Дина дышала так тяжело, как тогда, когда ее ужалила змея.

— Он написал, что не желает меня пугать. Что это не он убил Страшилу. Что он всего лишь хотел познакомиться со мной.

Я глуп! Да, Дина была права. Глуп, как пробка, дурак, вот кто я! Сецуан! Письмо в яйце — от Сецуана!

Глаза матери вспыхнули от страха и отчаяния.

— О Дина! — сказала она. — И ты поверила ему!

— Нет! Нет! Не сразу! И вообще не… Но только… Все так радовались, что живут здесь. И я не хотела, чтоб нам пришлось уехать… еще раз. Из-за меня!

Мама ужасающе долго молчала.

«Не ругай ее, — мысленно молил я. — Не ругай Дину теперь». Потому что мне прежде никогда не доводилось слышать, чтобы моя сестра говорила таким слабым голоском. Он звучал так, будто Дину можно убить одним грубым словом.

— Сколько времени он пробыл здесь?

Голос матери звучал спокойно, но на такое спокойствие нельзя полагаться. Оно, будто маска, прикрывало либо страх, либо гнев, либо то и другое.

— Не знаю. — Голос Дины был едва слышен. — Однажды в школе он что-то написал на одной из глиняных досок. Я увидела это, когда мне пришлось раздавать доски детям. Пожалуй, нынче уж неделя прошла.

— Почти две! — хрипло выговорил я. — Это было в тот день, когда ты пришла домой и сказала, что у тебя болит живот.

Дина кивнула.

Из леса донесся резкий крик совы. Очень похожий на совиное уханье, но едва ли это кричала птица.

— Нам надо уезжать! — сказал Нико. — Здесь, на свету, мы прекрасная мишень, если хоть у одного из них есть лук!

Они словно услышали его. Внезапно в нескольких шагах от нас в землю вонзилась стрела. Она предостерегающе дрожала…

— Убирайтесь! Чтоб духу вашего здесь не было! — раздался голос из мрака. — Нам в Глинистом ведьмы не нужны.

Это кричал сын Минны-Трактирщицы, но стрелял-то не он, где ему с его-то косоглазием.

— В лес! — скомандовал Нико. — Если они захватят еще и лошадей, мы пропали!

Это подстегнуло матушку, и она заторопилась. Прижав Мелли к бедру, она, неуклюже сорвавшись с места, помчалась к опушке леса. Нико поднял на руки Дину и последовал за ней.

— Пошли! — сказал я Розе, по-прежнему прижимавшей к себе Лайку. — И найди ты управу на это дикое животное!

Они гнались за нами всю ночь напролет. Всякий раз, когда мы думали, что можем остановиться и перевести дух, мы слышали их проклятое уханье совы, а следом за ним летела стрела. Они играли с нами. Они знали леса куда лучше нас. И пока они держались вблизи, мы мало что могли предпринять для своей защиты. Они не хотели нас убивать, иначе давно бы сделали это. Но все же нам грозила смертельная опасность, потому что в темноте они могли ненароком подстрелить нас. Один лишь раз их стрела слегка задела маленькую понурую лошадку, так что вдоль ее лопатки пролегла кровавая полоса. А один раз только шестое чувство Нико и быстрый наклон головы спасли его от стрелы, что угодила бы ему в глаз.

Только на рассвете они оставили нас в покое. Последняя стрела упала на землю прямо под носом Шелковой, слишком уставшей, чтобы испугаться.

— Убирайтесь! Вон из Лаклана! — раздался голос, который я не узнал. — Такие, как вы, нам не ко двору!

Спустя четыре дня леса Лаклана остались позади, и мы скакали по равнине к западу от Сагислока. У нас осталось еще меньше пожитков, чем когда мы покинули Высокогорье, — только тело и душа, да еще одежонка у каждого — то, в чем был. Если я и раньше ненавидел Сецуана, это были пустяки по сравнению с тем, что я испытывал к нему теперь.

Сагислок — город богатый. Это было видно издалека. Крыши сверкали медью, стены — глазурованным кирпичом, а еще — никогда прежде я не видал столько оконных стекол зараз. Почти все горожане были красиво одеты. Шелковые жилеты переливались на сытых животах, серебряные пуговицы сверкали на солнце. Да, у жителей Сагислока водились деньги, и, похоже, ни у кого не было причин скрывать свое богатство.

— Как видно, жизнь тут не очень-то дешевая, — сказал я матери. — Думаешь, здесь найдется место для таких, как мы?

— Мы попытаемся, — ответила мама. — Так дольше продолжаться уже не может.

Она была права. Мы отчаянно нуждались в отдыхе и крыше над головой. Мелли начала кашлять; мерзкий хриплый кашель сотрясал все ее тельце, когда начинались приступы. Мы все побледнели и устали, а Дина по-прежнему выглядела как собственная тень.

Мы спросили первого встречного, не найдется ли в городе места, где мы могли бы найти пристанище. К моему удивлению, он вошел в наше положение и услужливо ответил, что есть приют для малоимущих странников на окраине города, и растолковал, как его найти.

Приют располагался на восточной окраине города, совсем близко от озера. Он был большой, куда больше, чем я ожидал. Беленые строения с красными черепичными крышами простирались по обе стороны дороги — городок в городе. Над тяжелыми воротами красовался герб — две драконьих головы, двуглавый дракон.

Нико придержал коня и обеспокоенно, посмотрел на драконьи головы.

— Что это? — спросил я.

— Это герб рода Дракониса, знак Драконьего рода, — ответил он.

— Драконы?

Он кивнул.

— Это что-то означает?

На лице его появилась гримаса.

— Пожалуй, нет. Но если кто-нибудь спросит, меня зовут Николас, а не Никодемус!

Узнать, куда идти, было легко, потому что дорога вела прямо к открытой двери, а над дверью виднелась вывеска с изображением указующего перста. Нико остался за дверью с лошадьми, а я вошел в дом с матерью и девочками — узнать: не найдется ли там места для нас.

То была странная горница. Стены покрыты грифельными досками от пола до потолка. Даже двери и те сплошь увешаны черными аспидными досками. Посредине стояла конторка писца, а за ней человек в черносерой одежде с тем же самым двуглавым драконом, вышитым на груди.

— Добро пожаловать в Благотворительное Заведение Дракониса! — дружелюбно улыбнувшись, как только увидел нас, приветствовал он. — Чем могу служить?

Нелегко было нам, «неимущим», как они это называли, стоять там с пустыми руками.

Стоять и просить о чем-то, не имея возможности за это заплатить.

— Мы слышали, что… что здесь можно получить пристанище, — сказала мама.

— Да, само собой, — ответил служитель. — Мы здесь как раз для этого. О скольких персонах идет речь?

— О шести…

— О шести… — Он сделал какую-то пометку на доске, которую держал в руке.

— Пол и возраст?

Матушка назвала нас всех по порядку, начиная с Мелли, а затем по старшинству.

Человек отложил свою дощечку в сторону и взял вместо нее три другие, снятые им со стены, и начал выводить на них буквы.

— Домашние животные?

— Три лошади и собака.

Он приподнял бровь. Пожалуй, для неимущих это было целое состояние.

— Их надо поместить в конюшню Благотворительного Заведения, — произнес он и сделал еще одну пометку. Затем позвонил в маленький колокольчик.

Появились двое — пожилой человек в серых штанах и рубашке, а с ним юная девушка в сером платке и белом фартуке.

— Паулюс, позаботься, чтобы животных поместили в конюшню. А Олина покажет этим четырем дамам, где они будут жить… Блок Ц, горница два и горница пять, там должно быть свободно. А эти два господина пойдут со мной.

Никто из нас не двинулся поначалу с места.

— Нам не хотелось бы расставаться, — громко и решительно сказал я. — Мы рассчитывали жить всей семьей, вместе.

Служитель, беседовавший с нами, был уже на полпути к двери.

— Сожалею, — с дружелюбной улыбкой ответил он, — но для этого наше заведение не приспособлено. Здесь мужчины и женщины живут обособленно.

— Обособ… — что это еще? Такого слова я никогда раньше не слыхал. Что это значит? — шепнул я Дине.

Она устало покачала головой:

— Может, это что-то, связанное с постельным бельем.

Мелли закашлялась.

— Мы вынуждены на это пойти, — сказала мама. — По крайней мере, на несколько дней, чтобы нам отдохнуть и хоть немного набраться сил.

Она с девочками последовала за Олиной в дверь налево. Я вышел и позвал Нико.

— Сюда! — указал нам на правую дверь писец с дружелюбной улыбкой.

Дверь явно вела во двор, откуда можно было попасть и в горницы для мужчин.

После обеда — ячневой каши — меня и Нико запрягли в работу. Как было с девочками, я не знаю. Нам предстояло рубить тростник вдоль берега озера, и каждого из нас снабдили для этого серпом. Два стража в черных мундирах Благотворительного Приюта и серых штанах, шагая взад-вперед, наблюдали за нами и за другими работниками в сером.

— Не потеряй серп! — предупредил я Нико. — Думаю, они здорово разозлятся, если он пропадет.

Нико вздохнул.

— Вообще-то, иногда я пользовался кое-каким инструментом и не всегда терял его, — сказал он.

«Хоть не очень часто теряй!» — подумал я, но не стал говорить это вслух. Причины ссориться не было.

Я засучил штаны и снял сапоги. Для работы имелся плоскодонный паром, но он предназначался не для нас, а для тростника, который мы рубили. Что до работников, то им ничего не оставалось, кроме как прыгать в воду и работать по пояс в воде. Мог бы и не закатывать штаны, они все равно промокли насквозь. А озерное дно было таким скользким, что чудилось, будто оно живое, и недаром — там обитало множество червяков и пиявок. Черный ил сочился у меня меж пальцев ног, и я пытался заставить себя не думать о пиявках, камышовых клопах и о других кровососах.

То была адова работа. Болела спина, а при малейшем прикосновении — руки и ноги. Вода поначалу казалась довольно теплой, но постепенно ноги все равно замерзали и немели. А еще вся эта кусачая мелочь, что жужжала, роилась и не давала покоя.

Но Нико приходилось еще тяжелее, чем мне. Я все же частенько косил сено дома, рядом с Березками, и, несмотря на то что теперь мы бродили по колено в воде, здесь было почти то же самое. Нико же пришлось сперва учиться держать серп в руках. Само собой, он был медлительнее остальных, и прошло совсем немного времени, как один из надзирателей в мундире разозлился на него.

— Не жалей ногтей, лентяй! Быстрее! — крикнул он с берега. — Какой у тебя номер, серый? Да, у тебя! Какой у тебя номер?

Нико пришлось вспоминать:

— Восемь — Е — одиннадцать.

— Я уже записал тебя! — воскликнул надзиратель и помахал доской. — Не надейся, что тебе удастся выйти сухим из воды. Тот, кто не отрабатывает дневной урок, вообще не получает дневную долю хлеба!

— Что он имеет в виду? — спросил я у одного из обитателей Благотворительного Приюта.

— Когда тобой недовольны, получаешь лишь половину ужина. — Он говорил сквозь зубы. — От такого ни жить, ни помереть нельзя.

Это было совсем некстати. Мы хотели набраться сил и совсем не собирались лечиться голоданием.

— Ты не можешь работать чуть быстрее? — прошептал я Нико.

— Я пытаюсь, — пробормотал он. — Пытаюсь!

И он старался. Он надрывался изо всех сил, нисколько не жалуясь. Но толку от этого было мало.

В конце концов надзирателя так разозлила медлительность Нико, что он въехал на своем коне в воду и прижал его прямо к спине Нико, так что тот с трудом мог выпрямиться, уклоняясь от морды коня, с которой вода капала на его затылок.

Брань обрушилась на Нико. Похоже, надзирателю хотелось, чтобы Нико не сдержался и ответил ему тем же. Но тот молчал. Стиснув зубы, он работал, он наклонялся и резал тростник, не произнося ни слова.

«А если Нико держит язык за зубами, то я, верно, тоже смогу», — подумал я. Но это далось нелегко. И покуда я слушал, как этот поганец распинался перед всеми о никчемности Нико, о его лени и неуклюжести, я вспоминал о том, как сам не раз рычал на него. По правде говоря, я не был так груб. Зато Нико было втрое больнее, ведь бранил его я.

Нам не разрешали остановиться, покуда солнце — огромное и оранжевое — не повисло совсем низко над городскими крышами. С одной стороны, справедливо, что мы трудились за ту еду и ту постель, что давал нам Сагислок, но их справедливость была жестокой. И когда мы возвращали надзирателю наши серпы, я увидел, что ладонь Нико красно-бурого цвета!

— Дай-ка поглядеть на твои руки!

Он покачал головой:

— Незачем!

— Нико!

— Что ты с ними сделаешь? Вымоешь в розовой воде и обернешь в шелк? Раньше или позже, кожа моя затвердеет. Это получится само собой.

К ужину восемь — Е — одиннадцать досталась лишь половина порции. Я тайком переложил пару пригоршней своей чечевицы на тарелку Нико.

— Я не желаю никаких подарков!

Он попытался отдать мне чечевицу.

— Нико, тише! Молчи и ешь!

Есть здесь кто-нибудь, кто может управляться с пилой и молотком?

Нико слегка толкнул меня в спину.

— Что молчишь?

Я замешкался.

«Не знаю, стоит ли заявлять здесь о себе, показывать свои умения, да и Нико придется в одиночку надрываться в тростниковом лесу». Эта мысль серьезно обеспокоила меня.

— Что бы там ни было, хуже, чем рубить тростник, быть не может. Скажись!

Нико попросту вытолкнул меня вперед, и тот, кто задавал вопрос, невысокий мужичок с доской в руке, увидел меня.

— Номер?

— Восемь — Е — десять.

— Ты плотничал?

— Бывало!

— Здорово! Шагай тогда на Серебряную улицу, к Мессиру Аврелиусу. Им надо расширить ворота тележного двора.

Он дал мне плоскую деревянную дощечку с гербом Заведения Дракониса — двуглавым драконом. С одной стороны дощечки было углубление, залитое воском.

— Отдай Мессиру эту дощечку. Если он будет доволен твоей работой, то поставит в воске свою печать, и ты вернешься с ней сюда.

Я повертел дощечку в руке. Где эта Серебряная улица? Узнаю у прохожих.

— Удачи тебе и успеха! — пожелал Нико. — Увидимся вечером!

— Да, увидимся!

«Ему-то куда больше, чем мне, нужна удача», — подумал я, надеясь, что он проведет этот день, не отрезав себе большой палец и не подравшись с надзирателем.

Я обнаружил вдруг, что насвистываю на ходу. Не так уж громко, чтоб народ оборачивался мне вслед, а так — тихонько свистел себе под нос. Все представлялось теперь чуточку светлее, чем раньше. Мелли почти перестала кашлять, я вот-вот закончу расширять ворота, и Мессир Аврелиус похвалил меня и сунул пять скиллингов — «это тебе», так он сказал. Ведь он и без этого платил за мою работу Заведению. Но самое лучшее: он посулил и Нико двадцать марок серебра, если Мира выдержит испытание. Двадцатью марками мы откупимся от Заведения, а может, еще и останется, чтоб нам не побираться в следующем городе, куда направимся.

— Теперь она справится, — сказал я Нико. Он шел рядом со мной.

— Знаешь, — ответил он и говорил уверенно, — Мира отвечает мне без запинки. Но я все равно думаю, что это дикая нелепость — заставлять детей зубрить такую белиберду. Это значит, выставлять на посмешище самих себя.

— Только бы выучила! Двадцать марок! Эти деньги могут все спасти. Все исправить…

— Она знает!

Я стал чуть громче насвистывать. В глубине души я уже потихоньку радовался тому, что покину этот Приют и Сагислок. Мы решили отправиться на юг, в долину, к Кампане. В то место, где тень Князя Артоса не так зловеще нависала над страной. В ясный погожий день можно было видеть в Сагислоке Сагис-Крепость, где он жил, в горах на другом берегу озера.

— Зайдите ненадолго в дом, — пригласила нас Инес. — Сегодня вернется домой Маркус. Господин поехал за ним, а фру от радости ног под собой не чует.

Мы уселись в кухне и вместе с Инес позавтракали остатками с господского стола. Прошло совсем немного времени, когда мы услышали стук башмачков Миры, спускавшейся вниз по ступенькам.

— Нико! — воскликнула она, кинувшись чуть не в объятия к нему. — Спой песенку про лягушку.

Нико улыбнулся.

— Если вы, фрекен, соблаговолите выслушать!

— Если я что?

— Если скажешь, что я должен спеть!

— Да, скажу!

И тогда Нико запел лягушачью песенку. Я хорошо знал ее, там говорилось о мудрой лягушке, что обманула аиста, но Нико переделал ее так, что аист между стишками задавал вопрос: «Кто владетель страны?» — и маленькая лягушка, квакая — ква-ква, отвечала: «Артос Драконис!» и так далее.

«Ну и ну, значит, вот как он заставил маленькую строптивую фрекен учить уроки, — подумал я. — Но дело не только в этом, Нико детей любит, это сразу видно. А вот Местер Рубенс любит себя».

— Мира? Мира, где ты?

— Она здесь, мадам, — воскликнула Инес. — Пришли Нико и Давин.

— О, это хорошо! — ответила мадам Аврелиус, спускаясь вниз по лестнице. — Я хочу видеть тебя, Мира.

Мира послушно спрыгнула с колен Нико и завертелась что твоя маленькая балерина. Сегодня она была в черном бархатном платьице с накрахмаленным белым воротничком, он доставал ей до ушек. Мадам Аврелиус поправила воротничок и сняла пылинку с черного платьица.

— Они еще не вернулись? — взволнованно спросила она. — Не дело приезжать слишком поздно, это и вправду нехорошо!

В тот же миг во дворе послышалась конская поступь.

— Папа! — сияя от радости, крикнула Мира. — Папа и Маркус! — Она кинулась к двери и, рванув ее, закричала: — Папа, мы здесь, внизу!

Вошел Мессир Аврелиус. Он также был нарядно одет — в коричневом бархате с серебряными застежками. Рядом с ним шел мальчик девяти-десяти лет, светловолосый, как и сестра, но так коротко постриженный, что казалось, будто он лысый. Вид у него был не по-детски строгий и серьезный.

— Маркус! — Мадам Аврелиус потянулась к мальчику и прижала его к себе. — Малыш, сокровище мое, как тебе жилось?

На несколько коротких мгновений маленькая застывшая фигурка уступила ее объятиям. А потом он высвободился из них.

— Замечательно, мама! — ответил он.

— Лучше, чем в последнее время? Ты кажешься бледным, сокровище мое!

— Мне было великолепно, мама!

Почему слова его звучали так, будто он лгал? Быть может, потому, что они были слишком взрослыми для его детского рта.

Инес вытерла руки о фартук и пошла к нему с протянутыми руками.

— Иди сюда, дряньчужка! — сказала она. — Иди, я тебя обниму!

Она явно ждала, что он побежит ей навстречу. Но он лишь взглянул на нее, и холод его взгляда заставил ее резко остановиться.

— Мне не пристало общество подобных тебе! — сказал Мессир Маркус.

И когда я увидел лицо Инес, застывшее, оскорбленное, меня охватило желание схватить этого маленького поганца Принца Сказал-и-Баста и всыпать ему по первое число.

Да только выдрать надо было не его. За то время, что прошло с тех пор, как Инес видела его в последний раз, кто-то вдолбил мальчишке, что обитатели Заведения не стоят и доброго слова.

Сам Мессир Аврелиус был ошеломлен.

— Маркус! — сказал он. — Почему бы тебе не поздороваться с Инес.

Но мальчик лишь оцепенело держал руки по швам, словно боялся, что они сломаются, если он протянет их вперед. А Инес быстро отвернулась и начала возиться с чашками с утреннего стола.

— Все равно! — сказала она. — Коли молодой господин здороваться не желает, пусть так и будет. Мне это безразлично. Работы у меня невпроворот!

Лицо Маркуса застыло, как маска. А что творилось в его душе?

— Это моя маленькая умная ученица! — произнес Мессир Аврелиус и поднял Миру так, чтобы поставить ее на кухонный стол. — Какая ты красивая! Ну, могу я послушать тебя?

Нико слегка кивнул Мире, и девочка выпалила скороговоркой весь поток заученных слов: «Кто владетель страны? Артос Драконис. Каков Князь Артос…» и так далее. Ничуть не мешкая, не спотыкаясь на каждом чудном слове.

— Великолепно! Она знает урок! — воскликнул гордый отец. — Но почему она в самом конце говорит «ква-ква»? — чуть тише спросил он Нико.

— Эх… тебе, Мира, пожалуй, надо вообще выбросить это «ква-ква». Вряд ли тот, кто проверяет, знает эту песенку.

— Маркус! — сказал Мессир Аврелиус. — Вот человек, что давал уроки твоей сестре. Благодаря ему мы сможем еще один год держать ее дома.

Маркус обратил свой холодный взгляд на Нико. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, и все же враждебностью веяло от его щуплой фигурки. Была ли тому виной серая рубашка Нико или он просто завидовал, ведь ему пришлось побывать в школе, меж тем как его избалованная младшая сестренка наверняка туда не попадет?

Мессир Аврелиус, похоже, не обратил внимания на холодность сына. Некоторое время он разглядывал Нико, а затем протянул ему руку как ровне.

— Спасибо тебе, — поблагодарил он. — Должен признаться, у меня были сомнения по поводу затеи моей супруги взять тебя Мире в учителя, но теперь я стыжусь этого. И когда Мира через несколько часов сдаст экзамен, я сдержу свое обещание.

Они волочили нас по городу. Руки наши были скованы, и в голове не укладывалось, что несколько часов назад я шел по этим самым улицам и насвистывал.

— Зачем ты полез? — прошипел Нико. — Затем тебе непременно надо было затеять драку?

Над правым глазом у него виднелась ссадина, и тоненькая струйка крови, извиваясь, сбегала по лицу.

«Хорошенькая благодарность!» — подумал я и ответил:

— Я хотел помочь тебе!

— Да, а что теперь будет с твоей матерью? С девочками? Кто позаботится о них?

— Они нас отпустят, — сказал я, задыхаясь. Мне как следует треснули по ребрам, и я еще не пришел в себя. — Мы ведь ничего дурного не сделали!

— Конечно, только заехали головой старшему стражу!

Да, возможно, я полез драться, не подумав. Но когда двое солдат держат тебя за руки, остается только голова, и когда старшой бросился на Нико, я не выдержал. А Нико даже не сопротивлялся. Он пытался лишь отговариваться от вины, пока старшой не взревел, что мол, «нечего тут терпеть серых наглецов». А потом стал избивать Нико. И вот тогда я ударил его головой. Старшой схватился за нос и взревел еще сильнее. Один из стражей потянулся было ко мне, чтобы ударить, но мне удалось увернуться, так что удар пришелся мимо. Стол опрокинулся, и чаши с кружками, звеня, посыпались на каменный пол. Осколки горшков брызнули во все стороны. Несколько мгновений, и в кухне воцарился дикий кавардак. Стражи попытались схватить меня вновь, а я вертелся ужом, чтобы меня не забили насмерть. Нико тоже начал отбиваться, но солдат было шестеро, так что никакого сомнения в том, чем все это кончится, не было. Они повалили меня на разбросанные по полу осколки и сковали мои руки за спиной. Старшой с расквашенным носом сорвал злость, сильно пнув меня по ребрам. Нечего сомневаться — одно из них сломано.

И вот мы шли по городу со стражами по сторонам, а знатные граждане Сагислока оборачивались и глазели нам вслед. Нико прав! Я был глуп! Потому что, если они запрут нас обоих на несколько недель или нас ждет другое, то, что они делали с людьми в сером, с теми, кто пытался сопротивляться. Ну и кто тогда позаботится о матушке и девочках?

Они заперли нас в подвальной камере ратуши. Окошек там не было вовсе, а они даже не дали себе труда оставить нам такую малость, как свеча. Узенькая полоска света пробивалась под дверью, вот и все!

— У тебя все цело? — спросил Нико.

— Видать, ребро сломано, — пробормотал я. Они не расковали мне руки, так что я даже не мог ощупать себя. — А как ты?

— Цел как будто! — ответил он. — Не о чем говорить!

— Как по-твоему, сколько нам здесь сидеть?

— Понятия не имею! Даже не знаю, судят ли серых, как горожан, прежде чем они выплачивают иную пеню.

Мы оба немного помолчали, и, сдается мне, мысли Нико были не веселее моих.

— По-прежнему не понимаю, — произнес наконец он.

— Что?

— Почему они нас схватили?

— Что?

— Почему они нас арестовали, что мы натворили?

Я устало вздохнул:

— Ты ведь слышал его! Его, этого маленького бледного крысенка! Маркуса! Человек в сером не смеет играть в Местера Наставника. И переделывать предписание Дракониса в лягушачью песенку тоже. Откуда мне знать?

— Ну да, этого никто не знает. Даже Мессир Аврелиус не знал.

— Думаешь, им не все едино?

Сидеть в подвальной камере было негде, разве что на полу, а он был усыпан гравием, грязным и холодным. Я попытался прижать колени к груди, чтобы согреться, но это отозвалось болью в ребрах.

Всякий раз, стоило мне пошевелиться, эти злосчастные оковы грохотали так, что я ощущал себя вьючным ослом либо цепным псом. Во всяком случае — не человеком.

Я слышал, как Нико двигался во мраке. Он ходил. Взад-вперед! От одной стены к другой.

— Ну свечу-то они могли нам дать! — сказал он, и голос его прозвучал хрипло и незнакомо. — Почему мы должны сидеть здесь во мраке и даже не видеть, где мы!

Я, по правде говоря, не понимал, какая тут разница. Мы сидели в голой, холодной подвальной камере под ратушей. Что там видеть? Но Нико — другое дело. Для него это было важно. И тут меня осенило: Нико не впервые заперт в острожной дыре. Я ведь хорошо это знал, только забыл. Впервые, когда Дина встретила Нико, он сидел в подвале в Дунарке, обвиненный в убийстве своего отца, своей невестки — жены старшего брата — и маленького племянника! Если бы Дина и мама в тот раз не помогли ему, палач отрубил бы Нико голову. И конечно, Нико трудно не думать об этом. Мрак в тюремном подвале Сагислока наверняка не отличался от темноты подвала в Дунарке.

Я пытался думать о другом, о том, что сказать ему, чтобы Нико стало легче. Я бы мог сказать: «Наверно, все уладится!» или что-то в этом роде, но как раз сейчас было нелегко притворяться, будто я сам верю в это.

Они пришли за нами. Я не знал, сколько прошло времени, следить за временем в темноте было немыслимо.

— Пошли! — резко приказал один из стражей.

Я с трудом поднялся. Это нелегко, когда руки скованы за спиной. Я бы долго возился, но страж схватил меня за руку и вытащил в проход. Я зажмурился; свет от окна в конце прохода ослеплял после этого мрака.

Они протащили нас двумя лестничными маршами выше, а затем в зал с высокими узкими окнами. На возвышении, поднятом на несколько локтей, сидели мужи в черных мантиях. Я не знал, были ли то Наставники или какие-то другие чиновники.

На полу перед мужами в черных мантиях стоял Мессир Аврелиус. Он не был в оковах, но ясно: и он призван к ответу.

— Сознается ли он, что использовал лжеучителя, к тому же еще обитателя Благотворительного Заведения, как наставника своей дочери? — спросил один из мужей, сидевших на возвышении.

— Да, мой господин Местер Судья, признаюсь! — ответил Мессир Аврелиус. — Но не со злым умыслом. Я ведь не подозревал…

— Незнание не есть извинение, Закон ясен, и долг гражданина — знать его. Только Местеру Наставнику, облеченному полномочиями Князя, позволено обучать наших детей.

Где-то в зале раздался шепот, и я обратил внимание, что на балконе, тянувшемся вдоль короткой стены зала, стояла целая толпа слушателей.

Местер Судья бросил проницательный взгляд вверх на балкон, и голоса смолкли. Потом он поднял судейский жезл — большой тяжелый предмет, украшенный вензелями и алыми шелковыми кистями, и огласил приговор:

— Мессир Аврелиус присуждается к пене в сто марок серебром. А его ребенка отправляют к Местерам Наставникам в Сагис-Крепость.

— Нет! — застонал Мессир Аврелиус. — Деньги — да. Я охотно заплачу их, но Мира…

Судья поднялся и строго поглядел сверху вниз на Мессира Аврелиуса.

— Обвинение может прозвучать как кощунство, как оскорбление княжеского имени, Мессир. Знает ли он, какова кара за это?

— Смерть. — Голос Мессира Аврелиуса был едва слышен.

— Именно! Ему должно одуматься, заплатить пеню и радоваться. Следующий обвиняемый!

— Мой господин, Местер Судья…

— Да?

Ясно, что Местера Судью не подобает прерывать.

— Двое в сером…

— О да! Шесть лет принудительных работ в Сагис-Крепости! Следующий!

Шесть лет! Шесть лет?

— Разве нам не позволят сказать?! — воскликнул я.

Ясное дело, нет!

Страж отвесил мне такой удар по затылку, что у меня почернело в глазах.

— Простите меня, господин Местер Судья! — извинился он. А мне прошипел: — Заткнись, пес ты этакий, а не то я тебе череп проломлю!

Вид у Местера Судьи был такой, будто он обнаружил у себя в тарелке какую-то гадость.

— Удалить их из зала! — велел он. — И нынче же вечером отослать в Крепость.

Страж крепко схватил меня за плечо, заставил повернуться кругом и подтолкнул в сторону двери.

И вот тут-то я увидел его, наверху, среди любопытствующих зрителей. Сецуан! Я был уверен: это он! Эти черные как смоль густые волосы и глаза, походившие на глаза Дины. Он стоял и смотрел на меня долгим взглядом. Но тут человек, сидевший перед ним, поднялся, и внезапно Сецуан исчез. Но он был там! Я был уверен в этом. И он хотел, чтобы я увидел его. «Сецуана видишь только тогда, когда он сам этого хочет».

Но зачем? Чтобы позлорадствовать? Чтобы я сошел с ума от страха: что он теперь сделает с Диной и другими, когда меня не будет в Сагислоке, чтобы защитить их?

Что ж, ему все удалось.

«Матушка! — подумал я. — Дина, Мелли и Роза! Стражи ведь не отошлют нас без прощания с вами».

Но они отослали!

Уже в тот самый вечер они вывели нас из подвала, посадили в лодку вместе с бедняжкой Мирой, и мы поплыли в Сагис-Крепость.

Трепать лен было тяжело, а тут еще и от пыли задыхаешься. Болели руки, спина, и вскоре я кашляла так же надрывно, как Мелли.

— Может, мы здесь последний день, — сказала в утешение нам мама. — Вот вернутся Нико и Давин с деньгами, и мы заберем свою хорошую одежду и уйдем отсюда.

Мне едва хватало сил ждать. День черепашьим шагом подвигался вперед.

Но в тот вечер за ужином ни Давин, ни Нико так и не появились.

— Где же они? — в тревоге спросила я.

— Быть может, семейство Аврелиус пригласило их отужинать, — ответила мама. — Отпраздновать…

Но по глазам я видела, что она тоже беспокоится.

У меня было желание в этот же вечер тайком прошмыгнуть в мужское отделение и хорошенько их поискать, но я не посмела.

Наверняка придется платить пеню, если тебя поймают, а это нам не по карману, из-за этого мы не сможем уйти из Заведения. Так что я всю ночь в полудреме пролежала на деревянных нарах, и мысли мои были полны тревоги, пока я не задремала.

Во время завтрака за столом по-прежнему не было ни Давина, ни Нико.

— Где же они? — шепнула я маме.

— Не знаю, — ответила она. — Придется спросить.

Мы пошли в контору — в тот дом, где в первый день нас внесли в списки на досках Заведения.

— Простите! — обратилась матушка к служителю. — Я не понимаю… Мой сын и мой племянник, мы не видели их после вчерашнего завтрака.

Он раздраженно посмотрел на нее, словно все это его не касалось. Глаза матери были опущены, но она решила получить ответ во что бы то ни стало.

Он вздохнул.

— Номера? — резко спросил он.

— Восемь — Е — десять и восемь — Е — одиннадцать.

Он сорвал доски 8 — Е со стены и, повернув, держал их так, чтобы мы не могли прочесть, что там написано.

Потом повесил доски на место и повернулся к нам с прохладной улыбкой.

— Они задержаны, — сообщил он. — Сожалею!

Голос его звучал не особо сочувственно!

— Задержаны? — спросила мама. — За что?

— За то, что выступали как лжеучителя и распространяли оскорбительное лжеучение, за то, что напали на княжеского чиновника и совершили грубое насилие над его персоной, за то, что оказали сопротивление при законном аресте.

— Что?

Мать застыла, словно парализованная, а когда я подкралась, чтобы взять ее руку, рука была будто ледяная.

— Их осудили на шесть лет, — удовлетворенно сообщил служитель. — На шесть лет в Сагис-Крепости.

Не успели мы вернуться в Заведение, как нас вызвали в контору. Тамошний служитель пристально оглядел нас.

— Некий господин спрашивал о вас, — сказал он. — Господин желает нанять вас на какую-то работу. Какую — он подробно не объяснил. Считаю своим долгом обратить ваше внимание на то, что Заведение не закрывает глаза на распутство и прочие бесстыдства.

Распутство? Мама? Я?

— Уверяю вас, Мессир, ни моя дочь, ни я и не мыслим ни о каком даже малейшем распутстве, — вымолвила мама с такой холодностью, которая сразу же должна была поставить его на место. Она не смотрела на него вовсе, но он, как видно, вспомнил, что случилось в последний раз, когда она глядела на него.

— Нет, нет! — быстро воскликнул он. — Естественно! Господин прислал экипаж!

Экипаж! Знатно!

— Кто это? — спросила мама.

— Господин не назвал никакого имени.

— По-твоему, это уже Мессир Аврелиус? — шепнула я матери.

— Будем надеяться!

То был красивый экипаж, запряженный двумя чалыми лошадьми, немного напоминавшими Шелковую. Кучер учтиво подал маме руку и помог ей подняться в экипаж, а затем помог и мне.

— Служишь у Мессира Аврелиуса? — спросила я.

— Я — кучер наемный, — ответил он. — Кто платит мне, тому я и служу.

Он вежливо отвесил легкий поклон маме, затворил дверцу экипажа и взобрался на облучок. Экипаж рванулся и покатил.

— Мне бы спросить у него, куда мы едем, — сказала я.

— Не знаю, кто вообще заинтересовался нами и не пожалел денег на экипаж, — произнесла мама. — Верно, этому человеку надо избавиться от угрызений нечистой совести.

Но когда экипаж остановился, это было не у дома на Серебряной улице. Кучер открыл нам дверцу, но я не узнавала окрестности.

— Где мы? — беспокойно спросил я.

— Это постоялый двор «Золотой Лебедь», — ответил он. — Желает ли мадмуазель пройти? Мессир заказал обед для своих гостей.

Постоялый двор! Это немного успокоило меня. Мессир Аврелиус, вероятно, не осмелился встретиться с нами в доме на Серебряной улице, где блеклый взгляд Маркуса следил за всем происходящим.

Мы пошли за кучером в красивое, выкрашенное в красный цвет строение. Там повсюду висели лампы, а служители в синих жилетах и белых рубашках в сумерках зажигали лампы. Полы были темного дерева, почти черного, и такие блестящие, что можно смотреться в них, как в зеркало. Некоторые состоятельные граждане Сагислока уже сидели за накрытыми белыми скатертями столами и наслаждались чем-то, что походило на изысканный обед с птицей, салатами, виноградом и вином.

— Гости Мессира! — оповестил кучер одного из тех, что в синих жилетах.

— О да! — ответил синежилетный. — Пожалуйте сюда, мадам, мадмуазель! Мессир полагал, что приятней всего вкушать обед в оранжерее, поскольку вечер-то теплый.

Он вывел нас на противоположную сторону дома и на мощенный камнем двор, где яблоневые, грушевые и персиковые деревья стояли ровными рядами, словно колонны в церкви. Мягкий свет лился из оранжереи в самом отдаленном конце, сияя над каменными плитами и деревьями.

Зрелище было сказочным. Стеклянный дом! Будто маленький хрустальный дворец. Сколько стекол! Даже крыша почти вся из стекла. Я ужасно боялась крикнуть или чихнуть или сделать какие-нибудь неосторожные движения. Что если все разлетится вдребезги?

Высокие двери стеклянного дома, выходившие в яблоневый сад, были распахнуты, а среди лимонных деревьев, финиковых пальм и виноградных лоз стоял накрытый стол. Серебряный шандал со множеством свечей разливал море света, а молоденькая девушка в накрахмаленном белом фартуке уже готовилась подавать первое блюдо.

— Извольте садиться! — пригласил служитель в синем жилете и придвинул стул матери, а потом мне. Никто со мной прежде не обходился так услужливо, на самом деле, никто и никогда…

Я восседала на белом стуле с синим бархатным сиденьем. Передо мной на тарелке лежал рыбный рулет, тонувший в маленьком озерце оранжевого соуса. Сверху он был украшен тонкими полосками тертой апельсиновой корочки…

А я не могла не думать о Мелли и Розе, которые как раз в этот миг ели на ужин ячменную кашу или вареную чечевицу с салом, если им повезло.

Служитель и девица ушли. Третий стул по-прежнему пустовал. Где же Мессир Аврелиус?

— Роскошные обеды и серебряные канделябры, — пробормотала матушка, глядя на рыбу. — Все это очень хорошо. Но я бы предпочла получить деньги, откупиться от этого Заведения и поглядеть, что можно сделать для Давина и Нико.

— Ты слишком низко летаешь, Мелуссина! — произнес чей-то голос. — Ты наверняка могла бы получить и то и другое.

Мама вскочила, да так резко, что стул опрокинулся.

— Ты! — прошептала она. — Мне бы следовало догадаться!

Сецуан вышел из теней яблоневого сада, да так неслышно, что казалось, будто он скользил, а не шел.

— Не хочешь ли присесть? — спросил он. — Я могу помочь тебе, Мелуссина, ты ведь знаешь, что это в моих силах.

— А что взамен? — горько спросила мать. — Ты ведь ничего не делаешь даром. И этому есть цена.

Сецуан замешкался.

— Все же садись! — вкрадчиво пригласил он. — Когда ты ела в последний раз? У тебя наверняка целый день маковой росинки во рту не было. Обещаю: обед — дар, которым вы можете насладиться безвозмездно.

Свет блестел на его короткой алой шелковой куртке и на серьге в виде змейки. Мать не спускала с него глаз, и даже если он не встречался с ней взглядом, было ясно видно, что он ее не боится.

— А теперь садись, — повторил он, протянув руку к тарелкам с рыбой.

Мне уже нисколечко не хотелось есть. И я не поверила собственным глазам, когда мать медленно кивнула.

— Хорошо! — сказала она. — Давайте, по крайней мере, вместе поедим. И поговорим о том, что мы можем сделать друг для друга.

Она расправила складки своего одолженного зеленого платья и подождала, покуда Сецуан не поднял упавший стул и не поставил его на место.

— Вина? — спросил он.

Она кивнула:

— Да, спасибо!

Он вытащил хрустальную пробку из кувшина и налил золотистое вино в один из грех стаканов перед маминой тарелкой. Наливая вино, он стоял за ее стулом, как это делают прислужники. Я невольно заметила, какие у него красивые руки, с длинными прямыми, гибкими пальцами. Руки человека, играющего на флейте.

— Дина?

Он протянул мне кувшин.

— Немного, — сказала матушка. — Выпьешь с водой, Дина!

Я послушно налила в вино воду. Мои руки чуть-чуть дрожали. Я не понимала, почему мы здесь сидим и притворяемся, будто мы все трое добрые друзья. Неужто он внезапно стал другим и подобрел? Неужто мы ошиблись, убегая от этого человека сломя голову?

Мама стала есть рыбу, словно все так и полагалось. «Я могу помочь тебе», — сказал он. Не потому ли мы по-прежнему сидим здесь? Из-за того, что матушка надеется так или иначе купить его помощь? Но что случилось, чем мы владеем, что могло бы заинтересовать его? Его, у кого хватает денег жить и кормиться на дорогущем постоялом дворе?

— Я был в зале Суда, когда Давину и юному княжескому сыну вынесли приговор, — сказал Сецуан, взяв кусочек рыбы. — Суд был весьма скорым.

— Княжескому сыну? — переспросила, приподняв бровь, матушка.

— О да! Я прекрасно знаю, кто в самом деле «двоюродный брат» — кузен Нико.

Он улыбнулся: ни следа торжества или презрения! Улыбнулся мило и тепло, будто меж нами обнаружилась общая чудесная тайна.

«Не рассчитывай на него! — приказала я себе. — Вспомни, кто он!»

Но как это было трудно, когда он вот так сидел здесь и улыбался, и бесстрашно встречался со мной взглядом. «Ведь так делает и Дракан!» — самой себе сказала я. Но Сецуан не очень-то походил на Дракана. Он скорее походил на меня: эти черные волосы, эти зеленые глаза! Ну просто вылитая я!

Мама отложила вилку в сторону.

— Ладно! Тебе известно, кто такой Нико! Будет ли также стоить сколько-нибудь, чтобы заставить тебя сохранить эту тайну? — спросила она, и голос ее звучал так же твердо, как голос какого-нибудь торгаша.

— Почему тебе вечно кажется, будто я собираюсь причинить тебе зло? — спросил Сецуан.

— Горький опыт научил меня этому…

— Мелуссина, я никогда не принуждал тебя… Я никогда не вредил тебе. Я никогда не желал ничего другого, кроме как…

Он замешкался, словно испугался того, что она сделает.

— Ничего другого, кроме как любить тебя, — наконец выговорил он.

Я и предположить не могла, что творилось в голове матери. Она сидела совершенно спокойно, не меняя выражения лица.

— А твоя мать? — спросила она. — Твои родичи? Они что, тоже хотели лишь любить меня?

Он опустил глаза, не в силах глядеть на нее.

— Моя мать умерла, — вымолвил он, вертя меж пальцами свой стакан, так что вино наконец перелилось через край, устроив небольшой водоворот. — Ныне старейшина нашего рода — моя тетка. Я знал… я знаю, род мой совершал такое, что тебе простить трудно. Такое, что немногие люди захотят понять. Но я теперь здесь, с тобой, а не с ними. Это тебе о чем-то говорит?

Я была просто ошеломлена, увидев вдруг, как крупные прозрачные слезы льются по щекам матери.

— Вы так подло искусны, — сказала она, и в голосе ее слышались не слезы, а лишь гнев, схожий с горной лавиной, такой ужасающий и безмерный, что все остальное было сметено. — Вы умеете выдавать день за ночь, а Зло за Добро. Ты никогда не хотел полюбить меня. Твоя мать отослала тебя ко мне так, как отсылают жеребца к кобыле, потому что ей пришло в голову, будто потомство наше может быть не совсем обычным. Ты можешь отрицать это, глядя мне в глаза?

Мелкие круговые движения стакана прекратились. Какой-то миг он сидел тихо. Свет искрился на гранях его серьги со змейкой.

Потом он прошептал:

— Нет, не могу. Дитя, обладающее Даром Змеи и силами Пробуждающей Совесть… то было слишком большим соблазном. Однако я не могу сказать, что никогда не любил тебя.

— Не лги мне! Не начинай опять, Сецуан!

— Я не лгу!

И прежде чем снова опустить взгляд, он поднял голову и какой-то миг, краткий и тяжелый, смотрел ей в глаза.

Это потрясло ее.

— Дина! — молвила она. — Пойди… пойди и… принеси нам еще немного вина.

Я продолжала сидеть.

— Мы можем позвать лакея, — ответила я. Мне не хотелось оставлять ее с ним наедине, ни в коем случае.

Как угодно, только не такой, какой была она сейчас — со следами слез на щеках и руками, которые никак не могла успокоить.

Мама глянула прямо на меня.

— Пойди! — велела она.

Я неохотно поднялась. Нелегко перечить матери, обладающей силами Пробуждающей Совесть. Порой это просто невозможно. Я взяла кувшин и вышла из-за стола. Но, отойдя довольно далеко и оказавшись в тесном сумраке теней фруктового сада, где мама не могла увидеть меня, я остановилась.

Матушка подождала, пока я, по ее расчету, оказалась на таком расстоянии, что не могла ничего услышать. Стремительным движением отерла она со щек слезы и выпила последний глоток вина, еще оставшийся в стакане.

— Ну ладно! — твердым и каким-то чужим голосом произнесла она. — Поговорим о ценах.

— Мелуссина…

— Нет! — отрезала она. — Никаких красивых слов! Никаких пробудившихся мечтаний! Никакой лжи! Что ты предлагаешь, как ты можешь нам помочь?

— Дать деньги, которые тебе нужны, ту помощь, что может вызволить твоего сына и юного Никодемуса Равна из Сагис-Крепости.

— А ты уверен, что это тебе по силам?

Он пожал плечами.

— Ни в чем нельзя быть уверенным в этом мире. Однако Дар Змеи — большое подспорье, не так ли? Кто сможет пройти незамеченным мимо караульных на крепостной стене? Кто сможет заставить стража подземелья видеть сладкие сны, пока его ключи внезапно исчезают? Пробуждающая Совесть не сможет, Мелуссина! А чернокнижник сможет!

Моя мать медленно кивнула.

«Вот почему, — подумала я. — Поэтому она не выскочила нулей из-за стола в тот же миг, как услышала голос Сецуана Нам нужна помощь, а он может помочь. А чтобы спасти Давина, она готова заключить сделку с самим дьяволом».

— А цена? — спросила она.

— Ты уверена, что она существует?

— Да! И я хочу знать, что ты желаешь получить взамен, прежде чем мы двинемся хотя бы на шаг вперед.

— А что ты думала предложить?

— Не играй со мной!

— Я этого не делаю вообще. Назови свою цену, если ты так уверена, что помощь моя покупается и продается.

Мать встала. Она снова взволнованно расправила складки бледно-зеленого платья так, будто хотела вытереть ладони.

— У Дины нет Дара Змеи, — молвила она.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты едва ли пыталась выращивать этот Дар. Если я правильно тебя понимаю.

— Поверь мне! У нее этого нет! — Голос матушки был тверд и напряжен, словно натянутый лук. — Но я по-прежнему достаточно молода, чтобы родить еще одно дитя. Дитя, которое достанется твоему роду.

Я чуть не выронила кувшин. Она… она… не может этого сделать! Тут же своим внутренним ухом я услышала предупреждение служителя о том, что Заведение не потерпит «распутства и бесстыдства». А то, что моя мать как раз предложила, было самым наираспутнейшим из всего, что я когда-либо слышала! Это куда хуже, чем обыкновенное распутство, когда женщина просто продает себя. У меня на глазах матушка предлагала продать нерожденное дитя.

Какой-то миг казалось, будто ей удалось ошеломить самого Сецуана. Но вот он поднялся из-за стола, подошел и встал перед ней.

Он обхватил руками ее лицо, примерно так же, как сделал это со мной сотню лет тому назад в тот день, когда я впервые увидела его в ярмарочной суете. И я знала, что мама закрыла глаза. Она могла одним взглядом отослать его назад, она могла сделать так, чтоб он не смел прикоснуться к ней. Но она этого не сделала.

Я подняла кувшин. Что если бросить его изо всех сил прямо в огромные стекла теплицы? Я уже видела это: стекло треснуло и разбилось, и осколки сыпались, будто ливень льдинок, на лимонные деревья, на белую скатерть, на Сецуана и мою мать…

Он поцеловал ее, а потом улыбнулся, и улыбка его была легка и мягка, как бархат.

— О, Мелуссина! — нежно произнес он. — Какая же ты все-таки неумелая лгунья!

Она отступила на шаг, вырвавшись из его рук.

— Что ты имеешь в виду?

— Скажем, что из всей этой истории получится дитя. Неужто ты и вправду хочешь заставить меня поверить, будто ты его отдашь?

Мама замешкалась.

— Разве не это я обещала тебе? — спросила она.

Но даже я услышала, что она и не думала этого делать. Я снова опустила кувшин.

Он покачал головой.

— Спасибо за щедрый посул, — поблагодарил он. — Но я помню, как было в последний раз. Я бы не поверил, что женщина на сносях может преодолеть столько сотен миль так быстро. Видно, решимость несла тебя как на крыльях.

Она отодвинулась от него еще на шаг.

Внезапно мне показалось, что она скорее испугана, нежели сердита.

— Чего же ты тогда хочешь? — спросила она.

— Время!

— Время?

Он кивнул:

— Время вместе с Диной. Время узнать ее.

— Время вызнать, есть ли у нее Дар Змеи, ты это имеешь в виду!

— Нет! — ответил он. — Не только это.

Отвернувшись от нее, он снова подошел к столу и глотнул из своего стакана.

— Она — единственная, — продолжил он. — Единственное дитя, которое у меня есть!

— Ну да! — презрительно произнесла мама. — Неужто ты хочешь заставить меня поверить, что я была у тебя одна-единственная? Тогда твоя мать и вправду остановилась на этом. Я скорее поверила бы, что она — раз! — и раздобыла тебе еще трех, четырех других… племенных кобыл.

Он запустил пальцы в волосы надо лбом. И показался вдруг чуть меньше ростом и более усталым. Обыкновенным, что ли?

— Были и другие, — как-то неожиданно кротко признался он. — Но я, как выяснилось, не особо плодовит.

— Какое разочарование! Для твоей матери!

— А ты не можешь не вспоминать ее на каждом слове? Она умерла! Пусть же покоится в мире. Послушай-ка теперь, Мелуссина. Ведь это не так уж удивительно… То, что отец хочет как следует познакомиться с дочерью.

Мама медленно покачала головой.

— Нет! — сказала она. — Дину ты не получишь!

Голос ее был непоколебим, как утес.

— Неужто ты и в самом деле откажешь мне в нескольких днях с Диной? Даже если это может стоить жизни твоему сыну?

— Мы справимся сами! — твердо ответила мать. — Мы всегда справлялись.

Внезапно что-то коснулось моей руки.

— Извините, могу я подавать…

Я испуганно обернулась. Кувшин выскользнул у меня из рук, и даже если б я пыталась поймать его, было слишком поздно. Крах! Дзинь! Звон раскатился громко, словно удар молнии, и осколки стекла разлетелись во все стороны. Девица в белом фартуке ошеломленно зажала руками рот. Мама и Сецуан — оба смотрели на нас. И я знала, что им известно! Я слышала все…

— Не пора ли подавать главное блюдо, гвоздь обеда? — спросила девица.

— Нет! — ответила мать. — Нам больше не надо! Идем, Дина!

В тот вечер матушка долго не засыпала. Я знала это, потому что и сама бодрствовала в ожидании. Она то и дело поворачивалась с боку на бок, да так, что нары скрипели. Но наконец все стихло, и, когда я осторожно свесила голову через край своей постели и поглядела на ее нары, она лежала, натянув перинку под подбородок, и спала.

Как раз сейчас было бы кстати умение передвигаться бесшумно, подобно Сецуану. Скользнуть с места, как змея, а не спускаться с нар медленно и осторожно, дюйм за дюймом, и ступать по скрипучим половицам.

Само собой, в переполненной горнице было темно, но ставни открыты, чтобы дать нам хотя бы немного воздуха. За окном висел в небесах летний месяц, гигантский и золотисто-желтый. Свет его, падая через окно, освещал то руку, то ногу, то складку перины и все то, что в ту минуту вообще высовывалось из коек. Мне не понадобилось одеваться. Заведение не тратилось на ночное белье, так что спали там в сером или вообще голышом. Я зашнуровала только лиф платья и шмыгнула к двери.

— Дина?

Я вздрогнула. Материнский голос был невнятный и сонный, она не совсем проснулась.

— Мне надо только по маленькому, — прошептала я.

Она ничего больше не сказала. Думаю, она заснула.

Я отворила дверь и прокралась на галерею.

Караульного у ворот Заведения не было, и если даже двое надзирателей совершали время от времени обход, то наверняка только для того, чтобы кто-нибудь не прокрался в кухню — тайком заморить червячка. От них было нетрудно спрятаться за конторой, переждать, а потом выбраться в спящий город.

Улицы были пустынны. Золотисто-бледный свет месяца падал, озаряя булыжник мостовой, темный и блестящий от ночной сырости. Идти посреди мостовой было бы слишком неосторожно, так что я держалась в тени стен домов.

Эта ночная прогулка была мне совсем не в радость. Судороги то сводили живот и грудь, то отпускали, и накатывала такая слабость, что казалось, будто я не смогу хорошенько вздохнуть. Это напоминало тот случай, когда я влезла чуть ли не на вершину дерева у пруда и не решалась спрыгнуть оттуда. И теперь я чувствовала себя так, что была бы готова слезть, если все, что я делала сейчас, не было бы ради Давина. «А ты молодец! — крикнул он тогда. — Давай прыгай, Дина!»[11]

И я спрыгнула так, что у меня защемило в животе и засвистело в ушах. Потом он ужасно гордился мной и хвастался старшему Мельникову сыну[12]. Но тем «прыжком», что я вот-вот совершу сейчас, никто не стал бы гордиться. Уж, во всяком случае, не матушка. Она была бы вне себя, если бы узнала, куда я собралась.

Постоялый двор «Золотой Лебедь» находился на противоположном конце города, далеко от Заведения, и все же можно было не выходить за городские стены. Я постаралась приметить дорогу, когда возвращалась в Заведение вместе с матерью.

Но когда я добралась до постоялого двора, там было уже темно и все заперто, как и повсюду в городе. Солидные ворота закрывали путь на двор, а я стояла и растерянно глядела на них. Я ведь представляла себе, что Сецуан будет стоять тут в ожидании и примет меня… Но, само собой, его там не было.

Я осторожно постучала в ворота. Никакого ответа, даже когда я постучала немного громче.

— Эй! — попробовала крикнуть я. — Можно войти?

Но в ответ лишь тишина. Похоже, там, за красивыми, выкрашенными в белый цвет ставнями все спали. Я направилась вдоль стен, чтобы поглядеть, нельзя ли войти где-нибудь в другом месте.

И такое место каким-то образом нашлось. Высокий каштан рос как раз у самой стены, окружавшей фруктовый сад. И я взобралась на него не как белка или Давин, но было уж рукой подать до самой высокой большой ветки, по которой можно перебраться через стену в сад.

То было древнее дерево, все в трещинах и узлах в тех местах, где некогда были отломаны ветки. Я попросту соскользнула вниз, отделавшись небольшой царапиной и ссадиной на руке. Но все же мне удалось перекинуть ногу через ветку и двинуться вверх, так что в конце концов я заглянула по другую сторону стены.

Там была теплица, где мы обедали. Теперь там было темно и тихо, но стол все еще стоял, и я могла различить белую скатерть посреди этого мрака. Казалось, я вновь слышу гневное обвинение, брошенное Сецуану Пробуждающей Совесть: «Твоя мать отослала тебя ко мне, как отсылают жеребца к кобыле, потому что ей пришло в голову обзавестись замечательным потомством». Потомство — это я. Может, и Сецуан думал так обо мне?

Ветка задрожала подо мной. Сначала я лишь уцепилась за нее покрепче, решив, что это порыв ветра. Но ветка задрожала вновь, и тут я поняла, что это не ветер.

Кто-то лез на дерево.

Я обернулась, чтобы посмотреть. Но даже если я почувствовала, что ветка, словно живое существо, дрожит подо мной, я не могла отчетливо различить чей-либо облик там, за моей спиной в кроне каштана. Одни лишь листья да темные и… Не мелькнуло ли там все же нечто блестящее: глаза, зубы или, быть может… быть может, клинок? Да, там кто-то был.

Я сидела тихо, как мышка. Хотя было бы лучше убраться отсюда, слезть на стену, а оттуда вниз, на землю. Но казалось, что руки и ноги мои замерзли, превратились в лед. Быть может, он меня не видел. Быть может, ему захотелось просто вскарабкаться на это дерево…

Бах! Что-то сильно ударило меня меж лопаток, и я чуть не выпустила из рук ветку. Я в ужасе оглянулась. Откуда этот удар?

Бах!

Снова удар! Еще один, прямо в предплечье, да так, что рука отнялась… Я утратила равновесие, метнулась и лихорадочно ухватилась руками и ногами за ветку так, что в конце концов повисла под ней.

И тут я увидала его… Надо мной, на ветке чуть повыше. То был лишь краткий миг, чтобы мельком увидеть: черные волосы, белое лицо, красная рубашка… Но вот он снова взмахнул своей грозной палицей, и снова досталось моим рукам. Жгучая боль… Пальцы скользнули, и я не в силах была удержать ветку. На миг я повисла, болтаясь головой вниз, словно летучая мышь, но потом даже ноги мои не могли удержаться, и я, точно камень, упала сквозь стеклянную крышу на стол, который треснул подо мною. Вокруг меня, дребезжа, полетели на пол осколки стекла, издавая какой-то диковинный тонкий звук, словно ледяные сосульки ударяются о брусчатку. Я лежала совсем тихо, не в силах видеть, не в силах шевельнуться, не в силах перевести дух. В первые минуты у меня даже ничего не болело.

Осколки стекла звенели и хрустели. А он направлялся ко мне… Я заметила это, хотя очень многое другое не замечала вовсе. Что-то коснулось моей лодыжки, думается — носок сапога. И тут вдруг вступила боль, не прямо в ногу или в какое-то другое место, а просто повсюду. Я заскулила!

— Мои сны, — прошептал чей-то голос. — Мои! Ты не смеешь отнимать их.

Я не понимала, что он имел в виду, но в голосе его слышалось столько ненависти и безумного гнева, что меня охватила паника. В висках застучало. Прочь отсюда! Я должна убраться прочь. Он желает мне зла, я это слышала. Я попыталась приподняться и сесть, но руки не слушались меня, от них не было толку.

Холодные костлявые пальцы коснулись моей шеи.

Но тут внезапно раздался совсем другой шум, послышались голоса, шаги. Я увидела свет, какой-то полыхающий свет под яблонями.

— Кто там? — воскликнул властный голос.

Сдавивший мне горло зашипел, будто кот, у которого отнимают мышь. Его пальцы на миг впились мне в шею. Но потом он разжал их, и какое-то время я слышала звенящие звуки его шагов, прежде чем он исчез во мраке. «Мне тоже следовало бы исчезнуть, — подумала я. — Они не очень-то обрадуются, когда увидят, что случилось с их теплицей».

Мне удалось приподняться и сесть, а затем встать на колени. Однако же дальше я не продвинулась, потому что внезапно в дверях оранжереи возник огромный толстый седобородый человек в ночной рубашке и с голыми ногами. Он держал в одной руке сковородку, а в другой — подсвечник.

Он стоял, разинув рот, и глядел на весь этот разор.

— Святая Магда! — воскликнул он.

Другой человек, стройнее и моложе, вынырнул из-за его спины.

— Что случилось?

— Эта чертовка расколотила теплицу вдребезги, — ответил толстяк, переступая через осколки.

Отшвырнув сковородку, он схватил меня за руку и поставил на ноги.

— Иди сюда, разбойница ты эдакая!.. Получишь так, что мало не покажется!

— Я не виновата!.. — попыталась сказать я, но он не слушал. Он отвесил мне такую пощечину, что моя и без того сбитая с толку голова закружилась еще сильнее.

— Она истекает кровью, — сказал молодой. — Должно быть, порезалась!

— Так ей и надо! Мало ей, воровке.

По правде говоря, только тут я обнаружила, что кровь стекала мне на руку. Где же рана? Где-то сзади, около плеча.

— Я не воровка… — пробормотала я.

— Разве? — спросил толстяк. — Тогда мы очень извиняемся, мадмуазель. У вас, несомненно, были свои причины перелезать через чужие стены посреди ночи и разбивать стекла в их теплицах!

— Да, но я…

— А свои извинения, девчонка, припрячь для Местера Судьи! Адриан, запри ее в погребе с припасами. Завтра ранним утром ею займется городская караульная служба!

— Нет! Мне нужно…

— Тебе нужно послушно следовать за Адрианом. Тебе еще подфартило, что я не огрел тебя как следует! — Он угрюмо оглядел остатки великолепной оранжереи.

Адриан взял меня за другую руку, ту, что не кровоточила.

— Идем! — приказал он. — Лучше не поднимать суматохи! И не перечить!

Его хватка была значительно мягче, чем у толстяка, а последние слова прозвучали скорее как доброжелательный совет, нежели как угроза.

И тогда я услышала звуки флейты. Слабые-слабые, какая-то нежная успокаивающая музыка.

И тут они замерли, как два пса, услыхавшие, что их хозяин играет на флейте где-то вдали. Но вот музыка прекратилась, и Сецуан скользящими шагами, бесшумно вынырнул из мрака. На нем был длинный синий плащ.

Длинный синий плащ.

Я лишь на какой-то краткий миг увидела того, кто напал на меня, но я подумала…

Я прижала свободную руку к виску. Это было похоже на Сецуана. Но когда я увидела его сейчас… Нет! Это не Сецуан избивал меня палкой. Но кто ж тогда?

— Я могу помочь? — учтиво и тихо спросил он.

Адриан отпустил мою руку. Седобородый толстяк стоял с подсвечником в руке, выставив его перед собой как щит, но внезапно он переменился и залебезил.

— Мы нарушили ваш сон, Мессир? — спросил он. — Сожалею! Это была лишь воровка…

Сецуан затаенно улыбнулся.

— Никакая это не воровка! Это моя дочь!

— О! — воскликнул седобородый с таким видом, будто воровка, которую он поймал, вдруг оказалась переодетой принцессой. — Вон оно как! Мы очень извиняемся! — Он просто ошалел.

— Разумеется, я возмещу ущерб! — заверил Сецуан.

— Само собой! — пробормотал седобородый. — Спасибо, Мессир. Да, но… Я могу быть чем-то полезен Мессиру и юной фрекен?

— Принеси мне немного теплой воды.

— Будет сделано! Сюда или?..

— В покои!

— Да! Само собой. Адриан, возьми подсвечник и проводи Мессира и мадмуазель наверх в их покои.

— Дай мне подсвечник! — велел Сецуан. — Мы сами найдем дорогу наверх!

Адриан и толстяк попятились — каждый с кротким поклоном. Сецуан постоял немного, разглядывая меня при свете восковой свечи.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он. — Но почему не войти через парадную дверь?

Мы покинули Сагислок пешком.

— Почему мы не плывем на лодке?

Сецуан покачал головой.

— В море плавают чудовища, — сказал он, и я хорошенько не поняла, хочет он, чтоб я ему поверила, или нет.

— Это было бы куда быстрее, — настаивала я.

Он остановился и поглядел на меня с худо скрытым раздражением.

— Ты что, собираешься противоречить мне всю дорогу до Сагис-Крепости? В таком случае путь наш, мадмуазель, станет весьма долгим.

«Все равно он наверняка будет таким», — подумала я. Даже о лошадях он не позаботился. Только маленький серый ослик нес нашу поклажу. Да, еще он приобрел блузу и платье для меня, так что я больше не походила на девчонку из Заведения. Почему он хотя бы не купил мула, чтобы нам ехать верхом. Денег у него, пожалуй, хватило бы.

Он тянет время, решила я. Он хотел бы, чтобы наш поход затянулся, тогда бы он «узнал меня» получше. Но ему не удастся сделать из меня чернокнижницу! Даже если поход в Сагис-Крепость отнимет оставшуюся часть года. Я пнула ногой камень, так что он слетел с дороги. Ослик прядал ушами и фыркал. Сецуан послал мне еще один раздраженный взгляд, но не вымолвил ни слова.

Дорога поначалу шла берегом моря. Внизу в зарослях тростника бродили фигуры в сером и резали тростник, как Нико и Давин в самые первые дни. «Если б в море и вправду водились чудовища, этих работников они уже сожрали бы, — подумала я. — Быть может, я попривыкну к тому, что половина слов Сецуана — вранье». Только вот поди отличи вранье от правды…

Мы молча прошли большую часть времени до полудня. У меня болела голова, ныло плечо, и я думала то о маме, то о Нико с Давином. Солнце пекло, дорожная пыль ела глаза, а когда налетел морской бриз, он принес с собой множество мелких дурацких насекомых, которые кусали и жалили или же роились так густо, что, вдыхая, можно было втянуть их в нос. Время от времени мимо, громыхая, проезжали повозки, запряженные волами или лошадьми. Однако дураков вроде нас, которые странствовали бы пешком в такую жару, мы встречали нечасто.

Вскоре после полудня мы пришли в небольшой городок, немногим больше обычного селения, но все же там был постоялый двор. А у меня так пересохло горло и голова была такая тяжелая, что я радовалась передышке, даже если она задерживала нас.

Не знаю, почему Сецуан вел себя так. На проселочной дороге люди проезжали мимо, не удостаивая нас взглядом. Но когда мы забрели на пыльную маленькую торговую площадь перед постоялым двором, он за два-три шага от него стал на голову выше и куда важнее с виду. Когда же он властным голосом позвал конюха, тот прибежал, чтобы заняться осликом, прибежал так, словно его ждал экипаж, украшенный перьями, обитый серебром и с гербом на дверце. Когда служители на постоялом дворе «Золотой Лебедь» стояли навытяжку перед Сецуаном и заискивали так, словно он был самим князем, я думала, это потому, что они знали: у него есть деньги, хотя он не всегда выглядел богачом. Но откуда было знать здешнему конюху задолго до того, как Сецуан сунул руку в кошель, есть ли у него там деньги? У тех, кто приходит пешком с вьючным осликом, редко бывает золото в избытке.

Это продолжалось, когда мы вошли в харчевню. Почтительно кланяясь, появился хозяин и извинился, что его «etablissement»[14] может предложить только одно легкое блюдо на обед — простую тушеную телятину. Но если у Мессира есть время, для него охотно заколют пару голубей или молодого петушка.

— Нет, благодарю! — отказался Сецуан. — Телятина — это замечательно! И распорядитесь подать кувшин вина и кувшин воды.

На столе появилась тушеная телятина, и я поела, хотя головная боль не позволяла разыграться аппетиту. Я всласть напилась, и это помогло. А может, дело в воде с вином?

— Не знаешь, насколько хороша здешняя вода, — сказал Сецуан. — И нет ничего противней детей, которых тошнит.

Я подумала, что тошнота у взрослых не лучше! Но я послушно пила, хотя вино придавало воде кисло-сладкий бродильный вкус.

— Вкусно? — осторожно спросил хозяин; он по-прежнему держался так, словно изнемогал от желания заколоть для нас петушка.

— Великолепно! — похвалил Сецуан. — Мой добрый хозяин, я и вправду думаю, будто это лучшая тушеная телятина, какую я едал на своем веку. Вы можете гордиться своим постоялым двором и своей кухней.

Румянец восторга разлился по лицу хозяина от заросшего редкой бороденкой подбородка до его лысых висков.

— Вы, Мессир, чрезмерно любезны! — сказал он, отвесив глубокий поклон. — Не соблаговолите ли принять на десерт небольшой миндальный пирог?

Да, Сецуан знал, как надо обходиться с людьми, но самое примечательное случилось, когда мы собрались уходить. Сецуан протянул хозяину простую монету. Я была твердо уверена в том, что она медная, а одним медным скиллингом не расплатишься за две тарелки телятины, воду, вино, корм для ослика и так далее. Однако же хозяин вел себя так, словно получил золотой. Его лицо просияло, он кланялся, расшаркивался и желал господам приятного путешествия. Конюху вообще ничего не досталось кроме нескольких хвалебных слов, но и он тоже улыбался, и кланялся, и желал нам всего хорошего.

Когда постоялый двор остался позади, я набралась храбрости.

— А этот медный скиллинг…

— Что с ним? — спросил Сецуан.

— Хозяин, он-то думал, что монета золотая, разве не так?

— Возможно.

— Да, но тогда выходит, ты надул его!

— Он был недоволен?

— Нет, но… Но ведь все равно его надули. Что если он теперь это увидит?

— Не увидит. Он будет помнить, что принимал важного господина, хвалившего стол и расплатившегося по-княжески. Он будет вспоминать это с радостью и хвастаться своим соседям. Это, пожалуй, тоже своего рода плата.

— Но этим его семья сыта не будет!

— Брюха они, пожалуй, не набьют. Но радость тоже чего-нибудь да стоит. Сердце хозяина постоялого двора как раз сыто до краев. А после того как я рассчитался с Заведением, мы совсем не богачи. Говорю это, чтобы ты знала.

Может быть, поэтому он и не нанял лодку? И поэтому у нас не было лошадей? И он явно не так богат, как думала я. Или же он снова лгал мне, а на самом деле набит золотом, как сам Князь Артос?.. Что тут думать?

— Ты надул его! — упорно повторяла я.

Маме наверняка показалось бы, что ему должно быть стыдно. Но не похоже, чтобы его мучила совесть. Лишь немного времени спустя он задумчиво сказал:

— Во всяком случае, я не дал ему заколоть петушка!

Да! Так он и сказал.

Вот чего мне не хватало, так опасаться Сецуана. Меня и без того одолевали мысли о таинственном существе, которое нас преследовало.

До конца дня я держалась рядом с Сецуаном, шагала, косясь на горный склон над нами или в тревоге оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть, не крадется ли кто-нибудь за нами. Когда несколько куропаток вылетели из кустов дрока[15] нам под ноги, я сама шарахнулась, подпрыгнув, как испуганный жеребенок.

Плечо у меня снова болело, да к тому же земля и пыль набились везде и всюду — в уши, в нос, в волосы, даже в пупок.

Наверное, мне не по силам бояться двух напастей разом. Во всяком случае, я понемногу начала радоваться тому, что Сецуан был со мной. Когда он шел рядом — рослый, заметный, живой от головы до пят, в нем не было и тени того ужаса, который он вселил в меня, когда был невидимой угрозой, голосом в тумане, таинственной и жуткой личностью, разговаривавшей со мной загадочными словами, то скрытыми в яйцах, то начертанными на глиняных досках. Теперь я дошла до того, что начала думать, будто он беспокоится за меня и позаботится о том, чтобы со мной не случилось беды.

Но потом я опомнилась.

А что если ему и хотелось, чтобы я так думала? «Никогда не полагайся на него», — говорила мама. И, быть может, кого-то, кто крался за нами по пятам, вовсе не было. Ведь камнепад мог и сам по себе обрушиться на нас. А может быть, Сецуан сам обрушил лавину. Он мог столкнуть камень или обломок скалы, когда, как он говорил, ходил за водой, или устроить нечто в этом же роде. А возня и шорох подле сарая — это мог быть кто угодно или что угодно.

Хотя человек на дереве… То был не Сецуан! Или все-таки он? Поначалу, увидев мельком черные волосы и красную рубашку, я думала так. Быть может, я была права.

Тогда у него было время сменить красную рубашку на синий плащ и сделать вид, будто шум разбудил его. А еще наш пес Страшила! И медянка! Кто другой, кроме Сецуана, знал, что я пройду по той тропке в то самое время? Ведь это с ним я должна была встретиться.

От стольких мыслей можно было голову потерять. Не сводя глаз со спины Сецуана, я мечтала заглянуть в его душу, в его сердце… Черное или белое?

Быть может, он ощутил мой взгляд. Во всяком случае, он обернулся.

— Хочешь взять флейту? — спросил он и как-то нерешительно улыбнулся. — Можешь поупражняться и на ходу.

— Нет, спасибо! — резко ответила я.

— Тебе она полюбилась, — как-то особенно мягко произнес он. — По тебе вижу!

— Она мне не нужна!

Я почти выкрикнула эти слова, и улыбка сошла с его лица. Оно снова замкнулось и, казалось, подернулось ледяной коркой.

— Как тебе угодно!

Некоторое время мы шагали в холодном молчании. Копыта ослика, словно убаюкивая, стучали по твердой земле — клипп-клопп, клипп-клопп… То был едва ли не единственный звук.

И тут я не смогла удержаться от вопроса. Он рвался из моей души, как цыпленок из яйца:

— Он есть у меня?

— Что есть?..

— Твой… твой дар. Дар Змеи!

Он остановился. Ослик тоже, потому что вел его за повод Сецуан. Он глянул на меня поверх серой ослиной спины, и что-то дрогнуло в его лице.

— Ты бы очень печалилась из-за этого? — спросил он.

Слезы закипели в уголках моих глаз. Я ничего не сказала, но, пожалуй, ему не трудно было прочитать ответ на моем лице.

— Дина! Ведь это не какая-нибудь злобная сила. Это способность заставлять людей мечтать, видеть сны. Разве это так страшно?

Живот у меня, будто камень на дне морском, тверд, холоден и скользок.

— Он есть у меня? Не лги мне, — попросила я. — Не лги!

И пока прозвучал ответ, мне показалось, что прошла целая вечность.

— Откуда мне знать?! — сказал он. — Это нечто такое, что должно ощущаться самим человеком.

И я не знала, лгал он или говорил правду.

В тот вечер мы не нашли усадьбу, где могли бы переночевать, и пришлось раскинуть лагерь в небольшой лавровой рощице. Я долго лежала, не находя покоя, и когда наконец уснула, мне приснился жуткий сон, и я никак не могла проснуться. Я шла по бесконечным подземным проходам и искала Давина, а ходы были наполнены мраком и туманом. Я звала его и звала и наконец-то услышала его голос. Я помчалась на эти звуки и внезапно очутилась в острожной камере, точь-в-точь как та, что я делила с Нико в Дунарке. Подняв факел, я увидела Давина, прикованного к стене. Но держали его вовсе не цепи, то были змеи. Жирные чешуйчатые змеи, они открывали пасти и шипели на меня.

— Убери их прочь! — кричал Давин. — Дина, убери их!

Я не осмелилась. Просто не осмелилась. Я так боялась, вдруг они укусят меня.

А потом внезапно что-то шевельнулось у моей ноги. Глянув вниз, я обнаружила змею, она обвилась вокруг лодыжки и тянулась вверх вдоль голени. Я вскрикнула, ударила ее и попыталась сбросить, но внезапно змеи возникли повсюду, одна свалилась вниз с потолка мне на шею, третья обвилась вокруг руки, а когда я хотела закричать, крик не нашел выхода, что-то мешало ему выбраться из меня… И это тоже была змея, угнездившаяся во мне…

— Дина! Тс-с, Дина! Это ведь только сон.

А я хоть и знала это, проснуться не могла. Я слышала собственный плач и почувствовала: кто-то прикоснулся ко мне. Но в то же время я была в острожной камере с Давином, и змеи душили меня. Их были там уже сотни, я была погребена в них, они так и кишели, переползая друг через друга и через меня, и я ощущала прикосновение их чешуйчатых тел к своей коже.

— Дина! Взгляни на меня!

Этот голос был так похож на матушкин, что мне удалось с трудом открыть глаза. Но рядом со мной была не матушка. Это был Сецуан.

Я попыталась удержать слезы, но это было тяжело. Змеи никуда не делись, они кишели то в одном, то в другом месте. Они ожидали меня. А Давин был в неволе, вместе с Нико, и внезапно мне показалось, что у нас с Сецуаном нет никакой надежды.

— А теперь перестань плакать, — сказал Сецуан и неловко потрепал меня по плечу, будто он понятия не имел, как это делается.

— Погоди, я прогоню твои дурные сны!

Он достал флейту и собирался приложить ее к губам.

— Нет! — прошептала я. — Только не флейта!

Я различала лишь мелькание его лица в рдеющих отсветах раскаленных угольев костра. Его глаза сверкали, и поначалу я думала, что он, быть может, злится на меня. Но, пожалуй, это было не так. Во всяком случае, он убрал флейту, сел на землю рядом со мной и, вместо того чтобы играть, запел:

Ночные птицы летят во мраке, Ночные птицы приносят сон, Сон столь же прекрасный, как ты. Сон столь же прекрасный, как ты. Ночные ветры дуют в долине, Ночные ветры несут твое имя, Имя столь же прекрасное, как ты. Имя столь же прекрасное, как ты. Часто я находил тебя во сне, Часто о тебе я думал. Счастлива ль ты? Сильна ль? Ты никогда не вспоминала меня? Ночная птица смежила свои очи, Под крыло прячет она свой клюв. Спи, моя дочь, спи и будь спокойна — Ночные ветры не приносят зла.

И голос у него не был особенно хорош. Это было даже не так, как его игра на флейте. Когда он пел, голос его звучал как у самого обыкновенного человека. Но это и вправду было куда лучше. Я успокоилась. Змеи одна за другой исчезали из моего сознания. А он погладил меня по волосам, будто и не заметил, что они грязные и «неопрятные». «Не полагайся на него!» — говорила мама, но теперь-то не было никого другого, на кого можно было положиться, а мне ужасно было нужно на кого-нибудь положиться.

— Ты сам сложил ее? — спросила я. — Песню?

Прошло некоторое время, прежде чем он ответил.

— Да, — сказал он очень тихо.

Я тоже затихла. Потому что если это правда, то песня сложена для меня. Он говорил, что других детей у него нет. «Часто я находил тебя во сне». Неужто я вправду снилась ему?

— Сколько времени ты искал меня?

— Годами! — ответил он. — А если точно: двенадцать лет.

В груди моей что-то растаяло, мне стало легче дышать. Кончилось тем, что я уснула, и сон мой был спокоен. А отец, сидя рядом, гладил мои волосы.

Наутро ослик исчез. Ослик и большая часть наших пожитков и припасов. Мех для воды. Лепешки. Сушеные финики. Ржаное печенье и белый козий сыр. Сецуан купил его в усадьбе, где мы ночевали последний раз.

— Он не мог отвязаться сам? — осторожно спросила я.

— И прихватить две из наших седельных сумок, — ответил Сецуан. — Вряд ли. У этого вора были руки.

Я бы поискала ослика, но Сецуан сказал, что это бесполезно.

— Если это разбойники, надо радоваться, что они не перерезали нам горло, пока мы спали, — угрюмо произнес он. — Мне следовало бы лучше сторожить.

— Что ты имеешь в виду, говоря, «если это разбойники»? — спросила я.

Он бросил на меня взгляд, словно хотел узнать, каково мне…

— Не только разбойники есть на свете, — ответил Сецуан. — Если это он, то ослик сам по себе вернется или не вернется вообще.

Да. Кто-то шел за нами следом.

— Кто он? — резко спросила я, желая услышать правду.

Сецуан колебался.

— Один больной человек, — сказал наконец он, — бедняга, но бедняга опасный. Некогда его звали Нацим, но ты не смей называть его так, а не то он придет в ярость.

— С чего бы я стала называть его так? — спросила я. — Разве что увижу его!

Сецуан вздохнул:

— Надеюсь, обойдется без этого.

— Ну, а если?

— Он называет себя Скюгге.

— Тень! Это же не имя.

— Разумеется! Но он вообще уже больше никакой… совсем не нормальный человек. Дина, если теперь… если теперь должно чему-то случиться, а меня здесь не будет… Поговори с ним по-доброму. Не приводи его в ярость. И не смотри на него слишком долго, этого он терпеть не может. Лучше притвориться, будто не видишь его вообще.

Солнце уже начало согревать окрестные скалы, но меня все равно начал бить озноб.

— А почему он преследует нас? — спросила я дрогнувшим голосом.

— Потому что он сумасшедший.

— И дело только в этом? — спросила я.

— Для Скюгге — только в этом, — коротко ответил Сецуан, не желая больше говорить о нашем преследователе.

Лодка тихо скользила по темной воде. Весла беззвучно и осторожно разрезали водную гладь, и слышалось лишь неторопливое поскрипывание уключин. Никто не произносил ни слова. На корме стояли двое с длинными копьями в руках и зорко глядели в воду. Это продолжалось уже больше часа. Хотелось бы знать, против кого они собрались пустить в ход копья? Кого они высматривали? Рыбу или еще что-нибудь? Им не нужно было добывать пропитание. Два свежезаколотых теленка лежали у их ног.

Тонкая дымка тумана расстилалась над водой. Всякий раз, когда весло касалось глади, дымка на краткий миг расступалась, видно было черное зеркало вод. Здесь было глубоко. Если что-нибудь упадет за борт, назад не выудить.

Я попытался сесть, чтобы ребрам не было так больно. Цепи зазвенели, и один из стражей обернулся в раздражении.

— Тише! — прошипел он. — А не то мы живо отправим тебя…

— Отправим? Куда? — спросил я, хотя хорошо знал, что вопрос мой еще больше разозлит стражника.

— К Морскому Змею! — ответил он. — Так что не вводи меня в искушение.

— Какой еще Морской Змей? — Я вопросительно глянул на Нико, но он слабо покачал головой. Он тоже этого не знал.

Вокруг нас, словно крепостные стены, вздымались твердыни скал. Солнце скрылось за хребтами гор, и лишь темно-желтые отблески на небосводе возвещали, что оно еще не село окончательно. Другие люди в других местах могли еще видеть его. И только здесь, в тени Сагис-Крепости, уже настала ночь. Мира захныкала от страха и тоски по дому и все прижималась к Нико, хотя он никак не мог обнять ее скованными руками. И от того, что один из стражей грубо приказал ей «заткнуть свою дурацкую маленькую глотку», лучше не стало.

— Оставь девочку в покое! — сказал Нико. — Она не виновата!

Хотя он произнес это вполголоса, слов Нико было достаточно, чтобы страж отвесил ему удар древком копья по затылку. И тут Мира расплакалась всерьез. Ее тонкий девчоночий голосок взлетал, будто крик чайки, меж отвесными скалами и эхом разносился над водой.

Что-то зашевелилось там, внизу. Что-то огромное! Такое огромное, что лодка повернулась на месте, словно ее затягивало в водоворот. Гребцы боролись за то, чтобы направить суденышко в нужную сторону.

Им удалось повернуть лодку. Но тут они принялись грести назад, да так, словно речь шла о жизни или смерти.

Перед нами — меньше чем в трех лошадиных корпусах от лодки — взметнулся водяной столб, нет, какая-то гигантская рыба! Нет! Совсем не то!

Голова!

Чешуйчатая серая голова, что была больше всей Миры. Голова поднялась над нами и продолжала подниматься… Голова на шее, словно ствол дерева! Будто смерч! Эта голова и шея были слишком огромны, чтобы принадлежать живому существу. Но оно было живым! То был Морской Змей! Его черные глаза, лишенные света и пустые, как глазные впадины скелета, таращились на нас. Мира закричала — тоненький хриплый крик ужаса — и спрятала личико на плече Нико.

— Теленок! — заорал один из копьеносцев. — Киньте ему теленка — сейчас же!

Другой тут же схватил свежезаколотого теленка и перекинул его через борт как можно дальше от лодки. Змей, похоже, не обратил на это внимание. Он продолжал смотреть на лодку глазами глубокими, как горные пещеры. «Стоит ему разинуть пасть… — подумал я. — Один удар его челюстей, и он разнесет лодку в пух и прах».

Морской Змей слегка разинул пасть, и вонь от донной тины, разложившихся водяных растений и полусгнившей рыбы ударила в нос. Одного из воинов охватила паника. Он отвел руку назад и, похоже, собрался метнуть копье в чудовище.

— Нет! — взревел другой и выбил копье у него из рук. — Этим ты его не возьмешь! Его оно только раздразнит! Кинь второго теленка!

Плюх! Последний дохлый теленок упал в воду довольно далеко от лодки.

Морской Змей медленно повернул голову. Он фыркнул так, что целый водопад обрушился на нас. Потом чудовище снова опустилось в воду. Я не спускал глаз с поверхности моря и ощущал это громадное тело внизу, в безднах, тело огромное, как горный хребет. Рядом с ним мы были как блохи в собачьей шерсти.

— Спокойно! — рявкнул тот, что с копьем. — Попытаемся подойти к берегу, прежде чем он вернется!

Гребцы налегали на весла изо всех сил. Лодка рассекала воду, и вскоре мы уже различали проход между скалами.

— Вот вам Морской Змей! — сказал тот, что с копьем. — Крупнее его не сыщешь! Но у него немало змеенышей. Я говорю об этом на тот случай, если кому-нибудь захочется нынче же уплыть отсюда.

Лестница с причала вела вверх — в горы. Местами кирпичная, местами деревянная, то была узкая винтовая лестница, что петляла сквозь диковинный лабиринт пещер, которые закручивались, как раковина улитки. Летучие мыши, быстрые, бьющие крылами тени, с писком метались над нашими головами, близилась ночная охота. Множество, неисчислимое множество ступенек вело к сердцу Сагис-Крепости, и мои ребра болели все сильнее и сильнее с каждым шагом.

Лестница выводила в тесный двор, окруженный высокими стенами. Над нами высились остроконечные зубцы стен с бойницами. Далеко впереди я увидел Миру и Наставника Айдана. Они направлялись к большой черной двери, такой высокой, что даже Местер Айдан казался низкорослым рядом с ней. Мира же больше всего напоминала упрямого муравья. На камнях над дверью были выбиты отчетливые буквы, которые легко было прочитать даже издалека: «Поучение во всем!» — так было написано. Значит, это был вход в Дом Учения. Мира бросила последний отчаянный взгляд через плечо, а Нико поднял руки в приветствии. Он хотел утешить Миру, но в цепях у него был жалкий вид.

Стражник толкнул меня в плечо.

— Шевели ногами! — кисло произнес он. — Что, нам всю ночь с тобой ходить?

Они провели нас еще одним крепостным двором, ввели через узкую дверь в башню. Грязная каменная лестница спускалась в пустую круглую камеру, чьи голые каменные стены прерывались лишь шестью решетками.

Капитан стражей ударил рукояткой копья по одной из них.

— Маша! — воскликнул он. — Эй, Маша, проснись! Прибыл свежий корм для драконов!

Корм для драконов? Неужто он имел в виду нас? Где-то во мраке послышался шорох. А потом появился какой-то человек. Безбородый, с безволосой, гладкой, будто яйцо, головой. Но он не казался ни ребенком, ни стариком. Наоборот! Его обнаженное до пояса тело было испещрено бесчисленным множеством шрамов, некоторые наверняка от ударов кнута, другие — оставленные клинком. Он не был слишком высок, но его жилистая мощь не вызывала желания драться с ним.

— Опять! — только и сказал он. — А Эрлан не может взять их?

Страж покачал головой:

— Нет, они для тебя! Наказ Местера Вардо! Но ты и сам можешь обсудить это с ним, если не согласен.

Маша смолчал, но чувствовалось, что он недоволен. Страж ухмыльнулся.

— Так я и думал, — сказал он и отворил решетчатую дверь.

— Следуйте этой дорогой, милые друзья, а дядюшка Маша позаботится о вас.

Камера за решетчатой дверью была вытянутой, почти туннель, и с таким низким потолком, что мне пришлось нагнуться. Похоже, дверь была и в другом ее конце, но вряд ли за нею нас что-то обрадует. Теперь стражи расковали нам руки. Но взамен надели ножные кандалы и приковали к длинной цепи, к которой были присоединены также Маша и восемь других пленников.

— Спите спокойно! — сказал один из стражей со злорадной ухмылкой. — Вас ожидает завтра долгий день!

Заперев дверь, стражи тут же ушли, захватив с собой факелы. Даже во мраке голос Маши звучал твердо, глубоко, грубо и хрипло.

— Строптивых упрямцев всегда отдают мне, — сказал он. — Почему так?

Я ничего не сказал. Смолчал и Нико. Но явно Маша обращался ко мне, потому что, когда я промолчал, он сильно дернул цепь, так что я чуть не упал.

— А что думаешь ты, Гладкий Хребет? — продолжал он.

— Ничего не думаю, — устало ответил я.

— Ага, стало быть, ты не думаешь? Знаешь, это самое умное. Потому как наверху, при свете дня в замке за всех думает Князь. Но здесь, внизу, во тьме ночи — здесь король я. Король Маша. Понятно тебе, Гладкий Хребет?

Я уже ненавидел его. Мне хотелось сказать: пошел к черту. Но ребра по-нрежнему нестерпимо болели, и мне ни к чему были новые побои.

— Понимаешь?

— Да! — только и ответил я с отвращением.

Казалось, этого было достаточно. Во всяком случае, голос Маши прозвучал уже не так угрожающе.

— Спите! — сказал он. — Силы вам завтра понадобятся. А если придется встать по малой нужде, так вот он, желоб для стока воды. Попытайтесь не попасть на остальных.

Никаких одеял и прочей роскоши не было. Всего лишь охапка старой соломы, куда тоньше подстилки, что я обычно устраивал дома лошадям. Солома воняла, и там наверняка было полно паразитов, но я все же лег. Все мое избитое тело молило об отдыхе.

Теперь, когда факелы унесли, в камере стало темно, ни зги не видно, так темно, что все равно — есть у тебя глаза или нет.

Я слышал дыхание других узников. Время от времени, когда кто-то из них шевелился, я слышал, как гремела цепь.

Но тут я обратил внимание на другой звук. Еле слышный звук удара металла о стенку, звук быстрый и равномерный. Вот так же ночная бабочка бьется о стекло. Я прислушался, но никак не мог понять, откуда этот шум.

— Нико! — прошептал я. — Это ты?

— Что? — Его голос звучал так, будто он запыхался.

— Этот звук… Это — ты?

— Прости! — сказал он, и звук прекратился.

Вскоре он повторился. На этот раз я ничего не сказал.

Протянув руку, я коснулся ноги Нико. Его так трясло, что цепь на его лодыжке, ударяясь о каменный пол, издавала этот тихий звук: та-та-та-та-та-та!

Маша тоже услыхал его.

— А ну кончай, прекрати этот шурум-бурум, Гладкий Хребет! — раздраженно сказал он. — Неужто ты и впрямь так меня боишься?

Но не Маши боялся Нико.

Темнота — вот что его страшило!

Я это хорошо знал с той ночи, когда мы сидели в подвале под Домом Суда.

— Это пройдет! — прошептал я ему. — Ты привыкнешь!

— Да! — ответил он. — Разумеется!

Во всяком случае, он следил, чтобы цепь больше не звенела, но думаю, что дрожать он не перестал.

— Что такое «Гладкий Хребет»? — прошептал он мне.

Я не знал. Но это знал мой сосед по камере с другой стороны.

— Гладкий Хребет? — переспросил он. — Это тот, кого еще не били кнутом. Это — небитый.

На следующее утро я вместе со всеми поднялся на стену, но работать не мог. Любое движение отдавалось болью в спине, и прошло совсем немного времени, когда у меня так закружилась голова, что оставалось только сесть самому или упасть несколько мгновений спустя. Нико нагружал и таскал сани, надрываясь как лошадь, но работа все равно шла слишком медленно. В тот вечер люди Эрлана обогнали нас больше чем на два альна, и Карле пришлось принять три удара. На другой день это никак не сказалось на его работе, а меня замучила совесть, что я-то хожу шатаясь, будто хворый теленок, и не могу тянуть свою долю груза.

— Прости меня, — пробормотал я Нико, когда в третий раз был вынужден опустить жердь, за которую тянули сани, и сесть на землю. — Я ничего не могу с собой поделать.

— Конечно! Тебе не надо бы работать вообще!

— Карле-то работает!

— Да! Но все-таки тут есть разница. Карле достались три отметины, и они наверняка причиняют жгучую боль. У тебя два кровавых шрама, которые кровоточат всякий раз, когда ты наклоняешься!

В тот вечер люди Эрлана снова обошли нас на добрую половину альна. И на этот раз Маша встал под кнут.

— Почему? — хрипло спросил Нико. — Почему не меня?

— Потому что мне это нипочем, Гладкий Хребет! — ответил Маша.

Он же видел, как тяжко надрывался Нико, когда один тянул повозку, и в его оскорблениях было куда меньше злости, чем обычно.

Маша принял удары даже без стона, и, когда мы возвращались обратно в свою дыру, было совсем незаметно, что он перенес побои. Может, он и в самом деле был из камня. Хотя его бил кнутом крепкий мальчуган лет тринадцати-четырнадцати, красные отметины были почти не видны на исполосованной шрамами темной, обожженной солнцем спине Маши.

Когда стражи заперли решетчатые ворота и исчезли, чтобы заняться своими делами, Маша заставил нас сползтись в тесную кучу, чтоб потолковать, да так, чтобы в соседней дыре нас не слышали.

— Завтра будет вынесено решение, — сказал он. — Людям Эрлана не хватает около десяти альнов, нам — почти двенадцати. Для тех, кто умеет считать, это значит, что нам нужно опередить их на два альна, чтобы справиться первыми.

Кто-то застонал. Два альна — немало!

— А мы сможем? — спросил Герик.

— Если поднажмем… — ответил Маша. — А это значит, что даже когда не хватает камней, никому не придется отдыхать. В таком случае мы, черт побери, все подходим к тому месту в каменоломне и помогаем притащить камни, которых не хватает. Всем до одного все время делать что-то без передышки!

— А может… — начал было Нико, но замешкался, не уверенный: кто захочет выслушать мнение Уписанных Подштанников.

— А может — что? — спросил Маша.

— Когда мы берем камни там, в каменоломне… большинство выбирают самые мелкие камешки, во-первых, потому, что их легче поднимать, а повозка, таким образом, наполняется быстрее. Я видел, так делают люди Эрлана. Но если мы теперь станем брать самые большие, какие только найдем, пусть мы, возможно, даже вдвоем поднимем их… то кладка стены будет спориться. Думаю, она пойдет быстрее.

Возникла тишина раздумья.

— А ведь он прав, — сказал Имрик, самый лучший каменщик из нас.

— Ладно! — согласился Маша. — Так и сделаем! Есть другие разумные мысли?

— Нам надо работать тяжко — вовсю! — внезапно очень громко сказал Виртус. — Работать вовсю! Работать вовсю!

— Да, да, Виртус! — поддержал его Маша с такой теплотой, что я никогда бы не поверил, если бы не слышал его слов сам.

— Князь велик!

— Да, да! Еще что-нибудь?

Никто больше ничего не сказал.

— Ладно! Смотрите выспитесь хорошенько! И ты тоже, Принц, Который Не Хочет Мочить Подштанники! Ты нам пригодишься!

Мы вкалывали не как лошади — как демоны! Руки Имрика летали. Карле и Маша раскидывали кругом огромные камни, будто простые поленья. А Нико и я запряглись в тележку и таскали камни, таскали их как вьючные мулы, а не люди. Стена росла альн за альном, ближе и ближе приближаясь к Львиной башне.

— Мы впереди! — воскликнул Герик, проходя после полудня мимо нас с пустой тачкой. — Мы шли наперегонки, и мы — впереди!

Пот лился по лицу, и я заметил еще, что кровь и гной сочились у меня из самой глубокой раны, но слова Герика оживили изможденные руки и ноги. Теперь мы можем победить! Мы можем победить! Нико и я навалились на стяжную жердь, и тележка пошла чуть быстрее.

Трах! Трах! Громкий резкий звук, треск дерева, а потом стук камня о камень, когда груз накренился набок и вывалился на брусчатку.

Нико и я, не веря глазам своим, уставились на опрокинутую тележку. Одно толстое колесо попросту лопнуло пополам, а передняя ось валялась на земле.

Герик примчался как ненормальный.

— Что случилось? — закричал он.

Мы не произнесли ни слова. Нико лишь вытянул руку, указав на злосчастную повозку…

— Мы можем раздобыть новое колесо? — спросил я.

У Герика был такой вид, будто он вот-вот заплачет, и мне пришлось повторить свой вопрос, прежде чем он его услышал.

— Новое колесо? Прежде чем справятся другие? Нет!

— Но если нам не на чем подвозить камни…

Я не закончил фразу. Да и незачем. Все знали, что я хотел сказать: если мы не сможем подвозить камни, стену до конца не поднять.

— Будем возить их на тачке, — предложил Нико.

— Ты никак спятил? — спросил Герик. — Ей не выдержать. И у нее всего два колеса. Да и кто ее сможет катить?

— А у нас есть выбор?

Герик немного постоял молча. Потом покачал головой:

— Пожалуй, нет.

Мы делали все, что в наших силах. И некоторое время казалось, будто наше жалкое превосходство сохранится. Но когда нам оставалось вывести последний угол, чтобы закончить, по другую сторону Львиной башни раздался торжествующий рев. Люди Эрлана справились раньше нас.

Подрядчик отметил это на своей проклятой доске и послал ее с нарочным к Наставникам.

Большая часть людей Маши стояла бессильно опустив плечи и с трудом переводя дыхание. Я заставил себя опуститься на один из камней, который еще не поставили в стену.

— Что теперь? — спросил я, взглянув на Машу.

— Что теперь? Теперь мы достроим эту проклятую стену до конца. А потом поглядим, какие хитрости приготовили нам Наставники.

Последние слова он выговорил с такой ненавистью, с такой горечью, что слова эти жгли, будто кислота.

На другое утро они пришли и забрали Герика.

То были вовсе не те же стражи, что свирепствовали вокруг нас. Эти стражи были куда чище… Их кольчуги и сапоги сверкали, отполированные до блеска.

И на украшавших их блестящих пряжках и пуговицах герб рода Дракониса был выгравирован, а не просто намалеван как у тех — других.

— Это лейб-гвардия Князя, — прошептал Карле. — Они обычно вниз не спускаются. Ведь они рискуют замарать свои сапоги.

Гвардейский капитан быстро посмотрел на нас…

— Этого! — сказал он, указав на Герика.

А один из наших стражей вошел и спустил Герика с цепи.

— Куда меня? — спросил Герик.

— Держи язык за зубами, скотина! — ответил капитан стражей.

Маша гневно глядел на знакомого стража.

— Куда его поведут? — прошипел он.

Но страж только ухмыльнулся:

— Ты наверняка скоро узнаешь, корм драконов!

И они тут же увели Герика.

— Почему они называют нас «корм драконов»? — спросил я Машу, потому что не в первый раз слышал эти слова от стражей.

Маша кивнул в сторону нижних ворот в другом конце нашей дыры, напротив зарешеченных дверей:

— Видишь там ворота? Они ведут к Драконьему рву. Если мы вздумаем поднять мятеж или попытаться бежать — им стоит лишь отворить ворота и пустить драконов, чтобы покончить с нами. А стражам нравится напоминать нам об этом. Кроме того, когда кто-нибудь из нас помирает… Зачем хоронить таких подонков, как мы, если драконы прекрасно нас сожрут.

И тут же живот дал о себе знать. Само собой, последнее все же лучше, чем быть поданным драконам на обед живьем. Одна мысль об этом была отвратительна.

— А сколько у него драконов, ну, у Князя Артоса?

— Не знаю! Много! Много десятков!

Ну и ну! Сила! У Дракана — единственного другого известного мне владетеля драконов, когда Нико убил одного из них, осталось, пожалуй, семь-восемь!.. А мне известно, что появились Дракановы чудовища отсюда, как приданое дамы Лицеа, когда Князь Артос послал дочь в Дунарк, чтоб она вышла там замуж[18]. Кто знает, как им удалось доставить так далеко драконов? Ведь, по рассказам Дины, это огромные страшилища. Но, может, тогда они только подрастали.

— Как по-твоему, что они сделают с Гериком?

— Откуда мне знать? — ответил Маша. — А теперь заткнись и не задавай больше вопросов.

Через час или, может, через два они явились, забрали остальных и повели на крайний внешний двор крепости, как раз под той самой стеной, которую мы, надрываясь, возвели. На стене стоял бледный как мел Герик вместе с несколькими стражами из лейб-гвардии Князя. А что же стало со стеной? Она оказалась вдруг вся усеяна гвоздями, вбитыми меж камней. И на каждом гвозде висел ключ. Там их было около тридцати.

Повсюду на стенах и в окнах стояли зрители. Стражи, придворные и другие обитатели Замка-Крепости, Наставники и их питомцы-дети. Неужто там, наверху, под красным шелковым балдахином сам Князь Артос? Ясное дело, здесь ожидается какое-то занимательное зрелище!

Один из Наставников вышел на крепостной двор. Пожалуй, это был уже знакомый нам Местер Вардо, что принимал нас в первый же вечер, но кто его знает… Они все со своими безбородыми лицами и черными капюшонами были неразличимы…

Местер Вардо, если это был он, возвысил голос.

— Эти люди — изменники! — сказал он. — Они не выполнили свою работу со всем усердием, какое подобает служителю Князя. Но Князь — милостив! Князь — справедлив! Он предоставляет каждому из нас возможность поучиться. Ежели эти люди примут свое поучение, они нынче же вечером будут трапезовать за княжьим столом. Но ежели они не смогут — их подвергнут справедливой каре!

Он указал на Герика.

— Этого человека опустят в Драконий ров. А эти люди, — он указал на нас, — обладают возможностью снасти его. Если отыщут ключ к Вратам Мудрости!

Ключ к Вратам Мудрости!? Я невольно покосился на уйму ключей, развешанных на стене. Где тот единственный? На каждом ключе было что-то намалевано, похоже, какая-то буква. Что бы это значило?

Под самой стеной были решетчатые ворота, точь-в-точь как те, что каждый вечер закрывали нас в наших дырах. Эти ворота вели к проходу в Драконий ров. Похоже, ворота служили, чтобы запирать драконов в крайнем крепостном дворе, если враг переберется через стену. Может, нам надо найти ключ к этим воротам?

— Самый важный ключ — в этом ларце, — продолжал Местер Вардо, помахав рукой двум мальчуганам из обучающихся, которые вошли в крепостной двор, отставили в сторону большой черный ларец и поспешно удалились.

— Вы найдете этот ключ, если ответите на единственный вопрос: «Кто есть Князь?»

Слабая улыбка заиграла на его губах, словно он был бесконечно доволен самим собой и своей попыткой поучений, которую только что разыграл, как на сцене. Он протянул руку в сторону стражей и Герика.

— Начинайте! — велел он.

Начинать? Да, но с чего? Стражи уже готовы спустить Герика вниз, в ров к драконам.

Маша стиснул зубы.

— Мы только заберем эти ключи, — распорядился он. — Заберем все ключи до одного. А потом проверим, годятся ли они, попробуем каждый в свой черед.

Но ключи висели высоко, некоторые ужасно высоко, а меж ними довольно большие расстояния. Доставать их в одиночку, особенно самые верхние, было рискованно.

— Мы не успеем, — сказал Нико. — Давин, черт возьми, помоги мне. — Кто есть Князь?

О чем это он? Откуда мне знать?

И все-таки что-то мне мерещилось, что-то связанное с Мирой и глупой песенкой о смышленой лягушке.

— Это ведь ты учил ее этой песенке, — прошептал я, пытаясь вспомнить слова. «Кто владетель страны? Князь Артос Драконис. Кто есть Князь Артос?..» Все это звучало у меня в голове.

— Нико, ты ведь повторял эти слова сотню раз!

— Я не в силах вспомнить, — как-то невыразительно произнес он. — Я вообще не могу думать!

— Кто есть Князь Артос? Кто есть Князь Артос? Хороший человек? Нет! Он мужествен, мудр и справедлив!

Внезапно я вспомнил:

— «Отважен, мудр и справедлив!» — сказал я. — Нико, так это и есть!

— Да! — негромко согласился он. — Маша, принеси ключ с буквой О.

Маша уставился на него.

— С буквой О? По-твоему, похож я на грамотея? Я, черт побери, читать не умею!

— Там! — сказал я, указывая на ключ. — Крайний слева — три гвоздя выше.

К счастью, один из самых легких на ногу, Имрик, взобрался на плечи к Маше, стянул ключ с гвоздя и бросил его Нико!

— Вот!

Нико вставил ключ в замочек ларца.

Не подошел. Нико растерянно посмотрел на меня.

— Не тот ключ!

— Может быть, не слово «отважен». Попробуй слово «мудр»!

Карле полез наверх и достал ключ с буквой М, который тоже висел невысоко.

— Он вообще не подходит!

— Справедлив! — предложил я. — Ведь Наставник произнес это слово. Князь — справедлив!

Ключ с буквой С висел высоко, так высоко, что Имрику пришлось снова встать на плечи Маши. Он сбросил ключ вниз мне, а я подбежал с ним к Нико. Если и этот не подойдет, что нам тогда делать?

Нико сунул ключ в замок и попытался повернуть его.

Ничего!

— Не подходит! — сказал Нико. — Это не тот ключ!

Я опустился на колени. У меня было желание вырвать этот проклятый ключ из рук Нико. Ключ должен подойти!

Взгляд Нико блуждал по стене, словно он ждал, что увидит, как буквы сверху сливаются воедино и помогают понять…

— Там! — внезапно вымолвил он. — Еще одна буква С!

И в самом деле! На этот раз громко и чудесно замок щелкнул, и Нико смог открыть ларец.

Внутри ларца лежал еще один ларец. И, само собой, тоже запертый.

Нико и я уставились друг на друга.

— Целое слово! — сказал он. — Нам придется составить целое слово!

Одна и та же мысль пронзила наши с Нико головы: сможем ли мы?

Нико и я были единственными, кто вообще знал, как выглядят буквы. Мы направляли других к ключам с нужными буквами:

С. П. Р.

Ларец в ларце, ларец в ларце, один в другом!

Некоторые зрители, из тех, кто умел читать, догадались, что мы делали… Там, наверху, начались перешептывания, и кое-кто из обитателей крепости, те, что попроще, начали даже подбадривать нас криками, словно зрители, глазевшие на петушиный бой.

А.

Но из Драконьего рва уже слышался голос Герика.

— Быстрее! — кричал он. — Быстрее, черт побери!

И в голосе его звучал подавленный страх.

Ключ с буквой В висел в самом верхнем ряду. Даже Имрик, стоявший на плечах Маши, не мог достать его. Далеко… Далеко!..

— Подождите! — воскликнул Нико. — Дайте мне! Давин, дай руку!

И гибкий, как кошка, он полез наверх. Сначала поставил ногу мне на плечо, потом просунул руку в щель меж двумя камнями, затем поставил ногу в ладонь Имрика, и вот он уже там, стоит на плечах Имрика и тянется к ключу. Я вспомнил, как он однажды, гарцуя на своей каурой кобыле, держал равновесие, будто ярмарочный фокусник, чтобы потушить огонь на соломенной кровле хижины. Нет, Нико не во всем был неловким и безруким.

Он швырнул ключ вниз. Я схватил его и ринулся к ларцу, велев Карле помочь Нико спуститься вниз.

А. Еще один ларец!

Чуть запыхавшись, примчался Нико.

— Тут В.Е.Д.Л.И. — и протянул мне еще несколько ключей.

— Быстрее! — кричал Герик! — Дракон уже близко!

Я всунул ключ с буквой В в замок. Повернул его!

Открыл ларец! Там лежал еще один ключ. Один за другим я открыл ларцы Е.Д.Л.И. В ларце И лежал ключ.

Маша схватил его.

Неужто он от ворот?

Оттуда донесся крик — крик уже без единого слова.

— Попытайся! — сказал Нико.

Но мы оба — и он и я — думали: у нас только СПРАВЕДЛИ.

— Как быть с В?

— Принеси ключ с еще одной буквой В. Он нам наверняка пригодится.

И пока Маша отпирал ворота Драконьего рва, Нико снова вскочил мне на плечи и взял ключ с еще одной буквой В.

— Он прикован цепью! — взревел Маша. — Нам нужен еще один ключ! Сейчас же!

Я помчался по проходу и круто остановился. Прямо за воротами, лишь в нескольких шагах от Маши и скованного Герика, высился дракон. Он открыл пасть, зашипел, и вонь от падали, от тухлого мяса ударила нам навстречу. Кайля жемчужно-белого яда свисала с острия его ядовитого клыка. Я не сводил глаз с сине-лиловой пасти дракона, с его желтых глаз и довольно долго простоял, не в силах шевельнуться.

— Копье! — взревел Маша, взывая к стражам на стене. — Киньте мне копье, черт побери!

Сначала, похоже, ни один из них и не подумал это сделать. Но потом вниз бухнуло копье, прямо под ноги Маше. Он схватил копье, шагнул навстречу дракону.

— Открой этот замок, Гладкий Хребет! — проревел Маша. — А не то чудище сожрет нас всех!

Скованный Герик стоял с поднятыми над головой руками, в том же виде, в каком его спустили вниз.

Лицо Герика было бледным как смерть, и он какими-то пискливыми всхлипами переводил дух, и видны были белки его вытаращенных глаз. Я повернулся спиной к дракону, надеясь, что Маша сможет еще какое-то время удержать древко копья. И что последний ключ подойдет к оковам Герика.

Да, он подошел! Оковы поддались, и бескровные руки Герика упали вдоль туловища, будто две безжизненные тряпицы.

— Пора! — крикнул я Маше.

Он швырнул копье в голову дракона, повернулся и побежал. Мы промчались сквозь темень короткого прохода и захлопнули решетчатые ворота прямо перед мордой чудовища. А Герик пал на колени, как подрубленный.

Кругом на стенах зрители начали хлопать в ладоши и ликовать, будто мы выиграли состязание в беге. Кое-кто из придворных Князя швырял на крепостной двор монеты, кольца, перчатки и тонкие развевающиеся шелковые платки… Я стоял, сердце мое колотилось, я не спускал с них глаз, я презирал их. Неужто они бы так же громко хлопали в ладоши, сожри дракон Герика?

Наставник Вардо снова вышел на крепостной двор.

— Кто есть Князь? — спросил Наставник, глядя прямо на Нико. — Каков Князь?

Нико в свой черед смотрел на него. Но он произнес то, что Наставник хотел заставить его произнести, потому что стражи окружили нас со всех сторон.

— Справедлив, СПРАВЕДЛИВ!

Он медленно произнес это слово по буквам, и каждая дышала презрением. И Наставник Вардо услышал это презрение, но теперь он ничего не мог поделать. Мы выиграли его мерзкую игру, и нам причиталась награда. Он поднял глаза на детей, высунувшихся из окон Дома Учения.

— Этим мужам преподан урок драгоценной науки. А вечером они получат свою награду и откушают за столом Князя! Извлеките также урок из того, что вы лицезрели! Ключ от Врат Мудрости есть ключ жизни! А справедливость Князя — все на свете!

Дети и обитатели крепости снова захлопали в ладоши. Но пока стражи уводили нас, меня не оставляла мысль о том, что не такое «поучение» рассчитывал Местер Вардо возвестить миру. Сколько среди нас было грамотных узников? Наверняка никого, кроме Нико и меня. Нет, детям следовало было извлечь из его слов совсем другой урок: «Узники глупы и невежественны. А того, кто не учится читать, съедают».

Ужин за собственным столом Князя! — воскликнул Карле. — Это ведь кое-что значит, верно?

Его голос звучал странно. Вроде и хвастовство, но не слишком уверенное. Да и всем людям Маши было не по себе. На душе стало легче оттого, что мы все вместе пережили «поучение» Местера Вардо, да и восторг победы, что ни говори, — ведь это нам хлопали в ладоши. Некоторые ожидали чего-то. Да нет, ожидали все: ловушка вот-вот захлопнется. И что тогда?

— Если за княжеским столом, это всерьез, — прошептал я. — Как по-твоему, Нико, он узнает тебя?

Нико покачал головой:

— Он никогда раньше не видел меня. Но все же лучше не слишком бросаться в глаза.

Время в дыре тянулось медленно. Мухи жужжали, а блохи кусались. Да и мне вроде не хватало работы. Было слишком темно, даже среди бела дня, так что по-настоящему заняться было нечем, кроме болтовни. Рассказать немного историй, спеть несколько дерзких песен. Или поспать, как Нико, когда он наконец смог отдохнуть днем.

В полдень они явились за нами, но сперва повели не в Рыцарский зал. Нет, прежде чем нас пустили на блестящие полы, нас отправили как следует отмыться за конюшни и велели отскрести грязь друг с друга, поливая холодной водой из насоса посреди двора.

Это было самое лучшее. Сбросить свои несчастные лохмотья, которые задубели от пота, грязи и нечистот, и отмыться так, что кожа твоя уже не шелушилась, была снова теплой и гладкой, а не твердой и чешуйчатой, как у какой-нибудь змеи. Они даже дали нам мыло — два целых куска, которые пенились и пахли цветами.

Маша подозрительно принюхался.

— Чем это пахнет? — спросил он.

— По-моему, лавандой, — ответил Нико.

Маша фыркнул:

— Я-то думал, что только дамы такое употребляют.

Нико покачал головой:

— При дворе все это делают. А кое-кто из мужчин употребляет даже розовую воду и душистое масло для волос.

— Надо же! Да ты разбираешься в этом!

— Слышал кое-что, — быстро ответил Нико.

Когда мы кое-как обсохли, нам выдали чистые рубашки, какие стражи носили под доспехами, и просторные серые полотняные штаны, напоминавшие одежду Заведения. Никто, само собой, не подумает, что мы — придворные, но все-таки мы уже не были похожи на подвальных узников. Даже моей хворой спине стало лучше, и впервые после того, как меня пнули ногой в ребро, я переводил дыхание, не ощущая боли.

Шестеро лейб-гвардейцев Князя сопровождали нас весь последний отрезок пути на княжий двор, расположенный в самой глубине крепости, и через Колонный зал в Рыцарский. Никого кроме нас там еще не было, и прислуга продолжала накрывать столы, но, вероятно, никого из тех, кого следует держать в кандалах, прежде чем пускать к столу, там вообще не будет.

— Они могли бы спокойно снять с нас эти проклятые оковы, хоть на один этот вечер! — пробормотал Герик. — Здесь ведь все равно стражи так и кишат.

— Они, пожалуй, боятся, что мы бросимся на Князя! — сказал Имрик.

— Да, или на дам! — ухмыльнулся Карле.

Но когда стали появляться другие приглашенные на обед, его ухмылка померкла. Большинство из них сделали вид, будто нас там вовсе не было. Но некоторые не отрываясь смотрели на нас.

— Они глазеют, будто мы звери в клетке! — негромко произнес Имрик.

— Не обращай внимания! — посоветовал Нико.

— Это как?

— Не обращай внимания! Делай вид, будто их нет!

— Ты что, нынче будешь учить нас? Ты, приятель, такое же дерьмо, как и остальные, и большего не стоишь!

— А я никогда и не говорил, что стою большего, — произнес Нико. — Никогда!

Имрик вытаращил глаза на него, но вообще-то он злился не на Нико. Просто Нико был единственным, кого он мог обругать.

Внезапно где-то над нами, наверху, в холодной галерее, ужасно громко прогремели трубы, и все приглашенные на ужин поспешно встали. Поднялись и мы, хотя некоторым из нас понадобился сперва толчок и грубый приказ лейб-гвардейца. Одна из дверей в другом конце Рыцарского зала отворилась, и герольд в ливрее с двуглавым драконом, гербом Дракониса, возвестил:

— Его Сиятельство Князь Артос Драконис Справедливый!

Я вытянул шею. Мне любопытно было увидеть того Князя Артоса, который рассеял по свету мою семью и держит меня и Нико в кандалах. Я слышал, будто ему за девяносто, но он ходил по-прежнему самостоятельно, да и казался прямым и статным. Он и впрямь не походил на старца. Бородка — черная как смоль, а голова покрыта капюшоном, напоминавшим капюшон Наставника, только княжеский был ярко-красный и богато разукрашен золотым шитьем и мелкими драгоценными камешками, сверкавшими, когда он поворачивал голову. Бородка была, пожалуй, выкрашена. Но кожа его была… да, она была почти такая же гладкая, как и у меня, только казалась мертвой и твердой, как скорлупа, гладкая как яйцо, точь-в-точь как у Наставника. Мне показалось вдруг, они — он и Местер Вардо — могли бы быть отцом и сыном или братьями. Вылупились из одного яйца!

Но герольд еще не всех представил:

— Дочь и желанная гостья Князя — высокородная дама Лицеа! — воскликнул он, и следом за Князем вошла женщина, роскошно одетая в развевающиеся голубые шелка и с усыпанной жемчугами сеткой на черных как ночь волосах. Единственный седой локон над бровью, казалось, красовался по ее собственной воле. Но вряд ли по собственной воле лицо дамы Лицеа было таким худющим, что походило на череп, обтянутый кожей.

«Несущая Смерть»[19] — называла ее Дина. Мать Дракана!

Уж она-то прекрасно знала Нико!

Наставник Вардо остановился подле грубо сработанной двери, окованной толстым железом.

— Снимите с них кандалы! — велел он стражам. — Здесь им некуда бежать.

Он произнес это без угрозы, и все же слова прозвучали зловеще. Они словно вернули нашим рукам и ногам тяжесть железных оков.

Я обменялся быстрым взглядом с Нико и увидел, что он тоже беспокоится. Я-то знал, что он думал об одном: будет ли там темно?

Наставник запер дверь и положил руку на плечо Нико. Нико смотрел на эту руку так, словно это была жаба.

— Зал Шептунов! — сказал Вардо. — Слушайте и поучайтесь.

Я переступил через порог, и Нико сделал то же самое. Стражам не пришлось толкать его. Дверь за нами затворилась, и ключ Вардо заскрипел в замке.

Зал Шептунов? Что бы это значило?

По крайней мере, там было не совсем темно. Голубоватый свет тонкими полосками падал откуда-то сверху. Я сделал несколько шагов вперед, а Нико последовал за мной.

Это был скорее не зал, а длинный сводчатый ход. Наши шаги эхом отдавались меж серых каменных стен, и отзвук его все продолжался и продолжался…

Я глянул вверх. До сводчатого потолка было высоковысоко, как до неба или верхушек деревьев в лесу. А еще там были лица, лица повсюду — на стенах и на сводах потолка, даже на полу!

Само собой, лица были высечены из камня, и передернуло меня не потому, что я думал, будто они живые. У всех лиц разверстые рты — темные дыры, казавшиеся бездонными. Мне чудилось, будто я слышу их молчаливый крик. Неужто это и есть Шептуны?

В другом конце сводчатого хода была дверь. Чтобы не осталось сомнений, я взялся за ручку, но дверь, конечно, была заперта и так же прочна, как та, в которую мы вошли. Никаких окон! Никаких путей к бегству! Наставник был прав: оковы здесь не нужны. Хорошо хоть, это не темная, сырая и холодная, загаженная крысами острожная дыра. Могло быть куда хуже!

Нико косился на окружавшие нас каменные лица.

— Они смотрят на нас! — сказал он. — Все повсюду и кругом!

Его голос отозвался каким-то диковинным протяжным эхом под сводами. на нас… на нас., на нас… все… все… злом…

— Смотрят? — спросил я. — Сдается мне, они вопят!

Само собой, снова раздалось эхо и смешалось с отзвуком голоса Нико.

…кричат… кричат… дураком…

…кричат… злом… дураком… злом…

Я вздрогнул. Мне не понравилось это эхо, которое продолжало нашептывать мне… У меня не было больше желания говорить.

Я нашел местечко, где можно было устроиться, не садясь на чье-то лицо, и устало прислонился к каменной стене. Но тут же снова выпрямился. Ведь стоило мне прикоснуться к стене, как все зашелестело и зажужжало, словно стена была живой. Быть может, не такой живой, как человек, но живой, как лес или как что-то другое, колдовское. Что же это за место? Хотя мы оба — я и Нико — молчали, тишины все равно не было. Шелест, шипение, свист, шепот… Словно порыв ветра проносился через эти разверстые рты — вдох или выдох? Быть может, их крик не был столь молчаливым, как я сперва думал.

Нико, круто повернувшись, посмотрел на меня.

— Ты что-то сказал?

— Ни звука!

Его глаза показались мне просто измученными.

— Извини! Я думал… думал… думал… вини… вини… вини…

Нико не закончил фразу. Я так и не узнал, что он думал. «вини… вини… вини…» — шептало эхо. И вдруг мне почудилось, будто я слышу нечто другое и более значительное, нежели просто отзвуки того, что говорили мы: злобен… злобен… злобен… постыдный… постыдный… постыдный…

Я резко поднялся. Негромкий шорох, что раздался при этом, прокатился по всему сводчатому ходу и вернулся назад, и эхо прозвучало, будто зашевелились сотни людей-невидимок, будто сотни башмаков шаркали по каменному полу, а сотни рукавов слегка коснулись каменных стен. злобен… злобен… постыден… постыден…

Был кто-то, кто шептал. Я покосился на лица, хотя не думал, что губы, высеченные из камня, могут заговорить, обращаясь к живым людям.

Каменные маски снова вытаращили на нас глаза. Я облизал пересохшие губы. Глаза и впрямь глядели на нас. В иных пустых глазах мелькал отблеск света. Нет, я не верил в это, но —

..мелок и постыден…

…труслив и злобен…

…злобен… злобен… злобен…

Обвиняющий шепот продолжался. Откуда он шел?

— Есть там кто-нибудь?

…кто-то там… кто-то там…

…злобен… кто-то злобен там…

…какой-то убийца…

Это прозвучало тихо, почти беззвучно, но я расслышал: «Какой-то убийца»! Есть здесь какой-то убийца?

— Я не…

Я напряг все силы и сам остановил себя, потому что не мог выговорить это последнее слово. У меня не было ни малейшего желания слышать, как стены целый час будут нашептывать мне: убийца, убийца, убийца!

Я стоял выпрямившись, оцепеневший и напряженный, как конь, когда почует кровь. Сердце галопом промчалось куда-то вперед, и хотя тело взывало о покое, я не мог заставить себя терпеть и дальше…

— Да замолчите же! Тише! — внезапно воскликнул Нико так громко и отчаянно, что я подпрыгнул, будто испуганный козленок. тише… тише… тише… тишина… мертвая тишина… мертвая тишина… мертвая… мертвая… мертвая…

У меня на глазах одно из каменных лиц превратилось в лицо человека, которого я знал когда-то. Да, я увидел лицо Вальдраку, с глазами умирающего Вальдраку, и перерубленную шею, и льющуюся кровь.

— Нет!

Я не мог удержать это слово. И эхо подхватило его, перевернуло и возвратило мне назад. нет… нет… ты… ты… ты… ты… убийца… труслив… труслив…

Я зажал пальцами рот, чтобы не произнести ни слова, чтобы громко не закричать, не утопить обвинения в потоке гневных выкриков! Вальдраку таращился на меня, и кровь стекала с его разрубленной шеи. Я закрыл глаза и шатаясь отступил на шаг… Но когда я их открыл, он по-прежнему был, но уже в другом месте, в четырех местах, в пяти местах… Сотни глаз Вальдраку таращились на меня, застывшие и омертвевшие, будто глаза заколотого поросенка. И ведь это был я, я убил его, ударил сзади, пока он ползал в грязи, забил его, как забивают поросенка. Убийца! Трусливый! Мелкий и гадкий!

Я сидел на корточках в середине сводчатого хода, не чувствуя ног. Я обхватил руками голову, как будто ждал удара, но все равно не мог заглушить звуков извне, избавиться от упрямого шепота, который повторял, что я — убийца, трус из трусов, который бьет в спину. постыден… постыден… постыден…

— Давин!..

Мне понадобился какой-то миг, чтобы понять: это не Шептуны, это голос Нико. Я медленно открыл глаза.

Лицо его было серо-бледным, а глаза полны отчаяния. Он казался сумасшедшим. Он протягивал мне руки с растопыренными пальцами, отставив их подальше от себя, словно боялся чем-то замарать свою одежду.

— Нет! — ответил я. нет… нет… нет… кровь… кровь… кровь…

Он тяжело дышал, и дыхание его больше походило на плач.

— Ты уверен?

— Да!

— Слава богу!

Однако стены все продолжали шептать: «…кровь… кровь… кровь…»

Я не знал, сколько времени прошло, прежде чем они пришли за нами и вывели из Зала Шептунов. Снаружи было темно. Не может же столько тянуться одна ночь. Должно быть, прошло немало времени. Целая вечность! А может, наступил уже следующий вечер. Мои губы пересохли и потрескались от жажды, но это не имело значения. Важно было другое: заставить Шептунов замолчать. В Зале Шептунов не было ничего, что называлось бы сном, лишь кошмары. И только одно было хуже бодрствования — это сон.

Они провели нас вдоль короткого хода и ввели меня и Нико каждого в свою маленькую камеру. У меня так кружилась голова, что стражам пришлось поддерживать меня, и когда они закрыли дверь, я даже не подумал поглядеть, заперли ли они ее.

Там было пусто, одни голые белые стены. Лунный свет струился через маленькую четырехугольную отдушину. И было тихо.

О, тишина!

Я всасывал ее, словно жаждущий воду. Я опустился на узкие нары, натянул до подбородка одеяло и заставил себя провалиться — вниз, вниз, вниз, — в глубокую дыру сна.

Хотя ненадолго. Когда стражи, встряхнув, разбудили меня, месяц по-прежнему стоял на небе. Все тот же месяц! Так я, по крайней мере, думал.

Местер Вардо подождал, пока не убедился, что сон с меня стряхнули.

— Вот, сын мой! — сказал он и протянул мне чашу. — Пей!

Руки дрожали, и я подозрительно понюхал чашу, но это была только вода. Я пил долгими жадными глотками.

— Погляди на чашу, сын мой!

Я повертел ее в руках. Герб рода Дракониса, двуглавый дракон был вычеканен в серебре.

— У тебя самого ничего нет. Все хорошее — воду, еду, покой и жизнь — дарует тебе рука Князя! Вырази свою благодарность, сын мой. Поцелуй дракона!

Я поглядел на Вардо. Все в нем было окутано черным, кроме безбородого, с лысым лбом лица. Оно парило надо мной как маска, маска без тела, а за ним — без человека. Он напомнил мне Шептунов.

— Убирайся к черту! — хрипло произнес я и швырнул чашу наземь. Она ударилась о каменные плиты со звоном, напоминающим звон колокольчика.

Вардо не изменился в лице. Черты его безбородого лица вполне могли бы быть высечены из камня. Он коротко кивнул стражам, и они схватили меня за руки.

— В Зал Шептунов! — только и произнес он.

«Он ничего не боится» — так частенько говорили обо мне люди. И я гордился этим. Я и сам думал о себе как о человеке, что готов рискнуть большим, чем остальные. Я скакал на самых быстрых, самых диких, необъезженных лошадях. Я готов был драться с теми, кто куда сильнее меня. Я восхищался смелыми людьми, Калланом, к примеру, или другими, кто без страха шел навстречу опасности. Я, пожалуй, даже презирал тех, кто не был так смел. Трусы! Маменькины сынки! Труса празднуют!

Да уж, ругался я вдоволь. Нико боялся темноты, не то слово! Он обмирал в темноте! Он не мог даже ободрать кролика, не задрожав! Он просто цепенел от ужаса. Ему ни к чему был меч, и он скорее бы бежал, чем полез в драку! Однако же Нико не поцеловал знак Дракониса… Это сделал я!

А если они заставят меня сделать это еще раз? «Меня гораздо больше интересует, что сделает из него Вардо, — сказал Князь Артос. — Быть может, палача?» И я поклялся в глубине души, что скорее умру, чем стану убивать от его имени. Но речь шла не об этом выборе. Выбор был меж тем, чтобы покориться или вновь очутиться в Зале Шептунов, куда тебя потащат силком. Одна лишь мысль об этом заставила что-то в моей душе свернуться и сгореть, будто соломинка в огне. Я боялся, я так боялся, что никогда не поверил бы: я могу снова стать смелым.

Труслив! Гадок! Трус и труса праздную!

И то был не Нико! То был я!

Если бы я только мог заснуть… Но Шептуны проникли в мой череп, будто личинка в мозг овцы. На воле стена и скала отвесно, до головокружения как бы падали вниз. Луна освещала края скал — далеко подо мной, и черную водную гладь. Если здесь ринуться вниз, настанет тишина. Никаких голосов, ничего. Но отдушина слишком мала, и мне через нее не протиснуться.

Никого больше на горной тропе над нами не было. Никто не попадался нам навстречу, никто нас не перегонял. И весь день мы не видели ни единого жилища. Ближе к вечеру Сецуан поймал одну из больших рыже-бурых ящериц и убил.

— А можно ее есть? — недоверчиво спросила я.

— Можно попробовать, — ответил Сецуан, разрезая ящерицу и вытаскивая внутренности. — Во всяком случае, такие не ядовиты.

Мы разожгли небольшой костер и вскипятили немного воды. Настоящего чая у нас не было, но я собрала по дороге небольшой пучок валерианы и такой же корвеля. То была не еда, но травы успокаивали живот и давали ощущение того, что, несмотря на все, ты что-то съел.

Ящерицу завернули в листья и положили на уголья. Я уныло смотрела на зеленый сверток, пока он не начал дымиться и все больше и больше чернел сверху. Можно ли, в самом деле, это есть?

Скюгге отшвырнул свою кружку так, что теплый чай с валерианой брызнул во все стороны.

— Гадость! — пробурчал он.

Я раздраженно посмотрела на него. Он сидел, почесывая свою грудь одной рукой, словно блохастый пес. После того как он большую часть дня провел верхом на осле, он к вечеру ожил и самостоятельно прошел часть пути. Как чудесно было бы крепко привязать узлы к спине ослика, вместо того чтобы тащить их самим, но все-таки, но мне, пусть бы Скюгге еще спал. Весь последний час он ничего не делал, кроме как стонал, ругался и путался под ногами. Идти с ним было все равно что брать с собой гигантского трехлетнего сосунка.

Он был куда хуже, чем Мелли во младенчестве. В десять раз хуже.

Он чесался, сидя поблизости от меня. Его тошнотворный запах переворачивал все у меня в желудке, так что валериановый чай впрок не шел.

— Скюгге хочет есть! — сказал он, приваливаясь ко мне. — Скюгге ужасно хочет есть!

Я не могла это выдержать. Я оттолкнула его и встала, но он схватил меня за лодыжку своей шершавой грязной рукой.

— Можно прекрасно есть детей! — объявил он. — Они куда вкуснее ящерицы!

— Пусти!

Я пнула его, чтобы высвободить ногу, но, против ожидания, он оказался силен. А сам такой тощий и костлявый!

— Отстань от нее? — резко произнес Сецуан.

Скюгге отпустил меня. Но, злобно вытаращив глаза, не унимался:

— Настанет день возмездия! Скюгге станет Местером, а Местер станет Скюгге, тогда смерть достанется маленьким девочкам!

Я отшатнулась от него, и спина моя коснулась теплого бока ослика — дальше отойти я уже не смогла. Все тело чесалось и зудело, словно я выспалась на соломе, кишевшей блохами. Не думал же он в самом деле о том, чтобы есть детей! А может, и вправду он это делал? Нет, он только так говорит, чтобы напугать меня.

Он валяет дурака. И все же… Что-то было в его глазах, в костлявых руках, в шершавой коже, в вони, исходившей от него… Если кто-то и пожирал людей, то это, пожалуй, такой, как Скюгге. Тот, кто крадется в тени и принюхивается, тот, кто ест все, что попадется, мертвое или живое, свежатину или дохлятину. Кровожадный гриф, только бескрылый. И Сецуан хотел, чтоб у меня с ним был общий ночлег?

— Лучше это уже не станет, — сказал мой отец, выкатывая из угольев целиком почерневший, завернутый в черные листья комок. Он разрезал его своим ножом и разделил дымящуюся ящерицу на три части.

Скюгге хватило четырех быстрых глотков, чтобы съесть свою долю. Я с большим сомнением отнеслась к своей. Мясо было светлым, почти как мясо цыпленка. Я отщипнула пальцами маленький кусочек и сунула в рот. На вкус ничего особенного — ни горькое, ни сладкое, лишь чуточку подгоревшее. Я доела остаток. Его было не очень много, и мой живот неудовлетворенно урчал, так что я была бы рада, окажись у нас на одну ящерицу больше.

— Ложись-ка ты спать! — сказал мне Сецуан. — Ты, должно быть, устала.

Устала, да! Но осмелюсь ли я? Я покосилась на Скюгге. Смогу ли я вообще заснуть поблизости от него?

— Поспи! — повторил мой отец, и я поняла, что это означало. Он будет охранять мой сон. Он будет бодрствовать и заботиться о том, чтобы Скюгге не причинил мне зла. Я легла и тут же уснула, едва успев натянуть одеяло на уши, и даже несчастный пустой живот не беспокоил меня.

Мне приснился сон. Я хорошо знала, что это сон, потому что чувствовала темноту, холод подземелья. Острожная дыра. Но где змей? И где Давин?

Его здесь нет!

И в голове у меня словно пронесся шепот, но во сне не было никого, кто сказал это громко. Я дрожала: и от стужи, и от страха. Если Давина здесь не было, где же он тогда? Узенькая полоска света просочилась откуда-то сверху, слабая и голубовато-бледная, будто лунный свет. Я прикоснулась к стене. Она была скользкая, неровная и сырая, будто улитка.

Где же Давин?

Я нерешительно шагнула вперед. Моя пятка погрузилась в рыхлую землю. Земля? Я ожидала, что окажусь на каменном полу, твердом и холодном. Где я? Что это за место? Словно барсучье логовище, только куда просторней.

— Давин?.. — осторожно и тихо позвала я.

Никто не ответил, а голос мой прозвучал еле слышно.

Но тут моя нога еще больше погрузилась в землю, так глубоко, что я споткнулась и упала навзничь. Запах земли и сырости ударил мне навстречу, запах чего-то, что стало перегноем. И руки мои коснулись того, что не было ни землей, ни камнем.

Одежда! Тело!

Давин?! Я шарила в темноте, пальцами отгребая землю в сторону.

Бледный луч света упал на его лицо. Темная, мокрая земля налипла ему на губы и нос. Глаза были закрыты, но он не спал., Его здесь нет.

Нет. Его не было. Больше не было. Да и не был это острожный подвал и даже не барсучье логовище.

То была могила.

Я заплакала. Я ощущала слезы, как будто теплые следы на своих холодных щеках. То был сон. Ведь то был лишь сон. Я знала это и все же была так убита страхом и горем, что никак не могла перестать плакать. Ведь это могло быть явью. Я не знала, жив ли Давин вообще. Подумать только! Что если он и вправду лежит в какой-то темной дыре — мертвый и наполовину погребенный?! Эта мысль была невыносима.

— Тс-с!

Кто-то притронулся ко мне. К моей щеке. Мягким, осторожным пальцем.

Сецуан! Может, он снова хочет спеть? Только б он пожелал! Я охотно лежала бы здесь и слушала, пока отец поет, отгоняя кошмар прочь!

— Тс-с! — повторил он.

Я открыла глаза. И дико заорала. Это был не Сецуан! Не отец! Это был Скюгге, и он шикал на меня. Шершавый палец Скюгге — вот что коснулось меня.

— Отстань от нее!

Сецуан вскочил. Глаза его потемнели и были мутны со сна, но он схватил Скюгге за рукав и отшвырнул прочь.

— Я ведь говорил тебе, чтоб ты держался подальше от нее!

Скюгге зашипел, как кот.

— Девочка плакала! — сказал он. — Скюгге не сделал ничего! Скюгге утешал!

Он походил на маленького мальчика, которого собираются наказать за то, чего он не делал. Сердце дрогнуло, мне стало жалко его. О, как я понимала его, ту беспомощную злобу оттого, что тебя несправедливо подозревают. Всякий раз, когда люди обзывали меня ведьмой, всякий раз, когда они шептались за спиной и делали ведьмин знак, у меня было такое же ощущение, как у Скюгге сейчас. Так мне сейчас казалось. Кто мог наверное знать, как чувствовал себя Скюгге?

Сецуан стоял, глядя в землю. Он так устал, что его качало.

— Прости! — пробормотал он. — Я думал, что обойдусь без сна, но… пришлось хоть немного поспать.

Подняв голову, он посмотрел на Скюгге.

— Иди сюда! — сказал он.

— Зачем? — подозрительно спросил Скюгге. — Что хочет Местер сделать со Скюгге?

Сецуан притронулся рукой к флейте.

— Иди сюда, говорю тебе!

Скюгге не отрывал взгляд от флейты.

— Может, Скюгге подарят сон?

— Иди сюда! Ложись!

Быстрым ударом ножа Сецуан отрезал конец веревки от повода ослика.

— Скюгге не желает, чтоб его привязывали!

— Делай, как говорю! — коротко отрезал Сецуан. — А не то ты видел свой сон в последний раз.

У Скюгге задрожали губы. Все его тело задрожало.

— Местер злой! — прошипел он. — Местер злится на Скюгге!

Но он лег на землю и не перечил, когда Сецуан связал ему руки и ноги и прикрепил веревку к тому самому лавровому дереву, к которому был уже привязал ослик.

Мне показалось, будто я должна заступиться за Скюгге, сказать Сецуану, что он только слегка коснулся моей щеки. Но пришла мысль о том, что Скюгге прикасался ко мне и что, если не связать его, он сделает это снова. Пока я сплю. Я закусила губу и ни слова не сказала.

Скюгге же все делал наоборот. Брань и упреки «злому Местеру» так и лились ровным потоком. Когда поток слов иссякал, он ныл и жаловался, издавая протяжный жалобный звук «а-а-а-а-а-а-х», будто хворый младенец или раненое животное. Сецуан пытался заставить его замолчать, но толку от этого не было, он ныл и жаловался еще громче.

— Идем, Дина! — сказал отец. — Мы немного прогуляемся. Обойдем эти скалы с другой стороны! Если он нас не будет видеть, то рано или поздно прекратит…

Но на Скюгге уловка не подействовала. Бессловесное нытье превратилось в вой, лишь только мы исчезли из виду. Он выл на всю долину. Окажись рядом разбойники, они бы не мучились сомнениями, где нас найти.

— Он не даст нам спать, — мрачно сказала я. — А ты не можешь попросту… подарить ему сон?

Сецуан потер себе лоб измазанной рукой. В самом деле измазанной. Его рубашка была покрыта дорожной пылью и засохшими пятнами йота, а тени тяжело залегли под усталыми глазами. Он больше не походил на хорошо одетого самоуверенного господина, что устроил для нас обед в гостиной постоялого двора «Золотой Лебедь».

— От этого ему еще хуже, — сказал он. — Думается, каждый сон делает его безумнее. Да и мне это нелегко. Это… стоит сил.

— Страшилу убил он?

Сецуан кивнул:

— Да! Я… Верь мне, у меня никогда и в мыслях не было причинить тебе зло. Я хотел лишь увидеть дочь. Познакомиться с ней. Ведь откуда мне знать, что твоя мама… что все так случится.

Я испытующе посмотрела на него. Мне невыносимо было думать, что он вот так сбрасывает с себя всю вину. И уж совсем невыносимо, что он готов переложить ее на матушку. Было уже почти полнолуние, и скалы в сиянии месяца казались бледными, словно кости. Свет луны блестел в его глазах и в серебряной змейке, свисавшей с его уха. Я слышала, как по другую сторону скалы ноет Скюгге и как он зовет «злого Местера».

— Так, стало быть, это не твоя вина? Ты ничего не сделал, виноваты другие?

Все это сказала я, но не узнала свой голос. Такой жесткий, такой язвительный. Он вздрогнул, будто я уколола его иголкой.

— Это не я убил твою собаку! И я… я наказал его за это.

— Как?

— Подарил ему кошмар вместо желанного сна. И сказал, что никогда больше не желаю его видеть. — Сецуан смотрел в сторону. — Быть может, это было неумно. После этого он не мог оставаться среди людей. И все же он повсюду следовал за мной. И он стал ревновать меня к тебе. Он чувствовал, что это ты нас разлучила. Тот раз с медянкой… Он чуть не убил тебя, Дина! И тогда, когда он напал на маленькую девочку… Это из-за него селение выгнало вас.

— Стало быть, все это — вина Скюгге, не твоя? Тебе нечего стыдиться?

Я говорила не по своей воле. И не в моих силах было молчать. Но вдруг, откуда ни возьмись, раздался он — мой голос Пробуждающей Совесть. И Сецуан поднял голову и поглядел мне в глаза, потому что вынужден был это сделать.

— Да! — пробормотал он. — Стыжусь!

— Чего?

— Это не я убил твою собаку. Не моя рука сбросила медянку с дерева. Это был не я. Но моя вина в том, что Скюгге таков, каков он есть.

Я увидела, как что-то мелькнуло у него в глазах, какое-то воспоминание. Маленький мальчик не может заснуть, мальчик постарше поет ему…

— Он твой брат! — вырвалось у меня.

— Сводный! Сын моей матери от другого мужчины.

Его рука потянулась украдкой — и коснулась серьги со змейкой. Думаю, он и сам этого не заметил.

— Моя мать родила двенадцать детей, — сказал он устало. — Нашего рода ради. Всегда нашего рода ради. Потому что Дар Змеи должен был крепнуть, и семья могла стать еще могущественнее. — Его губы дрогнули, но вряд ли то была улыбка. — Мать была в бешенстве, когда Мелуссина исчезла. Весь дом трясло от страха несколько недель. И хотя мы искали, чуть не загнав до смерти лошадей, мы так никогда и не отыскали Мелуссину. Впервые я увидел кого-то, кто восстал против моей матери и счастливо сбежал от нее.

Я не могла себя заставить не думать о том, что случилось бы, если бы моя матушка не сбежала от них. Насколько иной была бы моя жизнь! «Весь дом трясло от страха…» Нет, я счастлива, что никогда не встречала мать Сецуана. Бабушка! Ну и словечко!

— Как она вырастила такую ораву?

— Что ей орава! Ее волновали только те, кто обладал Даром. Других она поручала заботам челяди.

— И для этого заводить детей?

Он слегка покачал головой.

— Верно, это так! Но… когда ты рожден в гуще всего этого, то не очень задумываешься… Так поступала и ее собственная мать. А еще раньше — мать прабабушки. Своего рода ради!

Холодом веяло от всего этого. И мне вспомнился голос матушки: «Твоя мать подослала тебя ко мне, как посылают жеребца к племенной кобыле. Потому что полагала, будто потомство могло стать необыкновенным».

Веяло холодом, да! И я в самом деле похолодела.

— Когда я был малышом, я гордился тем, что был одним из «истинных» детей своей матери, — произнес Сецуан с горечью. Так она называла нас, тех, кто не разочаровал ее. Теперь же я порой размышляю о том, не были ли те, кого воспитали во флигеле для прислуги, самыми счастливыми из нас.

— А Скюгге был одним из ее «истинных» детей?

— Нацим! Нацим был ни то ни се. Много раз, бывало, и он попадал во флигель для прислуги. Но всякий раз ему удавалось сотворить нечто особенное и переубедить нашу мать: он, дескать, достоин того, чтобы им заинтересоваться. В конце концов она отдала его мне как своего рода… испытание для подмастерья. Если бы мне удалось пробудить Дар Нацима и сделать этот Дар годным к употреблению, она сочла бы меня выучившимся.

Он невольно кинул взгляд через плечо, в направлении нашего лагеря, где по-прежнему слышались жалобы Скюгге.

— Нациму было двенадцать, мне — двадцать один год. Мы оба были слишком молоды.

Я судорожно подняла голову. Неужто Скюгге моложе Сецуана? Когда видишь их вместе днем, то можно подумать, будто все наоборот. Днем Скюгге походил на старика, хотя речи его звучали как речи ребенка.

— Я был силен и горд своей силой. А Нацим… ему так хотелось! Ему так хотелось быть одним из нас, одним из «истинных»! Но Дар его был слаб. Как бы он ни пытался, как бы строго я ни обучал его, все равно по-настоящему не выходило. И я решил дать ему сонный порошок.

Сецуан встретился со мной взглядом. Его глаза были будто бездонные пропасти, темные и беспросветные.

— Это было не ради него, — хрипло сказал он. — Или не только ради него. Это было лишь потому, что я сам не желал терпеть поражение. Я хотел выдержать испытание. Хотел быть Местером. И я стал им.

Он облизал губы и на миг закрыл глаза. Затем открыл их с усилием.

— Я стал Местером. А Скюгге остался Скюгге, моей Тенью. Не сразу. Но постепенно… Нацим опускался, день за днем, год за годом. И в конце концов остался только Скюгге, только Тень. Скюгге полагает, что я украл его душу и что он в один прекрасный день заставит меня вернуть ее обратно. «Местер должен стать Тенью, а Тень — Местером». Ты, верно, слышала, как он говорил это.

Я, вздрогнув как от холода, кивнула. День мести — так он назвал его. «И в тот день Смерть достанется маленьким девочкам!»

— Он, пожалуй, прав, — медленно произнес Сецуан. — То, что я украл его душу, можно сказать, правда. Но, боюсь, ему никогда не получить ее обратно.

Ты не хочешь поесть?

Я молча покачала головой.

— Дина! — Он придвинул ко мне миску. — Тебе это необходимо.

Я смотрела на мертвого цыпленка, что лежал там со своими торчащими обгорелыми ножками. Может, еще сегодня утром он бродил по двору и клевал зерно. Пока кто-то не поймал его, не отрубил ему голову и не зажарил. Во рту было кисло, словно меня только-только вырвало. Как раз теперь есть мертвого я не могла. Да смогу ли я еще когда-нибудь есть убитое существо?

— Поешь!

— Я не голодна!

Он окинул быстрым взглядом харчевню.

— Люди смотрят! — сказал он.

Мне было все равно…

— Тогда заставь их видеть что-либо другое, — горько сказала я. — Ты ведь такой мастак врать!

Он слегка вздрогнул, но лицо его было так же невыразительно, как и тогда, когда он умертвил Скюгге.

— Я очень устал, Дина, — тусклым голосом сказал он, — да и ты тоже. Если не поешь, захвораешь! А есть у нас средства ждать еще несколько дней, пока ты поправишься? Это тебе лучше знать!

Я ненавидела его. Ненавидела его руки, его голос и его холодный ум, что всегда мог изобразить дело так, что выбора у тебя не оставалось. Однако же я съела немного хлеба.

Войти в Сагис-Крепость оказалось неожиданно трудно. Караульные у ворот требовали всевозможные бумаги, которых у нас не было: «Документы на проезд» — так называли их они. Нам требовалось разрешение Князя, его подпись на обрывке пергамента, чтобы проехать из одного города в другой. Я верила: Сецуан может легко убедить их в том, что такой знатный господин не нуждается в разрешениях, но он стоял там, усталый и грязный, словно был не чернокнижником, а запыленным и измученным странником, с осликом и боязливой, молчаливой девочкой, по его словам — дочерью. Кончилось тем, что ему пришлось заплатить караульным какие-то монетки, которые они называли «пеня». А потом пришлось продать и ослика, чтобы раздобыть деньги на горницу в самом дешевом из трех постоялых дворов Сагиа, под названием «Черный Дракон».

Сецуан доел остатки цыпленка. Стоил он шесть марок, и Сецуану пришлось выложить деньги вперед, прежде чем хозяин согласился его подать. И это — он, тот, кому придется уговорить стражей Сагис-Крепости пропустить нас к Давину и Нико?! Тяжкое ощущение безнадежности целиком охватило меня.

— Мне надо немного поспать, — сказал он. — По-моему, это нужно и тебе. Ты, во всяком случае, поднимешься со мной и ляжешь!

Это был приказ. Я поднялась за ним по лестнице. Он был прав: люди глядели нам вслед! Может, они не так часто видели чужаков?!

Мы обнаружили, что нам досталась не горница, а всего-навсего каморка с застиранной занавеской из грубого холста, такой выцветшей, изношенной и покрытой пятнами, что едва можно было разглядеть: некогда она была голубой. Там была кровать и два крючка, на которых можно было повесить одежду. Больше ничего!

— Ложись к стенке! — сказал он.

Боялся ли он, что я улизну, пока он спит? Или же потому, что он по-прежнему пытался сторожить меня? Я этого не знала. Я так устала, что мне все было безразлично.

От матраца исходил кислый, скверный запах, напомнивший мне Скюгге. Но я легла, завернулась в свое одеяло и уснула.

Позвать городских стражей? — спросил кто-то.

— Зачем они нам? — ответил другой. — Они только и знают, что совать свои носы во все, что их не касается.

— Но ведь он мертв!

— Ну и что? Он не жалуется. А мы всегда можем швырнуть его обратно Морскому Змею.

Нико кашлянул.

Только вряд ли это можно было назвать кашлем — так, бульканье, но кое-кто из зрителей отпрянул.

— У-ух! Вовсе он не мертвый! — воскликнула одна из женщин, словно Нико был мышонком, что поймала кошка.

Я тронула руку Нико. Она была холодна, и я прекрасно понимала, почему народ решил, что он мертв: он совсем не походил на живого… Схватив Нико за плечи, я попыталась перевернуть его на бок. Матушка говорила, что так надо поступать с людьми в беспамятстве.

Нико снова издал слабое хлюпанье, а потом сильно раскашлялся.

— Откуда он? — спросила какая-то торговка. — Я никогда прежде его не видела.

— Это мой родич! Двоюродный брат! — сказала я. — Он должен был встретить нас тут. Он… он, наверное, упал в воду по дороге сюда.

Торговка посмотрела на меня подозрительно.

— Наверху, в замке, в полдень спускали в море лодку. Плавали больше часа, пока Змей не прогнал их. Чего они могли искать?

— Этого не знаю, — ответила я. — Но уж не моего родича, ведь нога его ни разу не ступала в Сагис-Крепость.

«Поверь мне, — думала я, — поверь мне немедленно!» Когда мы болели, мама учила, что нужно представить себя здоровым, вот и сейчас я представила себе, что женщина кивнула, что дала себя убедить и перестала любопытствовать, кто такой Нико — да и я тоже.

Она слегка покрутила головой, словно муха ей в рот влетела. Она подняла корзинку, которую поставила на землю, чтобы получше разглядеть мертвого. А потом повернулась и ушла.

На Нико не было больше серой рубашки Заведения, а белая, разодранная в пух и прах. Пожалуй, это отчасти ему помогло. В этих лохмотьях он не походил на человека в сером или на узника, приговоренного к заключению. Но один из толпы — плотник, похоже, заметил кое-что другое.

— Что это? — спросил он, указав своим молотком на несколько вздувшихся красных отметин на лодыжках Нико. — Похоже на следы от кандалов… Откуда они у твоего двоюродного? — Он смотрел на меня в упор.

Я не знала, что ответить. Ни одно правдивое объяснение этих отметин не приходило мне в голову. А еще меньше я могла представить себе, как приневолить целую толпу поверить в мои выдумки.

— Может, нам все-таки привести стражей? — сказал кто-то.

Звуки флейты раздались едва слышно. Думается, я единственная, кто по-настоящему обратил на них внимание. То был напев, которого я никогда прежде не слышала, уверенный и негромкий, он напомнил о теплых колбасках и свежеиспеченном хлебе, о том ощущении, которое бывает, когда вот-вот утолишь жажду холодным питьем…

— Подумать только, а не готов ли ужин у матушки? — произнес внезапно плотник, явно забыв об израненных лодыжках Нико.

— Хотел бы я знать, что подают сегодня вечером в харчевне постоялого двора «Черный Дракон», — пробормотал себе под нос другой и тут же выпрямился, готовясь уйти.

Несколько мгновений спустя вся маленькая кучка людей рассеялась и на берегу остались лишь Сецуан, я и Нико.

Сецуан отнял флейту от губ.

— Ну и диковинную рыбку ты выловила! — сказал он.

— Это Нико!

— Да! — подтвердил он. — Знаю! Я ведь видел его вместе с тобой и всеми твоими.

— Но если Нико здесь и чуть не утонул… — Я едва смогла произнести эти слова: — Где же тогда Давин?

Сецуан глянул на Нико, который по-прежнему походил больше на мертвого, чем на живого.

— Этого я не знаю, — сказал он. — Но если нам удастся вдохнуть жизнь в юного Равна, мы его спросим.

Стояла мягкая, теплая ночь. Почти полнолуние, а месяц желтый, будто лютик. Дул легкий ветерок, а в воздухе — тучи комарья и летучих мышей, охотившихся за ними. Порой одна из них проскальзывала так близко мимо, что слышно было сухое поскрипывание ее бесперых крыл.

Чудесно, что нам удалось немного поспать после полудня и прихватить несколько часов вечером.

— Нам придется делать это во мраке, — сказал мой отец. — Мне понадобится вся помощь, на какую вы будете способны!

И вот уже незадолго до полуночи мы стояли у самого края Драконьего рва, не спуская глаз с черных ворот Сагис-Крепости. Поскольку дело было ночью, мост подняли, и мы не могли подойти ближе. Там, наверху, по другую сторону моста не спали. Мы видели, как темные фигуры караульных двигались по стене, а в бойницах над воротами пылали два факела. Вид был жуткий, мерзкий, будто ворота — темная пасть, а факелы — два горящих глаза.

Сецуан поднял флейту.

Он начал со звуков, которые родились в моей душе. Они лились, сплетаясь с лунным светом над темным рвом. Мелодия была подобна ниточке паука, самой первой в паутине, она парила, как тоненький светящийся шелковый мосток, который реет меж небом и землей и в конце концов укрепится на другой стороне.

Мост! Мост над бездной, мост для ангелов и эльфов, мост, сотканный из туманов и звуков, из вечернего инея и ночной росы! О, взойти бы на этот мост! Встать бы ногой на его серебристо-прозрачный, озаренный лунным светом свод, перейти бы из одного мира в другой и поглядеть, что там, на другой стороне. Войти, бодрствуя, в страну сна, страну мечты и оглядеться вокруг.

Подъемный мост был внизу. Мост, сотканный из туманов, внезапно превратился в настоящее сооружение из бревен, окованных железом, на удивление обыкновенный, но построенный так, чтобы выдерживать людей. И на нем стоял один человек, в кольчуге и шлеме с драконьими головами и с гербом рода Дракониса на груди. Глаза человека, наполненные лунным светом, блестели отсветами снов, и он шел, будто ноги его едва касались земли.

— То был мост, — хрипло произнес мой отец. — Посмотрим, что можно сделать, когда подойдем ближе.

Я страшилась ступить на подъемный мост, страшилась, что он снова обернется лунным светом, паутиной и звуками. Но этого не случилось. И наши шаги зазвучали, как будто под ногами лежали обычные доски. Однако же человек, закованный в броню, смотрел сквозь нас, когда мы проходили мимо, как будто мост, по которому шагал он, был в другом мире.

Одна створка ворот была полуоткрыта. Должно быть, человек на мосту вышел оттуда. Я распахнула ворота настежь. И пока Сецуан играл вновь столь же тихо и мечтательно, мы прошли в темный мрачный замок.

Солнечный луч из одного из узких оконцев прополз над рядами скамей меж Местером Вардо и мной. Пыль толстым плотным слоем плясала на свету. Только поглядишь на нее, и у тебя начинает щекотать в носу! Один мой глаз слезился не переставая, и я на миг выпустила из рук флейту, чтобы вытереть его.

— Ты устала, — мягко сказал Местер Вардо. — Ночь была долгая, верно? А эта флейта тяжелая. Я уверен, что руки у тебя устали и болят.

Зачем он это сказал? Внезапно флейта показалась мне тяжелой, будто свинец, и руки тоже налились свинцом!

— Ведь я ничего тебе не сделаю, — посулил он. — Ведь ты просто ребенок! Не твоя вина, что тебя ввели в заблуждение, но флейта эта недобрая. Недобрая, дитя мое, она затмевает человеческий разум и приневоливает людей видеть опасные картины. Отложи ее в сторону!

Я вдруг почувствовала себя усталой и растерянной. Ведь это правда, что флейта заставляет видеть разные картины. Видеть то, чего нет и не было на свете.

— Замолчи! — прошептала я. — Ты что, не можешь замолчать?

— Ты не виновата! — уговаривал он. — И тебе это не по силам! Тебя не накажут, я тебе обещаю!

Руки у меня опустились, словно силы иссякли совсем. Я снова потерла глаз. Только бы Наставник замолчал! Его слова по капле просачивались в душу. Ощущение было, как в тот раз, когда мама вливала мне в ухо капли, чтобы оно не болело. Ощущение чего-то липкого, горящего!

Он шагнул вперед! Потом еще раз! Ведь я говорила, чтобы он не двигался, но почему сейчас мне это безразлично?

— Я хочу только помочь тебе…

Ведь он хотел только помочь мне… Почему же его лицо казалось гладко обструганным и безжалостным? Но теперь оно смягчилось. Он стал как строгий отец, который поругает тебя немного, но никогда по-настоящему не разозлится. Отец, который всегда ровен и терпелив. Не такой, как Сецуан, от которого никогда не знаешь, чего ожидать.

— Отдай мне ее, — мягко произнес он и протянул руку к флейте.

— Нет!

Во мне остался всего лишь тонюсенький жалкий голосок, но этого было достаточно, чтобы заставить меня отступить на шаг назад. Нет, все это — ошибка.

— Нет! — сказала я. — Уходи!

Его руки в черных перчатках потянулись за флейтой. Я спрятала ее за спину и отпрянула на несколько шагов. Затем повернулась и побежала к проходу меж скамьями, в сторону лестницы, ведущей на галерею. Я взлетела вверх по пыльным деревянным ступенькам, слыша его за собой — прямо по пятам.

Он схватил меня за лодыжку. Я упала и ударилась подбородком о верхнюю ступеньку, да так, что в голове у меня зашумело. Я пинала его ногами, чтобы освободиться, но он обхватил меня еще другой рукой и тащил вниз по лестнице, ступенька за ступенькой; пыль набивалась мне в рот, а локти и колени покрылись ссадинами.

Но не я была ему нужна, а флейта. Я прижала ее к себе и согнулась над ней, не давая ему схватить флейту, как он ни тряс меня, как ни бил о перила, чтобы заставить отдать ее.

— Оставь ее!

Наставник резко выпустил меня из рук и обернулся.

Сецуан, шатаясь и едва держась на ногах, стоял в проходе. Я видела, что у него на нижней губе по-прежнему висела крохотная капелька крови.

Местер Вардо окинул меня взглядом, а затем пронзительно посмотрел на Сецуана.

— Вот как! — сказал он. — Так ты и есть подлинный чернокнижник! Разумеется, не какое-то необученное дитя, а воплощение истинной злобы. А кто же тогда девочка? Твоя ученица?

Сецуан покачал головой:

— Нет! Всего лишь… прислужница! Помощница!

Местер Вардо наклонился, схватил меня за волосы, протащил немного и поставил на ноги.

— Нет! — произнес он. — Полагаю, нечто большее!

Он поднял свою свободную руку прямо к моему лицу.

На его пальце был серебряный перстень с двуглавым драконом. Он шевельнул большим пальцем, и раздался легкий щелчок, словно открылся какой-то замок. И вдруг что-то выскочило меж драконьих голов, будто блестящий гвоздь или толстая серебряная игла.

— Ведомо тебе, чернокнижник, что это?

Отец мой явно это знал, хотя на вопрос не ответил.

— Отпусти ее, — прошептал он. — Если ты ей что-нибудь сделаешь — если она умрет от твоей руки…

— Ей незачем умирать, — сказал Местер Вардо. — Подойди сюда, чернокнижник!

Почему Сецуан ничего не сделал? Почему не приневолил Местера Вардо смотреть куда-то в другую сторону? Почему сам не исчез в мерцающем столбе пыли и утреннего света? «Сецуана видят только тогда, когда он сам этого захочет». Почему он не исчез? Я покосилась на иглу, что была на расстоянии меньше ладони от моей щеки. Она была с палец в длину и, как полагается, острая. Она наверняка могла бы нанести мне жуткую царапину или даже настоящую рану! Но вряд ли от нее умрешь! «Ну же, действуй! — думала я. — Сделай же что-нибудь!» Возможно, ему нужна помощь?

Вардо продолжал держать меня за волосы, так что голова моя была откинута назад. Поэтому, когда я швырнула флейту, бросок был немного неловок. Но флейта все же описала в воздухе медленную дугу, ударилась об одну из скамей и упала на каменный пол в нескольких шагах от Сецуана.

Местер Вардо злобно вскрикнул и приставил иглу мне под подбородок.

— Не прикасайся к флейте! — велел он Сецуану. — И подойди сюда! Сейчас же!

Сецуан переступил через флейту, словно ее там не было. Он остановился в нескольких шагах от Наставника.

— На колени! — воскликнул Местер Вардо. — Тогда я отпущу ее.

Сецуан встал на колени. Местер Вардо отпустил меня. А потом ударил Сецуана тыльной стороной руки, так что игла оставила длинную кровавую царапину на щеке моего отца.

Сецуан не произнес ни слова. Они так смотрели друг на друга, что ни один из них не замечал меня. Я отступила на несколько шагов. Потом, обогнув их, подползла к флейте.

Ни один из них по-прежнему не смотрел на меня. Дрожащими пальцами подняла я флейту и заиграла; звуки были какие-то судорожные, они срывались на писк, их вообще никак нельзя было назвать звуками.

Но этого хватило.

Местер Вардо круто повернулся ко мне и обеими руками закрыл уши. А Сецуан, бросившись вперед, рванул Наставника за ноги так, что тот упал. Оба покатились средь скамей, и несколько мгновений я не видела, что происходило. Потом сперва перевернулась одна скамья, затем другая. Сецуан лежал теперь внизу, и руки отца обвивали запястье Наставника — ту руку в перчатке, что держала иглу… Другой рукой Вардо сжимал горло Сецуана, и непохоже было, что мой отец побеждает. И вот одна-единственная мысль пришла мне на ум.

Я подняла флейту, словно дубинку, и ударила Вардо по голове так крепко, как только смогла.

Наставник рухнул на Сецуана, но тот по-прежнему лежал и не сбросил его с себя. В конце концов я сама схватила Вардо за плечо и повалила его в сторону, чтобы помочь отцу подняться.

Я не смогла заставить Сецуана встать. Только сесть, прислонившись к одной из опрокинутых скамей.

— Оставь меня, Дина! — сказал он, задыхаясь. — Мне надо только полежать… немного отдохнуть. — Он поглядел на съежившегося Вардо. — Что ты с ним сделала?

— Ударила его. Флейтой!

Я по-прежнему стояла, держа ее в руке.

— Хорошо! — только и вымолвил он.

Я протянула ему флейту.

— Я не могла придумать ничего другого. Надеюсь, она не разбилась.

Он слабо покачал головой.

— Сохрани ее, — сказал он. — Теперь она твоя!

— Моя?

— Если ты хочешь.

Он неуверенно поглядел на меня.

— Я не знаю.

Он закрыл глаза.

— Возьми ее или оставь, — устало произнес он. — Эта флейта замечательная! И не надо наигрывать на ней сны или мечты. Просто играй.

Вардо зашевелился. Неужто мне снова бить его по голове? Или связать его чем-нибудь? Быть может, чулком? Я скинула башмак и начала скатывать вниз чулок.

— Что ты делаешь? — спросил Сецуан.

— Я свяжу его.

— Нет! — Слово прозвучало резко. — Не трогай его!

— Почему?

Он не ответил. С большой предосторожностью схватил он руку Вардо с иглой и прижал ее верх к его шее под подбородком. Игла вонзилась, и судорога пробежала по телу наполовину впавшего в беспамятство Наставника. Но то была лишь маленькая круглая ранка, глубиной не более дюйма. Она слегка кровоточила, но куда слабее, чем ссадина на щеке Сецуана.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

— Чтоб он больше ничего не сделал тебе.

Я уставилась на него.

— О чем ты?

Поначалу он смолчал. Он еще задыхался, но понемногу приходил в себя.

— Дина! — сказал он. — Ты все-таки не хочешь флейту? Я ведь никогда раньше ничего не дарил тебе.

— Ну, если тебе кажется, что она должна быть моей… А с чем останешься ты?

Ведь флейта была частью его самого, как мне казалось, и я вообще не могла себе представить его без нее.

Он покачал головой.

— Она мне наверняка больше не понадобится, — ответил он. — Где Нико? Скоро ли придет кто-нибудь?

Почему он так задыхается? И что он имел в виду, говоря, что флейта ему больше не понадобится?

— Отец… что-то неладно?

Он кивнул.

— Не смей прикасаться к этой игле, ты слышишь меня, Дина? Ни в коем случае не прикасайся к ней и даже к Наставнику!.. Даже потом… Даже потом!..

Только теперь до меня дошло, что он имел в виду.

Яд!

На иголке был яд!

— Милая Дина… — пробормотал мой отец, — ты оплакивала Скюгге! Станешь ли ты оплакивать и меня?

Я уже плакала. Но, по-моему, он этого не видел.

— Не могу ли я… не могу ли я что-нибудь сделать?

— Оставайся со мной, — пробормотал он. — Еще немного. Но не касайся меня!

Некоторое время он молчал, все старался справиться с дыханием.

— Дина… если понадобится… вспомни: Морской Змей — всего лишь пресмыкающееся. А в моем роду… мы знаем толк в змеях.

Неужто он говорил в забытьи? Почему он говорит о змеях теперь?

— У меня он есть? — вдруг спросила я. — Есть у меня Дар Змеи?

Он с трудом открыл глаза и посмотрел на меня. Смотрел долго.

— Нет! — ответил он потом.

Больше он ничего не сказал. Никогда — ничего. Потому что немного погодя он умер.

На следующее утро, незадолго до рассвета, мы добрались до Сагислока. Мы не осмелились причалить в гавани, а вместо этого протащили лодку через плоские илистые отмели к югу от города.

— Что ты будешь делать теперь? — тихо спросил Машу Нико.

— Попытаюсь отыскать семью! — ответил Маша. В голосе его звучала неуверенность, да и на быка он больше не походил. — Коли они захотят знаться со мной по-прежнему.

Он и Герик выломали несколько досок из днища лодки, что было нетрудно после той встряски, что устроил нам Морской Змей. Они подтащили лодку туда, где поглубже, и потопили. Мы не знали, что творится в Сагислоке. Мы даже не знали, жив ли, мертв ли Князь Артос. Во всяком случае, глупо было устраивать шумиху, возвещать трам-тарарамом о том, что мы явились из Сагис-Крепости, да еще в собственной лодке Князя, которую похитили. Узники отправились на рассвете к своим семьям, которые надеялись разыскать, или к друзьям, которые, может быть, еще остались у них, а то и найти какое-нибудь место, чтобы наняться колоть дрова и заработать себе на кружку пива. Мы же направились на Серебряную улицу вернуть Миру домой.

Уже рассвело, когда мы добрались туда, и немало любопытных взглядов сопровождало нас в конце пути вдоль Серебряной улицы. Я хотела было подойти к парадной двери, но Нико и Давин направились к черному ходу.

Служанка на кухне выронила чашку и прикрыла рот рукой, увидев нас.

— Святая Магда!

— Добрый день, Инес! — поздоровался Нико с той особой привычной учтивостью, которая почти всегда сопровождала его. — Господин и фру дома?

Инес лишь стояла, разинув рот, сперва не в силах вымолвить слово.

— Да! — выдохнула она наконец. — Подождите, я сейчас… мне надо бы подняться наверх с завтраком и выпечкой, но это, пожалуй, теперь все равно. Мира! Святая Магда, вы привели Миру домой!

Она взлетела по ступенькам, забыв о завтраке и о выпечке, и вскоре уже вниз примчалась мадам Аврелиус, в утреннем халате, непричесанная и босиком. Она не произнесла ни слова. Она лишь схватила Миру в свои объятия и прижала ее так, что Мире в конце концов пришлось сказать:

— Мама, не так крепко!..

Но тут я позабыла все на свете — и Миру, и ее мать. Потому что внезапно на лестнице появилась и моя родная матушка.

Я так хотела кинуться к ней и прижаться!..

А еще я хотела повернуться и убежать в другую сторону, прочь отсюда, из этого дома, чтоб она не увидела меня. Кончилось тем, что я молча стояла, словно кто-то крепко-накрепко приколотил мои ноги к кухонному полу. Она тотчас заметила это и в нерешительности остановилась. Она смотрела на меня и на Давина. Ведь даже Давин не пошел ей навстречу.

Как бы я хотела быть такой, как Мира, быть малышкой, которая только прильнет к матери, и ей наплевать на весь белый свет! Но я-то больше не была ребенком своей матери! Я стала и ребенком Сецуана! Стала дочерью своего отца. Я смотрела в пол и не знала, что мне делать!

И тогда мама подошла к нам. И прижала к себе нас обоих, и меня, и Давина.

— Кое-что случилось! — полузадушенным голосом произнес Давин.

И я была уверена, что он хотел сказать: «У Дины есть Дар Змеи».

«Замолчи, — подумала я, — нужно тебе говорить об этом как раз сию минуту?» А может, он вовсе не это хотел сказать? Но как бы там ни было, мама прервала его, прежде чем он договорил.

— Это может подождать, — тихо молвила она. — Дай мне сначала порадоваться, что вы со мной.

Так что лишь позднее нам мало-помалу удалось рассказать, что произошло, или хоть частицу всего этого. Мессир Аврелиус, Роза и Мелли тоже спустились вниз, и мы все вместе сидели за кухонным столом, меж тем как Инес продолжала выставлять все новые и новые угощения: и холодное молоко, и чай, и брагу для тех, кто хотел. Маркуса мы не видели. Я не знала, вернулся ли он назад в свою школу или сидел где-то, угрюмый и злой.

Больше всего рассказывал Давин. Немного также Нико. Я говорила мало. Роза заметила: что-то со мной неладно, недаром же взяла под столом мою руку.

А я не спускала глаз с лица матери. Когда она услыхала о смерти Сецуана, странное выражение пробежало по ее лицу. И не думаю, что это было лишь чувство облегчения. Но когда Давин рассказал о Морском Змее и о том, как я играла для него…

Она знала это. Я видела: она знала…

Мне было не выдержать. Я поднялась из-за стола и вышла на двор, к красивым новым воротам каретника, которые сработал Давин.

«Может, мне остаться здесь, — подумала я. — Пойти в услужение к семье Аврелиус. Если Роза захочет, пусть она тоже останется. Или ей больше хочется остаться с моей мамой? Может, у нее нет ни малейшего желания быть подругой той, у которой Дар Змеи?»

— Дина? Войди же в дом!

Я обернулась. Матушка стояла посреди дворика, и вид у нее был почти такой же, как обычно, только чуточку усталый, а глаза блестели. Как может она стоять здесь и делать вид, будто ничего не произошло, когда все так изменилось?

— Он есть у меня, — хрипло произнесла я. — Он сказал, что у меня его нет, но он у меня есть!

— Да! Похоже, это так!

И вид у нее по-прежнему такой, будто все обычно.

— Ты сказала, что тебе этого не перенести…

— Я это сказала? Как глупо!

— Тебе было бы не перенести, если б я стала, как он. Так ты сказала.

Я уже плакала. Слезы горели у меня на щеках. Матушка сделала пять быстрых шагов и сжала меня в объятиях.

— Ты не такая, как он, Дина! — горячо сказала она. — И такой ты никогда не станешь. Ты — сама собой! И моя дочь! Иди теперь в дом!

Она взяла меня за руку и почти втащила в кухню, хотя я больше всего хотела спрятаться в какой-нибудь дыре и никогда не увидеть вновь никакого другого человека. Мама заставила меня дойти до скамьи, села рядом и придвинула мне чашку чая.

— Выпей! — сказала она.

— Дина плачет! — пискнула Мелли, сделав большие глаза, большие и блестящие.

— Да! — сказала мама. — Время было тяжелое! Но теперь оно миновало!

Мы пробыли на Серебряной улице четыре дня, все шестеро: Давин и Мелли, и матушка, и я, и Роза, и Нико. Мессир Аврелиус выкупил наших животных, хотя Лайке пришлось примириться с тем, что в конюшне вместе с ней жили Шелковая, Кречет и каурая кобыла Нико. Мессир Аврелиус не знал, куда нас посадить, чем угостить после того, как мы вернули Миру домой. Если бы мы захотели, он охотно купил бы нам повозку, так он говорил. Но мы могли бы и остаться. Его дом был открыт для нас столько времени, сколько бы мы хотели.

После того как весть о смерти Князя достигла Сагислока, на красивых, ухоженных улицах начались беспорядки и смута. Городские стражи не могли взять в толк, кто ими командует, и некоторые люди в сером уходили потихоньку из Заведения, и никто не гнался за ними. Исчезли повозки, запряженные, будто лошадьми, людьми в сером. А многим знатным дамам в Сагислоке пришлось учиться заваривать утренний чай.

Инес осталась в семействе Аврелиус. Но она швырнула свою серую робу в очаг и сожгла ее, а теперь ходила в блузке. Она была оранжево-красная, как пламя.

Мессир Аврелиус привез Маркуса домой из школы, где никто не возражал против этого, и отец мальчика с надеждой говорил о будущем.

— У Князя Артоса нет больше сыновей, — сказал он, — так что теперь за власть будут драться его внуки! И быть может, нам удастся здесь кое-что переделать! Учредить лучшее Заведение и другие школы, которые не крадут детей у народа и не превращают их в маленьких чужаков!

Выражение боли промелькнуло на его лице, и никакого сомнения в том, что думал он о Маркусе, не было.

— Нико, ты должен помочь! Ты знаешь толк в обучении!

Однако же Нико покачал головой:

— Полагаю, нам лучше двинуться дальше!

— Теперь, когда ядовитый змей мертв, мы, пожалуй, можем отправиться домой в Дом Можжевеловый Ягодник! — сказал Давин.

— Перестань называть Сецуана так! — сказала мама. — Несмотря на все, он был Дине отец!

— Стало быть, Сецуан! Но разве мы не можем отправиться домой?

Тоска в голосе Давина была так велика, что только глухой не заметил бы ее.

— Да! — ответила матушка. — Посмотрим, как и когда нам вернуться.

В Высокогорье уже наступила осень, когда мы добрались домой. Дни стояли по-прежнему теплые, солнечные, однако же ночи были холодными. На яблонях за домом висели семь ало-золотистых яблок — такие большие, что страшно было смотреть. Ведь ветви, которые держали их, были такие тонкие.

Каллан жутко обрадовался при виде нас. Обрадовался нам всем, но, сдается мне, больше всех матушке. И Местер Маунус примчался снизу, с подворья Мауди. Лицо его просто побагровело от спешки и радости, когда до него дошло, что Нико вернулся. Вообще-то в те первые дни после нашего возвращения домой многие заходили «просто поздороваться». Им, заметно, не хватало их травницы. А может, они попросту были довольны тем, что заполучили назад свою Пробуждающую Совесть!

Несколько дней спустя после нашего возвращения домой я, стоя на коленях в нашем огороде целебных растений, выкапывала свеклу — надо было унести ее в дом, пока не ударили холода. Поэтому Нико с Давином не видели меня, а услышав, о чем они говорили, я прикрыла голову платком и, сидя тихонько как мышка, прислушивалась к их разговору.

— Собираешься ты снова смотреть мне в глаза? — спросил Нико.

Сперва Давин не ответил. А потом произнес так яростно и горько, что у меня дух перехватило:

— Ты числишь меня в подлецах?

— Нет!

— Не смей лгать! Ты видел меня… Ты видел, как я пресмыкаюсь перед ним! Ты видел, как я поцеловал этот проклятый перстень с двуглавым драконом! И я отнял у тебя кубок. Отнял, даже зная, что ты мог освободить Миру!

— Давин! Я тоже был с тобой в Зале Шептунов! Я знаю, как там было!

— Ты не целовал дракона!

— Нет! И я не ранил Князя. Это сделал ты!

Настала долгая тишина… А потом Давин, колеблясь, сказал:

— Да, это сделал я. Но…

— Ты не дал им одержать верх, Давин! Ты думал о том, что означал твой поступок? Когда Сецуан, играя на флейте узникам, поверял им свою мечту, ты не думаешь: твой поступок что-то уже значил? Да! Узники знали: есть среди них один человек, не давший сокрушить себя. Маша говорил, что они полночи барабанили по двери.

Снова настала долгая тишина. Я на грядке со свеклой, с испачканными в земле пальцами, не смела перевести дух. Наверняка Давин по-прежнему многое недоговаривал.

— Порой мне снится это, — очень тихо произнес мой старший брат.

— Мне тоже! — признался Нико. — Я слышу, как эти жалкие голоса все шепчут и шепчут… А порой, когда я просыпаюсь, я по-прежнему вижу кровь на руках. Проходит какой-то миг, прежде чем она исчезает.

— А я понимаю, почему ты не любишь меч, — сказал Давин.

Нико слегка фыркнул.

— Вот как, наконец-то! Но, по правде говоря, я кое-что надумал. Ты спросил меня однажды, не хочу ли я помочь тебе освоить бой на мечах…

— Да, но ты этого не хотел!

— Я передумал. Мы можем иногда немного поупражняться, если ты этого захочешь.

Думаю, Давин был ошеломлен. Во всяком случае, прошло некоторое время, прежде чем он ответил:

— Спасибо! Я очень хочу!

«Ну и ну!» — подумала я и выдернула еще одну свеклу из влажной земли. Похоже, Нико и мой твердолобый брат зашли так далеко, что стали друзьями.

Кто бы мог подумать!

Кроме матери и меня, никто не знает про Дар Змеи. Мы никогда не говорим об этом, и я даже ничего не сказала об этом Розе. Отцовская флейта лежит в сундучке под моей кроватью. Я не прикасалась к ней с тех пор, как положила ее туда, и не играла на ней с тех пор, как играла для Змея. Я не смею! Я не хочу! Но не могу также заставить себя вышвырнуть ее вон! Флейта — единственное, что осталось у меня от отца, это его подарок. А однажды эта флейта, играя, проложила мост лунного света над Драконьим рвом и подарила узникам и детям в Доме Учения мужество мечтать. И мужество покинуть мрачный замок Князя.