Какого черта я ела эти дурацкие пирожки, которые притащила Маринка? Они мне сразу не понравились, и не нужно было вообще к ним прикасаться. Нет, все-таки попробовала. Вот и мучайся теперь! Как назло, дома нет нужных лекарств от этого дела.

Живот крутит целый час. «Кишка кишке бьет по башке», — вспомнила я присказку. Что это, отравление? Но ведь рвоты-то нет… Я с ужасом потрогала ладонью лоб. Холодный. Меня бросило в озноб. Пот не струится, дыхание учащенное, но не настолько, чтобы навести на мысль о критической минуте… Когда колики стихли, я взяла с полки журнал и стала лениво его перелистывать, стараясь отвлечься от внутриутробной катастрофы.

Стоп. А почему именно пирожки? Главное забота! После пирожков отмечали Лелькин день рождения. Может, это результат съеденных салатов? Дорвалась, называется! Правильно, майонез, еще этот, как его, ананас с перцем — надо у Лельки рецепт спросить. Да, девушка, перебор!

Я взяла себя в руки и решила все же обратиться к живущей этажом ниже, прямо подо мной, медичке, с которой не то чтобы шибко дружила, но по-соседски ладила и даже несколько раз заходила в гости.

Инка Демьянова, моя соседка, была особой яркой и фривольной. Она давно послала к черту все предписания наших дворовых клушек о том, как вести себя молодой незамужней маме семилетней девчушки. Большую часть своего детства ребенок Инки проводил у бабушки в тарасовском пригороде.

Освобожденная от прямых материнских обязанностей, Инка много времени посвящала устройству своей личной жизни.

Инка, к чести ее нужно заметить, была далеко не всеядной. Существовал перечень социально-материальных и туманно-духовных благ и качеств, которыми должен был обладать мужчина ее мечты. В него входило наличие благоустроенной квартиры, автотранспорта, причем не самого худшего, желательно иномарки; щедрой на материальные подношения души, способной к пониманию и согласию с ее, Инкиными, жизненными принципами, и полная лихой разухабистости откровенность этой самой души, парами алкоголя катапультируемой прямо в рай заманчивых обещаний и клятв любить до гроба.

Сей список, конечно, не полон. В каждом отдельном случае появлялись новые требования, пожелания, просьбы и предложения. Все зависело от конкретного человека. И в этом Инка была новатором, пытающимся увязать обычный «джентльменский набор» с личной психологией и физиологией очередной жертвы ее типично американских характеристик: высокая сбитая блондинка с длинными, чуть более полными, чем нужно, ногами, умеренно грудастая, с томным коровьим взглядом и ниспадающими до плеч небрежно завитыми локонами.

Инка свободно, с обстоятельностью и опытностью прагматично-истеричной тетки рассуждала о любви, сексе, мужских пристрастиях и разного рода «штучках» извращенцев, с которыми ей приходилось сталкиваться на своем жизненном и сексуальном пути. Особенно «умиляла» мотивация ее бесчисленных проб и ошибок — необходимость найти отца для своей синеглазой малютки.

Дежурившие под ее окнами иномарки меня давно перестали удивлять, как, впрочем, и их требовательно-нетерпеливые или веселые сигналы посреди ночи.

Инка работала медсестрой в городской больнице, и одному богу известно, как бы она сводила концы с концами, если бы не помощь мамы, держащей в пригороде хозяйство, и не щедрость состоятельных секс-партнеров.

В моей безрассудной соседке меня подкупало отсутствие культурных предрассудков и компанейская жилка.

Я спустилась к Инкиной двери и надавила на кнопку звонка. Была глубокая ночь, но я знала, что Инка не спит. Из-за двери неслась музыка — грубо ритмизованная попса. Дверь отворилась, и на пороге возникла Инка. На ней был короткий шелковый халатик, нагло разъезжающийся на груди. В руке она держала фужер с шампанским.

— О! — издала она радостный возглас, — проходи, Оль.

По маслянистому блеску ее глаз я поняла, что она подшофе. Ничто не выдает так подпившего субъекта, как блаженно-идиотская улыбочка, непроизвольно появляющаяся на губах.

— Ин, у меня просьба, — скромно сказала я, — у тебя нет фталазола или левомицетина, или активи…

— Че, приперло? — с фамильярным сочувствием поинтересовалась Инка. — Ты пройди, пройди, я посмотрю. Да проходи ты!

Инка чуть не силой втянула меня в квартиру. Я же говорю, она без комплексов! На вешалке я заметила шикарную мужскую дубленку. В квартире пахло алкоголем, дорогим куревом и хорошим одеколоном. Комментарии излишни.

— У нас тут веселье небольшое, присоединиться не хочешь? — спросила она меня на кухне, роясь в аптечке, представлявшей из себя большой пластиковый пакет. — У меня такой мужик!

Она прекратила свое благородное занятие и лукаво посмотрела на меня.

— Да просто так посидим, не тушуйся!

Была одна черта в Инке, которая меня раздражала. Догадываетесь, какая? Ее детский эгоизм. Да, да, она бывала отзывчивой и милосердной. Как, например, минутой раньше, когда, запустив свою наманикюренную руку в мешок с препаратами, пыталась оказать мне содействие в борьбе с дурацким расстройством. Именно бывала, а не была. Значительно чаще Инка делала вид, что ваших бед не существует, а есть только неоправданное упрямство в нежелании порадовать ее своим обществом.

— Не могу, Ин, — крайне убедительно поморщилась я, прижав руку к животу.

— Че, действительно так паршиво? — в ее темных коровьих глазах мелькнуло сострадание.

Я только кивнула. Шедевральная «Нелюбовь», с надрывом рвущаяся из магнитофона, уступила место назойливому «Пуху» «Иванушек Международных».

— Ты сядь, сядь, — Инка опять принялась рыться в мешке.

Я повиновалась. К своему ужасу, я чувствовала приближение нового приступа кишечного бешенства. Мне хотелось выхватить у Инки мешок и взяться за самостоятельный поиск таблеток. Ее пьяное копошение начало меня утомлять. И тут к нам в кухню вышел ее солидный гость, тоже, наверное, потерявший всякое терпение.

Несмотря на недомогание, я с невежливым любопытством уставилась на него.

— Знакомьтесь, — просияла Инка, бросив поиски, — моя соседка Оля, а это Аркадий Сергеевич. Он у нас видный бизнесмен и славный человек.

Инка растянула рот в слащавой улыбке, шаткой походкой приблизилась к «славному человеку» и, ни капельки не смущаясь, обвила его шею своей расслабленно-доброй рукой. «Видный бизнесмен» быстро взглянул на меня, проверяя реакцию, потом деликатно высвободился из Инкиных объятий и вымученно улыбнулся.

— А приехали мы на прекрасной «бээмвухе» последней модели, настоящей амфибии, — дурашливо загоготала Инка и хлебнула из фужера. — Ну разве не круто?

Она опять, на этот раз еще более уверенно, обняла Аркадия Сергеевича, который решительно, если не сказать резко, откинул ее мягкую руку и с упреком взглянул в глаза.

— Инна! — укоризненно произнес он, на что Инка снова рассмеялась.

— Вот Оля не хочет принять участие в нашем празднике, — капризно прогнусавила Инка, кидая на нас с Аркадием Сергеевичем раззадоривающие взгляды.

Физиономия «славного человека» совсем неэстетично вытянулась. Я поняла причину его опасений. То, что он позволял своей развязной пассии наедине, он не мог позволить в присутствии третьего человека. Тем более незнакомого.

Наконец я приняла волевое решение: встала и взяла мешок.

— Ага, — одобрила мои действия Инка, — давай, Оль, сама…

— Тебя можно на минутку? — сдерживая раздражение, обратился к ней Аркадий Сергеевич, кивая в сторону гостиной.

— А че ж? — вызывающе взглянула на него Инка и дала себя увести под локоток.

Когда эта забавная парочка удалилась, я высыпала на стол содержимое пакета и наконец нашла нужное. Таблетка фталазола, таблетка активированного угля. Все это я запила большим количеством воды и… понеслась в туалет. Плевать мне на условности! Господи, когда же все это кончится наконец?!

Туалет у Инки был комфортабельный, отделанный с соблюдением всех гигиенических норм, а в случае обнаружения в унитазе микробов можно было воспользоваться стоящим на полочке «Кометом». Чтобы не зацикливаться на нервирующей проблеме и дать организму свободу действий, я постаралась направить мысли в отвлеченное от ситуации русло. Принялась думать об Инне и ее новом бой-френде, воскрешая в памяти его внешний облик.

Средних лет, коренастый, с открытым лицом и седыми висками. Его можно было бы назвать приятным, если бы не натянутый и высокомерный вид. Густые волосы, умные серые глаза, мужественный подбородок. Взгляд строгий, оценивающий. Пальцы хоть и узловатые, но холеные. Дорогие часы, элегантный костюм. Вот если бы он был постройнее… Представительный дядечка. Интересно, где Инка его подцепила? Позже она, конечно, расскажет. Поговорить о своих мужиках ей как меду напиться. Но она-то этому Аркадию Сергеевичу не очень подходит… Со вкусом дядечка…

Негромко хлопнула входная дверь. Удивленный Инкин возглас, потом три сухих щелчка. Я расслышала их, несмотря на игравшую музыку. Едва успев натянуть то, что следовало, я вылетела из туалета. Дверь в квартиру была распахнута. Чуя неладное, я вбежала в гостиную. Инка лежала на полу, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Только у рыбы кровь не такая красная или вообще не красная, не знаю. У Инки же на груди, там, где ее гладкое тело было прикрыто халатиком, образовалось и продолжало набухать сочно-алое влажное пятно.

Я метнулась к телефону.

— Срочно, — крикнула я в трубку, назвав Инкину фамилию, — огнестрельное ранение.

— Адрес? — невозмутимо спросила диспетчер.

Я назвала номер своего дома.

— Квартира?

Вот черт, какая же у нее квартира? Никогда не задумывалась об этом.

— Сейчас, — я произвела в уме нехитрые вычисления и назвала цифру.

— Пожалуйста, оставайтесь с пострадавшей, — равнодушно сказала диспетчер, как будто я просила вынуть занозу из пальца, — бригада сейчас будет.

Швырнув трубку на рычаг, я наклонилась к Инке. Надо что-то делать! Она была еще жива — слабые хрипы вырывались из ее груди. Я сбегала на кухню и вернулась оттуда с полотенцем в руках. Осторожно распахнув халатик, приложила сложенное полотенце к ране. Инка, вздрогнув, открыла глаза и непонимающе уставилась на меня.

— Кто это был? — приблизила я к ней лицо.

— Эта сучка, — еле слышно прошептала она и снова отключилась.

Выстрелов было три, а рана у Инки одна. Почему? Две другие пули могли войти одна в одну или пролететь мимо. Не обнаружив на теле соседки никаких других повреждений, я запахнула халат и ниже склонилась над ней.

— Инна, Инна, — тронула я ее за плечо.

В ответ я услышала протяжный стон, потом несвязное бормотание. Только бы она не умерла!

О, черт! Я увидела Аркадия Сергеевича. Теперь понятно, куда делись другие пули. Во всяком случае одна. Аркадий Сергеевич замер в кресле. У него во лбу было маленькое отверстие, как раз между бровями. Обычно в этом месте индусы рисуют так называемый третий глаз. Два глаза Аркадия Сергеевича, данные ему от природы, были открыты и смотрели в невидимую точку на противоположной стене. Конечно, я не доктор и даже не медсестра, но и без специального образования ясно, что Аркадий Сергеевич отправился в путешествие, из которого не возвращаются.

Поднявшись, я сделала несколько шагов по направлению к креслу. А вот и следы от третьей пули. Светло-серая сорочка Аркадия Сергеевича, обтягивавшая его небольшой выпирающий животик, была мокрой от крови. Значит, в него стреляли два раза: в живот и в голову. Почерк профессиональный: в голову контрольный выстрел делают киллеры.

Видимо, Инкин бой-френд кому-то сильно не угодил. Но Инка сказала: «Эта сучка». Что-то не похоже на киллера. А разве женщина не может быть киллером?

В это время в прихожей раздался топот тяжелых сапог, и в гостиную ворвался человек, хорошенько рассмотреть которого я не успела. На нем была черная шапочка с отверстиями для глаз и для носа, а в руках автомат, стволом которого он поводил из стороны в сторону.

— Лежать! — истошно заорал он, заметив меня. — Лицом вниз! Руки за голову!

В таких ситуациях лучше подчиниться требованиям, какими бы глупыми они ни казались. Поэтому я плюхнулась на пол рядом с неподвижной Инкой. Этот герой в маске, похоже, был не один. По звукам шагов я поняла, что еще несколько человек бросились осматривать все помещения в квартире.

Черт! Я же воду в туалете не спустила! Только я подумала о туалете, как сразу же решил напомнить о себе кишечник. Правда, его ворчание было не таким агрессивным, как раньше, — наверное, лекарства уже начали действовать.

— Вставай, — услышала я над собой молодой голос и подняла голову.

На стуле, стоявшем посреди гостиной, сидел парень с погонами старшего лейтенанта милиции.

Кажется, я вызывала «Скорую», — мелькнуло в голове, — или по ошибке набрала «ноль два» вместо «ноль три»?

— Ей нужен врач, — сказала я, поднимаясь, и показала на Инку.

— «Скорая» уже едет, — кивнул старлей. — Это вы ее вызвали?

— Я.

— Нам сообщили с подстанции о вашем звонке, — пояснил лейтенант, — мы находимся ближе, поэтому и приехали раньше.

Словно подтверждая его слова, в гостиную вошел грузный мужчина лет сорока с саквояжем в руках. Поверх его пальто был натянут белый халат. За ним семенила молоденькая медсестра. Быстро оценив ситуацию, доктор наклонился над Инкой и взял ее за запястье:

— Нужно положить девушку на диван.

Лейтенант кивнул своим подчиненным, стоявшим у входа в комнату, и они, поставив автоматы, помогли доктору.

— Пойдемте на кухню, — посмотрел на меня лейтенант, поднимаясь со стула.

— Нет, — сказала я, не глядя на него, — сначала мне нужно в туалет.

— Ладно, — кивнул он, смутившись не меньше моего, — только недолго.

Спустя десять минут я сидела на кухне за столом напротив лейтенанта. Сдвинув в сторону посуду, он достал из планшетки ручку и несколько бланков.

— Старший лейтенант Левченко Алексей Владимирович, — представился он.

На вид ему можно было дать года двадцать два — двадцать четыре, а если бы не темная щеточка усов, то и того меньше. Голос лейтенанта вполне соответствовал его внешнему виду. Я с интересом наблюдала за его действиями. Он закончил делать записи и поднял на меня большие голубые глаза.

— А вы кто будете?

— Соседка Инны, — я показала пальцем на потолок, — Бойкова Ольга Юрьевна.

— Место работы? — продолжал лейтенант.

— Еженедельник «Свидетель».

Старший лейтенант с интересом посмотрел на меня.

— Должность? — спросил он, запротоколировав предыдущий ответ.

— Главный редактор.

Алексей Владимирович недоверчиво взглянул на меня, но и этот ответ занес в протокол.

— Как вы оказались в ее квартире?

— Понимаете… — замялась я, — у меня сегодня живот взбунтовался. Наверное, съела чего-нибудь, а Инна в больнице работает. Вот я и спустилась к ней за лекарствами.

— Когда это было?

— Често говоря, мне было не до часов, — вздохнула я. — Но до того, как позвонить в «Скорую», я пробыла здесь не больше пятнадцати минут.

— Так, — лейтенант сверился со своими записями, — значит, около половины двенадцатого. — И что же случилось после того, как вы вошли в квартиру?

Живот мой крутить перестало, поэтому я спокойно и подробно поведала лейтенанту обо всем по порядку. Понимаю — работа у него такая. Мне и самой время от времени случается общаться с людьми на предмет выяснения всяких разных подробностей. Пока мы разговаривали, я видела через открытую дверь кухни, как выносили носилки и мелькали какие-то люди с озабоченными лицами.

На кухню вошел мужчина в штатском, молча положил перед лейтенантом коричневое кожаное портмоне и вышел.

— Вы были знакомы с гражданином Белкиным? — спросил лейтенант, рассмотрев паспорт, который он выудил из портмоне.

— Если это Аркадий Сергеевич, то была, — кивнула я, — минуты две. Я ведь вам уже говорила.

— Да, — задумчиво произнес лейтенант, — странная история. Убийца, судя по почерку — профессионал, убивает Белкина — генерального директора ЗАО «Металлоконструкция» — и тяжело ранит его подружку — медработника Второй городской больницы, а соседку, случайно зашедшую в гости, не трогает…

— Чего это вы такое говорите? — с тревогой в голосе спросила я. — Может, мне извиниться перед вами, что я осталась в живых и даже смертельно не ранена, а?

— Извиняться не нужно, — насупился лейтенант, — лучше расскажите правду.

Первое положительное мнение о старшем лейтенанте испарилось, словно легкий туман под лучами солнца. Вот он, оказывается, куда клонит! Только не на ту напали, товарищ.

— Значит, вы мне не верите? — выдохнула я, нервно хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Найдя их, я щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.

— А вы бы на моем месте поверили? — равнодушно спросил старший лейтенант, глядя мне в глаза.

— Естественно, — не моргнув глазом ответила я, хотя его вопрос застал меня врасплох.

Не такой ты простой, лейтенант, как кажешься.

— Не пугайтесь, — сдержанно улыбнулся лейтенант, — я не собираюсь вас задерживать. Мы не обнаружили орудия убийства. Боюсь только, что мне придется вас еще раз побеспокоить. В этом деле каждая мелочь может оказаться важной.

— Вы знаете, как меня найти, — твердо сказала я, поднимаясь. — Можно идти?

— Не смею задерживать, — дежурно улыбнулся он, — и не болейте больше.

Он еще издевается! — меня чуть не передернуло от его замечания.

— Больше не буду, — как можно естественней улыбнулась я, — а вы, вместо того чтобы беспокоиться о моем здоровье, постарайтесь лучше найти убийцу.

Я развернулась и с гордо поднятой головой вышла из Инкиной квартиры.

Сопляк, мысленно ругнулась я в адрес лейтенанта, ему еще в кораблики играть, а он убийства расследует. Поднявшись к себе, я поняла, что желудок, несмотря на перенесенный стресс и поздний час, требует горючего. Конечно, есть я ничего не стала, но кофе сварила и добавила туда капельку коньяка. Вот тебе и сходила за лекарством, перефразировала я известный анекдот про поход в булочную, хорошо еще, что голова цела.

Я села на диван перед телевизором, поставила рядом пепельницу и закурила. Щелкнула пультом. Я смотрела на экран, но мысли были далеко от мелькающих красочных картинок. Все, что происходило на экране, казалось мне малозначительным и откровенно пошлым. Излучающее сытое довольство и самоупоение лицо ведущего программы казалось мне на редкость уродливым и несносным. Предметом обсуждения являлся секс. Старые целлюлитные тетки и закомплексованные барышни со всеми признаками грядущего стародевичества на угреватых лицах говорили на редкость пресные ханжеские фразы. Я выключила ящик и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза.

Вот уж повезло так повезло! Бедная Инка. Как она? У меня не было сомнений, что соседка стала жертвой страшного недоразумения. Убийца, конечно, выслеживал ее гостя, а она попала под горячую руку. Нет, а этот гусь-лейтенант! — гневно передернула я плечами, ощущая новую волну раздражения.

Стараясь не думать о лейтенанте, я пошла в ванную. Приняв душ, растерлась огромным полотенцем и поспешила в спальню. Но, несмотря на все мои героические усилия и решимость заснуть, я еще на протяжении часа витала мыслями в околоземном пространстве, периодически возвращаясь к сегодняшнему инциденту. 

Будильник поднял меня в половине девятого. Поздновато, конечно, для главного редактора прославленного еженедельника «Свидетель», но что поделаешь — я люблю поспать и использую каждую благодатную минуту для того, чтобы дать отдохнуть своему загроможденному миллионом задач интеллекту. Главное — это подняться с кровати свежей и отдохнувшей. Я просто обязана быть в форме, оправдывалась я перед собой за столь наглое пренебрежение временем. В конце концов, могу же я установить свой собственный режим, демократия у нас или не демократия?!

После водных процедур, которые наряду с царством Морфея были для меня каждодневной приятной необходимостью, я ощутила желание сделать еще что-нибудь полезное для своего бренного тела. Как насчет завтрака?

Ладно, перейдем к гастрономическим радостям. Я бухнула на сковородку два яйца, предварительно обжарив на ней ломтики бекона и лук. Сварила кофе. Довольно посредственный, если вспомнить, какой замечательный напиток готовит Маринка, моя секретарша и подруга в одном лице. Прямо кудесница. Секреты мастерства, так, кажется, называется умение из обычного, доступного любому встречному и поперечному материала сотворить чудо.

Когда я спрашиваю себя, что заставляет терпеть рядом с собой склонную к опасным приключениям и страдающую отсутствием деликатности секретаршу, ответ приходит не сразу. Может, умение делать кофе? Ну, конечно, нет. Мне симпатичен ее живой нрав, ее деловитость и исполнительность. Но этот ее недостаток — влипать во всякие истории и, что еще прискорбней, постоянно втягивать в них меня — чудовищен. А вот вчера я вляпалась сама.

С самого утра я настраивала себя на бодрый жизнерадостный лад и вдруг — прокол. Мысль о вчерашнем злополучном посещении Инки, которую я глушила водными процедурами и прочей драгоценной ерундой, внезапно напомнила о себе. Сознание непоправимости случившегося, весь спектр отрицательных эмоций, поднятых вчера со дна моей души недоверчиво-корректным лейтенантом, отравляли мое существование.

Нет, полуодетая, я присела на диван, с этим надо что-то делать. Я представила себе будущие визиты ментов, тоскливую канитель и оскорбительно-ядовитые намеки, старательно скрываемые под маской сухого делового спокойствия, почти равнодушия, всю эту заскорузлую, убийственно скучную механику вопросов-ответов, настороженную приглядку, невинные провокации и… мне стало тошно.

Я сама должна что-то предпринять. Не могу я вот так сидеть и ждать… Да нет, конечно, не сидеть. Но и работать в редакции, болтать с Маринкой, обсуждать что-то с Кряжимским — да я просто не смогу быть самой собой, получать от всего этого удовольствие, если проявлю пассивность!

Я оделась, проверила в сумке ключи и, выйдя на лестничную клетку, захлопнула дверь. Слава богу, что у нас в доме лифт — не надо проходить мимо Инкиной двери. Что, трусишь? — ехидно подначила я саму себя. Нет, не трушу, но все-таки…

Моя неоднократно испытанная на верность и на прочность «Лада» стояла во дворе. Недалеко от нее, лаская взор своими гладкими обтекаемыми формами, за которыми угадывалась мощь и сила, отдыхал синий «БМВ». Даже не отдыхал, а покоился — таким сиротливым, несмотря на весь свой лоск и ликующую новизну, показался мне этот шикарный автомобиль. Я села за руль своего простенького, но вполне приличного по нынешним временам авто и включила зажигание.

Через десять минут я уже входила в редакцию, ловя на себе по-утреннему пристрастный взгляд своей секретарши.

— Привет, — я на минуту задержалась у ее стола.

— Привет. Кофе будешь?

Вежливо-дежурный вопрос.

— Буду, — я сделала над собой гигантское усилие и улыбнулась.

— Что-нибудь стряслось? — спросила эта мудрая прорицательница и провидица.

— Расскажу — не поверишь, — лаконично заинтриговала я Маринку, почему-то раньше времени открывшую рот, — убийство в квартире прямо подо мной, — невесело усмехнулась я.

— Да ну-у! — шире открыла рот моя подруга. — Но зато теперь, — быстро подтянула она свою отпавшую челюсть и сделала обиженное выражение лица, — ты не будешь твердить, что исключительно благодаря мне влипаешь во всякие неприятности.

Она гордо повела плечами и направилась к десертному столику.

— Мне покрепче, — бросила я, открывая дверь в свой кабинет.

Пока я раздевалась, усаживалась за свой стол, закуривала, Маринка приготовила кофе. Она вошла в кабинет с подносом, на котором стояли две кофейные чашки, от которых поднимался тонкий ароматный дымок, и вазочка с печеньем. Я почему-то вспомнила вчерашние пирожки.

— Между прочим, как у тебя с желудком? — ехидно посмотрела я на Маринку.

— Нормально, — она непонимающе уставилась на меня, пристроив поднос на краешек стола.

— Мне почему-то кажется, что все началось с пирожков, — я немного сбавила тон.

— Какие пирожки-то, Оль? — она опустилась на кресло перед столом.

— Значит, у тебя с желудком все нормально? — подозрительно переспросила я.

— Я ничего не понимаю, — Маринка взяла чашку с блюдцем с подноса и сделала маленький глоток. — Кажется, ты хотела рассказать об убийстве. Разыграла, да?

Маринка улыбнулась, отставила чашку и потянулась за сигаретой.

— Мне не до розыгрышей, — я пододвинула к ней пачку «Винстона» и взяла свою чашку, — просто все началось с того, что желудок у меня взбунтовался. Ну я и погрешила на пирожки, которые ты притащила вчера.

— Да ты что, Бойкова? — возмущению Маринки не было предела. — Я никогда бы не взяла у незнакомой торговки! А эта баба Тома жила в нашей коммуналке, я видела, как она все готовит. Вся такая чистенькая-аккуратненькая, прямо светится.

— Ладно, — махнула я рукой, — наверное, салатов объелась.

— Ну точно, — подхватила Маринка, — ты же вчера на пьянке была. Как погуляли?

Я пожала плечами.

— Ты знаешь, я пошла только потому, что не могла отказаться, — пробормотала я. — Меня все эти гулянки утомляют. Народ принимает на грудь, начинает беспричинно смеяться, а я сижу и наблюдаю за всеми этими метаморфозами. Не слишком весело. В общем, началось все с расстройства.

Я изложила Маринке перипетии вчерашнего похода к Инке, успев выкурить за это время не одну сигарету.

— Это его жена, — безапелляционно заявила Маринка: я дошла до эпизода, когда Инка на несколько секунд пришла в себя, — тут и думать нечего.

— Но ведь на жену подумают в первую очередь, так что это не слишком-то умно, — резонно, как мне показалось, заметила я.

— А кто говорит, что жена Белкина умная? — возразила Маринка. — Ты ее знаешь?

— Нет, — покачала я головой, — а не мешало бы познакомиться.

— Хочешь сама найти убийцу? — Маринка бросила на меня пренебрежительный взгляд. — Дело бесперспективное — обыкновенная бытовуха. Кому это интересно?

— Знаешь что, девушка, — набросилась я на Маринку, — не в каждой бытовухе применяют пистолет с глушителем.

— Значит, наемный убийца, — со знанием дела объяснила Маринка, — киллер, по-нашему. Только непонятно, почему он твоей соседке репу не продырявил?

— Есть и другие вопросы.

— Ну и какие же?

— Как убийца попал в квартиру? Звонка я не слышала.

— Ну-у, — задумалась Маринка, а потом лицо ее прояснилось, — ты же пришла. Вот Инна и забыла дверь запереть.

— У нее английский замок, — покачала я головой, отвергая версию, — запирается сам, если дверь закрыта.

— Может, не закрыла до конца, — не сдавалась Маринка. — Знаешь, так бывает, дверь вроде закрыта, а язычок в паз не попал…

— Все может быть, — выпятила я губы, — только это случайность, а я в случайности не верю.

— Случайность — это непознанная закономерность, — выдала Маринка и гордо посмотрела на меня.

— Но все-таки закономерность, — улыбнулась я, — мое же посещение Инки никто предвидеть не мог, даже если и предполагал, что дверь останется незакрытой. И потом, убийца даже не знал, что я нахожусь в квартире. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

— Да-а, — протянула Маринка, — есть над чем подумать. Погоди-ка, — вдруг встрепенулась она, — твоя соседка сказала: «Эта сучка». Значит, стреляла все-таки женщина. Наверняка жена Белкина, хоть ты и отказываешься в это верить.

— То, что это женщина, еще можно предположить, — скептически улыбнулась я, — если Инка не бредила, но с чего ты взяла, что это была жена Белкина?

— Ну как же, — начала горячиться Маринка, — что, по-твоему, значит «эта»?

— И что же?

— То, что Инна была знакома с ней, вот что, — торжествующе уставилась она на меня. — Если бы твоя подружка не знала ее, она сказала бы как-нибудь по-другому.

— Как, например?

— Не знаю, — Маринка в запале развела руками, — но уж точно не так.

— Ладно, не горячись, — постаралась я успокоить подругу, — может быть, ты и права. Только нам нужно знать все наверняка. А для этого следует выяснить, что вообще представлял из себя этот Белкин. Зайди к Кряжимскому, пусть попробует узнать об Аркадии Сергеевиче по своим каналам.

— Так ты действительно берешься за это дело? — решила уточнить Маринка, по моему мнению, совершенно излишне.

— Берусь. Стала бы я впрягать Кряжимского, — многозначительно посмотрела я на нее, показывая, что не очень довольна сбоем в работе ее понятийного аппарата, — и все-таки… — я на минуту задумалась, — не будь этих чертовых пирожков, я бы не спустилась к Инке… А пирожки-то ты мне подсунула.

Маринка вспыхнула и, надув по привычке губы, поспешила покинуть кабинет.

Через полчаса благодаря стараниям Кряжимского я располагала домашним адресом и номерами телефонов господина Белкина. Он, к моему глубокому удивлению, жил не за городом, а в центре. Так что колесить мне долго не пришлось. Я остановила машину во дворе, образованном несколькими четырех— и пятиэтажными сталинскими постройками, в чьей добротности имела случай убедиться.

Судя по номеру дома, семейство Белкиных проживало в пятиэтажном здании, покрытом розовато-коричневатой штукатуркой. Я решительным шагом направилась к подъезду, у которого стояли две красивые иномарки темно-зеленого и серого цвета. «Ауди» и «Форд».

Первая трудность меня подстерегала уже на невысоком каменном крыльце. Дверь оказалась с кодовым замком, а кода, как вы понимаете, я не знала. Оставалось ждать, когда кто-нибудь живущий в этом подъезде захочет прогуляться или, несмотря на ветер и высоченные сугробы, отважится выйти за молоком или за хлебом.

Я вернулась к «Ладе», села за руль и закурила. Минут через десять подъездная дверь с пронзительным металлическим лязгом отворилась, и на крыльцо вышла грузная женщина пенсионного возраста в каракулевой шубе и норковой боярке.

Я ринулась ей навстречу. Она еще не успела закрыть дверь, как я огорошила ее просьбой немного подождать. Она взглянула на меня с такой агрессивной настороженностью, словно я была террористкой и жаждала смести ее жилище с лица земли при помощи килограмма тротила.

Но мне удалось-таки проскользнуть в подъезд, оказавшийся на редкость ухоженным. Нет, цветы на подоконниках отсутствовали, но было на удивление чисто и опрятно. Двери жильцов тоже не могли внушить ничего, кроме уважительного почтения и полного благонамеренных дум смирения. Высокие, отделанные дубовой рейкой или кожей. Я поднялась на третий этаж.

Готовая к любому повороту событий и сюрпризу, я позвонила в квартиру Белкиных. Дверь, отделанная буковой рейкой, почти мгновенно распахнулась. Причем я была избавлена от весьма унизительного допроса, которому хозяин дома обычно подвергает визитера.

На пороге стоял и с удивлением смотрел на меня высокий худощавый шатен в темно-синем костюме. Узкие лацканы однобортного пиджака и великолепный крой придавали костюму стильное изящество, говорившее, что его владелец знает толк в моде и заграничных изысках.

У молодого человека оказались упрямое выражение лица, крутой лоб, темные глаза под низкими бровями, породистый, с горбинкой, нос, хорошо очерченные губы и небольшая ямочка на подбородке. Его густые жесткие волосы были зачесаны назад.

— Добрый день, — улыбнулась я, — мне нужно поговорить с Белкиной Людмилой Николаевной.

Молодой человек с недоумением приподнял брови и удивленно улыбнулся в ответ.

— А вы кто? — полюбопытствовал он.

— Вот мое удостоверение, — я достала из сумки свои корочки и протянула парню.

Он лениво развернул удостоверение, опустил глаза и вернул мне.

— Боюсь, сейчас не время… — меланхолично произнес он и пожал плечами.

— Саша, кто там? — раздался из-за спины денди требовательный женский голос.

— Людмила Николаевна, тут с вами поговорить хотят, — осмелился крикнуть он в ответ.

— Кто-о? — продолжал вопрошать недовольный голос.

— Сотрудница еженедельника «Свидетель», Бойкова Ольга, — парень вопросительно взглянул на меня, — правильно?

Я кивнула, сопроводив свой жест благодарной улыбкой. Молодой человек ответил мне понимающим взглядом.

— А вы… — замялась я.

— Александр Георгиевич Марусев, — с благожелательным выражением лица доложился он, — протягивая руку.

— Ольга Юрьевна… Фамилию мою вы знаете…

— Как быстро все становится известным… — рассеянно произнес Александр.

— Ну что ты здесь… Я ничего не слышу, — стройная женщина в черной блузке и серой деловой юбке протиснулась между Сашей и косяком. — Вы ко мне?

Она буравила меня недоброжелательным взглядом близко посаженных карих глаз. Густо накрашенные ресницы сообщали этому взгляду тревожащую пристальность, и я поежилась. Светло-русые волосы Белкиной — я не сомневалась, что это была она, — слегка подвитыми блестящими прядями падали на плечи. Тонкие черты лица изумительно правильные. Несколько морщинок возле глаз и небольшая складка между густыми бровями ее совсем не портили.

«Красивая женщина», — оценила я.

— Это главный редактор газеты «Свидетель» Бойкова Ольга, — взял на себя труд представить меня Александр.

Он совсем не смотрел на Белкину, да и на меня тоже. Взгляд его растекся по противоположной стене озерцом тоскливого уныния. Видимо, ему надоело торчать в дверях и он потерял интерес к происходящему.

— Я никого не принимаю, — высокомерно объявила Белкина, глядя на меня в упор своими недоброй красоты глазами, — до свидания.

Она резко повернулась на каблуках, но здесь уже я предприняла усилия, чтобы ослабить ее сопротивление.

— Я была там, когда все это случилось.

— Что-о? — с яростным возмущением уставилась на меня Белкина. — Были? Где? Мне некогда!

Александр оживился. Теперь он не сводил с меня своих больших темных глаз.

— Когда убили Аркадия Сергеевича, — доходчиво пояснила я. — Убийца чудом меня не заметил.

— И что же? — не хотела понимать меня вдова Аркадия Сергеевича.

— Хочу найти убийцу, — со всей присущей мне прямолинейностью выпалила я, чувствуя, что щеки мои покрываются румянцем.

— А я-то здесь при чем? — язвительно усмехнулась Белкина, пренебрежительно передернув плечами.

— Мне нужно с вами поговорить, прямо сейчас. Вы можете оказать действенную помощь в разоблачении убийцы.

— Ой, не смешите, — нервно рассмеялась Белкина, — какое разоблачение?! Кто этим будет заниматься всерьез? Так, для галочки. А вы, — смерила она меня уничтожающим взглядом, — дешевых сенсаций для своей газетенки ищете. Или я не права?

Она перевела свой холодный насмешливый взгляд на Александра, как бы ища у него поддержки, но он невозмутимо глядел куда-то в сторону.

— Саша, — издала она капризный возглас, — закрывай дверь!

— Людмила Николаевна, — стараясь выглядеть максимально спокойной, сказала я, — понимаю, что вы чувствуете… Но, увы, время не терпит!

— Понимаете?! — прорычала Белкина, — да что вы можете понимать?! Папарацци!

Она вложила в последнее слово столько уничтожающего презрения и ненависти, что я едва удержалась, чтобы не плюнуть на всю эту затею с интервью.

— Вы не правы, — тихо, но четко выговорила я.

— А мне плевать — права, не права! — судорожно рассмеялась Белкина, — все, разговор окончен. Мы теряем время.

Она с гордой решимостью оскорбленного ангела оттолкнула Александра, хотя это было явно излишним жестом, и вернулась в квартиру.

Александр скосил на меня свои лукавые глаза.

— Я же говорил, что не время.

— В любом случае спасибо. И все-таки…

Александр отрицательно покачал головой.

— Боитесь? — наивно предположила я, имея тайное желание задеть его за живое.

— Да нет, просто знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Это не что иное, как отговорка, — испытующе посмотрела я на него.

— А вы с характером, — удовлетворенно хмыкнул он, — допустим, я вас пропущу. Что я буду за это иметь?

— Коммерческий подход, — полупрезрительно улыбнулась я.

— Ну так я же коммерсант.

— Бизнесмен, — продолжала я пикироваться теперь уже с Александром.

— Вам претит иметь дело с бизнесменами? — насмешливо поинтересовался он. — Думаете, папарацци лучше?

— И те и другие делают свое дело, — краснея за собственное косноязычие, сказала я.

— Это верно.

— Вы работаете в «Металлоконструкции?» — спросила я. Александр вяло кивнул.

— А кем, если не секрет?

— Секрет, — улыбнулся он одними глазами.

— Саша, ну в конце-то концов! — снова раздался у него за спиной раздраженный голос Белкиной. — Сколько можно?

— Иду, Людмила Николаевна.

— А что вы хотели бы иметь? — не понимая, что происходит: то ли иду на попятную, то ли в наступление, спросила я.

— Романтический вечер вдвоем, — с холодным блеском в глазах сказал Александр.

— Со мной? — глупо переспросила я.

— С вами.

Интересно, как выглядит со стороны наш обмен лаконичными репликами.

Я пребывала в самом настоящем замешательстве.

— Ну так что? — полюбопытствовал Александр.

— Это ваш метод? — вызывающе усмехнулась я.

— Итак?

Стою здесь и торгуюсь! Что же, соглашаться? Позволить этому молодчику распоряжаться мной?

— Когда? — глухо произнесла я, сдерживая волнение.

— Сегодня или завтра, когда вам будет удобнее.

А мы обходительны!

— Я оставлю вам номер своего телефона.

Вместо ответа Александр посторонился, впуская меня в квартиру. Едва я оказалась в гостиной, как поняла, что окружена драгоценным ампиром и недружелюбным вниманием Белкиной и невысокого грузного господина в сером костюме. «Где-то я его видела», — пронеслось у меня в мозгу.

— Людмила Николаевна, — начал разруливать ситуацию Александр, — будет лучше, если вы поговорите с девушкой.

Он обратил на Белкину красноречивый взгляд.

— Это еще почему? — возмущенно, чтобы скрыть свою растерянность, произнесла она.

— Положение обязывает. Подумайте, что будут болтать в городе, если ее газета, — он кивнул в мою сторону, — напечатает, что Белкина Людмила Николаевна уклонилась от разговора с представительницей тарасовской прессы. Зачем вам такая слава? Понятное дело, вы переживаете и вам не до интервью, но, что ни говори, пресса — это четвертая власть, хотим мы того или нет.

Александр проникновенно смотрел на Белкину. Та же словно вся сжалась внутри, одеревенела. Только красивые темные глаза, казалось, жили на ее застывшем побледневшем лице своей беспокойной жизнью. На секунду в них мелькнуло затравленное выражение, и впервые за время моего визита во мне шевельнулось что-то похожее на сочувствие.

— Людмила, — произнес солидный господин в сером костюме, — вы можете поговорить в кабинете, а мы с Александром пока обсудим наши дела.

— Вы мне не верите?! — истерично воскликнула Белкина. — Это сговор! Шантаж!

— Людмила, — ласково приобнял ее за плечи мужчина в сером костюме, — возьми себя в руки. Никто не заставляет тебя болтать без умолку, откровенничать о том, что ты считаешь своим долгом доверить только членам семьи, просто поговори с девушкой. Несколько минут.

— Мне больше и не надо, — поддержала я благородный порыв господина в сером.

— Хорошо, — сдавленно произнесла Белкина и, гордо вскинув голову, пошла по коридору.

— Иди за ней, — обратился ко мне на «ты» Александр, легонько подтолкнув меня в бок.

Я поторопилась выполнить совет. Когда я вошла в просторный кабинет, уставленный книгами, овальным столом из ореха в центре и кожаными диванами и креслами у стен, Белкина сидела за столом и нервно ломала пальцы.

— Радуетесь? — враждебно взглянула она на меня. — Что вы хотите узнать?

— Людмила Николаевна, успокойтесь, я полностью на вашей стороне, — неуклюже заверила я ее.

— А вот в этом я не нуждаюсь. Саше, конечно, виднее.

— Он работает в фирме вашего…

— Да, — резко перебила она меня.

— Сесть можно? — полюбопытствовала я у негостеприимной хозяйки.

Та судорожно кивнула и ехидно усмехнулась: вот, мол, я пленница, что хотят эти папарацци, то и делают, загнали бедную вдову в угол, а теперь еще и разрешения просят. Сплошное лицемерие!

Я присела на краешек кресла и как можно более мягким голосом заговорила с Людмилой Николаевной:

— А кем, если не секрет, работает Марусев?

— Что же он вам до конца не доложился? — злорадно спросила она.

— Не успел, — невозмутимо парировала я. — У вас тут курить можно?

— Валяйте, вам теперь все можно! — скрестила руки на груди Белкина.

— Пепельница не подскажете где?

Пока не спросишь — не догадается.

Белкина взяла с подоконника большую латунную пепельницу и поставила передо мной. Едва пепельница коснулась поверхности стола, она тут же отдернула руку, точно боялась испачкаться.

— Так кем работает Марусев?

— Что это вы им так заинтересовались?

— Собираю информацию, — затянулась я сигаретой.

— Мне, я так поняла, лучше отвечать, иначе вы меня в покое не оставите? — с наигранным, как мне показалось, отчаянием осведомилась Белкина.

— А я вас не такой себе представляла, — прищурилась я, не сводя внимательного взгляда с Людмилы Николаевны.

— Думали, наверное, что я рыдать буду, в истерике биться?

— У вас это все еще впереди, — выпустила я новую струю дыма.

Я позволила себе произнести несколько реплик менторским тоном. Надо немного сбить спесь с этой богатой вдовушки.

— Ой, какие мы опытные! — поставив руки в боки, закачала головой Белкина, — сколько у нас гонора! Камеру в руки дали, так уже Медковыми себя с Прошутинскими чувствуем!

— Для того чтобы предположить, как чувствует себя женщина, потерявшая мужа, не надо журналистского опыта.

— А вы еще и бестактны! — вскипела Белкина.

— Потому что напомнила вам о гибели Аркадия Сергеевича?

Белкина холодно посмотрела на меня и презрительно отвернулась к окну, занавешенному темно-зелеными бархатными шторами. Некоторое время мы сидели молча, потом она повернула ко мне лицо.

— Не будем терять времени, — холодно произнесла она, — желаете взять интервью — берите.

— Я бы хотела пояснить цель своего визита, — дружелюбно сказала я, — чтобы у вас сложилось правильное впечатление…

— Ничего, — махнула она рукой, — сложится в процессе, так сказать.

— И все же… — я пыталась поймать ее ускользающий взгляд. — Это будет не совсем интервью, как вы изволили выразиться. И даже если мы назовем нашу беседу именно этим словом, хочу заверить, что не собираюсь печатать ее в газете.

— Зачем же тогда вы пришли? — в глазах Белкиной появился живой интерес.

— Дело в том, что я по случайному стечению обстоятельств, в подробности которых мне не хотелось бы вдаваться, была в квартире Инны Демьяновой в то самое время, когда убили вашего мужа и ранили хозяйку.

— А-а, — с ехидной улыбочкой протянула моя собеседница, — значит…

— Ничего это не значит, — оборвала я Белкину, чтобы не выслушивать ее оскорбительно-едких догадок. — Просто Инна — моя соседка, и я спустилась к ней за лекарством.

— И вас оставили в живых? — недоверчиво посмотрела на меня Людмила Николаевна.

— В тот момент я, к счастью, оказалась в другом помещении, и убийца не подозревал о моем присутствии, — немного смутилась я, — иначе жертв стало бы больше. Милиция, которая прибыла на место преступления, высказала предположение, что я могу быть причастной к убийству. Это меня не радует, как вы понимаете, и поэтому я вынуждена предпринять собственное расследование. Теперь вам ясно, почему я так настойчиво хотела с вами встретиться?

— Очень интересно все, что вы рассказываете, — вздохнула Людмила Николаевна, — но нельзя ли побыстрее: у меня много дел.

— Можно, — кивнула я. — Какие отношения были у вас с Аркадием Сергеевичем?

— Нормальные, — демонстрируя недоумение, она приподняла плечи, — как у всех.

— У всех они разные, — резонно возразила я. — Вы его любили?

— Я не девочка, чтобы верить в такие глупости, — презрительно произнесла Белкина.

— Тогда я спрошу по-другому: вы доверяли друг другу?

— Вы что, смеетесь надо мной? — побагровела она. — Вы не догадываетесь, зачем он приходил к вашей подружке?

Ее колкость я пропустила мимо ушей. Я даже не стала объяснять, что Инка, в сущности, не была моей подругой, и продолжала задавать вопросы.

— Вы не хотели развестись с мужем?

— Вот уже почти два года мы собирались это сделать, — с брезгливой ухмылкой произнесла Белкина, — но дела, дела…

— У вас есть брачный контракт?

— Ну мы же современные люди, — усмехнулась она, — конечно.

— Что бы вы получили, если бы развод состоялся?

— Ай-яй-яй, голубушка, — хитро погрозила она мне изящным пальчиком, — это ваши журналистско-ментовские приемчики, да? — Благодушное выражение слетело с ее лица, и она зло посмотрела на меня. — Спросили бы прямо: выгодна ли мне смерть мужа?

«Спокойно, Оля», — сказала я про себя, а вслух произнесла:

— Я и спрашиваю.

— Если бы мы развелись, я бы почти ничего не получила, — Белкина меланхолично глядела в окно, — так, мелочишку.

— Вы знакомы с Инной Демьяновой?

— Это ваша подружка?

— Соседка, — уточнила я.

— Не имела чести, так сказать. Еще вопросы есть?

— Видели ее когда-нибудь?

— Голубушка, — снисходительно улыбнулась Людмила Николаевна, — если бы я следила за всеми… — Она запнулась, подбирая слово, но, видно, не нашла и продолжила: —…за всеми Аркашиными блядями, я бы не успевала следить за собой.

— У вашего мужа были враги? — я торопилась задавать вопросы, потому как мне уже намекнули о лимите времени.

— Наверное, раз его пристрелили, — равнодушно сказала Белкина.

— Вы хотите сказать, что не знаете таких?

— Нет, не знаю.

— А как у него шли дела на работе?

— Тоже не знаю, но, кажется, неплохо. По-моему, он недавно даже купил что-то, то ли банк, то ли завод…

— Не могли бы узнать поточнее?

— Спросите об этом Сашу, — устало произнесла она, — то есть Александра Георгиевича, он в курсе. А я совершенно не разбираюсь в бизнесе, — пренебрежительно добавила она.

— Хорошо. Спасибо, вы очень помогли, — дипломатично соврала я.

— Помогла? — насмешливо взглянула на меня Людмила Николаевна.

Я мило улыбнулась и кивнула.

— Ну тогда… — замялась она.

— Я пошла. — Я поднялась с кресла и вышла из кабинета. 

По дороге я заглянула в гостиную. Александр и мужчина в сером костюме пили кофе. Увидев меня, Александр быстро встал с дивана и поспешил навстречу.

— Мы хотели и вам предложить кофе, — улыбнулся он, — но боялись помешать. Людмила Николаевна в кабинете? — шепотом поинтересовался Александр.

— Да. Вообще-то я передумала, — адресовала я Марусеву твердый, как гранит, взгляд.

— Что? — не понял он.

— Встретимся сегодня днем, — с оттенком стервозности улыбнулась я.

— Действительно, — согласился Марусев, — зачем терять время? Я буду ждать тебя через час в клубе «Мехико».

— А клубы и днем работают? — удивилась я.

— Угу. — Он направился в кабинет к вдове.

Пошел успокаивать, наверное, — иронично подумала я.

— Я хотел бы вам сказать несколько слов, — оживился мужчина в сером костюме. — Разрешите представиться, Белкин Станислав Сергеевич.

— Вы — брат Аркадия Сергеевича? — проявила я чудеса догадливости.

Мужчина кивнул.

Вот оно, значит, как… А я-то думаю-гадаю, где я видела этого человека. Что-то в его облике показалось мне до боли знакомым. Неуловимое сходство, так сказать. Более полный и рослый, чем Аркадий Сергеевич, одышливый, черты лица не то чтобы менее правильные, а укрупненные, прямо-таки гротескные. Но в движениях двух братьев, их интонации, манере держаться присутствовало что-то общее. Интуиция меня не обманула.

— Прошу, — властным, но полным спокойного изящества жестом Станислав Сергеевич указал на старинный диван, выполненный в стиле ампир.

Мне нравились подобные диваны, их прихотливо-закругленные формы, витиеватые ножки, все эти гладкие загогулины на спинках… И мне было странно, что с этой по-фрагонаровски трогательной красотой человек научился обращаться, так сказать, по-сократовски, смешивая эстетику с соображениями банальной житейской пользы. Поблагодарив Белкина, я приземлилась на голубой в желтых завитушках диванный гобелен, не зная, подделка ли он или самый настоящий раритет. Станислав Сергеевич закурил, предварительно угостив меня сигаретой, и не спеша начал разговор:

— Вообще-то всем этим дамским штучкам я предпочитаю сигары, но сегодня оставил дома… забыл, — многозначительно кашлянул Белкин, — такой день.

Он нахмурился. Опущенные углы его тонкого длинного рта еще больше вытянулись книзу.

— Да-а, — сочувственно протянула я, стряхнув пепел в бронзовую пепельницу, сделанную в форме дельфина.

— Вы на самом деле, как сказал Александр, занимаетесь расследованием? Видите ли, я немножко знаком с вашей газетой, — он благожелательно посмотрел на меня, — читал ваши публикации. Мне ваш листок нравится.

— Спасибо. Мы стараемся как можно более трезво и объективно освещать события…

— Я заметил. Так вот, — снова кашлянул Белкин, — брат занимал ответственный пост. Неудивительно, что он мог кому-то не угодить, вы понимаете? — поднял он на меня предостерегающий взгляд.

Я кивнула. Белкин недоверчиво покосился на меня.

— Я хоть и уважаю «Свидетель» за непредвзятость, гражданскую позицию и смелость, но хочу предупредить, что, как мне кажется, дело это серьезное, и лучше вам все заранее взвесить.

— Что взвесить? — глупо переспросила я.

Станислав Сергеевич снисходительно улыбнулся.

— Стоит ли вам совать нос в это дело, — резко проговорил он.

— Мной руководит далеко не праздный интерес… — намекнула я на то, что невольно присутствовала на месте преступления.

— Саша мне сказал… — выпустил струю дыма вверх Белкин, — и все-таки мой долг — вас предупредить.

— Спасибо, конечно, — заулыбалась я, — но то обстоятельство, что я здесь, уже свидетельствует о взвешенности всех «за» и «против» в пользу «за», — убедительно сказала я.

— Похвально, — осклабился Белкин, — вижу, вы не из пугливых. Я все это время работал с братом. Поверьте, бизнес у него чистый. Он был порядочным человеком.

— Но все-таки кому-то ваш брат перешел дорогу, — возразила я.

— Ему предлагали продать завод за хорошие деньги, но он отказался, — размеренно произнес Белкин.

— Кто предлагал? — заинтересовалась я.

— Некоторые не совсем порядочные люди, назовем их так, — затянулся сигаретой Белкин.

— Мафия? — уточнила я.

— Это слово давно вышло из моды, — брезгливо поморщился Станислав.

— Я не слежу за модой на слова, — парировала я, — главное, чтобы слово верно обозначало суть предмета.

— Да, у вас есть зубы, — одобрительно усмехнулся Белкин, — вы мне нравитесь.

— Поэтому вы и решили поговорить со мной? — проницательно взглянула я на моего собеседника.

— Не только, — уклончиво ответил он, — так на чем мы остановились? Что-то я сегодня рассеянный…

«Неудивительно», — сострадательно подумала я. — На нехороших людях. Откуда у вас эта информация?

Белкин посмотрел на меня так, как смотрят родители на свое любознательное дитя, которое доросло до того, чтобы подвергать сомнению их собственную компетентность и суждения, — со снисходительной усмешкой.

— Я же вам сказал, что с давних пор работал с братом, причем занимал и по сей день занимаю в фирме солидный пост… — в голосе и лице Белкина я не обнаружила ни капельки самодовольства или рисовки. Он произнес эту реплику с достоинством знающего себе цену человека, привыкшего к своему положению чуть ли не с рождения.

«Да, — подумала я, — аристократизм — качество врожденное». Я не стала вдаваться в подробности: сколько лет понадобилось Станиславу Сергеевичу, чтобы освоиться со своим «солидным постом» и капиталами.

— В этом я не сомневаюсь, — без тени иронии сказала я.

— Нам поступило предложение продать предприятие, вернее, контрольный пакет акций. Аркадий, конечно, отказался.

— Вы сказали — нам. Поступило… Это что, у бизнесменов такой жаргон, или вы выражаетесь безлично в целях предосторожности? Если вы, занимая в компании важную должность, имели информацию об этом предложении, то наверняка знали, от кого оно поступило. Или я не права?

Может, я действовала излишне решительно и даже резко, но лишь потому, что считала неуместным в подобном случае изъясняться экивоками и уклончиво-размытыми фразами. Станислав Сергеевич отреагировал на мой самоуверенный тон взглядом, в котором было неодобрение и восхищение одновременно. Он понимал, что со мной есть смысл говорить начистоту или не говорить вовсе.

— Контрольный пакет, как я поняла, принадлежал вашему брату, у вас…

— У меня шестнадцать процентов акций, — подхватил Белкин, — это, поверьте, не много, но и не мало, — с лукавой улыбкой добавил он, но тут же нахмурился.

— Кому переходит контрольный пакет?

— Людмиле. Но она, конечно, не станет забивать себе голову металлоконструкциями, — невесело усмехнулся Белкин.

— Может, продаст или подарит его вам? — сделала я предположение, всю ироничность которого сама оценила только тогда, когда заметила на губах Белкина саркастически-недоверчивую усмешку.

— Об этом рано пока говорить, — в своей деликатно-уклончивой манере ответил Станислав Сергеевич и, затушив сигарету в пепельнице, тут же сунул в рот другую.

«Интересный вопрос, — размышляла я по поводу сомнительных реалий-баналий человеческой нравственности. — Что же это получается, деликатность заключена в уклончивости, в нежелании говорить прямо, в намерении оперировать полунамеками, туманными фразами, многозначительными взглядами, эффектными вздохами? Одним словом, в преднамеренной лжи на благо избалованной вниманием психологов и психотерапевтов, раньше времени одряхлевшей человеческой души? А нельзя ли это как-то исправить? Мое существо протестовало против этой зловредно-оскорбительной привычки. Или целесообразней все-таки что-то утаивать от жадного взгляда окружающих? Вот ведь противоречие!»

Дымная пауза, в течение которой наши сигареты вели свой безмолвный расслабленный диалог, а комната все больше и больше напоминала курильницу храма Деликатного Молчания, казалось, не думала подходить к концу.

— Сколько у вас акционеров? — прервала я томительную тишину, окутанную едким туманом.

— Пять, — лаконично ответил Белкин и снова затянулся.

— Значит, кроме вас и Аркадия Сергеевича еще трое, — подытожила я, краем глаза заметив, как при имени брата потемнело и приняло страдальческое выражение лицо Станислава Сергеевича.

— Вы, наверное, хотите знать, кто они, — пронизал меня пытливым взглядом Белкин.

— Хотела бы, — задорно ответила я.

Белкин понимающе улыбнулся.

— Марусев, Авдеев и Воротников. Марусева вы видели, он работает коммерческим директором, Авдеев Михаил Яковлевич возглавляет финансы, Воротников в управлении фирмой участия не принимает, а просто получает дивиденды. Ходят упорные слухи, что он намеревается продать свои акции.

— И сколько их у него, если не секрет?

Взгляд Белкина выразил неудовольствие.

— Пусть вас не смущает моя дотошность. В таком деле любая мелочь важна и может оказаться решающей.

Станислав Сергеевич недоверчиво качнул своей почти седой головой, но ответил:

— Десять процентов.

— Ну, это немного, — почему-то успокоилась я, как-будто речь шла о моем собственном возможном убытке в случае продажи Воротниковым акций.

Мой свидетельствующий об облегчении тон не остался незамеченным Белкиным. Он насмешливо, но без всякой неприязни посмотрел на меня.

— А у Марусева сколько? — не унималась я.

— Тоже десять.

— Неплохо для его возраста. А какова ваша позиция в этом вопросе?

— То есть? — вопросительно взглянул на меня Белкин.

— Как вы думаете поступить с акциями вашего брата? — нахально поинтересовалась я.

Повисла напряженная пауза, имевшая, как мне показалось, целью сбить с меня апломб и вернуть на стезю проклятой деликатности, которая просто жить не может без осторожности.

— Вам не поступало предложения продать свои акции? — решила я не дожидаться ответа на поставленный мной щекотливый вопрос и не пускать беседу на самотек.

— Поступало, — сдержанно сказал Белкин.

— От кого? — загорелась я.

— От Марусева, да и от других. Авдеев тоже выразил желание приобрести хотя бы часть моих акций, — нехотя продолжил Белкин.

— А вы что же?

— Отказался.

— Нет, я все-таки не понимаю, — задумчиво произнесла я, — как они могут предлагать продать им акции прибыльного предприятия. Откуда вдруг такая уверенность, что вы захотите расстаться с акциями?

— Вы рассуждаете по-дилетантски, — усмехнулся Белкин, взглянув на меня скептически и одновременно покровительственно, — бизнес — это такая деятельность, когда идет постоянная борьба за сферы влияния, прибыль…

— Да, да, мы в школе проходили стадии загнивания капитализма, по мере своего становления принимающего форму империализма, — рассмеялась я, — или, как это у Ницше, «воля к власти». Когда бизнесмены начинают говорить с дилетантами вроде меня о бизнесе, я не могу отделаться от впечатления, уж простите меня, что их взгляд на бизнес не лишен романтики. Как представишь себе все эти сногсшибательные баталии, все эти разделы и экспансии, тайны ремесла — прямо романтика и мистика какая-то получается!

— Вы — интересный собеседник, Ольга Юрьевна, — тепло посмотрел на меня Белкин, — так вот, всегда есть вариант, что кто-то из акционеров может захотеть продать свои акции. Тем более что и «Металлоконструкция» не такое уж прибыльное предприятие, как может показаться со стороны.

— Вот так откровение! — поразилась я, — неужели убыточное?

— Да нет, — усмехнулся Белкин, — мы пока держимся на плаву, но года через два-три, если все так пойдет и дальше, кто его знает… — неопределенно закончил Станислав Сергеевич.

— Значит, может создаться ситуация, при которой ваши акции упадут в цене, — продемонстрировала я крохи экономических знаний.

Белкин кивнул и устало вздохнул.

— Вы имеете влияние на Людмилу Николаевну?

— Хотите этим сказать, — напрягся он, — что я с ней в сговоре?!

Глаза Белкина стали настороженно-холодными.

— К чему вы клоните? — дрогнувшим голосом спросил он после минутной паузы.

— Станислав Сергеевич, не нужно думать, что у меня есть намерение в чем-то обвинить вас. Я, хотите верьте, хотите нет, чувствую обеспокоенность по поводу этих самых акций. Мне кажется, что собака зарыта именно здесь.

После сказанного двустворчатая дверь гостиной распахнулась — и на пороге возникла стройная фигура Белкиной.

— Какого черта, Стас? — с возмущением произнесла она, глядя на нас.

За ней в гостиную заглянул Марусев. Прямая и надменная, Белкина дошла до середины комнаты и замерла с настойчивым вопросом в своих продолговатых карих глазах. Александр с очаровательной непринужденностью уселся на диван рядом со мной.

— Я смотрю, вы напрочь лишены приличий, — ядовито усмехнулась Белкина, обращаясь ко мне.

Я беспокойно заерзала, краем глаза ловя многозначительный взгляд Марусева. Мне показалось, что это взгляд заговорщика, он словно говорил: «Спокойно, детка, эта мадамочка еще и не на такое способна».

— Людмила, — сухо сказал Станислав Сергеевич, — тебе лучше…

— Что лучше?! — заорала Белкина. — Выйти вон?! Это мой дом! Видеть не желаю больше эту вертихвостку!

Я внутренне собралась, чтобы не нахамить и не послать эту ставшую со смертью мужа обладательницей контрольного пакета акций богачку куда подальше. Но похожее усилие, видимо, сделала над собой и Людмила Николаевна, потому что прекратила истерику и села в ампирное кресло, оказавшееся слева от нас. Как только Марусев понял, что в поле зрения Белкиной находятся лишь его лицо и верхняя часть корпуса, первое, что он сделал, — накрыл ладонью мою похолодевшую от волнения руку.

Сердце бешено заколотилось. Короче, этот успокаивающий по своей цели жест возымел обратный результат. Тревожное напряжение, вызванное ожиданием от Белкиной разного рода сюрпризов, только усилилось.

— Чувствую, беседа наша… — тихо сказал Белкин.

— Что ты там шепчешь, Стас? — с раздражением спросила Белкина.

Я возблагодарила бога за то, что у нее был довольно низкий голос, ибо, если бы его отличала звонкая сила, как, например, у Маринки, я бы не выдержала визгливого напора.

— Позвоните мне, — Белкин достал из портмоне визитку и передал мне. — Завтра после обеда я буду в офисе. Мы сможем продолжить наш разговор, если это вас еще интересует.

Этот невинный жест спровоцировал у Людмилы Николаевны новый приступ бешенства, своей завершающей стадией имевший ураган уничижительной иронии и открытых посыланий на…

Александр помог мне одеться и, сославшись на неотложные дела в офисе, вышел за мной.

— Уф, — облегченно вздохнул он, когда поравнялся со мной на третьем этаже, — это еще цветочки.

— Она что, всегда такая или горе ее «подкосило»? — поинтересовалась я.

— Ты должна понять, — молитвенно возвел он глаза к потолку. — Муж погиб, менты приходят, берут подписку о невыезде, а она в тур по Средиземному морю собиралась.

— Так что же ее больше опечалило: смерть мужа или сорвавшийся круиз? — ехидно уточнила я.

— Да, тебе палец в рот не клади! — засмеялся Александр. — Я уже начинаю сомневаться, получится ли что у нас с тобой?

— А что у нас должно получиться? — с насмешливым вызовом сказала я.

— Ну ты даешь! — весело присвистнул мой спутник. — Ладно, поживем, увидим. Выйдешь из подъезда, иди дальше, я догоню тебя у поворота. А то эта… — он замялся, потом хитро улыбнулся и отвел глаза.

— Ревнует? — не удержалась я от провокации.

Александр умоляюще посмотрел на меня: не доставай, мол, меня этим!

— Я сама за рулем.

— Прекрасно, тогда выходи и отчаливай. Где «Мехико», знаешь?

— Слышала, — в тон ему ответила я.

— Вот и ладненько, — он открыл дверь и задержался на некоторое время на пороге, пропуская меня и выжидая, когда я отъеду.

Я представила себе прячущуюся за тяжелой бархатной шторой кабинета, следящую за нашими маневрами Людмилу Николаевну, полную ненависти и ревнивой обиды. Представила и с новой силой ощутила страстное желание жить. 

Клуб с экзотичным названием «Мехико» располагался в самом центре города, и уже через десять минут я открыла стеклянную дверь, за которой оказался маленький уютный холл. По замыслу дизайнера, проектировавшего это заведение, оно должно было соответствовать духу мексиканских аборигенов.

Это я так решила, взглянув на облицованные темным деревом стены и другие атрибуты интерьера. В дальнем углу холла стоял меленький мягкий диванчик, отделанный тканью с пестрым национальным орнаментом. Сама я в Мексике не была, но почему-то мысленно согласилась с проектировщиком, решив, что именно так и должна выглядеть мексиканская забегаловка начала века.

Оставив в гардеробе шубку, я раздвинула раскрашенные в яркие цвета деревянные занавески, которые мелодично загремели, и очутилась в зале. Там стояли точно такие же двухместные диванчики, как в холле, только перед каждым из них был низкий деревянный стол, в центре которого располагалось большое оранжево-красное блюдо с нарисованным кактусом. Точно такой же кактус, только настоящий, высился слева от бара.

В зале никого не было, и я пристроилась на ближнем от входа диванчике и закурила. Видимо, для придания дополнительного деревенского колорита к одной из стен зала прислонили деревянную лестницу, на круглых перекладинах которой развесили мексиканские пледы, а рядом с ней на манекен без головы было надето желтое пончо.

«Не хватает только текилы или пиноколадо», — подумала я и увидела официанта в широкополом сомбреро с высоченной тульей. У него было заспанное лицо, которое совсем не походило на смугло-раскосую, по-латиноамерикански оживленную физиономию мексиканца. А, собственно, почему обязательно оживленную? Может же она быть задумчивой и по-европейски унылой, ну хоть изредка?

Размышлять над этим времени уже не было, потому что официант, растянув губы в улыбке, поинтересовался, что я буду есть. Я даже не стала заглядывать в меню, которое он передо мной положил, потому что есть мне совершенно не хотелось. Горячительных напитков я себе позволить не могла, так как была за рулем, поэтому ограничилась банальным кофе.

— Погодите-ка, — остановила я официанта, отправившегося было выполнять мой заказ, потому что увидела, как в зал вошел Александр Георгиевич.

Он, как старому знакомому, кивнул официанту и опустился на диванчик рядом со мной.

— Вы уже сделали заказ? — посмотрел он на меня заблестевшими глазами и, когда я кивнула, поднял голову к официанту.

— Тогда, как обычно, Петрович, — сказал он парню в сомбреро, и тот, черкнув себе что-то в блокнотике, оставил нас одних.

— Мне кажется, вы тут не впервые, — проявила я свои дедуктивные способности.

— Люблю острую пищу, — улыбнулся Марусев, — и вообще все острое или, на худой конец, пикантное.

— Вам не хватает остроты в жизни? — полюбопытствовала я.

— Меня это возбуждает.

Я заметила, как расширились крылья его носа, словно он вдыхал какой-то тонкий аромат.

— Вы, случайно, не маньяк? — шутливо спросила я.

— Смотря, что вы имеете в виду, — уголками губ улыбнулся Марусев.

— То же, что и доктора, — пояснила я, — патологические отклонения в психике.

— Тогда вопрос не по адресу, — Александр Георгиевич достал сигареты и закурил. — Согласитесь, если бы я был маньяком, как вы выразились, то никогда бы вам об этом не сказал.

— Очень тонкое замечание, — ухмыльнулась я, — из которого, однако, я не могу сделать какого бы то ни было ясного вывода.

Бывает же так, ни с того ни с сего разговор принимаеть поворот, которого ты и сам не ожидал. И что самое странное, ты как бы и не владеешь нитью этого разговора. Он ведется словно сам по себе, независимо от твоего с собеседником желания, а вы являетесь втянутыми в него помимо воли.

Это ценное наблюдение я вынесла из начальной стадии нашей беседы с Марусевым, которая мне лично не очень понравилась. Вернее, совсем не понравилась. И я растерялась, не зная, каким образом можно направить наш диалог в нужное русло. Может быть, Марусев заметил мое смущение, ему самому стало неловко, но он сменил тему.

— А вы всегда стремитесь к определенности? — Александр стряхнул пепел с сигареты и посмотрел на меня.

— К этому приучила меня профессия, — вздохнула я, — но в конечном счете я не аналитик, а репортер. Рассказываю о том, что происходит, не делая никаких заключений.

— Похвально, похвально, — закивал Александр Георгиевич и собирался что-то добавить, но появился Петрович с подносом и отвлек его.

— Что, только кофе? — удивленно поднял брови Марусев. — Здесь, конечно, замечательный кофе, но вы обязательно должны попробовать мексиканскую кухню. Петрович, — сделал он жест официанту, обведя пальцем выставленные на стол блюда, — повтори.

— Иди, иди, — поторопил его Марусев, когда я стала возражать, — я плачу.

«Ладно, черт с тобой, — решила я, — все равно где-то надо будет обедать. Почему не здесь?»

— Теперь, после смерти Аркадия Сергеевича, вы будете руководить «Металлоконструкцией»? — неожиданно спросила я.

— Совсем необязательно, — не сразу ответил Марусев, — но вполне вероятно. А почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что хочу знать, кому было выгодно убить Белкина.

— Хотите совет? — немного подумав, спросил Александр Георгиевич и выжидательно посмотрел на меня.

— Ну, — без оптимизма произнесла я.

— Не лезьте вы в это дело.

— Почему? — вяло спросила я, так как ожидала чего-то подобного.

— Только не подумайте, что я вас пугаю, упаси бог, — поднял брови Марусев. — Только, если я правильно понял, там работал профессионал. Значит, убийство заказное, а такие практически не раскрываются. Но вы можете в своем рвении приблизиться к чему-то важному, и тогда…

— Что тогда?

— Тогда вас тоже могут убить, — спокойно сказал Марусев.

— Я знаю, что Белкин недавно купил какое-то предприятие, — начала заводиться я, — вы не в курсе?

— Будет очень жаль, — сказал он, приступая к еде, — если труп такой красивой девушки всплывет по весне где-нибудь в районе Волгограда или Астрахани. Только он не будет уже таким красивым.

Он ел что-то красно-коричневое из глиняной миски и говорил о моей возможной смерти, как будто речь шла о чечевичной похлебке. Но я-то умирать не собиралась, а лишь только убедилась, что стою на верном пути. Для себя я решила, что Марусев, каким бы невозмутимым он ни казался, причастен к убийству своего патрона.

Подошедший Петрович с улыбкой выставил передо мной содержимое подноса, поинтересовался у Марусева, не нужно ли чего еще, и, получив отрицательный ответ, исчез за стойкой.

— Попробуйте, очень вкусно, — с аппетитом пережевывая свою бурду, сказал Александр Георгиевич.

Я зачерпнула что-то из миски — кажется, это была фасоль с какими-то приправами — и отправила в рот. Внутри у меня все заполыхало, но оказалось действительно вкусно, и я принялась за еду, заливая пожар во рту томатным соком.

— Александр Георгиевич, — я временно отложила ложку, — а чем занимается ваша фирма?

— Ну, это уж совсем не интересно. — Марусев отломил кусок лепешки и отправил себе в рот.

— А все-таки? — настаивала я.

— Мы изготавливаем различные нестандартные вещи, фермы, колонны, есть цех чугунного литья, делаем даже скульптуры из меди и бронзы.

— А вы говорите, не интересно, очень даже интересно, — доев свою порцию, я потянулась за сигаретой. — И все-таки, Александр Георгиевич, кому была выгодна смерть вашего начальника?

— Называйте меня, пожалуйста, Сашей или Александром, — поморщился он.

— Хорошо, Александр, так кому?

— В первую очередь, естественно, его жене.

— А во-вторую?

— Во-вторую акционерам, и мне в их числе.

— Не понимаю, — покачала я головой, — акции Белкина ведь достанутся не акционерам, а его жене. Или не так?

— Ладно, — махнул рукой Марусев и снова перешел на «ты», — раз ты такая настырная. У Белкина был контрольный пакет акций. Знаешь, что это такое?

— Примерно, — кивнула я.

— Это значит, если не вдаваться в подробности, Аркадий Сергеевич фактически единолично управлял фирмой, определяя ее стратегию и тактику. Другим акционерам это не совсем нравилось, вернее, совсем не нравилось, и они просили продать им хотя бы часть акций, чтобы тоже иметь возможность стоять у руля фирмы. Но Аркадий Сергеевич не соглашался…

— А его вдову вы сумеете уговорить, — предположила я, — именно поэтому вы сразу бросились утешать Людмилу Николаевну.

— Ты догадливая, — усмехнулся Марусев. — Очень догадливая. Но мы пришли не только для этого…

Над столом повисла долгая пауза. Мне стало как-то не по себе.

— Привет, Георгич, — раздался над нами зычный голос.

Я и не заметила, как к нашему столику подошел плотный, хорошо одетый мужчина. Он был высокого роста, пиджак нараспашку, ворот белой рубашки стягивал узкий галстук. Редкие светлые волосы зачесаны назад.

— А, Михась, — Марусев поднял голову, — сядешь?

— Присяду, — поправил его светловолосый.

— Принеси-ка стул, — сказал Марусев подлетевшему официанту.

Тот быстро исчез и появился снова с легким бамбуковым стулом, который поставил у столика. Михась уселся, сделал заказ и, бросив на меня тяжелый взгляд, повернулся к Александру.

— Познакомь с девушкой.

Марусев представил нас друг другу.

— Как дела, Оля? — спросил Михась, не моргая глядя на меня.

Чем-то он мне был неприятен, и захотелось уйти, но встать сразу не очень удобно.

— Хорошо, — ответила я и демонстративно посмотрела на часы.

— Да ты не бойся, я не кусаюсь, — хмыкнул приятель Александра, — лучше скажи, чем занимаешься?

— Вот пообедала, — кивнула я на стол, — а теперь мне пора на работу.

— Это хорошо, — протянул Михась, — когда есть работа.

Он положил на стол крепкие руки, и на пальце левой сверкнула крупная золотая печатка. На двух пальцах другой руки тоже были перстни, только не настоящие, а татуированные.

— А я тебя вчера ждал, — Михась, оставив меня, повернул голову к Марусеву.

— Да, я знаю, — натянуто произнес Александр, — не получилось.

— Это не разговор, — поморщился Михась, — ты же не маленький.

— Ну мне пора, — я встала и направилась к выходу.

Марусев вышел за мной.

— У меня деловой разговор, — он посмотрел в сторону зала, — так что я тебя не провожаю.

— Спасибо за обед, — поблагодарила я, — было очень остро.

— Это еще не самое острое, — улыбнулся Марусев. — Когда мы увидимся?

— Может быть, скоро, — пожала я плечами. — Кстати, какой код у Белкиной?

— Четыреста двадцать, только ходить туда я бы тебе не советовал.

— А я тоже люблю острое, — одарила я его долгим многозначительным взглядом и вышла на улицу.

Мороз был не особенно сильным, но после декабря с нулевой температурой и плюсовой первой половины января пятнадцать градусов ниже нуля казались настоящим крещенским морозом. Я быстро села в машину и запустила двигатель. «Довольно странный человек этот Марусев, — думала я, пока стрелка датчика температуры масла не выползла из красного сектора, — и приятель у него какой-то странный».

Приехав в редакцию, я направилась в кабинет Кряжимского. Сергей Иванович числился моим замом, но, по сути, вся текущая работа по выпуску газеты лежала на нем. Он почти всю сознательную жизнь отдал журналистике и имел множество знакомых в самых разных организациях, в том числе и во властных структурах.

Как раз его связями я и намеревалась воспользоваться.

Кряжимский сидел перед монитором компьютера и редактировал очередную статью.

— Оленька, добрый день, — посмотрел он на меня поверх очков, отодвигая клавиатуру, — что-нибудь новенькое?

— Новенькое пока только одно, — села я в кресло, — убит генеральный директор ЗАО «Металлоконструкция» Белкин Аркадий Сергеевич.

— Да, да, — кивнул Кряжимский, — Марина мне говорила. Ты в это время тоже была в квартире?

— Это как раз подо мной, — я достала сигареты, — просто чудо, что убийца не заметил меня. Хотела вас попросить кое о чем.

— Конечно, — с готовностью отозвался Кряжимский.

— Мне кажется, что Белкина убили из-за каких-то дел, связанных с тем, чем он занимался. Не могли бы вы узнать, что из себя представляет эта «Металлоконструкция»? И еще. Белкин не так давно приобрел еще одно предприятие, как сказала его вдова.

— Что за предприятие? — поинтересовался Кряжимский.

— Пока не знаю, — развела я руками, — может, завтра получится что-нибудь разузнать у его брата.

— Попробуем выяснить, — Кряжимский сделал на листочке нужные пометки. — Марина сказала, что убийца — женщина…

— Не совсем так, — я закурила и откинулась на спинку кресла, — и потом, Инна была в шоке, так что, сами понимаете, на веру ее слова принимать нельзя. Ладно, я пойду, у меня опять что-то с желудком…

Кряжимский с тревогой посмотрел на меня, но ничего не сказал. Неужели опять расстройство? Бедный мой кишечник. Уж не блюда ли мексиканской кухни так на него действуют?

— Маринка, где у нас аптечка?

Маринка бросила на меня быстрый взгляд и, увидев, что я держусь рукой за живот, сразу же все поняла. Я добралась до кабинета и свалилась на диван. Через секунду секретарь вбежала с горстью таблеток.

— Это что? — пробормотала я.

— Долго объяснять, пей давай, — она высыпала таблетки мне в ладонь и подала стакан.

Кое-как проглотив все, я снова прилегла.

— Тебе нужно прочистить желудок, — заявила Маринка.

— Как это — прочистить? — недоуменно спросила я.

— О, темнота, — воскликнула Маринка, — это очень просто и даже полезно. Берешь кружку Эсмарха…

— Не продолжай, — остановила я ее, — как-нибудь без кружки справлюсь.

Мне действительно стало легче, и я смогла сесть на диване.

— Механизм очень простой, — не сдавалась Маринка, — я могу тебе помочь…

— Не нужно мне помогать, — вяло махнула я рукой.

— Не хочешь кружку — не надо, — Маринка изобразила всем своим видом досаду, — но тебе нужно отправляться домой и лечь в кровать. Сейчас я скажу Виктору — он отвезет тебя.

— Но…

— И никаких «но»! — отчеканила она. — Где у тебя ключи?

Спорить с Маринкой в таких случаях было бесполезно, да и не хотелось, поэтому я показала на шубку, в кармане которой лежали ключи от машины.

Уходя, я попросила Марину обзвонить больницы и узнать о судьбе Инны Демьяновой.

Я приняла горячую ванну и легла в постель. Как-то незаметно сон сморил меня. Проснулась я, когда на улице уже стемнело. Подходило время местных новостей и, найдя пульт, я включила телевизор. Ближе к концу программы диктор сообщил, что вчера вечером был убит известный тарасовский предприниматель, генеральный директор ЗАО «Металлоконструкция» Белкин Аркадий Сергеевич.

О том, где он был убит, не сказали ни слова, зато выдвинули предположение, что убийство связано с недавно начавшимся процессом в областном арбитражном суде, на котором Белкин выступал в качестве истца. Предметом спора являлся находящийся якобы на грани банкротства банк «Поволжье», который Аркадий Сергеевич приобрел месяц назад.

«Интересно, — подумала я, — Белкин покупает банк, а жена ничего не знает. Или знает, но не хочет говорить? Вдова Белкина — истеричка, это ясно, но она не могла не знать о такой крупной сделке. Тогда почему она это скрывает? Марусев тоже ушел от ответа на этот вопрос. Довольно скользкий тип! Но он по крайней мере не соврал, что не в курсе. Брат Белкина показался мне вполне интеллигентным, заслуживающим доверия человеком. Завтрашний разговор с ним может многое прояснить».

Я вздрогнула от неожиданно раздавшегося телефонного звонка.

— Да.

— Бойкова? — услышала я в трубке свою фамилию, которую произнес мужской голос, показавшийся мне знакомым.

— Кто говорит? — недоуменно спросила я.

— Не важно. Слушай меня внимательно. Ты не суешься в это дело, а мы тебя не трогаем. Если будешь продолжать, пеняй на себя. Тебе все понятно?

— Мне ничего непонятно, — я пыталась говорить ровно, но с трудом сдерживаемое волнение отражалось на голосе. — Что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы ты, газетная крыса, засунула свой длинный нос в задницу и сопела бы в две дырочки.

На этом связь оборвалась, и я осталась сидеть с телефонной трубкой, прижатой к уху.

И вовсе у меня не длинный нос. Даже обидно. Я положила трубку на аппарат и подошла к зеркалу. Очень даже хорошенький носик: аккуратненький такой, не слишком маленький, но и не длинный.

Конечно, я сразу поняла, о каком деле вел речь мой собеседник, просто хотела выяснить, что он из себя представляет. Не удалось. Ничего, если человек серьезный, позвонит еще раз. Нужно будет включить записывающую аппаратуру. Такие звонки у меня время от времени раздаются, оно и понятно — не всем нравится, что мы публикуем в своей газете. Особого значения подобным звонкам я не придаю. Тем не менее я набрала домашний номер Кряжимского. Дома его не оказалось, пришлось звонить в редакцию.

— Еженедельник «Свидетель», — отозвался Кряжимский.

— Ай-яй-яй, Сергей Иванович, — пожурила я его, — вы еще на работе.

— Дома скучно, Оленька, — узнал он меня.

— Значит, вы не смотрели местные новости, — предположила я.

— Смотрел, смотрел, — ответил он, — я здесь телевизор включаю, когда все уходят. Только я это уже знал. Хотел тебе позвонить, но ты вроде как болеешь.

— Сейчас уже лучше. А вы не узнали, с кем Белкин судился?

— С Вениамином Петровичем Новгородцевым, не слышала о таком? — с оттенком иронии почему-то спросил мой зам.

Новгородцев слыл в городе личностью неоднозначной и, конечно же, я о нем слышала. Он был крупным бизнесменом, но, чем конкретно занимался, не знал никто. Кому-то становилось известно, что Вениамин Петрович владеет пивным заводом, кто-то слышал, что Новгородцев покупает и продает то или иное предприятие, но об истинном размахе проводимых им операций не знал, похоже, никто. Могли только предполагать.

Частенько в областном арбитражном суде шли процессы, в которых представители Новгородцева — лучшие адвокаты Тарасова — выступали то в качестве истцов, то в качестве ответчиков. Зачастую же «широкой общественности» не было даже известно, чьи интересы зыщищают данные адвокаты.

Информация о Новгородцеве стала мне доступной, но лишь по той причине, что приятели Сергея Ивановича Кряжимского либо сами занимали довольно высокие посты в областной администрации и силовых ведомствах, либо были вхожи в нужные кабинеты.

— Все благодаря вам, Сергей Иванович, — польстила я ему.

— Ну ты и сама не лыком шита, — смеясь, возразил Кряжимский. — Но вот что я узнал. Оказывается, Белкин «купил ситуацию».

Он произнес это таким тоном, как будто говорил о простейшей вещи вроде манной каши.

— Сергей Иванович, — вздохнула я, — я же не журналист по финансовым проблемам, который просто обязан разбираться в таких терминах. Будьте добры — поясните.

— Да, — усмехнулся Кряжимский, — я и сам-то не так давно узнал, что это такое. Русский сленг, непереводимый на иноземные языки. Раньше наше экономическое сообщество все больше пользовалось иноязычными терминами, такими как эмиссия, тендер, консалтинг, лизинг да маркетинг. С ними-то ты наверняка знакома.

— Более или менее, — подтвердила я, все еще не понимая, о чем идет речь.

— Так вот, — продолжал Кряжимский, — теперь мы можем гордиться, что имеем исконно русские термины. Например, «дербанить комбинат», «пилить прибыль», «откатывать на карман», «помойка», в смысле контора, отмывающая деньги, ну и так далее. А недавно новорусский экономический словарь пополнился еще одним замечательным выражением — «купить ситуацию» или, соответственно, «продать ситуацию».

— Может, вы наконец просветите меня, что значит «купить ситуацию»?

— Я к этому и веду, — спокойно отозвался обстоятельный Кряжимский, — не нервничай, пожалуйста.

— Я не нервничаю, — соврала я, — продолжайте.

— Представь себе, — Кряжимский словно читал лекцию перед широкой аудиторией, — что ты хочешь купить свечной заводик.

— Как отец Федор?

— Именно. Владелец контрольного пакета продает его тебе, что называется «купить акции».

— Ну это даже я знаю. Мероприятие банальное, как баня в субботний день.

— А теперь представь себе, что на заводике недавно была дополнительная эмиссия акций. Есть основания законность этой эмиссии оспаривать. Пакет, который тебе предлагают, составляет пятьдесят один процент без учета эмиссии. С учетом же эмиссии он составит один процент. Ты не покупаешь пятьдесят один процент акций, а приобретаешь возможность получить в случае победы в суде. Вот тогда ты «покупаешь ситуацию».

— Что-то я не совсем понимаю, — заинтересованно, но раздосадованно сказала я, — зачем мне вообще покупать эту «ситуацию»?

— Попробую объяснить, — Кряжимский был спокоен. — «Ситуация» коренным образом отличается от рыночного товара. Если ты покупаешь в супермаркете кубики «Галина Бланка», то вне зависимости от того, пенсионер ты или новый русский, кубик будет стоить тебе одинаково. Стоимость же «ситуации», напротив, определяется твоим статусом. Если ты лучшая подруга жены губернатора или сестра начальника РУБОПа, то у тебя одни возможности выиграть иск. А если ты никто и звать тебя никак, то возможности твои, увы, совершенно другие.

— Значит, вы предполагаете, что Белкин купил у Новгородцева «ситуацию»? — спросила я.

— Скорее всего, — Кряжимский прокашлялся, — я узнавал — банк «Поволжье» недавно осуществил очередную эмиссию. Только в том случае, если это действительно «покупка ситуации», все должно было бы происходить несколько иначе.

— Почему?

— Это самое интересное. В нашем варианте статус обоих противников достаточно высок. Но, видимо, Новгородцев не ожидал от Белкина такой прыти. Он думал его попросту кинуть, как это сейчас говорят. Продал ему банк, а про очередную эмиссию не сообщил.

— Вы думаете, Белкин не знал об эмиссии?

— Думаю, что знал, именно поэтому и купил акции. А вот Новгородцев, по-видимому, не предполагал, что Аркадий Сергеевич затеет тяжбу. Нашла коса на камень!

— Получается, что если Белкин или его представители процесс проиграют, то и купленные им акции ничего не будут стоить?

— Нет, стоить-то они кое-что будут, только вот права на управление банком не дадут. Их просто будет не хватать для решающего голоса.

— Спасибо за финансово-экономический ликбез, Сергей Иванович, — поблагодарила я зама, — и собирайтесь-ка вы домой.

— Пойду, пойду, — пообещал Кряжимский, — а ты поправляйся.

— Завтра буду на месте, как штык, — успокоила я его и, попрощавшись, повесила трубку.

Почувствовала, что невыносимо хочется курить. Сигареты лежали в сумочке, а сумочка? Я пошлепала в прихожую, нашла пропажу и пошла курить почему-то в кухню. Наверное, потому, что пора было ужинать. Живот, с тех пор как я проснулась, не беспокоил и засосало под ложечкой. Значит, все в порядке? Интересно, что за таблетки мне подсунула Маринка? Я решила ограничиться чашкой кофе и снова села рядом с телефоном.

— Людмила Николаевна, — произнесла я как можно мягче, когда вдова Аркадия Сергеевича сняла трубку, — это снова я, Бойкова.

— Ну что у вас еще? — недовольно, но не истерично спросила она.

— Вы за настырность на меня не сердитесь, Людмила Николаевна, работа такая, — я говорила жалостливым голосом.

— Ладно уж. — Голос Белкиной немного потеплел. — Вам еще что-то нужно?

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут, появилась пара вопросов.

— Только не сегодня, голубушка, — барственным тоном произнесла Белкина, — сегодня я совсем вымоталась.

— Я вас, конечно, понимаю, — твердила я, — а если я подъеду завтра с утра… Вы во сколько просыпаетесь?

— О нет, — томно протянула она, — завтра у меня суд. Если вам так уж невтерпеж, можете подойти после обеда.

— Вы будете продолжать процесс, начатый вашим мужем? — осторожно закинула я удочку.

— Вы и об этом успели пронюхать?.. — Мне показалось, что она расстроилась.

— Об этом сообщили в сегодняшних новостях, — заявила я, — так что ваши обвинения беспочвенны.

— Ну ладно, голубушка, до завтра, если вы не передумаете. И она положила трубку. А я так много хотела узнать. Например, в какое время начинается судебный процесс? Хотя это и завтра не поздно сделать, такие мероприятия назначают обычно на десять-одиннадцать часов. 

Каким хорошим, добрым, прекрасным может быть утро! Даже самое зимнее, холодное, хмурое и серое. Если просыпаешься не от звонка будильника, а по велению души, естественным, так сказать, путем. Но даже самое что ни на есть ласковое летнее солнце не способно поселить тепло в твоем сердце в том случае, если нужно вскакивать чуть свет, принимать водные процедуры, чтобы более или менее поднять тонус полусонного организма на приличествующую предстоящим мероприятиям высоту, потом перекусывать на скорую руку, да еще и думать над гардеробом.

Унылая серость тяжелого зимнего утра всегда очень заметна при раннем подъеме под дробь барабанов (читай: электронного будильника), и это — хана, кранты, болты и тому подобные жаргонизмы. Короче, жить не хочется. Пришлось подниматься в половине восьмого, чтобы к девяти успеть на работу. Успела. А что мне оставалось делать? Нет, я могла бы и сама позвонить в арбитражный суд и уточнить, когда начинается это заседание, но за что тогда, спрашивается, я плачу Маринке?

Как всегда исполнительная, Маринка быстренько дозвонилась в арбитражный суд и выяснила, что разбирательство назначено на одиннадцать часов. Так что я успела еще почитать поступившую корреспонденцию, раздать всем цэу, испить приготовленного Маринкой кофе, выкурить пару-тройку сигарет, а в половине одиннадцатого отправилась в арбитражный суд.

Езды до Чернышевской, где на предпоследнем этаже нового двенадцатиэтажного здания располагался суд, было всего ничего. Но я привыкла появляться на такого рода мероприятиях заранее: можно встретить коллег-журналистов, присмотреться к посетителям и вообще разведать обстановку, поэтому и выехала с запасом.

На одном из перекрестков я остановилась у светофора и взглянула налево, где затормозил большой серый «Форд». Присмотревшись, я увидела, что за рулем сидит вдова Аркадия Сергеевича. «Тоже захотела приехать пораньше», — решила я и, когда загорелся зеленый свет, пропустила «Форд» вперед, пристроившись следом. Просто из любопытства.

Любопытство едва не стоило мне жизни. Но все по порядку. Людмила Николаевна остановилась у супермаркета, вышла из машины и, запахнув песцовую шубу, направилась в магазин. Я, не опасаясь быть ею замеченной, поскольку стекла в моей «ладушке» тонированные, затормозила метрах в десяти от заднего бампера «Форда» и стала ждать, пока Белкина вернется и мы продолжим нашу поездку бок о бок. Долго мне скучать не пришлось, потому что Людмила Николаевна почти сразу же вышла из супермаркета с фирменным пакетом, в котором угадывались очертания полуторалитровой пластиковой бутылки.

Белкина не успела сделать в сторону дороги и трех шагов, как мою машину с силой тряхнуло, и она сама собой сдвинулась на несколько метров назад, уткнувшись в бампер такой же «стодесятки», как у меня, только белого цвета. Ткнулась, правда, на «излете». Я было начала хвататься за рычаг переключения передач, давить на педали, но потом поняла, что «Лада» моя поехала не по своей воле. Ее отбросило взрывной волной.

«Какой волной?» — можете спросить вы. Вот и я тоже подумала: какая к черту взрывная волна, мы же не в Чечне живем? Но когда я подняла голову, мне все стало понятно. «Форд» Людмилы Николаевны горел синим пламенем.

«Ну и дела!» — только и успела подумать я. Оглядевшись, я увидела, что на противоположной стороне дороги из стоявшего «КамАЗа» выбрался парень в телогрейке и военной шапке-ушанке. В руках у него был огнетушитель. Он бежал к полыхавшему «Форду». Первым делом, оправившись от потрясения, я схватилась за «Никон», с которым стараюсь никогда не расставаться, и прямо из машины сделала несколько кадров.

Я сняла не только горевший «Форд», но и его хозяйку, сидевшую у входа в супермаркет, обеими руками прижимавшую к себе пластиковый пакет с бутылкой. Ее сбило с ног взрывной волной, и она еще не до конца осознала, что случилось.

Потом я вспомнила, что у меня тоже есть такая штучка, как у водителя «КамАЗа» — огнетушитель — и, нашарив его под сиденьем, выскочила на мороз. Шофер, охваченный благородным порывом оказать помощь при пожаре, что-то замешкался. Он тряс свой красный баллон, бил его о дорогу, переворачивал, но тот выдавал только грязно-желтую блевотину и категорически отказывался образовывать пену, а тем более под напором. Сейчас покажу ему класс! Я подняла свой баллон на уровень груди и остановилась. Что с ним надо было делать дальше, я не знала.

Водитель «КамАЗа», выкрикнув что-то непечатное, отшвырнул бесполезную штуковину и увидел меня, беспомощно стоящую с аналогичным баллоном в руках.

— Дай-ка сюда, — парень вырвал штуковину у меня из рук, произвел с этой сумасбродной тварью какие-то манипуляции, и, о чудо! — мой баллон зафонтанировал.

Вот только направлен он был немного не в ту сторону. Парень окатил парочку зевак, неизбежно появляющихся в местах фейерверков и подобных им зрелищ, и только после того, как залил их шубы и дубленки и испортил им настроение, направил извергавшуюся пену на горящее авто. Впрочем, он уже мог бы этого и не делать. «Форд» и без его помощи благополучно догорел. От покореженного остова валил густой бурый дым.

— Людмила Николаевна, вставайте. — Я подошла к Белкиной, обнимавшейся с пакетом, и протянула ей руку. — Ничего страшного, самое главное — вы живы.

Она никак не отреагировала на протянутую ей руку помощи и что-то бормотала себе под нос. Наклонившись ниже, я услышала:

— Бумаги… документы… документы… — говорила она, раскачиваясь.

— Вставайте, Людмила Николаевна. — Я попыталась ухватить ее под мышки. — Не май месяц, чтобы сидеть на земле, — простудитесь.

Наверное, простуживаться Людмила Николаевна не захотела, потому что осознанно взглянула на меня и стала медленно подниматься. Хорошо, подоспел вышедший из супермаркета мужчина и помог ей.

— Спасибо, — поблагодарила она его, а я осталась ни при чем.

— Пойдемте, — я взяла ее под локоть, — скоро суд начнется. Вы себя нормально чувствуете? Не ушиблись?

— Какой суд, голубушка? — усмехнулась Белкина. — Все документы сгорели в машине.

— Ничего, — потянула я ее к своей «Ладе», — зато вы целы и невредимы, а бумаги можно восстановить.

Она все-таки поддалась на уговоры, и мы сели в машину.

— Вы поедете в суд, — повернулась я к ней, — или вас отвезти домой?

— Домой.

— Это был автомобиль Аркадия Сергеевича?

— Да.

— А почему вы поехали одна? — спросила я, разворачивая машину. — Разве брат Аркадия Сергеевича или Александр Георгиевич не могли заехать за вами? Да положите вы куда-нибудь эту бутылку. Впрочем, лучше сохраните ее как память, она ведь спасла вам жизнь.

— У вас закурить не найдется? — глухо спросила Людмила Николаевна.

— Пожалуйста, — я протянула ей пачку «Винстона» и зажигалку.

Белкина жадно затянулась. Она отрешенно смотрела в окно, подавленная происшедшим.

— Не думала, что все будет так, — наконец сдавленно произнесла она.

— Вам угрожали? — решила я воспользоваться внезапно открывшимися шлюзами откровенности.

— Нет, не угрожали.

— А прекратить это дело с судом не предлагали? — заинтересовалась я.

— Нет. Аркадий всегда сам вел дела. Его только вчера… — Людмила Николаевна всхлипнула и разрыдалась.

Тушь черными ручейками потекла по ее слабо нарумяненным щекам, с которых минувшее потрясение, казалось, стерло даже искусственный румянец.

— Ну, ну, успокойтесь, — только и могла сострадательно промямлить я, — значит, вас не отговаривали, не предупреждали, вам не угрожали… Интересно…

— Что интересно? — потерянно посмотрела на меня Белкина.

— Ребус какой-то получается! — с досадой воскликнула я, останавливая «Ладу» возле очередного светофора.

— Господи, это просто травля… — снова всхлипнула Белкина.

— У вашего мужа были, наверное, обширные связи и солидные знакомства, если он «купил ситуацию», зная об эмиссии, произведенной Новгородцевым.

Белкина почему-то вздрогнула.

— Ничего-то от вас не скроешь, — с горькой усмешкой произнесла она. — Кто вас посвятил в это?

— Какая разница! — Я нажала на педаль акселератора. — Вот что, Людмила Николаевна, мне кажется, вам лучше было бы на время куда-нибудь переехать.

— Что? — растерянно спросила она.

— Пе-ре-е-хать, — проспелленговала я, чтобы лучше дошло до моей спутницы.

— Вы меня домой везете? — встрепенулась она, глянув на меня, как затравленный зверь. — Я не хочу, не хочу, не хочу, — истерично затараторила она, — не хочу…

Ее державшая сигарету рука нервно зашныряла от губ к пепельнице и обратно. Затяжки были мелкими, судорожными, торопливыми.

— Господи, что же мне делать? — завращала она глазами. — У нас ведь был телохранитель, и не один. Но Аркадий, ему море было по колено — ничего не боялся. И что вы думаете, с ним ничего и не случалось, я имею в виду страшного. И вот, — Белкина протяжно всхлипнула, но тут же подавила в себе желание зареветь и продолжила свою лихорадочную исповедь, — вы думаете, каково было мне, законной жене, видеть, как он изменяет мне, причем открыто, нагло… Приводил своих баб прямо домой под видом секретарш, знакомых, партнерш по бизнесу и еще бог знает кого, — у нее появилась злобная мстительная интонация, — средь бела дня! На меня — ноль внимания! Жена бизнесмена! А что я имела, кроме слез в подушку?! Братец его тоже хорош — всегда его защищал: Аркаша устает, он тебе верен, мы были на совещании, он — прелесть, душка, не верь сплетням, это все от зависти… Сколько всего я наслушалась!

— И так было всегда? — недоверчиво покосилась я на мою ожившую в порыве негодования собеседницу.

— Нет, не всегда, — упрямо сказала Людмила Николаевна, — просто ему хотелось мной управлять, как своим предприятием, а я считала, что предназначена для чего-то большего, чем просто быть домохозяйкой или бесправной спутницей великого человека, — саркастично усмехнулась она, — единственное, что он мне доверял, так это встречу своих друзей и партнеров на раутах. Вечно где-то пропадал.

— И вам все это надоело, — догадалась я.

— А то! — качнула головой Белкина.

— Простите за нескромный вопрос, вы ему изменяли?

— А что мне еще оставалось делать? Думала, заставлю ревновать, он хоть тогда что-то поймет. Но это лишь усугубило наши и без того натянутые отношения. — Белкина погасила окурок и взяла из пачки новую сигарету. — Может, это все от того, что у нас детей не было?

На ее губах застыла горькая усмешка.

— Извините еще раз, Марусев — ваш любовник?

— А вот это не ваше дело! — прорычала Людмила Николаевна.

— Я просто думала, что раз уж мы разоткровенничались…

— А я совсем забыла, с кем имею дело, — неожиданно выпрямилась и приняла высокомерный вид Белкина, — вы потом такое обо мне напишете! С папарацци нельзя откровенничать.

— Это вы напрасно, Людмила Николаевна, — улыбнулась я. — Вы что же думаете, мы обо всем пишем, о чем слышим? — непроизвольно срифмовала я.

— Кто вас знает, — пренебрежительно сказала Людмила Николаевна, к которой вернулась вся ее надменная неприступность и враждебность.

Теперь я видела перед собой ту Людмилу Николаевну, с которой впервые встретилась у нее дома. Подумать только, я знакома с ней меньше суток, но создается такое впечатление, что я знаю ее по крайней мере в течение десяти лет. Вот какие превращения претерпевают наши чувства.

Такие общепризнанные категории, как пространство, причинность и время, Кант когда-то назвал сугубо человеческими способами восприятия космических реалий. Но ведь если бы, допустим, мы дали весь мир на откуп собственной субъективности, куда это нас заведет? Мы бы уподобились барону Мюнхгаузену, сплошные такие гении и чудаки, утратившие способность понимать друг друга. Ведь каждый бы считался исключительно со своими ощущениями! А у всякого двуногого они, как мы знаем из опыта, ох какие разные…

— Марусев предлагал вам продать акции вашего мужа? — продолжила я.

— Да что вы себе позволяете! — возмутилась Людмила Николаевна.

Неужели мне опять рассказывать этой строптивой дамочке, что на нее было совершено покушение, что кто-то упорно домогается принадлежащих теперь ей акций и денег? И без всякого зазрения совести может отправить ее на тот свет!

— Ладно, — чувствуя себя вконец измученной, как будто это мою машину превратили в обугленный исковерканный остов, вздохнула я, — высаживаю вас у дома…

— Нет, нет, нет, — чуть не вскочила Людмила Николаевна, — я домой не хочу!

Инфантильные капризы? Нянька я, что ли?

— А вот как раз ваш дом, — твердо сказала я.

Если бы моя спутница была внимательной к людям, возможно, она сумела бы уловить в моем до жестокости решительном тоне скрытую издевку. Но Белкина оказалась глуха и слепа к ближнему.

Не заезжая во двор, я остановила машину и выразительно посмотрела на Людмилу Николаевну.

— Я домой не пойду! — решительно заявила она.

Отбросив всякую деликатность, я повысила тон:

— Я вам не нянька и не такси, тем более вы сами не знаете, куда вам нужно!

Она на секунду обомлела, но потом, собравшись с силами, выдала на полную мощность своих легких.

— Не орите на меня!

Ее душераздирающий вопль потряс салон моей «Лады» не хуже взрывной волны.

— Ну вот что, — зашипела я, — вы — взрослая женщина, не ребенок. У меня свои дела. Говорить вы со мной отказываетесь…

— Предлагал, предлагал, — снова истошно завопила она.

— Что, кто? — мне казалось, что у меня дымится крыша.

— Марусев, — бессильно выдохнула она.

Ее спесь напоминала гигантски раздувшийся и проколотый шар. Когда он окончательно спустился, ее звучный голос утратил свою рупорную силу, перейдя в глухой стон и сдавленный шепот.

— Когда? — уже более спокойно спросила я.

— Сразу же, как… — Она всхлипнула.

«Ну, — воинственно подумала я, — больше я на твою удочку не попадусь, ишь ты, несчастная, убитая горем вдовушка!»

— А вы? — лаконично поинтересовалась я.

— Сказала, что подумаю, — пробурчала Белкина.

— Странно, — задумалась я, вынув из пачки сигарету.

— Что странно? — заморгала Белкина.

— Все странно, — отрубила я.

Повисла мучительная пауза, в течение которой мы размышляли, каждая — о своем. Как говорил Максим Максимович Исаев — Штирлиц: «Что-то здесь не связывается».

Если Белкина обещала Марусеву подумать, то бишь не отказала, для чего ему ее… Так ты что, думаешь, это он машину взорвал? — эмоционально спросила я у самой себя. А что же Новгородцев? Если он хотел прекратить процесс, то почему для начала не предупредил Белкину? Мол, откажись, забери документы. Зачем тачку-то взрывать вместе с хозяйкой? Эк ты, недогадливая, в машине ведь документы были!

Взорвал, предположим, Новгородцев машину и — либо физического лица, то есть истца, суд лишился, либо этот истец остался без ценных бумаг. Но ведь бумаги-то восстановить можно, это воображение Белкиной рисует их утрату как катастрофу…

Тогда что же, покушение на вдову Белкина считать неудачной попыткой нейтрализации истицы?

Но при чем в таком случае здесь Марусев, что ты к нему прицепилась? Выходит, это Новгородцев с «Фордом» постарался?

— Аркадий Сергеевич не упоминал в последнее время фамилию Новгородцева? — попыталась я хоть как-то прояснить ситуацию.

— А что? Вы считаете…

— Ничего я не считаю, — отрезала я. — Так упоминал или нет?

— Упоминал. Хотя со мной он не разговаривал о делах. Но я слышала, как они со Стасом это обсуждали.

— Что «это»? — упорствовала я.

— Процесс. Аркадий не сомневался в победе, — с гордо поднятой головой изрекла Белкина.

— Именно поэтому он и «купил ситуацию», — уверенно сказала я. — Станислав Сергеевич, наверное, в суде, а вы…

— А я не хочу там быть! — капризно заявила моя собеседница.

— Это ваше дело, Людмила Николаевна, просто он мне нужен.

— Так позвоните ему, чего вы ждете? А в суде кроме него и мои адвокаты находятся.

— Вы не хотите позвонить?

— Какого черта я должна радеть? Стас вечно Аркашку защищал, пусть сам разбирается! — пренебрежительно отозвалась она.

— Но они вас ждут, — осторожно сказала я.

— Мой сотовый молчит, — язвительно усмехнулась она, — знаете почему?

Она подняла на меня взгляд, в котором я на миг уловила отчаяние, сменившееся злорадством. Упоенная своим мелким, «домашним» коварством, казавшимся ей необходимой ступенью в достижении свободы и независимости, к которым она якобы всегда стремилась, Белкина торжествующе прошептала:

— Потому что он остался в машине.

Она дурашливо приложила палец к губам и посмотрела на меня так, что я пуще прежнего засомневалась в ее душевном здоровье.

— Ха-ха! — рассмеялась она.

Я молча набрала номер сотового Станислава Сергеевича и договорилась с ним о встрече.

Порыв актерства у Белкиной прошел, уступив место равнодушию. Даже ее красивые глаза утратили присущую им живость: взгляд был отсутствующим.

— Людмила Николаевна, — мягко сказала я, — мне нужно в редакцию, мы приехали.

— Не бросайте меня! — вдруг вцепилась мне в руку Белкина, — вы не можете понять, что это такое — быть одной! Я сама не своя, а тут еще милиция! Представляете, меня обвиняют! Вроде какая-то соседка, ну из того дома, вы меня понимаете, видела женщину, похожую на меня. Она-то, естественно, не знает, кто я, но дала описание внешности, схожей с моей. Так что менты засуетились — какая удача!.. Нет, вы представляете меня с пистолетом, выбегающей из чертовой квартиры вашей, как там ее… Инны, кажется?

Я не стала возражать этой взбалмошной и к тому же напуганной даме, не думала и соглашаться с ней, сочувствовать по поводу подозрений на ее счет сотрудников органов. Но ведь надо было что-то делать, не силой же ее в конце концов вытряхивать из машины!

— Знаете что, давайте поедем в офис вашего мужа и там подождем Станислава Сергеевича?

— Я боюсь его, он стал другим…

— Кто, Станислав Сергеевич?

— Нет, Саша. Он стал резким, нетерпимым, он меня не…

Спохватившись, она снова замкнулась.

— Марусев в офисе?

— Наверное, — протянула Белкина, как зачарованная глядя куда-то вперед.

«Хороший психоаналитик ей бы не помешал», — вынесла я мысленно вердикт.

Я дала задний ход и, выехав на дорогу, направилась к офису «Металлоконструкции». По дороге я узнала, что семья имеет загородный дом, но зиму предпочитает проводить в городе. На подъезде к офису Людмила Николаевна снова стала жаловаться мне на свою горемычную жизнь. Я была сыта по горло ее излияниями, перемежающимися вспышками злобы и слезными речитативами о загубленной молодости и жизненной неудовлетворенности. Единственное, что мне показалось интересным, это упоминание о так называемой невесте Аркадия Сергеевича, на которой он собирался якобы жениться после развода с ней, Людмилой Николаевной.

— Это его бог покарал! — злорадно прокаркала несчастная вдовушка.

Я лишь укоризненно взглянула на нее.

— Нет, вы не подумайте, я его любила, но он…

Дальше последовал список прегрешений Аркадия Сергеевича.

— И кто же эта счастливая претендентка на звание мисс «Металлоконструкция»? — иронично спросила я, когда разговор опять непроизвольно затронул тему жениховства Аркадия Сергеевича.

— А вот и зря смеетесь, — насупилась Белкина, — это дочь как раз того Новгородцева, о котором вы меня спрашивали.

Вот так да, надо же, как тесен мир!

— Достойная партия, — насмешливо посмотрела я на Белкину, — деньги к деньгам, как говорится.

— А вот и нет у Новгородцева никаких денег! — выпалила Белкина.

— Как это нет? — У меня аж челюсть отвалилась.

— Аркаша говорил, что он едва не банкрот, а то, что вокруг себя суету деловую создает, продает, покупает — все это для отвода глаз!

Однако домохозяйка-то наша — весьма информированная особа! Правда, принять на веру ее слова я не могла — мою уверенность в том, что я имею дело с трезвомыслящим человеком, подкосило поведение вдовы. Может, она свои измышления, плоды, так сказать, праздного ума, пытается выдать за истину в последней инстанции, кто знает? Может, цену себе набивает, вот, мол, какая я осведомленная, а ты, негодница, меня высадить хотела! 

Марусева в офисе не было. «Уехал на предприятие», — доложила нам секретарша, смазливая девица в сентиментально-розовом костюме, который скорее подошел бы для какого-нибудь торжества в стенах кондитерской фабрики или парикмахерской. Ее внешность кукольно-небрежная, кокетливая, как у красоток со страниц дешевых красочных журналов, заставляла думать о веренице сытых бездумных дней с периодическими оздоровительными мероприятиями вроде посещения сауны в компании начальников, а не о размеренном ритме работы сосредоточенной и компетентной помощницы бизнесмена.

Невзирая на наше присутствие, а может, даже специально, чтобы по-хамски продемонстрировать свою независимость в этих стенах, пышнотелая блондинка принялась пудриться, глядя на свой холеный фейс в зеркальце. Но Людмиле Николаевне, которая лишь неодобрительно зыркнула на секретаршу, было явно не до того, чтобы делать ей замечания.

— Откройте кабинет моего мужа, надо же нам где-то расположиться!

Моя спутница ограничилась только этим требованием. Но наглая секретарша даже и бровью не повела. Она лишь поинтересовалась, кого мы собираемся ждать.

— Ни сочувствия, ни соболезнований! — взъерепенилась Белкина. — Узнаю Аркадия. Только он мог нанять такую хамку!

Секретарша более пристально, чем при нашем появлении, посмотрела на нас и, недоуменно пожав плечами, достала из ящика ключи.

— Возьмите, — ровным голосом произнесла она, чем окончательно взбесила Людмилу Николаевну.

— Вот Марусев приедет, — мстительно прошипела она, — я его спрошу, доволен ли он вашей работой. Уверена, вы и пяти минут тут не задержитесь! Думаете, мой муж погиб, так здесь всем Сашка распоряжаться будет?! Нет уж, я, я, я — твоя хозяйка! А потому можешь прямо сейчас собирать свои вещички и проваливать!

— Если вы позволите, — напряглась блондинка, — я дождусь Александра Георгиевича.

— Жди, только это тебе не поможет! — с ожесточенным высокомерием бросила Людмила Николаевна и собралась уже развернуться на своих высоких каблуках, как дверь приемной осторожно открылась и вошел невысокий молодой человек в элегантном черном костюме.

Ему можно было дать лет двадцать семь — двадцать восемь. Опрятный, подтянутый, с редеющими на макушке гладкими каштановыми волосами и голубыми глазами, удивленно смотревшими на нас из-под густых темных бровей. Благодаря симметричным залысинам справа и слева над висками его и без того высокий выпуклый лоб казался еще выше и объемней. Я без труда угадала в нем корректную предприимчивую натуру современного яппи.

— Людмила! — воскликнул он. — Я думал, вы в суде.

Он часто заморгал.

— Никита! — бросилась ему в объятия Белкина. — Ты представляешь, — злобно скосила она глаза на секретаршу, — эта расфуфыренная дрянь смеет мне оказывать сопротивление.

— Сопротивление, тетя, о чем вы? — робко улыбнулся Никита. — А где папа?

— В суде, где ж ему быть! — пренебрежительно фыркнула Белкина, которую, похоже, меньше всего занимал сейчас исход процесса.

Впрочем, ей было наплевать и на Станислава Сергеевича, и на своих дотошно исполнительных адвокатов.

— Ничего не понимаю! — изумленно глядел на Белкину молодой человек.

— А что, отец не звонил?

— Звонил, — ответила вместо Никиты секретарша, — вас спрашивал, — многозначительно посмотрела она на Белкину.

— А тебя никто не спрашивает! Никита, немедленно уволь эту крысу!

Секретарша возвела глаза вверх, как бы призывая бога в свидетели того, что ей приходится выносить, и направила на Никиту насмешливый взгляд, по которому можно было догадаться о неизменном согласии между ними.

Белкина перехватила этот заговорщический взгляд и, подозрительно зыркнув на Никиту, дала выход своему возмущению:

— У вас что тут, заговор?!

— Тетя, тетя, — не слишком искренне рассмеявшись, укоризненно покачал головой Никита, — что на вас сегодня нашло? Где ключи?

Белкина с презрительной гримасой передала ему ключи.

— Я тебе тысячу раз говорила, не называй меня так! Я этого не люблю! — жеманно выпятила она губы.

— Извини, — виновато улыбнулся Никита, открывая дверь кабинета Аркадия Сергеевича.

— Так ты с отцом не разговаривал? — сверкнуло в глазах Людмилы Николаевны запоздалое удивление.

— Я только недавно подъехал. Мы с Александром Георгиевичем были на заводе, — извиняющимся тоном промямлил племянник. — Проходите.

Он первым шагнул за порог, мы последовали за ним. Кабинет был обставлен в избитом офисном стиле: модные кресла, черные столы, стеллажи, изобилие настольных ламп, на окнах — вертикальные жалюзи.

— Как в казарме! — пренебрежительно заметила Белкина, — слава богу, догадался ковер постелить.

Она разочарованно вздохнула и опустилась в неудобное офисное кресло.

— Ах, — опомнилась она, — я вас не представила! Знакомься, Ник, это мисс Бойкова из газеты «Свидетель». Ты, кажется, сам расхваливал мне этот листок. Помнишь?

Никита с улыбкой кивнул. Он уже минут десять украдкой кидал на меня сосредоточенные взгляды.

— А это мой племянник, молодой гений-предприниматель Белкин Никита Станиславович, — напыщенно представила она молодого человека, лицо которого при этих словах смущенно просияло.

— Очень приятно, — солгала я.

— И мне тоже, — радушно отозвался Никита, — только я не совсем понимаю…

— Ох, — устало махнула рукой Людмила Николаевна, — это отдельная история.

Она грациозно поднялась с кресла и подошла к высокому шкафу. Племянник кинулся помогать ей. Он с услужливым смирением принял из ее рук песцовое манто и, распахнув шкаф, повесил его на плечики. Потом поспешил ко мне.

— Спасибо, вы очень любезны, — поблагодарила я этого исполнительного и молодого человека, когда он проделал с моей шубкой то же самое, что и с манто Белкиной.

— Никитушка, — с барственной «теплотой» обратилась к нему Людмила Николаевна, — нельзя ли нам чего-нибудь пожевать организовать?

— Конечно, можно! — оживился он, словно радовался лишней возможности услужить капризной тетке. — Десерт или что-нибудь поосновательнее? — со слащаво преданной улыбкой уточнил он.

— Ты что, Оля, будешь? — демонстрируя фамильярное доброжелательство, обратилась она ко мне.

Я поймала на себе крайне заинтересованный взор Никиты. Наверное, ему очень хотелось узнать, как это постороннему человеку, то есть мне, удалось заслужить расположение его взбалмошной и вредной тетки.

— Кофе, если можно, — скромно ответила я, не зная, вызовет ли моя неприхотливость нарекание или одобрение.

— Вот еще! — усмехнулась Белкина. — После всего этого нам надо основательно подзаправиться!

Она лукаво взглянула на меня, чем привела своего племянника в состояние ревнивого замешательства. Часто заморгав, он снова уставился на меня, как бы спрашивая о причине столь показательно теплого отношения Белкиной к малознакомой журналистке.

— Давай-ка вот что, — на секунду задумалась Людмила Николаевна, явно довольная тем, что теперь уже она «правит бал», — салатик какой-нибудь, антрекот или еще что-нибудь мясное, потом сладкое, ну, это на твое усмотрение, — весело подмигнула она Никите, — кофе, соку тоже можно и… винца какого-нибудь хорошего.

Никита с готовностью кивнул головой и хотел, как я поняла, из дипломатических соображений сделать заказ секретарше в приемной, дабы не злить Белкину, но она, догадавшись о готовящихся маневрах, остановила племянника и строго взглянула на него.

— Ты сюда зови эту фаворитку, пусть прочувствует, кто здесь заказывает музыку.

Племянник кисло улыбнулся перспективе потрафить своей обуреваемой мелким тщеславием тетке и направился к двери. Вскоре на пороге появилась блондинка в розовом. Никита распорядился насчет обеда, Белкина надменно приказала выбрать в кафе самое лучшее, и пышнотелая девица, оказавшаяся столь спасительно флегматичной для нее самой, вышла из кабинета, ничем не показав своего раздражения или неудовольствия.

— Ну и толстокожая! — хихикнула Белкина.

— Тетя… — начал было Никита, но тут же осекся, хотя было поздно.

— Сколько раз я тебе говорила! — вытаращила она на него глаза.

— Люда, — торопливо поправился он, — я сгораю от любопытства…

— А-а, — удовлетворенно протянула Люда и принялась, смакуя и поигрывая плечами, рассказывать об инциденте со взрывом машины.

Чем больше Никита слушал, тем больше бледнел. По окончании красочного повествования он даже закусил губу.

— Такая малость, — кокетливо закончила рассказ Людмила Николаевна, — я чуть не погибла.

Ее небрежный тон призван был явить силу духа и обаятельно ироничное отношение к жизни.

— Какой кошмар! — к удовольствию Белкиной воскликнул Никита, выслушав эту драматическую историю.

— И вот я, то есть мы, приходим сюда, можно сказать, с передовой, а эта бесстыжая девка начинает меня допрашивать! Кто ее принял на работу? — резко спросила Белкина, — раньше у вас тут такая маленькая черненькая, как ее… Катя, кажется… сидела. А теперь эта корова. Да ее только доить. В-о-о титьки-то!

Белкина округлила перед грудью руки и прыснула со смеху.

— Аркашка, что ли, эту телку принимал? — с высокомерным пренебрежением поинтересовалась она.

— Да нет, — застенчиво улыбнулся Никита, — это Марусев ее нашел. Она ничего, способная…

— К чему? По саунам ездить да в постели с ним кувыркаться? — рассвирепела Белкина.

Никита неловко улыбнулся и потупил взор, словно ему было неудобно передо мной за такое развязное проявление ревности со стороны его тетки. Белкина поймала его стыдливый взгляд, в котором угадывались сострадание и насмешка, и громко сказала:

— Да, я говорю то, что думаю, и горжусь этим!

На этой пафосной ноте дверь отворилась и сверхрасторопная секретарша внесла огромный серебряный поднос. Никита, сопровождаемый полным презрительной жалости взглядом Белкиной, поспешил на помощь светловолосой деве.

— Я же вам говорил, — торжествующе заявил Никита, — смышленая девушка…

— Девушкой она разве лишь в третьем классе была, да и то сомнительно… — язвительно произнесла Белкина, уплетая крабовый салат.

Я же дивилась происшедшей в ней перемене. Недавно еще такая подавленная, «не бросайте меня!», а теперь — надменная хозяйка, снисходительная к своим лакеям и нетерпимо-агрессивная к малейшему проявлению несогласия. Полная спесивого сознания своего социального превосходства, гонора и самодурства.

— Что-то ты сегодня какой-то не такой, — пристально посмотрела Белкина на своего растерянного племянника, — или с Ленкой помирился? Теперь тебе карты в руки, — ядовито хихикнула она, чем окончательно смутила Никиту.

— У нас уже давно… — начал он оправдываться.

— Ой, не смеши! — бесцеремонно перебила его Людмила Николаевна, — только не обольщайся на ее счет. Уж я-то знаю, что она из себя представляет. Между прочим, Оля занимается расследованием Аркашиной смерти. Я думаю, случившееся с моим «Фордом» связано с убийством моего мужа, — ознакомила она нас со своей точкой зрения.

Создавалось впечатление, что употребление личного местоимения «мой» доставляет Белкиной неизъяснимое наслаждение. Оно счастливым образом уравнивало в правах погибшего мужа и взорванный автомобиль, указывая на собственнический инстинкт владелицы того и другого. Белкина, как и большинство обывателей, стремилась к однозначности, к железобетонной уверенности в своем превосходстве, то есть к душевному покою, который мыслился ей как закрепление своих прав собственницы.

— Вот как, — только и нашелся что сказать Никита, которого, видимо, случившееся с теткиным «Фордом», как и с ее мужем, занимало в малой степени, — и как же вы это делаете?

Я была уверена, что спросил он это лишь для того, чтобы не показаться невежливым и равнодушным. Мы не успели дойти до десерта и кофе, как наше трапезничающее трио посетил Станислав Сергеевич. Я была рада его приходу, так как он избавлял меня от общества Людмилы Николаевны.

Станислав Сергеевич принялся пытать Белкину на предмет, почему она не появилась в суде. Она рассказала о происшедшем. Станислав Сергеевич выразил крайнее удивление и обеспокоенность этой историей. Мы еще долго коллективно недоумевали, кто посмел лишить Белкину «Форда». Наконец, извинившись перед Белкиной и ее племянником, мы со Станиславом Сергеевичем удалились в его кабинет.

— Не нравится мне все это, — задумчиво произнес он, как только мы уселись в кожаные кресла. — Что вы об этом думаете?

Он испытующе посмотрел на меня.

— Думаю, к этому взрыву причастен Новгородцев Вениамин Петрович, — невозмутимо сказала я.

Белкин удивленно приподнял брови. — Вы уже и о нем узнали? — улыбнулся он.

— Узнала. Кстати, как процесс?

— Слушание отложено, — вздохнул Белкин. — Мы добились этого, — добавил он.

— А что насчет бумаг? — поинтересовалась я. — Они ведь остались в «Форде».

— Это восстановимо. Не суть. Я вам очень благодарен за Людмилу Николаевну, — он бросил на меня взгляд, полный горячей признательности.

Я даже немного смутилась, хотя не страдала ложной скромностью. Просто не люблю, когда меня хвалят.

— Ну что вы, — пробурчала я.

— Да нет, — возразил Станислав Сергеевич, — хорошо, что вы ее привезли в офис. Полагаю, мне нужно подумать о телохранителе для нее…

— Лучше увезите ее куда-нибудь подальше…

— Да уж, ее увезешь… — горько усмехнулся Белкин.

— А если недалеко, за город, я имею в виду ваш дом на Кумыске.

— Что ж, это идея. Хотя не думаю, что человека, который охотится за ней, это остановит. Он ведь, подозреваю, следит за Людой… Ведь подложил же в машину взрывчатку…

Он бросил на меня пронзительный взгляд.

— Станислав Сергеевич, расскажите мне о сделке вашего брата с Новгородцевым. Правда, что дела у Вениамина Петровича идут не так блестяще, как он хочет это показать?

— Вы знаете, что такое «купить ситуацию»? — ответил мне вопросом на вопрос Станислав Сергеевич.

Я кивнула.

— Так вот, Аркадий купил у Новгородцева банк «Поволжье». Купил именно потому, что был уверен, что выиграет в суде процесс. Новгородцев думал «кинуть» моего брата, произведя дополнительную эмиссию акций. Не получилось: у Аркадия хорошие связи и в суде, и в обладминистрации.

— Так что, у Новгородцева не было ни малейшего шанса?

— Вот именно. Новгородцев тоже имеет разного рода полезные знакомства, на чем и зарабатывает. Покупает предприятия, проводит эмиссию и продает… Но в случае с Аркадием он, грубо говоря, лопухнулся.

— Что из себя представляет Новгородцев как личность?

— Он не злодей, если вы это имеете в виду, — снисходительно улыбнулся Станислав Сергеевич. — Хочет жить, как и все, в сытости и довольстве. Добродушный, флегматичный дядечка, лично, кстати, знавший моего брата.

— И не оценивший его возможностей? — недоверчиво спросила я.

— Никогда человек не бывает так слеп, как имея дело со своими друзьями и знакомыми. Он переоценивает собственные силы и знания. Думает, что все знает о своих ближних, и поэтому не очень волнуется. Выяснить диспозицию, так сказать, ему мешает как раз собственная самонадеянность.

— Понятно, — без особого энтузиазма сказала я, — а что вы думаете о сегодняшнем взрыве?

Станислав Сергеевич невесело усмехнулся и пожал плечами.

— Думаю, что это не последнее покушение на представителей белкинской династии, — грустно произнес он.

— Считаете Новгородцева не способным на…

— Не знаю. Я прожил пятьдесят три года и понял, что ни черта не разбираюсь в людях. Даже с собственным братом попадал впросак…

— То есть как?

— А вот так! — разочарованно усмехнулся Станислав Сергеевич. — Задумал он разводиться и жениться на дочери Новгородцева…

— Значит, это правда, — заинтересованно сказала я, доставая из пачки сигарету. — Теперь моя очередь вас угощать.

— Нет, нет, я прихватил с собой сигары, — улыбнулся Станислав Сергеевич, хлопая себя по карману. — А вы и про его так называемое сватовство знаете?

— Людмила Николаевна просветила, — ответила я.

— Да-а, иногда она любит пооткровенничать, — угрюмо сказал Станислав Сергеевич, — не к лицу это солидному человеку — за молодыми бегать.

— Значит, вы не одобряли выбор вашего брата?

— Если говорить честно, нет.

Станислав Сергеевич, достав плоскую серебряную коробочку, взял оттуда сигару, откусил кончик, положил в пепельницу и принялся обстоятельно раскуривать это гаванское чудо.

— А если это была любовь? — я до конца хотела выяснить позицию Белкина.

— Я в этом не сомневаюсь, но в нашем возрасте пора научиться себя сдерживать! — категорично заявил он, попыхивая сигарой.

Взгляд его приобрел неумолимую твердость.

— Людмила Николаевна, конечно, переживала?

— Конечно.

— Милиция подозревает ее. Соседка видела, как женщина, похожая на нее, выбегала из подъезда. — Я пристально посмотрела на моего собеседника.

— Людка? — рассмеялся он. — Да она никогда бы не решилась на это! И потом взрыв…

— А что вы скажете о Марусеве?

— Выскочка, но умный, деловитый… — со смесью уважения и пренебрежения произнес Белкин.

— А вы не думаете, что он мог решиться на такой рискованный шаг?

— Убить супругов Белкиных? — изумился Станислав Сергеевич.

— Аркадия Сергеевича, — я докурила сигарету и взялась за новую.

— Что он от этого будет иметь?

— Он ведь обладает определенным влиянием… — я намекающе посмотрела на Станислава Сергеевича.

— Вы говорите о Людмиле? — прямо спросил он.

— Да.

Повисла пауза. Казалось, Белкин что-то обдумывает, прикидывает в уме.

— Навряд ли. Какие у него могли быть гарантии? — задал он резонный вопрос.

— Хорошо, — я сделала глубокую затяжку, — а что вы скажете о других акционерах?

Мы еще полчаса делились со Станиславом Сергеевичем сомнениями и предположениями. Наконец, выйдя из его кабинета, я подумала, что неплохо было бы еще поговорить с Марусевым, если, конечно, он подошел. Раз уж я здесь, в офисе. Я нашла кабинет коммерческого директора, но дверь была закрыта. Тогда я поплелась в кабинет Аркадия Сергеевича, где намеревалась попрощаться с Белкиной и ее племянником. 

Тут я уловила звук отпираемой двери и увидела, как в коридор из кабинета выходит Марусев. Значит, он был у себя. Марусев прижимал одной рукой к уху мобильник, а другой запирал дверь кабинета. Меня он не заметил, и я решила этим воспользоваться.

Заскочив в кабинет Аркадия Сергеевича, я, преодолевая вежливое сопротивление Людмилы Николаевны и совсем уж вялое — ее Никитушки, схватила шубку, висевшую на вешалке, промямлила какие-то извинения и выбежала в коридор. Дождавшись, когда Марусев пошел к холлу, я неторопливо двинулась за ним. Появилась идея — заняться слежкой. Решение пришло спонтанно, интуитивно.

Александр не стал дожидаться лифта, на панельке которого горела красная лампочка, и направился к лестнице. На ходу он говорил по телефону.

— Да, — долетело до меня, — я уже вышел, сейчас буду.

Он договаривался с кем-то о встрече, и встреча эта должна состояться где-то недалеко. Тем лучше для меня. Надевая на ходу шубку, я спускалась по лестнице за торопящимся Марусевым. Он вышел во двор и направился к темно-зеленой «Ауди», стоявшей недалеко от входа. Теперь самое сложное — не попасться ему на глаза, потому что моя «Лада» стояла практически рядом с его «Ауди». Пришлось наблюдать за его действиями через стекло.

Когда «Ауди» тронулась с места и проехала мимо меня, я выскочила из холла, бегом преодолела несколько десятков метров, отделявших меня от машины, и, лихо вскочив в седло, то есть в салон, запустила двигатель. Включила первую скорость и попыталась тронуться. Холодный двигатель чихнул и заглох. А-а, чтоб тебя!

«Ауди» уже скрылась из моего поля зрения, но утешало то, что я видела, в какую сторону она поехала. Снова запустив двигатель, я прибавила оборотов и наконец-то тронулась с места. Давай, родная, не подкачай!

Родная не подкачала. Надрывно гудя, двигатель не тянул как следует, но двигаться было можно. Вывернув на дорогу, я заметила, что темно-зеленая «Ауди» свернула в сторону центра. Я переключила скорость и прибавила газу. Вот и поворот. Машины Марусева не было видно. Значит, повернул.

Добравшись до поворота, я затормозила на светофоре. Куда теперь? Направо или налево? Направо, — решила я и не ошиблась: в конце квартала мелькнуло темно-зеленое пятно. Я еще увеличила скорость, но не приближалась к «Ауди», а держала ее на приличном расстоянии.

Еще один поворот, но теперь мне уже не пришлось гадать, в какую сторону. Я включила поворотник, чтобы последовать за Марусевым, но, увидев, что «Ауди» остановилась, проехала мимо. Пропустив идущие в попутном направлении машины, я прижалась к тротуару и сдала назад к перекрестку, чтобы видеть машину Александра.

Ждать пришлось недолго: буквально через несколько секунд перекресток пересек джип «Мицубиси Паджеро» и, плавно покачиваясь, остановился перед темно-зеленой «Ауди». Из джипа вышли двое и направились к «Ауди». Можно было не сомневаться, что они принадлежат к категории «крутых парней». Это было видно и по прическам, вернее, почти по полному отсутствию таковых, и по развинченной походке «хозяев жизни».

Оба были среднего роста или чуть выше, только один из них был пошире и в куртке, а другой — в длинном кашемировом пальто почти такого же цвета, как «Ауди» Марусева. Я достала с заднего сиденья «Никон» и, повернувшись к боковому стеклу, через теле-объектив стала наблюдать за беседой. Ха, хорошо сказала: «Наблюдать за беседой»! А что мне оставалось делать? Только наблюдать.

Но я и так кое-что поняла. Собеседники, а Марусев вышел им навстречу, пожали друг другу руки, и тот, что в пальто, о чем-то спросил Марусева. Александр начал что-то объяснять.

Обладатель темно-зеленого пальто, судя по высокомерно-кислому выражению его лица и жестам, был недоволен ответом Александра. Толстые губы парня снова зашевелились, а согнутая в локте правая рука качалась вверх-вниз, словно он что-то внушал Марусеву.

Александр, стоявший ко мне спиной, кивал непокрытой головой, прижимая правое ухо ладонью от мороза. Потом в разговор вступил приятель парня. Он наклонился к Марусеву и взял его за локоть: уговаривает. Его заплывшие глазки не внушали мне доверия, да, наверное, и Александру тоже. Парень в куртке говорил тоже недолго, но все время держа Марусева за локоть и вплотную приблизившись к нему.

Я не удержалась и сделала несколько кадров, добавив еще один, когда они начали прощаться и Марусев повернулся в профиль ко мне. Должно получиться неплохо. Парни похлопали Марусева по плечу и, сев в свой джип, укатили в неизвестном направлении.

Александр тоже сел в машину, но тронулся не раньше чем через пять минут: видно, переваривал беседу с «приятелями». Когда наконец его «Ауди» двинулась вперед, я быстро развернулась и поехала за ним. К моему разочарованию, он направлялся обратно к офису «Металлоконструкции», во всяком случае в ту сторону.

Ехал он не торопясь, и поэтому я легко держала дистанцию. Александр действительно приехал к офису, но на стоянку заезжать не стал, а затормозил у тротуара. Вскоре я поняла, почему. Из дверей здания с гордо поднятой головой вышла Людмила Николаевна и, не теряя достоинства, чинно и без суеты посмотрела по сторонам.

Удивительная женщина, подумала я, не прошло и двух суток, как у нее застрелили мужа, пару часов, как взорвалась машина, в которой только чудом не оказалась она сама. И вот Белкина как ни в чем не бывало стоит на крыльце здания, где располагается офис ее погибшего мужа, и на лице не видно ни капли сожаления или испуга.

А что, если это она прикончила Белкина, а потом, чтобы отвести от себя подозрение, устроила «покушение» на себя? Ведь ей это наверняка было выгодно. Мадам боялась, что Аркадий разведется с ней, и тогда она ничего не получит. Я вспомнила, как бодро Белкина командовала в офисе. Да, ей было что терять, поэтому на риск она пойти могла.

Не ее ли имела в виду Инка, когда, придя в себя, сказала: «Эта сучка»? Но для того, чтобы осуществить задуманное, нужно уметь стрелять, по крайней мере, и уметь обращаться со взрывчаткой. Может быть, у нее есть сообщник? Вот, например, Марусев — чем не кандидат? Ладно, я бросила делать предположения и продолжила наблюдать за Белкиной.

Заметив «Ауди», она грациозно засеменила к ней. Марусев выскочил из машины и открыл перед Белкиной дверь. Решили покататься? Или Белкина хочет, чтобы Марусев отвез ее домой? Ладно, раз уж взялась следить, придется посвятить этому еще время.

Пару минут «Ауди» стояла без движения, видно, Белкина и Марусев что-то обсуждали, а потом тронулась с места. Марусев вел машину нервно, то опасно разгоняя ее, то двигаясь со скоростью пешехода.

Едва я приноровилась к его стилю езды, как машина свернула направо и стала подниматься в гору по направлению к дачному массиву, называемому в народе Кумысной поляной. Здесь мне пришлось отпустить «Ауди» подальше, потому что движение утратило городскую интенсивность и была опасность «засветиться».

В этих местах мне приходилось бывать пару раз, и я знала, что окраина дачного массива почти вплотную примыкала к городу, а землю между дачами и городом выкупили богатенькие дяди и понастроили себе коттеджи. Очень удобно: и живут не на отшибе, и пользуются всеми благами отдельного жилья.

Дорога шла сперва прямо, потом делала несколько плавных виражей, за которыми я на некоторое время теряла преследуемых из виду. Подъем становился все круче и наконец вывел на вершину холма. Многоэтажки кончились и пошли одно-, двух-, трехэтажные особняки. Долго петлять мне не пришлось: дом Белкиных, а я так поняла, что именно туда направлялись Марусев с Людмилой Николаевной, стоял вторым в третьем ряду. Мне снова пришлось проехать перекресток и остановиться так, чтобы была видна «Ауди» Александра.

За высоким краснокирпичным забором, поверх которого торчали остроконечные стальные пики, был виден только второй этаж дома. Судя по кровле, крытой черепицей, загородная резиденция Белкиных представляла собой основательное строение. Внушительное и просторное, из такого же кирпича, что и забор, с большой открытой террасой над первым этажом. Огромные окна были забраны черными металлическими решетками, а сквозь скатную крышу в темнеющее небо устремлялся дымоход со скошенным верхом.

Марусев отпер калитку и в нерешительности остановился. Белкина подошла к нему и тоже заглянула во двор. Я могла только предположить, что задержка у ворот вызвана прошедшим на днях снегопадом, который так засыпал двор, что можно было по колено увязнуть в снегу. Белкина отрицательно покачала головой, что могло означать только одно: по таким сугробам я не полезу!

Марусев что-то резко ответил ей и направился к машине. Он открыл багажник и, достав оттуда штыковую лопату, вернулся к калитке. «Да, милый, этой лопаткой только в песочнице играть!» — подумала я. Но Марусев не слышал моих мыслей и принялся за дело. Он трудился довольно долго, за это время успело стемнеть, а Людмила Николаевна несколько раз садилась в машину и вылезала из нее.

Наконец Марусев в расстегнутой дубленке вышел за калитку и, вытирая пот со лба, бросил лопату в багажник. После этого он запер машину, и они с Белкиной зашагали к дому. Мне так нестерпимо захотелось узнать, что они там собираются делать, что я вышла из машины, прокралась к калитке и повернула тяжелую стальную ручку.

Она поддалась, и, потянув ее на себя, я приоткрыла калитку, которая, к моему счастью, оказалась незапертой. Я не знала, чему приписать такую небрежность: то ли из-за сугробов сделать это было непросто, или Марусев и Белкина торопились войти в дом. Я заглянула во двор. До входной двери было метров пятнадцать — двадцать. К ней вела узенькая дорожка, проделанная в снегу Марусевым. «Ладно, — пообещала я себе, — я только дойду до входной двери и вернусь назад. Не хватало, чтобы меня застукали здесь. Если они действительно сообщники, то тогда мне несдобровать! Они подумают, что я что-то уже знаю, и прикончат меня так же, как прикончили Белкина.

Кстати, нужно заехать к Инке в больницу: если она пришла в себя — может сказать, кто стрелял в Аркадия Сергеевича и в нее. Но этого наверняка и менты ждут. Девяносто из ста, что они посадили там своего человека, чтобы тот выведал все у Инки. Тогда мои поиски и мой риск окажутся никому не нужными».

Размышляя таким образом, я добралась до входной двери. Это была тяжелая широкая дверь, отделанная темным деревом. «Наверняка заперта», — подумала я и потянула ее на себя.

Дверь медленно поддалась. «Господи, — взывала я, — ну что же мне делать-то?» Казалось, провидение само толкало меня внутрь. А с высшими силами лучше не спорить и не сопротивляться. Сделав такой вывод, я открыла дверь достаточно, чтобы протиснуться внутрь, и, шагнув в прихожую, снова потянула за ручку. Дверь, хоть и была тяжелой, но не стукнула, закрываясь, и даже не скрипнула петлями.

Я огляделась. Это был почти квадратный холл, освещенный скрытыми за подвесным потолком светильниками. Свет мягко струился вниз, создавая впечатление, что стены светятся сами по себе каким-то таинственным внутренним светом. В доме было тепло, хотя в нем никто не жил в это время, но, наверное, предпочитали не вымораживать. Песцовая шуба Белкиной и дубленка Марусева висели рядышком в раскрытом стенном шкафу, дверка которого была сдвинута в сторону. Я же раздеваться не стала из тактических соображений.

В холле было несколько дверей, две из которых вели в туалет и ванную, о чем можно было догадаться по соответствующим бронзовым табличкам, еще одна — двустворчатая — оказалась полуоткрытой, к ней я и подошла.

Пол просторной комнаты, в которую я заглянула, покрывал красивый пестрый ковер. Я увидела краешек дивана, на котором расположилась Людмила Николаевна, и угол низкого стола. В углу, максимально полно открытом моему пытливому взору, располагалась широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, а рядом с ней стояла шикарная пальма, огромные разлапистые листья которой едва не упирались в потолок. Марусев, как, впрочем, и Людмила Николаевна, находился вне моего поля зрения. И это было хуже всего — любой из них мог появиться на пороге каждую секунду, а мягкий ковер приглушил бы их шаги.

Если вы думаете, что находиться в чужом доме без приглашения — это такое небольшое развлечение, можете испытать себя. Или вам уже доводилось быть в подобной ситуации? Ну и что вы ощущали в тот момент?

Что касается меня, я чувствовала себя отвратительно. Сердце бухало в груди паровым молотом, в шубе было нестерпимо жарко, а кроме того, у меня не было ни малейшего шанса на спасение, если я, не дай бог, столкнусь с кем-то из обитателей дома. Но вероятность рискованной встречи и все мои опасения по этому поводу маячили где-то в подсознании, не ярко, так сказать, а каким-то слабым серым фоном.

Переживания уплыли куда-то, словно сигаретный дым, когда я прислушалась к разговору. Он, видимо, только начинался. Я услышала звук вынимаемой из бутылки пробки и бульканье жидкости.

— Держи, — произнес Марусев, подавая Людмиле Николаевне бокал, — тебе нужно выпить.

— Да уж, не помешает, — ответила она.

— Давай выпьем за то, чтобы все это поскорее закончилось.

— Что «все это»? — непонимающе спросила Белкина.

— Ну, все эти убийства, взрывы… — как-то неуверенно произнес Марусев.

— Ты хочешь сказать, — испуганно сказала Людмила Николаевна, — что может быть еще что-то?

— Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, даже на пятьдесят, — философски заметил Александр. — Кто знает, что станет с нами завтра?

— О, господи, — ошеломленно воскликнула Людмила Николаевна, — ладно, давай.

Раздался звон тонкого стекла от соединенных бокалов, и на какое-то время в комнате повисла тишина, прерываемая лишь причмокиванием Белкиной.

— Ну, — строго спросила Белкина после небольшого перерыва, — теперь, может быть, ты скажешь, зачем нам нужно было сюда тащиться, прорывать эту траншею к дому? К чему все эти предосторожности?

— Нам с тобой нужно спокойно все обсудить, — закашлялся Марусев, — а здесь единственное место, где нам никто не помешает.

— Так уж и единственное, — пренебрежительно усмехнулась Белкина. — Могли бы спокойно пообщаться и у меня в кабинете.

Она так и сказала «у меня в кабинете», имея в виду кабинет своего мужа в офисе «Металлоконструкции».

— Раз уж мы приехали сюда, — с оттенком нетерпения продолжила она, — то говори, не тяни кота за хвост.

— Я должен сделать тебе предложение, — заискивающим тоном начал Марусев, — только я тебя прошу, Людмила, не торопись с ответом. Выслушай сначала меня до конца, подумай, а уж потом отвечай. Хорошо?

Может быть, Белкина ответила кивком, потому что никакого ответа я не расслышала, как ни напрягала свой слух.

Снова послышалось бульканье наливаемой жидкости, для простоты будем называть ее вином. Бутылку поставили на стол, и Марусев опять закашлялся.

— Людмила, — торжественно объявил Марусев, — ты должна продать часть своих акций.

— Ну ты и чудак, Саша! — воскликнула Людмила Николаевна. — И стоило из-за этого сюда тащиться?! Я же тебе еще вчера сказала, что подумаю.

— Тебе надо думать быстрее, понимаешь? — с едва уловимым раздражением в голосе сказал Марусев.

— Об этом ты мог бы спросить меня и в городе. Я давно все решила, — капризно произнесла его собеседница.

— Слава богу, — выдохнул Александр, — ты умница.

— Я знаю, — жеманно отозвалась Белкина, — но все равно спасибо за комплимент.

— Значит, завтра мы можем оформить продажу? — радостно спросил Марусев.

— Какую еще продажу? — удивленно протянула Людмила Николаевна.

— То есть как какую? — переспросил Марусев. — Ты же только что сказала, что все решила.

— Сказала, — кокетливо подтвердила Белкина, — так что из того?

— Погоди, — нервно произнес Александр, — вчера я предложил тебе продать свои акции или хотя бы их часть. Ты обещала подумать, так?

— Ну так, так.

— А сегодня ты говоришь, — Александр повысил голос, — что все решила, и делаешь вид, что не понимаешь, о чем идет речь.

— Нет, голубчик, — насмешливо отозвалась Людмила Николаевна, — не надо делать из меня идиотку. Да, я сказала, что приняла решение, и я это сделала. Я решила не продавать свои акции. Думаю, мне это к лицу — быть деловой женщиной, руководить, отдавать приказы, уволить эту наглую тварь, эту секретутку, которая у вас там всем заправляет.

— Люда, Люда, господи, — взволнованно заговорил Марусев, — ты сама не понимаешь, о чем ты говоришь! Руководить!!! Ты же ничего не понимаешь в производстве…

— Ай, оставь, голубчик, — отмахнулась Белкина, и я даже представила этот ее барский жест, который она могла сделать Марусеву. — Для того чтобы руководить, не нужно знать производство. У меня будут специалисты, а я буду отдавать им приказы. Кстати, ты мне не сказал, кто это хочет купить мои акции? — она сделала акцент на притяжательном местоимении, — у тебя ведь нет таких денег.

— Это не важно, — потерялся Марусев, — могу тебе только сказать, что они очень солидные люди. У меня была с ними стрелка, то есть встреча, — поправился он, — перед тем как я позвонил тебе. Пойми, они не оставят тебя в покое. Потом ты будешь бегать за ними и предлагать купить эти гребаные акции, но может оказаться поздно. Продай ты свои акции и вложи деньги в другое предприятие.

— У меня есть свое предприятие, а твои солидные люди — бандиты, — с холодным высокомерием произнесла Белкина. — Я найму телохранителя, нет, двух телохранителей.

— Ладно, — Марусев был не на шутку огорчен и раздосадован, — хотел по-хорошему, но раз ты не понимаешь, объясню тебе по-другому. Я уже пообещал этим людям, что ты согласишься продать акции. Они не поймут, если я скажу им, что ты отказалась. Им нельзя этого объяснить. Ты понимаешь, что они могут убить меня?

— Ты должен был думать об этом раньше, — равнодушно ответила Белкина. — Никто тебя за язык не тянул.

«Да, — восхищенно подумала я, — может быть, она дура и психопатка, но в этом случае проявляет завидное упорство и выдержку».

— Я не могу позволить, чтобы меня убили, — Марусев это сказал со сдержанной яростью, так тихо, что я еле расслышала его слова. — Мне придется убить тебя.

— Слушай, голубчик, — словно догадавшись о чем-то, спросила Людмила Николаевна, — а это не твои ли приятели застрелили Аркашу и подложили мне бомбу в машину?

— Нет, не знаю, — быстро ответил Александр. — Какое это сейчас имеет значение?

— Да, да, да, — задумчиво произнесла Белкина, — скорее всего так оно и есть. Они убили Аркашу, потому что тот отказывался продать им фирму. Или это сделал ты?

— Не пори чушь, Люда, — заорал Марусев. — Ты понимаешь, что мы должны решить этот вопрос сейчас, не сходя с этого места? Или ты настолько тупая, что тебе не дорога твоя жизнь?

— Что ты сказал? Тупая? — взбеленилась наконец Белкина. — Да я тебя придушу собственными руками.

Было бы интересно посмотреть, что там у них происходит, но я в отличие от Белкиной не теряла головы. Я стояла за дверью и слушала: скрипнул диван, потом на стол упал, со звоном разбиваясь, фужер, покатилась по столу бутылка, раздался истошный вопль Марусева:

— Ай-яй-яй, глаза, сволочь!

Шум борьбы, прерываемый визгами Белкиной и сопением Александра. Затем писк и вопли Людмилы Николаевны постепенно стихли, и раздавалось только тяжелое дыхание Марусева. Я не выдержала и осторожно заглянула в комнату.

Марусев свалил Белкину на диван и сжимал ей руками горло — вот почему она не могла кричать. Еще несколько секунд, и все будет кончено, я не сомневалась, что он задушит ее. Этого я допустить не могла. Надо было что-то делать, и делать как можно быстрее.

Я уже не пряталась, но меня все равно никто не видел, разве что Людмила Николаевна, вытаращенные глаза которой метались в глазницах, как птицы в клетке, и молили о помощи. Она ухватила руками запястья Марусева и силилась оторвать их от своего горла. У нее ничего не получалось. Белкина извивалась как змея, пытаясь вырваться из смертельных объятий, но Марусев сидел на ней верхом, обхватив ее своими коленями, и не давал вырваться. Передо мной была его голова с растрепанными волосами. Он смотрел в лицо своей жертве и сжимал, сжимал руки на ее шее.

Я с ним не справлюсь, даже если сумею оттащить его от Людмилы Николаевны, после этого он прикончит нас обеих. Тогда вместо одного трупа в доме Белкиных по весне обнаружат два.

Я представила себе заголовки в газетах: «Двойное убийство» и подзаголовок: «В загородном доме предпринимателя, убитого неизвестными несколько месяцев назад, найден труп его пропавшей жены и главного редактора еженедельника «Свидетель».

Это долго писать и читать, а с момента, как я шагнула в комнату, до того, когда увидела на ковре скатившуюся со стола бутылку, прошло не больше секунды. Уже в следующий миг бутылка была у меня в руке, а еще через секунду она обрушилась на голову Марусева.

В этот удар я вложила все свои силы. Посыпались осколки, брызнули остатки вина, голова Марусева поникла, хватка ослабла, и он медленно повалился сначала на Белкину, а потом сполз на мягкий ковер. По комнате распространился тонкий винный аромат.

Не знаю, то ли Белкина оказалась довольно крепкой гражданкой, то ли Марусев не успел ее как следует придушить, но, к моему счастью, она тут же вскочила с дивана и ошарашенно уставилась сначала на меня, потом на Марусева, лежащего у нее под ногами.

— Как вы себя чувствуете, Людмила Николаевна? — толком не отдышавшись, спросила я.

— Такое ощущение, что мне не хватает воздуха, — потрогала она себя за шею.

— Он вас чуть не задушил, — стрельнула я глазами в лежащего Александра и добавила, чтобы как-то объяснить свое присутствие: — Я здесь мимо проезжала… Пойдемте скорее, у меня там машина стоит.

— Да, да, Ольга Юрьевна, вы правы, — к моему удивлению, назвала меня по имени-отчеству Белкина, видно, под влиянием пережитого потрясения.

Я взяла ее под руку, помогла одеться, и мы вышли на морозный воздух. Я взмокла под шубой, как в бане, и теперь с удовольствием вдыхала свежий вечерний воздух. 

— Нет! — спохватилась я.

Вот именно, спохватилась, потому что была как в дурмане. Упоение победой, что спасла Белкину от верной гибели, тем, что вообще с честью вышла из не просто щекотливой, а смертельно опасной ситуации, вознесло меня на вершину экзальтации. Сознание того, что мы спасены, целы и невредимы, вытеснило мысль о возможности что-то предпринять в отношении пристукнутого Марусева.

Услышав мое восклицание, Белкина остановилась и внимательно посмотрела на меня красивыми темными глазами. Внезапно разорвав покров серых облаков, на небо вышла оранжево-медная луна, окутанная кроваво-красной пеленой, глаза Людмилы Николаевны, в которые заглянуло таинственное небесное светило, странно заблестели. Мне стало не по себе. Такое мучительное тревожное чувство, отдающееся коликами в животе и оглушительной пульсацией крови в висках, я обычно испытывала, когда в очередной раз смотрела по ТВ «Собаку Баскервиллей».

Белкина, не понимая причины моего мгновенного испуга и остолбенения, — натура-то я тонкая, впечатлительная, — с недоумением смотрела на меня. Она уже не выглядела испуганной и подавленной. Видно, Белкина была под впечатлением энергии той священной минуты, когда почувствовала, как слабеют руки Марусева на ее горле, и поняла, что спасена и будет жить.

— Надо что-то предпринять… — Я кивнула на дом, верхний этаж и крыша которого проступали в серой поволоке сумерек громадной черной трапецией.

— Что? — понизив голос, словно мы укокошили человека и теперь обсуждаем, что делать с трупом, спросила Белкина.

— Пойдемте в дом, — приняла я волевое решение, — взглянем, что с ним.

Пока Белкина въезжала в суть предложенного, я подбежала к машине, достала из сумки сотовый и набрала «02». Диспетчеру я, запинаясь от волнения, сообщила о происшествии и назвала адрес. Мне обещали прибыть незамедлительно. В бардачке я нашарила свой газовый пистолет — так, на всякий случай.

Когда я вернулась к Белкиной, стоящей на том же самом месте, она выглядела не то подавленной значимостью произошедшего, не то зачарованной тем, что принимает непосредственное участие в сумасшедшей авантюре и осмелилась под угрозой смерти проявить героическую несговорчивость.

— Я вызвала милицию, — почему-то шепотом сказала я, — пойдемте.

— А вдруг он… — очнулась она наконец, — набросится на нас?

— Резонное замечание, — улыбнулась я похолодевшими губами, — но мне кажется, что он еще не скоро сможет вновь потренировать свои мускулы на какой-нибудь бедной вдове, — иронично добавила я, довольно бесцеремонно поводив пистолетом перед носом у Белкиной.

— О-о! — уважительно и восхищенно протянула она, — тогда вперед.

Казалось, последняя преграда на пути нашего возвращения в дом рухнула, придавив руинами нерешительность Белкиной. Наличие пистолета подействовало на Людмилу Николаевну ободряюще.

Мы проделали обратный путь в сосредоточенном молчании, предельно внимательные и готовые к возможному со стороны пришедшего в сознание Марусева нападению. Войдя в холл, мы оценили всю меру нашего потрясения — электричество потушено не было. Окна отсека, где недавно еще разговаривали Марусев и Белкина, выходили на другую от дороги сторону, так что, стоя внизу мы не увидели горевшего в них света. Хотя по скупым отблескам, тусклой желтой пылью оседавшим на темном фоне забора и едва различимым с внешней стороны, пытливый взгляд мог обнаружить, что свет в холле не выключен.

Но то ли я приписала эти световые курьезы осторожно выглядывающей из-за туч зловещей луне, то ли мне вообще было наплевать на это, только я не захотела пошевелить ни одной извилиной, чтобы засомневаться в том, все ли я сделала правильно.

Марусев по-прежнему лежал на полу. Поняв, что обороняться не нужно, Белкина вконец осмелела. Она подошла к распростертому на полу телу и ткнула в него носком сапога.

— И эту сволочь я любила! — горестно воскликнула она.

Не знаю, чем уж был продиктован этот великолепный жест, эстетическими ли, пафосными ли соображениями, только он мне показался немного фальшивым и не таким уж необходимым. Источающая гордое презрение Белкина наклонилась над телом, криво ухмыльнулась и, резко выпрямившись, отошла, чтобы сесть в кресло.

— Давай покурим, что ли? — бросила она на меня полный высокого значения взгляд. — Угостишь сигаретой?

На этот раз ее презрительно сомкнутые губы посетила вполне мирная, товарищеская улыбка. Я угостила ее сигаретой, и мы с удовольствием задымили.

— Как ты здесь оказалась? — обратила она ко мне свой заметно потеплевший взор.

— Я следила за Марусевым. Он с первого раза показался мне подозрительной личностью, — невозмутимо сказала я.

— Что-о? — превозмогая боль в затылке, промычал Александр.

— А-а! — издала злорадный возглас Белкина. — Очухался, убийца!

В слово «убийца» она вложила всю свою ненависть и негодование. Марусев попытался перевернуться на бок, но не смог. Он жалобно застонал.

— Ты только полюбуйся, чем не Отелло? — с юмором отозвалась на его неудачные маневры Людмила Николаевна. — Только до мавра ты, милок, не дотягиваешь! Да и я тебе не Дездемона какая-нибудь!

— Да замолчи ты! — прошипел Марусев. — С кем это ты базаришь?

— А ты не узнал? — тихо и зловредно засмеялась Белкина. — С Ольгой Юрьевной.

— Что вы со мной хотите сделать?

Я приложила палец ко рту, упреждая мстительное желание Белкиной просветить его относительно нашего намерения сдать его на милость милиции.

— Подождем, пока ты окончательно выздоровеешь, — коварно хихикнула она, — у нас к тебе ведь тоже разговор имеется.

— Какой разговор? — пробурчал Марусев, снова глухо застонав.

— Ты убил моего мужа, подонок?! — возмущенно крикнула Белкина. — Отвечай, а то…

Она выхватила у меня пистолет и, нагнувшись к Александру, быстро показала ему свою игрушку.

— Я тебя пристрелю, как скотину, если не ответишь! Ты убил Аркашку? — она снова выпрямилась и безжалостно пнула Марусева в бок.

Он издал дикий вопль, так как благодаря этому зверскому пинку его голову отчаянно тряхнуло. Сколько, однако, сил у этой примадонны! — поразилась я.

— Не убивал я никого! — преодолевая боль, прорычал Марусев.

— А бомбу в машину кто подложил, а? — сурово спросила Белкина, свирепо глядя на бедный затылок Александра, словно хотела прожечь его насквозь.

— Не знаю я! — завопил он, но тут же умолк и, дотянувшись рукой до головы, прижал ладонь к затылку.

— Как думаешь, врет или правду говорит? — неожиданно смягчившись, обратилась ко мне Людмила Николаевна.

Вся эта сцена представлялась мне картинкой из быта крепостной России, когда неудовлетворенные барыни за разного рода пустяковые провинности наказывали молодых сексапильных крестьян, или отрывком из «Венеры в мехах» Захер-Мазоха, где прекрасная госпожа только и делает, что шлифует свой извращенный ум, пытаясь придумать все новые, все более изощренные истязания для заключившего с ней рабское соглашение любовника.

Мои наблюдения были прерваны зловещим воем милицейских сирен. Я выглянула в окно, выходящее во двор: синие лучи мигалок отчаянно полосовали темно-серое небо.

— Ох! — наигранно тяжело вздохнула Белкина. — Не могут без шума, без суеты. Обязательно всю округу надо на уши поставить!

— Суки, ментов вызвали! — невзирая на боль, взвыл Марусев.

— А ты как думал? Удушил — и в дамки? — с язвительной злобой произнесла Людмила Николаевна, — ну и хлопот ты нам доставил, сколько времени отнял!

Теперь в ее голосе звучала грубая издевка.

— Ну погоди, сука, я еще с тобой разберусь! — яростно прорычал Марусев. — Я тебя из-под земли выкопаю! Даже не я… — попробовал он усмехнуться.

— А кто? — воскликнула я.

— А-а, ищейка проснулась, — презрительно рыкнул он, — не забудь написать в своей газетенке хреновой, что эта сучка, которая здесь из себя порядочную леди да любящую вдову ломает, со мной, и не только со мной трахалась, весь город переимела.

— Заткнись, щенок! — истерически заорала Белкина, — заткнись, а то я тебе… — Белкина задохнулась от возмущения.

— Что ты мне, что?! Это я тебя сквозь строй еще пропущу!

Вошедшие стражи порядка прервали этот экспрессивный обмен любезностями. Их серьезные невыразительные лица и главное — устрашающая форма, тяжелые шаги и каменные голоса произвели на пикирующиеся стороны эффект ледяного душа.

Марусев хоть и был первое время лишен возможности видеть рыцарей порядка при исполнении, но слышал чеканную дробь их отрывистых фраз и сурово-презрительную интонацию приказов. Когда же его повернули лицом к свету божьему, красивая, в сущности, физиономия оказалась чудовищно бледной и перекошенной от безмолвной ярости и затаенной обиды.

Я не стану описывать вам торжественную церемонию заключения сего падшего ангела под стражу и наше с Людмилой Николаевной путешествие в Октябрьский РОВД для дачи показаний. Скажу только, что делали мы это от чистого сердца или почти что так, но без удовольствия. Особенное недоумение у лейтенанта с водянистыми глазами и усталостью на лице вызвал мотив, согласно которому я пересекла границы личного владения Белкиной.

Стараясь из самаритянских соображений избавить усталолицего лейтенанта от подозрительных намеков и леденящих душу сомнений, Людмила Николаевна стала плести и вышивать гладью историю о нашей с ней давней дружбе и о том, что она пригласила меня в гости в загородную резиденцию, но не рассчитала время.

Марусев задержал ее дольше, чем она предполагала и хотела. Поэтому мое спасительное для нее появление не было неожиданностью, а если и было, то только по причине сильного возбуждения, в которое привело ее общение с этим негодяем.

— Ну, вы понимаете, товарищ лейтенант, — слащаво улыбнулась она и начала объяснять, что разговор об акциях, деньгах, фирме словно туманом окутал ее мозги и заставил забыть о моем визите.

В итоге ее путаных объяснений «товарищ лейтенант», похоже, утратил последние крупицы здравого смысла, которых так и не смогла лишить этого сумрачно-немногословного человека его работа.

И все-таки его ум так основательно прорабатывал линию, связанную со мной, что нам с Белкиной стоило мучительных усилий оторвать зачарованно-хмурый взгляд офицера от картины моего самовольного проникновения в «дворянское гнездо». Нас допрашивали вместе и порознь. Мода теперь, что ли, такая? Или таким образом пробивал себе дорогу в мир юридической и репрессивной практики новый нестандартный подход к сбору информации?

Внимая крикам Людмилы Николаевны, которые лавиной отчаяния неслись из кабинета, я поняла, что Белкина «награждена» подпиской о невыезде. Далее лейтенант принялся за совсем уж неблагодарное дело: проводить параллели между историей гибели мужа Белкиной и недавним дачным инцидентом.

Лейтенант пытался успокоить Белкину строгими окриками, смутными угрозами и прочими штучками из арсенала милиции. Он даже меня пригласил в кабинет. Но для Людмилы Николаевны это послужило почему-то новым импульсом к потоку откровения «не по делу», как определил это усталолицый.

Нервы Белкиной окончательно сдали. Мы стали свидетелями истерики, представляющей собой поток слез, душераздирающих признаний и скорбных речитативов. Я сочла себя вынужденной вмешаться, произнесла пару коротких, но сильных, в духе Дантона, монологов, поручилась за свою «подругу» и напомнила смущенному таким напором лейтенанту несколько сентенций о непреодолимой ярости Немезиды и торжестве справедливости. Когда в беседу с утомленным сверх меры стражем порядка вновь вступила Людмила Николаевна, я позвонила в редакцию и доложилась Кряжимскому. Вначале он ойкнул и удивленно вздохнул, потом принялся меня ободрять, давая разного рода советы.

Наконец лейтенант Смирнов полностью выдохся. Изможденный эмоционально-сбивчивой речью Белкиной и моими лаконично-взвешенными, но лишенными всякого воодушевления показаниями, он отпустил нас, «пригрозив» вызвать, если потребуется, за дополнительными разъяснениями.

Мы были так рады свободе, что согласились пожертвовать сутками личного времени, дабы предоставить Смирнову всю имеющуюся в нашем распоряжении информацию.

Преображенная всей этой историей, Белкина — я бы не удивилась, если бы над ее головой воссиял нимб, — наотрез отказалась ехать домой и стала склонять меня к ночлегу на даче. Я почувствовала себя крайне растерянной и смущенной. Теперь мне казалось, что день прошел глупо и бесславно. Бывает, накатывает и на меня меланхолия.

— Мы ведь никого не убивали, — беззаботно ворковала Белкина, сидя на переднем сиденье моего авто.

— Людмила Николаевна, — протянула я ей сотовый, — позвоните Станиславу Сергеевичу.

— Ладно. — Белкина взяла мобильник и набрала номер. — Он приглашает нас на ужин, — равнодушным голосом сказала она, переговорив с ним.

— Я, конечно, польщена, — искренне призналась я, — но чувствую себя дьявольски разбитой.

— А я так полна сил! — широко улыбнулась Людмила Николаевна, потягиваясь.

— Что, если я вас отвезу к Станиславу Сергеевичу, а сама поеду домой? — робко предложила я.

— Ну, если ты хочешь меня бросить… — надулась Белкина.

Что, она моя герл-френдка? — возроптало мое традиционно ориентированное самолюбие.

— Неважно себя чувствую, — я выразительно посмотрела на свою неугомонную спутницу.

Мы уже были на подъезде к центру. Окна приветливо светились рыжими и желтыми огоньками. Я плавно подкатывала к очередному светофору, чтобы так же плавно стартануть. Могла же я себе позволить хоть небольшой отдых?

— Давай-ка я загляну в «Юпитер», — Белкина сделала энергичный жест рукой, — куплю чего-нибудь вкусненького — я сегодня, почитай, два раза заново рождалась!

«А ведь и правда», — подумала я, тормозя у супермаркета.

— Чем-то пахнет в салоне, — сказала я, почувствовав какой-то посторонний запах.

— «Божоле», — лаконично пояснила Белкина.

Пока она ходила за покупками, я курила. Надеюсь, моя старушка не взлетит на воздух, как ее «Форд», — усмехнулась я, сосредоточенно дымя и размышляя о том, что сегодня узнала. Заняв свое место в салоне, Белкина опять было взялась соблазнять меня перспективой ужина, но я решительно отказалась.

Больше всего на свете я хотела домой, о чем и сообщила моей неуемной сподвижнице. Видя такое упорное сопротивление, она смирилась с неизбежным одиночеством, как она гордо теперь именовала свою участь.

— Теперь вы все знаете, — закончила я повествование и вытащила из пачки сигарету. — Какие будут мнения?

Дело происходило на следующее утро. Я пригласила в кабинет Кряжимского, Виктора и Маринку, изложила им суть дела с необходимыми подробностями и теперь ждала, сидя на председательском месте с сигаретой в руке, что они скажут.

Все молчали.

— Запутанная история, — только и произнес Кряжимский.

Даже обычно говорливая Маринка дымила сигаретой, прихлебывала кофе собственного приготовления и не подавала голоса. Не говоря о Викторе, из которого слова клещами не вытащишь. Виктор — редакционный фотограф, но, кроме этого, у него есть и другие способности, которые он приобрел в действующей армии и мог применить по моей просьбе в случаях крайней необходимости.

О Кряжимском, сделавшем столь философское замечание, я уже упоминала.

— Мне это представляется следующим образом, — сказала я, не услышав ничего вразумительного. — Новгородцев, дела которого, как мы предполагаем, идут не слишком удачно, «продал ситуацию» Белкину, надеясь на этом немного разжиться. Но в этот раз просчитался — у Аркадия Сергеевича оказалось достаточно связей, чтобы затеять с ним тяжбу по поводу законности повторной эмиссии. Боясь проиграть дело в суде и остаться у разбитого корыта, Новгородцев решается на убийство своего делового партнера, а ныне конкурента.

— Далее, — я сделала из чашки глоток холодного кофе и продолжила, — неожиданно для Новгородцева дело покойного тут же подхватили его родственники. Тогда он подкладывает в машину Белкиной взрывчатку, машину разрывает на части, но хозяйка, к счастью, остается жива. Ее спасает случайность, бутылка минеральной воды, за которой она вышла буквально на несколько минут. Насколько я поняла, Людмиле Николаевне очень понравилось руководить и она ни за какие коврижки не откажется от процесса, а тем более никому не уступит контрольного пакета акций «Металлоконструкции», принадлежащих по закону теперь уже ей.

— Я считаю, — прикурила я новую сигарету, — что Марусев и люди, стоящие за ним, не имеют к убийству и взрыву никакого отношения. Они бы сперва сделали Аркадию Сергеевичу предупреждение. Правда, я не уверена, что он их не получал. Тем не менее эти люди угрожали его жене, теперь уже вдове. Вчерашний разговор с Марусевым я не отношу к угрозам. Он сам, как мне кажется, поставил себя в невыгодные условия перед бандитами, пообещав им то, в чем сам не был уверен.

— А мне кажется, — энергично включилась Маринка, — что это Белкина прикончила своего муженька из ревности, и никакие акции, «ситуации» и бандиты здесь ни при чем. Не забывай, что сказала Инна. Убийцей была женщина, я в этом уверена.

— Тогда как ты объяснишь взрыв «Форда», на котором ехала Белкина? — спросила я. — Может, она сама себя хотела поджарить?

— Может, и сама, — запальчиво ответила Маринка, — уж слишком все гладко получается! Она выходит на пару минут в супермаркет, и тут машину разрывает на мелкие кусочки. Очень эффектно. Но как-то чересчур случайно. Да она сама все подстроила, чтобы снять подозрение. Ты же сказала, что она дала подписку о невыезде. А перед этим, тоже совершенно случайно, собралась в турпоездку. Думала, не успеют ее вычислить, а пока она приедет, найдут какого-нибудь козла отпущения. Да ты и сама знаешь, как это у нас делается.

После тирады Маринка шумно вздохнула и тоже закурила. Я повернулась к Кряжимскому.

— Если предположить, — он посмотрел на меня долгим, выразительным взглядом из-под очков, — что все это дело рук Новгородцева, то взрыв немного, я бы сказал, не вписывается в ситуацию.

— Что значит — не вписывается?

— Ну посуди сама, — Кряжимский снял очки и начал их протирать большим носовым платком, продолжая говорить, — если Новгородцев убил Белкина, то должен был хотя бы подождать реакции Людмилы Николаевны. А он, еще не зная, будет ли она продолжать дело, подкладывает ей взрывчатку. Это кажется мне не совсем логичным. И потом, если бы покушение удалось, то, как я понимаю, наследником стал бы брат Белкина — Станислав Сергеевич, то есть права остались бы в семье. Нет, что ни говори, здесь одно с другим не вяжется.

— Не связывается, — задумчиво произнесла я.

— Что? — не понял Кряжимский.

— Да нет, это я так, мысли вслух.

Я замолчала. А что, если права Маринка и Белкина убила жена? Я вспомнила, как уверенно она вчера держала в руках мой газовый пистолет, водя им перед носом Марусева. Но в то же время я не могла себе представить, чтобы эта истеричка так хладнокровно проникла в квартиру Инки и всадила в любовников три пули, причем всадила профессионально. Передо мной так и стояло это небольшое отверстие, сделанное точно между бровей Аркадия Сергеевича. Вот эти факты действительно не связывались у меня в мозгу.

И не нужно забывать, напомнила я себе, что убийца отпер дверь квартиры ключом. Как ни плохо я себя чувствовала в тот момент, но точно запомнила, что дверь за мной Инка заперла.

Значит, тот, у кого мог оказаться ключ от ее квартиры, и будет потенциальным убийцей. Теперь все казалось достаточно простым. Но кому Инка могла доверить свой ключ? Своему очередному любовнику? Маловероятно. У нее их было такое множество, этих любовников, что ключей не напасешься. И все-таки это ниточка, потянув за которую, можно выйти на убийцу.

Если предположить, что у Аркадия Сергеевича был ключ от Инкиной квартиры, то он мог оказаться и у его жены. Или у тех, кто так или иначе вхож в дом Белкиных. У Марусева, например. Но Марусев под страхом смерти заявил, что не убивал Белкина и не устраивал взрыва «Форда». И я почему-то ему верю.

Из тех, кого я знала, был еще брат покойного. Этот любитель сигар. Интеллигент. Хотя когда речь заходит о больших деньгах, а деньги в фирме Белкина крутились немалые, то интеллигентность слетает с людей, как пыль от дуновения ветра. Мог ли он убить? Или лучше поставить вопрос по-другому: «Выгодна ли ему была смерть брата?» Смерть Аркадия, может быть, и не давала Станиславу Сергеевичу каких-то ощутимых преимуществ, видимого влияния на Людмилу Николаевну он не имел, а вот смерть их обоих…

— А не кажется ли вам, — прервала я затянувшееся молчание, во время которого Маринка успела сварить новую порцию своего замечательного кофе, — что убить Аркадия Сергеевича и покушаться на жизнь его жены мог Станислав Сергеевич? У Белкиных детей не было, следовательно, все состояние в случае их смерти должно перейти к нему? Он же легко мог воспользоваться ключом от квартиры Демьяновой, который предположительно был у Аркадия Сергеевича.

— По-моему, довольно логичное предположение, — высказался Кряжимский, — осталось найти этому подтверждение в виде пистолета или хотя бы ключа. Но я бы не забывал и о реплике твоей соседки, произнесенной в критической ситуации. «Шерше ля фам», как говорят французы.

— Сергей Иванович, — я подняла на него восхищенный взгляд, — вы просто гений! Как же я могла забыть о невесте Аркадия Сергеевича! Все, я собираюсь и отправляюсь к ней.

— Может, возьмешь с собой Виктора, — предложил Кряжимский, — если Елена Новгородцева — убийца, то это было бы не лишним.

Я не успела ответить, что пока хочу только разведать обстановку, как в приемной раздался настойчивый звонок. Маринка, конечно, заперла дверь, когда мы собрались на совещание у меня в кабинете. Она встала, пробурчав: «Снова к тебе читатели со своими предложениями», и пошла отпирать.

Виктор поднялся и вопросительно посмотрел на меня, что должно было означать: «Ну что, я могу быть свободен?» Поэтому я молча кивнула, и он вышел вслед за Маринкой. Кряжимский закрыл свой склерозник, куда заносил ценные мысли, и собрался подняться, когда в кабинет влетела взволнованная Маринка.

— Там по твою душу, — ей стоило огромного труда понизить голос, — молодой человек с усиками, в цивильном, говорит, старший лейтенант Левченко. Я сказала, что узнаю, на месте ли ты. Будешь с ним встречаться или… — Она повела глазками, предлагая выпроводить незваного посетителя.

— Не надо, — не скрывая досады, ответила я, — это тот, что приезжал на убийство в Инкину квартиру. Придется поговорить с ним. Надеюсь, что он долго меня не задержит. Вы побудете со мной? — повернулась я к Кряжимскому.

Сергей Иванович снова опустился в кресло, пробормотав, что он всегда в моем распоряжении. Никогда не известно, как обернется беседа с представителями закона, поэтому хорошо в таких случаях иметь рядом с собой адвоката или по крайней мере свидетеля. Лучше двоих, конечно, но Кряжимский с его житейским и профессиональным опытом мог вполне заменить не только двоих, но и троих. Поэтому я подмигнула ему и достала из пачки сигарету.

Маринка впустила гостя и нехотя закрыла за ним дверь.

— Здравствуйте, Ольга Юрьевна, — официальный тон Левченко не предвещал ничего хорошего.

— Здравствуйте, Алексей Владимирович, — в тон ему произнесла я и закурила, — садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, присяду, — сдержанно улыбнулся он. Не понятно, то ли поправил он меня, то ли случайно перефразировал произнесенный мною глагол.

Он расстегнул свой красно-синий новенький пуховик и опустился в кресло, покосившись на Кряжимского.

— Можете снять куртку, — предложила я, — у нас не холодно.

— Пожалуй, сниму, — сухо согласился он, из чего я заключила, что разговор предстоял не короткий.

— Это мой заместитель, — представила я ему Кряжимского, — Сергей Иванович. Надеюсь, он нам не помешает.

Левченко неопределенно пожал плечами, показывая, что было бы лучше поговорить наедине, но я сделала вид, что не поняла его намека.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась я, — не желаете? — пододвинула пачку «Винстона» на край стола, поближе к старлею.

— Спасибо, у меня есть, — лейтенант достал из планшетки небольшую записную книжку. — Мне нужно задать вам несколько вопросов, Ольга Юрьевна, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

— Да, да, — кивнула я, — я вас внимательно слушаю. Только прежде я бы хотела уточнить, ваш визит неофициальный?

— Неофициальный, — вздохнул лейтенант, всем своим видом показывая, что он вынужден это признать, хотя был бы не прочь, если бы наши отношения приняли более определенный характер. — А вы с Людмилой Николаевной Белкиной, вдовой Аркадия Сергеевича Белкина, оказывается, подруги… — Левченко пристально, с едким намеком посмотрел на меня.

— Смотря что вы понимаете под словом «подруги», товарищ старший лейтенант, — спокойно возразила я, решив, что его следует немного осадить, хотя и понимала, откуда ветер дует.

— Именно так назвала вас сама Белкина, когда вчера давала объяснения нашему сотруднику. И вы косвенно подтвердили ее показания, заявив, — он заглянул в записную книжку, — что приехали в дом Людмилы Николаевны по ее приглашению.

— Я не могу приказать кому бы то ни было называть меня своей подругой, — рассуждала я вслух, искоса поглядывая на Кряжимского, — это, как вы сами понимаете, не унижает моих чести и достоинства. Лично я ее своей подругой не считаю, а приглашение в дом было вызвано сугубо деловыми причинами.

— Но, надеюсь, вы не будете отрицать, что знакомы с Людмилой Николаевной Белкиной?

— Нет, — покачала я головой, — этого я не отрицаю.

— И как давно вы с ней знакомы? — воодушевился он.

— Я познакомилась с ней на следующий день после того, как был убит ее муж.

— Зачем вы приходили к ней на квартиру?

«Интересный вопрос, — подумала я, — на который я не обязана отвечать». Но меня не покидала надежда, что я смогу выдержать вежливую форму ответов.

— Я бы не хотела обсуждать эту тему, товарищ старший лейтенант, — сделала я кислую мину. — А зачем вы приехали вчера к ней в дом?

— На этот вопрос я бы тоже не хотела отвечать.

— Ольга Юрьевна, — лейтенант нервно тронул щеточку усов, — отказываясь отвечать на мои вопросы, вы ставите себя в двусмысленное положение.

— Вот как? — во мне закипело негодование. — Объясните, в чем же, с вашей точки зрения, заключается эта двусмысленность?

— Мне показалось, госпожа Бойкова, — с наигранным сочувствием произнес Левченко, — что мы могли бы найти общий язык. Но вы не хотите идти навстречу органам дознания. А двусмысленность вашего положения в следующем. Это вы, Ольга Юрьевна, в сговоре с Белкиной, воспользовавшись вашим знакомством с гражданкой Демьяновой, проникли в ее квартиру, ловко прикинувшись больной, отперли дверь изнутри своей подельнице — Белкиной, чем та и воспользовалась. Она застрелила своего мужа и тяжело ранила его любовницу, а потом ушла. Вы же остались в квартире. Надеялись на то, что никто не подумает на соседку, и вот тут-то ошиблись, Ольга Юрьевна. У нас в органах не одни дураки работают. Так что лучше признаться во всем сразу, раз уж все равно я раскусил ваш злобный сговор с гражданкой Белкиной. Суд учтет ваше чистосердечное признание. Оформим показания как явку с повинной. Я специально не стал вызывать вас повесткой. Воспользуйтесь же этим шансом, признайтесь. Вам сразу станет легче, — увещевал он меня.

Ну, такого я даже от ментов не ожидала! Нет, все понятно, у них план и все такое. Начальник давит, на начальника — еще более важный начальник, но хоть какие-то мозги нужно иметь!

Я смеялась, наверное, минут пять после того, как лейтенант закончил свою прочувствованную речь. Что и говорить, повеселил, Алексей Владимирович, товарищ старший лейтенант! Кряжимский деликатно прикрывал губы и регулярно продирал горло судорожным кашлем, чтобы Левченко не засек его усмешки.

— Алексей Владимирович, — справилась я наконец с охватившим меня возмущением, — даю вам честное слово, что никому, ни одной живой душе я не расскажу о нашем разговоре, если вы мне откровенно скажете, как вам пришла в голову такая бредовая идея? Неужели вы и вправду верите в то, что сейчас здесь нам наплели? Ну, может, вы хотя бы назовете мотив, который меня заставил действовать так, как вы только что поведали, а? Был у меня такой мотив?

— Она могла дать вам денег, — насупившись, произнес лейтенант.

— Я что, похожа на нищую, которая может продаться за несколько грошей, а, лейтенант? Слава богу, на хлеб я себе сама зарабатываю, да и не только на хлеб. Так что этот мотив, как говорил товарищ Штирлиц, не связывается. Другого у вас нет?

— Она могла вас шантажировать, — не сдавался Левченко.

— Вот здесь вы правы, — серьезно сказала я, — могла. Только не шантажировала, потому что нечем меня шантажировать. Это я бы могла шантажировать полгорода и жить припеваючи, или, как сейчас говорят, курить бамбук где-нибудь на Майорке или на Таити — люблю теплый климат. Но я этого не делаю, потому что мне неинтересно шантажировать. Мне интересно докапываться до сути людских поступков и рассказывать о них другим людям, чтобы те, другие, задумывались и становились от этого лучше.

Лейтенант по мере того, как я высказывала свои мысли, становился все краснее и краснее, и когда я завершила свой патетический монолог, сидел передо мной бордовый, как свекла. До него, видно, дошло, как он лопухнулся. Многие варятся в собственном соку, поэтому из-за своей ограниченности или по каким-то другим причинам пестуют первую пришедшую им в голову догадку, превращая ее в идефикс.

Я решила переговорить с лейтенантом только потому, что хотела выведать у него, как продвигается следствие. В общем-то, мне удалось понять, что лейтенант топчется на месте. Не взбодрят ли его шпильки, которые я отпустила в его адрес?

— Если у вас все, Алексей Владимирович… — я посмотрела на часы, давая ему понять, что не намерена больше терять с ним время, — Марина может сварить вам кофе, — попыталась я несколько загладить свою резкость.

— Спасибо, — лейтенант поднялся, взял свой красно-синий пуховик под мышку и направился к двери, — до свидания.

— Лучше уж прощайте, — испытывая разочарование и жалость, вздохнула я. 

Через час Кряжимский добыл мне адрес Елены Новгородцевой. Что бы я делала без моего зама и его обширных связей! Решив совместить приятное с полезным, по дороге к Новгородцевой я заехала в небольшое кафе. Как-никак время ланча. Пообедав, поднялась на второй этаж центрального универмага. Вездесущая Маринка сообщила, что в зале номер двадцать два продаются шикарные пуговицы, которые бы отлично смотрелись на моем новом костюме. Его шила мне наша общая знакомая. Костюм предназначался для мартовского торжества. Подумав, что иной возможности посетить универмаг мне в скором времени может и не представиться, я вошла в здание и мухой взлетела на второй этаж.

Определив свое местонахождение, благо у каждого зала был номер, я поняла, что надо преодолеть весьма приличное расстояние, чтобы достичь двадцать второго зала. Я совсем было скисла, представив себе это суматошное кружение, как внимание мое привлекла знакомая фигура, маячившая у одного из прилавков.

— Привет, — улыбнулась я, прерывая беседу Никиты с очаровательной продавщицей, — я думала, вы с семьей.

Похороны Аркадия Сергеевича были назначены на два часа пополудни.

Никита немного смутился, неловко улыбнулся и поздоровался.

— Пуговицы ищу, — беззаботно сказала я, оглядывая ассортимент отдела.

В нем продавалась всякая всячина. Начиная от верхней одежды и кончая ремнями и колготками.

— Тетя мне рассказала о вашем геройском поступке! — просиял Никита. — Неужели это Саша убил дядю?

Белкин захлопал глазами.

— Не думаю, — флегматично отозвалась я, а сама подумала: «Экий невинный одуванчик!»

— Но тетя ска… — удивился Никита.

— Людмила Николаевна, — нагло перебила я этого подкаблучника, — была не в себе. Она готова была обвинить Александра во всех смертных грехах.

— А как ваши дела? — полюбопытство-вал он.

— Вы имеете в виду расследование? — уточнила я.

Никита кивнул и виновато посмотрел на покинутую им продавщицу, которая, стоя в сторонке, недоуменно пялилась на нас.

— Расследование продвигается. Конечно, медленнее, чем бы мне того хотелось. Но дело уж очень запутанное. А вы решили что-то купить? — нахально спросила я.

Не знаю почему, но мне этот субчик был омерзительней злодея Марусева. Было в нем что-то скользкое, чрезмерно приглаженное, рабское.

— Ох, — взглянул он на часы, — простите, мне еще в офис надо, а потом на похороны…

— Конечно, конечно, — облегченно вздохнула я, словно не я, а он затеял этот никчемный по всем параметрам разговор.

— Никита Станиславович, — негромко окликнула его продавщица, жгучая, густо накрашенная брюнетка, — а это?

Она махнула в воздухе какой-то бумажкой.

Никита, который отбежал уже на приличное расстояние, смущенно и благодарно улыбнулся и, приблизившись к прилавку, взял лист и сунул в карман пальто.

При этом он не преминул скосить на меня уважительно-боязливый взгляд. Я ответила ему понимающей улыбкой, мол, все мы такие, беспамятные, и, уже по всей форме простившись с ним, пошла за пуговицами.

Франт еще тот! Шикарное пальто, штиблеты — хоть куда. Только не люблю я эти мужские головные уборы, такие, из норки, сделанные в форме высокого пирожка с козырьком. Веет от них каким-то домовитым старчеством и вялостью чувств.

Ну да ладно, черт с ним! Моя задача — пуговицы. О, я могла бы прочитать целую лекцию о пуговицах и прочих женских аксессуарах! Мне нужны были серые, но не просто серые, а глянцевые, на изящных ножках, средней величины — пуговицы для дамского костюма. Правда, этот костюм в качестве праздничного наряда уже брался под сомнение такой сугубо женственной натурой, как Маринка. Ей бы все крепдешин, шелк, рюшки-завитушки, сентиментальные блузочки, кукольные юбочки, символические шортики, шутливые пояски. Но я-то, я же главный редактор крупного еженедельника, который читает весь наш достославный Тарасов!

Я не претендую на звание синего чулка, избави боже! Но и наряжаться, как семнадцатилетняя девчушка, не имею права. Это дома или еще где-нибудь в неофициальной обстановке я могла бы позволить себе в одежде очаровательную небрежность или юную фривольность.

В зале двадцать два меня ждало горькое разочарование. Пуговицы, которые я уже считала загадочно поблескивающими на моем серо-угольном костюмчике, исчезли. «Кончились», — изображая благожелательность и сожаление, известила меня тучная продавщица с курносым веснушчатым лицом. Вот те на! Постояв минуту в нерешительности, я направилась дальше, присматриваясь к прилавкам — не мелькнут ли на каком-нибудь из них мои заветные аксессуары. Я сделала целый круг — и все безрезультатно. Проходя мимо отдела, где повстречала Никиту, я более внимательно посмотрела на продавщицу.

Что же это, его пассия? На одну ночь или как?

Вот оно, невыносимое женское любопытство. Невыносимое прежде всего для самих женщин — его наивных доверчивых жертв. Мой взгляд облетел развешанные на пластмассовых вешалках пальто, шубы, дубленки. Крючки вешалок были продеты в звенья толстых цепей. Хитро придумано, оценила я искусство частных предпринимателей.

Что же он себе какую-нибудь из фирменного бутика не нашел, продолжала я размышлять на тему странных мужских предпочтений, или с этой проще? Непритязательна, неприхотлива, на все согласна?

Я вышла из универмага и, сев за руль своей «Лады», поехала к Новгородцевой.

Ехала, в общем-то, я на свой страх и риск, не будучи уверенной, что застану хозяйку дома. Адрес-то мне Кряжимский добыл, а вот номера телефона Елены Вениаминовны у знакомых Сергея Ивановича почему-то не оказалось. Но было обеденное время, и вполне вероятно, что даже если Новгородцева где-то учится или работает, то в эти часы окажется дома.

Я еще раз взглянула на записку с ее адресом: улица Пушкинская, дом номер три. Возможно, это самая коротая улица в Тарасове, протяженностью всего в один квартал, метров триста — не больше. Тихий район, престижные дома, элитные квартиры…

Правда, не все дома там были престижными, а только построенные в постперестроечные времена. Остальные же, еще не выкупленные новыми русскими, все еще заселяли русские старые в прямом и переносном смыслах этого слова.

Дом номер три сразу же бросался в глаза. Нет, не своей высотой — он был переменной этажности, от четырех до шести этажей, — а, я бы сказала, эклектикой. Вообще-то эклектика — это смешение архитектурных стилей, здесь же отсутствовала всякая индивидуальность оформления и проектирования. Рябило в глазах от множества выступов, закругленных и треугольных балкончиков и лоджий, эркеров и карнизов.

Я въехала в миниатюрный дворик, больше подходящий загородному коттеджу, чем солидному многоэтажному зданию, где все три места для парковки авто были заняты. Там стояли серебристый шестисотый «мерин», «бээмвуха» ослепительно белого цвета и темно-бордовый «Вольво», своими мягкими очертаниями напоминавший спортивный болид.

Пришлось давать задний ход и оставлять мою «ладушку» на проезжей части, благо движение на улице было минимальным.

Дверь нужного мне подъезда была железной. Как мне не нравятся эти железные двери! Тем более, когда приходишь к незнакомым людям. Не спорю, в наше неспокойное время за такой дверью чувствуешь себя спокойнее, но я никак не могу смириться с мыслью, что объяснение через домофон не заключает в себе ничего унизительного.

Вздохнув, я набрала на домофоне номер квартиры Новгородцевой и стала ждать.

— Я вас слушаю, — раздался приятный женский голос.

— Здравствуйте, меня зовут Ольга Бойкова, — приступила я к ритуалу приветствия, — я журналист, работаю в еженедельнике «Свидетель». Мне нужно поговорить с Еленой Новгородцевой.

— Сделайте, пожалуйста, шаг назад, я вас плохо вижу, — сказали по домофону.

Вот даже как! У них здесь видеофон! Я шагнула назад и, машинально поправляя прическу, увидела маленький черный глазок видеокамеры.

— А теперь покажите свое удостоверение, — продолжались требования.

Покопавшись в сумочке, я достала удостоверение и протянула его в сторону камеры.

— Так видно?

— Пожалуйста, проходите, четвертый этаж.

Что-то щелкнуло в замке металлической двери, и она приоткрылась. Чудеса! Я потянула за черную шарообразную ручку и вошла в подъезд.

Лифт оказался каким-то импортным. Весь отделан зеркалами и освещен ярким светом. По крайней мере, можно привести себя в порядок. Лифт мягко остановился, двойная зеркальная дверь сдвинулась вправо, и я вышла на площадку четвертого этажа.

Широкий коридор, скорее похожий на холл, живо напомнил мне интерьер гостиницы, причем гостиницы шикарной. Тут были даже пальмы, почему-то считающиеся непременным атрибутом сытости и достатка. Ковровые дорожки устилали пол. Там, где широкий коридор входил в квадратное пространство мини-холла, лежал пестрый ковер, на котором, словно приглашая к неспешной беседе или отдыху в одиночестве, покоились (вот именно что покоились! — такими комфортно-сибаритскими они выглядели) широкий уютный диван и несколько глубоких кресел.

— Да здесь можно жить прямо в коридоре! — усмехнулась я. — И квартира ни к чему!

Я позвонила в квартиру номер восемнадцать. Дверь тут же открылась. На пороге стояла худенькая девушка с фигурой подростка — узкобедрая, стройная, плоскогрудая. Ее короткие черные волосы были зачесаны назад и за уши, как это нынче модно. Волнистые пряди блестели благодаря наложенному гелю. Лицо девушки, тонкое, с едва заметной асимметрией, не выражало ни восторга, ни удивления. Правда, большие темные глаза, влажные и широко распахнутые, смотрели на меня весьма пытливо, но их взгляд не был недоуменным или недовольным. Просто ей было интересно, с чем я пожаловала. Девушка была одета не по-домашнему: в облегающие велюровые брюки и приталенную блузку темно-синего цвета с желтовато-оранжевыми разводами.

— Здравствуйте, — еще раз поздоровалась я, — Бойкова Ольга, — пришлось для вежливости представиться еще раз. А вы — Елена Новгородцева?

— Здравствуйте, — настороженно ответила она, — да, я — Елена. Проходите.

Я повиновалась. Квартира оказалась двухуровневой. На первом этаже располагались гостиная и кухня, на втором — все остальное. Интерьер гостиной оформлен весьма авангардно: максимум мягкой мебели, абстрактные картины, видео— и аудиоаппаратура, стеллажи с книгами и журналами, причудливой формы столик, тонконогие стулья с алюминиевыми ножками исключительно строгих и прямых геометрических контуров.

На стенах, кроме картин, висело множество плакатов с изображением кино— и поп-звезд, а также изрядное количество больших фото в рамках, на которых были представлены сцены из спектаклей. Искаженные благородными страстями лица актеров, героические позы, смелые эффектные жесты, горящие глаза, патетически запрокинутые головы…

— Театром увлекаетесь? — улыбнулась я, присаживаясь на диван, казавшийся мне прочнее и устойчивее остальных.

— Работаю в театре, — холодно произнесла она. — Интересно, — промямлила я, соображая, как построить разговор.

— Вы, собственно, по какому вопросу? — сухо осведомилась Елена.

— Я по поводу смерти Аркадия Сергеевича Белкина, — невозмутимо сказала я.

— А я тут при чем? — недоуменно улыбнулась хозяйка.

— Ну как же, вы ведь были как бы его невестой…

Я внимательно посмотрела на Елену. Она не выглядела ни растерянной, ни сильно переживающей. Держится гордо, с отстраненным достоинством, я бы сказала. Ах, да, она говорила, что работает в театре… Актриса, наверное. Актерская жилка… Сыграть самообладание, значит, — ей пара пустяков. Такая вся благородная и безупречная.

— Кто вам это сказал? И вообще на основании чего вы думаете, что вам позволено вторгаться в личную жизнь людей? — свела она на переносице свои красивые брови.

— Я провожу независимое журналистское расследование, — гордо ответила я, — и потом, я была на месте преступления в ту самую минуту, когда все это случилось, убийство то есть… Все ведь произошло в квартире моей соседки…

— Знаю, — сделала нетерпеливый жест Новгородцева.

— Откуда, если не секрет?

— Вы что, меня подозреваете в чем-то? — высокомерно спросила Новгородцева, передернув плечами.

— Да нет, избави бог. Я лишь хочу с вами поговорить. Если вы не хотели меня видеть, будучи наслышанной обо мне, тогда зачем вы меня впустили? — задала я резонный вопрос.

— Вы ведь все равно бы не отстали, — ехидно усмехнулась она. — Знаю я вас, папарацци. И потом, мне хотелось на вас посмотреть.

— Это еще зачем? — удивилась я.

— Чтобы иметь представление, с кем Аркадий Сергеевич привык проводить свободное время, которого у него на меня отчаянно не хватало, — с горькой иронией сказала она и тут же сделала беззаботно-равнодушный вид.

— Значит, вы действительно были его невестой…

— Невеста без места, — усмехнулась она.

— То есть? — не поняла я.

— Он никогда бы не женился на мне, — с затаенной обидой проговорила она, но сразу же взяла себя в руки и попыталась улыбнуться. Вот только улыбка эта вышла ненатуральной, вымученной.

— Не понимаю, — озадаченно посмотрела я на свою собеседницу.

— Все очень просто, — произнесла она, чеканя каждый слог, так что стал виден нижний ряд ее зубов, — он никогда бы не развелся с этой самодовольной теткой.

Она выразительно посмотрела на меня.

— Духу бы не хватило, — продолжила она после секундной паузы, — есть такой сорт мужчин. В любви клянутся, развестись обещают, но проходит год, потом второй — а воз и ныне там! — презрительно улыбнулась Новгородцева.

— Чем же это объяснить? — заинтересовалась я. — Насколько мне известно, Людмила Николаевна очень переживала, — я не могла не кинуть на эту хрупкую квазиразлучницу укоризненного взгляда.

Сами, наверное, понимаете, что есть понятие «женская солидарность». Сострадание и сочувствие к тем, кого или уже бросили, или намереваются бросить. Согласно этому взгляду, насквозь женскому, если не сказать, бабскому, та, ради кого бросают старую жену или подругу, украшается всеми мыслимыми и немыслимыми пороками и недостатками. И жестокая, и спесивая, и наглая, и бессердечная, и бесчувственная, и похотливая, и просто глупая. Вот так, глупая, стерва — и все!

Но когда видишь перед собой существо, похожее на Елену Новгородцеву, зная ту, которую муж намеревался покинуть, то бишь Людмилу Николаевну, невольно начинаешь сомневаться в устоях пошловатой и хамоватой «женской солидарности».

Я была далека от того, чтобы идеализировать Новгородцеву, но справедливости ради не мешало заметить, что она выгодно отличалась от жены Белкина: ей была чужда истерия и высокомерие взбалмошной натуры Людмилы Николаевны. Она умела вести себя, если и сохраняла холодную настороженность и чопорную замкнутость, то это легко можно объяснить нестандартной ситуацией, в которой Елена оказалась по моей, между прочим, воле.

— Я не сомневаюсь в том, что Людмила Николаевна переживала, но мне от этого не легче, — удрученно произнесла она.

— А ей каково было? И теперь, когда Аркадия Сергеевича не стало…

— Вы пришли выжать из меня пару слезинок? — вновь приободрилась Елена. — Ну что вы! Просто я хочу разобраться. Я вовсе не призываю вас к сочувствию по отношению к Людмиле Николаевне… — запнулась я.

— И на том спасибо, — видя мое смущение, усмехнулась Новгородцева.

— Можно я вам задам личный вопрос? — все-таки решила я идти до конца.

— Валяйте, — милосердно разрешила Елена.

— Вы любили Аркадия Сергеевича?

— А какое это имеет отношение к тому, что с ним случилось? — недоуменно приподняла брови Новгородцева.

— Хочу определить мотивы вашего поступка, которому не довелось реализоваться, — искренне ответила я.

— Вы имеет в виду замужество?

— Да.

— Но все равно я не понимаю, что это может вам дать в плане расследования… — пытливо посмотрела на меня Новгородцева. — Или вы полагаете, что женщина способна убить мужчину, которого она любит?

А она далеко не глупа! Еще один удар по пресловутой женской солидарности.

— Как раз наоборот, — многозначительно улыбнулась я, — но в вашем случае…

— В моем?! — воскликнула Елена. — Значит, так вы обозначили то, что было между мной и Аркадием, а потом…

Она судорожно рассмеялась.

— Я у вас именно так числюсь? — успокоившись, спросила она.

— Вы хотите прочитать мне лекцию об индивидуальном подходе? — начала я терять терпение, несмотря на колючее обаяние моей собеседницы.

— Хотела бы, да думаю, вы и сами можете это сделать, — с иронией ответила она. — Вы курите?

— Только что хотела попросить у вас пепельницу, — понимающе улыбнулась я, с облегчением почувствовав, что наш обоюдный воинственный пыл сошел на нет.

Елена встала и, взяв со столика в углу пепельницу — причудливо изогнутый кусок отшлифованного металла, — поставила передо мной. Мы задымили. Ей очень шло это занятие. К ее угловатой грации курение добавляло частицу эмансипированного шарма элегантной зрелой женщины. Опять эклектика! Но ведь будоражащая воображение…

— Нет, я не любила его и не ревновала. Вернее, ревновала… — замялась она, — но в первую очередь меня заботили притязания собственного самолюбия. Хотя в иные моменты мне казалось, что я начинаю его любить. На это провоцировала ревность. Я думаю, Аркадий чувствовал это и подсознательно стремился к изменам.

— Только для того, чтобы обратить к себе ваше сердце. Уколоть, так сказать?

— А вы проницательны, — дружелюбно улыбнулась Елена.

— А вы трезвы и умны, — ответила я комплиментом на комплимент, — и к тому же искренни.

— Так что мотив ревности в привычном смысле этого понятия отпадает, — подытожила Елена с саркастической улыбкой.

— Но остается еще мотив отеческий, скажем так, — лукаво посмотрела я на Новгородцеву.

Да, вот так… Чувствуете себя неуверенно, чувствуете себя задетой — обратите все в шутку.

— Не понимаю, — удивленно взглянула на меня Елена.

— Вы знаете, что ваш отец продал Аркадию Сергеевичу «ситуацию», проведя дополнительную эмиссию акций?

— Для меня это темный лес, — открыто улыбнулась Елена.

— Но ведь за Белкина вы хотели выйти замуж, руководствуясь исключительно прозой бытия, а в делах отца проявляете такое неведение! — с досадой воскликнула я.

— Мне кажется, что вы принимаете все слишком близко к сердцу… — усмехнулась Новгородцева.

Мне почудилось, что разговор наш опять недалек от того, чтобы превратиться в словесную перепалку. Мне очень этого не хотелось.

— Но вы правы, — снова смягчилась она, видимо, не имея желания пикироваться, — от Аркадия мне нужны были деньги, положение, общество. Дела моего отца идут неважно. Я хоть и ничего не понимаю в бизнесе, но это-то знаю, — ответила она на мой недоверчивый взгляд. — Выбор мой был, так сказать, сознательным. Я не скрываю своих прагматических мотивов. Сами видите, смерть Аркадия невыгодна мне с любой точки зрения.

— Но вы ведь сомневались в том, что он вообще женится на вас…

— Полагаете, у меня сдали нервы или надоело ждать, и я решила эту проблему таким банальным и грубым способом, как убийство? — ее умные глаза смотрели на меня в упор.

— Нет, что вы, — внутренне немного расслабилась я, — просто…

— Подумали, что я способна убить человека только из-за того, что он передумал на мне жениться или проявляет в вопросе женитьбы недопустимую медлительность, а в вопросе развода — отвратительную мягкотелость?

Кажется, она начала кипятиться.

— Вы знали, что Аркадий Сергеевич подал в суд, намереваясь оспорить юридическую корректность проведенной вашим отцом эмиссии? — переключилась я на другое.

— Да, знала. Про суд знала, — с нервной торопливостью проговорила Елена, — но о чем конкретно идет речь… Вся эта эмиссия, деньги, долги — в этом я туго разбираюсь.

Ну надо же, усомнилась я в честности моей собеседницы, и Людмила Николаевна, и Елена Новгородцева деньги любят, как, впрочем, и все даруемые ими блага, а вот как они добываются их мужьями и отцами, в каких тем приходится участвовать грязных сварах и ожесточенных битвах — ведать не ведают!

Не понимаю я подобного инфантилизма, этакой детской невинности и наивности. Хотя вполне понятно, почему Аркадий Сергеевич остановил свой выбор на Новгородцевой. Пробуждением отцовских инстинктов назвала бы я его увлечение Леной.

Конечно, гордая и благородная Елена сколько угодно может утешать оскорбленное самолюбие, приписывая амурные подвиги Аркадия Сергеевича его страстному стремлению обратить на себя ее драгоценное внимание, заставив ревновать. Новая редакция «Собаки на сене».

— Вашему отцу, простите уж меня за откровенность, была бы весьма выгодна смерть своего оппонента. Ведь Белкин непременно выиграл бы процесс, и ваш отец знал об этом, — подчеркнула я. — Ваш батюшка, называя вещи своими именами, буквально «кинул» своего давнего приятеля и почти что мужа своей дочери.

Елена засмеялась. Нервно, неестественно, так что было непонятно, чего больше в этом смехе — презрения или злобной досады. А может, грызущие ее душу обида, неудовлетворенность, горечь от того, что все произошло именно так и ничего нельзя поправить, заставили Елену спрятаться за это показное веселье?

Жалко было на нее смотреть, и хотя я не склонна видеть в ее переживаниях шекспировских чувств — тем более что о любви не могло быть и речи, — муки неудовлетворенного самолюбия и честолюбия пробудили во мне сочувствие.

— Почему бы вам не обратиться к моему отцу?

В этот момент зазвонил телефон. Елена извинилась, взяла с аппарата трубку и направилась с ней в сторону столовой.

— Да, привет… Нет, я не пойду… Нет, уверена. Мне нечего там делать. Нет, нет… Не надо! Я сейчас ухожу. Извини. Не могу, не могу, я же тебе сказала. Забудь. Ладно. Но только на минуту. Попозже. Через полчаса примерно. Хорошо.

Она вернулась, положила трубку и села в кресло.

— А где вы были, когда убили Аркадия Сергеевича? — пристально посмотрела я на Елену, которая пребывала после телефонного разговора в самой настоящей прострации.

— Дома. Я как раз вернулась со спектакля… — подняла она на меня рассеянный взгляд.

— Откуда вам известно, когда произошло убийство, я ведь не назвала точного времени, — во мне проклюнулось подозрение.

Убийцы, как известно, могут быть дьявольски обаятельными натурами! И я училась не попадаться на удочку их интеллигентности или обходительного благорасположения.

— Никита сказал, племянник Аркадия. Да потом по телевизору передавали, — спокойно посмотрела она на меня.

И тут меня осенило.

— А вы, случайно, не та Лена, — с мягкой улыбкой спросила я, — в которую влюблен племянник Белкина?

— Та-а, — рассмеялась, но уже искренно Елена.

— Вы разбили сердце молодому человеку, — с наигранным сочувствием по отношению к Белкину сказала я.

— С чего вы взяли? — пренебрежительно усмехнулась Елена.

— Людмила Николаевна говорила. Это правда?

— Правда.

— Он вам не нравится? — понимающе улыбнулась я.

— Не нравится, — захохотала Елена. — Вы что, хотите повторить все с Никитой?

— Что все?

— То, о чем допытывались у меня, когда речь шла о его дяде, — не переставала смеяться Елена.

— Так я не виновата, что вы задурили голову им обоим, — рассмеялась я в свой черед.

Мы обменялись понимающими теплыми взглядами.

— Он гоняется за мной, — подавив приступ смеха, сказала Новгородцева, — никогда не переставал гоняться, — уточнила она.

— Еще бы! — чувствуя непонятное веселое возбуждение, воскликнула я.

— Вот ведь и сейчас это он звонил!

— Ну да?

— Придет, наверное. Неймется ему! Недавно для охлаждения его пыла я заявила, чтобы и думать обо мне забыл, если не сможет обеспечить достойного существования. У меня на днях парик пропал, перевоплощение — моя работа, — разошлась Елена, — так я его виню. Говорю, должно быть, ты совсем спятил, что вещи мои начал воровать!

Мы стали безнаказанно, за глаза, потешаться над Никитой. Нашли наконец общую платформу для «женской солидарности»!

— О! — воскликнула вдруг Елена, — сейчас я вас угощу замечательным чаем, настоящим китайским.

Она отправилась на кухню, и я, чтобы не оставаться в одиночестве, последовала за ней. Я перестала подозревать ее, более того, она была мне очень даже симпатична. Случается иногда такое: встречаешь совершенно незнакомого человека, что-то проскальзывает между вами, какая-то искорка, и ты уже знаешь: да, с ним можно пойти в разведку. Или в кино, по крайней мере. 

Елена колдовала над фарфоровыми чашечками, небольшим металлическим чайничком, керамической баночкой, откуда она брала ложечкой чайные листочки, свернутые, как раковины маленьких улиток. По ходу дела она рассказывала мне о ти-но-ю — японской чайной церемонии.

— Знаешь, — разобрало меня так, что я незаметно перешла на «ты», — еще полчаса назад я была почти уверена, что это ты застрелила Аркадия Сергеевича.

— Ага, — вздохнула она, — и попала ему прямо в лоб. Да я даже не знаю, с какой стороны подходить к пистолету. Никита несколько раз звал меня в тир, чтобы научить стрелять. Говорит, тебе нужно носить пистолет, хотя бы газовый, сейчас опасно ходить по улицам с голыми руками.

— А у меня есть, — похвалилась я, сходила за сумочкой и достала оттуда свое оружие.

— Ну-ка покажи, — заинтересовалась Елена. — Ты, наверное, и стрелять умеешь?

— А как же, — гордо задрала я подбородок, — несколько раз даже пользовалась им. Можно сказать, он спас мне жизнь.

— А в театральном училище нас учили фехтовать на рапирах, — Елена разливала ароматный напиток по чашкам, — так что я тоже кое-что умею.

— Я и не сомневалась, — убрала я пистолет в сумочку.

Ленина кухня была размером с самую большую комнату в моей квартире, хотя у меня комнаты тоже не маленькие. Мы сидели на диванчике у большого квадратного стола, пили вторую чашку чая, когда я услышала веселое пиликанье.

Елена взяла дистанционный пульт и направила его в сторону небольшого телевизора, закрепленного в углу кухни на кронштейне. На экране появилось изображение Никиты. Видеофон, догадалась я. В деле я видела это чудо техники впервые.

— Это я, — Никита помахал рукой в нашу сторону.

Конечно, махал он в камеру, но создавалось впечатление, что приветствует именно нас.

— Заходи, раз пришел, — вздохнула Елена и вырубила изображение.

— Удобная штука, — улыбнулась я.

— Здесь в доме у всех такие, — небрежно бросила Лена и пошла в прихожую.

До меня донесся звук отпираемой двери и приглушенные голоса.

— Я еще не освободилась.

— Ничего, я подожду.

— Ты не пошел на похороны? Все-таки это твой родственник.

— Пошли вместе, он тебе тоже как бы не чужой.

— Не мели чепухи, ты хочешь, чтобы твоя тетушка устроила мне очередной скандал? — отрывисто произнесла Елена.

— Ну ладно, как хочешь.

Раздался шум легкой борьбы.

— Отстань, — громким шепотом сказала Елена.

Через некоторое время она появилась на пороге кухни, за ней шел ухмыляющийся Никита.

— Вы, кажется, знакомы, — Елена доставала еще одну чайную пару.

— Последний раз мы разговаривали около часа назад, — Никита растерянно посмотрел на меня. — Но если честно, то я не ожидал вас здесь встретить.

Я пожала плечами. Не отчитываться же мне перед ним! Он сел рядом со мной, достал пачку сигарет и закурил. Елена наполнила три чашки и одну пододвинула ему.

— Благодарю, — манерно кивнул Никита и снова посмотрел на меня. Теперь его заинтересованно-лукавый взгляд свидетельствовал о том, что он вполне освоился. — Как продвигаются дела?

— Кажется, об этом мы уже говорили, — я достала сигарету. В наше общество Никита внес натянутость.

— Ах, да, верно, — приложил он на мгновение кончики пальцев ко лбу, — совсем забыл.

В это время в сумочке у меня запиликал сотовый.

— Извините, — достав трубку, я приложила ее к уху.

— Оля, привет, это я, — услышала я женский голос.

— Господи, Инна, ты? — я ушам своим не поверила.

Голос Демьяновой был слабым, но говорила она вполне отчетливо.

— Ну я, я, — усмехнулась она, — а ты думала, что я уже на том свете?

— Да ты чего несешь-то, Инна! Ты скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Ты где?

— В больнице, где же еще. Упросила сестричку, чтобы тебе позвонить. Сегодня утром очухалась, а тут сразу менты — всю душу из меня вытрясли. Только не верю я им. Я четко сказала, это она, жена Аркашкина. Знаю, ты вроде Шерлока Холмса в юбке, ну, как Таня Иванова, не читала, что ли?

— Инна, ты что, после наркоза, да?

— Какого наркоза, соседка? Мне операцию два дня назад сделали. Всю спину распахали: девять граммов из ребра выковыривали. Я хочу, чтобы ты нашла эту сучку, Оль, слышишь меня? — Инка перешла на крик.

— Спокойно, Инна, спокойно, — произнесла я тихо, — я тебя очень хорошо слышу. Ты мне можешь описать ее?

— Да как тебя, соседка. Я ментам это целый час вдалбливала. В песцовой шубке, так себе шубка, поверь мне, в черных штанах, волосы такие русые, вьющиеся, до плеч. Точно как на фотографии.

— На какой фотографии?

— Да Аркашка, светлая память, таскал с собой в портмоне фото своей благоверной, — торопливо пояснила Инка.

Она тяжело задышала и замолчала на несколько секунд.

— Ну так как, Оля, — спросила она после паузы, — поможешь мне?

— Обязательно помогу, — заверила я соседку, — можешь на меня положиться.

— Вот и хорошо, — успокоилась Инка, — а за мной не заржавеет. Выйду из больницы — устроим маленький сабантуйчик в честь моего нового дня рождения. Сестра сказала, если бы на несколько минут позже, то можно было бы вообще не привозить. Так что ты теперь моя крестная, сечешь?

— Да, Ин, да, — отвечала я, — ты отдыхай, набирайся сил. Я все сделаю.

— Ну, спасибо тебе, соседка. Я на тебя надеюсь.

В трубке раздался щелчок и послышались короткие гудки.

У меня в голове тоже вроде как щелкнуло. Разрозненные кусочки мозаики завертелись у меня перед глазами и постепенно начали складываться в пока еще не совсем ясную, но вполне логичную картину.

— Ну что там? — Лена тронула меня за локоть.

Я вздрогнула, словно проснулась.

— Соседка пришла в себя, — как сомнамбула произнесла я, — говорит, что стреляла Белкина.

— Тетя?! — воскликнул ошарашенный Никита и помотал головой. Но тут же усмехнулся. — Не может быть! Людмила на такое не способна. Хотя, — он поднял вверх брови и скривил рот, — в порыве ревности женщина может все. Но насчет тети что-то не верится.

— Инна видела ее до этого только на фотографии, — посмотрела я на Никиту, — говорит, она была в песцовой шубке, русые вьющиеся волосы до плеч.

— Сейчас многие в песцовых шубках ходят, — пожал плечами Никита.

— Слушай, — воскликнула Елена, ни к кому конкретно не обращаясь, — у меня же такой парик пропал, — я еще на тебя грешила, — она посмотрела на Никиту.

— Ты спроси у своих тусовщиков из театра, — невозмутимо ответил Никита, — кто-нибудь примерял да и ушел в нем…

— Да я уже спрашивала, — поджала губы Елена, — мне не денег жалко, просто парик был отменный, теперь такой не найти.

— Найдется твой парик, — улыбнулся Никита, — а что касается меня, то я не фетишист, однако.

Он округлил буквы «о», передразнивая дружественный народ Чукотки.

— Где у тебя туалет? — я посмотрела на Лену.

— Первая дверь налево, — показала она.

Я встала и направилась в сторону при-хожей, щелкнула выключателем и вошла в отделанное кафелем помещение. Туалет оказался совмещенным с ванной. Свободного пространства было столько, что можно разместить небольшую эскадрилью сверхзвуковых бомбардировщиков. Стул с кожаным сиденьем и спинкой оказался весьма кстати. Я опустилась на него и, стряхнув пепел в раковину, задумалась. Я не заметила, как сигарета догорела до самого фильтра. Она едва не обожгла мне пальцы. Тогда я бросила ее в унитаз, тихонько открыла дверь и вышла в прихожую.

Прямо передо мной была вешалка, где висело пальто Никиты. Я должна была проверить свою догадку. С кухни доносились приглушенные голоса. Недолго думая, я сунула руку в карман пальто и среди других мелких вещиц нащупала клочок бумаги. Осторожно вытащив, я развернула его. Квитанция на сданную на реализацию шубу! Та самая, — мелькнуло в моем сознании, — которую приметил завистливый взгляд Инки! Сомнений не оставалось — это он.

— Что ты здесь делаешь? — настороженные глаза Никиты смотрели на меня.

— Почему ты не поехал на похороны? — держа в руках развернутый листок, спросила я его. — Обычно убийц тянет на такие мероприятия.

Глаза Никиты стали маленькими и злыми. Их взгляд пытался испепелить меня.

— Проклятая ищейка, — процедил он сквозь зубы, обдав меня холодом презрения. — Кто тебя просил лезть не в свое дело? Так гениально все было задумано! Даже твоя соседка. Я подарил ей жизнь, чтобы она подтвердила, что убийца — моя тетка. Ты все испортила, тварь! Но не думай, что выиграла, сука, тебе еще предстоит доказать свои подозрения. У тебя ничего нет, кроме догадок.

Он резко ударил меня в живот, отчего я стала хватать ртом воздух, словно мне перекрыли кислород, и потихоньку оседать на пол, скользя спиной по стене. Словно в тумане я видела, как Никита вырвал листок из моих ослабевших пальцев, снял с вешалки пальто и скрылся за дверью.

— Что с тобой? — выбежавшая на шум Лена склонилась надо мной.

— Никита убил Аркадия, — с трудом выдавила я, — нужно его задержать.

Надо отдать ей должное, Елена быстро все поняла, а главное — поверила мне. Но кинулась она почему-то не за Никитой, что было логично, как я в тот момент думала замутненными недостатком кислорода мозгами, а на кухню. Я во всяком случае бросилась бы следом за преступником, если бы могла двигаться, естественно. Даже не размышляя о том, что мне это дает. Лишь бы его задержать. Такой уж у меня дурацкий характер — лезть напролом.

Но, оказывается, Лена знала, что делает. Через несколько секунд она снова появилась в прихожей и, подойдя к двери, задвинула щеколду.

— Это для верности, — сказала она, помогая мне подняться.

— Надо вызвать милицию, — тревожилась я, — он убежит.

— Вызывай, — она протянула мне трубку телефона, — скажи, что он в подъезде.

— Ха, — грустно усмехнулась я, набирая номер, — в подъезде. Будет он тебя ждать…

— Я заблокировала дверь, — спокойно ответила Елена.

Тут я заметила пульт дистанционного управления у нее в руках.

— Ты хочешь сказать, — показала я на пульт, — что он не сможет выйти на улицу?

— Вот именно, — торжествующе кивнула она.

И точно подтверждая ее слова, раздался грохот у входной двери. Как будто в нее ломилось стадо разъяренных слонов.

— Торопись, — крикнула Елена, — а то он разнесет дверь!

— Да, статейка получится отменная, — облизнулся, конечно, в фигуральном смысле, Кряжимский.

— И все-таки тебе нужно было взять с собой Виктора, — упрямо бубнила Маринка, вертя в руках сделанные мной в ходе расследования фото.

— Это ты потому говоришь, — иронично взглянула я на подругу, — что твоя версия с Белкиной не подтвердилась!

— Вот еще, — пренебрежительно вздернула плечи Маринка.

— Я, честно, тоже не ожидал такой развязки! — лукаво улыбнулся Кряжимский.

Виктор по своему обыкновению молчал. Правда, внимательно следил за нашими словами и жестами. Казалось, в каменную статую кто-то ненароком вдохнул жизнь, и вот она задвигала глазами.

— А Белкин-младший? — спросил он после непродолжительной паузы.

— Сознался во всем, — нехотя ответила я. — Как это я раньше на него не вышла?

— Такой тихий-скромный, судя по твоим рассказам, — усмехнулась Маринка, — а чего ему от дядьки-то надо было?

— Как чего? Акций, денег. Угробив Людмилу Николаевну, он получал бы возможность в будущем распоряжаться ее состоянием. Детей-то у них не было… Акции перешли бы сначала к Станиславу Сергеевичу, а потом…

— …а потом он бы и папеньку своего грохнул! — хихикнула Маринка.

— Ну, это еще вопрос, — недоверчиво процедил Кряжимский.

— Между прочим, мне Людмила Николаевна звонила, благодарила, конечно. Но не такая уж она довольная. Я понимаю, гибель мужа… Но более всего, как мне показалось, она переживает из-за скандала в семье. Она именно так выразилась. Ох уж эти крутые дяди и тети… Что бы ни случилось, первое, о чем они заботятся, — честь семьи! Она даже не вспомнила о взрыве, который устроил ей племянничек! Только он не мог предвидеть, что тетушке взбредет в голову промочить горло глотком минералки. Жажда ее и спасла.

— Коза ностра какая-то! — пренебрежительно выдала Маринка.

— Между прочим, предлагала мне деньги, чтобы я обошла молчанием этот, как она сказала, инцидент. Я спросила, сама ли она до такого додумалась, или с подачи Станислава Сергеевича? Вот уж кому тяжелей всего! И брата потерял, и сына… Причем сын-то подлецом оказался. То-то мне сразу этот тетин лакей не понравился! — прищурилась я.

— И все-таки не понимаю я Никиту, — мотнул головой Кряжимский. — Неужто он думал таким вот образом склонить Новгородцеву к замужеству?

— Думал, как это ни наивно, — подхватила я, — Лена ему сказала однажды, чтобы от него отделаться, что выйдет за него только в том случае, если он обеспечит ей шикарную жизнь. Она-то полагала, это его успокоит, остудит, ан нет, наоборот, раззадорило! Вот Никита и решил попробовать. Шубу купил, парик у Лены спер.

— Тетку, значит, свою подставил, — неодобрительно покачал головой Сергей Иванович. — Вот волчья порода!

— Да разве он о каких-то там моральных императивах помышлял! Он только об удобстве своем да выгоде заботился. Еще бы, чем не хороший расклад — вначале тетку обвиняют, потом он ее убирает. Милиция век бы не догадалась. Обвиняли бы мафию, других бизнесменов — кого угодно, только не этого скрытого хитрого молодчика! — с негодованием восклицала я, — даже Станислава Сергеевича могли бы обвинить…

— Ты ведь и сама была от этого недалека, — все-таки подсунула мне шпильку Маринка.

Я смерила ее коротким выразительным взглядом.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — назидательно сказала я.

Маринка скуксилась.

— А что, Мариночка, — решил разрядить обстановку Кряжимский, — не кончился ли у нас кофе?

Зря старался Сергей Иванович. Маринка поняла его фразу как оскорбительный намек на то, что ее мнение особого значения не имеет и ее просто хотят удалить из кабинета.

Она надулась еще больше.

— Куда ж ему деваться? — сказала она, имея в виду кофе, и с обиженным видом покинула кабинет.

Повисла неловкая пауза.

— Оклемается, — вяло усмехнулся Виктор.

Мы с ним закурили. Кряжимский принялся протирать очки.

— Хорошо подготовился, — продолжила я, — парик стырил, шубку купил. Я когда пуговиц не нашла, на обратном пути заметила, что в том отделе, где этот деятель с продавщицей разговаривал, новая вещь появилась. Пригляделась: песцовая шуба. Только эта шуба хоть и новой была, да фасон подкачал. У Людмилы Николаевны песец действительно шикарный, с Никитиной шубой не сравнишь. Мне когда Инка сказала, что шуба на Белкиной так себе, меня так и кольнуло! Я-то видела манто Людмилы Николаевны.

— Вот ведь женщины, — усмехнулся Кряжимский, — все заметят! Ведь такой момент, а они еще разглядывают, какая шуба на убийце! Да, ты не узнала, кто тебе угрожал по телефону?

— Узнала, — поморщилась я, — это Марусев постарался. Он испугался, что мое копание в делах «Металлоконструкции» помешает ему уговорить Белкину продать акции, на что она, кстати, почти уже согласилась. Он поделился своими опасениями с бандитами, которые его прессовали, и Михась решил меня запугать.

Маринка внесла на подносе чашки с дымящимся кофе.

— Спасибо тебе, дорогая подруга! — засмеялась я.

— Это еще за что? — насторожилась Маринка, по-прежнему разыгрывавшая из себя «униженную и оскорбленную».

Она деловито поставила поднос на стол и уселась в кресло, всем своим видом демонстрируя гордую независимость и отсутствие готовности к каким бы то ни было компромиссам.

— Если б не ты, не эти пуговицы…

Она заулыбалась. Хотела подавить улыбку, но та прорвалась сквозь отчаянные Маринкины попытки плотнее сжать губы.

— Стрелок из него отменный, — вернулась я к прерванному разговору, — менты даже подумали, что киллер. Недаром в тире тренировался!

— Так ведь и ты вначале подумала… — хотела опять подковырнуть меня Маринка, но, остановленная строгим укоризненным взглядом Виктора, вовремя прикусила язычок.

— Подумала, — согласилась я. — Спланировано все было неплохо и могло сойти Никите с рук. Помешало ему только то, что можно назвать непредвиденной ситуацией — я оказалась в квартире в то же самое время, что и он.

— Ну что, — взялся за свою чашку Кряжимский, — будем печатать?

— А как же? Хочет того Белкина или нет. Работа у нас такая, — приняв серьезный вид, — вздохнула я.

— Может, за пирожками сгонять? — предложила Маринка.

— Нет уж, лучше печенье.