Шерри Томас Обольщение красотой

Пролог

Это случилось солнечным летним днем тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. До этого момента Кристиан де Монфор, молодой герцог Лексингтон, вел безмятежную жизнь.

Его страстью была природа. В детстве он больше всего любил смотреть, как птенцы проклевывают хрупкие скорлупки яиц, и мог часами наблюдать за черепахами и водомерками, обитавшими в ручье, который протекал через поместье. Он держал гусениц в террариумах, чтобы проследить за их превращением в ярких бабочек и невзрачных мотыльков, одинаково восторгаясь и тем, и другим. Летом, когда его привозили на морское побережье, он исследовал водоемы, оставленные приливом, инстинктивно понимая, что является свидетелем яростной борьбы за выживание, и не переставая удивляться красоте и сложности жизни.

Научившись ездить верхом, он постоянно пропадал в окрестностях их величественного дома. Алджернон-Хаус, родовое гнездо Лексингтонов, располагалось в одном из живописных уголков Скалистого края. На его крутых склонах, сложенных из известняковых пород, юный Кристиан, сопровождаемый грумом, разыскивал окаменевшие останки доисторических моллюсков.

Время от времени он сталкивался с противодействием. Начать с того, что отец Кристиана не одобрял его увлечение наукой. Но Кристиан обладал врожденной уверенностью в себе, которую большинство мужчин вырабатывали десятилетиями и не всегда успешно. Когда старый герцог возмущался его плебейским времяпрепровождением, Кристиан холодно спрашивал, не переключиться ли ему на любимое занятие его отца в том же возрасте: преследование горничных.

И как будто подобного апломба было недостаточно, молодой герцог обладал стройной высокой фигурой и классической красотой. Он плыл по жизни с мощью и непробиваемостью броненосца, уверенный в своем праве и убежденный в своем призвании.

Его первая встреча с Венецией Фицхью Таунсенд только усилила это ощущение предопределенности.

Когда ежегодный матч по крикету между Итоном и Харроу, приходившийся на пик лондонского сезона, прервался на полуденный чай, Кристиан вышел из павильона для участников, чтобы поговорить со своей мачехой — точнее, бывшей мачехой, поскольку она недавно вернулась из свадебного путешествия со своим новым мужем.

Отец Кристиана, покойный герцог, явился разочарованием для своей семьи. Столь же чванливый, сколь легкомысленный, он, однако, оказался удачливым в выборе жен. О матери Кристиана, которая умерла слишком молодой, чтобы сын мог ее помнить, отзывались как о святой. А мачеха, вскоре появившаяся в жизни мальчика, стала ему близким другом и верным союзником.

Кристиан уже виделся со вдовствующей герцогиней в середине матча. Но сейчас он не обнаружил ее на прежнем месте. Оглядевшись, Кристиан заметил на другом конце поля молодую женщину, которая сразу же привлекла его внимание.

Она сидела на заднем сиденье коляски с поднятым верхом и, прикрыв рот веером, зевала. Ее поза казалась расслабленной, словно она тайком избавилась от корсета на китовом усе, заставлявшем других дам держаться неестественно прямо, как набитое паклей чучело. Но что выделяло ее из толпы, так это шляпка: подобие короны из перьев абрикосового цвета, напомнившее Кристиану морские анемоны, которые так завораживали его в детстве.

Незнакомка щелчком закрыла веер, и он забыл о морских анемонах.

Ее лицо… У него перехватило дыхание. Он никогда не видел такие красивые и вместе с тем выразительные черты. Ее красота не просто манила, она сулила спасение, как вид земли для потерпевшего кораблекрушение. И Кристиан, не оказывавшийся на борту тонущего судна с шести лет — и даже тогда это была всего лишь перевернувшаяся лодка — вдруг почувствовал себя так, словно его носило по океану всю жизнь.

Кто-то заговорил с ним, но он не мог произнести ни звука.

В ее красоте было что-то присущее природе, как у грозового облака, надвигающейся лавины или бенгальского тигра, рыскающего в ночных джунглях. Сочетание опасности и совершенства.

Грудь Кристиана пронзила острая, но сладкая боль. Он вдруг понял, что без нее его жизнь уже никогда не будет полной. Но не испытывал страха, только волнение, удивление и желание.

— Кто это? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Миссис Таунсенд, — отозвался кто-то.

— Для вдовы она слишком молода, — заметил он.

Позже он не переставал удивляться собственной дерзости. Услышав, что она замужем, он тут же решил, что ее муж умер. Его подсознание не допускало и мысли, что на его пути может что-то стоять.

— Она не вдова, — сообщил тот же голос. — Она очень даже замужем.

Кристиан даже не заметил, что она не одна. Она возникла перед ним, словно на сцене, залитая светом рампы. Но теперь он увидел, что ее окружают люди, а рука лежит на локте мужчины. Она сидела, повернувшись к нему лицом, и когда он заговорил, улыбнулась.

У Кристиана возникло ощущение, будто он рухнул с огромной высоты.

Он всегда считал себя избранным, а теперь оказалось, что он всего лишь очередной бедолага, который может сколько угодно тосковать и стремиться к идеалу, но никогда не осуществит свое заветное желание.

— Ты имела успех сегодня, — заметил Тони.

Венеция сидела, ухватившись за ременную петлю. Коляска еле тащилась, пробираясь через самые запруженные улицы Лондона, но Венеция, казалось, не могла разжать пальцы, вцепившиеся в полоску кожи.

— Один из членов команды Харроу не мог оторвать от тебя глаз, — продолжил Тони. — Если бы кто-нибудь дал ему вилку, он съел бы тебя в один присест.

Венеция промолчала. Когда Тони впадал в такое настроение, было бессмысленно что-либо говорить. Небо затянули облака. В сгустившихся тенях летняя листва прибрела серый оттенок, отдавая дань вездесущей лондонской саже.

— Будь я менее деликатным, то сказал бы ему, что ты не способна дать потомство. Ты — пустышка в роскошной упаковке, Венеция. Внешне прекрасная, но совершенно бесполезная.

Его слова, словно капли кислоты, разъедали ее сердце. Прохожие, шагавшие по тротуару, раскрыли зонтики, которые всегда держали наготове. В окошко кареты ударили две крупные капли и скатились по стеклу, оставляя размытые следы.

— Еще нет твердой уверенности, что я не могу иметь детей, — возразила Венеция, хотя и не следовало. Она знала, что он подначивает ее. Но почему-то, когда он затрагивал эту тему, она всегда клевала на наживку.

— Сколько нужно врачей, чтобы убедить тебя? Мои друзья, женившиеся год назад, уже обзавелись наследниками. А мы уже два года женаты, но никаких признаков беременности у тебя не наблюдается.

Венеция прикусила нижнюю губу. Вина за их неспособность произвести на свет ребенка могла в такой же степени лежать и на Тони, но он отказывался даже рассматривать подобную возможность.

— Но тебе будет приятно узнать, что твоя внешность не совсем бесполезна. Говард согласился присоединиться к моему железнодорожному проекту. Полагаю, он сделал это в надежде, что ему представится случай соблазнить тебя, — сказал он.

Наконец она посмотрела на него. Резкость голоса отразилась на лице Тони, придав некогда обаятельным чертам жесткое выражение. Во время ухаживания она находила его необыкновенно привлекательным: забавным, умным, полным жизни. Неужели он так изменился, или она была ослеплена любовью?

И потом, если Тони презирает Говарда за желание, которое тот испытывает к ней, зачем втягивать его в их жизнь еще глубже? Они не нуждаются в железнодорожном проекте. Как и в любом другом источнике недовольства.

— Ты собираешься изменить мне? — вдруг спросил Тони.

— Нет, — отозвалась она, ощущая невыносимую усталость. Его презрение и отчужденность стали почти постоянными спутниками их брака. Порой казалось, что единственное, что его волнует, это ее супружеская верность.

— Отлично. Учитывая, во что ты меня превратила, оставаться верной — это самое меньшее, что ты можешь сделать для меня.

— А во что я тебя превратила? — Может, она и не образец для подражания, но она старалась быть хорошей женой. Заботилась о его удобствах, не сорила деньгами и не поощряла мужчин, подобных Говарду.

Голос Тони был пронизан горечью.

— Не задавай бессмысленных вопросов.

Венеция снова повернулась к окну. Тротуары почти скрылись под множеством черных зонтиков. Даже в карете ощущалась прохлада. Похоже, осень в этом году будет ранней.

Вскоре после этого события Кристиан закончил последний семестр в Харроу и отправился изучать естественные науки в Кембридж. Летом, по окончании второго курса в Тринити-Колледже, он принял участие в раскопках в Германии. На обратном пути в Алджернон-Хаус он заехал в Лондон, чтобы ознакомиться с новыми поступлениями морских окаменелостей[1] в отделение естественной истории Британского музея.

Дискуссия, вызванная новыми экспонатами, оказалась настолько увлекательной, что Кристиан принял приглашение отобедать с куратором музея и его коллегами. После обеда, вместо того чтобы сразу направиться в свою городскую резиденцию — где сохранялся небольшой штат слуг на тот случай, если он приедет — он решил провести час в своем клубе. Сезон закончился, светское общество разъехалось из Лондона, и можно было надеяться, что его не слишком побеспокоят.

В клубе и вправду было немноголюдно. Кристиан расположился в библиотеке с бокалом бренди и свежим номером «Таймс».

Днем было проще. Его время было заполнено учебой, управлением поместьем и общением с друзьями. Но по ночам, когда мир затихал и он оставался наедине с самим собой, мысли слишком часто обращались к даме, которая похитила его сердце, даже не взглянув на него.

Она снилась ему. Порой эти сны были пугающе яркими, она лежала под ним, гибкая и обнаженная, нашептывая ему на ухо сладострастные слова. В других случаях она держалась на расстоянии, маня его издали, а он не мог двинуться с места, обратившись в мраморную статую. Он кричал и рвался из своего каменного плена, но она ничего не видела и не слышала, такая же равнодушная, как и прекрасная.

В библиотеку кто-то вошел. Кристиан сразу узнал посетителя. Это был Энтони Таунсенд, ее муж.

Последние годы стали для Кристиана настоящим учебником по уязвимым сторонам человеческой натуры. До встречи с миссис Таунсенд он не испытывал зависти, грусти и отчаяния. А также чувства вины, охватившего его сейчас при виде Таунсенда.

Кристиан никогда не желал этому типу зла и вообще воспринимал его исключительно как досадное, но неодолимое препятствие. Однако в своем сознании он бессчетное число раз спал с его женой. И, случись что-нибудь с Таунсендом, Кристиан оказался бы первым в списке желающих быть представленными вдове.

Этого было достаточно, чтобы Кристиан допил свой бренди, отложил газету, которую не успел даже раскрыть, и поднялся, собираясь уйти.

— Я вас видел раньше, — сказал Таунсенд.

После секундной заминки, вызванной удивлением, Кристиан холодно отозвался:

— Не припомню, чтобы мы встречались.

Он не разделял высокомерия своих высокородных предков, но мог быть столь же неприступным, как любой де Монфор, когда-либо живший на свете.

Таунсенд, однако, не выглядел обескураженным.

— Я не говорил, что мы встречались, но ваше лицо мне знакомо. Ах, да. Это было на крикетном матче пару лет назад. Вы были в полосатой кепке Харроу и пялились на мою жену.

Черты Кристиана, отражавшиеся в оконном стекле на фоне темной улицы, потрясенно застыли, словно он смотрел прямо в лицо Медузы-Горгоны.

— Я не помню, как выглядят мои горничные, но помню лица всех джентльменов, которые пускают слюни при виде моей жены. — В голосе Таунсенда прозвучало странное безразличие, словно ему же было все равно.

Лицо Кристиана загорелось, но он промолчал. Как ни вульгарно говорить о собственной жене в подобном тоне, делая намеки на толпы воздыхателей, которые ее домогаются, Таунсенд не вышел за рамки дозволенного.

— Вы напоминаете мне кого-то, — продолжил Таунсенд. — Вы случайно не родственник покойного Лексингтона?

Интересно, станет ли Таунсенд порочить его имя перед своей женой, если он признается?

— Покойный герцог был моим отцом, — сказал Кристиан, глядя на свое отражение в стекле.

— Да, конечно. Значит, вы — Лексингтон. Она будет в восторге, узнав, что персона, обладающая столь высоким статусом, считает ее завидной наградой. — Таунсенд издал сухой, лишенный веселья смешок. — Возможно, ваше желание еще исполнится, ваша светлость. Но советую дважды подумать. Если не хотите закончить так же, как я.

На этот раз Кристиан не смог сдержать своего презрения.

— Обсуждая свою жену с посторонними? Едва ли.

— Я тоже не думал, что способен на это. — Таунсенд пожал плечами. — Прошу прощения, сэр, что задержал вас своим нытьем, недостойным джентльмена.

Он поклонился. Кристиан коротко кивнул в ответ.

И только на следующее утро он задался вопросом, что имел в виду Таунсенд, когда сказал: «возможно, ваше желание еще исполнится».

Через неделю в газете появился некролог. Таунсенд отправился в мир иной. Потрясенный, Кристиан навел справки и узнал, что Таунсенд находился на грани банкротства. Более того, он задолжал крупные суммы ювелирам, как в Лондоне, так и на континенте. Неужели он влез в эти долги, чтобы его жена была довольна и не поглядывала в сторону чересчур пылких поклонников, готовых осыпать ее щедрыми дарами за милости?

Через год и один день после его смерти миссис Таунсенд снова вышла замуж — скандально быстро, учитывая, что период скорби обычно длился два года. Ее новый муж, мистер Истербрук, был богатым джентльменом старше ее на тридцать лет. Вскоре пошли слухи о бурном романе, который она завела прямо под носом у мистера Истербрука с одним из его лучших друзей.

Похоже, возлюбленная Кристиана — пустая, алчная, эгоистичная дамочка, приносящая несчастье и позор окружающим.

Кристиан заставил себя принять правду.

Избегать ее оказалось не так уж сложно. Они вращались в разных кругах. Кристиан не участвовал в лондонском сезоне и не следовал календарю модных светских событий. Поэтому он меньше всего ожидал, что столкнется с ней, выходящей из монументального здания на Кромвел-роуд, где располагался Британский музей естественной истории.

С тех пор как он видел ее в последний раз, прошло почти пять лет. Время только пошло на пользу ее красоте. Она стала более сияющей, более притягательной и более опасной, чем раньше.

В его сердце вспыхнул пожар. Его больше не волновало, что она из себя представляет. Единственное, что имело значение, это сделать ее своей.

Он повернулся и зашагал прочь.

Глава 1

Кембридж, Массачусетс

1896 год

Скелет ихтиозавра, выставленный в Музее сравнительной зоологии, был неполным. Но это была первая рыба-ящер, обнаруженная в американской почве, в штате Вайоминг, и понятно, что американскому университету не терпелось показать его публике.

Венеция Фицхью Таунсенд Истербрук подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть челюсти древней рептилии, унизанные крохотными зубами, напоминавшими лезвие ножа для хлеба, что указывало на диету из мягкотелых морских организмов. Возможно, кальмаров, которыми кишели триасовые[2] моря. Затем тщательно изучила плавник, состоявший из плотного ряда костей, и даже пересчитала ребра, длинные и тонкие, как зубья изогнутой расчески.

Выполнив это подобие научного осмотра, она позволила себе отступить на шаг и окинуть взглядом все создание длиной двенадцать футов, не считая хвоста, значительная часть которого отсутствовала. Больше всего ее всегда поражали размеры этих доисторических чудовищ.

— Говорила тебе, что она будет здесь, — произнес знакомый голос, принадлежавший младшей сестре Венеции, Хелене.

— И оказалась права, — согласилась Милли, жена их брата, Фица.

Венеция обернулась. Хелена была ростом пять футов одиннадцать дюймов, не считая каблуков. И, как будто этого было недостаточно, чтобы привлекать внимание, обладала копной рыжих волос, самой впечатляющей со времен королевы Елизаветы[3], и малахитово-зелеными глазами. Милли, пяти футов и трех дюймов роста, с карими глазами и темно-русыми волосами, могла легко затеряться в толпе — хотя это было бы явным упущением со стороны окружающих. Изящная, с неброской красотой, она была намного привлекательней и интересней, чем могло показаться при поверхностном взгляде.

Венеция улыбнулась.

— Как прошло твое интервью с родителями, дорогая? Надеюсь, плодотворно?

— Более-менее, — отозвалась Хелена.

Предстоящий выпуск из женского Колледжа Рэдклиффа, входившего в Гарвардский университет, был первым, удостоившимся подписи президента университета в дипломах выпускниц — привилегии, в которой упорно отказывали их английским сверстницам в Леди-Маргарет-Холл[4]. Хелена собиралась отразить это историческое событие в журнале «Куин», а Венеция и Милли приехали в качестве ее сопровождающих.

На первый взгляд, Хелена, успешная молодая женщина, закончившая Леди-Маргарет-Холл и владевшая в данный момент небольшой, но процветающей издательской фирмой, казалась идеальным автором для подобной статьи. Но она яростно отказывалась от этого задания.

Будучи не замужем, она завела роман с женатым человеком, и родные опасались, что он закончится для нее полной катастрофой. Но Хелена, в свои двадцать семь лет, не только давно достигла совершеннолетия, но и вступила в права наследства. Иными словами, она была слишком взрослой и финансово независимой, чтобы заставить ее соблюдать приличия.

Венеция, Фиц и Милли мучительно искали выход, не представляя, как защитить любимую сестру. В конечном итоге они решили удалить Хелену от источника соблазна, не указывая причин, в надежде, что она опомнится, если у нее будет время подумать о своем выборе.

Венеция сделала все, за исключением прямого подкупа, чтобы уговорить издателя «Куин» дать Хелене задание, связанное с поездкой в Америку, а затем приложила массу усилий, чтобы сломить сопротивление сестры, не желавшей покидать Англию. Они прибыли в Массачусетс в начале весеннего семестра. И с того момента сестры старались, чтобы Хелена была все время занята, встречаясь с людьми, посещая занятия и изучая профессию.

Но они не могли удерживать ее на этой стороне Атлантики вечно. К тому же разлука, вместо того чтобы принести забвение, казалось, только обострила чувства Хелены к мужчине, которого она покинула.

Как и следовало ожидать, Хелена начала проявлять недовольство.

— Милли сказала, что вы договорились еще о нескольких интервью. Уверена, для статьи материала более чем достаточно. Еще немного, и мне придется писать целую книгу на эту тему.

Венеция и Милли переглянулись.

— Неплохая идея. Почему бы тебе не подумать о монографии? Ты могла бы сама издать ее, — заметила Милли в своей обычной мягкой манере.

— Возможно. Но, при всем моем восхищении девушками из Колледжа Рэдклифф, я не намерена посвящать им свою жизнь, — не скрывая раздражения, возразила Хелена.

Двадцать семь лет — трудный возраст для незамужней леди. Предложений становилось мало, лондонский сезон воспринимался не как захватывающее приключение, а как тягостная обязанность. Перспектива остаться старой девой буквально дышала в спину, но, несмотря на это, она по-прежнему не могла сделать и шага без сопровождения горничной или компаньонки.

Не по этой ли причине Хелена, которую Венеция считала самой разумной из сестер, взбунтовалась, не желая следовать общепринятой морали? Они так и не решились задать ей этот вопрос, предпочитая делать вид, будто Хелена не совершала ничего предосудительного. Иначе им пришлось бы признать, что Хелена движется к гибели, как потерявшая управление карета, и они не в силах остановить ее, положив конец предосудительному роману.

Венеция взяла сестру под руку. Чем дольше Хелена будет находиться вне Англии, тем лучше для нее, но они должны действовать тоньше, не навязывая свою точку зрения.

— Если ты считаешь, что у тебя достаточно материала, я сообщу остальным родителям, с которыми мы договорились об интервью, что их участие больше не требуется, — сказала она, когда они распахнули двери музея и вышли наружу.

Их встретил порыв холодного ветра. Хелена плотнее запахнула пальто, глядя на сестру со смесью облегчения и подозрительности.

— Конечно, у меня достаточно материла.

— В таком случае я напишу им письма сразу же после чаепития. Признаться, я и сама несколько утомилась. Раз ты закончила свою работу, мы могли бы воспользоваться представившейся возможностью и осмотреть достопримечательности.

— В такую погоду? — усомнилась Хелена.

Весна в Новой Англии оказалась пасмурной и промозглой. Дул колючий ветер, обжигая щеки Венеции. Здания из красного кирпича, высившиеся вокруг, казались такими же суровыми и непреклонными, как основавшие университет пуритане.

— Ты же не позволишь такому пустяку, как погода, помешать нам? Еще неизвестно, когда мы снова окажемся в Америке. Нужно увидеть как можно больше, прежде чем уедем отсюда.

— Но моя фирма… Я не могу пренебрегать своими обязанностями.

— А ты и не пренебрегаешь. Ты полностью в курсе всего происходящего. — Венеция видела пачки писем, которые Хелена получала из издательства. — В любом случае мы не собираемся оставаться здесь вечно. Как тебе известно, мы должны вернуться в Лондон к началу сезона.

Мощный порыв холодного ветра чуть не унес ее шляпку. Мужчина, развешивавший на столбах объявления, с трудом удержал в руках кипу бумаги. Одно объявление вырвалось из его хватки и полетело, подхваченное ветром, в сторону Венеции. Она едва успела поймать листок, который чуть не угодил ей в лицо.

— Но, — снова начала Хелена.

— О, хватит, Хелена, — решительно перебила ее Венеция. — А то мы подумаем, что тебе не нравится наше общество.

Хелена помедлила, колеблясь. Хотя ничего не было сказано напрямую, она догадывалась об истинной причине их поспешного отъезда из Англии. И не могла не чувствовать себя хотя бы чуточку виноватой в том, что не оправдала доверие семьи.

— Ну, ладно, — отозвалась она ворчливым тоном.

Милли, шагавшая по другую сторону от Венеции, шепнула:

— Отличная работа. — И добавила громче: — А что говорится в этом объявлении?

Венеция уже успела забыть о листке бумаги, который она поймала. Она попыталась развернуть его, но он трепетал на ветру, а затем вырвался из ее рук, оставив только уголок, где говорилось: «Американское общество натуралистов».

— Это не оно, случайно? — поинтересовалась Милли, указывая на столб уличного фонаря, мимо которого они проходили.

На объявлении, приклеенном к столбу, было напечатано:

«„Американское общество натуралистов“ и „Бостонское общество естественной истории“ представляют лекцию на тему:

„Ламарк и Дарвин: Кто прав?“

Докладчик: его светлость герцог Лексингтон.

Состоится в четверг, 26 марта, в 3 часа дня.

По адресу: Театр Сандерса, Гарвард.

Вход свободный».

— Господи, Лексингтон. — Венеция схватила Милли за локоть. — В четверг он будет выступать здесь с лекцией.

Английская аристократия переживала не лучшие времена, испытывая недостаток средств в связи с падением доходов от сельского хозяйства. Куда ни посмотри, везде можно было встретить титулованных джентльменов, страдающих от протекающих крыш и засорившихся дымоходов. Брату Венеции, Фицу, пришлось, например, жениться на деньгах в девятнадцать лет, когда он неожиданно унаследовал разваливающееся графство.

Герцог Лексингтон, однако, не имел подобных забот. Он получал щедрую ренту, владея примерно половиной лондонских дорог, дарованных его семье короной еще в те времена, когда значительная часть города представляла собой обычные пастбища.

В обществе его видели редко. Ходила даже шутка, что юной даме, если она хочет заполучить руку герцога Лексингтона, вначале нужно обзавестись картой и лопатой. Он мог позволить себе подобную неуловимость. Не имея нужды увиваться за богатыми наследницами в надежде, что благородное происхождение принесет ему состояние, он посвящал свое время путешествиям в далекие страны, раскопкам исчезнувших городов и написанием статей для научных журналов.

О чем можно было только сожалеть. Собственно, каждый раз, когда Венеция и Милли сетовали по поводу очередного потерянного для Хелены сезона, они неизменно поминали в своем разговоре герцога Лексингтона.

«Хелена говорит, что Белфорт недостаточно серьезен».

«Спорим, Лексингтон соткан из серьезности и возвышенных помыслов».

«Она считает, что Линвуд слишком часто ухмыляется».

«Говорят, Лексингтону никогда не приходило в голову ничего легкомысленного».

«Уиндмор слишком консервативен. Хелена уверена, что он не одобрит ее поведения».

«Зато Лексингтон более чем современен. Джентльмен, занятый раскопками, не станет возражать против леди, публикующей книги».

Разумеется, это говорилось не всерьез. Реальный Лексингтон мог оказаться высокомерным и стеснительным, как это часто бывает с эксцентричными отшельниками. Но, пока он оставался для сестер незнакомцем, они могли рассматривать его как лучик надежды в их предприятии, становившемся все более провальным.

Тот факт, что найти мужа для Хелены оказалось так трудно, озадачивал всех, кто ее знал. Красивая, умная, она обладала яркой индивидуальностью. Венеция никогда не считала ее неблагоразумной или слишком привередливой. И тем не менее, начиная со своего первого сезона, Хелена сходу отвергала во всех отношениях приятных и достойных джентльменов, словно это была шайка отребья, которое к тому же нагадило на лужайку.

— Ты же всегда хотела познакомиться с Лексингтоном, Венеция, верно? — заметила Милли.

Любопытно, что из Милли, с ее мягкими, внушающими доверие манерами, получилась самая убедительная лгунья из них всех.

Они двинулись дальше, через территорию юридического колледжа. Голые деревья дрожали на ветру. Выпавший накануне снег укрыл лужайки белым одеялом. Главное здание, построенное в романском стиле, с круглым лекционным залом, казалось, бросало вызов остальным строениям, строго прямоугольным и однообразным.

Группа встречных студентов замедлила шаг, поглядывая на Венецию. Она рассеянно кивнула в их сторону.

— Ты что, хочешь пойти на лекцию? — поинтересовалась Хелена. — До нее еще больше недели.

— Да, но герцога невозможно застать в Англии. Говорят, у него есть собственный музей естественной истории в Алджернон-Хаусе. Я бы чувствовала себя как кошка в сметане, будь я хозяйкой этого дома.

Хелена слегка нахмурилась.

— Никогда не слышала, чтобы ты проявляла к нему какой-либо интерес.

Еще бы, учитывая отсутствие подобного интереса. Но что она за сестра, если не позаботится о том, чтобы самый завидный — и, возможно, самый подходящий — жених в Англии был представлен Хелене?

— Ну, он неплохая партия. Просто позор не познакомиться с ним, раз уж представилась такая возможность. А пока мы будем ждать этого события, можно заняться осмотром здешних достопримечательностей. Я слышала, что недалеко от мыса Кейп-Код есть несколько живописных островов, которые мы могли бы посетить. Говорят, в Коннектикуте очень красивая природа, а до Монреаля можно легко добраться по железной дороге.

— Как волнующе, — подхватила Милли.

— Нам не помешает немного отдохнуть и расслабиться перед началом сезона, — заявила Венеция.

Хелена поджала губы.

— Надеюсь, Лексингтон стоит таких хлопот.

— Герцог, владеющий огромным состоянием и музеем ископаемых редкостей? — Венеция изобразила, что обмахивается веером. — Он стоит любых хлопот. Вот увидишь.

— Я получила письмо от Фица, — сообщила Милли.

Хелена принимала ванну, а Венеция с Милли расположились в гостиной коттеджа, который они сняли на время своего пребывания в Колледже Рэдклифф.

Венеция придвинулась ближе и понизила голос.

— И что он пишет?

В январе Хелена ездила в Хантингтон, родовое имение лорда Ренуорта, в сопровождении своей подруги, миссис Денби. Там также присутствовал виконт Гастингс, лучший друг Фица. Гастингс уехал с загородного приема раньше других и заехал в поместье Фица и Милли, где также гостила Венеция. Он рассказал им, что, будучи в Хантингтоне, три ночи подряд видел, как Хелена возвращалась в свою комнату в четыре часа утра.

Венеция тотчас отправилась в Хантингтон, объяснив свой неожиданный визит тем, что соскучилась по сестре. Хотя в доме еще оставались свободные комнаты, она настояла на том, чтобы их поселили вместе, чтобы не выпускать Хелену из виду.

По возвращении домой, Венеция приложила все усилия, чтобы увезти Хелену из страны, оставив Фица выяснять, кто был ее партнером по грехопадению.

— С конца сезона она посетила четыре загородных приема — точнее, пять, если считать тот, что устраивали мы с Фицем в Хенли-Парке. Гастингс был на четырех из них — но он, понятно, не входит в число подозреваемых. Леди Эйвери и леди Соммерсби присутствовали на четырех, включая тот, что был в Хантингтоне.

Венеция покачала головой.

— Не могу поверить, что она стала бы рисковать, находясь под одной крышей с этими сплетницами.

Милли продолжила, глядя в список.

— Роули были на трех приемах. А также Дормеры.

Но мистеру Роули за пятьдесят, а Дормеры — молодожены, влюбленные друг в друга. Венеция глубоко вздохнула.

— А Мартины?

Несколько лет назад Хелена прониклась теплыми чувствами к Эндрю Мартину. И, по всем признакам, ее чувства не остались безответными. Но, когда пришло время, он сделал предложение девушке, с которой был обручен с рождения, и женился на ней.

Милли сложила письмо, устремив на Венецию обеспокоенный взгляд.

— Вообще-то, я давно не видела их вместе. Мистер Мартин посетил три загородных приема. И в каждом доме он просил поселить его в удаленной комнате, объясняя это тем, что нуждается в тишине и покое, чтобы работать над следующей книгой.

Очень удобно для интрижки на стороне.

— Фиц кого-нибудь подозревает? — без особой надежды поинтересовалась Венеция.

— Этого человека нет среди тех, кто был в Хантингтоне.

Если Мартин и вправду любовник Хелены, добром это не кончится. Рано или поздно их разоблачат, и семья Фицхью даже не сможет заставить его поступить честно по отношению к Хелене — поскольку Мартин женат, а его жена жива и здорова.

Венеция потерла виски.

— И что нам делать, по мнению Фица?

— Фиц считает, что нужно проявить сдержанность — пока, во всяком случае. Он опасается, что причинит Хелене больше зла, чем добра, если поговорит с Мартином. А что, если это не он? Не хотелось бы, чтобы пошли разговоры, будто Хелена расхаживала по дому в неурочное время.

Репутация леди хрупка, как крылья стрекозы.

— Слава Богу, что у Фица уравновешенный характер.

— Да, он просто незаменим во время кризиса, — согласилась Милли, сунув письмо в карман. — По-твоему, нам удастся отвлечь Хелену, если представить ей герцога?

— Не уверена, но надо попытаться.

— Будем надеяться, что герцог не увлечется не той сестрой, — с лукавой улыбкой заметила Милли.

— Ерунда, — отозвалась Венеция. — Я приближаюсь к среднему возрасту и наверняка старше него.

— Уверена, герцог будет более чем рад пренебречь незначительной разницей в возрасте.

— У меня было достаточно мужей, чтобы теперь оставаться в счастливом незамужнем состоянии…

Из коридора донеслись шаги. Хелена.

— Конечно, я не выйду замуж за кого попало, — продолжила Венеция, повысив голос. — Но, если герцог преподнесет мне ископаемого монстра, кто знает, как я вознагражу его.

Хелена прислушалась. Венеция принимала ванну. Милли пошла переодеваться. Можно не опасаться, что ее застанут врасплох.

Отодвинув шторы, она открыла окно гостиной. Мальчик, которого она наняла, чтобы он относил ее письма к Эндрю прямо на почту, ждал снаружи. Он протянул руку. Вложив в его ладонь письмо и две блестящие медные монетки, она быстро закрыла окно.

Теперь можно просмотреть письма, которые пришли сегодня. Она поискала конверты, на которых значилось «Фицхью и К°». Прежде чем уехать из Англии, Хелена снабдила Эндрю пачкой таких конвертов с указанием напечатать на них ее американский адрес, когда он его получит. В довершение ему следовало нарисовать на марке маленькую звездочку, чтобы она знала, что письмо от него, а не от ее секретаря.

Правда, на этом письме он изобразил не звездочку, а крохотное сердечко под портретом королевы. Хелена растроганно покачала головой. Ах, милый Эндрю.

«Любовь моя!

Какая радость! Какое блаженство! Когда я заехал этим утром на почту, там оказалось не одно, не два, а целых три письма от тебя. Удовольствие, полученное мною, еще сильнее из-за разочарований двух последних дней, когда мои поездки в Лондон на почту оканчивались безрезультатно.

Что касается твоего вопроса, то работа над третьим томом истории восточной Англии продвигается медленно. Короля Этельберта вот-вот убьют, и Оффа из Мерсии скоро покорит королевство. По какой-то причине этот период истории вызывает у меня тягостное чувство, но, надеюсь, дело пойдет быстрее, когда я доберусь до восстания, которое случится через тридцать лет и восстановит независимость королевства восточных англов.

Хотелось бы написать больше, но вынужден спешить. Нужно заехать к маме в Лоутон-Приори, а ты знаешь, как она относится к опозданиям, особенно моим.

Поэтому заканчиваю. Не могу дождаться твоего возвращения.

Твой преданный слуга».

Хелена покачала головой. Она предупредила Эндрю, чтобы он не подписывал письма своим именем. Эта предосторожность потеряла всякий смысл, когда он упомянул название своей книги и дом матери. Впрочем, она не винила его в этой оплошности. Будь он способен на хитрости, то не стал бы ее возлюбленным.

Она засовывала письмо во внутренний карман своего жакета, когда в комнату, улыбаясь, вошла Венеция.

— Как ты отнесешься к тому, чтобы завтра совершить набег на Бостон, дорогая, и посмотреть, что предлагают тамошние модистки? Шляпки, которые ты привезла, идеально подходят для разговоров с преподавателями и студентками. Но для встречи с герцогом требуется что-нибудь более эффектное.

— Все равно он никого, кроме тебя, не заметит.

— Чепуха, — твердо сказала Венеция. — Ты одна из самых прелестных женщин из всех, кого я знаю. Кроме того, если у него есть хоть капля соображения, он должен знать, что лучше всего судить о леди по ее отношению к другим дамам. И когда он увидит тебя в простой шляпке, которая вышла из моды два года назад, он сразу же решит, что я — эгоистичная корова, которая сама вырядилась, как рождественская елка, а тебя заставляет ходит в лохмотьях.

Если Венеция хотела, чтобы Хелена поверила, будто она заинтересовалась герцогом, ей не следовало на протяжении четырех лет, после того как она овдовела во второй раз, методично отвергать все предложения, которые ей делали. Собственно, Хелена пребывала в убеждении, что Венеция скорее переплывет Ла-Манш, чем снова выйдет замуж.

Но Хелена готова была подыграть сестре, как она подыгрывала ей с того момента, как Венеция неожиданно объявилась в Хантингтоне.

— Ладно, но только ради тебя и только потому, что ты стареешь и скоро джентльмены будут забредать к тебе, только перепутав твою дверь с дверью их бабушек.

Венеция рассмеялась, сделавшись поразительно красивой.

— Двадцать девять лет — еще не старость. Но ты права. Возможно, у меня не будет другого шанса стать герцогиней, если упущу этот. Так что тебе лучше купить себе новую шляпку.

— Оставляю выбор шляпки на твое усмотрение.

Венеция обняла сестру за плечи.

— Как было бы чудесно, если бы ты встретила в этом сезоне идеального мужчину и приняла его предложение. Мы могли бы устроить двойную свадьбу.

«Я уже встретила идеального мужчину и не выйду ни за кого другого», — мысленно отозвалась Хелена и улыбнулась.

— Да, действительно.

Глава 2

Она одевалась — застегивая сорочку, натягивая чулки, влезая в нижние юбки. Ее движения были неторопливыми, как у танцовщицы. Она сидела спиной к нему, но зеркало на туалетном столике позволяло видеть все остальное. Он оставался в постели, подперев голову ладонью и наблюдая за покачиванием ее темных распущенных волос.

Снаружи прилежно стучал по дереву дятел. Внутри сгустилась мгла. Солнце садилось, и медные отблески его лучей, игравшие на потолке, потускнели. В полумраке ее красота казалась менее отчетливой — как на картине импрессионистов, состоящей из разноцветных мазков и теней — и он мог смотреть на нее, не испытывая нелепой потребности заслонить глаза ладонью от ее сияния.

Протянув руку, он поймал прядь ее волос, намотал на пальцы и притянул к себе.

Она подчинилась, присев на край постели и обняв его за плечи.

— Неужели тебе недостаточно? — спросила она, усмехнувшись.

— Нет.

— Увы, сэр, на сегодня все. Мне нужно позвать горничную. А почему ты не встаешь?

Он погладил ее руку.

— Еще поваляюсь немного. Не поможешь скоротать время?

Она рассмеялась и выскользнула из его хватки.

— Позже. После бала, возможно.

Дятел застучал еще громче.

Кристиан резко сел на постели. Огонь в камине погас, только тлеющие угли разгоняли мрак, притаившийся в углах. В комнате никого не было. Этим утром ему предстояло читать лекцию в Гарварде, и кто-то стучал в дверь.

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась, впустив Паркса, его камердинера.

— Доброе утро, ваша светлость.

— И тебе тоже, — отозвался Кристиан, откинув одеяло и выбравшись из постели.

Сон, которого он никогда прежде не видел, казался таким реальным. Кристиан мог описать муслиновые занавески на окнах, узор на восточном ковре, на котором она стояла, ощущение ее волос в его пальцах.

Но не достоверность деталей ввела его в заблуждение — после некоторых более сладострастных снов он мог изобразить ее с анатомической точностью. Скорее ощущение взаимной привязанности, непринужденности и нежности.

— Сэр, — сказал Паркс. — Вода остывает. Принести погорячей?

Интересно, сколько он простоял перед умывальником, грезя наяву, как мелкий воришка, мечтающий о подвалах Банка Англии?

Прошло еще пять лет, с тех пор как он видел миссис Истербрук у входа в Британский музей естественной истории. Порой Кристиан искренне верил, что перерос свою юношескую влюбленность. В один из таких дней он пообещал мачехе, что после лекций в Гарварде и Принстоне проведет в Лондоне весь сезон, чтобы исполнить свой долг и найти жену.

Наверняка миссис Истербрук, у которой имелась незамужняя сестра, будет в Лондоне. Как дуэнья последней она будет посещать те же светские события, что и он. Их могут представить друг другу. Может даже сложиться ситуация, когда ему придется разговаривать с ней — хотя бы из вежливости.

— Ваша светлость? — снова окликнул его Паркс.

Кристиан отошел от умывальника.

— Делай, как считаешь нужным.

— Она выглядит потрясающе, правда? — сказала Венеция, обращаясь к Милли.

По случаю лекции герцога Хелена облачилась в платье для прогулок из бархата насыщенного зеленого цвета. Бриджет, горничная Милли, суетилась вокруг нее, расправляя складки на ее юбке.

— Просто видение, — с готовностью согласилась Милли. — Мне всегда нравилось, как зеленое сочетается с рыжими волосами.

Венеция повернулась к ней.

— И ты тоже прекрасно выглядишь. — Горчичный цвет платья, сложный для большинства женщин, очень шел Милли, придавая ей свежий вид. — Герцог решит, что я преданная сестра и золовка и заслуживаю доверия. А затем предложит мне заведовать его личным музеем.

Хелена покачала головой.

— Как всегда, окаменелости на первом месте.

Венеция усмехнулась.

— Как всегда.

Она была настроена более оптимистично, чем нужно. Но на прошлой неделе они хорошо провели время, путешествуя по Коннектикуту и посетив живописные острова у побережья Массачусетса. Хелена казалась более похожей на себя, чем все последнее время. И Венеция надеялась, что к окончанию путешествия она полностью осознает всю опрометчивость своих поступков.

Хелена никогда не была легкомысленной и бездумной. Наоборот, в обычном состоянии она отличалась редкой проницательностью, когда дело касалось человеческого характера.

После их первой встречи с Милли, во время которой последняя не произнесла и десятка слов, Хелена сказала: «Фицу повезло. Она будет ему хорошей женой». Милли подтвердила ее суждение, став женой, о которой брат мог только мечтать.

И, конечно, оставался тот памятный случай, много лет назад, когда Венеция, нетерпеливая в своей влюбленности, вынудила сестру сказать, что та думает о Тони. Хелена неохотно ответила, что ему, кажется, не хватает внутренней силы.

Она оказалась права. Тем более странным выглядело ее собственное поведение, грозившее перечеркнуть все будущее.

Бриджет, удовлетворенная состоянием платья Хелены, повернулась к Милли.

— Что-нибудь еще, мэм?

— Нет, можешь отдохнуть сегодня.

— Спасибо, мэм.

В поездку они взяли только Бриджет. Горничная Венеции, Натти, страдала морской болезнью и осталась дома. Горничная Хелены оставила службу год назад, выйдя замуж, и сестра так и не нашла замены.

Тогда Венеция не придала этому особого значения. Хелена жила либо с ней, либо с Фицем и Милли, и могла воспользоваться услугами их горничных. Но теперь она задалась вопросом: не было ли это упущение преднамеренным? Без горничной, чьи обязанности вращались вокруг хозяйки, Хелена избавлялась от лишней пары глаз, которая могла бы отслеживать ее передвижения.

Неужели Хелена планировала свой роман, устраняя препятствия одно за другим? Это предположение не доставило Венеции радости.

Ладно, не все еще потеряно. Возможно, знакомство с весьма достойным и неженатым джентльменом — как раз тот толчок, который нужен Хелене. И наверняка здесь не обошлось без Провидения. Иначе герцог, неуловимый, как святой Грааль, не появился бы так внезапно на этом перекрестке их жизней.

Венеция потянулась за своими перчатками.

— Я готова предстать перед Лексингтоном. Кто со мной?

Они прибыли на час раньше, но Театр Сандерса, главная аудитория Гарварда, уже был набит людьми. Только в последнем ряду им удалось найти три свободных места рядом.

Милли огляделась по сторонам.

— Боже, посмотрите сколько здесь женщин.

Хелена поправила свою новую, достаточно роскошную шляпку.

— Неудивительно, когда докладчик — молодой и богатый герцог. Похоже, у тебя будут соперницы, Венеция.

— Может, им просто интересно, — беспечно отозвалась Венеция. — При таком количестве богатых наследниц, выходящих замуж за наших нищих лордов, должно быть, им не терпится увидеть англичанина, который не нуждается в деньгах.

— Ты ведь тоже не встречала такого, правда, Милли? — поддразнила золовку Хелена.

— Во всяком случае, не в моем браке, — фыркнула та.

— Твой нищий лорд по крайней мере красив, — заметила Венеция.

— Красивее, чем Аполлон, — согласилась Милли.

Комплимент мужу был произнесен деловитым тоном, без трепета в голосе и тени румянца на щеках.

И все же Венеция не переставала задаваться вопросом, не питает ли Милли тайную любовь к мужу, который женился на ней исключительно ради ее состояния. Он обращался с ней с неизменной любезностью и — в последние годы — с привязанностью. Но Венеция опасалась, что его сердце будет всегда принадлежать женщине, от которой он отказался во имя долга перед семьей.

— Шансы, что тебе так повезет, Венеция, — заявила Хелена, — близки к нулю. Говорят, герцог выглядит как горбун из Нотр-Дам.

— Хм-м-м, — произнесла Венеция, изобразив задумчивость. — Разве бывают молодые, богатые и уродливые герцоги?

А если бывают, это никак не относилось к герцогу Лексингтону, чье появление на сцене вызвало дружный вздох восхищения. Он и вправду был красив — не тонкой, юношеской красотой, которая привлекала Венецию, а резкими угловатыми чертами, глубоко посаженными глазами, прямым носом, высокими скулами и выразительным ртом.

Милли явно одобрила его внешность.

— Он похож на римского сенатора, такой же сдержанный и исполненный достоинства.

— А насколько древний у него род? — поинтересовалась Венеция.

— Очень древний, — отозвалась Милли. — Начиная с де Монфора, сражавшегося на стороне Вильгельма Завоевателя.

Тем временем гарвардский профессор, представлявший докладчика, пустился в пространные речи, повествуя больше о себе, чем о герцоге. Лексингтон, верный своему воспитанию, не проявлял ни скуки, ни раздражения, озирая аудиторию и собравшихся.

Венеция с облегчением отметила, что он достаточно высок для Хелены, чей рост порой отпугивал молодых людей, которые чувствовали себя неловко, если они не возвышались над своими спутницами. Она бросила взгляд на сестру в надежде увидеть в ее глазах искорки интереса. В конце концов, герцог обладал всеми качествами, которые Хелена, по ее словам, ценила в мужчинах. Но лицо Хелены выражало только вежливое внимание.

— Ну как, Венеция? — шепнула Милли. — Ты по-прежнему собираешься сделать его самым везучим герцогом на свете? — поинтересовалась она, напомнив Венеции, что та должна поддерживать видимость своей матримониальной заинтересованности в герцоге.

— Это зависит от размеров его окаменелости, — шепнула в ответ та.

Хелена издала полузадушенный смешок.

Венеция встревожилась. Она продолжала надеяться, что Хелена до сих пор девственница. Не то чтобы этот смешок развеял ее сомнения, но то, что Хелена поняла шутку практически мгновенно, когда некоторым из их незамужних тетушек понадобилась бы целая лекция, наводило на размышления.

Вступительная часть закончилась, и герцог занял трибуну. Он говорил, не напрягая голос, с четкими формулировками, и, в отличие от предыдущего выступающего, не отвлекаясь от темы.

Он оказался блестящим оратором, что, несомненно, должно было понравиться Хелене. Его идеи были спорными — и главная из них сводилась к тому, что движущей силой эволюции является естественный отбор, как предполагал мистер Дарвин, а не более распространенные теории неоламаркизма и ортогенезиса. Тем не менее изложение казалось беспристрастным, словно докладчик всего лишь излагал мысли других, а не свои собственные.

Но в нем чувствовалась харизма, которая держала аудиторию в завороженном молчании и притягивала сильнее, чем простое сложение ораторских данных и приятной внешности. Возможно, этому способствовали его врожденная надменность и властные нотки, звучавшие в голосе, или сочетание древнего титула с очень современными увлечениями.

В конце лекции последовали вопросы аудитории, включавшей, помимо обычной публики, членов научного сообщества Гарварда и представителей прессы.

Венеция потянулась к Хелене, сидевшей по другую сторону от Милли, и вручила ей бумажку.

— Спроси его.

Первая девушка, которая задаст вопрос, наверняка произведет на герцога впечатление.

Хелена посмотрела на вопрос, предложенный Венецией: «Что вы думаете о теистической эволюции, сэр?».

— Почему я? Спроси сама.

Венеция покачала головой.

— Я не хочу, чтобы он считал меня слишком развязной.

Но, не успела она подвигнуть Хелену к дальнейшим действиям, как из публики поднялась молодая американка.

— Ваша милость.

Венеция поморщилась от неправильного обращения к герцогу. Герцогов полагалось именовать «ваша светлость».

— Я с большим интересом прочитала вашу статью в «Харперс мэгэзин», — продолжила американка. — В статье вы кратко ознакомили читателей с вашими взглядами на человеческую красоту как продукт естественного отбора. Вы не могли бы высказаться на эту тему?

— Конечно, — отозвался герцог. — С эволюционной точки зрения, красота — не более чем признак пригодности представителя вида к репродукции. Наша концепция красоты проистекает, в основном, из соблюдения симметрии и пропорций, которые, в свою очередь, указывают на физическое здоровье. Черты, которые мы находим наиболее привлекательными — ясные глаза, крепкие зубы, чистая кожа — свидетельствуют о молодости и отсутствии заболеваний. Мужчина, которого влечет к молодой здоровой женщине, скорее даст потомство, чем тот, кого влекут пожилые и больные. Следовательно, наше представление о красоте, вне всякого сомнения, формируется под влиянием тысяч успешных отборов в прошлом.

— Значит ли это, что, когда вы видите красивую женщину, сэр, вы считаете, что она подходит для репродукции?

Все-таки американки редкостные нахалки.

— Нет, скорее я поражаюсь преклонению перед красотой. Для человека с научным складом ума это само по себе тема для изучения.

— В каком смысле?

— Нам с рождения внушают, что судить о людях следует по их характеру. Тем не менее когда мы сталкиваемся с красотой, все, чему нас учили, вылетает в окно. Красота становится единственным мерилом. Что лишний раз подтверждает правоту мистера Дарвина. Мы все произошли от животных, и существуют определенные инстинкты — например, влечение к красоте — которые первичны и превалируют над качествами, привнесенными цивилизацией. Мы романтизируем красоту, чтобы скрыть свое смущение и оправдать тот факт, что мы по-прежнему восприимчивы к ней, несмотря на все достижения современной эры.

По аудитории пробежал ропот, вызванный столь оригинальной и убежденной точкой зрения.

— Означает ли это, что вы не наслаждаетесь красотой, сэр?

— Я наслаждаюсь красотой, но я наслаждаюсь ею так же, как наслаждаюсь сигарой, понимая, что, хотя она доставляет временное удовольствие, она, в сущности, бессмысленна и может даже принести вред по прошествии времени.

— Это очень циничный взгляд на красоту.

— Возможно, но это все соображения, которых заслуживает красота, — невозмутимо отозвался герцог.

— У тебя может возникнуть чуть больше трудностей, чем ты изначально предполагала, Венеция, — мягко заметила Хелена.

— Этот герцог — настоящий смутьян. — Смутьян, к которому Венеция начала испытывать живой интерес, возможно, чуть больший, чем требовалось к предполагаемому зятю.

Молодой человек, сидевший в публике, вскочил на ноги.

— Сэр, если я вас правильно понял, вы, в сущности, заявили, что красивые женщины не заслуживают доверия.

Венеция раздосадовано поморщилась. Герцог не говорил ничего подобного. Он всего лишь посоветовал соблюдать беспристрастность в отношении красоты. Красивые женщины, как и любые другие, должны оцениваться по параметрам, которые не исчерпываются их физическими качествами. Что в этом неправильного?

— Но красивые женщины действительно ненадежны, — отозвался герцог.

Венеция нахмурилась. Только не эта избитая пошлость. Это так же нелепо и нечестно, как приравнивать красоту к добродетели. Если не хуже.

— Красивой женщине прощают любые проступки, пока ее красота не увяла, и ничего не требуют, кроме как оставаться красивой.

Венеция фыркнула. Если бы!

— Но, сэр, наверняка мы не настолько слепы, — возразил молодой человек.

— В таком случае позвольте мне привести вам один поучительный пример. Конечно, он не может служить доказательством, но, когда не существует непредвзятых и неоспоримых мнений — как, например, в вопросах, касающихся человеческой психики, — приходится довольствоваться тем, что есть. Несколько лет назад, проезжая через Лондон, я зашел в свой клуб. Это было в конце августа, когда высшее общество покидает Лондон, разъезжаясь по своим загородным поместьям. В клубе было пусто, только я и еще один джентльмен. Я знал этого человека, поскольку его однажды показали мне как мужа очень красивой женщины. Он упомянул свою жену, добавив, что другой мужчина, связавший с ней судьбу, не может не превратиться в его подобие. Разговор был достаточно неприятным и показался мне бессмысленным, пока спустя несколько дней я не прочитал в газетах некролог. Я навел справки и узнал, что он не только обанкротился, но и задолжал весьма крупные суммы ювелирам. Обстоятельства его смерти были таковы, что чуть было не вызвали расследование.

В голове Венеции что-то звякнуло. Эта женщина, которую герцог явно обвиняет в смерти мужа… Неужели он говорит о ней?

— Не прошло и года, как его вдова снова вышла замуж за очень богатого мужчину намного старше нее. Ходили слухи, что она завела роман с его лучшим другом. А когда он лежал на смертном одре, она даже не сочла нужным ухаживать за ним. Он умер в одиночестве.

Венеция замерла, затаив дыхание. Он действительно говорил о ней, но чудовищно исказил факты. Ей хотелось заткнуть уши, но она не могла пошевелиться. Она не могла даже моргнуть, уставившись на него невидящим взглядом статуи.

Суждение о ее втором браке задевало, но не слишком — она сама помогала распространять эти слухи. Но то, что он сказал о Тони — собственными словами Тони, никак не меньше — намекнув, что Тони не покончил бы с собой, если бы не она…

— Как видите, красота может быть на редкость бессердечной.

Его речь, казалось, замедлилась. Каждый проклятый слог надолго повисал в воздухе, пронизанном мириадами пылинок, сверкавших в лучах прожекторов, направленных на сцену.

— Если вы думаете, что она подверглась осуждению, — безжалостно продолжил герцог, — то напрасно. Ее охотно принимают в обществе и заваливают брачными предложениями. Ее прошлое благополучно забыто и, похоже, никого не интересует. Так что могу только повторить. Мы слепы, когда дело касается красивых женщин.

Последовали другие вопросы, но Венеция не слышала их. Как и ответов герцога, не считая его голоса, невозмутимого, четкого и неотвратимого.

Она не заметила, как лекция закончилась. Герцог покинул аудиторию, и публика начала расходиться. Помещение было пустым и темным, когда она поднялась со своего места, вежливо убрав руку сестры со своего локтя, и двинулась к выходу с высоко поднятой головой.

— Я все еще не могу поверить, что это случилось на самом деле, — сказала Милли, вручив Венеции очередную чашку горячего чая. Венеция понятия не имела, выпила она предыдущую чашку, или чай остыл, и его убрали.

Хелена нервно расхаживала по комнате, отбрасывая на стены длинную узкую тень.

— В этой истории полно лжи. Наверняка здесь не обошлось без семейки Истербруков. Вот уж отъявленные лгуны. Мистер Таунсенд тоже приложил руку. Да и ты, Венеция, внесла свою лепту, покрывая грехи этой парочки.

Это был справедливый упрек. Венеция приложила немало усилий, чтобы скрыть правду. Люди лгут по разными причинам. Порой, чтобы защитить близких, порой, чтобы соблюсти приличия. А иногда во имя собственной гордости, чтобы жить дальше с поднятой головой, даже если тебе хочется забиться в угол.

— Герцог, скорее всего, введен в заблуждение, — продолжила Хелена. — Но он говорил с такой возмутительной уверенностью, пересказывая эти сплетни, что можно было подумать, что он почерпнул их из Британской энциклопедии. Это непростительно. Нам остается только благодарить судьбу, что, хотя американцы и наслышаны о принце Уэльском и герцоге Мальборо, они не подозревают о существовании Венеции и не догадываются, кого он имел в виду.

— Спасибо Господу за его малые милости, — промолвила Милли.

Хелена остановилась перед стулом Венеции и присела, так что ее глаза оказались на уровне глаз сестры.

— Отомсти ему. Заставь его влюбиться в тебя, а потом дай ему от ворот поворот.

В голове Венеции кружили мысли, мрачные и назойливые, как стая воронов, обитавших в Тауэре. Но сейчас, когда она смотрела в глаза сестры, полные холодной решимости, прошлое отступило вместе с мыслями о Лексингтоне.

Хелена. Хелена была известна своей способностью принимать решения с почти пугающей беспринципностью.

Если она действительно решила, что Эндрю Мартин стоит усилий, ее ничто не остановит. Мост будет перейден и сожжен. Она не изменит своего решения, сколько бы они ни старались повлиять на нее.

Венеция могла только радоваться, что ее мозг оцепенел и не способен ощутить всю глубину ее отчаяния.

Пока.

Глава 3

Когда Венеции было десять лет, недалеко от дома, где она жила в детстве, с рельсов сошел поезд.

Ее отец руководил спасением пассажиров, пострадавших от крушения. Венеции и остальным детям запретили приближаться к месту катастрофы, опасаясь, что это будет для них слишком сильным потрясением. Но им позволили помогать пассажирам, особенно детям, которые пострадали незначительно.

Там был мальчик примерно ее возраста, у него не было видимых повреждений. Когда перед ним поставили тарелку с бутербродами, он их съел. Когда появилась чашка с чаем, он ее выпил. Когда ему задали вопросы, он дал на них достаточно разумные ответы. Тем не менее спустя некоторое время стало очевидно, что его сознание отсутствует, до сих пор находясь в гуще событий, связанных с крушением поезда.

В дни, последовавшие за лекцией герцога Лексингтона, сознание Венеции пребывало в таком же состоянии. По ее настоянию, они отправились в Монреаль, как и планировали. Не обращая внимания на холод, — собственно, она его даже не чувствовала — она посетила базилику Нотр-Дам, с улыбкой взирала на нарядные толпы, заполнявшие Бонсекур в рыночные дни, восхищалась видами города, открывавшимися с вершины Мон-Руаяль.

И все это время она заново переживала обвинения герцога Лексингтона. А также ужасные дни, последовавшие за смертью Тони. Дольше, чем ей казалось возможным, она ощущала себя не более чем посторонней в собственном мозгу, наблюдая за текущими событиями, словно они происходили с незнакомкой, находящейся на другом конце земли, и дивясь собственной отрешенности.

Первую трещину этот защитный кокон дал за три дня до их отъезда в Нью-Йорк. Венеция проснулась посреди ночи с оглушительно бьющимся сердцем и потребностью что-нибудь сокрушить. Желательно все.

К тому времени, когда Хелена и Милли проснулись, она уже оделась, упаковала свои вещи и распорядилась отнести сумку в нанятую карету. Если она дошла до того, что готова вопить и крушить вещи, лучше ее родным этого не видеть.

— Я решила поехать вперед и подготовить все к вашему прибытию, — объявила она.

Хелена и Милли переглянулись. В современную эпоху все, что требуется для путешествий, это приличный путеводитель и доступ к телеграфу. Не было никакой нужды посылать вперед курьера, тем более что они уже позаботились о том, чтобы зарезервировать места в одном из лучших отелей Нью-Йорка.

— Мы могли бы… — начала Хелена.

— Нет! — Венеция поморщилась, раздосадованная собственной резкостью, и сделала глубокий вздох. — Я предпочла бы поехать одна.

— Ты уверена? — с сомнением в голосе спросила Милли.

— Вполне. И не надо расстраиваться. Через два дня мы снова увидимся.

Но они выглядели расстроенными, удивленными и встревоженными. Им хотелось быть рядом с ней и оберегать ее от опасностей. Венеция вздохнула. К сожалению, есть вещи, против которых сестринская любовь бессильна. Некоторые раны лучше зализывать в одиночестве, подальше от чужих глаз.

— Мне лучше поспешить, — сказала она. — Иначе я опоздаю на поезд.

Когда-то Венеции казалось, что она примирилась с воспоминаниями о Тони. Она обманывала себя. Это был не мир, а всего лишь хрупкое перемирие между ним, навеки умолкшим, и ею, старательно избегающей этой темы.

А теперь даже перемирие нарушено. Сидя в мчавшемся на юг поезде, Венеция смотрела на скованный морозом пейзаж, а в голове ее звучал растерянный голос, повторявший один и тот же вопрос: «Зачем ты сказал это Лексингтону, Тони, зачем?».

Дурацкий вопрос. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь поверил, будто это она виновата в его смерти.

Венеция не понимала, почему это явилось для нее таким горьким открытием. Возможно, со временем она позволила бы себе романтизировать прошлое, чтобы поверить, что ее брак был не таким уж мучительным, что она была не более несчастна, чем любая другая женщина, и что Тони не был во всех отношениях низким и мелочным.

Видимо, это был его способ напомнить из могилы о ее страданиях, разочаровании и позоре.

О правде.

Когда Венеция сошла с поезда на Центральном вокзале, голова раскалывалась от боли. Венеция чуть не прошла мимо таблички, которую держал в руках шофер леди Тремейн, ее хорошей знакомой по Лондону. Леди Тремейн с мужем и двумя юными дочерьми отбыла в Англию, предоставив в ее распоряжение свой автомобиль.

Шофер, представившийся как Барнс, проводил Венецию к новомодному экипажу, припаркованному перед вокзалом. Не считая отсутствия запряженных лошадей, автомобиль выглядел в точности как открытая коляска: с высоким водительским сиденьем впереди и даже кожаным верхом, сложенным сзади.

— Леди Тремейн оставила вам шляпы для поездок, миссис Истербрук. — Барнс указал на стопку шляпных коробок на заднем сиденье.

— Как предусмотрительно с ее стороны, — промолвила Венеция.

В шляпах с вуалью обычно использовались кружева не столько скрывавшие лицо, сколько привлекавшие к нему внимание. В шляпах леди Тремейн не было ничего фривольного. Не то чтобы они были уродливыми, но их вуаль была плотной, состоящей из двух слоев тюля, обернутых вокруг широких полей.

— В городе скорость ограничена, — сообщил Барнс, надевая водительские очки, — но в сельской местности шляпа может пригодиться, мэм.

Венеция сняла свою шляпку и надела предназначенную для автомобиля. Ощущение было такое, словно ее окунули в туман — не в лондонский гороховый суп, а в стлавшуюся по земле белесую пелену, которую она наблюдала, прогуливаясь ранним утром в деревне.

Суматоха перед Центральным вокзалом улеглась. Барнс завел двигатель, забрался на водительское сиденье и нажал на газ. Улицы Манхэттена, проплывавшие за полупрозрачным коконом, скрывавшим лицо Венеции, казались подернутыми призрачной дымкой, с приглушенными красками, нечеткими контурами зданий и смазанными фигурками прохожих, как на картинах современных художников.

Ах, если бы она могла ехать так вечно, отстраненная от реальности и защищенная от жизненных невзгод и потрясений.

Они проехали примерно милю, прежде чем автомобиль остановился.

— Вот ваш отель, миссис Истербрук, со всеми его семнадцатью этажами, — гордо сказал Барнс. — Грандиозное сооружение, правда? Да еще электричество и телефон в каждой комнате.

Здание действительно было очень высоким. На его фоне соседние строения казались карликами.

— Весьма впечат…

Венеция замерла, уставившись на мужчину, шагавшего по улице по направлению к ней. Высокий, надменный и безупречно одетый, это был никто иной, как герцог Лексингтон. Он бросил беглый взгляд на автомобиль и скрылся в отеле.

В ее отеле! Что он там делает?

Ей сразу захотелось бежать. Она может поселиться в другом месте — ей не нужны семнадцать этажей и телефонная трубка в каждой комнате. Не для того она сбежала в Нью-Йорк, чтобы оказаться под одной крышей со своей Немезидой.

Но гордость и, возможно, дух противоречия не позволили Венеции приказать Барнсу ехать в другой отель. Она расправила плечи.

— Весьма впечатляюще. Уверена, мне здесь понравится.

Если кто-нибудь должен бежать в противоположном направлении, то это он, а не она. Она ни на кого не клеветала. Не занималась распространением гнусных сплетен. И не болтала, что придет в голову, не думая о последствиях.

Швейцар помог ей выбраться из машины, носильщик подхватил багаж. Отклонив предложение Барнса заказать ей комнату, Венеция расплатилась с ним и вошла внутрь.

Она уже пересекла мраморный холл отеля, когда сообразила, что ее лицо все еще скрыто под вуалью. Несмотря на приглушенное освещение, она была далека от слепоты и добралась до стойки без происшествий.

Портье моргнул, озадаченный ее внешним видом.

— Доброе утро, мэм. Чем могу быть полезен?

Прежде чем она успела ответить, второй клерк, стоявший у стойки чуть дальше, приветствовал другого постояльца.

— Добрый день, ваша светлость.

Венеция замерла.

— Вы заказали мне билет? — раздался прохладный голос Лексингтона.

— Конечно, сэр. Мы забронировали для вас каюту класса люкс на «Родезии». Там только две такие каюты, и можете быть уверены, что вы будете обеспечены максимальным комфортом, уединением и роскошью во время плавания.

— Когда отплытие?

— Завтра утром в десять, сэр.

— Отлично, — сказал Лексингтон.

— Чем могу быть полезен, мэм? — снова спросил портье.

Если она не собирается развернуться и уйти, ей придется что-нибудь сказать и назвать свое имя. Венеция откашлялась… и заговорила по-немецки.

— Ich hätte gerne Ihre besten Zimmer.

Похоже, она все-таки спасается бегством. Венеция сжала кулаки, подавив вспышку гнева.

— Прошу прощения, мэм?

Она стиснула зубы и повторила.

Портье явно растерялся. Лексингтон пришел ему на помощь.

— Леди хотела бы снять лучшие комнаты, — сказал он, даже не повернув головы в их сторону.

— Ах да, конечно. Ваше имя, мэм?

Венеция судорожно сглотнула и ответила наугад.

— Баронесса Шедлиц-Гарденберг.

— На какой срок вы хотели бы задержаться у нас, мэм?

Венеция показала два пальца. Портье сделал отметку в своем журнале и дал ей расписаться. Ей пришлось воспользоваться своим новым именем.

— Ваш ключ, баронесса. И прогулочная карта Центрального парка, который находится сразу же за порогом. Мы надеемся, что вы получите удовольствие от пребывания в нашем отеле.

Служащий отеля проводил ее к лифту, который тут же прибыл. Металлическая кабина с мелодичным звоном скользнула на место, и дверь открылась.

— Добрый день, мэм, — приветствовал ее очередной служащий. — Добрый день, ваша светлость.

Опять он. Венеция осторожно повернула голову. Лексингтон стоял сбоку от нее и чуть позади, ожидая, пока она войдет в лифт. «Двигайся, — приказала она себе. — Двигайся».

Каким-то образом ноги внесли ее в лифт. Лексингтон шагнул следом. Он бросил взгляд в ее сторону, но не поздоровался, переключив внимание на полированные панели, украшавшие кабину изнутри.

— Какой этаж, мэм? — спросил служащий.

— Fünfzehnter Stock, — отозвалась Венеция.

— Прошу прощения, мэм?

— Леди желает подняться на пятнадцатый этаж, — сказал герцог.

— О, спасибо, сэр.

Лифт двигался медленно, почти лениво. Закутанная в вуаль Венеция начала задыхаться, однако не осмеливалась дышать более энергично из страха выдать свое волнение.

В отличие от нее, герцог держался непринужденно. Его губы не были сжаты, поза, хоть и прямая, не казалась напряженной, руки спокойно лежали на набалдашнике трости.

Гнев Венеции вспыхнул с новой силой. У нее шумело в ушах, кончики пальцев зудели, взывая к насилию.

Как он посмел? Как он посмел воспользоваться ею, чтобы проиллюстрировать свою нелепую женоненавистническую теорию? Как он посмел нарушить ее душевный покой, обретенный с таким трудом? И как он смеет буквально сочиться таким невозмутимым самодовольством и таким невыносимым удовлетворением собственной жизнью?

Когда лифт остановился на пятнадцатом этаже, она выскочила наружу.

— Gnädige Frau.[5]

Ей понадобилась секунда, чтобы узнать его голос, говоривший по-немецки.

Венеция ускорила шаг. Она не хотела слышать его голос. Она не хотела терпеть его присутствие и дальше. Она хотела только одного: чтобы в своей следующей экспедиции он свалился в яму с гадюками и до конца своей жизни страдал от мучительных последствий их злобы.

— Ваша карта, мадам, — сказал он по-прежнему по-немецки. — Вы оставили ее в лифте.

— Она мне больше не нужна, — не оборачиваясь, бросила она на том же языке. — Оставьте ее себе.

Войдя в свой номер, Кристиан бросил карту баронессы на консольный столик у двери и проследовал дальше в свои роскошные апартаменты. Стянув на ходу пальто, он уронил его на спинку кресла и уселся в кресло напротив.

Спустя десять дней после той памятной лекции он все еще пребывал в изумлении от собственного поведения. Что за дьявол в него вселился? Как человек, страдающий хроническим заболеванием, он научился с ним жить. Общался с людьми, занимался делами. И никогда не говорил о своем недуге.

Пока не разразился длинной речью в аудитории, полной незнакомцев.

Кристиан предпочел бы не вспоминать о своей чудовищной ошибке, но продолжал возвращаться к ней в мыслях, испытывая извращенное удовольствие от сознания, что наконец-то признал свою одержимость миссис Истербрук, пусть даже таким странным способом, и сгорая от стыда за свою несдержанность.

Пожалуй, он совершил стратегическую ошибку, избегая лондонских сезонов из-за опасения столкнуться с предметом своей страсти. Держась в стороне от светской жизни, он лишил себя общества молодых леди. Кто знает? Возможно, он нашел бы среди них кого-нибудь, кто занял бы его мысли, вытеснив оттуда миссис Истербрук.

Раздался стук в дверь. Кристиан открыл ее сам — своего камердинера он отпустил в двухнедельный отпуск навестить брата, эмигрировавшего в Нью-Йорк. На пороге стоял юный портье. Поклонившись, он вручил Кристиану записку от миссис Уинтроп, которая также проживала в отеле и последние три дня вешалась ему на шею.

Кристиан отчаянно нуждался в отвлечении, но он придерживался определенных стандартов в своих интрижках. К сожалению, миссис Уинтроп была не только на редкость тщеславна, но и на редкость глупа. К тому же, судя по последнему приглашению, она не понимала намеков.

— Пошлите миссис Уинтроп цветы с моими сожалениями, — сказал он портье.

— Слушаюсь, сэр.

Взгляд Кристиана упал на карту Центрального парка, лежавшую на консольном столике.

— И верните карту баронессе Шедлиц-Гарденберг.

Портье снова поклонился и отбыл.

Кристиан вышел на балкон своего номера и посмотрел вниз, вдыхая холодный воздух. С такой высоты пешеходы внизу казались крохотными, как марионетки, семенившие по тротуару.

Из отеля вышла женщина. Судя по нелепой шляпе, это была баронесса Шедлиц-Гарденберг. В остальном она выглядела вполне приемлемо, с женственными формами, предназначенными для воспроизводства себе подобных. Кристиан, будучи продуктом эволюции, несколько отвлекся от своих тягостных раздумий, представляя наслаждения, которые сулила ее фигура, хоть и не собирался зачинать с ней детей.

В тесном пространстве лифта она была только тем и занята, что разглядывала его с ног до головы.

Кристиан не мог пожаловаться на недостаток известности дома или за границей. Но интерес баронессы был на удивление пристальным, особенно с учетом того факта, что она ни разу не посмотрела на него прямо.

Впрочем, сейчас она восполнила этот пробел. Находясь шестнадцатью этажами ниже, она обернулась и посмотрела вверх, безошибочно найдя его взглядом, который он почувствовал даже через слои тюля, скрывавшие ее лицо. А затем пересекла улицу и исчезла под сенью Центрального парка.

Венеция смутно видела деревья, пруды и мостики, юношей и девушек, проносившихся мимо нее на велосипедах. В зверинцах лаяли морские львы, дети упрашивали родителей посмотреть белых медведей, где-то плакала скрипка, выводя мелодию «Медитации» из «Таис»[6], но Венеция не слышала ничего, кроме неотвратимого голоса герцога.

«Леди хотела бы снять лучшие комнаты».

«Леди желает подняться на пятнадцатый этаж».

«Ваша карта, мадам».

Он не имеет права выглядеть таким любезным и предупредительным. Он, который судит о ней, словно ему известны все ее секреты. Когда ему не известно ничего. Вообще.

И все же ей было стыдно, что муж презирал ее так сильно. Она могла бы жить и дальше в блаженном неведении, если бы у герцога хватило порядочности сохранить в тайне частный разговор. Но он решил иначе, и его откровения будут преследовать ее вечно.

Ей хотелось — нет, было необходимо — сделать что-нибудь, что сбило бы с него спесь, свергнув с удобного пьедестала, куда он себя вознес. Что-нибудь такое, что имело бы последствия. Он опорочил ее честное имя и должен заплатить за это.

Но что она может сделать? Она не может привлечь его к суду за клевету, поскольку он не упоминал ее имя. Она не знает его грязных секретов, чтобы в отместку распространять сплетни о нем. И даже если бы она предупредила каждую женщину моложе шестидесяти пяти лет о его невыносимом характере, его титул и богатство гарантировали, что он может жениться, на ком пожелает.

К тому времени, когда Венеция вернулась в отель, уставшая, с головной болью, уже стемнело. В лифте было пусто, не считая лифтера, но герцог незримо присутствовал там, терзая ее своей неуязвимостью.

Она почувствовала запах лилий, как только открыла дверь. На столе в гостиной возвышалась ваза с огромным букетом, которого раньше не было. Белые лилии и оранжевые гладиолусы с вызывающе высокими стеблями устремлялись к потолку, поблескивая глянцевыми лепестками в электрическом свете.

Родные никогда не присылали ей лилии, букетик которых она несла, шагая по церковному проходу, чтобы обвенчаться с Тони. Венеция вытащила карточку из листьев папоротника, окружавших цветы.

«Герцог Лексингтон сожалеет о своем отъезде из Нью-Йорка и надеется, что будет иметь удовольствие составить вам компанию в другой раз, мадам».

Какой наглец! Экстравагантный букет был ничем иным, как заявлением, что, если они встретятся снова, он хотел бы, чтобы она ждала его в постели, заранее раздевшись. Итак, он презирает душу Венеции Истербрук, но ничего не имеет против ее тела, когда не знает, кому оно принадлежит.

Венеция разорвала карточку напополам. Затем на четыре части. И продолжала рвать, задыхаясь от бессилия.

Внезапно в ее мозгу прозвучали слова Хелены: «Отомсти ему, Венеция. Заставь его влюбиться в тебя, а потом дай от ворот поворот».

Почему бы нет?

Впрочем, чем это будет для него? Обычной интрижкой, которая не сложилась. Ну, помучается несколько дней… или несколько месяцев, если ей повезет. Тогда как она проведет остаток жизни, подавленная его откровениями.

Сняв трубку телефона, Венеция позвонила консьержу и заказала каюту на «Родезии», как можно ближе к каютам класса люкс. Затем села за стол и написала Хелене и Милли записку, объясняющую ее внезапный отъезд.

И только запечатав письмо, она задумалась о тактике соблазнения. Как пробить брешь в его обороне, если он питает в отношении нее такие укоренившиеся предубеждения? Если ему достаточно одного взгляда на ее лицо, ее главное достоинство в таких делах, чтобы повернуться к ней спиной?

Не важно. Придется что-нибудь придумать, только и всего. Там, где есть желание, найдется и способ. А Венеция всеми фибрами своей души желала, чтобы герцог Лексингтон пожалел о том дне, когда он вонзил нож в ее спину.

Глава 4

Кристиан стоял у поручней, наблюдая за кипучей деятельностью внизу.

К пристани подъезжали кареты и тяжелые повозки, продвигаясь на удивление быстро в окружающем столпотворении. Повсюду сновали мускулистые грузчики, тащившие чемоданы, ящики и другую поклажу, предназначенную для отправки или прибывшую в порт. Гудели буксиры, готовясь развернуть огромный океанский лайнер и вывести его в открытое море.

По трапу поднималась пассажиры: смешливые девушки, никогда не переправлявшиеся даже через пруд; скучающие бизнесмены, совершающие свое третье плавание за год; взволнованные дети, указывающие на клубы дыма из труб корабля; иммигранты, в основном ирландцы, отправляющиеся в короткий отпуск на бывшую родину.

Кристиан коротал время до отплытия, строя предположения насчет своих спутников. Мужчина в шляпе, слишком шикарной для его одежды, был скорее всего мошенником, планирующим «собрать средства» с попутчиков — для «исключительно выгодного дела, которое подворачивается раз в жизни». Компаньонка состоятельной пассажирки, скромно одетая и притворно робкая, с интересом посматривала на пассажиров первого класса. В ее планы явно не входило оставаться компаньонкой вечно — и даже сколько-нибудь долго. За плотным вспотевшим мужчиной тащился подросток, сверливший спину отца презрительным взглядом. У него был такой вид, словно он готов отказаться от своего непрезентабельного родителя и сочинить себе совсем других предков.

Поток мыслей прервался при виде баронессы Шедлиц-Гарденберг, которая поднималась по трапу вместе с другими пассажирами. Кристиан узнал ее шляпу, напоминавшую головной убор пасечника, но более элегантную и нарядную. Накануне вуаль была серой. Сегодня она была голубой, в тон ее голубому дорожному платью.

Вряд ли женщина станет надевать дорожное платье, чтобы преодолеть две с половиной мили между отелем «Шери Нидерланд» и пристанью на реке Гудзон в конце Сорок второй улицы, куда причалила «Родезия». Но Кристиан давно отказался от попыток применять логику к женской моде, вспышкам раздражения и непостоянству.

Как он заметил, преданность женщины моде часто соответствовала степени ее глупости. Кристиан научился не обращать внимания на дам с чучелами попугаев на шляпках и не рассчитывал на приличную еду в домах, хозяйки которых славились своей коллекцией бальных платьев.

Баронесса, определенно, придавала моде большое значение. И отличалась беспокойным характером. Необычный зонтик с узором из голубых восьмиугольников, который она держала в руке, постоянно вращался. Но она не производила впечатление глупой.

Она подняла глаза. Кристиан не мог утверждать, что она смотрит прямо на него. Но, что бы она ни увидела, она запнулась на ходу. Ее зонтик перестал вращаться, и кисточки, украшавшие оборку, по инерции качнулись вперед и назад.

Но только на секунду. Она двинулась дальше по трапу, и ее зонтик продолжил свое гипнотизирующее вращение.

Кристиан наблюдал за ней, пока она не скрылась в коридоре, где располагались каюты первого класса.

Может, она — то самое отвлечение, в котором он так отчаянно нуждается?

Перед самым отплытием обычно воцарялась тишина, и становилось достаточно тихо, чтобы команды, отдаваемые с мостика, разносились по всему кораблю. Венеция стояла у поручня, глядя на отдаляющийся причал. Внизу, на главной палубе толпились люди, бешено маша родным и близким, которые оставались позади. Толпа, собравшаяся на пристани, махала в ответ столь же яростно и усердно.

Горло Венеции сжалось. Она не могла припомнить, когда в последний раз испытывала такие необузданные и неуправляемые эмоции.

Точнее, когда она осмеливалась их испытывать.

— Добрый день, баронесса.

Венеция вздрогнула. В нескольких шагах от нее, положив руку на поручень, стоял герцог Лексингтон, одетый с элегантной небрежностью в серый твидовый костюм и мягкую фетровую шляпу, побывавшие с ним, наверное, не в одной экспедиции. Он смотрел на береговую линию Нью-Йорка, с причалами, подъемными кранами, складами и не проявлял к ней никакого интереса.

От него веяло холодом, как от айсберга.

— Мы знакомы, сэр? — Лексингтон заговорил по-немецки, и Венеция ответила ему на том же языке, с удивлением отметив, как спокойно звучит ее голос.

Он повернулся к ней.

— Пока нет, баронесса. Но я хотел бы познакомиться с вами.

В лифте отеля они находились в большей близости. Но если вчерашняя близость только разозлила Венецию, то сегодня у нее было такое ощущение, словно она балансирует на проволоке над Ниагарским водопадом.

Готова ли она вступить в игру?

— Зачем это вам, ваша светлость? — Нет смысла притворяться, что ей неизвестен его титул. Персонал отеля не делал из этого секрета, обращаясь к нему в ее присутствии.

— Вы отличаетесь от других.

«От алчной шлюхи, которую вы представили как оскорбление порядочности», — мелькнуло в голове Венеции.

Она подавила раздражение.

— Вы ищете любовницу?

Узнай правила, прежде чем садиться играть, как не раз говорил ей мистер Истербрук.

— А вы бы согласились? — поинтересовался Лексингтон обыденным тоном, словно речь шла о приглашении на танец.

Что ж, после цветов ей не следует удивляться. Тем не менее щеки Венеции загорелись. Слава Богу, на ней вуаль, иначе не удалось бы скрыть свое отвращение.

— А если я скажу нет?

— Тогда я не буду навязывать вам свое общество.

Всю свою жизнь Венеция имела дело с мужчинами, жаждавшими ее милостей. Она могла распознать фальшивое безразличие с расстояния полумили. Но в его спокойной позе не чувствовалось притворства. Если она отвергнет его ухаживание, он просто переключит свое внимание на кого-нибудь другого и даже не вспомнит о ней.

— А что, если я не уверена?

— Тогда я попытаюсь убедить вас.

Несмотря на бодрящий ветер, налетавший с реки, ей стало душно под вуалью. Хотя, возможно, дело было не в вуали, а в его словах. В его присутствии.

— Каким образом?

Уголки его губ приподнялись. Он явно забавлялся.

— Желаете, чтобы я продемонстрировал?

Венеция уже могла оценить его острый ум, редкую выдержку и способность уничтожить человека несколькими словами. Но сейчас, стоя рядом с его сильной худощавой фигурой, слушая его голос, в котором звучали игривые нотки, и глядя на его длинные пальцы, рассеяно поглаживающие поручень, она остро ощутила исходившую от него чувственность.

Это уже слишком! Она не желает иметь с ним ничего общего. Никогда. Даже если бы он был последним мужчиной на свете.

— Нет, — запальчиво произнесла она. — Не желаю. И была бы признательна, если бы никогда больше не увидела вас.

Если ее внезапный отказ поразил Лексингтона, это никак не отразилось на его лице. Он слегка поклонился.

— В таком случае, мадам, желаю вам приятного путешествия.

Бриджет, горничная Милли, вернулась от стойки портье с сообщением, что миссис Истербрук еще не зарегистрировалась.

— Может, она отправилась в другой отель? — предположила Милли.

Хелена ощутила беспокойство.

— Но шофер леди Тремейн сказал, что отвез ее сюда.

— Я поговорю с портье, — сказала Милли.

Она подошла к стойке и обратилась к портье. Тот снова сверился с журналом регистрации постояльцев.

— Извините, мэм, но у нас нет гостей с таким именем.

— А как насчет леди по имени Фицхью или Таунсенд?

Хелена не могла представить, чтобы Венеция воспользовалась именем Тони. На визитных карточках она предпочитала указывать просто «миссис Артур Истербрук».

Портье поднял на них извиняющийся взгляд.

— Их тоже нет.

— Может, кто-нибудь видел красивую женщину, которая приехала одна? — поинтересовалась Хелена.

— Боюсь, что нет, мэм.

— Что ж, — сказала Милли. — У вас есть номер, зарезервированный для миссис Фицхью? Я приехала на день раньше. Надеюсь, это не очень сложно?

— Конечно, нет, мэм, никаких сложностей. Кстати, у нас есть записка для вас и мисс Фицхью.

Почерк на конверте принадлежал Венеции. Слава Богу! Они вскрыли конверт, как только оказались в своем номере.

«Дорогие Милли и Хелена!

Я решила отплыть домой немного раньше, чем собиралась. Не беспокойтесь обо мне. Я вполне здорова и почти успокоилась.

До встречи в Лондоне.

Ваша В.»

Хелена прикусила нижнюю губу. Если бы не она, Венеция никогда бы не пошла на его лекцию.

Прежде чем решиться на связь с Эндрю, Хелена просчитала все возможные последствия своего поступка — так по крайней мере ей казалось. Но она никак не ожидала, что дело обернется подобным образом.

Ее снедала тревога. Даже для нее, готовой к худшему, события развивались слишком быстро и слишком непредсказуемо.

Кристиан провел полдня, просматривая две стопки писем, которые настигли его в Нью-Йорке. Море, гладкое, как скатерть, когда «Родезия», обогнув Сэнди-Хук, вышла в открытую Атлантику, к вечеру начало волноваться. Когда качка усилилась настолько, что работать стало невозможно, он отложил доклады, полученные от агентов и поверенных, и вышел на палубу. Корабль швыряло из стороны в сторону, и прогуливаться по палубе можно было, только держась за поручни. В курительной комнате, где джентльмены делали обычные ставки на скорость продвижения судна, ему пришлось гоняться за пепельницей.

Он пил чай, когда начался дождь, вначале слабый, но вскоре капли застучали в стекло с яростью брошенных камней. Кристиан смотрел на дождь и думал о баронессе.

Его по-прежнему влекло к ней. Возможно, потому что она отвергла его, а он не привык, чтобы его отвергали. Хотя вряд ли. Собственные чувства волновали его меньше, чем ее откровенная неприязнь. Она яростно отвергала его, и еще более яростно отвергала его внимание. И это интриговало Кристиана больше, чем ее личность и причина, заставлявшая ее прятать лицо под вуалью.

Это было странное, но нельзя сказать, что неприятное ощущение: быть поглощенным мыслями о другой женщине, а не о миссис Истербрук.

Тем хуже, что баронесса не желает иметь с ним ничего общего.

Теоретически, отвергнув предложение Лексингтона, Венеция должна была испытать некоторое удовлетворение.

Но правда состояла в том, что она его не отвергла. Она сбежала от всего мужественного, самоуверенного и мощного, что было в нем, подобно тому, как юная девушка сбегает от первого юноши, который потребовал от нее большего, чем обычное кокетство.

Остаток дня, вместо того чтобы поздравлять себя с тем, что она знает, когда остановиться, сведя потери к минимуму и отказавшись от явно порочной затеи, Венеция провела в расстройстве. Неужели она действительно так ничтожна? Не-ужели Тони был прав, когда сказал ей, что всему, что она собой представляет, она обязана своей внешности. Выходит, без преимуществ, которые обеспечивает ее лицо, у нее нет никаких шансов покорить герцога Лексингтона?

Она посмотрела на себя в зеркало. Мисс Арно, стюардесса, к услугам которой Венеция прибегла, чтобы переодеться к обеду, уложила ее волосы в гладкий узел, оставлявший лицо открытым.

— Так лучше, — сказала мисс Арно. — Мадам так красива, что ничто не должно мешать.

Венеция не могла судить об этом. Она видела совокупность черт, которые не вписывались в общепринятые каноны. Собственно, ее глаза были слишком широко расставлены, челюсть, на ее вкус, слишком квадратная, нос ни маленький, ни вздернутый — и так далее.

Но в данном случае все это не имеет значения. Чтобы завоевать герцога, ей придется вести кампанию с арсеналом, не включающим красоту.

Если, конечно, у нее хватит смелости продолжить игру.

При мысли о его руках на ее теле Венецию пронзила дрожь. Но не совсем от отвращения. Как бы она ни презирала Лексингтона, он был красивым мужчиной. И какая-то часть ее натуры находила его дерзость и хладнокровие весьма притягательными.

Нужно на что-то решаться. Она уже давно отослала мисс Арно. В столовой, должно быть, уже подают последние блюда. Если она упустит его сегодня, завтра он может найти себе другую любовницу.

Венеция снова содрогнулась, испытывая смесь страха, раздражения и яростной потребности поставить герцога на колени.

Ее рука потянулась к шляпе с вуалью.

Пожалуй, решение принято.

Передвигаться по судну оказалось намного сложнее, чем она ожидала.

Венеция, конечно, знала, что «Родезия» попала в довольно сильный шторм. Но сидя на привинченном к полу стуле, попеременно сомневаясь в собственном рассудке и злясь на собственную трусость, она не могла оценить волнения, разыгравшегося в Атлантике.

В коридоре, обшитом панелями красного дерева, тускло мерцали светильники. Качка была такой сильной, что Венецию бросало от стенки к стенке, как пьяную. Было не так уж скверно, когда пол вздымался ей навстречу, но каждый раз, когда он уходил из-под ног, ее внутренности обрывались от страха.

Судно нырнуло, накренившись под углом, который сгодился бы для детской горки, и Венеция схватилась за ручку ближайшей двери, чтобы устоять на ногах. В следующее мгновение «Родезия» поймала волну, начав очередное восхождение, и Венеция вцепилась в настенный светильник, чтобы не повалиться назад.

В столовую вела великолепная лестница с резной балюстрадой из тикового дерева, украшенной позолотой в японском стиле. Но сейчас ее было практически не видно. Все ступеньки были заняты дамами в перьях и джентльменами во фраках, которые пробирались наружу, держась за перила.

Венецию охватила паника. Неужели обед уже закончился, и она опоздала? Но Лексингтона среди тех, кто покидал столовую, не было, и она двинулась навстречу толпе, не обращая внимания на любопытные взгляды.

Обеденный зал представлял собой просторное помещение, имевшее сто футов в длину и шестьдесят в ширину, со стеклянным куполом посередине, уходившим вверх на высоту двух палуб. В ясную погоду сквозь него лился солнечный свет, освещавший ряды коринфских колонн и четыре длинных стола, каждый из которых мог вместить более сотни обедающих.

В этот штормовой вечер из купола по-прежнему лился яркий, хотя и трепетный свет, но источником его была большая электрическая люстра из литого серебра, которая раскачивалась вместе с океанским лайнером, нырявшим по волнам. Если бы Венеция явилась на час раньше, ее встретил бы звон серебряных столовых приборов и приглушенный смех — знакомые звуки привилегий и довольства. Но сейчас зал был почти пуст, блюда и приборы убраны, стулья перевернуты. Только несколько пассажиров еще сидели за столом со специальной деревянной рамой, удерживавшей тарелки и бокалы на месте. Одна из них, цветущая женщина средних лет, громко рассказывала о своих прошлых плаваниях через Атлантику.

Лексингтон, облаченный в вечерний костюм, сидел отдельно от других за чашкой кофе, глядя на шторм, бушевавший снаружи. Венеция помедлила, молясь, чтобы в ближайшие несколько минут «Родезия» не делала резких пируэтов. Она предпочла бы не шататься на ходу, а приблизиться к нему, как акула, стремительная и опасная.

Лексингтон повернул голову и посмотрел в ее сторону. Хотя через вуаль было трудно судить о выражении его лица, Венеции показалось, что она уловила искорку интереса.

И предвкушения.

Ее желудок сжался, лицо загорелось, сердце застучало, отзываясь пульсацией в ушах.

Когда она подошла ближе, герцог поднялся, но ничего не сказал. Официант, появившийся словно ниоткуда, помог ей отодвинуть стул. Другой подал чашку кофе.

Лексингтон снова занял свое место. Не отрывая от нее взгляда, он поднял свою чашку и сделал глоток. Похоже, он не собирался облегчать ситуацию.

Венеция заговорила, не давая себе возможности передумать.

— Я подумала над вашим предложением, сэр.

Он молчал. Воздух между ними чуть ли не искрился от напряжения.

Венеция судорожно сглотнула.

— И пришла к выводу, что я открыта к убеждению.

Лайнер накренился. Она схватилась за свою чашку, чтобы не дать ей опрокинуться. Лексингтон проделал то же самое, и его палец обхватил ее палец. Венецию словно пронзил электрический разряд, отдавшись в плече.

— Я собирался вернуться в свою каюту, — сказал он. — Может, составите мне компанию?

На секунду Венеция лишилась голоса. При мысли, что они останутся наедине, у нее перехватило дыхание.

— Хорошо, — выдавила она.

Он поставил свою чашку и поднялся на ноги. Прикусив губу, Венеция последовала его примеру. Их уход вызвал любопытные взгляды у остальных обедающих. Лексингтон не обратил на них внимания. Странно, но, направляясь к нему, она меньше всего думала, как к этому отнесутся окружающие. Однако сейчас она чувствовала себя так, словно ее пригвоздили к позорному столбу.

На лестнице Венеция слегка опередила своего спутника. Корабль резко накренился, и его рука обвилась вокруг ее талии.

— Со мной все в порядке, спасибо, — резко бросила Венеция.

Он убрал руку. Венеция поморщилась, недовольная своим тоном. Она говорит совсем не как женщина, у которой на уме занятия любовью. Будь она чуть строже, и могла бы возглавить движение моралистов.

Каюты класса «люкс» располагались на несколько палуб выше столовой. Остаток пути они проделали в молчании. У двери своей каюты Лексингтон помедлил, устремив на нее непроницаемый взгляд, прежде чем повернуть ключ в замке.

В приглушенном свете гостиной можно было разглядеть только общие контуры мебели: письменный стол и кресло у окна, шезлонг справа, два мягких кресла напротив и книжные полки, встроенные в переборку.

Лексингтон закрыл дверь.

Венеция ощутила приступ паники.

— Не просите меня снять вуаль, — вырвалось у нее.

— Понимаю, — негромко отозвался он. — Как насчет того, чтобы что-нибудь выпить?

— Нет. — Она резко втянула воздух. — Нет, спасибо.

Лексингтон проследовал мимо нее в каюту. Только когда он протянул руку, она поняла, что он гасит свет. Каюта погрузилась во мглу, озаряемую только вспышками молнии.

Он задернул шторы, звякнув кольцами по металлическому карнизу. Темнота была такой полной, что Венеция ощутила стеснение в груди. Шум шторма ослабел. Даже качка корабля, казалось, стала меньше. Тело Венеции приспособилось к волнению моря, однако весьма предсказуемый курс, взятый Лексингтоном, грозил затянуть ее в пучину.

— Вы верите, что сейчас я ничего не вижу?

Он стоял прямо перед ней.

— Да, — отозвалась Венеция, вцепившись пальцами в складки своей юбки.

Он снял с нее шляпу. У Венеции перехватило дыхание. Никогда в жизни она не чувствовала себя более обнаженной.

Он прошелся тыльной стороной ладони по ее щеке, и кожу словно опалило огнем.

— Дверь не заперта. Вы можете уйти в любой момент.

В голове Венеции мелькнула сцена: он входит в нее, а она, охваченная сомнениями, умоляет разрешить ей уйти.

— Я не уйду. — В ее тихом голосе прозвучал вызов.

Он промолчал. Венеция надеялась, что шум волн, бьющихся о борта «Родезии», заглушает ее прерывистое дыхание. Лексингтон опять коснулся ее, пройдясь подушечкой большого пальца по ее нижней губе. И снова его прикосновение обожгло кожу.

— Вы не хотите заниматься со мной любовью. Зачем вы здесь?

Она сглотнула.

— Хочу, просто боюсь.

— Чего?

Лексингтон склонил голову и поцеловал ее чуть ниже скулы. Венецию пронзила дрожь.

— Просто… прошло слишком много времени.

Он взял ее за предплечья, обжигая сквозь шелковую ткань рукавов.

— Сколько?

— Восемь лет.

Он обхватил ладонью ее затылок и поцеловал без тени колебаний, раздвинув ее губы. Поцелуй имел вкус арабского кофе, чистый и крепкий, как его воля. И она ощутила эту волю глубоко внутри себя, в местах, дремавших почти десять лет.

Лексингтон отстранился — слишком быстро, как ей показалось. Корабль раскачивался на волнах, но ярость моря не шла ни в какое сравнение с бурей чувств, бушевавшей у нее внутри.

— Где дверь? — нетвердым голосом спросила Венеция.

Он ответил не сразу. В непроницаемой тьме она могла только слышать его дыхание, чуть более прерывистое, чем обычно.

— В пяти шагах позади вас. — Он помедлил мгновение. — Проводить вас до двери?

— Нет, — сказала она. — Отведите меня в противоположную сторону.

В спальне было еще темнее, чем в гостиной. Кристиан остановился у постели. Под его большим пальцем, лежавшим на запястье баронессы, бешено пульсировала жилка.

Он разжал ее крепко стиснутый кулачок. Она была так напряжена, что, казалось, внутри у нее идет полномасштабная война. Но под всем этим напряжением и сопротивлением пульсировало возбуждение, с каждым из ее прерывистых вздохов становившееся все более очевидным. Кристиан не мог припомнить, когда в последний раз бывал так возбужден.

Обхватив ее лицо ладонями, он снова поцеловал баронессу. У нее был вкус чего-то невероятно чистого, как снег или талая вода, и такой же свежий запах. Без намека на мускус или цветочную сладость, только благоухание свежевымытых волос и кожи, согретой теплом ее тела.

Баронесса издала тихий горловой звук, и Кристиана пронзила похоть. Его пальцы дрожали от нетерпения, когда он расстегивал лиф платья, снимая слои ткани, заключавшие ее тело.

Хотя его больше интересовала ее реакция, чем ее плоть, сама шелковистость кожи делала его хмельным от желания. Он снова прильнул к ее губам, вторгаясь языком в рот и прижимаясь к ней всем телом.

Она задрожала. Неужели она чувствует его через все то, что на ней надето? Он был тверд, раскален и почти безумен. Затем она сделала нечто, что влило в его жилы новый огонь: помогла ему снять с себя корсет, их пальцы работали вместе, расстегивая крючки.

Корсет символизировал врата замка. Когда он снят, все остальное формальности. Кристиан вытащил шпильки из волос и избавил ее от остатков одежды. Он старался касаться ее как можно меньше, не доверяя своей обычно железной выдержке.

Оставшись обнаженной, она спросила:

— Я по-прежнему могу уйти?

— Да, — ответил он, опуская ее на постель. — В любой момент.

— Что вы будете делать, если я сейчас уйду?

— Злиться.

Он поцеловал ее в подбородок, затем в шею. Она была восхитительна везде. И все еще так напряжена, что ее пальцы цеплялись за простыню, словно иначе она упала бы с постели — что было вполне реально, поскольку «Родезию» бросало из стороны в сторону. Впрочем, он сомневался, что она замечала качку. Она боялась не Бога, а мужчину.

— Почему вы не хотите увидеть мое лицо? — промолвила она.

— Разве я сказал, что не хочу? — Он накрыл ладонью ее грудь и слегка погладил. — Но если вы не хотите, чтобы я видел его, я научусь узнавать вас по вашей коже. — Он потер ее уже напрягшийся сосок большим и указательным пальцами, заставив ее резко выдохнуть. — По вашему голосу, — сказал он, втянув ее сосок в рот. — И по вашему вкусу.

Она застонала и выгнулась под ним. Кристиан всегда был щедрым любовником. Только справедливо заплатить даме за удовлетворение. Но баронессе он хотел доставить столько наслаждения, чтобы она купалась в нем. Он хотел, чтобы она забыла обо всех своих тревогах и страхах.

Венеция никогда не чувствовала себя такой встревоженной и испуганной.

То, что именно Лексингтон даст ей такое наслаждение, пугало. Но ей было не к кому обратиться, чтобы выразить свои чувства, кроме него. В следующий раз, когда он поцеловал ее, она схватила его за плечи и поцеловала в ответ, потому что не знала, что еще сделать.

Его отклик был яростным. Сбросив одежду, он скользнул руками под ее ягодицы и полностью вошел в нее.

Венеция резко втянула в грудь воздух. Конечно, она была замужем. Конечно, Тони был опытным любовником. Но разве она когда-либо испытывала такие острые ощущения, жаркие и ослепительные, как удар молнии?

— Я все еще… могу уйти? — услышала она собственный голос.

Он вышел из нее и снова вошел.

— Да. — Он продолжал неспешно двигаться, доставляя ей бесконечное наслаждение. — В любой момент.

Венеция прерывисто выдохнула.

— Что вы будете делать, если я уйду?

Лексингтон помедлил, вонзившись в нее.

— Рыдать.

Она не могла не улыбнуться — слегка.

Он схватил ее за волосы и поцеловал.

— Но вы никуда не уйдете.

Он делал с ней ужасные и восхитительные вещи. Раздувая пламя желания, пока она не забыла обо всем, кроме лихорадочной потребности. Наслаждение нарастало, становясь невыносимым, и единственным способом дать ему выход, было кричать и содрогаться в конвульсиях.

— Восемь лет — долгий срок, — промолвил он.

Его рука ласкала ее там, где их тела все еще оставались соединенными. Ощущения были такими чудесными, такими изысканными, что Венеция всхлипнула.

— Мое воздержание короче, несколько месяцев, но начинаю думать, что тоже обходился без этого годами.

Он вышел из нее, а затем с мучительной медлительностью снова вошел. Венеция судорожно выдохнула, сообразив, что он еще не достиг высвобождения.

Его пальцы вернулись к стыку ее бедер, дразня и возбуждая.

— Вы такая тугая и чувствительная, — шепнул он, прикусив мочку ее уха, — что малейшее прикосновение заставляет вас трепетать.

Они надолго замолкли. Кристиан так изучил ее тело во время прелюдии, что малейший контакт вызывал бурю ощущений. Прежде чем дать выход себе, он снова довел ее до вершины. Оглушенная и ослепленная, Венеция тонула в пучине наслаждения, хватаясь за Лексингтона, словно он был единственной надеждой на спасение.

Наконец они затихли. Он лежал на ней, твердый и мощный. Венеция прислушивалась к его тяжелому дыханию, ощущая странную уязвимость, как зажившая рана, с которой наконец-то сняли повязку, открыв ее воздуху, свету и прикосновениям.

«Не думай, — приказала она себе. — Не думай ни о чем. Сколько сможешь».

Глава 5

Раскаты грома стали более отдаленными. Дождь уже не так яростно барабанил по палубе. «Родезия» все еще раскачивалась, но больше не ныряла в непредсказуемых направлениях.

Кристиан перекатился на бок, увлекая за собой баронессу. Ее волосы, прохладные и шелковистые, щекотали предплечье. Ее дыхание, теплое и влажное, обдавало его шею. Ее тело наконец стало расслабленным, почти безвольным.

Он был доволен собой — пожалуй, даже слишком. Для натуралиста не существовало акта, более земного, чем совокупление полов. И все же занятие любовью с баронессой Шедлиц-Гарденберг явилось чем угодно, только не заурядным событием. Наоборот, оно казалось незабываемым, куда более значительным, чем просто начало недельной интрижки.

Кристиан был настолько захвачен головокружительными событиями этого вечера, что даже не вспомнил о предосторожностях. Он, обычно такой скрупулезный в подобных вещах. То, что она оказалась в его постели, было еще одним упущением. В своих связях Кристиан предпочитал устраивать все таким образом, что он мог уйти или остаться, если пожелает. Но в этот раз он предоставил этот выбор баронессе. Она хотела победить свой страх, и это взывало к его чувству галантности.

Он взял прядь ее волос и накрутил на палец.

— Я рад, что вы изменили свое решение.

Баронесса издала неопределенный звук, уткнувшись лицом в его плечо.

Кристиан отпустил волосы, повернул ее лицо к себе и поцеловал в губы.

— Что заставило вас передумать?

В ответ раздался тот же неопределенный звук, но она снова напряглась — он почувствовал, как она сжала губы.

У него была догадка, почему она не жаждет разговаривать с ним. Наверное, она думает, что он сделал ей предложение шутки ради, и еще не примирилась с тем фактом, что в конечном итоге согласилась.

— В вас есть любопытное противоречие. Вы скрываете лицо, но по вашей походке не скажешь, что вы скромница.

Он не только хочет, чтобы она осталась, он еще и пытается завести разговор — довольно необычно для мужчины, который привык искать уединения после занятий любовью.

— Разве? — промолвила она, почти касаясь губами его щеки.

— У вас горделивая поступь. Не чванливая, разумеется, а твердая и уверенная. Дама, которая путешествует одна, скрывая лицо под вуалью, не может не привлекать внимание, не всегда желанное. Но вы держитесь так, словно вас это нисколько не беспокоит, словно вы привыкли, что на вас глазеют.

Баронесса пошевелилась.

— И вас это интригует?

— Меня интригуют причины, которые стоят за этим. Я спросил себя, может, вы беглянка, и решил, что нет. Вуаль делает вас более чем заметной. Есть, конечно, крохотный шанс, что вы мусульманка, но мусульманки, которые считают нужным полностью закрывать лицо, никогда бы не отправились в путешествие без сопровождения. Что оставляет только две возможности. Либо вы просто не желаете показывать свое лицо, либо в ваших чертах есть что-то крайне необычное.

Она слегка отстранилась.

— Вы имеете склонность к женщинам с увечьями, сэр? Поэтому вы попросили меня стать вашей любовницей?

— Разве я просил вас стать моей любовницей?

— Конечно… — Она умолкла на полуслове.

Когда он сказал, что хотел бы узнать ее лучше, именно она спросила его, не ищет ли он любовницу.

— Когда вы сразу же предположили, будто я хочу переспать с вами, вы ответили на мой вопрос. Женщина с крайне необычными чертами лица отнеслась бы к моему интересу подозрительно. Но вряд ли она тут же обвинила бы меня в похотливых поползновениях. Вы, однако, восприняли как должное, что интерес мужчины к вам лежит в этой области. — Было на удивление легко разговаривать в темноте с этой безликой леди, словно он разговаривал с морем или небом. Кристиан откинул ее волосы назад. — Хотя, если бы я знал, как велико наслаждение, которое вы принесли в эту сделку, я бы преследовал вас с большей настойчивостью.

Должно быть, его попытка объясниться позорно провалилась — или задела ее чувства. Баронесса отодвинулась от него и села на постели.

— Мне нужно идти.

— Не хотите, чтобы я помог вам найти одежду? Она, наверное, разбросана по всей комнате. Боюсь, я был не настолько прилежен, чтобы сложить ее в аккуратную стопку.

Его немецкий был довольно беглым, в голосе чувствовалась улыбка. Венеция прикусила нижнюю губу. И почему она не продумала все заранее? Как она найдет одежду в темноте и оденется, чтобы выглядеть сколько-нибудь прилично?

Он встал с постели следом за ней.

— Вот что-то ваше. А это, кажется, мое. А это что такое? Корсет?

Венеция наткнулась на свои туфли и чулки. Но прежде чем она успела поднять их, Лексингтон оказался рядом и сунул ей ворох одежды, коснувшись рукой ее локтя.

— Помочь вам одеться?

— Нет, я…

— Давайте притворимся, что это место раскопок и будем работать методично, — сказал он, забрав у нее одежду. — Я буду класть каждый предмет на постель, и мы попытаемся угадать, что это и чего не хватает.

Венеция не ожидала подобной готовности помочь. Судя по звукам, ее одежда приземлилась на постель, а герцог переместился на другую сторону кровати, видимо, чтобы приступить к классификации означенных предметов.

Она нагнулась, чтобы поднять свои чулки. Выпрямившись, почувствовала прикосновение к спине чего-то мягкого, как одеяло.

— Набросьте, иначе замерзнете, — сказал Лексингтон.

Это был халат из мериносовой шерсти. Венеция завязала на талии пояс.

— А как же вы?

— Я нашел брюки. А теперь давайте займемся вашей одеждой. Ваше платье, — последовала пауза, заполненная шорохом ткани, затем он продолжил: — поместим в самый низ стопки, положив сверху все остальное в обратном порядке. Сколько у вас нижних юбок?

— Одна.

— Только одна?

— В юбке имеется разрез, поэтому в комплект входит вышитая нижняя юбка. А поскольку разрез очень узкий, если надеть больше одной юбки, пострадает покрой.

Зачем она все это рассказывает? Словно боится, что он подумает, будто отсутствие множества юбок свидетельствует о ее моральной распущенности. И это после того, как она переспала с ним, не будучи даже надлежащим образом представленной!

— Разумно, — промолвил Лексингтон. И опять в его голосе послышалась улыбка. — Покрой, определенно, не пострадал.

У Венеции было такое ощущение, будто она провалилась в кроличью нору[7]. Или Лексингтон оказался воплощением доктора Джекила и мистера Хайда, но с точностью до наоборот: вместо того чтобы под покровом тьмы превратиться в злодея, он стал намного приятнее.

— Найдете сюда дорогу? — спросил он. — Ваши вещи в полной готовности.

Венеция обошла кровать.

— Где вы? Я не хотела бы наступить вам на ногу.

— Хм-м-м, — произнес он. — В вашем немецком чувствуется акцент.

Венеция резко остановилась. Она выросла с гувернанткой-немкой. Обычно считалось, что урожденные немцы говорят без английского акцента.

— Какой?

— Я некоторое время провел в Берлине, ваше произношение отличается от прусского или характерного для выходцев из польских земель. Вы говорите как уроженка юга Германии — я бы сказал, Баварии.

Ее гувернантка действительно происходила из Мюнхена и говорила на баварском диалекте.

— Неплохо для англичанина.

— И все же я не уверен, что вы немка.

Слишком хорошо для англичанина.

— Почему? Вы сами заметили баварский акцент.

— Когда я упомянул акцент, вы замерли на месте. И все еще стоите, кстати.

— Неужели это так важно, кто я: немка, венгерка или полячка?

— Полагаю, нет. Ваше имя действительно фон Шедлиц-Гарденберг?

— А что, если я не баронесса? «Родезия» пойдет ко дну?

— Нет, но я убежден, что это вызовет шторм.

Судя по его голосу, он опять улыбался… и стоял слишком близко.

Его рука прошлась по ее волосам.

— Чего вы боитесь?

— Я ничего не боюсь. — Но ее голосу не хватало убежденности.

— Отлично, вам и не следует бояться. Что я могу сделать для вас? Когда мы сойдем на берег, я не узнаю вас, даже если мы столкнемся лицом к лицу.

Но у нее другие планы? В Саутгемптоне Венеция предполагала открыться, дав ему понять, что он оказался в дураках. Она представляла себе эту сцену в самых разных вариациях, но каждая вела к его неизбежному поражению и гневу. Оглядываясь назад, она понимала, что это было так же самонадеянно с ее стороны, как если бы она планировала путешествие на Луну, не имея никакого опыта, кроме почерпнутого из научно-фантастических романов месье Верна.

Лексингтон отвел ее волосы назад и поцеловал чуть ниже мочки уха. Ощущение было таким пронзительным, что почти ранило. Проложив дорожку поцелуев по стройной шее, он распахнул ворот халата и обнажил ее плечо.

— Вы опять ужасно напряжены, моя дорогая баронесса, если, конечно, вы баронесса.

— Вы заставляете меня нервничать. — И чувствовать себя виноватой, пусть даже она не сделала ничего предосудительного, кроме того, что переспала с мужчиной, который ей даже не нравится.

Он поднял ее и посадил на краешек постели.

— Что совершенно непростительно с моей стороны. Позвольте мне искупить свою провинность.

Он развязал пояс халата. Венеция подавила очередной приступ паники.

— Почему вы так милы со мной?

— Вы мне нравитесь. Я всегда очень мил с людьми, которые мне нравятся.

— Вы не слишком требовательны?

— Просто я придерживаюсь некоторых четких принципов.

— Вы не могли бы объяснить, с позиций ваших четких принципов, почему я вам нравлюсь, не считая удовольствия, полученного в постели?

— Вы отвергли меня, и это говорит в вашу пользу. Мужчина, который проявил так мало деликатности и предусмотрительности, как я, заслужил того, чтобы его поставили на место. В остальном вы правы: у меня нет никаких твердых оснований для того, чтобы одобрять вас. Тем не менее когда вы передумали, я был ужасно польщен. Так что не стану изображать ученого и назову это просто привлекательностью.

Привлекательность! Когда в реальной жизни он испытывает к ней сильнейшую неприязнь.

— В вас есть кое-что еще, что мне нравится, — продолжил он. Венеция даже не заметила, как он опустил ее на постель, но она лежала рядом с ним в полностью распахнутом халате. Он легко пробежался пальцами по ее груди и животу. — Мне нравится, что я могу заставить вас забыть, пусть ненадолго, все, что вас тревожит.

Он снова занялся с ней любовью. Позже, когда ее дыхание успокоилось, Кристиан понял, что она вышла из состояния сладкого забытья. На этот раз, когда она сказала, что ей надо идти, он натянул брюки и помог ей одеться. А затем сходил в гостиную за ее шляпой.

— А как же ваши волосы? — Когда он вытаскивал гребешки и шпильки, скреплявшие ее прическу, он меньше всего думал, что они могут понадобиться. — У меня самое смутное представление о том, как привести в порядок женские волосы.

— Ничего, — сказала она, — я уберу их под вуаль.

Когда ее лицо было надежно спрятано под вуалью, Кристиан зажег свет и надел свою рубашку.

— Уже поздно. Я провожу вас в каюту.

На ее вуали, трепетавшей от дыхания, танцевали отблески света. На мгновение Кристиану показалось, что она собирается отклонить его предложение, но она сказала:

— Хорошо, спасибо.

Очень рассудительно с ее стороны.

Он остался в спальне. Она медленно прошлась по гостиной, разглядывая металлический потолок, стопку книг на письменном столе и вазу с красными и желтыми тюльпанами на каминной полке. Почему-то он решил, что ее вечернее платье кремового цвета, но оно оказалось абрикосовым, с юбкой, украшенной хрустальными бусинами.

Кристиан надел жилет и пиджак. Запонки с гербом Лексингтонов валялись на полу. Он нагнулся и поднял их.

Выпрямившись, он почувствовал мурашки на коже — от ее взгляда. Но когда он обернулся, она поспешно отвела глаза, хотя он не мог ничего видеть, кроме мерцающей вуали.

Она не доверяет ему — или таким, как он, если уж на то пошло. И тем не менее она дважды позволила ему соблазнить ее — или наоборот? Кристиан мог бы польстить себе и отнести это противоречие на счет своей исключительной привлекательности, но годы научной деятельности делали подобный самообман невозможным.

Он застегнул запонки. И даже позаботился о том, чтобы надеть свежий галстук. Если их в такой час увидят вместе, это вызовет определенные подозрения и без таких неопровержимых улик, как его помятый вид.

— Идем? — сказал он, предложив ей руку.

Она помедлила, прежде чем положить ладонь на его локоть. Похоже, его баронесса все еще нервничает почти так же, как когда они вошли в его номер. Но поскольку вопросы на эту тему расстраивали ее еще больше, Кристиан воздержался от замечаний.

Вместо этого, когда они вышли из номера, он поинтересовался:

— Почему вы так долго соблюдали целомудрие? В знак верности покойному барону?

Она издала звук, который можно было охарактеризовать только как фырканье.

— Нет.

На «Родезии» было тихо, не считая монотонного гула двигателей в глубине судна. Пассажиры первого класса либо спали, либо страдали от морской болезни, либо усердно трудились над своими супругами, соблюдая приличествующее молчание. Тускло освещенные коридоры наводили на мысли о корабле-призраке.

— Если вы не скорбите о бароне, то не представляю, как можно так долго обходиться без секса.

— Едва ли это такая уж неслыханная вещь.

— Верно, но вы не похожи на женщину, равнодушную к этой стороне жизни.

Она издала нетерпеливый вздох.

— Возможно, это удивит вас, сэр, но женщина не всегда нуждается в мужчине, чтобы получить удовлетворение. Она может сама позаботиться об этом и весьма умело.

У Кристиана вырвался восхищенный смешок.

— И вы, вне всякого сомнения, чрезвычайно умелая в этом смысле?

— Полагаю, достаточно умелая, учитывая немалую практику, — раздраженно отозвалась она.

Он снова рассмеялся.

Даже через вуаль он мог почувствовать взгляд, который она метнула в него.

— Вы всегда такой веселый после подобных занятий?

— Нет, не всегда. — Обычно его настроение было мрачным, если не угрюмым. Женщины, с которыми он спал, не были теми, кого он хотел видеть в своей постели и кто мог бы привязать его к себе. Но сегодня он ни разу не вспомнил о миссис Истербрук. — А вы всегда такая раздражительная после этого?

— Возможно. Не помню.

— Покойный барон был неважным любовником?

— А вам, очевидно, хотелось бы, чтобы он был таковым?

Кристиан никогда не думал, что его будет волновать, имела ли женщина лучших или худших любовников, чем он. Но в данном случае он обнаружил, что для него это важно.

— Пожалуй. Я предпочел бы, чтобы он был совершенно безнадежен — желательно, импотент.

Ему хотелось, чтобы он был единственным, кто когда-либо вознес ее на вершины блаженства.

— Жаль разочаровывать вас. Возможно, он не был воплощением Эроса, но неплохо справлялся со своими обязанностями.

— Вы меня ужасно расстроили, баронесса. — Внезапно ему пришла в голову мысль. — В таком случае что в нем было не так?

— Прошу прощения?

— Он был приличным любовником, тем не менее после его смерти вы перешли на… самообслуживание. И совсем не потому, что посвятили себя его памяти. Он изменял вам?

Она остановилась. Ненадолго. И практически сразу двинулась дальше, ускорив шаг. Но Кристиан получил ответ на свой вопрос.

— Он был дураком, — заявил он.

Она пожала плечами.

— Это было давно.

— Не все мужчины ловеласы.

— Знаю. Я предпочитаю держаться подальше от мужчин не потому, что потеряла веру в них, а потому, что больше не уверена в своей способности сделать правильный выбор.

— Мне очень жаль.

— Свобода имеет свои преимущества. — Она повернулась к нему лицом. — Во всяком случае, я была замужем. А каково ваше оправдание? Разве мужчине с таким громким титулом, как у вас, не следовало бы обзавестись к этому моменту одним или двумя наследниками?

Кристиан не преминул заметить, что она сменила тему. И довольно ловко.

— Конечно, следовало. И у меня нет оправдания. Вот почему я нахожусь на пути к лондонскому сезону, чтобы исполнить свой долг.

— По вас не скажешь, что вы преисполнены энтузиазма. Вам не нравится сама идея брака?

— Не имею ничего против этого института, но подозреваю, что он не для меня.

— Почему?

И снова ее анонимность позволила ему свободно говорить о вещах, о которых он никогда бы даже не заикнулся.

— Понятно, что я должен жениться — и скоро. Но я почти не надеюсь найти девушку, которая меня устроила бы.

— Вы хотите сказать, что ни одна женщина не достаточно хороша для вас?

— Совсем наоборот. Не считая моего наследства, мне особо нечего предложить женщине. Меня едва ли назовешь остроумным собеседником. Я предпочитаю проводить время в экспедициях или запершись в своем кабинете. И даже когда у меня возникает желание задержаться в гостиной и вести светский разговор, я не слишком приятная компания.

— Многие девушки будут более чем рады не заметить этих недостатков.

— Я не хочу, чтобы мои недостатки не замечали. Для этого существуют слуги, чтобы терпеть мои причуды, одобряют они их или нет. Моя жена должна обладать характером, чтобы сказать мне, что я веду себя отвратительно, если это так.

— То есть вы знаете, что порой ведете себя отвратительно, — задумчиво произнесла она. — Но, если у вас такие строгие требования к жене, если она должна в равной степени обладать умом, характером и отвагой, почему вы не начали поиски раньше? Почему вы ограничили себя одним сезоном и одним выводком дебютанток? Едва ли это разумный подход к задаче.

Нет, конечно. Он поступил глупейшим образом, уверив себя, что его женитьба будет чисто формальным делом. Но он не мог признаться в этом, какой бы анонимной ни была баронесса.

— Что ж, мне придется заплатить за это.

— Вы говорите как типичный англичанин, полный мужественного терпения и смирения.

Кристиан восхитился ее ироническим тоном.

— Мы довольно пассивны, когда дело касается подобных вещей. Погоню за счастьем мы оставляем американцам, а романтику считаем уделом французов.

Баронесса промолчала. Корабль плавно покачивался, поднимаясь и опускаясь, словно лежал на груди спящего гиганта. Бусинки на ее юбке позвякивали одна о другую, как отдаленный дождь из жемчужин.

Они спустились на два пролета лестницы и свернули за угол. Она остановилась.

— Я пришла.

Он запомнил номер ее каюты.

— Буду ли я иметь удовольствие встретиться с вами за завтраком?

— Вы хотите, чтобы вас видели в моем обществе? — В ее голосе прозвучало удивление.

— А что в этом такого?

— Вас запомнят как джентльмена, сопровождающего леди в вуали.

— Меня это вполне устраивает.

Она стояла спиной к двери, взявшись за ручку, словно защищая от него вход.

— А если я скажу нет?

— Так легко вы от меня не избавитесь, баронесса. Если вы не согласитесь позавтракать со мной, я попрошу вас прогуляться со мной по палубе после завтрака.

— А если я скажу, что позавтракаю с вами, но больше не буду с вами спать?

— Похоже, вы намерены довести меня до слез, мадам.

Он коснулся края ее вуали, ниспадавшей на несколько дюймов ниже подбородка. Шелковистая ткань невесомо скользнула по его пальцам. Даже если она хотела отстраниться, за ее спиной была стена, точнее, дверь.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала она.

Глупо было радоваться трепетным ноткам в ее голосе, вызванным его прикосновением, но Кристиан пришел в восторг.

— Условия сделки остаются в силе, — сказал он. — Я буду делать все возможное, чтобы соблазнить вас, а вы вольны уйти, когда пожелаете. А теперь ответьте, вы встретитесь со мной за завтраком?

— Нет, — сказала она, добавив после секундной заминки: — Я не могу есть с опущенной вуалью. Я встречусь с вами на прогулке.

На самом деле Кристиан не верил, что она полностью откажется от встреч с ним. Почему тогда его сердце облегченно забилось?

— Назовите место и время.

— В девять утра. На прогулочной палубе.

— Отлично. — Он склонился и поцеловал ее в губы через вуаль. — Спокойной ночи.

Она скользнула в свой номер и тихо, но твердо закрыла дверь перед его носом.

Венеция прислонилась к двери, не в состоянии сделать ни шага.

Что она натворила?

И что, во имя Господа, он сотворил с ней?

Месть казалась такой простой. Лексингтон причинил ей вред, сознательно и без тени сожалений. Следовательно, он должен заплатить. Он — знаток ископаемых древностей. Она — знаток мужчин. Значит, она должна одержать верх в любой схватке, касающейся человеческой натуры, даже если ее лицо скрыто.

И вот она стоит здесь, касаясь дрожащими пальцами своих губ, которые еще покалывает от его целомудренного прощального поцелуя.

Она поднялась на борт «Родезии», чтобы наказать герцога, но он оказался не тем человеком. Он оказался совершенно другим.

После брака с Тони Венеция сомневалась не только в своей способности выбрать достойного мужчину, но и сделать мужчину — любого мужчину — счастливым. Но Лексингтон, этот самый строгий судья человеческих характеров, казалось, получал удовольствие от ее общества. А ведь он был одним из немногих мужчин, для которых ее внешность не имела значения.

Словно она отправилась через Атлантику, чтобы найти путь в Индию, а открыла целый новый континент.

Если бы она завела с ним отношения в Нью-Йорке, она могла бы исчезнуть в городе. Но на «Родезии» не спрячешься. К тому же… ей не хотелось. Герцог служил подтверждением того факта, что она представляет собой нечто большее, чем совокупность черт ее лица.

Она не стала зажигать свет. Медленно раздевшись, Венеция на ощупь добралась до постели и залезла под одеяло. Глядя в темноту, она молилась о том, чтобы Бог позаботился о Хелене и вернул ей здравый смысл. И о том, чтобы далеко впереди, на другой стороне Атлантики, Фиц сохранял терпение и осторожность, а в оставшейся позади Америке ее сестра и невестка не слишком переживали из-за ее неожиданного отъезда, второго за последнее время.

О себе Венеция не молилась. Даже если бы она знала, что Господу небезразличны ее тревоги, приходилось признать, что она больше не представляет, чем закончится ее неудавшаяся месть и чего она сама хочет. Она долго лежала, положив руки на живот, и думала о случайностях и совпадениях, — начиная с Гастингса, три ночи подряд встречавшего в коридоре Хелену, — которые привели ее к этому моменту, этому месту и этому затруднительному положению.

Жаль, что у нее нет хрустального шара, чтобы посмотреть, куда это все приведет.

Глава 6

Море успокоилось, но «Родезия» шла в пелене непрекращающегося холодного дождя. Лишь несколько пассажиров отважились появиться на прогулочной палубе. За бортом простиралось бескрайнее серое пространство, туманное и неприветливое, лишь изредка оживляемое стаями играющих дельфинов.

Кристиан сверился с карманными часами. Она опаздывала на пятнадцать минут. Он подозвал стюарда, чтобы тот передал баронессе его наилучшие пожелания. Не самое деликатное напоминание, но она уже знает, что он не из тех, кто придает большое значение деликатности.

Пока он отдавал распоряжения стюарду, из-за угла показалась баронесса, одетая в черное габардиновое пальто. Ветер тут же набросился на ее зонтик, пытаясь вырвать из рук. Другая выглядела бы суетливой и неловкой, но она двигалась с уверенностью и грацией прима-балерины, выходящей на сцену.

Кристиан жестом отпустил стюарда.

— Вы опоздали, мадам.

— Конечно, — твердо отозвалась она. Вуаль, завязанная вокруг шеи, чтобы противостоять ветру, прижималась к ее лицу, намекая на выразительные губы и высокие скулы. — Дамы не экипажи. От них не следует ожидать, что они прибудут точно в назначенное время.

Это было самое милое и забавное оправдание, которое ему приходилось слышать.

— А что такое назначенное время в таком случае?

— Полагаю, вас приглашали на обеды, хоть вы и остерегаетесь светского общества?

— Тот факт, что я не отдался на милость сезона, еще не значит, что я остерегаюсь общества. Я регулярно обедаю в домах моих соседей. И даже сам даю обеды.

Резкий порыв ветра чуть не унес ее зонтик. Кристиан сомкнул ладонь поверх ее руки, чтобы помочь ей удержать его. Но, когда ветер затих, он не убрал руку.

Баронесса устремила на него взгляд — жесткий, надо полагать. Но когда она снова заговорила, ее голос не был суровым.

— Так о чем мы говорили?

По какой-то причине его сердце пропустило удар.

— Об обедах.

— Верно. — Она забрала зонтик — и свою руку, затянутую в перчатку — из его руки. — Вы же не садитесь за стол, как только входите в дом хозяина. Вы расхаживаете по комнатам и говорите любезности другим гостям. Точно так же происходит, когда вы назначаете свидание даме. Вы ждете, расхаживаете взад, вперед, думаете о ней. Это делает ее прибытие еще более желанным и памятным.

Кристиан был помешан на пунктуальности. Он не стал бы терпеть опоздания других женщин. Тем не менее он обнаружил, что улыбается.

— Вы серьезно?

Она слегка наклонила голову, глядя на него.

— Боже, неужели вы никогда в жизни не ждали женщину?

— Нет.

— Хм-м. Давайте уйдем отсюда. — Она решительно зашагала по палубе. — Полагаю, есть смысл держать любовницу, которая будет ждать вас, вместо того, чтобы ждать самому. Но я не верю, что вы никогда не заводили романов со светскими дамами.

— Заводил, но те, что опаздывали, обнаруживали, что я уже уехал.

Он надеялся, что она не примет его слова на свой счет. Он не собирался упрекать ее, просто честно ответил на вопрос.

— Вы все еще здесь, — заметила она.

— Мне очень хотелось снова увидеться с вами.

Он не сказал ничего нового. Но она слегка наклонила голову и искоса взглянула на него — жест, который мог бы сойти за застенчивый.

— Вы переживали, что я не приду?

Он помедлил, колеблясь. Легко быть честным, когда высказываешь мнение, которое лишь немного приоткрывает твои мысли. Но честный ответ на этот конкретный вопрос означал признание в чем-то большем, чем сексуальное влечение.

— Да. Я чуть не послал к вам стюарда, чтобы напомнить вам, что я жду.

— И что бы вы сделали, если бы это не заставило меня броситься в ваши объятия? — Она помедлила. — Прислали бы цветы?

В ее голосе прозвучал едва заметный, но недвусмысленный гнев.

Кристиан покачал головой.

— Я никогда не посылаю цветы тем, с кем хотел бы познакомиться поближе.

Казалось, она нахмурилась под вуалью. Во всяком случае, ее лицо было повернуто к нему, словно она ожидала, что он прочитает выражение ее лица. Только спустя мгновение, сообразив, что он не может этого видеть, она поинтересовалась:

— Как это понимать?

— Мой отец был закоренелым ловеласом, подарившим за свою жизнь неисчислимое количество букетов. Я отношусь к цветам как к неискреннему подарку. Так что я не стал бы посылать вам цветы.

— Но вы послали. Вы прислали огромную вазу с цветами в мой номер в отеле «Шери Нидерланд».

Его замешательство длилось недолго.

— Кажется, я догадываюсь, что произошло. Я действительно заказал букет цветов, чтобы его вручили даме, с которой я не желал продолжать знакомство. Но я отдал это поручение какому-то служащему отеля вместе с картой, которую вы уронили. Очевидно, ваша карта отправилась к ней, а цветы — к вам.

Баронесса молчала.

— Вас задело, что я не присылал цветы?

Она издала смешок, ироничный и слегка пристыженный.

— Совсем наоборот. Меня глубоко задело, когда мне принесли от вас цветы. Мне не нравятся подобные знаки внимания.

— Большая ваза цветов, вы сказали?

— Огромная. Кричащая. И довольно уродливая.

— Я вдвойне удивлен, что вы изменили решение.

Она ненадолго замолчала.

— Мне надоело сражаться с ветром. Может, войдем внутрь?

Цветы явились последней каплей, заставившей Венецию перейти от негодования к действиям.

Не будь они два дня назад доставлены к ней в номер, она продолжила бы кипеть от ярости, воображая его голову на блюде, но не пустилась бы в предприятие, которое привело их к нынешней коллизии.

А теперь выясняется, что цветы предназначались не ей.

Может ли она по-прежнему считать его лицемером, обвиняющим ее во всех грехах и в то же время желающим ее? Или он всего лишь оказался достаточно глуп, чтобы повторить на публике сплетни, которые лучше держать при себе?

После промозглой сырости палубы отапливаемый салон поражал теплом. Венеция развязала вуаль, следуя за Лексингтоном к столику в углу, приютившемуся между двумя пальмами в кадках.

— Что-то вы притихли, — заметил он.

— Просто отвлеклась.

— Тем ужаснее для любовника, который не способен удержать ваше внимание.

Ее сердце подпрыгнуло при слове «любовник».

— Что бы вы делали, если бы я купила билет на другой корабль?

— Наслаждался бы путешествием, но гораздо меньше.

— На борту много других дам.

— Никто из них не заинтересовал меня так, как вы.

— Как вы можете так говорить? Вы ничего о них не знаете.

Лексингтон повернулся и окинул взглядом комнату.

— Кроме вас, здесь одиннадцать женщин, две достаточно старые, чтобы быть моими бабушками, три годятся мне в матери, одной едва ли больше пятнадцати. Из остальных пяти одна недавно обручилась — она все время поглядывает на свое кольцо, когда пишет письма. Еще одна, в розовом платье, думает только о шоколаде — я видел, как она пыталась вытащить кусочек из потайного отделения в своем кармане. Та, что в рединготе, груба с официантами. Вчера за обедом она сидела недалеко от меня. Девушка в желтом, сестра той, что в рединготе, обсуждает платье каждой дамы, не пропуская ни одной детали. Видите, она шепчется сейчас с сестрой, возможно, о вашем платье. Дама в коричневом — компаньонка состоятельной леди, и ей надоела ее работа. Но она очень практична. И не станет тратить на меня силы, потому что я с вами. Она ищет одинокого холостого джентльмена, который женился бы на ней, несмотря на ее скромное происхождение.

Он снова повернулся к ней.

— Как видите, никакого сравнения с вами.

Через вуаль трудно было разглядеть выражение его глаз, но на лице читалось несомненное удовольствие, когда он взглянул на нее. Пульс Венеции участился — точнее, еще более участился. В его присутствии он никогда не был нормальным.

Несколько запоздало ей пришло в голову, что он куда более наблюдателен, чем она полагала. Эта мысль вызвала у нее вспышку тревоги.

— А что вам известно обо мне?

— По всей вероятности, вы вышли замуж довольно рано. Муж оказывал на вас огромное влияние, возможно, потому что вы его очень любили, возможно, потому что был старше, а может, по обеим причинам. Вы по сей день не избавились от тени, которую он отбрасывает на вашу жизнь. Но ваше одиночество не означает, что вы по-прежнему связаны с ним. Скорее, вы дорожите своим нынешним положением — и безопасностью.

Венеция почувствовала, что от лица отлила кровь. Он не должен так много знать о ней.

— Наверное, мне следовало оставаться одной. Я не уверена, что с вами я в безопасности.

— Расскажите, что вы думаете о мужчинах, присутствующих здесь.

Она помедлила.

— Развлеките меня, — сказал он.

Кроме него, в салоне было только трое мужчин.

— Один из них с отчаянием поглядывает на девушку в розовом, которая обожает шоколад. Скорее всего, он — ее брат. Возможно, их мать страдает от морской болезни, и ему приходится играть роль дуэньи. Молодой человек, который разговаривает с любительницей шоколада, немного напоминает мне моего брата. Чувствуется, что он человек долга, который серьезно относится к своим обязанностям. Я бы сказала, что любительница шоколада и ее брат были отправлены сюда их матерью, чтобы произвести хорошее впечатление на ответственного молодого человека. Увы, внимание последнего занято другим. Он то и дело бросает взгляды в сторону одной из дам, которая годится вам в матери, — и, возможно, является его матерью. Эта дама разговаривает с джентльменом лет тридцати. И я догадываюсь, почему ответственный молодой человек встревожен. Этот тип явно подозрителен. Он постукивает ногой по полу и слишком часто моргает. Улыбка не затрагивает его глаза, а в речи проскакивает акцент. Он пытается выдать себя за английского джентльмена, но произносит гласные, как американец.

— Угу, — произнес Лексингтон, явно удовлетворенный.

— И что это означает?

— Вчера вечером вы сказали, что не доверяете собственной способности судить о мужчинах. Вы отлично разбираетесь в них, моя дорогая.

Венеция неловко поерзала. Она не привыкла к комплиментам по поводу ее способностей.

— Будучи столь проницательной, когда дело касается мужчин, заметили ли вы что-нибудь в моем характере, что привело бы вас к мысли, что со мной вы не можете чувствовать себя в безопасности?

— Нет, — вынуждена была признать она.

— В таком случае, может, вы позволите мне предложить вам чашку горячего шоколада в моей каюте?

— Было бы очень неудобно пить шоколад в вуали.

— Я завяжу себе глаза. И вы сможете снять вуаль.

— Это очень любезное предложение, но явиться в вашу каюту, сэр, значило бы поощрить вас, а я не имею подобных намерений.

— Что мне сделать, чтобы вы передумали?

— Я не передумаю.

— Но должно же быть что-нибудь, что я мог бы сделать. Или дать.

Она прикусила губу.

— Вы полагаете, что мои милости могут быть куплены?

— Смысл не в том, чтобы купить ваши милости, а в том, чтобы доказать мою искренность. Рыцари прошлого совершали невероятные подвиги, чтобы доказать, что они достойны служить своим дамам. Назовите что-нибудь, — все что угодно — и я добуду это для вас.

— На «Родезии»?

— Это большой океанский лайнер, перевозящий тысячу пассажиров, если не больше. Вполне возможно, что на судне имеется все, чего бы вы ни пожелали. Или что-нибудь достаточно близкое.

«Но если герцог преподнесет мне ископаемое чудовище, кто знает, как я вознагражу его?» — вспомнились ей собственные слова.

Он прав. Каким бы редким ни был предмет, есть шанс, что у кого-то на борту он имеется.

— Вы — натуралист, — услышала она собственный голос.

— Откуда вы знаете?

Венеция выругалась про себя. Они никогда не обсуждали, зачем он приехал в Америку.

— Я видела книги в вашей каюте и сделала вывод.

— Загадочная и проницательная, — улыбнулся он.

Возможно, он улыбался ей и раньше, но не при ярком свете и не когда она смотрела прямо на него. Преображение было поразительным. Айсберг растаял окончательно, явив почти тропическое тепло и любезность.

К стыду Венеции, ее сердце на секунду остановилось. Неужели недостаточно, что он уже перевернул ее план вверх тормашками?

— И какое значение имеет тот факт, что я натуралист? — поинтересовался он.

Она была совершенно уверена, что ни Лексингтон, ни кто-либо другой на борту не может знать, что у нее на уме, тем не менее ее пронзила нервная дрожь.

— Мне нужен скелет динозавра.

Он приподнял бровь.

— Вы шутите.

— Вовсе нет. У вас он есть?

— Нет, конечно. Я специализируюсь не на динозаврах.

Разочарование было неоправданно сильным. Выходит, она действительно хотела пойти в каюту герцога, осознала вдруг Венеция. Но она хотела, чтобы решение приняли за нее, чтобы ее действиями руководила судьба.

— Но у меня, однако, есть кое-что, что могло бы сойти за приемлемую замену.

Нельзя позволять ему делать это с ней: гасить едва осознанные надежды и тут же возбуждать их снова. Особенно теперь, когда стало ясно, что ей изначально не следовало питать подобные надежды.

— Меня не интересуют останки крохотных амфибий или трилобитов.

— Ничего такого. — Он поднялся. — Приходите в мою каюту через час, хорошо? Я приготовлю экспонат для вашего обозрения.

— Если он не оправдает моих ожиданий, я повернусь и уйду.

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

— А что вы сделаете, если оправдает?

Похоже, эта улыбка станет ее погибелью.

— Возможно, останусь, чтобы полюбоваться им немного. Но вы не должны рассчитывать на большее.

— Я и не рассчитываю. Но я всегда добиваюсь того, чего хочу.

Венеция не возражала. Судьба или он, не важно, главное, что кто-то примет решение за нее.

— Хотела бы я посмотреть, как вы будете делать это с завязанными глазами, — заявила она со всей надменностью, на которую была способна.

— В таком случае вам придется прийти ко мне. А теперь прошу извинить меня. Мне нужно позаботиться о доставке тяжелого предмета из багажного отделения.

Кристиан предвидел затруднения, но щедрые чаевые, которые он раздавал, оказались еще менее действенными, чем он ожидал. К тому времени, когда объект был доставлен в его каюту и извлечен из упаковки, прошло более часа. Однако благодаря привычке баронессы опаздывать, у стюардов оказалось достаточно времени, чтобы вынести ящик и вымести солому, рассыпанную по ковру.

Она появилась, когда они уходили. Стюарды помедлили, проводив ее оценивающими взглядами. Баронесса переоделась, облачившись в сиреневое прогулочное платье, подчеркивавшее все достоинства ее фигуры. В свойственной ей манере, она едва заметила обращенные на нее взгляды, направившись прямиком к массивному предмету, который возвышался в углу гостиной.

Кристиан закрыл дверь.

— Можете развернуть его.

Она откинула холст, скрывавший то, что, он надеялся, окажется лучшим приобретением в его коллекции. Это была плита из песчаника шести футов в высоту и четырех в ширину с отпечатками двух трехпалых конечностей размером двадцать четыре дюйма на восемнадцать. Пересекая их по диагонали, тянулась цепочка более мелких следов, составлявших примерно четверть от первых.

— О Боже. — Она втянула в грудь воздух. — Следы тетраподов.

Это был научный термин, обозначавший ископаемых ящеров. Похоже, баронесса была неплохо знакома с языком палеонтологов.

— Можно мне потрогать его?

— Конечно. На моем столе есть бумага и уголь, если вы пожелаете сделать копию. А вот повязка, чтобы завязать мне глаза, если вы предпочитаете снять вуаль.

Он протянул ей белый шелковый шарф. Она обернулась.

— Дайте слово, что не снимите повязку.

— Даю.

Баронесса взяла шарф, завязала герцогу глаза и проводила его к шезлонгу. Кристиан с трудом удержался, чтобы не притянуть ее следом за собой. Ему хотелось снова вдохнуть ее бесконечно чистое благоухание.

Он услышал ее быстрые шаги, когда она пересекла комнату, возвращаясь к плите.

Ее очевидный интерес заинтриговал его.

— Вы тоже натуралист?

— Нет, но я делаю исключение для динозавров.

Он представил ее себе, восторженно обнимающую каменную глыбу, и улыбнулся своему легкомысленному настрою. Скорее она с почтительным благоговением обводит контуры следов.

— Очаровательные создания.

— Да. Одного я откопала сама.

Это не каждый день услышишь.

— Когда? Где?

— Я наткнулась на почти целый скелет, когда мне было шестнадцать лет, отдыхая в деревне вместе с семьей. Это был крупный экземпляр. Конечно, я и представить не могла, увидев часть грудной клетки, торчавшую из земли, что он такой большой, но потратила остаток каникул, радостно выясняя этот факт.

— Вы что, раскапывали его сами?

— Нет, конечно. Мне помогали брат с сестрой, дети из ближайшей деревни и молодые люди, которых заинтересовала вся эта суета.

— И что это был за ящер?

Последовало короткое молчание.

— Э… швабский дракон.

— Платеозавр? Мне они нравятся. Красивые зверюги. Что вы сделали со скелетом?

— Хотела выставить его дома, но мне, конечно, не разрешили.

Он рассмеялся.

— Представляю.

Взрослый платеозавр мог достигать более тридцати футов в длину. Даже во дворце, подобном Алджернон-Хаусу, такой экспонат задавал бы доминантную ноту всему дому.

— Спустя некоторое время я опомнилась и передала его в музей.

Судя по шороху угля по бумаге, она начала снимать отпечатки со следов.

— В какой музей?

— Пусть он останется неназванным.

— Боитесь, что я отправлюсь туда и выясню, кто вы?

— Уверена, у вас есть более важные дела, но лучше не рисковать.

— Почему, учитывая, что вы уже пустились в рискованное предприятие?

На секунду шорох угля прекратился, а затем возобновился еще энергичнее.

— Потому что я могу исчезнуть в любой момент. Что это, как вы думаете?

Ему потребовалось мгновение, чтобы сообразить, что она говорит об окаменевших следах. Она снова сменила тему.

— Наверное, молодой игуанодон. А возможно, какой-то хищный ящер.

— Каким временем он датируется, по-вашему?

— Думаю, поздним Юрским или ранним Меловым периодом.

— Поразительно, — промолвила она, — что нечто, столь хрупкое и эфемерное, как следы, может сохраняться на протяжении ста пятидесяти миллионов лет.

— При соответствующих условиях все возможно. — Он коснулся повязки. Она повязала ее вполне надежно, но под его веками не было мрака, скорее темная охра, пронизанная золотистыми лучами. — Вы больше не занимались поисками окаменелостей?

— Нет.

— Почему, если вас это так восхищает?

Она молчала.

— Пожалуйста, не забывайте, дорогая, что я не могу видеть вас. Так что не пожимайте плечами и не закатывайте вместо ответа глаза.

— Я не закатывала глаза.

— Но пожали плечами?

Он принял ее молчание за согласие.

— Вы сказали, что вам было шестнадцать, когда вы наткнулись на швабского дракона. Сколько вам было лет, когда вы вышли замуж?

— Семнадцать.

— Видимо, ваш покойный муж считал, что слоняться с лопатой, раскапывая старые кости, неподходящее времяпрепровождение для женщины?

Последовало очередное молчание — и очередное согласие.

— Если мне не изменяет память, — сказал он, — некоторые из самых значительных находок в области британской палеонтологии были сделаны женщиной.

— Да, Мэри Эннинг. Я читала о ней. Мой муж говорил, что своими находками она обязана слепой удаче.

Кристиан фыркнул.

— Если Бог счел нужным одарить женщину слепой удачей, вряд ли он против того, чтобы женщины занимались подобными вещами.

Шорох грифеля прекратился, и послышались шаги, направлявшиеся к письменному столу. За грифелем?

— Вы пытаетесь очаровать меня словами, — лукаво заметила она.

— Это не значит, что я неискренен. Можете поехать со мной, когда я в следующий раз отправлюсь на раскопки, если не верите.

— Кажется, мы договорились, что я исчезну, как только мы сойдем на берег.

— Но ничего не мешает вам вернуться ко мне, не так ли? Вы знаете, кто я и где меня найти.

— Скоро вы женитесь, и для меня это достаточное препятствие.

— Я могу отложить свадьбу. — Мачеха оторвет ему голову, но ради баронессы он охотно вытерпит редкие приступы недовольства вдовствующей герцогини.

— Это ничего не меняет.

Он покачал головой.

— Вы бессердечны, баронесса.

Она мигом парировала.

— А вы, герцог, слишком многого хотите.

После этого он оставил ее в покое, но Венеция уже не могла сосредоточиться на своем занятии.

Ну почему из всех людей именно Лексингтон должен был оказаться человеком таких широких взглядов? Вплоть до того, чтобы пригласить ее в экспедицию! Она мечтала об этом годами. Каждый раз, когда Венеция слышала о значительном открытии, она сожалела, что это не ей выпало счастье наткнуться на пласты осадочных пород и вписать страницу в историю геологических эпох.

Спустя четверть часа Венеция собрала сделанные отпечатки и надела на голову шляпу. Было бы невежливо заставлять его сидеть с повязкой на глазах еще дольше.

— Спасибо, сэр. Вы доставили мне большое удовольствие. Я найду дорогу к выходу.

Венеция не знала, что заставило ее пройти так близко от его шезлонга. Но ее голова, определенно закружилась, когда Лексингтон перехватил ее и притянул к себе. Скинув с ее головы шляпу, он приник к ее губам в страстном поцелуе. Ее кровь вскипела, а тело отозвалось яростной пульсацией в местах, о которых не полагалось упоминать в приличном обществе.

— Я прошу не так уж много, — прошептал он, почти касаясь ее губ. — Если вы собираетесь исчезнуть в конце плавания, только справедливо, если вы будете оставаться в поле моего зрения, пока оно не закончится.

С завязанными глазами ему следовало бы выглядеть беспомощным. Но он олицетворял собой целеустремленность и уверенность в себе. Сердце Венеции гулко забилось.

— Мне нужно идти.

— Когда мы снова увидимся?

— Нам не стоит больше встречаться.

— Стоит, уверяю вас. Я очень, очень давно ничем так не наслаждался, как вашим обществом.

В таком случае почему он не овладеет ею прямо сейчас? Прижатая к его телу, она могла чувствовать степень его возбуждения и хотела, чтобы он подчинил ее своей воле, как разбойник-вестгот свою пленницу.

— Я невосприимчива к пустым любезностям, — заявила Венеция, но ее голос дрогнул.

— Я ни разу в жизни не произнес пустой любезности, — совершенно серьезно возразил герцог. — Когда я с другими женщинами, мне кажется, что присутствует только половина меня, а другая предпочла бы находиться где-нибудь еще, в другом месте и времени. Когда я с вами, я не чувствую себя раздвоенным. Меня не преследуют другие мысли и другие желания. Вы не можете себе представить, как это приятно — полностью находиться здесь и сейчас.

А он не может себе представить, как приятно сознавать, что такие замечательные качества приписывают твоей персоне. Пусть правильностью черт она обязана природе, но разве не ее заслуга, что ее общество, а не внешность, притягивает к ней герцога?

— Вам не нужно никуда идти, — мягко сказал Лексингтон.

— Нужно. — Она боялась взять на себя ответственность за выбор. В последний раз, когда она решилась на подобный шаг, она обрекла себя на годы несчастий.

— Но вы вернетесь, — наконец-то властно заявил он. — И не спорьте. Вы будете обедать здесь, со мной.

Венеция смотрела на его выразительный рот, чеканную линию его подбородка и повязку, скрывавшую его глаза. Под ее ладонью его грудь вздымалась и опадала. Ей пришлось сжать пальцы в кулак, чтобы не начать тут же расстегивать пуговицы его рубашки.

— Хорошо, — сказала она. — Но только обедать.

Глава 7

— Я чувствую себя обделенным, — заявил Кристиан.

Она сдержала свое слово и пришла на обед. Он пообедал заранее, так что ей не пришлось кормить его, пока он оставался с завязанными глазами. После обеда она отвела его к шезлонгу с бокалом вина, а сама проследовала в противоположный угол гостиной, чтобы еще немного полюбоваться окаменевшими следами.

— Вы должны быть довольны, что я здесь.

— Я в восторге. Но это не отменяет того факта, что я чувствую себя обделенным. Раз я не вижу вашего лица, я должен видеть все остальное. А если мне нельзя видеть остальное, я должен хотя бы касаться вас.

Баронесса фыркнула, явно не испытывая сочувствия к его положению. Он улыбнулся. С его титулом и неприступной манерой держаться, он подавлял большинство женщин — и немало мужчин. Она, однако, без тени колебаний ставила его на место.

Его пальцы нащупали какой-то предмет. Ее шляпу. Он поднял ее и повертел в руках.

— Скажите, что вы делаете?

— Любуюсь следами, конечно. Зачем еще я здесь?

Кристиан развлек себя, представив, как она облизывает каменную глыбу.

— По той же причине, что и вчера вечером. Чтобы узнать меня лучше.

— Прошлой ночи мне хватит на несколько лет.

Он фыркнул, положив ее шляпу на дальний конец шезлонга.

— Даже не знаю, что это: комплимент или оскорбление.

— Когда я сделаю вам комплимент, сэр, вы поймете.

— Ха! Вы подогрели мою решимость, мадам. Вы сделаете мне комплимент, прежде чем закончится эта ночь.

— У вас отличные окаменелости, сэр. Другого комплимента вы от меня не дождетесь.

Он снова улыбнулся и сделал глоток вина.

— Обожаю вызов.

Какая непринужденная и приятная самоуверенность. Ничего от оскорбительной заносчивости Тони, о которой Венеция не догадывалась, пока не стало слишком поздно.

— Расскажите мне о себе, — сказала она. — Вы происходите из просвещенного семейства?

Лексингтон не шевельнул и пальцем, удобно откинувшись в шезлонге, с поднятым к потолку лицом. Тем не менее у нее возникло ощущение, что его поза стала более настороженной… более хищной. Видимо, он почувствовал интерес, который ей не следовало показывать.

— Нет, — отозвался он спокойным, дружелюбным тоном, не давая ни малейшего повода заподозрить, что подбирается к добыче. — Скорее наоборот, де Монфоры всегда отличались ограниченностью. Они до шекспировских времен не снисходили до того, чтобы разговаривать по-английски.

Венеция потерла затянутой в перчатку рукой один из маленьких следов.

— Неужели вы не встретили возражений со стороны своей семьи, когда решили стать натуралистом?

— Мой отец отнесся к этому крайне неодобрительно.

Лексингтон откинул голову назад, опустошив свой бокал. Венеция не могла отвести взгляда от сильной линии его шеи.

— Наверное, это доставило вам немало неприятностей.

Он поставил бокал на ковер. Сигнал к тому, что он готов броситься на добычу?

— Он произнес несколько раздраженных тирад, но меня непросто свернуть с пути, который я выбрал. Я не обращал внимания на него и на всех остальных, кто пытался мне помешать.

Его пальцы рассеянно обводили кромку бокала. Венеция не могла не вспомнить умелые движения этих пальцев, прошлой ночью игравших с ее напрягшимся, как струна, телом.

— Большинство молодых людей не в состоянии противиться воле родителей.

Он выпрямился, широким уверенным жестом перекинув руку через спинку шезлонга.

— Мой отец был чрезвычайно высокого мнения о себе, но он вел беспутный образ жизни, что давало мне право пропускать его слова мимо ушей. К тому же я знал, где располагается кухня, поэтому меньше всего боялся, что меня отправят в постель без ужина.

Венеция прислонилась к каменной глыбе.

— Меня воспитывали в убеждении, что нельзя потакать своим прихотям. Этого и взглядов моего мужа оказалось достаточно, чтобы убедить меня в том, что, стремясь заниматься раскопками, я иду на поводу у легкомысленных и эгоистичных порывов.

Лексингтон слегка улыбнулся.

— Вас так легко сломить?

Они все еще говорят об окаменелостях?

— Ну, мой интерес не так уж бескорыстен. Мне хочется найти окаменевшие скелеты, которые были бы больше, лучше и удивительней, чем все, что были обнаружены до сих пор. А не потому, что я серьезный натуралист, пытающийся понять устройство мира.

Лексингтон поднялся на ноги.

— Нет ничего дурного в желании добиться успеха. Азарт охоты, который движет нами, что бы мы ни искали: неизвестную планету, новый закон физики или окаменевшие ископаемые — в конечном итоге проливает свет на загадки, связанные с возникновением жизни на Земле.

Он все еще находился на другой стороне комнаты, с завязанными глазами, а у Венеции уже стеснило дыхание.

— Мне пора, — поспешно сказала она.

Он склонил голову набок.

— Со мной вам нечего опасаться. Вы же знаете.

Он ошибался. Она давным-давно не была в такой опасности. Как глупо с ее стороны надеяться, что он подскажет ей решение. Она не просто играет с огнем, она жонглирует динамитными шашками с зажженными фитилями. За каждую каплю радости, которую она позволила себе, ей придется заплатить ведрами сожалений.

— Спасибо за обед. И спасибо за удовольствие, доставленное вашей находкой, — сбивчиво произнесла она, торопясь уйти.

— Без вас ночь покажется мне очень долгой.

— Сожалею, но я действительно не могу остаться.

Он повернулся к ней лицом.

— В таком случае спокойной ночи. Увидимся завтра на утренней прогулке. В том же месте и в то же время.

Венеция покачала головой.

— Нам не стоит встречаться.

— По-моему, я ясно дал понять, что в восторге от вашей компании, даже если вы не лежите подо мной обнаженная.

При воспоминании о собственном распутстве и наслаждениях, которые он обрушил на нее, у Венеции пересохло во рту. Ей пришлось откашляться, прежде чем заговорить.

— Поскольку нам все равно предстоит расстаться, почему бы не сделать это сейчас?

Лексингтон снова сел, положив руку на ее шляпу.

— Очень жаль, что наши настроения не совпадают, — медленно произнес он, теребя краешек ее вуали.

Венеция предпочла бы ощутить его пальцы на себе.

— Если вы отдадите мне шляпу, я смогу уйти.

— Если мы больше не увидимся, я вправе рассчитывать на прощальный поцелуй, — заявил он. Можно было только удивляться легкости, с которой его галантный тон сменился на требовательный.

— Вряд ли это разумно, — слабо возразила она.

— В таком случае я не выпущу вашу шляпу из рук. К тому же вы передо мной в долгу.

Почему она не может ограничиться чем-нибудь одним? Почему тянется к будоражащей кровь опасности, отчаянно цепляясь за одиночество — единственное убежище, которое она когда-либо знала?

Оттолкнувшись от каменной глыбы, Венеция решительно пересекла комнату, присела на край шезлонга и коснулась его губ в коротком поцелуе.

— Не пытайтесь надуть меня, — произнес он тоном герцога Лексингтона, не терпящим отказа. — Это не поцелуй.

Она оперлась о подлокотник кресла и снова коснулась его губ своими. Затем сделала глубокий вздох и приникла к его губам по-настоящему.

У него был вкус вина — выдержанного кларета, возможно, более старого, чем их суммарный возраст — и желания. Венеция привыкла быть желанной. Тем не менее напряжение, в котором пребывало его тело, словно он изо всех сил сдерживался, чтобы не овладеть ею на месте, подействовало на нее пьяняще.

Никто никогда не желал ее так сильно.

Она закончила поцелуй, но не отстранилась. Его губы были так близко, что их дыхание смешивалось, частое и неровное. Он буквально излучал страсть. Сердце Венеции гулко колотилось, щеки горели, словно она стояла рядом с камином.

Не дав себе задуматься, она снова прильнула к его губам. К ее восторгу, он притянул ее ближе и стиснул в объятиях. Внезапно она поняла, что больше не может ждать. Ее руки потянулись к застежке его брюк. Он задрал ее юбки, облегчая себе доступ. Когда его пальцы коснулись разреза в ее панталонах, Венеция застонала.

Он прервал поцелуй.

— У меня где-то есть губка. — Он задыхался, словно только что взбежал вверх по лестнице.

— Не нужно. Я не могу зачать. — Она схватила его за волосы и крепко поцеловала, охваченная желанием, таким же страстным и неодолимым, как у него.

После этого не было слов, только жар, взаимная потребность и бесконечное наслаждение.

Кристиан лежал, играя с изящными пальцами баронессы.

Он трижды довел себя до пика. Что касалось ее, то он потерял счет. Она начала содрогаться в экстазе практически сразу, как только он вошел в нее. И оставалась в состоянии блаженной расслабленности еще долго после того, как все закончилось.

Он улыбнулся. Она заставила его гордиться собой. Это было на него непохоже. Он всегда считал, что мужчина должен быть умелым в постели. Это такой же необходимый навык, как умение обращаться с лошадьми и пользоваться огнестрельным оружием, и здесь нечем хвастаться. Однако сейчас Кристиан чувствовал себя как петух, который только что оплодотворил целый курятник и готов взлететь на крышу и оповестить об этом окрестности.

Он не мог припомнить детали, но в какой-то момент он погасил свет, сорвал повязку и отнес ее на свою постель. И теперь они уютно лежали под одеялом, а ее голова покоилась на его плече.

— Не помню, чтобы я был так горд собой, даже когда прочитал свою первую статью в журнале Королевского общества.

— Хм-м-м, — отозвалась она. На мгновение Кристиану показалось, что она снова замкнулась в себе. Но она продолжила: — У вас странное представление о ценностях, герцог.

— А вы — странное создание, баронесса, хоть и прекрасное.

Она встрепенулась.

— Вы не знаете, как я выгляжу.

— И это делает вас менее красивой? Не думаю.

— Мы знакомы… сколько? Два или три дня? И большую часть этого времени я провела, либо отказываясь спать с вами, либо меняя свое решение, либо в вашей постели. Что в этом такого уж прекрасного?

Он обхватил ее лицо ладонью.

— Помните наш утренний разговор и характеристики, которые вы дали мужчинам в салоне? Там был молодой человек со старшей родственницей, очарованной явным аферистом. Днем я поговорил с этим молодым человеком. Он сказал, что вы уже предупредили его насчет мистера Эгберта.

— Это мог сделать любой.

— Возможно, но не каждый стал бы беспокоиться. — Он пригладил ее спутавшиеся волосы. — Знаете, почему вы отказались от поисков окаменелостей? Потому что ценили счастье своего мужа больше, чем собственное. Он не заслужил этого, но это не отменяет того факта, что в вашем союзе вы были самоотверженной и понимающей стороной.

— Или просто очень молодой и очень неуверенной в себе.

Он повернул ее лицо к себе и поцеловал в подбородок.

— Вы пытаетесь заставить меня думать о вас хуже, чем вы есть на самом деле?

— Нет, но я не хочу, чтобы вы думали обо мне лучше, чем я заслуживаю.

Она забрала у него свою руку. Скользнув рукой вниз, Кристиан обнаружил, что она скрестила ладони на шее, закрыв локтями грудь. Словно теперь, когда страсть остыла, она снова должна защищаться.

Он поцеловал ее в плечо.

— А как вы заслуживаете, чтобы о вас думали?

Она не ответила.

— Вы имеете дело с ученым, дорогая. Чтобы я изменил свое мнение, вы должны представить мне не общие слова, а конкретные доказательства. Или я буду и дальше думать, что вы святая в теле куртизанки.

Она вздохнула.

— Я уже сказала вам, что не могу зачать. Через восемнадцать месяцев нашего брака мой муж решил проконсультироваться с врачом. За два последующих года мы побывали у множества специалистов. Избавлю вас от подробностей. — Ее голос дрогнул. — Но вы ошибаетесь, если думаете, что он настаивал на посещении врачей. После того как первый из них сказал, что я не могу зачать, это я ходила по врачам, подвергая себя обследованию за обследованием, и все потому, что хотела доказать, что это он ответственен за нашу бездетность. Вы бы назвали это самоотверженностью и пониманием?

— Возможно, нет, но вы никогда не убедите меня занять его сторону против вашей. — Собственно, Кристиану хотелось выкопать останки этого типа, чтобы дать ему хорошего пинка. Каким ублюдком надо быть, чтобы довести свою жену до такого расстройства? И всего лишь через полтора года после свадьбы, ведь многие супружеские пары не имеют детей в течение гораздо более длительных сроков. — И что в конечном итоге заставило вас сдаться?

Она крепко сцепила руки.

— Ко мне пришла одна из горничных. Оказывается, мой муж наслаждался ее милостями. Она сказала, что беременна и что у нее есть другой поклонник, который женится на ней, если я обеспечу ей небольшое приданое. Я дала ей деньги. Она ушла, а я перестала консультироваться с врачами.

Кристиан повернулся к ней и крепко обнял.

— Мне очень жаль.

— Я была ужасно молода тогда. Мне даже не хотелось иметь ребенка. Единственное, чего я хотела, это доказать своему мужу, что он неправ, считая меня бесплодной. Должно быть, я верила, что, доказав это, я смогу доказать, что он ошибается и во всем остальном. И что щедрый, любящий человек не должен поступать подобным образом.

— Вы ошибались, — твердо сказал Кристиан. — Позвольте мне рассказать вам о своей мачехе, одной из самых любящих и щедрых женщин, которых мне посчастливилось знать. Мой отец был полной ее противоположностью. И знаете, что она делала? Каждый раз, когда он приводил под нашу крышу очередную любовницу, она бросала дротики в его портрет, который он подарил ей в честь их свадьбы. Мы оба делали это, проводя приятнейшие часы за осквернением его физиономии. Я не осуждал ее за это. Наоборот. Я был рад, что она не ищет ему оправданий. Он был болваном. Почему она должна была притворяться, будто это не так? Вполне естественно, что вы хотели доказать, что ваш муж не прав. К сожалению, даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время, но это не означает, что они не ошибаются в остальное время.

Он почувствовал, что она расслабилась. Повернув голову, она быстро поцеловала его в щеку.

— Спасибо. Я никогда не слышала более милых слов.

Он вернул поцелуй, коснувшись губами ее лба.

— Значит, вы останетесь на ночь?

В ее голосе прозвучали жалобные нотки.

— А если я превращусь утром в тыкву?

— Не страшно. Я буду спать в повязке.

Она хихикнула.

— Вы сделаете это ради меня?

— Конечно. Это самое меньшее, что я могу сделать для вас.

Она обхватила ладонью его щеку.

— Вам не придется так напрягаться. Я остаюсь.

Они снова занялись любовью. Когда все кончилось, она задремала. Кристиан лежал, прислушиваясь к ее ровному дыханию и ощущая покой, какого он никогда раньше не испытывал.

Кристиан проснулся первым — он всегда был ранней пташкой.

Он не обнаружил в своих объятиях тыкву. Уютно устроившись в изгибе его локтя, она оставалась женщиной, с мягкой кожей, теплыми руками и шелковистыми волосами. Одеяло сбилось, и в полутьме виднелись ее ступни и лодыжки, изящные и соблазнительные.

Если бы он повернул голову, то смог бы различить ее черты.

Но он обещал ей, что не будет подглядывать. Однако его удержала не только честь. Не видя ее лица, он был неподвластен собственным предубеждениям относительно женской внешности.

Он откинул одеяло, встал с постели, вышел из спальни и не возвращался, пока не надел на глаза повязку.

Женщина в зеркале была красивой.

Венеция удивленно смотрела на собственное отражение. Знакомые черты преобразились, озаренные радостным возбуждением. Из глаз исчезла настороженность, и они оживленно блестели. Она выглядела как женщина, жизнь которой только начинается, без груза разочарований и несбывшихся надежд.

Она оказалась не единственной, кто это заметил.

— Madam est très, très belle ce matin — même plus que d’habitude.

«Мадам очень, очень красива этим утром, даже красивее, чем обычно».

— Спасибо, — отозвалась Венеция.

— On dit que Monsier le duc est beau.

«Говорят, герцог — красивый мужчина».

Итак, слухи об их связи уже распространились. В таком праздном, замкнутом мирке, как «Родезия», этого следовало ожидать.

Раздался стук в дверь. Пульс Венеции участился. Неужели герцог решил нанести ей визит? Она полагала, что между ними существует молчаливая договоренность: ее убежище — как и ее личность — принадлежит только ей.

— Кто там? — спросила мисс Арно.

— Корабельные стюарды, — отозвался мужской голос с ирландским акцентом. — Мы кое-что принесли для баронессы.

Стюарды? Что за предмет мог потребовать для доставки усилий нескольких мужчин?

Три стюарда вкатили в каюту тележку, на которой высился прямоугольный предмет, завернутый в брезент.

— От его светлости, герцога Лексингтона, — сказал один из них.

Венеция прижала руку к губам, не веря своим глазам. Она велела стюардам снять брезент и холст, который был под ним.

Герцог и вправду подарил ей окаменевшие следы ящера.

— Очень впечатляюще. Но лично я предпочитаю шоколад, — заметила мисс Арно.

Подумаешь, шоколад! Венеция с радостью отказалась бы от шоколада насовсем, если бы время от времени могла получать такие великолепные свидетельства о существах, обитавших на земле в доисторические времена. Она щедро наградила чаевыми всех, включая мисс Арно.

— Купите себе шоколад.

Оставшись одна, Венеция опустилась на колени перед каменной глыбой и, надев самую чистую пару перчаток, обвела пальцем контуры следов.

— Что касается меня, — промолвила она, — то это именно то, что я предпочитаю.

Прежде чем выйти из каюты, чтобы встретиться с герцогом, она бросила взгляд в зеркало. Женщина, смотревшая на нее оттуда, была ослепительна, ибо ничто нас так не красит, как счастье.

Глава 8

Баронесса оказалась права. Ожидание ее появления было приятным, если не сказать больше. Кристиан чувствовал себя юным и возбужденным, как мальчик, которого отпустили с уроков раньше, чем обычно.

День выдался холодным, но солнечным. Пассажиры высыпали на прогулочную палубу, наблюдая за стаей дельфинов, которые следовали за судном, выпрыгивая из воды, как акробаты. Взволновано покачивались кружевные зонтики; взмывали в воздух мужские трости, используемые в качестве указок; настроение было таким же бодрым и оживленным, как море.

Баронесса явилась как воплощение весны, облаченная в платье из зеленого шелка, покрытого тончайшим слоем газа, напоминавшим дымку. Эта дымка трепетала и искрилась, отражая солнечные блики, подобно морю, которое плескалось за бортом, непрерывно меняя оттенки и освещенность.

Все головы повернулись в ее сторону. Нетрудно было догадаться, что они стали самым вожделенным предметом для сплетен на борту. Обычно Кристиан избегал публичности. Но сейчас он завел интрижку у всех на виду. И не только не сожалел об этом, но испытывал нелепую гордость от того, что эта великолепная женщина направляется к нему и к нему одному.

— Я пришла бы раньше, — сказала она, — но меня задержали.

— Вот как?

— Спасибо за подарок. Он слишком щедрый.

— Вовсе нет. Он никогда не доставлял мне такого удовольствия, как в тот момент, когда я послал его вам.

— Вы потрясли меня до глубины души, ваша светлость.

Кристиан улыбнулся.

— Зовите меня Кристиан.

Своим любовницам он никогда не предлагал подобной фамильярности. Она склонила голову набок, глядя на него.

— Вас так зовут?

— Иногда. А как мне называть вас?

— Хм-м-м. По-моему, вы называете меня «дорогая».

— Дорогая? Что ж, мне нравится. Обожаемая.

Баронесса запрокинула голову, глядя на него. У него возникло ощущение, что она усмехается под своей вуалью.

— Обожаемая? Не могу поверить, что это слово слетело с ваших уст, сэр. Мне казалось, что вы суровый мужчина.

Он усмехнулся в ответ.

— Мне тоже.

Она цокнула языком.

— Вот так рушатся неприступные крепости.

— В детстве я купался на побережье острова Уайт, Бристольского канала, а иногда в Биаррице[8], в зависимости от того, где желал провести август мой отец. Но когда мне исполнилось шестнадцать, я впервые искупался в Средиземном море. Я провел неделю в его божественно теплых водах, и это навсегда отвратило меня от Атлантики. — Он поцеловал тыльную сторону ее ладони, затянутой в перчатку. — А вы, баронесса, испортили меня настолько, что суровость потеряла для меня всякое очарование.

— Боже, вначале неслыханно щедрый подарок, а теперь сравнение со Средиземным морем… Вы уверены, что вообще были суровым?

— Вполне. Просто я не знал, что теряю.

Она поцеловала его в щеку через вуаль и произнесла слова, которые он так жаждал услышать.

— Что ж, позвольте мне испортить вас еще немного.

— О, нет, — хихикнула Венеция, восхищенная и потрясенная.

— Правда. Я ударил его — и отнюдь не перчаткой по лицу. Мне показалось, что он навязывается ей насильно. Поэтому я вытащил его из постели, стукнул о стену и чуть не сломал пальцы, врезав кулаком по его смазливой физиономии.

Она теснее прижалась к нему. Они снова лежали в его постели, проводя полуденные часы за самым приятным для любовников занятием.

— И что произошло дальше?

— Наступил хаос. Мачеха оттаскивала меня от мистера Кингстона, я лихорадочно дергал простыни, пытаясь прикрыть даму, а мистер Кингстон истекал кровью и сыпал проклятиями. В общем, полное фиаско.

— Я люблю такие истории, особенно, когда они хорошо кончаются. — Пожалуй, ей следовало бы больше беспокоиться о себе. Фиаско без всяких видов на счастливый конец движется в ее направлении. Но, если позже ей суждено заплатить за недостаток здравого смысла, она постарается выжать каждую каплю беззаботной радости из оставшихся нескольких дней плавания.

— Как вы себя чувствовали, когда выяснилось, что вы совсем не герой?

— Сгорал от стыда. Я предложил ее светлости свой портрет, чтобы мы вместе могли метать в него дротики.

Венеция положила руку на сердце.

— Как это мило.

Он улыбнулся, такой обаятельный и бесшабашный, несмотря на повязку. Как бы ей хотелось в подобные минуты видеть его глаза.

— Я не представлял, что еще можно сделать, чтобы искупить свою вину, — сказал он. — Но она категорически отказалась. Вместо этого мы метали дротики в дерево.

— А как же бедный мистер Кингстон?

— Я послал ему жеребца от своей призовой кобылы. У нас состоялся очень вежливый разговор, не касавшийся ни моей мачехи, ни инцидента. Так что извинения были принесены и приняты. Через месяц они поженились.

Она вздохнула.

— Замечательная история.

Он повернулся к ней.

— Вам следовало бы снова выйти замуж.

— Вы должны радоваться, что этого не случилось. Я не стала бы заводить интрижки на океанских лайнерах. — Возможно, из-за его искренности она ощутила потребность рассказать всю правду. — К тому же я побывала замужем еще раз — фиктивно.

— Неужели?

Она кивнула.

— У него был любовник, и он опасался, что найдутся желающие воспользоваться этим фактом, чтобы уничтожить его.

— И почему вы оказались замешанной в этой истории?

— По обычным причинам. Первый муж оставил меня практически без гроша, и мне не хотелось быть обузой для брата.

Он приподнялся, подперев лицо ладонью.

— У вас есть брат?

— Брат и сестра — близнецы — на два года младше меня.

— А сколько вам лет?

Венеция ощутила приступ раздражения.

— А вот на этот вопрос я отказываюсь отвечать.

— Через две недели мне будет двадцать девять, — сообщил он.

— Боже, вы практически младенец. — Она почувствовала облегчение: он всего лишь на несколько месяцев моложе ее.

— Надеюсь, вы подарите мне что-нибудь? Дети обожают подарки.

— Пожалуй, я могла бы расщедриться на ручку с гравировкой.

— Буду счастлив, при условии, что вы вручите мне ее лично.

Он не боялся лишний раз выразить желание продолжить их знакомство за пределами «Родезии». Венеция дивилась готовности, с которой он открывал душу. Оглядываясь назад, она понимала, что Тони с самого начала держался скрытно, позволяя ей любить его и используя ее откровенность против нее самой.

Протянув руку, она обвела пальцем нижний край его повязки. Внезапно, повинуясь не вполне осознанному порыву, она притянула его к себе, обхватила ногами талию и приникла к губам в жадном поцелуе. Ей хотелось этого. Ей хотелось проникнуться его бесстрашием, пока она не станет такой же открытой, отважной и достойной этой близости, которая нахлынула на нее сейчас, как приливная волна.

Это была третья ночь на борту «Родезии». Кристиан чувствовал себя, как Али Баба, стоящий у входа в пещеру сорока разбойников, потрясенный сокровищами, превосходившими его воображение. Она была сокровищем, превосходившим его воображение.

Казалось невероятным, что можно быть таким счастливым. Прислушиваться к биению ее сердца и слышать строки сонета. Держать ее за руку и сознавать, что больше ничего не нужно. Смотреть в непроницаемую тьму и видеть будущее с не-ограниченными возможностями.

Он был так счастлив, что это пугало. А что, если он построил карточный домик? Замок из воздуха и глупых желаний? Что, если его нынешнее счастье — всего лишь прелюдия к долгим и мучительным сожалениям?

Ее пальцы прошлись по его волосам.

— Мне казалось, что вы спите, — сказал он, поцеловав ладонь ее другой руки.

— Я решила больше не тратить время на сон.

«Родезия» мягко покачивалась, как колыбель младенца. Но Кристиан лежал без сна, слишком остро ощущая, как ускользает драгоценное время. Обычно после нескольких дней плавания он переставал замечать рокот двигателя. На этот раз, однако, его раздражал этот неумолкающий гул. Каждый поворот двойных лопастей приближал их к другому берегу.

— Объясните мне, как выглядит фиктивный брак?

— Ничего похожего на это, уверяю вас. Никакого молодого любовника с крепким телом, чтобы ублажать меня по ночам.

Он не мог не улыбнуться.

— Представляю. Вы, должно быть, растянули свое запястье, чтобы возместить его отсутствие.

Она рассмеялась, ткнув его кулачком в предплечье.

— Мне следовало бы стыдиться подобного признания, но, как ни странно, я не стыжусь, — сказала она, потирая место, в которое ударила. — Пару раз я действительно была на грани того, чтобы растянуть запястье.

— Боже, какая пустая трата такой сочной…

Хихикнув, она зажала его рот ладонью.

Он убрал ее руку и рассмеялся.

— В чем дело? Я говорил куда более ужасные вещи, и вам нравилось.

— Во время совокупления они воспринимаются иначе.

Он перекатился на нее.

— В таком случае я скажу это во время совокупления.

Он сказал это — и многое другое, значительно хуже. Судя по реакции, ей все понравилось.

— Надеюсь, второй муж хорошо относился к вам в других отношениях? — поинтересовался он позже. Его голова покоилась у нее на коленях, и ее пальцы снова скользили по его волосам.

— О, да. Он был старым другом нашей семьи — собственно, очень дальним кузеном моей матери. Я знала его всю жизнь. Мой отец умер очень рано, так что он был тем мужчиной, который научил меня стрелять и играть в карты.

— Он был немолод?

— Старше моих родителей и довольно богат. Когда он сделал мне предложение, это было наилучшее решение из всех возможных. Я была бы обеспечена материально, снова стала бы хозяйкой собственного дома, и мне не пришлось бы иметь дело с мужчиной, который мог сделать меня несчастной. Мы составили план…

— План?

— Конечно. Было бы странно, если бы его любовник постоянно присутствовал в нашем доме. Поэтому мы договорились, что будем делать вид, будто это я состою с ним в интимных отношениях. Мы обсудили детали, после чего отправились к алтарю.

— И продолжили ублажать себя сами?

Она фыркнула.

— Только не он. У него, как вы помните, был любовник.

— Вы завидовали им, — догадался он.

— Еще как. Они были так поглощены друг другом. Временами я чувствовала себя лишней, как компаньонка, которая не понимает, когда нужно выйти — хотя формально я находилась в собственном доме.

Он отлично ее понимал. Когда он навещал свою мачеху и мистера Кингстона, их взаимная привязанность заставила его острее ощутить собственную неприкаянность и отсутствие надежд на будущее.

— С годами вы стали меньше страдать от одиночества?

— Мой брат отказался от любви всей своей жизни, чтобы жениться на богатой наследнице. Его жена, подозреваю, была влюблена в него с самого начала, не надеясь на взаимность. А моя сестра, помоги ей Боже, влюбилась в женатого мужчину. В сравнении с ними, мое одиночество представляется вполне терпимым. — Она помолчала, рисуя круги на его плече — или сердечки? — А вы? Неужели вы никогда не чувствовали себя одиноким? Или для этого вы слишком самодостаточны?

Его пальцы играли с мочкой ее уха.

— Не думаю, чтобы мне когда-либо задавали подобные вопросы.

Она замерла.

— Прошу прощения. Я не хотела показаться назойливой. Порой я забываю, что из нас двоих только я наслаждаюсь такой роскошью, как анонимность.

В пылу страсти было так легко забыть об окружающем мире. Порой Кристиану казалось, что на свете не существует ничего, кроме моря, «Родезии» и его баронессы.

— Прошу вас, не извиняйтесь за искренний интерес к моей персоне. Это дает мне надежду, что вы не просто используете меня в постели.

Звук ее смеха озарил ночь, как вспышка света. Кристиан все еще поражался, что она не просто смеется, а смеется часто. И еще поразительней было то, что это он вызывал ее смех. Когда она смеялась, для него не оставалось ничего невозможного. Он мог взобраться на Эверест, пересечь Сахару и найти исчезнувшую Атлантиду — все в один день.

— Англичане не имеют привычки лезть друг другу в душу, — сказал он. — Не то чтобы мы не понимаем, что происходит, мы просто не говорим об этом. Моя мачеха, например, никогда не спрашивает, почему я бываю в мрачном настроении. Но она старается развлечь меня, пригласив на обед и откупорив бутылку лучшего вина из погреба мистера Кингстона. Или мы отправляемся на длительную прогулку, и она рассказывает мне все сплетни, которые ходят среди ее подруг.

— Вы любите сплетни?

— Зачастую я даже не представляю, о чем она говорит, и пропускаю мимо ушей большинство ее историй. Но мне приятно, что она ждет моего возвращения, чтобы поделиться тем, что ее волнует. Помимо прочего, это напоминает мне, что, хотя я не могу иметь все, чего желаю, мне чрезвычайно повезло в жизни.

— Вы не станете возражать, если я спрошу вас, чего вы не можете иметь?

Раньше он не смог бы признаться в этом, но теперь барьер пал.

— Когда мне было девятнадцать, я влюбился в замужнюю женщину.

— О, — промолвила она. — Значит… когда вы сказали, что, бывая с другими женщинами, вы предпочли бы находиться где-нибудь еще, вы имели в виду ее?

— Да. — Миссис Истербрук действовала на него, как дымок из опиумного притона на законченного наркомана.

— Вы все еще влюблены в нее?

— Я не думал о ней с тех пор, как встретил вас.

В тишине, повисшей в каюте, слышался только шум моря и ее участившееся дыхание.

— Вы по-прежнему уверены, что должны исчезнуть, когда мы сойдем на берег? — спросил Кристиан, выдержав долгую паузу.

И она, благослови ее Бог, произнесла наконец слова, которые он жаждал услышать:

— Позвольте мне… позвольте мне подумать об этом.

Милли, графиня Фицхью, стояла на корме судна, глядя на Американский континент, исчезавший вдали.

Когда они достигнут Англии, останется совсем немного времени, и она наконец станет женой Фица. По-настоящему.

Как быстро летит время! Восемь лет. Для шестнадцатилетней девушки восемь лет сравнимы с половиной жизни, немыслимо долгий период времени, который закончится в будущем, далеком как звезды. И вот он совсем рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать его дыхание.

Милли не сожалела о соглашении. Они попали в сложную ситуацию и чувствовали себя растерянными и несчастными. То, что они отложили подтверждение их брака, упростило их жизни и позволило общаться друг с другом на практичных дружеских началах.

О чем она сожалела, так это о длительности соглашения. Если бы они договорились о семи годах, супружеское ложе — и все, что ему сопутствует — было бы уже позади. А если бы о девяти годах, у нее оставалось бы еще время, чтобы свыкнуться с этой идеей.

Но они договорились о восьми годах, и эти восемь лет скоро закончатся.

Фиц доверял ей. Милли не сомневалась, что нравится ему и пользуется его уважением. Бывали дни, когда ей даже казалось, что он восхищается ею. Но, если мужчина не влюбился в женщину после восьми лет совместной жизни, вряд ли он когда-нибудь влюбится.

— Ты, наверное, замерзла, — сказала Хелена, остановившись рядом с ней у поручня, тянувшегося по краю прогулочной палубы. — Ты уже давно здесь стоишь.

— Не настолько, чтобы промерзнуть насквозь, — с улыбкой отозвалась Милли. — Как ты себя чувствуешь, дорогая? Как продвигается твоя статья?

— Не слишком хорошо. — Хелена скорчила гримаску.

А вдруг Фиц вообще забыл об их договоренности, озабоченный ситуацией, сложившейся вокруг Хелены? У него нет календаря, где он отметил бы эту дату. Вокруг него полно женщин, готовых удовлетворять его плотские порывы. Зато с ней он обращается, как будто она одна из его сестер. Что, если назначенный день наступит и пройдет, а она останется в своей постели одна?

Интересно, это обрадует ее или сломает?

Милли положила руку на локоть Хелены.

— Не переживай так из-за Венеции.

— Не могу. Надеюсь, она не затворилась в своей каюте в полном одиночестве.

— С таким же успехом она могла закрутить бурный роман, — возразила Милли.

Наверное, не стоило этого говорить — учитывая, что она не собиралась намекать Хелене на ее собственное поведение.

Лицо Хелены приняло упрямое выражение.

— Надеюсь, она так и сделала. Она — взрослая женщина, которая извлекает из своей свободы слишком мало пользы.

«А ты — взрослая женщина, которая извлекает слишком много пользы из своей свободы?» — мелькнуло в голове Милли.

Но что она знает о любви? О страстной взаимной любви, которую не могут погасить ни время, ни расстояние? Она, когда-то разрушившая такую любовь.

Единственное, что Милли знала наверняка, это что Фиц никогда бы не скомпрометировал незамужнюю леди, как это сделал мистер Мартин. Хелена во весь опор неслась к пропасти, и никто из них не смог бы вытащить ее, если бы она упала.

Милли не хотела, чтобы Хелена пострадала. Как и Венеция, Хелена всегда была добра к ней, особенно в те дни, когда Фиц едва выносил ее общество. Ей хотелось, что Хелена была счастлива. А если нет, то хотя бы защищена от позора и остракизма.

Она взяла Хелену под руку.

— Если ты не можешь сосредоточиться на своей статье, как насчет того, чтобы предпринять продолжительную бодрящую прогулку?

Глава 9

Небо на западе пылало, отражаясь в морской глади. Последние лучи солнца подсвечивали длинные перистые облака, придавая им золотисто-розовый оттенок.

Кристиан никогда не видел такого великолепного заката. К сожалению, рядом не было баронессы, чтобы разделить с ней это фантастическое зрелище. Она была в своей каюте, занимаясь туалетом.

Это был их шестой день в море. На следующее утро лайнер должен был прибыть в Куинстаун. А еще через день — в Саутгемптон. Поэтому Кристиану пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить баронессу посетить прощальный обед, который этим вечером устраивал капитан. Она решила, что он сошел с ума, но Кристиан был очень настойчив. Ему хотелось показать ей, что ничего страшного не случится, если она появится с ним на публике, оставаясь в вуали. Общество отнесется к его желанию с уважением и примет ее такой, какая она есть.

Он устранит все препятствия. И вымостит дорогу редчайшими окаменелостями, чтобы она заняла в его жизни место, которое принадлежит ей и только ей одной.

Венеция начала продумывать свою дальнейшую стратегию.

Скажем, баронесса могла бы упомянуть о письме от подруги, миссис Истербрук, живущей в Лондоне. Или Венеция могла бы, столкнувшись с Кристианом во время сезона, упомянуть о своей закадычной подруге, баронессе фон Шедлиц-Гарденберг, которая тоже недавно путешествовала на «Родезии». Но прежде всего ей нужно подружиться со вдовствующей герцогиней — до такой степени, чтобы та могла аттестовать Венецию наилучшим образом.

Вот почему, удрученно подумала она, натягивая перчатки, благоразумные люди не ведут двойную жизнь. Не существует изящного способа покончить с раздвоением личности и вернуться к нормальному состоянию.

Мисс Арно воспользовалась блестками, срезанными с одного из вечерних платьев Венеции, чтобы превратить ее вуаль в аксессуар, хотя и весьма необычный, но придающий туалету дополнительный шик. Венеция отступила от зеркала и повернулась вокруг своей оси. Синее платье было выше всяких похвал и гармонировало с цветом ее глаз… если бы кто-нибудь мог их видеть.

Она покачала головой. Все слишком запуталось. Ей ничего не остается, кроме как положиться на судьбу и надеяться, что та не будет слишком жестока.

Кристиан, необыкновенно красивый в своем вечернем костюме, ждал ее у лестницы, ведущей в обеденный зал.

— Вы выглядите просто сногсшибательно, дорогая, — сказал он, предложив ей руку.

У нее всегда начинало биться сердце, когда он смотрел на нее такими глазами.

— О, не сомневаюсь. Вы хоть понимаете, что мы ведем себя с вызывающей дерзостью?

— Дерзость — это удел простых смертных, — заявил он. — Герцог Лексингтон сам определяет, что хорошо и что плохо. Или переопределяет, если понадобится.

— По крайней мере с вами забавно.

Он склонился к ее уху.

— Открою вам один секрет: никто больше так не считает, даже моя мачеха.

Венеция повернула голову, оказавшись с ним нос к носу. Воистину, они преуспели в нарушении всех приличий.

— Вот и прекрасно. Мне хотелось бы видеть вас сегодня в вашей самой надменной и неприступной ипостаси.

— Только ради вас. Но, если я с позором провалюсь — и буду вести себя слишком снисходительно или, не дай Бог, позволю кому-то расслабиться, — знайте, что это вы и только вы виноваты.

— Какое тяжкое испытание: на кону сотни лет несгибаемого высокомерия.

Он коротко сжал ее руку.

— По крайней мере вы понимаете, что натворили.

Их посадили рядом. Справа от Венеции оказался молодой американец, мистер Камерон, отправлявшийся в путешествие по Старому Свету. Очевидно, его предупредили, что она не говорит по-английски, и он приветствовал Венецию словами:

— Guten Abend, Gnädige Frau.[9]

Его немецкий оставлял желать лучшего, но, ничуть не обескураженный этим фактом, он завел разговор о своем предполагаемом маршруте. Как выяснилось, его не столько интересовали реликвии классического искусства, сколько такое современное чудо, как Эйфелева башня, которую он мечтал посетить. С очаровательной непосредственностью он сообщил Венеции, что надеется, что вершина башни будет раскачиваться от ветра так сильно, что он, крепкий и ловкий молодой человек, успеет подхватить красивую девушку, упавшую от испуга в обморок.

Кристиан, занятый разговором с миссис Уандервуд, почтенной матроной с Манхэттена, повернул голову.

— Желаю удачи, мистер Камерон, — сказал он. — Я был там во время Всемирной выставки, и вершина башни была так забита народом, что юные особы, потерявшие сознание, оставались в вертикальном положении, пока не приходили в себя.

Мистер Камерон громко расхохотался при этом сообщении. Венеция не могла не улыбнуться своему любовнику. Конечно, он не мог этого видеть, но у него была непостижимая способность чувствовать, когда она улыбалась под вуалью — и он улыбнулся в ответ.

На душе у Венеции стало тепло, словно она целый день тискала щенков.

— Прошу извинить меня, сэр, — вступила в разговор молодая женщина, сидевшая за столом напротив. Ее представили Венеции как мисс Уандервуд. — Вы случайно не тот герцог, который читал лекцию в Гарварде?

Венеция замерла.

— Глория, неужели нужно кричать на весь зал? — осведомилась миссис Уандервуд, явно недовольная.

— Извини, бабушка, — отозвалась та, даже не пытаясь говорить тише. — Так это были вы, сэр?

— Да, — сказал Кристиан, сделав глоток вина.

— Какое совпадение! — Мисс Уандервуд разве что не захлопала в ладоши. — Мой кузен с женой, навестившие меня на прошлой неделе, были на вашей лекции.

— Рад слышать, что они не умерли от скуки.

Это ленивое замечание, предназначенное для ушей Венеции, должно было заставить ее снова улыбнуться. Но она не могла. По ее позвоночнику пробежал озноб.

— Они получили огромное удовольствие от вашей лекции. Особенно жене моего кузена понравился пример, касавшийся красивой дамы с сердцем леди Макбет.

Венеция непроизвольно схватилась за горло. Ей не хватало воздуха.

— Не стоит заходить так далеко, — заметил Кристиан. — Я никогда не говорил, что эта дама виновна в убийстве или в пособничестве убийству.

«Едва ли это может служить оправданием», — мелькнуло в голове у Венеции.

— Но она довела своего мужа до ранней кончины…

— Мисс Уандервуд, если события происходят одно за другим, вовсе необязательно, что второе является следствием первого. Возможно, эта дама сделала своего мужа несчастным, но природа брака такова, что порой супруги действуют друг на друга разрушительно — как и в данном случае, насколько я понимаю. Давайте не будем делать необоснованные выводы.

Венеция судорожно выдохнула.

— Но мы здесь среди друзей? — заговорщицким тоном возразила мисс Уандервуд. — Как насчет того, сэр, чтобы сказать нам кто она? А мы с друзьями точно выясним, насколько виновна — или невиновна — эта дама в преждевременной гибели своего мужа.

— Глория! — одернула ее бабушка. — Ваша светлость, позвольте мне извиниться за дерзкое поведение этого ребенка.

Кристиан склонил голову, принимая извинения. Затем перевел взгляд на мисс Уандервуд. Ее нахальная улыбка поблекла. Она начала бросать взгляды на соседей по столу, словно надеялась, что кто-нибудь заслонит ее от его внимания. Когда никто ничего не сказал и не сделал, она попыталась встретить его взгляд с пристыженной улыбкой, которая тоже увяла.

Соседи по столу затаили дыхание. Все ожидали, что герцог разразится обличительной тирадой. Но что, если он сочтет идею заслуживающей внимания, лихорадочно подумала Венеция. Что, если он всего лишь осуждает манеру мисс Уандервуд высказываться на публике?

— Нет, — сказал Кристиан. — Это плохая идея.

Сердце Венеции снова забилось. Сидевшие за столом дружно выдохнули, удовлетворенные этим справедливым, но сдержанным порицанием. Мисс Уандервуд неуверенно улыбнулась дрожащими губами.

— Пожалуй, вы правы, сэр.

Давая понять, что тема закрыта, Кристиан повернулся к Венеции.

— Вы даже не притронулись к креветкам, баронесса.

Это была шутка, предназначенная только для нее, поскольку она ничего не ела, будучи в вуали.

— Я непременно возмещу это упущение, — онемевшими губами отозвалась Венеция.

Тут миссис Уандервуд пожелала узнать его мнение по какому-то вопросу. Венеция повернулась к мистеру Камерону.

— Вы не знаете, мисс Уандервуд направляется в Лондон?

— Нет, на континент, как и я. Мы высадимся в Гамбурге, направимся в Париж и оттуда будем предпринимать поездки в разные места на востоке и юге.

— Она что, серьезно настроена докопаться до личности упомянутой дамы?

Мистер Камерон рассмеялся.

— Я очень удивлюсь, если завтра утром она вообще вспомнит, что у нее была подобная идея.

Тем не менее для Венеции вечер был испорчен. Вторжение реальности оказалось слишком сильным. Если мисс Уандервуд, которой даже не было на лекции, в курсе скандальной истории, рассказанной герцогом, найдутся и другие, кому не понадобятся услуги детектива, чтобы догадаться, о ком он говорил.

С другой стороны, а что, если он узнает, что Венеция — не баронесса, а миссис Истербрук — была не просто в Америке, а в Гарварде, на его лекции?

Интересно, сколько можно жонглировать динамитным шашками, прежде чем они взорвутся?

— Мне очень жаль, дорогая, — сказал Кристиан, как только они оказались в его каюте.

Баронесса обернулась. В электрическом свете блестки на ее вуали мерцали, как крохотные искорки. Но из ее голоса исчезла искрящаяся живость.

— Почему вы извиняетесь передо мной?

— Я огорчил вас.

Он огорчил себя. Выходка мисс Уандервуд послужила суровым напоминанием о том, что его опрометчивые слова распространились далеко за пределы лекционного зала. Но огорчение баронессы оказалось еще острее, если это было возможно, чем его собственное. И, хотя она мужественно продолжала поддерживать непринужденную беседу с мистером Камероном, Кристиан едва ощущал вкус еды, зная, что резко упал в ее глазах.

Она опустилась в шезлонг. Ее поза, напряженная и усталая одновременно, и судорожно сцепленные пальцы говорили, что это не просто огорчение. Она боялась.

— Скажите что-нибудь, пожалуйста.

Она откинула голову назад, словно обращаясь за помощью к небесам.

— Мисс Уандервуд готова потратить собственные средства и время, чтобы докопаться до личности какой-то особы, которую она никогда не встречала и о которой всего лишь слышала из вторых рук. Поразительно. Что такого вы должны были сказать, чтобы возбудить столь неподобающее любопытство?

Ее бесстрастные слова, словно гвозди, вонзались в его сердце.

— Я сожалею. Мне не следовало этого говорить.

— Разумеется. Своими необдуманными словами вы дали основания говорить о неведомой женщине как об абсолютном зле.

Кристиан сел рядом с ней и взял ее за руку.

— Я сделал это не из злобы, если вас волнует именно это. Я рассказал эту историю не столько для аудитории, сколько в качестве предостережения самому себе.

— Не понимаю.

Чтобы объяснить, ему пришлось бы открыть свою душу как никогда в жизни. Но ему было наплевать на собственное унижение. Единственное, что имело значение, это чтобы она не отвернулась от него.

— Женщина, которую я привел в пример в Гарварде… она и есть мое «где-нибудь еще».

Она вырвала у него руку, но он успел схватить ее за локоть, прежде чем она вскочила.

— Прошу вас, выслушайте меня.

— Боже мой, — сказала она, глядя куда угодно, но не на него. — О, Боже мой.

Если бы он только мог вырвать свое сердце и показать его ей. Но он располагал только словами, неубедительными и бесполезными.

— Дама, о которой идет речь, чарующе красива. В течение десяти лет я был одержим ее красотой. В качестве укора и назидания самому себе я написал целую статью о роли красоты в эволюции. Я, так хорошо понимающий принципы мироздания, не смог тем не менее избежать магнетического притяжения красоты одной женщины.

Ее вуаль трепетала от возбужденного дыхания.

— И что, статьи оказалось недостаточно? Вам понадобилось оповещать об этом весь свет?

— Моя одержимость была бессмысленной, не подвластной рассудку. Мне приходилось держаться подальше от мест, которые посещала она. Если бы я встретился с ней, не имело бы значения, ускорила она продвижение своего мужа к могиле или нет. Я бы с готовностью женился на ней просто для того, чтобы обладать ею.

Ее руки, лежавшие на коленях, заметно дрожали. Кристиан тоже дрожал — но внутри, где страх и сожаление грозили утопить надежды, которые прыгали и резвились, как стая дельфинов возле «Родезии».

— Я долго стыдился этой одержимости, но она присосалась ко мне как пиявка. На этот раз мне не удалось бы уклоняться от общества этой леди — ведь она непременный атрибут лондонского сезона. Я всерьез опасался, что не выдержу и вступлю в отношения, несовместимые с моими принципами и гордостью. — И его сон осуществится, будь он проклят. — Но, поверьте, я не собирался давать ей такую ужасную характеристику.

Она высвободила свой локоть, встала и отошла.

Венеция чувствовала себя разорванной на части, словно одновременно сдетонировали все динамитные шашки, которыми она жонглировала.

Выходит, она не была случайным примером, небрежно извлеченным из копилки его жизненного опыта, чтобы проиллюстрировать взгляды на обсуждаемую тему. Нет, она была проклятием его жизни.

Это не умещалось у нее в мозгу, парализованном потрясением. Она могла только изумляться случившемуся, словно морское чудовище вдруг вынырнуло из пучины, чтобы утащить туда «Родезию».

Он сказал, что ему было девятнадцать лет. Значит, ей тоже было девятнадцать — и, хотя она еще относилась к своему браку со всей серьезностью, ее романтические иллюзии уже разбились о скалу несокрушимого эгоизма Тони. «Один из членов команды Харроу не мог оторвать от тебя глаз. Если бы кто-нибудь вручил ему вилку, он съел бы тебя в один присест», — сказал он однажды.

Наверняка Кристиан играл в команде Харроу. Она была презренным объектом его одержимости. И его спасением — от нее самой.

Венецию охватила паника.

До этого момента можно было вообразить, что Кристиан простит ее маскарад. Но не после того, как он рассказал о своей ахиллесовой пяте человеку, которого он последним на свете посвятил бы в свой секрет.

Этого он ей не простит. Никогда.

Кристиан поднялся на ноги.

— Пожалуйста, скажите что-нибудь.

Но она не могла говорить, охваченная нарастающим отчаянием. Их роман должен кончиться здесь и сейчас, прежде чем положение станет еще хуже.

Она повернулась к нему спиной и замерла, ухватившись обеими руками за край письменного стола, словно ноги отказывались держать ее. Кристиан молчал, подавленный сознанием, что причинил боль женщине, которая принесла ему столько тепла и радости.

Он погасил свет, подошел и снял с нее вуаль.

Баронесса прерывисто вздохнула. Он уперся ладонями в стол по обе стороны от нее и поцеловал ее волосы, глубоко вдохнув чистый сладкий запах.

— Я люблю вас. — Слова, казалось, слетели с его губ сами, как выпархивают из коконов бабочки, когда приходит их время. Он тоже чувствовал себя преображенным — из мальчика, который принял увлечение за любовь, в мужчину, который наконец понял, что творится в его сердце.

Она вздрогнула.

— Вы — та женщина, которую я ждал всю жизнь.

Она резко повернулась и зажала его рот ладонью.

Кристиан убрал ее руку.

— С самого начала… помните, мы встретились в лифте? Вы полностью завладели…

Она не позволила ему продолжить, приникнув к его губам в страстном поцелуе. Кристиана захлестнуло облегчение. Она по-прежнему с ним — и с таким пылом, словно ей невыносимо малейшее расстояние между ними. Его охватила лихорадка. Он подсадил ее на стол и задрал юбку. Она нетерпеливо дергала за завязки своих панталон. Он готов был опуститься на колени, чтобы поклоняться ей, но она не желала отрываться от его губ.

Вместо этого она расстегнула его брюки и без всяких предисловий приняла его в себя. Кристиан был невыразимо возбужден — ее прикосновениями, ее вкусом, чистым, как дождевая вода, ее страстью. Она прерывисто дышала, дрожа от нетерпения и побуждая его к дальнейшим действиям.

Слов не требовалось. Ничто в мире не имело значения, кроме них двоих. Наслаждение нарастало, пока не обрушилось ни них, как лавина, сплавляя в единое целое, где не было тайн и взаимных упреков.

Ничто больше их не разделяло.

Кристиан проснулся в полной тишине, с нелепым ощущением, что сердце «Родезии» перестало биться. Ему потребовалась секунда, чтобы осознать, что шум двигателей затих.

Очевидно, лайнер бросил якорь в Куинстауне.

Он инстинктивно потянулся к баронессе, но ее не было в постели, где большую часть ночи они продолжали заниматься любовью, наслаждаясь интимной близостью. Он окликнул ее, предположив, что она в гостиной или в туалете. Ответом ему было молчание.

По его спине пробежали мурашки — она никогда не уходила, не попрощавшись. Он схватил свои карманные часы, лежавшие на прикроватной тумбочке. Пять минут девятого — довольно поздно для него. Возможно, она не хотела тревожить его сон. Он натянул кое-какую одежду, быстро набросал несколько слов, объяснявших его возможное опоздание на прогулку, и позвонил стюарду, чтобы тот отнес записку баронессе.

Стюард вернулся, когда Кристиан намыливал лицо, собираясь бриться.

— Сэр, стюард, в ведении которого находится каюта баронессы, сказал, что она сошла на берег.

Кристиан медленно повернулся.

— На экскурсию?

В Куинстауне океанские лайнеры пополняли свои припасы, и случалось, что пассажиры использовали время стоянки, чтобы познакомиться с сельской Ирландией.

— Нет, сэр. Она попросила выгрузить на берег ее багаж.

Она ушла. А прошлая ночь, которую он принял за начало новой эры для них обоих, была ничем иным, как долгим и молчаливым прощанием. Она не поверила в его любовь. Она не поверила, что он избавился от своей одержимости, и не могла вообразить приемлемого будущего для них.

Все возможности, которые воспрянули в жизни с ее появлением, начали закрываться, одна за другой, и его сердце вместе с ними.

— Возможно, она еще стоит в очереди ожидающих высадки на берег, сэр, — сказал стюард. — Если хотите, я могу сходить вниз и посмотреть.

Ах да, очередь ожидающих высадки. «Родезия» не приставала к берегу, и пассажирам приходилось ждать, пока их с багажом перевезут на берег на катерах.

Кристиан смыл с лица мыльную пену, набросил пиджак, схватил шляпу и бросился на главную палубу. Небо было серым, как и Атлантика. Даже Ирландия, обычно ярко-зеленая, казалась неприютной и унылой.

Он протиснулся через толпу, лихорадочно отыскивая глазами знакомый силуэт. Казалось, все обитатели корабля собрались у места посадки на катер. Пожилые дамы прохаживались парами. Дети привставали на цыпочки, заглядывая за поручни. Молодые американцы болтали о Букингемском дворце и домике Шекспира, радостно приветствуя катер, направлявшийся к «Родезии».

Наконец Кристиан заметил баронессу, стоявшую у поручней. Его захлестнула волна облегчения. Словно почувствовав его нетерпение, толпа расступилась, а те, кто стоял рядом с беглянкой, поспешили освободить ему место. Но баронесса никак не отреагировала на его появление, когда он остановился рядом. Ее лицо оставалось склоненным над волнами, плескавшимися о стальные борта корабля.

— Почему? Почему вы уезжаете?

— Я достигла пункта назначения.

— Потому что думаете, что я все еще влюблен в ту женщину?

— Не поэтому.

— Повторите это, глядя мне в глаза.

Она повернула к нему голову. Ее рука, державшаяся за поручень, напряглась, словно ее удивил его внешний вид. Кристиан вспотел, пробираясь через толпу, но сейчас, стоя без пальто на открытой палубе, он ощутил холод, внезапный и безжалостный.

— Не поэтому, — повторила она. — Вы всегда говорили, что я могу уйти в любую минуту. Я ухожу сейчас. Мне не требуется другая причина.

Кристиана пронзила дрожь. От холода или от ее слов — он не знал.

— Неужели вам все равно, что я люблю вас?

— Вы любите не меня. Вы влюблены в плод собственного воображения.

— Это неправда. Мне не нужно видеть ваше лицо, чтобы знать вас.

— Я — подделка. Баронессы фон Шедлиц-Гарденберг не существует.

— Мне не нужно, чтобы вы были баронессой. Гораздо важнее, что вы собой представляете, и для меня вы более чем хороши.

В ее смехе прозвучала горечь.

— Это спорный вопрос. Но давайте не будем препираться.

Он положил руку на ее локоть.

— Хорошо. При условии, что вы останетесь.

Она покачала головой.

— Мой багаж уже на пристани.

— Его легко доставить назад, на корабль.

Она покачала головой более энергично.

— Не надо. Некоторые вещи хороши именно тем, что кратковременны.

— А другие вещи хороши тем, что они редкостны и прекрасны — и заслуживают того, чтобы дать им шанс пройти проверку временем.

Она молчала. Сердце Кристиана бешено колотилось. Наконец она потянулась вверх и через вуаль поцеловала его в щеку.

— Прощайте.

Это было крушение мира, где когда-то высились города со шпилями, сверкавшими на солнце. Кристиан разрывался между недоверием и отчаянием. Ему было холодно, безумно холодно, ветер, словно тысячи ножей, вонзался в его кожу.

Внезапно вернулась уверенность в себе, с юности служившая ему надежной опорой. А может, это был обдуманный ход игрока, который, просчитав все возможности, кладет карты на стол.

— Выходите за меня замуж, — сказал он.

Венеция покачнулась. Она выманила у него объяснение в любви, а теперь брачное предложение. Он будет презирать ее так сильно, что участь Содома и Гоморры покажется детской сказкой.

Какая ирония — ведь это именно то, чего она хотела в самом начале.

— Не могу, — слабым голосом произнесла она. — Брак между нами невозможен.

— Давайте снова встретимся и обсудим, что нужно сделать, чтобы он стал возможным.

Когда Кристиан появился на палубе, Венеция была удивлена, увидев его небритым, без воротничка, галстука, жилета и пальто. Еще больше ее поразили его тревога и растерянность. Но теперь он излучал властность и целеустремленность. Он принял решение, и ничто не могло переубедить его и заставить отказаться от выбора.

Она, напротив, начала нервничать.

— Что здесь обсуждать?

— Очевидно, обстоятельства, которые заставляют вас скрывать свое имя. Когда мы встретимся снова, вы окажете мне любезность, представив искренний отчет о ваших делах, ничего не утаивая.

С таким же успехом он мог бы вручить ей ведро дегтя и содержимое перины.

— Это бесполезно. Ничего не изменится.

— Вы забываете, кто я такой. Каковы бы ни были ваши затруднения, я могу помочь.

— Даже герцог Лексингтон не может устранить все препятствия со своего пути.

— Не смогу, если вы ничего мне не расскажите. Но мы обязательно встретимся. И вы расскажете, что вас удерживает. Полагаю, вы задолжали мне такую малость.

Венеция живо представила себе газетные заголовки: «Герцог Лексингтон задушил светскую красавицу».

— Разве вам не хочется отправиться со мной в экспедицию? — мягко спросил он. — Я не рассказывал вам, что у меня дома есть небольшой музей? И целые ящики огромных окаменевших зубов, который вас наверняка заинтересуют. В моем поместье есть заброшенный карьер с обнаженными геологическими пластами и множеством окаменелостей. Выходите за меня замуж, и все это будет ваше.

«Сними вуаль, — кричал ей внутренний голос. — Сними эту дурацкую вуаль. Прекрати этот обман прямо сейчас».

Но она не могла. Она не могла предстать перед его яростью. И очень большой вероятностью, что его любовь не переживет первого взгляда на ее лицо. Разве не лучше сохранить их роман таким, какой он есть, чтобы ничто не омрачало их безупречные воспоминания?

— Леди, вы готовы? — окликнул ее один из матросов.

Шлюпка, причалившая к «Родезии», выгрузила вновь прибывших пассажиров и загружала последнюю группу отбывающих, чтобы доставить их на берег.

— Мне пора, — промолвила Венеция.

— Леди задержится еще на минуту, — сказал Кристиан.

Его тон не допускал возражений. Матрос коснулся полей своей шляпы.

— Слушаюсь, сэр.

Кристиан взял ее руки в свои.

— Сейчас мы распрощаемся, но я рассчитываю встретиться с вами в Лондоне. В отеле «Савой» через десять дней. Принесите ручку с гравировкой в честь моего дня рождения, и мы выпьем за наше будущее.

Венеция испустила протяжный вздох, готовая пообещать все, что угодно, лишь бы уехать отсюда.

— Хорошо.

Но он не позволил уйти так легко.

— Даете слово?

Возможно, никого, кроме нее, не волновало, совместимо ли понятие чести с красивой женщиной, но Венеция никогда не отказывалась от своего слова. Она крепко зажмурилась.

— Даю.

Он нагнулся и через вуаль поцеловал ее в щеку.

— Я люблю вас. И буду ждать.

Еще долго после того как огромный океанский лайнер исчез за узкой горловиной Корк-Харбор, Венеция оставалась на пристани.

Ей нужно было найти агента, занимавшегося продажей билетов на суда, следующие в Англию, отправить телеграмму Фицу, чтобы сообщить о своем прибытии, не говоря уж о том, чтобы отыскать носильщиков и перетащить каменную глыбу в четверть тонны весом, подаренную Кристианом. Но заняться любым из этих дел значило бы положить конец существованию баронессы фон Шедлиц-Гарденберг.

Конец самой счастливой недели в ее жизни.

Венеция не знала, сколько времени она оставалась на месте. Она даже не заметила, что начался дождь, пока не подошел носильщик, предложивший ей зонтик. Поблагодарив его, она позволила увести себя с пристани и двинулась в сопровождении носильщика к укрытию… и безупречному существованию светской красавицы, миссис Истербрук.

Глава 11

— Кто он, Венеция?

Венеция вздрогнула, повернувшись к брату.

— Почему ты кричишь мне в ухо?

Поезд, на котором Хелена с Милли возвращались домой, свистнул в отдалении, предупреждая о своем приближении. Служащие вокзала засуетились, оттеснив собравшуюся на перроне толпу от путей, чтобы освободить место для прибывающих пассажиров.

— Потому что, дорогая, — отозвался Фиц нормальным голосом, — я трижды задал тебе этот вопрос, но ты не услышала.

Она слабо улыбнулась.

— Извини. Что ты сказал?

— Кто он, тот мужчина, о котором ты думаешь? Я наблюдал за тобой с момента твоего возвращения. Ты почти ничего не ешь. И не сделала и двух стежков на своей вышивке. Порой ты улыбаешься, уставившись на свои колени, а в следующее мгновение едва сдерживаешь слезы. А сегодня утром, если помнишь, я добрых пять минут стоял у твоего стула, а ты даже не заметила моего присутствия.

В конечном итоге ему пришлось постучать по ее плечу, чтобы вывести из невероятно живых грез наяву, где первое блюдо обеда в честь дня рождения Кристиана остыло, пока они через стол пожирали друг друга глазами.

Если бы «Кларидж» не снесли, чтобы построить новое здание, она сняла бы там номер на время сезона, и Фиц не стал бы свидетелем ее сердечных переживаний. Но, поскольку отель еще строился — и нуждаясь в паре лишних глаз для присмотра за Хеленой, — Венеция приняла приглашение Фица остановиться в его городском доме.

— Это все Хелена. Я беспокоюсь о ней, — отозвалась она.

Фиц прав в одном: она постоянно находится на грани слез.

Порой плавание на «Родезии» казалось далеким, как античные времена, когда Александрийский маяк еще служил путеводным указателем для моряков. А порой она задавалась вопросом, не вообразила ли она герцога, который обожает ее за то, чем она является, а не за то, как она выглядит.

Ее ночи были заполнены воспоминаниями о его обжигающих поцелуях. Просыпаясь по утрам, она тянулась к нему — только для того, чтобы вспомнить, что между ними все кончено. Одиночество, к которому она притерпелась за долгие годы, становилось невыносимым, как быстро растущая лиана, грозя задушить своего хозяина.

Фиц словно не слышал ее.

— Очевидно, он не американец. Я видел, как ты рылась в старом издании справочника английской аристократии.

Венеция могла бы процитировать наизусть длинную главу, посвященную герцогу Лексингтону.

— Кто он? И почему он не взломал мою дверь, чтобы сделать тебе предложение?

Ей не хотелось лгать Фицу. Но она не могла рассказать ему, что произошло на «Родезии».

— Милли и Хелена скоро расскажут тебе, что со мной. Это не то, что ты думаешь.

Венеция подозревала, что Милли уже кое-что сообщала Фицу в письмах, которыми они обменивались практически ежедневно, поскольку тот ни разу не спросил ее, почему она бросила своих спутниц и вернулась одна.

Фиц положил руку ей на плечо.

— Жаль, что это не то, что я думаю. Мне бы хотелось, чтобы ты влюбилась. Слишком долго ты замкнута в себе.

В глазах защипало, и Венеция моргнула, сдерживая слезы.

— О, смотри. Кажется, это их поезд.

Это была идея Венеции — отправиться всем вместе на ленч в отель «Савой». Чистый садизм с ее стороны: воссоздать мучительные подробности обеда, который она никогда не разделит с Кристианом.

И поскольку там было несколько залов, она решила, что как-нибудь попросит показать ей тот, который Кристиан выбрал специально для нее, чтобы обстановка ее воображаемой трапезы во всех отношениях была предельно точной.

Семейный ленч прошел достаточно хорошо. Милли и Хелена рассказали о последних неделях, проведенных в Америке. Фиц коротко изложил новости, касающиеся друзей и знакомых. Венеция рассеяно слушала, стараясь запомнить рисунок на обоях и узор на ручке вилки.

Никто не задавал смущающих или заведомо опасных вопросов. Хелена осторожно поинтересовалась здоровьем Венеции, заметив, что та выглядит сонной. Что ж, сердца разбиваются без лишнего шума, с апатией и оцепенением. Венеция отделалась отговоркой, что накануне допоздна читала.

Они сидели в коляске Фица, отъезжавшей от тротуара, когда она увидела Кристиана, вылезающего из своей кареты. Он был в том же темно-сером пальто, которое было на нем во время их первой прогулки по палубе, и с той же тростью с набалдашником из слоновой кости. Но Кристиан похудел, лицо осунулось, а под глазами обозначились круги, как будто он не высыпался по ночам.

Ее сердце словно пронзило кинжалом. Он здесь, в Лондоне. И если бы она задержалась за ленчем чуть дольше, они бы столкнулись друг с другом.

Она с трепетом ждала комментариев от Милли или Хелены. Но Милли склонилась к мужу, внимательно слушая его рассказ о каких-то домашних делах, а Хелена смотрела в другую сторону, прикусив нижнюю губу.

Никто, кроме Венеции, не заметил герцога Лексингтона.

Ее апатия бесследно испарилась, казалось, все ее существо вибрировало от бьющей через край энергии. Когда коляска свернула за угол и Кристиан скрылся из виду, Венеция с трудом удержалась, чтобы не выпрыгнуть из движущегося экипажа.

Встреча с ним подействовала на нее, как электрический разряд. Она испытала такой восторг, такую вспышку чувств, что теперь, когда он снова исчез, она ощущала безмерную пустоту.

Хелена задумчиво смотрела вслед Венеции.

На вокзале та выглядела измученной. В «Савое» она, словно загипнотизированная, изучала столовые приборы и окружающую обстановку, едва сознавая, что происходит вокруг. Но сейчас, спустя мгновение после того, как они вошли в дом, она кинулась назад, бросив на ходу какую-то ерунду насчет того, что забыла в отеле свой веер.

У нее не было веера. А если бы даже был, она могла бы послать за ним кого-нибудь из слуг. Хелена придумала только одно объяснение странному поведению Венеции: ей до сих пор невыносимо любое напоминание о том, что случилось в Гарварде.

И вина за это — по крайней мере, отчасти — лежит на ней, Хелене.

— Сюда идет миссис Уилсон с твоей новой горничной, — сказал Фиц.

Хелена резко обернулась.

— Когда я просила нанять новую горничную?

— Кажется, вчера. Венеция сказала мне, что тебе нужна горничная.

Горничная, вошедшая в гостиную следом за миссис Уилсон, была примерного одного возраста с Хеленой, сдержанная на вид, с острым взглядом. По ее виду нельзя было сказать, что ее легко подкупить, предоставив свободные полдня, или что при малейшем поощрении она готова сбежать с мужчиной. Нет, эта выглядела как ответственная особа с амбициями будущей экономки.

— Сьюзи Бернс, миледи, мисс, — сказала миссис Уилсон.

Горничная присела перед Милли, затем перед Хеленой.

— Полагаю, багаж мисс Фицхью уже доставлен в ее комнату, — сказала Милли, обращаясь к Сьюзи. — Моя горничная покажет тебе, куда положить вещи.

Прежде чем Сьюзи успела произнести свое «Да, мэм», на пороге появился Коббл, дворецкий, и объявил:

— Лорд Гастингс.

И в комнату вошел мужчина, виновный во всем.

В памяти Хелены Гастингс оставался низкорослым, щуплым негодником, которого Фиц впервые привел к ним в дом, когда им всем было по четырнадцать. Порой она снисходила до того, чтобы признать, что он больше не низкорослый и не щуплый, но в ее глазах он всегда был и будет негодяем.

— Куда это в такой спешке оправилась миссис Истербрук? Она разве что не отшвырнула меня в сторону, — сказал Гастингс, подойдя к Милли. — Как приятно видеть вас после долгой разлуки, леди Фиц. Вы сегодня неотразимы.

Он взял обе ее руки и поцеловал по очереди. Милли улыбнулась.

— Но не так, как вы, Гастингс.

Хелена никогда не находила его привлекательным. Он был бессовестным плутом, ловеласом, лентяем и — как она узнала, увы, слишком поздно — предателем.

Он повернулся к ней.

— Мисс Фицхью, я так скучал по вас, пока вы по всей Америке гонялись за синими чулками. Представлю, какие они нудные, эти образованные девицы.

— Позвольте напомнить вам, что я сама такая же образованная и нудная, милорд.

— Чепуха. Все знают, что вы закончили Леди-Маргарет-Холл только в угоду моде.

У него был особый талант, не сказав и двух фраз, заставлять Хелену сожалеть, что у нее нет под рукой тяжелого предмета.

Коббл уже покинул гостиную. Миссис Уилсон и Сьюзи также двинулись к выходу, стараясь не привлекать внимания.

— Сьюзи, не трогайте пока мой багаж. Вначале проветрите платья, которые я не брала с собой.

Никто не говорил со слугами в присутствии гостей. Это создало бы впечатление, что штат недостаточно хорошо справляется со своими обязанностями. Но у Хелены не было времени убрать письма Эндрю в более надежное место, прежде чем кто-нибудь займется ее вещами.

— Да, мисс, — отозвалась горничная.

Указание Хелены не прошло незамеченным для Фица и Милли. Они переглянулись.

— Не желаете пройтись со мной по саду, мисс Фицхью? — поинтересовался Гастингс.

Это была лазейка, в которой Хелена нуждалась.

— Конечно. Только переоденусь в более удобные туфли.

Если Гастингс чувствовал себя по-хозяйски благодаря давней дружбе с Фицем, Хелена тем более не нуждалась в церемониях. Она кинулась наверх, в свою комнату, отослала Сьюзи по какому-то незначительному делу, открыла чемодан и вытащила оттуда письма Эндрю. Завтра она отнесет их в контору своей издательской фирмы. А пока она заперла их в ящике комода, стоявшего у кровати.

Когда она спустилась вниз, Гастингс ждал ее у подножия лестницы.

— Любовные письма, — вкрадчиво произнес он. — Их так приятно получать и так хлопотно хранить.

Она притворилась, что не слышит.

— Рада, что вы нашли время в своем плотном расписании, заполненном распутством и мотовством, чтобы навестить нас, Гастингс.

Он предложил ей руку. Хелена сделала вид, что не заметила ее, и двинулась вперед.

Позади дома располагался сад, общий для соседних домов. Летом деревья покрывались пышной листвой, образуя тенистые аллеи. Но сейчас ветки были голые, покрытые почками, слишком робкие, чтобы распуститься. Между ними порхали птицы, клевавшие плоды, уцелевшие с прошлого года. Посередине сада красовался трехъярусный итальянский фонтан, сверкавший в лучах солнца.

— Привет, Пенни, — весело окликнул Гастингс одного из их соседей, расположившегося рядом с фонтаном.

— Гастингс, старина, — отозвался тот. — Чудесный день для октября, верно?

— Уже апрель, Пенни.

— Неужели? — Лорд Уэрд выглядел озадаченным. — Этого года или прошлого?

— Этого, конечно.

— В таком случае, — ворчливо произнес лорд Уэрд, — не представляю, что я делаю здесь в апреле. Все знают, что в апреле всегда идет дождь. Всего хорошего, Гастингс. Всего хорошего, мисс Фицхью.

Гастингс проводил глазами лорда Уэрда, вернувшегося к себе домой.

— Вам следовало согласиться, когда в прошлом году он сделал вам предложение. Если бы вы были леди Уэрд, никого бы, кроме вас, не касалось где и с кем вы проводите ночи.

Как это похоже на Гастингса — лезть не в свое дело!

— Я не выхожу замуж за стариков, которые не помнят, какой сейчас месяц.

— Однако вы охотно связались с джентльменом, который развлекается с девственницами.

Хелена проигнорировала подначку. Для человека, который переспал со всем, что движется, осуждать того, кто рискует ради любви — верх лицемерия.

— Вы довольны, что вам удалось переполошить мою семью?

— А что бы вы сделали на моем месте? Если бы сестра вашего лучшего друга балансировала на краю гибели?

— Избавьте меня от ваших гипербол. Я никогда не была на краю гибели. И будь это сестра моего лучшего друга, я, определенно, не стала бы вести двойную игру.

Гастингс приподнял бровь.

— Позвольте освежить вашу память, мисс Фицхью. За поцелуй я пообещал не открывать имя вашего любовника. Но я никогда не обещал, что буду держать вашу семью в неведении относительно ваших тайных похождений.

— Все равно, — заявила она, одарив его своей самой фальшивой улыбкой, — вы — двуличная свинья.

— Признайтесь, вы наслаждались поцелуем.

— Я бы скорее съела живую змею, чем снова вытерпела бы что-нибудь подобное.

— О, — промолвил Гастингс, глядя на нее с живым интересом. — Со шкурой или без?

Хелена помахала перед его носом пальцем.

— Поберегите свое сомнительное остроумие для более легковерных дам. Что вам нужно от меня, Гастингс?

— Я ничего никогда не хотел от вас, мисс Фицхью. Я всего лишь хотел быть полезным.

Она фыркнула. Что ж, он недалеко ушел от маленького наглеца, который имел привычку заманивать ее в чулан и украдкой целовать.

— Учитывая, что это я познакомил вас с Эндрю Мартином, — продолжил он, — я чувствовал себя глубоко ответственным за ваше благополучие. И решил, рискуя собственным здоровьем, предложить вам то, в чем вы нуждаетесь.

С той минуты, как он появился, Хелена сдерживала себя, но он истощил ее терпение. Она хмыкнула.

— Ваш альтруизм потрясает. Я поражена, что вас еще не причислили к лику святых.

— Вполне разделяю ваше недоумение, моя дорогая мисс Фицхью. — Он склонился к ней и понизил голос. — Незамужняя леди, достаточно страстная, чтобы пренебречь правилами приличий и прыгнуть в постель джентльмена? Ваши потребности могли сделать меня инвалидом.

Хелену обдало жаром. Она ускорила шаг и заговорила более холодным тоном.

— Тронута вашей готовностью принести себя в жертву. Тем не менее я вынуждена отклонить ваше щедрое и великодушное предложение.

Он не отставал.

— Очень жаль, мисс Фицхью. Поскольку, если уж на то пошло, не являясь чьим-то мужем, я был бы гораздо лучшим выбором.

— Боюсь, это ваше единственное преимущество, милорд.

— Как я и подозревал, к вам еще не вернулся рассудок. Отлично, если вы не думаете о себе, подумайте о своем возлюбленном. Его мать никогда не была снисходительной женщиной, а он больше всего боится ее неодобрения. Представьте ее реакцию, когда она узнает, что он скомпрометировал девственницу.

Не приходилось спорить, что Эндрю благоговел перед своей матерью и смертельно боялся ее гнева.

— Не обманывайте себя, надеясь, что, раз его мать ничего не имеет против вас, она посмотрит сквозь пальцы на проступок своего сына. Она уничтожит его своим презрением.

Несмотря на свой апломб, Хелена ощутила беспокойство.

— Мы не собираемся никого посвящать в наши отношения.

— Не сомневаюсь, но вы учли, что миссис Монтет обладает удивительным нюхом на любые нарушения приличий?

Миссис Монтет, сестра жены Эндрю, кичилась своей праведностью и видела смысл жизни в обличении недостатков и слабостей окружающих.

— Если вы любите Эндрю, оставьте его в покое. — В ленивом тоне Гастингса зазвучали стальные нотки. Хелена не перестала поражаться его способности плавно переходить от вкрадчивой снисходительности к холодной неумолимости. — Или, попомните мои слова, вы заставите его до конца жизни влачить жалкое существование.

Гастингс поклонился.

— Это все, что я хотел сказать. А теперь позвольте откланяться, мисс Фицхью.

У входа в дом он обернулся. На его губах снова играла обычная плутовская ухмылка.

— И на тот случай, если вы заинтересовались, мое предложение остается в силе.

— Мой дорогой мальчик, — начала вдовствующая герцогиня Лексингтон, приехавшая в Лондон вместе с Кристианом.

— Узнаю этот тон, матушка, — отозвался он, стоя у окна. — До вас дошел особо сочный образчик сплетен.

В небольшом сквере, располагавшемся на другой стороне улицы, резвились дети, гоняясь за воздушными змеями, кормя уток в пруду и играя в прятки. Одному мальчику удалось ускользнуть от внимания гувернантки достаточно надолго, чтобы скормить яблоко лошади, запряженной в наемный экипаж, стоявший у кромки тротуара.

— Не просто сочный, но и исключительно редкий, поскольку он касается тебя.

— Понятно. — Было бы слишком наивно надеяться, что Кристиан успеет заручиться рукой своей возлюбленной до того, как распространятся слухи.

Гувернантка оттащила мальчика от лошади и прочитала ему нотацию, упомянув, вне всякого сомнения, о блохах и прочих неприятных вещах, связанных с таким жалким животным. Занавески на окошке экипажа дрогнули. Или ему показалось? Кучер, дочитав свою газету, вытащил из кармана потрепанную книжонку, видимо, роман ужасов.

— С того момента, как этим утром мы прибыли в Лондон, я получила не одну, не две, а три записки, касающиеся интрижки, которую ты завел во время плавания. У всех на виду, никак не меньше.

По крайней мере теперь он сможет говорить об этом с мачехой.

— Это правда. Все до последнего слова.

В окошке наемного экипажа появилась рука в перчатке, слегка отодвинувшая занавеску.

— Надеюсь, что нет. По слухам, ты уже женился на ней.

Кристиан обернулся.

— Нет, конечно. Но не потому, что не пытался.

Вдовствующая герцогиня, занятая тюльпанами, стоявшими в вазе на консольном столике, замерла, прежде чем повернуться к нему. Это была привлекательная леди, всего лишь на тринадцать лет старше Кристиана. Однако, вместо того чтобы высказать свое мнение, она опустилась в одно из кресел в стиле Людовика Четырнадцатого и тщательно расправила свои юбки.

— Ты сделал ей предложение?

— Да.

— Ты ничего не говорил об этом.

— Ситуация довольно сложная. Я не хотел тревожить тебя.

— По-твоему, я тревожусь меньше, узнавая о подобных вещах случайно?

Кристиан склонил голову, давая понять, что он услышал ее упрек.

— Примите мои извинения, мадам.

— И что, скажи на милость, здесь сложного? Когда герцог Лексингтон делает предложение, леди, которой так повезло, его принимает. И дело с концом.

Если бы все было так просто.

— Она путешествовала под вымышленным именем.

Едва ступив на английскую землю, Кристиан договорился о встрече со знатоком немецкой аристократии. Шедлицы принадлежали к древнему прусскому роду. Гарденберги относились к силезской знати. Но барона фон Шедлиц-Гарденберга в списках не значилось, а значит, баронессы Шедлиц-Гарденберг не существовало в природе.

Что исключало и без того ничтожный шанс, что она использовала свое настоящее имя и для ее поисков не придется обшаривать всю Европу, вдоль и поперек.

Вдовствующая герцогиня резко втянула в грудь воздух.

— Вымышленное имя?

— Я даже не видел ее лица.

Она ошарашено моргнула.

— Я же говорю, ситуация сложная.

— Право, Кристиан. — Она принялась постукивать пальцами по подлокотнику своего кресла. — В стране полно достойных девушек, а ты делаешь предложение руки и сердца незнакомке, которую даже не узнаешь, встретив на улице.

— Она та, кого я люблю. — Это должно было служить достаточным оправданием, но прозвучало не совсем разумно, учитывая скудность сведений, которыми он располагал. — Тебе она понравится. С ней я чувствую себя самим собой.

Ее светлость не выглядела убежденной.

— Я предпочла бы встретиться с ней и составить собственное мнение.

— Я устрою это, как только смогу убедить ее принять мое предложение.

— И как скоро тебе это удастся?

— Надеюсь, в мой день рождения. Она согласилась пообедать со мной в «Савое».

Вдовствующая герцогиня встала.

— Ты знаешь, что я доверяю твоему суждению, Кристиан. Я доверяла твоему суждению с нашей первой встречи. Но я не прощу себе, если не укажу на то, что ситуация крайне необычная. Ты подвергаешь себя огромному риску, и я не имею в виду твое общественное положение или состояние.

Что ж, он заслужил это предостережение.

— Боюсь, мое сердце занято. Я буду несчастен, если не женюсь на ней.

— Ты можешь оказаться таким же несчастным в браке, но тогда уже будет слишком поздно.

— Уже слишком поздно. Кроме нее, мне никто не нужен.

Она вздохнула.

— Ты уверен?

— Да.

Этот недвусмысленный ответ отозвался в его сознании тревожным эхом. Точно так же он был уверен, впервые увидев миссис Истербрук, что ключ к его счастью — в ее руках.

— Будь осторожен, дорогой, — сказала вдовствующая герцогиня. — Повтори свое предложение, только если она окажется достойной его.

Кристиан попытался перевести разговор в шутку.

— И это говорит матушка, которая была бы рада женить меня хоть завтра.

— Только потому, дорогой, что в ее власти причинить тебе вред. Только потому.

Со шторками, опущенными для конспирации, воздух внутри наемного экипажа, и без того тяжелый от запахов табака и джина, с каждой минутой становился все более затхлым.

Но Венеция ничего не замечала.

Вид любовника действовал на нее опьяняюще. Она не могла разумно мыслить. Единственное, что имело значение — это неодолимая потребность увидеть его снова. Она не представляла, чего надеется этим достигнуть, но не могла противиться силе, которая влекла ее к Кристиану.

Из дома Венеция вышла пешком, но по пути она сообразила, что до «Савоя» слишком далеко, и остановила наемный экипаж.

Когда кеб подвез ее к «Савою», Кристиан уже садился в свою карету. Венеция последовала за ним до его резиденции, весьма изысканного здания в неоклассическом стиле, который она презирала. Впрочем, если бы его стены были сделаны из стекла, она и тогда не стала бы возражать против стиля. Тогда она могла бы видеть Кристиана, который перемещался бы внутри, занимаясь тем, чем он занимался, когда не сводил ее с ума от страсти.

Но она ничего не видела. Зато гувернантка в сквере отнеслась к наемной карете крайне подозрительно. И было ясно, что лишь вопрос времени, когда появится полисмен и поинтересуется у кебмена, что тот себе думает, торча перед особняками графов и герцогов.

Венеция не может сидеть здесь вечно.

Еще минутку. Ей ничего не нужно, только еще раз увидеть его.

Бог внял ее молитвам. К обочине тротуара подкатила карета, украшенная гербом Лексингтона. Спустя минуту Кристиан вышел из дома и сел в карету.

Ее желание исполнилось. Но разве можно насытиться зернышком риса, когда она голодала целую неделю?

— Следуйте за этой каретой, — велела она кебмену. — И постарайтесь не потерять ее из виду.

Еще раз. Она увидит его еще раз, когда он выйдет из кареты.

— Мэм, вам не пришлось бы бегать за ним, если бы он увидел ваше личико, — заметил кебмен.

Как бы она хотела, чтобы это было так.

Карета герцога повернула на запад. Венеция решила, что он направляется в свой клуб на Сент-Джеймс-стрит, но карета двинулась дальше, в сторону Кромвель-роуд, пока не остановилась перед величественным храмом, посвященным миру животных, Британским музеем естественной истории.

Где размещался ее динозавр!

Бросив кебмену горсть монет, Венеция выскочила из экипажа, проклиная узкие юбки, не приспособленные для физических упражнений.

Кристиан поднялся по парадным ступеням и проследовал через массивный арочный портал в музей. Главным экспонатом центрального зала был почти целый скелет — не хватало только трех позвонков — пятидесяти пяти футового кашалота. Бывая в музее, Венеция никогда упускала случая полюбоваться им, но сейчас она только лихорадочно озиралась в поисках Кристиана.

Пусть он пойдет в западное крыло, чтобы побродить среди птиц и рыб. Пусть поднимется наверх, заклинала она. Но нет. Кристиан отделился от группы посетителей, столпившихся перед скелетом кашалота, и направился в восточное крыло, где размещалась палеонтологическая коллекция.

Галерея, встречавшая посетителей при входе в восточное крыло, была посвящена вымершим млекопитающим, включая огромного американского мастодонта, великолепно сохранившегося мамонта, найденного в Эссексе, носорога и северного ламантина, истребленного в конце прошлого столетия. Может, он пришел сюда ради них? Или останков людей и приматов, выставленных в витринах, тянувшихся вдоль южной стены? А может, его интересуют ископаемые птицы, представленные в павильоне в конце галереи? Например, слоновая птица, весившая, как считалось, около полутоны.

Но Кристиан удостоил эти чудеса, собранные со всего света для его удовольствия и обозрения, лишь беглого взгляда, направившись в следующую галерею, где хранились останки ящеров.

Венеция все еще не теряла надежды. От галереи с ящерами отходило несколько других, заполненных морскими диковинами. Возможно…

Но нет. Кристиан помедлил, остановившись у скелета пареозавра из Южной Африки, а затем склонился ниже, чтобы прочитать табличку с именами открывателей или дарителей.

Сердце Венеции глухо забилось. Ее имя значилось на табличке, которая находилась всего лишь в пятидесяти футах от того места, где он стоял. Возможно, он не сразу свяжет одно с другим, но рано или поздно он узнает, что миссис Истербрук пересекла Атлантику примерно в одно время с ним. И тогда даже ему станет ясно, что совпадений слишком много, как бы он ни противился мысли, что баронесса Шедлиц-Гарденберг и миссис Истербрук — одно и то же лицо.

Кристиан отвернулся от пареозавра. Вдоль южной стены галереи высились огромные морские ящеры: плезиозавры и ихтиозавры. Вдоль северной располагались витрины, содержавшие земных ящеров.

Словно ведомый компасом, он зашагал к северной стене.

Кристиан понятия не имел, почему он бродит по периметру Британского музея естественной истории. Насколько ему было известно, в экспозиции вообще не было швабского дракона. Если что и обыскивать, то Музей естествознания в Берлине или факультет палеонтологии и геологии в Мюнхенском университете.

Но какая-то сила привела его сюда. Возможно, баронесса уже прибыла в Лондон. И, если так, разве она не пожелает ознакомиться с лучшей коллекцией динозавров во всей Англии?

Погода стояла солнечная, бодрящая, и в музее было немного народа: дюжина молодых людей, похожих на студентов, супружеская пара средних лет, оба полные и хорошо одетые, гувернантка с двумя подопечными, на которых она время от времени шикала, когда их голоса становились слишком возбужденными.

С внезапной надеждой он несколько раз посмотрел на гувернантку. Ему пришло в голову, что баронесса, возможно, простолюдинка и по этой причине считает себя недостойной брака с герцогом. Но подобный мезальянс был наименьшей из его забот. Какой смысл быть герцогом с родословной, уходящей на восемь веков назад, если он не может жениться, на ком пожелает?

Гувернантка, строгая особа лет тридцати с хвостиком, не сочла его внимание забавным. Одарив Кристиана суровым взглядом, она демонстративно переключилась на своих подопечных, заявив, что им лучше двинуться дальше, если они хотят осмотреть все интересное, прежде чем придет время возвращаться домой к чаю.

Вздернув подбородок чуть ли не к потолку, она выпроводила детей из зала. В этот момент в дальнем конце галереи показалась леди. Она остановилась, изучая летающих ящеров, выставленных вдоль стены.

Сердце Кристиана екнуло. На ней был простой светло-серый костюм, не имеющий ничего общего с романтичными линиями нарядов баронессы. Тем не менее глядя на нее со спины, он был уверен, что платье баронессы сидело бы на ней безупречно.

Леди повернулась.

Мир остановился. Годы исчезли. Он снова был девятнадцатилетним юношей и стоял на крикетной площадке, глядя на нее с пронзенным стрелой сердцем.

Миссис Истербрук.

Френсис Бэкон когда-то написал: «Не бывает пленительной красоты, которая не имела бы некоторой странности в пропорциях». Должно быть, он имел в виду миссис Истербрук. У нее был довольно длинный нос и глаза такой не-обычной формы, что они смотрелись бы странно, будь чуть ближе или чуть шире расставлены. Тем не менее общая картина вместе с высокими скулами и полными губами производила ошеломляющее впечатление.

Ему хотелось сделать слепок с ее лица. Ему хотелось взять циркуль и измерить расстояние между ее чертами. Ему хотелось, чтобы лучшие химики мира исследовали состав ее крови и гормонов. Должно же быть что-то, что заставляет его откликаться на ее призыв так драматически, словно его опоили каким-то зельем, для которого наука еще не придумала название.

Но более всего ему хотелось…

Кристиан тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Он — джентльмен, взявший на себя обязательства перед другой леди. Баронесса может не отвечать на его чувства, но он ожидал от себя большего, когда давал ей слово.

— Какие жуткие чудовища, не правда ли? — сказала обольстительная миссис Истербрук, поставив свою сумочку на краешек стеклянной витрины.

Кристиан бросил взгляд на ближайший экспонат. Только что он стоял рядом с гигантской черепахой, а теперь перед ним красовался сетиозавр. Должно быть, он неосознанно двигался навстречу, словно завороженный.

— Мне всегда казалось, что они очень красивы, особенно этот экземпляр.

Она посмотрела на него, иронически скривив губы.

— Этот? — сказала она. — Такой приземистый и уродливый?

Она стояла так близко, что они почти соприкасались, но ее слова доносились до него приглушенно, словно издалека или из тумана. А когда Кристиан отвернулся, чтобы не смотреть на нее в упор, он почувствовал слабый аромат жасмина.

— Если вам не нравятся божьи создания, мадам, — отрывисто произнес он, — возможно, вам не стоит посещать музей естественной истории.

С этими словами ее любовник развернулся на каблуках и вышел из зала.

В течение короткой минуты, пока они шли навстречу друг другу, воздух, казалось, искрился от ожидания. Это было такое знакомое ощущение. Сейчас он улыбнется и предложит ей руку. Они будут стоять рядом и восхищаться чудесными открытиями. И ничто никогда не разлучит их снова.

Затем она заметила выражение его лица. У него был вид человека, двигающегося во сне. Завороженного, лишенного воли, не владеющего своим телом и органами чувств.

Такая реакция со стороны герцога, привычного властвовать, была лишним подтверждением того факта, что она, Венеция — каприз природы, своего рода ярмарочный уродец, только наоборот. Но, исходящая от Кристиана, эта реакция привела ее в восторг. Ей хотелось, чтобы он вечно смотрел на нее такими глазами. Ведь это не отменяет того факта, что он любит ее за то, чем она является.

И, возможно, она могла бы воспользоваться своей внешностью, чтобы увлечь его, закружить и удерживать поблизости, пока он не осознает, что не испытывает неприязни к миссис Истербрук. Что на самом деле она ему нравится, горячо и страстно.

Но тут Кристиан пришел в себя — и моргнул. В его глазах мелькнуло недовольство собой. Видимо, он счел непростительной эту короткую минуту, когда он увлекся настолько, что забыл о баронессе.

Зря она надеялась, что он позволит про-длить общение между ними. Разочарование было таким сильным, что Венеция чувствовала себя, как сжатое поле: урожай убран и впереди ничего, кроме долгой суровой зимы.

Она медленно взяла свою сумочку, которую поставила прямо на табличку, где значилось: «Ископаемые останки сетиозавра, дар мисс Фицхью из Хэмптон-Хауса, Оксфордшир, раскопавшей его в Лайм-Реджисе, Девон, в 1883 году».

Она сказала ему, что ее динозавр — швабский дракон, потому что сетиозавр был типично английским ископаемым, а ей не хотелось открывать свое английское происхождение.

— Мадам, — обратился к ней стоявший поблизости молодой человек лет двадцати с небольшим, которого она никогда раньше не встречала. — Мадам, мы с друзьями состоим в команде гребцов Оксфорда. И хотели узнать… не собираетесь ли вы посетить Королевскую Регату в Хенли?

Прекрасная миссис Истербрук явно обрела нового поклонника.

— Желаю вам удачи, — отозвалась Венеция, — но, боюсь, меня там не будет.

Глава 12

Милли обнаружила, что с трудом удерживается, чтобы не смотреть на своего мужа.

Они провели вместе весь день. Большую часть утра заняли дела, связанные с «Кресуэл энд Грейвс», фирмой по производству консервов, которую Милли унаследовала от отца. После чая они обсудили улучшения, предпринятые в Хенли-Парке в этом году. А перед тем, как Венеция прислала записку с просьбой подождать ее в кабинете, Фиц показывал Милли изменения, которые он произвел в их городском доме за время ее отсутствия.

Казалось бы, стольких часов непрерывного общения должно быть достаточно. Но чем больше Милли смотрела на мужа, тем больше ей хотелось смотреть на него. Собственно, так было всегда. Однако сегодня было хуже, чем обычно. Сегодня, сойдя с поезда, она обнаружила, что он избавился от бородки, которую носил последние два года. От одного взгляда на его выразительные черты, открывшиеся ее взору, у нее перехватило дыхание.

Хотя Фиц был близнецом Хелены, он был больше похож на Венецию — темноволосый и голубоглазый. Великолепный мужчина, к большому огорчению Милли. Но, если она влюбилась в него из-за красоты, то оставалась влюбленной в своего мужа, потому что не мыслила свою жизнь с кем-нибудь другим.

Полчаса назад, когда он показывал ей одно из своих приобретений, сверкающий новый комод, покрытый голубой эмалью, расписанной белыми маргаритками — шутка, понятная только им двоим — они так смеялись, что им пришлось прислониться к стене, чтобы устоять на ногах. После этого Фиц так улыбнулся ей, что Милли показалось, будто она парит над облаками.

Но сейчас он сосредоточенно слушал ее рассказ о том, что произошло на лекции в Гарварде, рассказ с куда большими подробностями, чем те, что она сочла нужным сообщить ему в телеграмме, посоветовав не задавать Венеции слишком много вопросов и проявить понимание к ее настроению. Не то чтобы Фиц нуждался в подобных напоминаниях — на его тактичность и участие всегда можно было положиться.

— Мне кажется любопытным, что она не выглядит рассерженной, — сказал он. — Ты заметила, что с момента приезда она словно витает в облаках? Она огорчена, печальна, но не сердита.

Милли задумалась на минуту, затем покачала головой. Не потому, что она была не согласна с мужем, а потому, что с момента возвращения она никого не замечала, кроме Фица.

Раздался стук в дверь кабинета, и Венеция проскользнула внутрь.

— Извините, что заставила вас ждать. Ко мне зашла Хелена. Не представляю, почему она так беспокоится обо мне. Лучше бы она побеспокоилась о самой себе.

Милли всматривалась в ее лицо, пытаясь найти подтверждение словам Фица, но ничего не обнаружила, кроме превалирующей над всем мрачности.

Фиц освободил свой стул.

— Садись, Венеция.

Он встал позади стула Милли, положив руки на его спинку. Она пожалела, что сидит так прямо. Было бы приятно слегка откинуться назад и почувствовать, как его пальцы касаются затылка.

Венеция села.

— Во время плавания я обнаружила среди своих вещей жакет Хелены. Не знаю, когда его сунули в мой чемодан, но, поскольку он не подходит мне по размеру, я отложила его в сторону. Вчера вечером, ложась спать, я вспомнила о жакете, вытащила его из своего гардероба и обнаружила вот это.

Она положила на письменный стол листок бумаги. Письмо. Милли взяла его и поднесла к глазам, Фиц читал через ее плечо. С каждой строчкой сердце Милли падало все ниже.

Фиц отошел к окну.

— Подписи нет, но он упоминает в письме о своей книге и доме своей матери, — нарушила тягостное молчание Милли. — Это устраняет все сомнения.

— Даже не знаю, что я испытываю: облегчение, что теперь мы все знаем, или огорчение, которое не выразишь словами, — сказала Венеция. — Видимо, я все еще надеялась, что наши опасения серьезно преувеличены.

Милли посмотрела на мужа. Он стоял, скрестив руки на груди, с бесстрастным выражением.

— Что нам делать, Фиц? — спросила Венеция.

— Я подумаю об этом, — отозвался он. — Ты неважно выглядишь, Венеция. Отправляйся в постель. Тебе нужно хорошо выспаться. Позволь мне самому побеспокоиться обо всем.

Милли пристальнее вгляделась в золовку. Порой ей требовалось время, чтобы разглядеть что-нибудь, помимо ее красоты, особенно после разлуки. У Венеции был такой вид, словно ее подташнивает.

Венеция встала и тускло улыбнулась.

— Это из-за рыбы, съеденной за обедом. Кажется, она не пошла мне на пользу.

— Но ты почти ничего не ела, — указал Фиц.

— Может, послать за доктором? — предложила Милли.

— Нет, не надо! — Венеция помедлила, словно удивленная своей горячностью, и смягчила голос: — Едва ли небольшое несварение желудка может служить основанием для тревоги. Я уже приняла пару таблеток соды. Вы не успеете оглянуться, как со мной все будет в порядке.

Она вышла. Фиц сел на стул, который она освободила.

— Вам тоже пора ложиться, леди Фиц, — сказал он. — Уже поздно, и ты только что вернулась из долгого путешествия.

— Может, и долгого, но едва ли утомительного. — Тем не менее она поднялась на ноги. Они были женаты достаточно долго, чтобы она поняла, что он хочет остаться один. — Ты куда-нибудь собираешься?

— Возможно.

Наверное, чтобы нанести визит какой-нибудь даме. Что ж, она привыкла к этому, сказала себе Милли. Пожалуй, так даже лучше. Зачем рисковать дружбой, которая устраивает их обоих?

— В таком случае спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он не смотрел на нее, снова углубившись в письмо Эндрю Мартина.

Милли позволила себе еще секунду задержать взгляд на муже, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Проклятье, Фиц! — Гастингс согнулся вдвое, схватившись за живот. — Ты бы хоть предупредил.

Фиц помассировал костяшки пальцев. Удар в живот Гастингса не причинил ему боли, в отличие от удара в лицо. У этого типа чугунный череп.

— Ты получил по заслугам. Ведь ты знал, что это Эндрю Мартин, не так ли? Но ничего не сказал мне.

Гастингс со стоном выпрямился.

— Как ты догадался?

— По вашим лицам, когда вы прогуливались в саду. Было ясно как день, что у тебя есть какая-то власть над ней.

Фицу следовало разобраться с Гастингсом раньше, но решения относительно «Кресуэл энд Грейвс» не могли ждать дольше. И потом, общество Милли было таким приятным, что он все время откладывал свой уход из дома. Непостижимо. Ведь она его жена, и он может наслаждаться ее обществом, сколько пожелает.

Поморщившись, Гастингс подошел к кофейному подносу, который принесли незадолго до этого.

— Я рассказал тебе достаточно.

Он протянул Фицу чашку кофе. Тот принял ее как предложение мира.

— Ты позволил нам надеяться, дурья твоя башка. Если моя сестра рискует своим будущим ради какого-то негодяя, я не хочу тратить свое время, молясь, что я ошибся. Мне нужно знать всю правду, чтобы действовать без тени сомнений.

— Что ты собираешься делать?

— Нельзя сказать, что у меня большой выбор, верно?

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

Фиц покачал головой.

— Последнее, что мне нужно, это привести с собой одного из ее отвергнутых поклонников.

— Я не один из ее поклонников, — заявил Гастингс тоном мальчишки, застигнутого с рукой в банке с печеньем. — Я никогда не ухаживал за ней.

— Только потому, что ты слишком гордый.

Гастингс мог обманывать весь остальной мир, но для Фица он был открытой книгой.

— Отстань. — Гастингс осторожно потрогал щеку, на которой кулак Фица отставил заметный синяк. — И почему ты меня так хорошо знаешь?

— Потому что я твой друг.

— Если ты скажешь хоть слово своей сестре…

— Я ничего не говорил ей в течение тринадцати лет. С какой стати начинать сейчас? — Он поставил чашку с кофе. — Мне пора.

— Передай Мартину мой привет, хорошо?

— Непременно. Он его надолго запомнит.

Венеция откинула одеяло и встала с кровати. Она могла бы и дальше лежать без сна, ворочаясь в постели, если бы не болезненные ощущения вокруг сосков, ставших непривычно чувствительными. Ей и раньше приходилось жить с разбитым сердцем, но на этот раз ее мучения дополнились приступами тошноты, не имевшими ничего общего с любовными страданиями.

И она ужасно устала. Несмотря на рой мыслей, кружившихся у нее в голове, она уснула, поднявшись к себе после пятичасового чая. Странно, учитывая, что она не имела привычки спать днем, тем более в такое неподходящее время.

Она потихоньку спустилась вниз. В кабинете Фица хранилась энциклопедия, где имелась глава о находках следов ископаемых животных. Плита, подаренная ей Кристианом, находилась на складе — не дай Бог, он узнает, что миссис Истербрук обзавелась подобным объектом. Конечно, рисунки в книге едва ли могли служить достойной заменой, но у нее больше ничего не было, что связывало бы ее с Кристианом. А она так нуждалась в напоминании, что он готов на все, лишь бы и дальше наслаждаться ее обществом, и что ее присутствие в его жизни значит для него не меньше, чем ежедневный восход солнца.

Но в кабинете она обнаружила Фица, в одной рубашке, с бутылкой вина и бокалом под рукой.

— Опять не можешь заснуть, Венеция?

Она села в кресло напротив него.

— Выспалась после чая. А что ты…

Она забыла, что собиралась сказать, увидев небольшое пятнышко на его рубашке.

— Это кровь?

— Гастингса.

— Почему на тебе кровь Гастингса?

— Это длинная история. Я поговорил с Эндрю Мартином с глазу на глаз.

— На кулаках?

— Это входило в мои намерения, но с таким же успехом я мог бы поколотить пасхального зайца[10].

Со своей невинной внешностью Мартин и впрямь подходил под такое описание.

— В таком случае, что ты сделал?

— Объяснил ему, чем рискует Хелена. Сказал, что если мы сумели проникнуть в их секрет, смогут и другие. Что если он любит ее, то должен держаться от нее подальше.

— Думаешь, он последует твоему совету?

— Он выглядел достаточно удрученным. В любом случае я сказал ему, что, если он даст мне малейший повод для подозрений, я отрежу ему — прошу прощения — яйца. — Фиц принес еще один бокал и налил вина в оба. — А теперь твоя очередь, Венеция.

— Моя очередь?

— Твой желудок не мог пострадать от рыбы. Я наблюдал за тобой. Ты разрезала филе и гоняла кусочки по тарелке, так и не съев ни одного.

— Возможно, это было что-то другое.

— Возможно.

Почему у нее такое чувство, будто Фиц говорит не о другом блюде, которое они заказали в «Савое»?

— Пожалуй, мне лучше вернуться в постель.

Венеция уже добралась до двери, когда Фиц поинтересовался:

— Он не женат, надеюсь?

Она, не оборачиваясь, отозвалась:

— Если ты говоришь о герцоге Лексингтоне, то я вполне уверена, что нет.

— Я имел в виду не его.

Гениальный ход, если позволительно так говорить о себе. Теперь она может ответить со всей честностью.

— Тогда я не знаю, кого ты имел в виду.

Кристиан отшвырнул в сторону еще один смятый листок бумаги.

Он наслаждался, когда писал письма своей возлюбленной, рассказывая о том, как провел день, делясь мыслями, которые его посетили, как если бы он разговаривал с ней. Но сегодня вечером эти несколько строк давались ему с трудом.

Что он мог сказать ей? «Когда я увидел миссис Истербрук, я тут же снова попал под ее очарование. Вам будет приятно узнать, что, когда я опомнился, все встало на свои места. Но до того момента я меньше всего думал о вас»?

Конечно, он мог бы вообще не упоминать о миссис Истербрук. В конце концов, он отправился в «Савой» и поговорил о баронессе с вдовствующей герцогиней. Этого более чем достаточно, чтобы заполнить письмо умеренной длины. Но это было бы ложью по умолчанию.

Недопустимо лгать своей возлюбленной.

«Любовь моя!

Сегодня я прошел испытание в образе миссис Истербрук и не могу сказать, что я его выдержал. Оказывается, я вовсе не так невосприимчив к ее чарам, как утверждал. Я не сделал ничего такого, за что должен бы просить у вас прощения, но я обнаружил, что мне трудно оправдать направление моих мыслей.

Вы нужны мне. Если моя слабость возрастает из-за расстояния, которое разделяет нас, логично предположить, что ваше присутствие придаст мне сил.

Приезжайте скорее. Вы легко найдете меня.

Ваш преданный слуга, К.»

Глава 13

Милли вскрыла первое письмо из своей стопки утренней почты.

— Дорогой, из надежного источника сообщают, — сказала она, пробежав глазами страницу, — что ты разбил сердце бедной Летти Смайт.

Венеция и Хелена предпочли позавтракать у себя в комнатах, и супруги, имея столовую в своем полном распоряжении, могли позволить себе для разговора более личные темы.

— Это злобная и необоснованная клевета, — с улыбкой отозвался Фиц. — Но я перестал с ней спать.

— Именно это я и имела в виду.

— Тебе не кажется, что со стороны молвы не слишком справедливо представлять меня в роли злодея? Это была приятная интерлюдия, которая исчерпала себя.

— Миссис Смайт тоже так думает?

— Миссис Смайт придется согласиться со мной.

Милли покачала головой, словно они обсуждали не более чем шаловливого щенка.

— Не хочу злорадствовать, но я говорила тебе, что не стоит с ней связываться.

— И мне следовало прислушаться к твоему совету.

— Спасибо. Могу я предложить леди Куинси? Она очаровательна, неглупа и, что самое главное, благоразумна: не станет делать из себя дурочку, когда ваша связь закончится.

— Я так не думаю.

— У тебя есть какие-то возражения против леди Куинси?

— Никаких. Но мои связи длятся… сколько? Три, четыре месяца? Было бы неуважительно с моей стороны прийти к тебе, пока я наслаждаюсь милостями другой дамы.

Соглашение. Впервые за долгие годы они затронули эту тему. Милли зачерпнула ложку мармелада и намазала его на свой тост, надеясь, что она выглядит такой же невозмутимой, как муж.

— О, чепуха. Мы — пожилая супружеская пара. Можешь развлекаться, если тебе хочется. Я подожду.

— Не согласен, — спокойно отозвался Фиц. — Долг превыше всего.

Их взгляды встретились, и Милли обдало жаром. Она отвела глаза, уставившись на стопку ожидавших прочтения писем, и взяла лежавшее сверху.

— Ну, как пожелаешь, — сказала она, вскрыв конверт ножом для разрезания бумаги.

Вначале она только притворялась, что читает. Но слова каким-то образом проникли в ее сознание, заставив ее сосредоточиться.

Она прочитала письмо трижды, прежде чем выпустила его из рук.

— Боюсь, у нас плохие новости, Фиц.

Венеция не могла припомнить, когда ее тошнило в последний раз.

Тем не менее сейчас запах тоста с маслом, который ежедневно появлялся на ее тарелке с тех пор, как у нее прорезались первые зубы, привел ее внутренности в такое состояние, что она поспешно кинулась в ближайший туалет и провела несколько мучительных минут, избавляясь от содержимого своего желудка.

Она вытерла рот и ополоснула лицо. Выйдя из туалета, она чуть не налетела на свою золовку. Милли, самая спокойная особа из всех, кого она знала, схватила ее за локоть и потащила за собой.

— В чем дело?

— Поговорим в твоей комнате, — сказала Милли, распахнув дверь спальни Венеции.

Их взору явилась Хелена, лихорадочно рывшаяся в гардеробе Венеции.

— Я отдала жакет твоей горничной, — сказала Венеция. — Наверное, она приводит его в порядок.

— Пожалуй, мне лучше присмотреть за ней. — Хелена направилась к двери. — Не уверена, что она знает, как обращаться с такими вещами.

— Забудь о своем жакете, Хелена, — сказала Милли, закрывая дверь. — Венеция, тебе лучше сесть.

Венеция села, встревоженная поведением Милли.

— Что случилось?

— Леди Эйвери была на той лекции герцога Лексингтона.

Венеция, охваченная ужасом, вцепилась в подлокотники кресла.

Хелена схватилась за столбик кровати, как будто не надеялась на собственные ноги.

— В Гарварде?

На какой же еще?

— Она была в Бостоне одновременно с нами, на свадьбе сына ее американского шурина, — сказала Милли. — Позавчера она вернулась. А вчера она обедала у своей племянницы и посвятила всех собравшихся за столом в историю, рассказанную герцогом.

А потом дамы, присутствовавшие за обедом, могли отравиться на вечеринки и балы, джентльмены — в свои клубы, и новость распространилась, как бубонная чума.

Венеции снова стало дурно. Но на этот раз у нее в желудке было пусто. Она стиснула зубы, борясь с приступом тошноты.

— И что, все думают, что он говорил обо мне?

— Многие.

— Ему поверили?

— Не все, — осторожно ответила Милли.

Значит, кто-то поверил.

— Он — самый завидный холостяк в королевстве, — продолжила Милли. — Ты — самая красивая женщина. И его обвинения в твой адрес… сама возможность подобных обвинений — уже сенсация.

У Венеции возникло ощущение, будто она погружается в зыбучие пески.

Хелена выглядела несчастной, как никогда в жизни.

— Все это…

Она осеклась, не закончив фразу. Сказать, что все это ее вина, значило бы признать, что у ее близких была причина увезти ее из страны.

Венеция встала.

— Герцог поступил опрометчиво. Наверное, он думал, что может позволить себе расслабиться, находясь так далеко от дома. Но, уверена, он уже осознал свою ошибку. Вряд ли такой человек, как он, станет устраивать бурю в стакане воды.

— Довольно снисходительный взгляд на его выходку, — заметил Фиц, войдя в комнату и остановившись рядом с женой.

— Просто я стараюсь судить о нем без предвзятости. Полагаю, он будет недоволен слухами почти так же, как мы, и не скажет ничего, что усугубило бы ситуацию.

— Его молчание окажется не менее проблематичным, — указала Хелена. — Он должен объявить, что слухи не соответствуют истине.

— Для этого ему придется солгать. Он не станет делать этого ради меня.

— Тогда что нам остается?

— Пусть это послужит проверкой для моих друзей. Если они настоящие друзья, они сплотят ряды вокруг меня и никому не позволят сомневаться в моем поведении и моих моральных принципах.

— Я позабочусь о том, чтобы мои друзья последовали их примеру, — негромко отозвался Фиц.

— Времени в обрез, но, думаю, завтра мы могли бы дать обед на сорок персон, — предложила Милли. — В качестве смотра сил, — добавила она.

— Отлично, — сказала Венеция. — Завтра Тремейны устраивают бал. После обеда мы могли бы отправиться туда всей компанией.

— И мы должны как можно чаще появляться на публике, — подхватила Хелена. — Не забудь посетить свою модистку, Венеция. Наверняка тебе захочется убивать всех на своем пути — самым приятным образом, разумеется.

— Думаю, у меня есть подходящее платье, — отозвалась Венеция.

Во время брака с Тони она обнаружила, что для того, чтобы убедить людей, что ты счастлива, зачастую достаточно безукоризненно выглядеть. Завтра она будет выглядеть так, что ни у кого не останется сомнений, что Венеция контролирует все стороны своей жизни.

Повисло молчание. Милли и Фиц, очевидно, размышляли о том, что им предстоит сделать. Что касалось сестры, то Венеция не представляла, что в последнее время творится в ее голове. Она надеялась, что Хелена больше не винит себя в случившемся. В сущности, Венеция должна быть благодарна Хелене. Если бы не ее роман с женатым мужчиной, Венеция не пережила бы самую чудесную неделю в своей жизни.

— Со мной все будет в порядке, — сказала она.

Кто бы мог подумать, что все так кончится? Впрочем, худшее уже случилось: она потеряла человека, которого любила.

Все остальное — лишь пепел от потухшего огня.

Поскольку Кристиан не часто посещал лондонские сезоны, в свете сложилось мнение, что он проводит за границей гораздо больше времени, чем на самом деле. Он редко отсутствовал в стране больше четырех месяцев в году. Остальное время он надзирал за своим наследством.

Де Монфоры были удачливым кланом. Многие другие семьи, столь же знатные, теперь владели землями и собственностью, которые почти ничего не стоили. Де Монфорам достались карьеры, шахты, речные пути и сухопутные дороги, созданные трудами поколений. Прямо или косвенно, через старые владения и новые предприятия, Кристиан отвечал за благополучие шести сотен мужчин и женщин. Он заботился об образовании их детей и поддерживал тех, кто уже не мог работать вследствие преклонного возраста.

Его доходы были огромными, но расходы также потрясали воображение. По этой причине он всегда крайне ответственно относился к встречам со своими агентами и поверенными. Однако сегодня его внимания хватило только на то, чтобы одобрить обращение к персидскому шаху за предоставлением права на поиск нефти на его землях.

После этого он едва слышал, что говорили подчиненные, собравшиеся в комнате.

Его снова посетило сновидение: миссис Истербрук, лениво одевающаяся после занятий любовью, пока он созерцает ее с бесконечным удовольствием. На этот раз, однако, она обернулась и заговорила по-немецки — голосом баронессы.

Самое скверное заключалось в том, что он проснулся счастливым.

Раздался стук в дверь. Макадамс, поверенный, бросил недовольный взгляд в сторону дворецкого, появившегося на пороге.

— Сэр, — сказал тот, — вас хочет видеть вдовствующая герцогиня.

Никогда прежде мачеха не просила уделить ей внимание во время его деловых встреч. Может, что-то случилось с мистером Кингстоном? Вчера утром, когда они простились с ним в его поместье, он был вполне здоров.

Вдовствующая герцогиня ждала в гостиной и закрыла дверь, как только Кристиан вошел.

— В городе только и говорят о последней новости, Кристиан. Леди Эйвери сообщила, что на лекции, которую ты читал в Гарвардском университете, ты обвинил миссис Истербрук в убийстве мужей из-за алчности.

При одном только упоминании Гарварда время замедлило свое течение. Губы герцогини двигались со скоростью ледника. Произнесение каждого слога занимало вечность.

Но Кристиану незачем было слышать остальное. Он заранее знал, что скажет мачеха. Его ошибка начинает приносить дорогостоящие последствия.

— Леди Эйвери была на лекции лично? — услышал он свой голос, отдаленный и бесстрастный.

Ее лицо приняло расстроенное выражение.

— О, Кристиан, скажи мне, что это неправда.

— Я не называл миссис Истербрук.

— Но ты говорил о ней?

В этом он не мог признаться даже женщине, которая заменила ему и мать, и сестру.

— Не важно, о ком я говорил. Можешь быть уверена, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы исправить ситуацию.

— Что с тобой происходит, Кристиан? — Ее лицо осунулось от тревоги. — Вначале интрижка у всех на виду, теперь эта история. Это совсем на тебя не похоже.

— Я все улажу, — пообещал он. — Все будет в порядке.

По крайней мере внешне.

Удивительно, как много можно сделать на пустой желудок, когда очень нужно.

Венеция постаралась, чтобы ее видели везде: в парке, в театре, на последней выставке в Британском музее. Во время обеда, который давала Милли, она улыбалась и болтала, словно у нее нет никаких забот на свете. После обеда она облачилась в свои доспехи и отправилась по балам.

Доспехами было платье из темно-красного бархата, с очень низким вырезом и очень тесным покроем. Венеция сшила его два года назад, повинуясь минутному капризу, но вовремя опомнилась и ни разу не надевала. Ее роль на балах — опекать молодых девушек, а не отвлекать от них внимание. Но сегодня вечером она постарается, чтобы все взгляды были прикованы к ней, пока она будет танцевать и смеяться, словно никогда не слышала об Америке, не говоря уже о герцоге Лексингтоне.

К тому времени, когда Венеция прибыла на бал к Тремейнам, третий и последний за этот вечер, было уже далеко за полночь. Леди Тремейн встретила ее наверху лестницы и окинула одобрительным взглядом.

— Навевает приятные воспоминания о моем последнем эффектном выходе — тоже в красном бархате, если не ошибаюсь.

— Не ошибаешься, — отозвался лорд Тремейн, всегда находившийся поблизости от жены. — И воспоминания, в самом деле, очень приятные.

Венеция покачала головой.

— Перестаньте флиртовать со своей женой на публике, сэр. Иначе все женщины будут считать себя дурнушками.

Леди Тремейн рассмеялась.

— Входите, миссис Истербрук. Говорят, Байрон выбрался бы из могилы, чтобы переписать свое знаменитое стихотворение, «Она идет во всей красоте», если бы увидел вас, спускающуюся по лестнице.

Венеция обладала необыкновенно грациозной манерой спускаться по лестнице. Исходя из своей роли опекунши юных особ, она редко прибегала к ней, но когда она это делала, вскинув подбородок, расправив плечи, с изящно опущенными руками и легкой улыбкой на устах, бывали случаи, что не только мужчины, но и женщины роняли свои бокалы при виде нее.

Сегодня при ее появлении весь зал затаил дыхание, а потом джентльмены устроили небольшую свалку, записываясь в ее карточку для танцев.

Но проблема была не в джентльменах. Красивой даме всегда обеспечена мужская поддержка. Светское общество, однако, управлялось, в основном, дамами, и они были куда менее снисходительны к представительницам своего пола.

Юные дебютантки выглядели взволнованными — а некоторые даже испуганными, — ожидая скандала. Кое-кто из почтенных матерей семейства смотрел на нее со смесью высокомерия и чего-то похожего — Венеция надеялась, что она ошибается — на жажду крови. Слишком осторожные, чтобы тут же накинуться на нее, объявив мужеубийцей, они — по крайней мере некоторые из них — не стали бы возражать, если бы это проделал кто-нибудь другой.

И это они в конечном итоге должны были объявить ее достойной светского общества.

В настоящий момент ее союзники блуждали по залу, давая понять, ненавязчиво, но твердо, что они не будут стоять в стороне, глядя, как ее подвергают остракизму. Что они готовы разорвать отношения с любым, кто посмеет кинуть в нее первый камень.

Венеция была благодарна им за поддержку. Но она оставалась реалисткой. Если эта ситуация затянется, ее репутация будет ухудшаться с каждым днем, и в конечном итоге никаких публичных обличений не потребуется. Хватит обычной осторожности и нежелания ассоциироваться с сомнительной персоной, чтобы ее, еще вхожую в несколько домов и нежелательную во всех остальных, вытеснили на обочину светского общества.

Запыхавшись и испытывая легкое головокружение после танца с мистером Тремейном под звуки вальса Штрауса, Венеция пропустила бы объявление о прибытии герцога Лексингтона, если бы не тишина, повисшая в бальном зале.

Только что она была наполнена возбужденными голосами и смехом, а в следующее мгновение стало тихо, как читальном зале Британского музея. Все глаза устремились на герцога, спускавшегося по величественной лестнице следом за своей мачехой — по правилам этикета полагалось, чтобы джентльмены пропускали своих спутниц вперед. Рядом с ним шел джентльмен, которого Венеция приняла за мистера Кингстона.

Лорд Тремейн, собиравшийся проводить Венецию к Фицу и Милли, изменил курс, препроводив ее к своей жене. Они встали по обе стороны от нее — чтобы не было сомнений в их поддержке.

Кристиан, со свойственной ему прямотой, сразу же направился к чете Тремейнов… и Венеции.

В воздухе повисло напряжение. Венеция затаила дыхание. Вряд ли встреча будет откровенно враждебной — присутствие вдовствующей герцогини служило гарантией вежливости со стороны ее пасынка. Тем не менее Венеция чувствовала себя как новичок-гладиатор, которого вытолкнули на арену против закаленного бойца под крики зрителей, требующих ее крови.

Лорд Тремейн обменялся приветствиями с гостями, а затем, слегка повернувшись, как будто только сейчас заметил Венецию, стоявшую рядом, обратился к вдовствующей герцогине:

— Ваша светлость, могу я представить вам моего доброго друга, миссис Истербрук?

Вдовствующая герцогиня была очень любезна, хотя и немного поражена, как и многие другие при первой встрече с Венецией.

— Миссис Истербрук, — продолжил лорд Тремейн, — позвольте представить вам его светлость, герцога Лексингтона, и мистера Кингстона. Джентльмены, миссис Истербрук.

Венеция слегка склонила голову. Кристиан устремил на нее взгляд, которым его норманнский предок, возможно, одаривал непокорных англосаксов, и коротко поклонился в ответ.

Что ж, дело сделано. Он допустил, чтобы их представили друг другу, и впредь будет обращаться с ней, как со своей знакомой. Едва ли кто-нибудь мог рассчитывать на более открытое опровержение версии событий, изложенной леди Эйвери. Теперь он вежливо отойдет, возможно, пригласит на танец девушку, которую одобрит его мачеха, а затем откланяется.

На мгновение Венеции показалось, что именно так он и поступит. Но вдовствующая герцогиня положила руку на его локоть, и они обменялись молчаливым посланием.

Лицо Кристиана приняло решительное выражение.

— Насколько я помню, будучи представленным даме на балу, полагается пригласить ее на танец? — произнес он, глядя на Венецию.

Если бы не путешествие на «Родезии», она воспользовалась бы случаем, чтобы сообщить герцогу, что их знакомство значит для нее так же мало, как и для него. Что он, со всеми его регалиями и богатством, последний мужчина, которому она позволила бы обнять себя за талию.

Но она провела на «Родезии» целую неделю, постепенно влюбляясь в Кристиана, и с тех пор думала только о нем. Она просидела несколько часов возле его дома, прячась, как бездарный сыщик, в пропахшей сыростью наемной карете только для того, чтобы увидеть его еще раз.

Эта Венеция не собиралась отвергать возможность потанцевать с ним, как бы грубо ни прозвучало его приглашение.

— С удовольствием, — отозвалась она.

Как только Кристиан увидел ее, все остальное перестало существовать. Бальный зал мог быть охвачен пожаром, с рушащимися стропилами и разбегающимися гостями, он бы ничего не видел, кроме отражения огня в ее глазах.

Мачехе пришлось ткнуть его локтем, прежде чем он сообразил, что нужно пригласить ее на танец.

Миссис Истербрук улыбнулась, одарив его улыбкой, прелестной, как восход солнца, и опасной, как пуля.

Более чем когда-либо после своего возвращения Кристиан пожалел, что рядом нет баронессы. Весь мир мог считать его сумасшедшим, но сам он никогда не нуждался в оправдании своей любви к ней. В том, что он чувствовал к баронессе, не было ничего пошлого или постыдного.

В его реакции на миссис Истербрук все было пошлым и постыдным.

Музыканты заиграли первые звуки вальса. Кристиан подставил локоть, и она положила на него свою ладонь, жестом, столь же изящным, как она сама — создание, рожденное, чтобы им бездумно восхищались.

Когда они двинулись руку об руку к центру бального зала, Кристиана охватило странное чувство. Он был уверен, что никогда прежде не касался миссис Истербрук, но ее пальцы, лежавшие у него на рукаве, возбуждали тревожное чувство узнавания.

После вступительных аккордов музыка зазвучала бодрей, и танец начался.

Форма ее руки в его ладони, податливость тела, когда он кружил ее в вальсе — все казалось знакомым. Ощущение узнавания удвоилось, когда он с удивлением обнаружил, что у нее не такие пышные формы, как он всегда воображал, а более гибкая и стройная фигура, напоминающая…

Нет, он не должен искать между ними сходство. Не хватает только, чтобы его мозг начал приклеивать черты миссис Истербрук к лицу баронессы.

Тогда она никогда не оправдает его ожиданий.

Эта невольная, но честная мысль рассердила Кристиана. Для него не имеет значения, как выглядит его возлюбленная. Если она не похожа на миссис Истербрук, тем лучше.

— Кажется, позавчера я видела вашу светлость в Музее естествознания? — промолвила его партнерша.

Какая-то презренная часть его существа возликовала, что она запомнила его.

— Да.

Ему вдруг пришло в голову, что он воспринял ее неожиданное появление как должное, как часть испытаний, которые он должен преодолеть, прежде чем воссоединиться с баронессой. Но что привело миссис Истербрук в Музей естествознания? И разве не странно, что, когда он видел ее в прошлый раз, пять лет назад, это тоже произошло у входа в музей?

Правила вальса предписывали, чтобы он смотрел через плечо партнерши, но Кристиан был рад поводу посмотреть на нее. Ощущение дежа-вю, навеянное контурами ее тела, становилось слишком сильным для его спокойствия, а мозг, перестававший подчиняться его воле, когда она находилась рядом, подсказывал, что он точно знает, как заставить миссис Истербрук плавиться от страсти.

Их взгляды встретились. Но ее красота, вместо того чтобы прервать поток его крайне неуместных мыслей, только пробудила примитивный инстинкт собственника. Ему хотелось запереть ее в своем доме и никому другому не позволять любоваться ею.

Она снова улыбнулась.

— Надеюсь, вам понравилась экспозиция?

Он отвел глаза.

— Вполне. А вы, надеюсь, пришли в себя после созерцания этих чудовищных ящеров?

— Боюсь, что нет. Даже не знаю, зачем я подвергаю себя подобным испытаниям.

— Действительно, зачем?

— Женские причуды, не более того.

Почему его так влечет к этому пустому созданию? Почему ему хочется, чтобы танец не кончался, когда он должен думать о другой женщине?

До их встречи с баронессой осталось совсем немного времени. И на этот раз он не позволит ей уйти.

— Как вы нашли Лондон после долгого отсутствия, сэр? — поинтересовалась она.

— Хлопотным.

— О, не могу не согласиться.

Тембр ее голоса тоже казался знакомым. Где он мог слышать ее раньше?

— Я заеду к вам завтра днем, миссис Истербрук, — сказал он. — И, если вы не против, мы могли бы покататься в парке. Этого будет достаточно, чтобы положить конец сплетням.

— И после этого вы перестанете посещать меня?

— Естественно.

— Жаль, — сказала она. — Видимо, чувства вашей светлости заняты… кем-то еще?

Ему показалось, или она умышлено помедлила перед последними словами? Заинтригованный, Кристиан снова посмотрел на свою партнершу. Ее взгляд был устремлен через его плечо. Хотя красота миссис Истербрук не так ослепляла, когда она не смотрела на него, она все равно была невыносимо прекрасна. Так прекрасна, что боги плакали бы от зависти.

— Пусть это вас не заботит, мадам.

— Конечно, но мир полнится слухами. С вашей стороны очень благоразумно перестать посещать меня, когда мы собьем со следа леди Эйвери. Вряд ли вашей даме понравится, что вы проводите время в моем обществе. Я произвожу, скажем, определенный эффект на мужчин.

Его бесило ее самодовольство.

— Моей даме не о чем беспокоиться.

Она бросила на него взгляд, который заставил бы Ахиллеса бросить свой щит и забыть обо всем великолепии Трои.

— Как скажете, сэр.

Они продолжили танец в молчании. Венеция была рада, что ей не приходится говорить вещи, делавшие из миссис Истербрук прямую противоположность баронессе фон Шедлиц-Гарденберг. Но она тосковала по звуку его голоса, даже если он изъяснялся на ледяном английском вместо нежного немецкого.

Ее возлюбленный снова находился в ее объятиях, и это было настоящим чудом, пусть даже мучительным. Венеция с трудом удерживалась, чтобы не скользнуть ладонью по его плечу, не погладить большим пальцем его затянутую в перчатку ладонь, не склонить голову ему на грудь.

Ей хотелось танцевать вечно.

Но не прошло и нескольких минут, как вальс закончился. Пары остановились и разомкнули объятия. Герцог тоже сделал попытку отстраниться. Но Венеция, поглощенная воспоминаниями об их близости, не позволила.

Она осознала свою ошибку через секунду. Но это было слишком долго для подобной оплошности. С таким же успехом она могла расстегнуть лиф платья. Вряд ли это потрясло бы его больше.

Кристиан одарил ее суровым взглядом, предназначенным для тех, кто нарушил не только правила морали, но и хорошего тона. Словно она уличная прохожая, которая явилась на бал без приглашения и навязалась герцогу против его желания.

Молчание, с которым он проводил ее с танцевальной площадки, было невыносимым.

— Его здесь нет, — сказал Гастингс. — Мать его жены заболела, и он отправился в Вустершир ухаживать за ней, как и полагается преданному зятю.

Хелена не нуждалась в уточнении, кого он имеет в виду. Вначале она слишком переживала из-за приема, ожидавшего Венецию. Но теперь, когда герцог явился и отбыл после удивительного и невероятно эффективного маневра, Хелена позволила себе пробежаться взглядом по толпе в поисках Эндрю. Семья его матери имела обширные связи, и он получал приглашения на все сколько-нибудь значимые светские события.

— Как вы считаете, может, мне поухаживать за миссис Мартин, моя дорогая мисс Фицхью? — шепнул Гастингс. — Мартин не похож на мужчину, у которого достаточно выносливости, чтобы обслуживать двух женщин. И видит Бог, вы способны довести до изнеможения самого Казанову.

Опять этот наглый намек, будто она страдает нимфоманией. Прикрывшись веером, Хелена приблизила губы к его уху.

— Вы не представляете, мой дорогой лорд Гастингс, какое жгучее желание сжигает меня по ночам, когда у меня нет мужчины. Моя кожа жаждет прикосновений, мои губы — поцелуев, мое тело — страстных ласк.

Гастингс онемел, во взгляде на нее застыло нечто среднее между весельем и возбуждением.

Закрыв щелчком веер, она стукнула Гастингса по пальцам со всей силой, на которую была способна, с удовлетворением отметив, что он подавил возглас боли.

— Чьих угодно, только не ваших, — заявила Хелена и развернулась на каблуках.

Для прогулки в парке Кристиан выбрал свое самое большое ландо — чтобы сидеть как можно дальше от миссис Истербрук.

Впрочем, этого оказалось недостаточно, чтобы избежать притяжения ее красоты.

В отличие от баронессы, она не вертела зонтиком, а твердо держала его в руке. Вся ее фигура была неподвижна, как скульптура Пигмалиона, невозмутимая, бесстрастная и тем не менее достаточно прекрасная, чтобы свести мужчину с ума.

Розовое платье отсвечивало на солнце, окрашивая ее щеки нежным румянцем. В тени кружевного зонтика ее глаза казались аквамариновыми, цвета ласкового Средиземного моря, которое так очаровало когда-то его сладострастную натуру. Ее губы, мягкие, полные, идеально очерченные, обещали вкус розовых лепестков и пылкий отклик.

Только когда она заговорила, Кристиан осознал, что уже начал мысленно раздевать ее, обрывая обтянутые шелком пуговицы на лифе ее платья, как ягоды смородины со стебля.

— Вы задумались, сэр. Наверное, предвкушаете обед с вашей дамой?

Внимание Кристиана резко обострилось. Откуда она знает об обеде? В следующую секунду его захлестнуло чувство огромной, чудовищной вины. Накануне долгожданного воссоединения с баронессой он занят тем, что изменяет ей в своих мыслях.

Ему хотелось возложить вину на миссис Истербрук. Кровь до сих пор кипела при мысли о том, как она удержала его в объятиях после вальса. С таким же успехом она могла вручить ему ключи от своего дома, подмигнув и послав воздушный поцелуй.

С другой стороны еще неизвестно, стал бы он желать ее меньше, если бы она выказала полное безразличие. Возможно, это только разожгло бы его аппетит и сделало ее еще более вожделенным призом.

— Говорят, вы заказали роскошную трапезу на завтрашний вечер в «Савое», — продолжила миссис Истербрук.

Будь на ее месте любая другая, Кристиан посоветовал бы ей заниматься собственными делами. Но она возбуждала в нем потребность говорить о баронессе, не скрывая своих чувств, насколько это возможно.

— Да, — сказал он. — Я с нетерпением жду завтрашнего вечера.

Если она придет.

Конечно, придет. Не может быть, чтобы она покинула его в час нужды. Но если она уже прибыла в Лондон, до нее могла дойти эта нелепая история, связанная с миссис Истербрук. А что, если баронесса неправильно поймет внимание, которое он оказывает миссис Истербрук?

Миссис Истербрук слегка улыбнулась.

— Ей очень повезло, вашей даме.

— Скорее, это мне повезло.

Оценить выражение ее лица было так же сложно, как измерить колебания в сиянии солнца, глядя на него. Но ему показалось, что она выглядит печальной.

— Как я понимаю, это наше последнее свидание?

— Уверен, для вас это будет большим облегчением.

Она выгнула бровь.

— Вам кажется, что вы знаете, о чем я думаю?

— Ну, хорошо. Это будет облегчением для меня.

Она слегка отклонила зонтик в сторону, подставив лицо солнцу.

— Есть люди, которым я нравлюсь за форму моего носа. Смешная причина, чтобы любить кого-то. Но не менее смешно не любить человека из-за его внешности — как в вашем случае.

— Дело не во внешности. Я не одобряю ваш характер, миссис Истербрук.

— Вы ничего не знаете о моем характере, сэр, — решительно произнесла она. — Единственное, что вам известно обо мне, это мое лицо.

Глава 14

Кристиан нечасто давал обеды. А когда давал, всеми приготовлениями обычно занималась вдовствующая герцогиня. Но для этого обеда он продумал каждую деталь.

Несколько частных залов были отвергнуты как слишком тесные или чересчур роскошные. А когда он наконец остановился на одном из них, то велел заменить натюрморт, висевший на стене, на морской пейзаж, напоминавший тот, что украшал стену его каюты. Вместо цветов для центра стола Кристиан заказал ледяную скульптуру из резвящихся дельфинов. Он также распорядился, чтобы не было резкого электрического освещения, только свечи — и не парафиновые, а из лучшего пчелиного воска.

Предложенное меню он отослал назад с указанием, что оно должно состоять из консоме, филе рыбы, тушеной утки, бараньих ребрышек с пряностями и жареной оленины — и ничего больше. Чем обидел шеф-повара, явно полагавшего, что романтический обед должен выглядеть, как банкет.

«L’amour, — объявил он, покачав пальцем перед носом Кристиана, — следует подкреплять обильной едой. Милорд и без того слишком худой. Они с миледи будут выглядеть как два скелета, стучащие костями в медицинской лаборатории».

Кристиан не дрогнул, заявив, что не имеет ни малейшего намерения закармливать свою даму до коматозного состояния. В конечном итоге француз смирился с выбором главных блюд, но наотрез отказался ограничивать себя по части десертов. Он не потерпит никакой чепухи о пользе свежих фруктов. Он подаст яблочную шарлотку, ванильное суфле, шоколадный мусс, сливовый пудинг и персиковый торт.

— Нам не съесть этого до рассвета, — сказал Кристиан, невольно восхищаясь верностью повара своим идеалам.

Француз поцеловал кончики пальцев.

— Зато потом вы лучше оцените радости любви, милорд.

Кристиан прибыл в отель за полчаса до назначенного времени. Когда он вошел в зал, стол уже был сервирован, сверкая серебром и хрусталем, украшенный вазами с фруктами, аккуратно расставленными на скатерти из голубого дамаста.

Это ожидание не имело ничего общего с приятными предвкушениями на борту «Родезии». Обычно Кристиан сохранял спокойствие — джентльмен не должен суетиться и нервничать, — но сегодня он несколько раз поймал себя на том, что постукивает пальцами по подоконнику. Ему хотелось выпить чего-нибудь крепкого, выкурить сигарету, поменять шторы на окнах или снова заменить картину — все, что угодно, лишь бы унять беспокойство.

Если только она пришла, и все будет в порядке.

Но что, если она не придет?

Слуги зажгли свечи и внесли ледяную скульптуру — изящную композицию из дельфинов, выпрыгивающих из застывших волн. Сверкало серебро, искрился хрусталь, бутылка шампанского шестидесятилетней выдержки почтительно ждала, чтобы ее откупорили, как только появится баронесса.

Пора бы ей появиться. Согласно этикету на обед полагалось приезжать хотя бы за полчаса до назначенного времени — из уважения к деликатным свойствам суфле, если ни к чему больше.

Неужели у европейцев другие правила? Ему следовало бы знать, учитывая, сколько времени он провел на континенте. Но Кристиан не мог разумно мыслить, пребывая в состоянии умственного оцепенения, в одном шаге от неудержимой паники.

В восемь часов официант деликатно осведомился, не прикажет ли его светлость подавать обед.

— Подождем еще четверть часа, — распорядился Кристиан.

Когда прошли очередные четверть часа, он дал такое же указание.

В половине девятого уже никто ничего не спрашивал. Обслуга отеля, которая сновала вокруг в течение последнего часа, почти не показывалась. Словно ниоткуда появилась бутылка виски. Вместе с сигаретами, спичками и пепельницей из резной слоновой кости.

Баронесса не сдержала слова. Неужели ее слово так мало значит? И если она с самого начала собиралась нарушить свое слово, почему бы не известить его заранее, прислав письмо?

А может, с ней случилось что-то непредвиденное? Что, если она лежит где-то и о ней некому позаботиться? Хотя опять же, она могла бы написать ему, и он оказался бы рядом в мгновение ока.

Впрочем, он исходит из того, что она свободна в своих действиях. А что, если теперь, когда она вернулась туда, куда направлялась, за ней строго наблюдают?

Кристиан провел несколько мучительных минут, размышляя над подобной возможностью, прежде чем осознал, как нелепо и мелодраматично это звучит. Даме, находящейся под таким средневековым надзором, никогда бы не позволили пересечь океан в одиночестве, не говоря уже об интрижке с одним из попутчиков.

Объяснение ее отсутствия все время находилось у него перед глазами, но он не хотел признавать очевидного: их роман ничего для нее не значил. Он — единственный, кто был очарован душой и телом. Для нее он был лишь временным источником развлечений, способом скоротать скучные часы посреди океана.

Это он настаивал на продолжении их отношений после морского вояжа. Это он предложил ей свое сердце, руку и раскрыл свои секреты. А она даже не назвала своего имени.

И, конечно, не показала свое лицо.

Нет, он не должен сомневаться в ней. Если он начнет сомневаться в баронессе, он начнет сомневаться в собственной способности судить о чем бы то ни было. Наверное, до нее, как он и опасался, дошли слухи о нем и миссис Истербрук. Боже, а что, если она видела, как они вчера катались в парке? Их совместная прогулка опровергает все его уверения в том, что он избавился от своей одержимости.

И даже если баронесса ничего не видела и не слышала, достоин ли он ее по-прежнему? Он, явившийся на этот обед со словами миссис Истербрук — «Вы ничего не знаете о моем характере, сэр. Единственное, что вам известно обо мне, это мое лицо», — все еще звучащими в его ушах.

Прошлой ночью ему опять приснилась миссис Истербрук в еще более тревожащей, чем обычно, домашней сценке. Они сидят перед пылающим камином, он пишет письма, она читает толстый том из его библиотеки. Время от времени он поднимает голову и смотрит на нее. Но не с горечью и приступами неудовлетворенного желания, которые преследовали его в последнее время, а со спокойной радостью, что она рядом.

Но ему ни разу не приснилась баронесса.

И все же он упрямо стоял у окна, глядя на экипажи, которые останавливались перед отелем. Лондон славился своими транспортными заторами. Раз образовавшись, они требовали довольно много времени, чтобы рассосаться. Возможно, она застряла в одном из них и кипит сейчас от нетерпения, пока он медленно погружается в отчаяние. Возможно…

Внезапно Кристиан осознал, что он в комнате не один. Он резко обернулся, страх и надежда боролись в его груди.

Но это была не баронесса, а всего лишь служащий отеля.

— Ваша светлость, для вас доставили посылку.

В следующие три секунды Кристиан еще осмеливался надеяться. Может, она готовится к эффектному появлению. Может, ее внесут, как Клеопатру, завернутую в ковер. Может…

Три носильщика, пыхтя, втащили в комнату тележку.

Перед ним разверзлась пропасть, и сердце рухнуло в ее бездонную глубину. Не было нужды разворачивать слои брезента. Он узнал каменную глыбу по ее размерам и весу.

Баронесса вернула его подарок. И больше не желает иметь с ним ничего общего.

Прошел еще час, прежде чем герцог покинул отель.

На этот раз Венеция ждала не в вонючем кебе, а в элегантном экипаже с обитыми бархатом сиденьями, медной жаровней в ногах и цветущими тюльпанами в вазочках, закрепленных на кронштейнах между окошками.

Экипаж наняла баронесса. Ее шляпа с вуалью лежала на сиденье рядом.

«Еще не поздно, — прошептал безрассудный голос у нее в голове, как шептал последние три часа. — Давай, перехвати его. Только на один вечер».

Но на этот раз он не позволит ей уйти. И не позволит остаться в вуали. Такой вещи, как только один вечер, не существует.

Скорее, не существует такой вещи, как завтра. Он вышвырнет ее, как только увидит ее лицо, и никогда не заговорит с ней снова.

Она могла только смотреть, как ее любовник, с каменным лицом, забрался в свою карету и уехал.

Всю ночь Кристиан метался, переходя от гнева к отчаянию и обратно. Утром, однако, он вызвал свою карету и вернулся в отель.

Наверное, он вел себя глупо. Пожалуй, даже исключительно глупо. Но он поступал честно и заслужил лучшего отношения с ее стороны.

Расспросы в отеле быстро принесли результаты. Выяснилось, что каменная глыба прибыла три дня назад. А накануне утром по почте пришла записка, напечатанная на машинке, с просьбой вручить указанный предмет этим же вечером, без четверти восемь. Главный администратор отеля рассыпался в извинениях. В течение дня персонал сменился, и штат следующей смены вспомнил о каменной глыбе только без четверти девять.

Кристиан попросил показать конверт, в котором пришла записка, но тот, увы, не сохранился. Правда, служащий, который вскрыл конверт, запомнил, что почтовый штемпель был лондонский, помеченный тем же днем.

Неужели она приехала в Лондон только для того, чтобы дать ему от ворот поворот? Вряд ли. Тем не менее Кристиан поручил частному сыщику выяснить, не поселилась ли в одном из лучших лондонских отелей гостья из Германии, в возрасте между двадцатью семью и тридцати пятью годами, путешествующая одна.

А сам отправился на поезде в Саутгемптон, чтобы поговорить с владельцами «Дональдсон и сыновья», фирмой, занимавшейся доставкой. Они рассказали ему немного: груз, который они доставили в лондонский «Савой», поступил к ним из порта. Агенты в порту оказались чуть более полезными, сообщив, что каменная плита была выгружена с «Кампании», судна пароходной компании «Гунард-Лайн», заходившего в Саутгемптон через день после «Родезии».

Кристиан отправился в саутгемптонскую контору «Гунард-Лайн» и попросил показать ему список пассажиров «Кампании», зарегистрированных на этот рейс. Он не увидел ни одной знакомой фамилии, но узнал, что «Кампания» отплыла из Нью-Йорка на два дня раньше «Родезии», однако ей потребовалось девять дней, чтобы пересечь Атлантику, из-за технических неполадок, возникших в море.

Поскольку он уже находился в Саутгемптоне, то заодно посетил контору «Грейт-Нортен-Лайн» и попросил показать список пассажиров «Родезии». Баронесса должна была путешествовать с горничной. Возможно, ему удастся выяснить личность этой особы.

В Куинстауне сошло несколько мужчин и женщин. Большинство из женщин носили те же фамилии, что и мужчины, являясь их женами, сестрами или дочерьми. А среди четырех, не имевших родственников-мужчин, кроме самой баронессы, были две монахини и девочка, которую они сопровождали к семье, на родину.

Озадаченный, Кристиан поинтересовался, нет ли здесь ошибки. Ему посоветовали подождать до завтра, когда в порт должна была зайти «Родезия», возвращавшаяся из Гамбурга. Он провел беспокойную ночь, но его усилия были вознаграждены. На следующее утро он поговорил с экономом «Родезии» и узнал, что баронесса Шедлиц-Гарденберг не покупала билетов для слуг. Вместо этого, находясь на борту «Родезии», она пользовалась услугами одной из стюардесс, девушки-француженки, по имени Иветт Арно, которая, разумеется, не возражает против нескольких вопросов от его светлости, герцога Лексингтона.

Спустя полчаса в комнате, куда препроводили Кристиана, появилась опрятная и сообразительная на вид девушка. Он предложил ей сесть и, положив на стол гинею, подвинул ее к ней. Иветт осторожно взяла монету и сунула ее в карман, поблагодарив.

— Как получилось, что вас наняла баронесса, и в каком качестве вы ей служили? — по-французски спросил Кристиан.

— Перед тем, как «Родезия» отплыла из Нью-Йорка, стюард, ведающий каютами первого класса, сказал, что там есть дама, которая путешествует одна и нуждается в услугах горничной. Несколько девушек вызвались, рассчитывая на хорошие чаевые. Стюард записал наши данные и представил их баронессе.

— Поскольку я раньше училась на портниху, сказала, что умею обращаться с дорогими тканями. Но не ожидала, что меня выберут. Я никогда не служила горничной, а среди нас были девушки, которые могли представить рекомендательные письма от бывших хозяев в Лондоне и Манчестере.

Иветт выбрали, потому что ее навыки идеально соответствовали обстоятельствам, догадался Кристиан. Дама, которая не собирается показывать свое лицо, не нуждается в горничной, умеющей делать прически.

Но он все равно спросил — никогда не вредно услышать, как другой мозг анализирует те же данные.

— И почему в конечном итоге выбрали вас?

Иветт помедлила, колеблясь.

— Думаю, потому что я не англичанка.

Кристиан не ожидал такого ответа. Его сердце замерло.

— В каком смысле?

— У нее немецкое имя, она разговаривала со мной по-французски, но у нее английские вещи.

— Какие вещи?

— Ее чемоданы сделаны в Лондоне. Я видела надпись на внутренней стороне крышки. Обувь от лондонского сапожника. А ее шляпы — те, что без вуали — из салона мадам Луи на Риджент-стрит. Я слышала о Риджент-стрит, потому что моя бывшая хозяйка мечтала когда-нибудь открыть там магазин.

Английские товары высоко ценились за их вид и качество и вполне могли оказаться среди вещей иностранки. Но чтобы целый гардероб состоял исключительно из вещей английского производства? Дама, разъезжающая по континенту, не могла не делать покупок в Париже, Вене, Берлине.

— А что еще заставило вас подумать, что она англичанка?

— Она говорит по-французски, как вы, сэр, с английским акцентом.

Это было более убедительное свидетельство. Акцент очень трудно подделать. Если Иветт, для которой французский — родной язык, утверждает, что у баронессы английский акцент, не остается ничего другого, кроме как поверить ей.

Но, если баронесса англичанка, ее исчезновение еще загадочнее. Ради Бога, он предложил ей замужество! Иностранка могла не понять, что это значит, но англичанка должна знать, какое положение и богатство стоит за его предложением. Даже если раньше он, Кристиан, был для нее всего лишь приятным способом скоротать дорогу, соблазн стать герцогиней Лексингтон должен был подвигнуть ее на то, чтобы остаться.

— Что еще вы можете рассказать о ней?

— Она щедро платила за услуги, а перед тем, как сойти на берег, подарила мне булавку для волос, с опалом и мелким жемчугом. И у нее потрясающий гардероб. Я никогда не видела такой красивой одежды… конечно, не такой красивой, как она сама, но…

— Вы считаете ее красивой?

— Ну да. Она — самая красивая леди из всех, что мне приходилось видеть. Я говорила другим девушкам: неудивительно, что она скрывает лицо. Если бы она подняла вуаль, на «Родезии» поднялся бы бунт.

Много ли найдется на свете дам, достаточно красивых, чтобы вызвать бунт? Не слишком. Кристиан знал только одну.

— И они вам поверили?

— Нет, они решили, что я ужасно преувеличиваю. Ведь никто не видел ее лицо. Но вы, сэр, должны знать, как она великолепна. Вы знаете, что я не преувеличиваю.

Он? Мозг Кристиана, с отвращением старой девы, спешащей миновать дом, пользующийся дурной репутацией, отказывался размышлять над откровениями Иветт Арно. Отказывался объединить отрывочные фрагменты информации, как полагалось ученому, в одно разумное объяснение.

Он положил на стол еще одну гинею и вышел, не сказав больше ни слова.

Переживания, связанные с леди Эйвери, и восторг от близости Кристиана — какой бы несчастной она ни чувствовала себя при этом — притупили остроту физического недомогания, преследовавшего Венецию. Приступы тошноты пошли на убыль, дурные предчувствия и волнения вытеснили усталость.

Но теперь, когда кризис миновал, тело решило напомнить Венеции, что она еще не оправилась от болезни.

Скорее наоборот.

Этим утром ей пришлось дважды бегать в туалет. Вначале, когда ей принесли завтрак, и потом, когда Хелена, не подумав, принесла чашку чая с уже добавленными сливками и сахаром.

В первый раз ей удалось скрыть это от всех, кроме горничной, которая служила у Венеции десять лет и пользовалась полным доверием. Во второй раз, однако, повезло меньше. Хелена уже отдавала распоряжение лакею, чтобы послали за доктором, когда Венеция остановила ее.

Хелена неохотно согласилась подождать до завтра, чтобы убедиться, что в визите доктора нет нужды. Но им не пришлось ждать до завтра.

В середине дня, закончив просматривать пачку приглашений, Венеция поднялась из-за своего письменного стола, и ее сознание померкло. Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит на турецком ковре, а горничная лихорадочно машет перед ее носом флакончиком с нюхательными солями.

И доктор, увы, уже находится на пути к ней.

Добравшись до Лондона, Кристиан отпустил экипаж, ожидавший его на вокзале Ватерлоо. Ему не хотелось возвращаться в свою городскую резиденцию. Ему вообще не следовало сходить с поезда. Надо было договориться, чтобы его личный вагон прицепили к составу, следующему в Эдинбург, чтобы вся Англия отделяла его от правды, вгрызавшейся в его внутренности.

Он пересек Темзу и двинулся дальше, не зная, куда и зачем едет.

Англичанка. Красавица.

Как можно не связать эти два слова? Будь проклят научный подход, требующий, чтобы не осталось ни одного неперевернутого камня. Будь проклято его возмущенное сознание, которое не обретет покоя, пока он не получит ответы на свои вопросы.

Кристиан криво улыбнулся, иронизируя над собой. Он делает выводы, противоречащие логике. Мало ли красивых англичанок? К тому же у миссис Истербрук единственная цель в жизни — быть красивой. Она не стала бы скрывать свое лицо, как королева не отказалась бы от своего трона.

Он вдруг осознал, что проголодался, и зашел в кондитерскую — только для того, чтобы застыть на месте. Одна из стен заведения, которое посещали в основном дамы, была увешана портретами светских красавиц.

Среди них была миссис Истербрук.

На снимке живость и необычность ее красоты в значительной степени терялась. Еще одно красивое лицо в море красивых лиц, и Кристиан не обратил бы на него внимания, если бы она не держала над собой зонтик.

С темными концентрическими восьмиугольниками на белом кружеве.

Мисс Редмейн, получившая образование в Париже, присела на краешек постели Венеции. Милли и Хелена расположились с другой стороны.

— Мисс Фицхью сказала мне, что примерно час назад вы потеряли сознание. И что вы уже несколько дней страдаете от несварения желудка.

— Верно.

Мисс Редмейн потрогала лоб Венеции и взялась за ее запястье.

— Температуры нет, пульс нормальный, хотя немного неровный. Что, по-вашему, могло вызвать обморок?

— Не представляю. Наверное, я до сих пор не оправилась от несвежей рыбы.

— Вы тоже ели рыбу, мисс Фицхью?

— Да.

— Вы почувствовали недомогание?

— Нет, нисколько.

Мисс Редмейн обратилась к Милли и Хелене.

— Леди Фицхью, мисс Фицхью, не могли бы вы оставить нас наедине? Я хотела бы произвести более тщательный осмотр.

— Конечно, — несколько озадаченно отозвалась Милли.

Когда они с Хеленой вышли из комнаты, мисс Редмейн указала на одеяло.

— Можно?

Не дожидаясь ответа, она откинула его в сторону и осторожно нажала на живот Венеции.

— Хм-м, — сказала она. — Миссис Истербрук, когда у вас в последний раз были месячные?

Это был вопрос, которого Венеция страшилась. Она прикусила нижнюю губу и назвала дату почти пятинедельной давности.

Мисс Редмейн устремила на нее задумчивый взгляд.

— Но этого не может быть, — взмолилась Венеция. — Я не могу зачать.

— Вина вполне может лежать на вашем покойном супруге, а не на вас, миссис Истербрук. А теперь, если вы извините мою прямоту, имели ли вы интимные отношения с мужчиной после последних месячных?

Венеция судорожно сглотнула.

— Да.

— Тогда, при всей нежелательности этого диагноза, боюсь, вы ждете ребенка.

Венеция догадывалась об этом с первого случая утреннего недомогания. В ее окружении имелось достаточно замужних дам, чтобы слышать об этом симптоме. Но, пока удавалось уклоняться от официального подтверждения ее состояния, она могла игнорировать то, что пыталось сказать тело.

— Вы уверены, мисс Редмейн, что это не отравление рыбой или что-то в этом роде?

— Вполне, — отозвалась та. Ее голос звучал сочувственно, но тон не оставлял сомнений.

Венеция вцепилась пальцами в простыню.

— Сколько у меня времени, прежде чем мое состояние станет заметным?

— Некоторым дамам с помощью специальных корсетов удается скрывать свою беременность достаточно долго. Но я бы не рекомендовала прибегать к подобным средствам. Это может причинить вред как матери, так и ребенку.

Обычно, когда скрывать беременность становилось невозможным, дамы исчезали из общества. Венеция слышала, что некоторым удавалось прятать растущие животы почти до самых родов.

— Но, как я понимаю, это не то, что вас интересует, — продолжила мисс Редмейн. — Отталкиваясь от ваших последних месячных, можно считать, что вы на втором месяце. В большинстве случаев, беременность становится очевидной не раньше пятого или шестого месяца.

По крайней мере еще есть время.

— Спасибо, мисс Редмейн. Могу я рассчитывать на вашу скромность в этом вопросе?

Та склонила голову.

— Можете быть уверены, миссис Истербрук.

Кристиан помнил времена, когда Британский музей естественной истории закрывался в четыре часа дня. Хорошо бы так и оставалось. Ибо, когда он обнаружил, что стоит перед его терракотовым фасадом, на карманных часах было уже пять минут шестого. Будь музей закрыт, Кристиан пришел бы в себя и ретировался со скоростью антилопы, почуявшей льва. Но музей был открыт для посетителей, и ноги герцога двигались, словно по собственной воле, направляясь в восточное крыло.

Несколько раз он чуть не повернул назад. А однажды даже остановился, как вкопанный, к неудовольствию тщедушного субъекта профессорского типа, которому он преградил путь. Но Кристиан не мог противиться чудовищной силе, которая толкала его вперед, мимо скелета голубого кашалота, мимо экспозиции вымерших млекопитающих, в отдел ископаемых ящеров.

Не в состоянии объяснить почему, он направился прямиком к сетиозавру, перед которым они с миссис Истербрук обменялись несколькими словами — легкомысленными с ее стороны и неприязненными с его.

Когда он не смотрел на ее лицо, он смотрел на ее пальцы, игравшие с завязками сумочки, которую она поставила на край стеклянной витрины. Сумочка была из бледно-серой парчи, вышитая голубями с оливковыми ветвями в клювах.

И там, где она стояла, была табличка.

«Окаменевшие останки сетиозавра, дар мисс Фицхью из Хэмптон-Хауса, Оксфордшир, раскопавшей скелет в Лайм-Реджисе, Девон, в 1883 году».

Глава 15

— Отлично, — сказал Фиц, пробежав глазами письмо. — Венеция возвращается в город.

Милли намазала масло на тост.

— Значит, тебе не придется ехать.

Большую часть недели Венеция оставалась в деревне, поправляясь после затяжной болезни, которую она подхватила во время плавания. Фиц, сопровождавший ее в Оксфордшир, начал беспокоиться из-за ее затянувшегося отсутствия и желания затвориться от остального мира. Садясь за стол, он сообщил Милли, что собирается на вокзал, как только позавтракает.

Она украдкой взглянула на стопку писем у его локтя. Фиц просмотрел пачку, остановившись на письме Венеции, и прочитал его первым. Теперь он вскрыл другое письмо.

— От кого это? — поинтересовалась Милли, намазав еще масла на тост.

— От Лео Марсденса.

Марсденс был сокурсником Фица в Итоне. После развода с женой он покинул Англию.

— Он все еще в Берлине?

— Нет, с прошлой осени он в Америке, но пишет, что, возможно, отправится в Индию.

Само упоминание об Индии заставило грудь Милли сжаться.

— Это масло на тосте или тост на масле? — улыбнулся Фиц. — Может, тебе просто есть масло?

Значит, он заметил. Она откусила кусочек тоста и не почувствовала вкуса.

Фиц дочитал письмо Марсденса, отложил его в сторону, чтобы ответить, и просмотрел оставшуюся стопку. Как Милли и ожидала, он замер.

Затем медленно перевернул конверт, чтобы прочитать имя отправителя, написанное решительной рукой: «Миссис Джон Энглвуд, отель „Нотбрук“, Дели». Милли старалась не смотреть на мужа, слепо потянувшись к собственной стопке писем.

Уголком глаза она видела, что в руках у него только один листок. Другая сторона, повернутая к ней, была заполнена лишь на половину. Не слишком длинное послание. Но то, что миссис Энглвуд вообще написала, учитывая, что она не пыталась связаться с Фицем со дня его свадьбы, было само по себе исключительным событием.

— Физерстоуны пригласили нас на обед, — сказала Милли, испытывая потребность что-то сказать, чтобы поддержать видимость нормальности. — Миссис Брайтли назначила дату своей свадьбы с лордом Джеффри Нилсом и хотела бы, чтобы мы присутствовали. О, леди Ламберт отменяет свой прием в саду. Ее отец скончался, и она уезжает на похороны.

Как скучно все это звучит. Как ужасающе скучно и бессмысленно. Но что она может сделать? Таковы вещи, которые они с Фицем говорят друг другу.

Он даже не слышал ее, перевернув листок и углубившись в чтение. А когда добрался до конца, снова перевернул листок и начал читать сначала.

Милли больше не притворялась, что ей неинтересно. Фиц читал с яростной сосредоточенностью, словно в первый раз проделал это слишком быстро и теперь должен вникнуть в каждое слово.

И когда он закончил читать письмо во второй раз, то не отложил его в стопку писем, нуждающихся в ответе, а убрал — вместе с конвертом — во внутренний карман своего пиджака.

Милли снова отвела глаза, перебирая приглашения и объявления, которые ничего не значили.

— Миссис Энглвуд возвращается в Англию, — на удивление спокойно сказал Фиц.

Милли посмотрела на него. Не обратить внимания на новость было бы неестественно.

— Значит, капитан Энглвуд вышел в отставку?

Фиц потянулся за чашкой кофе.

— Капитана Энглвуда больше нет.

— О, — сказала Милли. Значит, миссис Энглвуд овдовела. Эта мысль прозвучала в ее голове набатом. — Как он умер? Он ведь твой ровесник, кажется?

— Тропическая лихорадка. Он на пять лет старше меня.

— Понятно. Когда он скончался?

— В марте прошлого года.

Милли растерянно моргнула. Миссис Энглвуд — не просто вдова, а вдова с истекшим сроком траура, готовая к выходу в свет.

— Тринадцать месяцев назад. Почему мы не услышали об этом раньше?

— По ее словам, у матери капитана Энглвуда было слабое здоровье. И, поскольку считалось, что она долго не протянет, было решено, когда он внезапно умер, держать новости в секрете. Смерть первенца омрачила бы ее последние дни. Но она продержалась дольше, чем кто-либо мог предположить.

Милли ощутила острый приступ сочувствия к матери капитана Энглвуда, которая, вне всякого сомнения, надеялась еще раз увидеть своего сына.

— Им следовало сказать ей правду. Иначе она ушла бы из жизни, думая, что он не нашел времени, чтобы повидаться с ней.

— Они сказали, — тихо отозвался Фиц. — И спустя десять дней она скончалась.

Глаза Милли обожгло слезами. Она вспомнила свою мать на смертном одре. Фиц тогда сдвинул горы, чтобы жена вернулась в Англию вовремя, и за это она будет вечно ему благодарна.

Она глубоко вздохнула.

— Когда миссис Энглвуд ожидается назад?

— В июне.

За месяц до конца их восьмигодичного соглашения.

— Что ж, вовремя, чтобы немного развлечься в Лондоне. Уверена, ей не терпится вернуться.

Фиц не ответил.

Милли откусила еще кусочек тоста, проглотила его, запив глотком чая, и поднялась.

— О, уже поздно. Нужно разбудить Хелену. У нее этим утром примерка. Венеция заставила меня поклясться, что я не забуду.

— Ты почти ничего не ела, — указал Фиц.

Почему он такой наблюдательный? Зачем эти проявления заботы, которые дают ей надежду?

— Я уже наелась, когда ты пришел, — сказала она. — А теперь извини меня.

Кристиан работал.

Он лично проверил половину своих предприятий, прочитал бессчетное количество отчетов и даже исполнил свой долг, как член палаты лордов, приведя в изумление своих собратьев по палате. Герцоги Лексингтоны всегда заседали в верхней палате, но Кристиан, известный своим безразличием к политике, редко появлялся в парламенте.

Оставшееся время занимали книги и корреспонденция.

Однако ему незачем было так стараться. Его мозг, всегда стремившийся к правде и здравому смыслу, оказался способным на самообман, который Кристиан раньше презирал. Почти целую неделю он, как разбойник, крадущийся в ночи, успешно уклонялся от всех воспоминаний и умозаключений, которые могли бы возбудить малейшую тревогу.

А затем на него обрушилось все: неумолимая логика, неопровержимая правда и свидетельства, выжидавшие, пока его сознание, усыпленное ложной безопасностью, ослабит защиту, чтобы атаковать со всей беспощадностью.

Баронессы фон Шедлиц-Гарденберг никогда не существовало. Всегда была только миссис Истербрук. И он поведал ей все.

Все.

Неудивительно, что ей так не терпелось сойти с «Родезии». Она узнала о его внутреннем смятении и извлекла оттуда все тщательно оберегаемые секреты. Неудивительно, что каждый раз, когда они встречались после этого, она выглядела такой самодовольной. У нее были все основания посмеиваться над ним, зная, что она поработила его давно и прочно.

Ее замысел был низким, его успех ошеломляющим. И Кристиан участвовал в нем с открытой душой, со всем, что было в нем хорошего и достойного.

Он швырнул в огонь тисненое золотом меню, отпечатанное для обеда в «Савое», а затем письма, которые писал ей каждый день, предшествующий обеду, и последнее, написанное, пока он ожидал возвращения «Родезии» из Гамбурга. Невероятно! Он продолжал писать ей после того, как она не сдержала своего обещания и вернула его подарок. И перестал, только увидев в музее табличку с ее девичьим именем.

Он поворошил горящие письма кочергой. Она была массивной и тяжелой, и Кристиан чуть не поддался порыву что-нибудь разбить: мраморную каминную полку, зеркало в золоченой раме, севрские вазы, украшавшие камин. Ему хотелось громить комнату, пока не останется ничего, кроме мусора и обломков.

Но он — Кристиан де Монфор, герцог Лексингтон. Он не станет устраивать спектакль из своих страданий. Он не станет впадать в детские истерики. Он сохранит достоинство и спокойствие, даже если его сердце обливается кровью.

Раздался стук в дверь. Кристиан нахмурился. Он ясно дал понять, что его нельзя беспокоить. Слуги хорошо вышколены и весьма понятливы. Очевидно, случилось что-то срочное.

— К вам миссис Истербрук, ваша светлость, — сообщил Оунс, старший лакей.

Сердце Кристиана бешено забилось. Пришла позлорадствовать?

— Разве я не предупредил, что сегодня меня нет дома?

— Предупредили, сэр, — извиняющимся тоном отозвался лакей. — Но миссис Истербрук сказала, что вы пожелаете увидеть ее.

И правда, разве можно поверить, глядя на ее сияющую, завораживающую красоту, что Кристиан откажется принять ее?

Впрочем, что толку укорять Оунса? А с ее стороны, явиться к нему, признав свой обман — это проявление доброты, даже если она этого не понимает. Пусть они закончат свой роман окончательным разрывом, не оставив никаких умолчаний, положив конец всяким иллюзиям и ложным надеждам.

— Проводи ее сюда, — сказал он, — через пять минут.

Ему нужно время, чтобы собраться с силами.

Венеция слегка удивилась, что Кристиан согласился принять ее — слегка, потому что она была не в состоянии чувствовать что-либо, кроме ужаса, который впивался когтями в желудок и сжимал горло.

Дни, которые она провела вдали от Лондона, пошли ей на пользу — более спартанская диета успокоила желудок и положила конец приступам утренней тошноты. Но сознание становилось все более тревожным по мере того, как она перебирала варианты своего ближайшего будущего.

Ей повезло, что у нее есть средства и свобода передвижения. Она могла бы провести осень и весну за границей, тайно родить ребенка, найти ему хорошую приемную семью в Англии — если, конечно, найдет в себе силы расстаться с ним.

Она всерьез думала о том, чтобы умолять о помощи Фица и Милли. Милли могла бы поехать вместе с ней, а потом вернуться в Англию, сделав вид, что это их с Фицем ребенок. Учитывая обстоятельства, это было бы наилучшим решением. Венеция не сомневалась, что брат и невестка будут хорошими родителями, а она сама, как любящая тетушка, могла бы навещать ребенка, наблюдая, как он растет.

Однако, окажись ребенок мальчиком, он считался бы наследником Фица. И первенец Фица и Милли, появись он у них в будущем, был бы лишен законного наследства. Случалось, что семейные пары производили на свет детей после долгого периода бесплодия, и со стороны Венеции было бы эгоистично исключать подобную возможность для Фица и Милли.

Что означало, что она сама должна выйти замуж. Не такая уж это непосильная задача — найти подходящего джентльмена. Например, неспособного, подобно мистеру Истербруку, иметь собственных детей. Или вдовца, уже имеющего сыновей и достаточно влюбленного в нее, чтобы дать свое имя чужому ребенку.

Но мысли Венеции всегда возвращались к герцогу. Это его ребенок, и, возможно, Кристиану не захочется, чтобы его плоть и кровь воспитывалась в доме другого человека. И, возможно, всего лишь возможно, что Кристиан заслуживает того, чтобы знать о своем будущем отцовстве.

Но, чтобы поставить его в известность, ей придется во всем признаться. Одна только мысль об этом приводила Венецию в такой ужас, что ей хотелось бежать прочь, словно Кристиан был Везувием, а она — беспомощной жительницей Помпей. Как она может добровольно предстать перед его яростью?

И тем не менее вот она, здесь, в прихожей его дома, с влажными ладонями, тяжестью в желудке и сердцем, грозившем выпрыгнуть из груди.

Вернулся лакей.

— Прошу вас следовать за мной, миссис Истербрук.

Венеция двинулась за ним, не чувствуя под собой ног. Еще не поздно повернуться и сбежать, убеждал ее инстинкт самосохранения. Вряд ли герцог кинется за ней на улицу, чтобы выяснить, зачем она приходила.

«Беги, — призывал ее внутренний голос. — Тебе кажется, что ты все хорошо продумала. Но это признание — не краткая пытка, которую можно потерпеть в течение получаса. Ты не представляешь, как он поступит. Если он захочет, то может сделать тебя несчастной на всю оставшуюся жизнь».

Лакей распахнул дверь в гостиную.

— Миссис Истербрук, сэр.

Горло Венеции сжалось. Она помедлила на пороге — на пару секунд или тысячу лет? — а затем вдруг оказалась внутри. Лакей вышел, притворив за ее спиной дверь.

Взгляд сразу же притянула фотография на каминной полке. Венеция пребывала в слишком взвинченном состоянии, чтобы замечать что-либо вокруг, но этот портрет она увидела со всей ясностью: юный герцог со своей мачехой, с дротиками в руках, стоящие рядом с деревом.

«Вместо этого мы бросали дротики в дерево», — вспомнила Венеция.

Он был честен и искренен. В отличие от нее. И теперь она должна понести заслуженное наказание за свои действия.

Герцог не поднялся, чтобы поприветствовать ее. Он уже стоял у окна, спиной к ней.

— Миссис Истербрук, — произнес он, глядя на улицу внизу. — Чем обязан удовольствию видеть вас?

Венеция лихорадочно рылась в уме, не зная, как начать, но не придумала ничего, кроме простых слов, вырвавшихся из ее пересохшего горла.

— Ваша светлость, я жду ребенка.

Его голова резко повернулась. В комнате повисло тягостное молчание.

— И чего вы хотите от меня? — произнес он после долгой паузы.

— Ребенок ваш.

— Вы уверены?

Его хладнокровие так поразило Венецию, что она забыла о своих страхах. Он должен быть в ярости, а он ведет себя так, словно ее беременность — единственная неожиданная новость.

— Вы догадались, что это я была на «Родезии»? Как?

— Какая разница? — осведомился он ледяным тоном.

Венеция опустила глаза, уставившись на ковер. Конечно, ее действия были вопиющими. Но тот факт, что Кристиан сам раскрыл ее обман, сделал ситуацию еще непростительнее.

— Отвечая на ваш предыдущий вопрос, да, я уверена, что ребенок ваш.

— Вы — богатая женщина. Вряд ли вы явились за деньгами.

— Нет, конечно.

— Тогда чего вы хотите?

— Я… я надеялась, что вы можете дать мне совет.

— С чего вы взяли, что я могу дать совет? Разве я похож на человека, который имеет обыкновение награждать женщин детьми?

— Нет, конечно, нет.

— И разве вы не сказали мне, что не способны зачать?

Неужели он думает, что она сознательно ввела его в заблуждение, чтобы поставить себя в это невыносимое положение?

— Да, сказала.

— Откуда мне знать, что вы говорите правду?

— Относительно моего былого бесплодия? Я могу назвать вам имена врачей, которые осматривали меня.

— Нет, относительно текущего состояния вашего здоровья.

Он имеет в виду ее беременность. Венеция резко повернула голову.

— По-вашему, я лгу?

Она тотчас пожалела о своей вспышке. Это именно то, чего не следовало говорить.

Кристиан не упустил представившейся возможности.

— Вы должны признать, миссис Истербрук, что вы лгали с поразительным постоянством.

Она глубоко вздохнула.

— Я готова признать, что едва ли заслужила ваше доверие. Но какую выгоду я могу преследовать, притворяясь беременной? Что это сулит мне, кроме неудобств?

— О, разумеется, беременность от меня не сулит никаких выгод, — отозвался он ядовитым тоном.

Венеция и представить себе не могла, что разговор примет такой оборот. Неужели это так заманчиво — быть незамужней леди, беременной от герцога Лексингтона?

А может, он просто отрицает очевидное, как отрицала она? Принять ее беременность — значило бы смириться с тем фактом, что нельзя просто забыть об их связи, что в обозримом будущем, если не дальше, ее последствия отразятся на его жизни.

— Разве наука не учит, что простейшее объяснение самое верное?

— И каково ваше простейшее объяснение, миссис Истербрук?

— Что я была глупа и не предусмотрела возможность зачатия.

Наконец он повернулся к Венеции лицом. Ее сердце защемило. Он еще больше похудел и осунулся, щеки запали, резче обозначив скулы.

— А что вы предусмотрели?

— Прошу прощения?

— Такая женщина, как вы, не скрывает свое лицо без причины. Чего вы хотели добиться?

Ей хотелось рассказать ему о всей своей жизни, предшествовавшей его лекции в Гарварде, о букете, присланном в ее номер по ошибке, о смутных планах мести, вызванных гневом. Ей хотелось объяснить ему, что он разрушил эти планы и завоевал ее сердце. И ей хотелось, чтобы он знал, что она совершила величайшую ошибку своей жизни, не открывшись ему, когда поняла, что влюбилась.

Но он не поверит ни единому ее слову. И не только сейчас, вдруг поняла Венеция, а никогда.

Потому что он привык верить только фактам, а факты свидетельствовали против нее. Она соблазнила его под вымышленным именем. Она вынудила его сделать ей предложение. Она исчезла без всяких объяснений, а затем нарушила свое обещание встретиться с ним снова, и при этом танцевала с ним и вела светские беседы, наблюдая, как он терзается от тоски и тревоги.

Он не станет слушать, что ее планы изменились. Что ей было мучительно больно отказаться от него — и еще больнее, когда она стояла перед ним как презренная незнакомка. Подобные эмоции невозможно проверить, а, значит, они несущественны, не заслуживают доверия и неуместны.

Что ж, она знала, что так и будет. Она знала все это с самого начала. Но, должно быть, беременность повлияла на ее здравый смысл. Она пришла сюда, растерянная, испуганная, но с надеждой, что ей удастся объяснить свое поведение и заставить его посмотреть на ситуацию ее глазами.

Но что она может объяснить, когда самое необъяснимое в этой истории — ее любовь?

— Вам нечего сказать? — осведомился Кристиан.

Его невозмутимый тон отозвался в ее сердце острой болью. Венеция ожидала упреков, негодования, проклятий. Она предпочла бы все, что угодно, только не это демонстративное пренебрежение. Негодование предполагало наличие сильных чувств, а пренебрежение… ничего.

Она не может с пренебрежением говорить о своей любви и тоске. О часах ожидания перед его городской резиденцией ради единственного взгляда на Кристиана. О ее надеждах на будущее и отчаянном желании вырваться из тупика, в котором она оказалась.

Перед пренебрежением, особенно таким величественным и снисходительным, как у герцога Лексингтона, у Венеции не оставалось иного выбора, кроме как быть Редкой Красавицей. Это не изменит его мнения о ней, но никто не пренебрегает редкими красавицами.

— Чего я хотела? Вашего сердца на серебряной тарелке, конечно, — сказала Редкая Красавица.

Несмотря на пылающий камин, Кристиан ощутил озноб. Ему было холодно, как деревьям в его саду, которые мокли под дождем, трепеща от порывов ветра.

— И зачем вам понадобилось мое сердце?

Она улыбнулась.

— Чтобы разбить его. Я была на вашей гарвардской лекции.

Как жестокость может быть красивой? И тем не менее она ослепляла.

— Из-за того, что я сказал?

— Именно.

— Разве это не подтвердило бы мое мнение о вас?

— Возможно. Но вам пришлось бы жить с разбитым сердцем, не так ли?

Уголок его глаза дернулся. Наконец-то он понял, с кем имеет дело.

— Изящный замысел, — медленно произнес он. — Недостойный, но тем не менее изящный.

Она пожала плечами.

— Жаль, что в конечном итоге я оказалась не бесплодной. Я предпочла бы забыть об этой истории раз и навсегда.

Без всякой причины Кристиан вдруг вспомнил, как лежал, положив голову ей на колени, она перебирала его волосы, и они говорили обо всем и ни о чем. Ему следовало оставить все как есть. Тогда, по крайней мере, у него остались бы приятные воспоминания. А теперь у него нет ничего. Даже меньше, чем ничего.

— Не сомневаюсь, — бесстрастно отозвался он.

— Что ж, я достаточно долго обременяла вас своими хлопотами, — жизнерадостно сказала она. — Всего хорошего, сэр. Я найду дорогу.

Она уже была у самой двери, когда он отозвался.

— Одну минуту. Нам нужно обсудить, что делать с ребенком.

Она снова пожала плечами.

— Для такой женщины, как я, ребенок не представляет трудности. Я найду кого-нибудь, кто женится на мне. Это не сложнее, чем выбрать новую шляпку. Я бы сказала, даже проще. В наше время приобретение шляпок требует массы времени и усилий. В последний раз я потратила целый час, чтобы решить, какая отделка мне нравится больше.

Кристиан сузил глаза.

— То есть бедняга будет растить чужого ребенка, даже не подозревая об этом?

Его грозный взгляд мог привести в трепет любого. Но на миссис Истербрук он не произвел никакого впечатления.

— Я могу сказать ему, если хотите. Может, вы также желаете, чтобы я сообщила ему имя отца ребенка?

Она рассмеялась, явно находя свою колкость очень забавной. Ее смех, чистый и мелодичный, напоминал звон колокольчиков, колеблющихся на ветру. При всей ее черствости и беспринципности в облике Венеции не было ни одной черты, которая не была бы совершенной.

— Я не допущу, чтобы мой ребенок рос в доме какого-нибудь типа, достаточно тупого и доверчивого, чтобы жениться на вас.

— Ну, это, определенно, исключает вас из числа претендентов. Ведь вы, сэр, тоже хотели жениться на мне, если мне не изменяет память.

И она смеет напоминать ему об этом! Кристиан стиснул зубы, подавив вспышку стыда и гнева.

— Я хотел жениться на баронессе фон Шедлиц-Гарденберг, что, наверное, не очень умно с моей стороны, но не так глупо, как если бы я хотел жениться на вас.

Венеция надменно улыбнулась.

— Мы можем стоять здесь весь день и обмениваться оскорблениями, ваша светлость. Но у меня есть другие дела, включая выбор шляпок. Если вы не желаете, чтобы ваш ребенок рос в приличном доме, полагаю, у вас есть решение лучше? Учтите, я не допущу скандала, у меня еще есть сестра на выданье.

— Поклянитесь жизнью своей сестры, что вы носите моего ребенка.

— Клянусь.

— В таком случае я женюсь на вас. Ради ребенка. Но если вы лжете, я разведусь с вами самым скандальным образом из всех возможных.

Она помолчала, устремив на него непроницаемый взгляд.

— Как я понимаю, согласившись выйти за вас замуж, я могу не беспокоиться о свадебном платье и свадебном завтраке?

— Нет. Я получу специальное разрешение. Мы поженимся в присутствии свидетелей, которые требуются по закону. Если хотите пригласить своих родственников, пожалуйста. Но своих я избавлю от этого спектакля.

— А что потом? Каждый пойдет своим путем? — поинтересовалась она ироническим тоном.

— Оставляю это на ваше усмотрение. Можете вернуться к своим родным или поселиться здесь. Мне все равно.

— Как мило. Мне никогда не делали более соблазнительного предложения.

Уголок его правого глаза снова дернулся.

Она взялась за дверную ручку.

— У вас есть две недели, чтобы получить разрешение, ваша светлость. После этого я дам понять обществу, что мне нужен муж.

Глава 16

«Мадам.

Сообщаю вам, что я получил специальное разрешение. Мы поженимся завтра в десять часов утра в соборе Святого Павла, на Онслоу-сквер.

Ваш Лексингтон».

«Сэр.

Сообщаю вам, что я решила поселиться в вашем доме. Надеюсь, вы подготовите его к моему прибытию.

Искренне ваша, миссис Истербрук».

«Мадам.

Завтра днем я отбываю в Алджернон-Хаус.

Ваш Лексингтон».

«Сэр.

Что может быть лучше медового месяца в сельской местности?

Искренне ваша, миссис Истербрук.

P.S. В поместье мне понадобится лошадь, быстрая, неутомимая, с добродушным нравом, и надушенные лавандой простыни».

У Венеции сохранилось платье из голубой парчи, в котором она выходила замуж за мистера Истербрука, но она не решилась выйти из дома в туалете, столь не похожем на прогулочный.

Она все еще не совсем верила, что герцог женится на ней. Ужасно, но она столько лгала ему, что теперь не считала, что он обязан говорить ей правду. Если он решил сыграть с ней жестокую шутку, ей некого винить, кроме себя.

Венеция прибыла в церковь на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Кристиан уже был внутри, со склоненной головой он сидел на скамье.

При звуке ее шагов он медленно поднялся, повернулся к Венеции лицом — и нахмурился. Он был одет в строгий костюм, как и полагалось джентльмену на собственной свадьбе. Венеция, напротив, выглядела так, словно собралась на прогулку в парк и зашла в церковь, чтобы полюбоваться интерьером.

— Что ж, я здесь, — сказала она. — И не заставила вас ждать.

Лицо Кристиана потемнело. С некоторым опозданием она вспомнила, с какой радостью он ждал ее на «Родезии». Кажется, у нее появился талант говорить бестактности.

— Пойдемте, — сказал он.

— Где ваши свидетели?

— Занимаются цветами в ризнице.

Священник уже стоял у алтаря, глядя на Венецию. Она узнала знакомые признаки. Когда она сказала герцогу, что производит на мужчин определенный эффект, она не преувеличивала. Не на каждого и не всегда, но, когда это случалось, предложения сыпались, как конфетти, а все действующие лица обычно заканчивали тем, что сгорали от смущения.

На лбу священника выступил пот.

— Вы…

— Да, я очень хочу выйти замуж за его светлость, — поспешно сказала Венеция. — Не могли бы вы позвать свидетелей?

Этого оказалось недостаточно.

— Мы никогда не встречались, мэм, — начал священник, — но…

— Я очень признательна, ваше преподобие, что вы нашли время обвенчать нас, учитывая срочность. Если мы можем что-нибудь сделать для вашего прихода и этой очаровательной церкви, только дайте нам знать.

Священник откашлялся.

— Я… э-э… рад услужить, мэм.

Венеция облегченно вздохнула, украдкой взглянув на герцога. Его лицо оставалось бесстрастным. Может, ей и удалось помешать священнику выставить себя дураком, но герцог догадался, что тот собирался сделать.

И винил в этом ее.

Позвали свидетелей. Священник пришел в себя и теперь смотрел куда угодно, только не на Венецию. Он быстро прочитал молитвы и попросил ее произнести, следуя за ним, супружеские клятвы.

Повторяя слова священника, Венеция не смогла сдержать дрожь отчаяния. Что она делает? Неужели она все еще цепляется за иллюзию, что в один прекрасный день Кристиан снова станет ее любовником с «Родезии»? И ради этого готова поставить на карту остаток своей жизни? Даже брак, начавшийся с надежды и доброй воли, может оказаться ужасным. Но чего ждать от союза, омраченного такой враждебностью и недоверием?

Герцог принес свои обеты с впечатляющей бесстрастностью. Венеции приходилось слышать, как с бóльшим чувством Фиц заучивал латинские склонения. Куда делся человек, который хотел проводить с ней каждую минуту? Готовый устранить все препятствия, чтобы быть к ней ближе?

Самое скверное в их вынужденной свадьбе заключалось в том, что на «Родезии» они были самими собой. А два человека, пытавшиеся связать свои судьбы сегодня, были всего лишь масками: редкой красавицы и надменного, бесчувственного герцога.

Увидит ли она когда-нибудь снова его истинную сущность? И осмелится ли показать ему свою?

Хелена сходила с ума.

Стоимость бумаги снова возросла. Две рукописи, продолжения которых она ожидала, задерживались.

Сьюзи, ее новая тюремщица, сидела за дверями конторы, вышивая стопку носовых платков с терпением столетней черепахи. Тем не менее Хелена была бы вполне довольна жизнью, если бы Эндрю явился на официальную встречу в «Фицхью и К°», чтобы получить первый экземпляр второго тома его «Истории Восточной Англии», только что вышедший из-под печатного пресса.

С момента ее возвращения в Англию прошло три недели, три долгие, мучительные недели, особенно после последнего письма Эндрю, которое она получила на следующий день после бала у Тремейнов. Он униженно извинялся, заявляя, что осознал всю ошибочность своего поведения и впредь не станет делать ничего, что угрожало бы ее репутации.

К черту репутацию! Неужели никого не волнует ее счастье?

Мать Эндрю полностью поправилась после простуды, которая так встревожила ее родных. Хелена видела ее на одном из приемов, хрупкую, но решительную. Эндрю, однако, продолжал отсутствовать на всех светских событиях. В тот единственный раз, когда Хелена столкнулась с ним, она ехала в коляске вместе с Милли и не осмелилась на большее, чем улыбка и кивок.

И теперь Эндрю отказался от назначенной встречи.

Хелена встала и принялась расхаживать по комнате. Но это только усилило ее возбуждение. Поэтому она снова села, просмотрела стопку писем и вскрыла пакет с рукописью. Это была рукопись книги для детей. Издательство «Фицхью и К°» не публиковало детские книги, но рисунок двух утят на первой странице был таким милым, что Хелена невольно перевернула страницу.

И погрузилась на час в чистое волшебство.

Рукопись содержала дюжину рассказов, в необыкновенно живой и увлекательной манере повествующих о животных. Хелена пришла в восторг от каждого, но отметила несколько упущений. Устранив их, она могла бы опубликовать первый рассказ в сентябре, а затем выпускать каждый месяц по книге на протяжении следующих одиннадцати месяцев. Рассказы наверняка будут пользоваться успехом, и к следующем Рождеству она сможет издать их в подарочном оформлении.

Воодушевленная, она распахнула дверь в приемную.

— Мисс Бойл, я хочу, чтобы вы немедленно отправили письмо, — она бросила взгляд на рукопись, которую держала в руке, — мисс Эванджелине Саут и предложили ей сто двадцать фунтов за авторское право на ее сборник. Или наши обычные условия в виде комиссионных. Попросите ее ответить как можно быстрее…

У окна сидел Гастингс и пил чай.

— Что вы здесь делаете?

— Я вызвался доставить вас домой. На семейный ленч, который устраивает миссис Истербрук, — объяснил он. — Кстати, если бы вы установили телефон, мне не пришлось бы тащиться сюда.

— Никто вас не просил, — бросила Хелена. — И какое отношение к семейному ленчу имеете вы?

— Я не сказал, что буду присутствовать там, только, что доставлю вас к Фицу.

— Но мисс Бойл…

— Я заказал корзинку провизии из Харродса[11]. Ваши служащие чудесно перекусят. А теперь поехали? Карета ждет.

Поскольку у нее не было серьезных возражений, которые прозвучали бы убедительно для горничной и секретарши, Хелена отдала последние распоряжения мисс Бойл, надела пальто и прошествовала впереди Гастингса к двери, а затем в карету.

— Сто двадцать фунтов за авторское право на книгу, которая будет издаваться по меньшей мере сорок лет, довольно жалкое предложение, вам не кажется? — поинтересовался Гастингс, подав знак кучеру трогаться.

— Довожу до вашего сведения, что мисс Остин получила всего лишь сто десять фунтов за авторское право на «Гордость и предубеждение». И это было в те времена, когда фунт стерлингов существенно ослаб из-за расходов, вызванных наполеоновскими войнами.

— Ее просто ограбили. Вы аналогичным образом намерены ограбить мисс Саут?

— Мисс Саут вправе сделать мне контрпредложение. Или согласиться на комиссионные, если не хочет получить солидную сумму вперед.

Гастингс усмехнулся.

— Вы — практичная женщина, мисс Фицхью.

— Спасибо, лорд Гастингс.

— Тогда тем более непонятно, что вы нашли в мистере Мартине.

— Я скажу вам, что я нашла в Эндрю: открытую душу, способность удивляться и полное отсутствие цинизма.

— А знаете, что вижу в нем я, мисс Фицхью?

— Нет, не знаю.

— Трусость. Когда вы впервые встретились, он не был даже обручен.

Это так похоже на Гастингса — во всем находить недостатки.

— Существовали давние договоренности.

— Джентльмен не может жить, следуя договоренностям других.

— Не все живут только ради собственных удовольствий.

— Но мы с вами так и делаем.

Год назад Хелена стала бы категорически возражать против подобного утверждения. Но сейчас это было бы лицемерием. Отвернувшись к окну, она вновь пожалела, что ей не удалось подвигнуть Эндрю на сопротивление матери.

Эта неудача изменила Хелену. Во многих отношениях к лучшему. Она решила, что больше никогда не допустит крушения своих самых заветных желаний. Получив наследство, она ни секунды не колебалась, прежде чем вложить этот капитал в издательское предприятие. Наладив дело, она настояла на издании рукописи, которую Эндрю держал запертой в ящике своего стола. Рецензии, которые он получил после публикации первого тома, так вдохновили его, что несколько месяцев он не ходил, а порхал по воздуху, горячо благодаря ее при каждой встрече.

Но в то же время потеря Эндрю закрыла внутри невидимую дверцу. Счастье, которое они когда-то испытали вместе, превратилось в нечто сокровенное и недосягаемое. Ни один джентльмен не мог даже приблизиться к тому, чтобы заменить Эндрю. И ни один даже не пытался.

Хелена хотела только того, что могла бы иметь, будь этот мир идеальным.

Фиц насвистывал, просматривая отчет, который держал в руке. Милли не знала, каким он был до того, как оказался обремененным разваливающимся поместьем. Для человека, все надежды которого были жестоко разбиты, он вел себя с безупречным достоинством, похоронив свое разочарование и посвятив себя обязанностям.

Не то чтобы она считала недостойным насвистывание в собственном доме — нет, просто она желала, чтобы это случилось раньше. Чтобы он не нуждался в письме от миссис Энглвуд для того, чтобы вдохновиться на подобное поведение.

Конечно, у них тоже бывали хорошие моменты. Семейное празднование Рождества в Хенли-Парке стало чудесной традицией. Их друзья охотно принимали участие в ежегодной августовской охоте. Не говоря уже об успехе «Кресуэл энд Грейвс», превратившейся из умирающей фирмы в процветающее предприятие.

Правда, эти успехи никогда не заставляли его насвистывать.

И дело не только в насвистывании. Его взгляд стал отсутствующим, на губах играла загадочная улыбка. Все его поведение изменилось, из добросовестного женатого джентльмена, который занимался счетами, арендаторами и банкирами, он превратился в ничем не обремененного юношу, у которого на уме только мечты и приключения.

Юношу, каким он был, прежде чем судьба явила ему свой суровый лик.

Это было время, которого Милли не знала: счастливая, беззаботная юность, которой он наслаждался, пока в его жизни не появилась она, ознаменовав начало конца.

— Надеюсь, я не причинила никому особых неудобств, собрав вас так неожиданно.

Милли вздрогнула, очнувшись от своих мыслей. В гостиную вошла Венеция, как всегда, невыразимо прекрасная.

— Конечно, нет, — отозвалась Милли. — Я буду только рада компании.

Фиц отложил в сторону отчет и усмехнулся, глядя на сестру.

— Ты соскучилась по нашему обществу или есть другая причина для…

Он замолк, видимо, заметив то же самое, что и Милли: кольцо на левой руке Венеции.

— Да, — сказала та, опустив глаза на свое обручальное кольцо. — Я вышла замуж.

Ошеломленная, Милли бросила взгляд на мужа, который выглядел не таким потрясенным, как она ожидала.

— И кто же этот счастливчик? — поинтересовался он.

Венеция улыбнулась. Милли не взялась бы утверждать, что это была счастливая улыбка, но она была такой ослепительной, что у нее перед глазами закружились темные точечки.

— Лексингтон.

Теперь и Фиц выглядел таким же ошарашенным, как и Милли.

— Любопытный выбор.

В гостиную влетела Хелена.

— Почему вы снова говорите о Лексингтоне?

Венеция вытянула к ней свою левую руку. На ее пальце мягко сияло золотое кольцо.

— Мы с Лексингтоном поженились.

Хелена рассмеялась. Когда никто не присоединился к ней, она резко оборвала смех.

— Ты, наверное, шутишь, Венеция.

Бодрость Венеции нисколько не поблекла.

— Насколько я знаю, сегодня не первое апреля.

— Но почему? — воскликнула Хелена.

— Когда? — одновременно спросил Фиц.

— Сегодня утром. Завтра в газетах появится объявление. — Венеция снова улыбнулась. — Не могу дождаться, когда увижу его музей.

Милли хватило секунды, чтобы вспомнить о частном музее естественной истории, которым владел герцог Лексингтон, и об энтузиазме, выказанном Венецией относительно него. Но это было игрой, рассчитанной на Хелену. Неужели радость, которую демонстрирует Венеция, тоже игра?

— Но почему так поспешно? — спросила Милли.

— И почему ты ничего не сказала нам? — взвилась Хелена. — Мы могли бы отговорить тебя от этого ужасного поступка.

Фиц нахмурился.

— Хелена, разве так надо разговаривать с Венецией в день ее свадьбы?

— Тебя там не было, — нетерпеливо отозвалась та. — Ты не слышал отвратительные вещи, которые он говорил о ней.

Фиц задумался, бросив взгляд на талию Венеции. Это был быстрый взгляд украдкой, и, если бы Милли не наблюдала за ним, она ничего бы не заметила.

— Скажи мне правду, Венеция, — сказал он. — Тебе понравилось путешествие через Атлантику?

Вопрос казался не имеющим отношения к делу. К удивлению Милли, Венеция покраснела.

— Да, — ответила она.

— И ты уверена в Лексингтоне?

— Да.

— В таком случае прими мои поздравления.

— Не вижу, с чем здесь можно поздравлять, — заявила Хелена. — Все это ужасная ошибка.

— Хелена, хотя бы в моем присутствии, ты не могла бы воздержаться от непочтительных замечаний в адрес своего деверя? Если Лексингтон поднялся достаточно высоко в глазах Венеции, тебе следует отказаться от своих предубеждений и принять ее решение.

Фиц редко переходил на назидательный тон, но его сдержанное осуждение исключало всякие возражения. Хелена прикусила губу и отвернулась. Венеция была удивлена и благодарна.

— Очевидно, ты скоро отбываешь на свой медовый месяц, Венеция? — поинтересовался Фиц.

— Да, сегодня.

— Тогда не будем терять время, — сказал он. — Наверняка у тебя полно дел, о которых нужно позаботиться перед отъездом. Перейдем в столовую?

Поскольку джентльмены не носили свадебных повязок, мачеха не сразу атаковала Кристиана вопросами. Но она знала, что он не попросил бы ее приехать без мужа, если бы не собирался сообщить что-то важное.

Они оба тянули время. Кристиан расспрашивал ее об удобствах дома, который они с мистером Кингстоном сняли на сезон. Она рассказывала о восхитительном садике, примыкавшем к дому. Только когда трапеза подошла к концу, разговор переключился на личную жизнь Кристиана.

— Есть какие-нибудь новости, касающиеся дамы с «Родезии», дорогой?

Он подвинул ближе чашку с кофе, которую поставили перед ним.

— Матушка, вам известно, как я отношусь к тем, кто не держит своего слова.

На следующее утро после несостоявшейся встречи в «Савое» вдовствующая герцогиня прислала записку, интересуясь, как прошел обед, и Кристиан, не скрывая своего разочарования, рассказал ей правду. Он также сказал, что намерен выяснить причину отсутствия приглашенной дамы и даст знать мачехе, если что-нибудь узнает. Но последнее обещание он исполнил не до конца.

— И этого хватило, чтобы охладить твои чувства? Ты узнал, почему она не пришла на встречу?

— Собственно говоря, да. — Кофе, крепкий и отлично приготовленный, напомнил ему кофе, который он пил, когда миссис Истербрук подошла к его столику в тот первый вечер на «Родезии». Она словно излучала чувственный призыв. С тех пор Кристиан не мог пить черный кофе, не ощущая вспышки такого же предвкушения.

Он добавил в кофе сахар и сливки.

— К сожалению, то, что я считал главным событием в жизни, для нее было игрой.

Вдовствующая герцогиня отодвинула остатки своего пудинга.

— О, Кристиан. Это так печально.

Если бы она знала, насколько.

— Давай больше не будем говорить об этом. Это как вода под мостом.

— Правда?

Прошедшее время не притупило боль и унижение. Скорее наоборот. Теперь, когда потрясение прошло, когда он точно знал, как Венеция осуществила свой план, каждое воспоминание казалось открытой раной.

— Она использовала меня и выбросила. Больше мне нечего сказать о ней. — Не считая того, что ему и дальше придется говорить о ней. — Я собирался сказать тебе, что я женился.

— Извини, должно быть, я ослышалась? Что ты сказал?

— Этим утром миссис Истербрук стала моей женой.

Недоверчивое выражение на лице мачехи уступило место изумлению, когда она осознала, что он не шутит.

— Почему мне ничего не сказали? Почему меня там не было?

— Мы предпочли пожениться без лишней огласки.

— Не понимаю твоей спешки. И секретности. За то время, которое потребовалось, чтобы получить специальное разрешение, ты вполне мог сообщить мне о своих планах.

Она была ему почти как мать. Он заставил ее тревожиться, а теперь обидел. И все потому, что оказался слишком глуп, чтобы предвидеть последствия.

— Извини. Надеюсь, ты простишь меня.

Она покачала головой.

— Я не сержусь, дорогой, я потрясена. К чему эта таинственность? И почему миссис Истербрук? У меня сложилось впечатление, что она тебе не слишком нравится.

— Да. — По крайней мере в этом он не солгал.

— Тогда зачем жениться на ней? Ты выбирал жену, как блюдо из меню: взял рыбу, потому что мясо кончилось. Я даже не знаю, что думать. Ты совсем сбил меня с толку, Кристиан.

И разочаровал. Ей не нужно было произносить этого вслух, он и так знал. Исключить ее из одного из самых важных событий в его жизни и так бездумно вступить в брак — так, по крайней мере, это выглядело со стороны — было настолько нетипично для Кристиана, что она, должно быть, его не узнавала.

Его тон стал жестче.

— Я исполнил свой долг, матушка. Женился. Давайте не будем слишком глубоко вникать в причины.

Она одарила его печальным, но проницательным взглядом.

— С тобой все в порядке, Кристиан?

— Вполне, — отозвался Кристиан. — Со мной все в порядке.

— А твоя жена? Она знает о твоей даме с «Родезии»?

Ему не удалось скрыть свою горечь.

— А разве кто-то не знает?

— И что, она ничего не имеет против?

— Не думаю, что это ее волнует.

— Кристиан.

— Не хочу быть грубым, матушка, но мы с герцогиней, — произнести это слово — все равно что проглотить песок, — спешно отбываем на наш медовый месяц. Мне пора.

— Кристиан.

Он накрыл руку мачехи.

— Мне теперь завидует вся Англия. Порадуйтесь за меня, матушка.

Не успел Кристиан проводить мачеху, как дворецкий доложил:

— К вам граф Фицхью, ваша светлость. Вы для него дома?

Ну, конечно! Явился брат новобрачной, чтобы выразить недовольство по поводу того, что герцог так бесцеремонно похитил красавицу, миссис Истербрук.

— Я дома.

Когда Фицхью вошел, Кристиан поразился фамильному сходству. Что она говорила? «Брат и сестра, близнецы, на два года младше меня». Ему следовало тогда же заподозрить правду. Ведь он знал состав ее семьи. Но миссис Истербрук была последней, о ком он думал, когда она лежала под ним, рядом с ним или над ним.

— Как насчет глотка коньяку в честь моей свадьбы? — осведомился он, пожав руку Фицхью. У него нет причины быть невежливым со своим шурином.

— Увы, алкоголь вызывает у меня изжогу. Но я выпил бы кофе.

Кристиан позвонил, чтобы им принесли напитки.

— Мы все ошеломлены, — сказал Фицхью, устроившись в кресле с высокой спинкой. — Не имел понятия, что вы ухаживаете за моей сестрой.

Как и он сам, собственно.

— Мы не афишировали свои отношения.

— Мне показалось интересным, что вы наговорили о ней немало вещей, которые не назовешь лестными. Однако из вас двоих именно вы кажетесь рассерженным.

У Кристиана не было такой роскоши, как почти безупречная месть.

— Надеюсь, вы простите меня, если я не стану обсуждать свои чувства с практически незнакомым человеком.

— Конечно. Я и не ожидал, что вы доверитесь мне, сэр.

Разумное поведение графа начало удивлять Кристиана.

— Моя сестра тоже предпочитает держать свои чувства при себе. Но порой брат видит некоторые вещи и делает собственные выводы. Конечно, без ее разрешения я не вправе обсуждать ее личную жизнь, но я никому не причиню вреда, если расскажу кое-что о покойном мистере Истербруке.

Ее втором богатом муже, который умер в одиночестве.

— И что же это?

— Исходя из того, что рассказала мне леди Фицхью, вы, кажется, пребываете в заблуждении, будто моя сестра бросила своего мужа на смертном одре. Я был там в тот день. И уверяю вас, ничто не может быть дальше от правды.

— Вы хотите, чтобы я поверил, будто она сидела у постели, держа его за руку, когда он испустил последний вздох?

— Ничего подобного. Она была внизу вместе с моей женой, удерживая его родственников в гостиной, чтобы не позволить им подняться наверх.

— Зачем ей это понадобилось?

— Потому что у постели, держа его за руку, находился человек, которого мистер Истербрук отчаянно хотел видеть рядом с собой в свой смертный час. Его семья удалила бы этого человека, отказав умирающему в последнем желании. Венеция была очень преданна мистеру Истербруку. Как и мы все. Лорд Гастингс и моя младшая сестра заняли пост на лестнице, а я расположился под дверью спальни мистера Истербрука на тот случай, если кто-нибудь прорвется мимо Венеции. Родным мистера Истербрука это не слишком понравилось. Позже они приложили немало усилий, чтобы опорочить доброе имя моей сестры. И она позволила им это, чтобы защитить мистера Истербрука даже после смерти.

Кристиан рассеянно передвинул авторучку, лежавшую на его письменном столе.

— А мистер Таунсенд? Вы не собираетесь рассказать мне что-нибудь о нем?

— Он подпадает под ту самую личную жизнь, которую я не вправе обсуждать.

— Он покончил с собой?

— Как я уже сказал, я не вправе обсуждать это.

Кофейный поднос прибыл, но граф Фицхью уже поднялся на ноги.

— Мне пора. Не следует злоупотреблять временем молодожена в день его свадьбы.

На снимке они все казались такими юными — не считая скелета динозавра, который был ужасно старым. Хелена в четырнадцать была самой высокой из всех. Это было до того, как ее близнец вдруг вытянулся и стал выше нее ростом. Фиц, казалось, прилагал усилия, чтобы не рассмеяться. Его фотографии тех лет были полны сдерживаемого веселья мальчика, наслаждавшегося жизнью. Венеция, гордая, как генерал, выигравший решительное сражение, опиралась — возможно, не слишком изящно — о крестец скелета сетиозавра.

Если бы Венеция направлялась в любое другое место, она, не колеблясь, взяла бы фотографию с собой, упаковав ее раньше всех остальных вещей. Но она сомневалась, что захочет иметь ее в доме Кристиана. Вряд ли он оценит напоминание об энтузиазме, с которым он поощрял баронессу в ее увлечении и даже предложил ей место в своей следующей экспедиции.

Венеция положила фотографию лицом вниз и обернулась. В дверях ее спальни стоял Коббл, дворецкий Фица.

— Да, Коббл?

— К вам вдовствующая герцогиня Лексингтон, мэм.

Значит, герцог сообщил своей мачехе о свадьбе. Можно только гадать о ее реакции.

— Проводите ее в зеленую гостиную. Я сейчас спущусь.

Что ж, пора опять играть Редкую Красавицу.

Войдя в зеленую гостиную, Венеция изобразила лучезарную улыбку.

— Какой приятный сюрприз, ваша светлость.

Она добилась нужного эффекта. Вдовствующая герцогиня помедлила с ответом, прищурившись, словно от слишком яркого света, бьющего ей в лицо.

Венеция села, изящно расправив юбки.

— Вы приехали, чтобы поздравить меня, мадам? Я так рада, что вышла замуж за Лексингтона.

Ее легкомысленный тон подействовал на гостью отрезвляюще.

— Вот как, герцогиня? — отозвалась та, слегка приподняв брови.

Герцогиня. Она, Венеция, теперь герцогиня Лексингтон.

— Я обожаю археологические находки, особенно те, что относятся к меловому периоду. Говорят, у герцога имеется целая коллекция редких окаменелостей. Мне не терпится посетить его частный музей.

Это был не тот ответ, которого ожидала вдовствующая герцогиня.

— Вы вышли за него замуж из-за его окаменелостей?

— Вы случайно не видели моего динозавра в Британском музее естествознания, мэм? Великолепный экземпляр. Я более десяти лет ждала возможности снова заняться раскопками. Став женой Лексингтона, я смогу отправиться с ним в экспедицию. Я мечтала об этом всю свою сознательную жизнь.

Пальцы вдовствующей герцогини вцепились в складки юбки.

— А ваш муж? Вы любите его?

Венеция очаровательно улыбнулась.

— Как можно не любить мужчину, который возьмет меня на раскопки?

Вдовствующая герцогиня встала и подошла к японской ширме в углу гостиной. Под цветущей вишней, закрыв лицо рукой, сидела женщина в цветастом кимоно. Ее меланхолия была почти такой же весомой, как усыпанные цветами ветви, клонившиеся к голой земле.

Принесли чай. Венеция разлила его по чашкам.

— Думаю, нам следует отправиться в Южную Африку. Насколько я слышала, это настоящая сокровищница останков ископаемых ящеров. Вам положить сахар и молоко, мэм?

Вдовствующая герцогиня повернулась к ней лицом.

— Вам известно, что недавно он высказал о вас весьма нелицеприятное мнение?

— Тем отраднее, что он так быстро увидел вещи в истинном свете.

— Даже если он любит другую женщину?

Венеция поставила чайник и потянулась к молочнику.

— Если вы говорите о даме с «Родезии», то, полагаю, она его ужасно разочаровала.

— И вы согласны быть его утешительным призом?

Если бы она стала для него призом, любым!

— Это мне решать, мэм, и я уже решила.

Вдовствующая герцогиня снова села. Сбитая с толку родственница, однако, исчезла. Напротив Венеции сидела львица.

— Кристиан представляет собой больше, чем коллекция окаменелостей, герцогиня. Он — один из лучших людей, кого я встречала, и его счастье значит для меня очень много. Если он вам нужен только из-за возможности побывать на раскопках, должна предупредить, что большую часть времени он проводит отнюдь не в экзотических местах. Как и любой другой помещик, он надзирает за своими угодьями и людьми. И это то, чего он потребует и от вас. Вы готовы быть ему хорошей женой?

Венеция почувствовала, что напряжение, в котором она пребывала, спадает. Перед ней сидела женщина, которая любила Кристиана так же яростно, как она сама. Женщина, перед которой ей не нужно изображать Редкую Красавицу.

— Надеюсь, вы извините мне этот легкомысленный тон, — тихо сказала Венеция. — Честно говоря, мне совсем не весело.

Она могла видеть свое отражение в зеркале, висевшем над камином. Она выглядела, как дама в кимоно на японской ширме, удрученная и одинокая.

Вдовствующая герцогиня сложила руки на коленях.

— Вот как?

— Он не изменил своего мнения обо мне. Ни на йоту. Но я влюбилась в него.

— Понятно, — с вежливым недоверием отозвалась вдовствующая герцогиня.

— Это ужасно. Не говоря уже о том, что он предпочитает даму с океанского лайнера. — Венеция посмотрела на свою собеседницу в упор. — Я не могу обещать, что сделаю его счастливым. Но я обещаю, что его благополучие всегда будет для меня на первом месте.

Взгляд вдовствующей герцогини стал задумчивым.

— То, что он говорил в Гарварде…

— О моих покойных мужьях? Его ввели в заблуждение. Но, боюсь, его мнение не изменишь.

Вдовствующая герцогиня не ответила. Они в молчании пили чай. Было слышно, как по лестнице снуют слуги, относившие чемоданы Венеции в карету, которая уже ждала у кромки тротуара. Через открытое окно доносился голос горничной, дававшей указания слугам относительно багажа своей хозяйки.

— Не буду больше задерживать вас, — сказала вдовствующая герцогиня, поставив свою чашку.

— Передать ему, что вы заходили, или вы предпочитаете, чтобы эта встреча осталась между нами?

— Можете передать. Кристиан знал, что я не стану сидеть, сложа руки, после того, как он огорошил меня подобными новостями.

— Конечно. И никто не стал бы, когда дело касается тех, кого мы любим.

Они поднялись и обменялись рукопожатием.

— Если позволите, я дам вам один совет, — сказала вдовствующая герцогиня. — Если вы считаете, что герцог не прав в отношении вас, дайте ему знать. Он может казаться ужасно грозным, но он никогда не был упрямцем, не признающим никаких доводов.

Баронесса не стала бы колебаться. Венеция сомневалась, что у нее хватит храбрости, однако кивнула.

— Я запомню, ваша светлость.

Есть определенный смысл в том, чтобы юношеские грезы оставались в юности. Они экстравагантны, а порой даже опасны.

Миссис Истербрук — скорее одержимость ею — была его юношеской грезой. И не важно, что она тогда была замужем. В его фантазиях муж вообще не являлся препятствием. Кристиан начал проклинать свои сны только после того рокового разговора с Энтони Таунсендом. И даже тогда не полностью и не сразу.

События, которые он изложил в своей лекции в Гарвардском университете, соответствовали этапам его собственного разочарования. Недоверие, с которым он слушал Таунсенда, гнев, вызванный его безвременной кончиной, крушение последних иллюзий из-за ее второго брака, заключенного ради выгоды.

Но Венеции показалось недостаточным, что только один мужчина из десяти тысяч посмел отнестись к ней критически. Нет, ему пришлось заплатить за этот проступок своим сердцем.

А теперь она стала его женой перед Богом и законом.

Его самая дорогая собственность сидела напротив в его личном вагоне, прицепленном к поезду, невозмутимая и невероятно прекрасная. Кристиан не мог представить, что он обнимал ее, касался ее, сливался с ней душой и телом. Ее красота потрясала, словно она была не существом из плоти и крови, а творением художника, рожденным приступом лихорадочного вдохновения.

Казалось, она притягивает свет. Хотя солнечные лучи проникали в вагон сбоку, ее фигура была освещена полностью, ровным, мягким сиянием, какое художник создает в своей мастерской, изображая ангелов или святых, снабженных собственным источником света в виде нимба.

Некоторое время она оставалась неподвижной, как модель художника. Ни одна складка на ее платье в белую и золотистую полоску не трепетала. Но сейчас она положила руки на разделявший их столик и расстегнула первую пуговицу своей перчатки. Явно нескромный жест. Или нет? Они не на публике, и единственный человек, присутствующий в вагоне, ее собственный муж.

Ее муж. Эти два слова, как и ее красота, казались нереальными.

Медленным, дразнящим движением, она раздвинула края перчатки на запястье, обнажив треугольник кожи — кожи, которую он беспрепятственно ласкал на «Родезии». Затем, с бесконечной ленью, стянула перчатку со своей руки, палец за пальцем. А потом проделала то же самое с другой перчаткой.

Казалось только справедливым, если бы она имела хоть какой-нибудь недостаток. Короткие пальцы были бы неплохим началом, не говоря уже об узловатых костяшках. Но нет, ее руки были изящными, с длинными пальцами, сужающимися к кончикам. Даже костяшки ласкали взгляд.

Подняв эти красивые руки к подбородку, Венеция развязала ленты шляпки и сняла ее, слегка тряхнув головой. Внезапно Кристиану стало жарко. Он лишился дара речи, не в состоянии дышать, не в состоянии думать, не способный ни на что, кроме желания. Присутствие Венеции разрывало его на части, и не было способа снова стать целым, кроме как поглотив ее целиком, душу и тело.

Спустя мгновение он опомнился, но не раньше, чем жена перехватила его взгляд.

«Десять лет я был одержим ее красотой. В качестве укора и назидания самому себе я написал целую статью о роли красоты в эволюции. Я, так хорошо понимающий принципы мироздания, не смог тем не менее избежать магнетического притяжения красоты одной женщины», — вспомнил он собственные слова.

И она это знает. С хирургической точностью она сняла защитные слои с его сердца, пока оно не предстало перед ней обнаженным, со всем его стыдом и тоской.

Он мог бы жить со всем этим и дальше, если бы сохранил свой секрет запечатанным и погребенным. Но она знает. Она знает.

— Не успокаивайтесь раньше времени, — произнес он мстительным тоном. — Я еще могу развестись с вами после рождения ребенка.

Глава 17

Алджернон-Хаус был великолепен: с мраморными галереями, высокими потолками, расписанными итальянскими мастерами, библиотекой из пятидесяти тысяч томов, включая Библию Гутенберга и рукописи Да Винчи.

Но во что Венеция влюбилась, так это в огромный парк. Там был классический сквер, разбитый вокруг монументального фонтана, изображавшего Аполлона и девять муз, сад скульптур, заключенный в увитые плющом стены, и розарий, который только начал цвести, наполняя воздух своим благоуханием.

Дом со стенами из потемневшего от времени песчаника располагался на краю обширной луговины, там, где начиналась поросшая лесом возвышенность. Луг пересекала блестящая лента ручья, извиваясь между тенистыми берегами, поросшими плакучими ивами и ольхой. Пейзаж дополняли стаи диких уток, садившихся на воду, благородные олени, мелькавшие у опушки леса, и небольшое стадо голштинских коров, мирно щипавших траву.

Венеция имела немалый опыт ведения хозяйства, но она никогда не сталкивалась с хозяйством такого масштаба. Всю первую неделю, как бы ей ни хотелось обследовать окрестности, она посвятила более насущным задачам, изучая порядки и традиции, сложившиеся в поместье, встречаясь со старшими слугами и беря в свои руки — нежно, но твердо — бразды правления своим новым домом.

Кроме того, она ежедневно писала подробные письма близким, чтобы они не тревожились. Или, скорее, чтобы они могли тревожиться, точно зная, что происходит в ее новой жизни.

В своих письмах Венеция очень редко упоминала о муже. В сущности, ей было нечего сказать. Кристиан проводил большую часть дня в своем кабинете. Она проводила большую часть времени у себя в гостиной. Эти помещения находились в разных частях дома, так что они практически не встречались, не считая обеда, где супруги сидели на разных концах стола, имевшего тридцать футов в длину. Даже без ваз, высившихся посередине, Венеции понадобился бы бинокль, чтобы разглядеть собственного мужа.

Но иногда, вечером, она слышала, как он входит в свою спальню.

В их первую брачную ночь, после того как удалилась горничная, Венеция приоткрыла дверь между их комнатами, оставив небольшую, но недвусмысленную щель. Ей хотелось снова спать с Кристианом. После долгих часов в частном вагоне, когда он был так близко, что его можно было коснуться, и вместе с тем так далеко, воспоминания о совместных днях и ночах, проведенных на «Родезии», так возбудили Венецию, что она ощущала жар во всех сокровенных местах. Боже, как она жаждала, чтобы он снова занялся с ней любовью хотя бы из соображений человечности.

Она ждала, затаив дыхание. Кристиан вошел в комнату, и послышались обычные звуки, производимые раздевающимся мужчиной: плеск воды, шорох одежды, которую снимают и бросают, куда попало, звяканье часов, положенных на ночной столик.

Внезапно наступила тишина. Видимо, Кристиан заметил распахнутую дверь. Венеция облизнула губы, страстно желая, чтобы он поддался слабости, не устояв перед искушением ее тела.

Послышались шаги, медленные и осторожные. Он подошел к двери так близко, что она могла слышать его дыхание. Снова наступила тишина, насыщенная ожиданием. Сердце оглушительно забилось в предвкушении наслаждения. Возможно, он даже поговорит с ней потом.

Возможно…

Дверь закрылась с негромким, но решительным щелчком.

Несколько запоздало Венеция сообразила, что, сама того не желая, она бросила ему вызов. Он счел ее приглашение бессовестной попыткой упрочить ее власть над ним. И, если Кристиан действительно испытал искушение, теперь он приложит еще больше усилий, чтобы держаться от нее подальше.

Тем не менее она продолжала прислушиваться к ночным звукам, если не с надеждой, то с тревожным ожиданием.

Но он упорно избегал ее общества.

Кристиан мог сколько угодно угрожать своей жене разводом, но он не мог воспрепятствовать тому, что этот брак постепенно завладевал его жизнью.

Венеция уверенно вступила в обязанности хозяйки дома. Мачехе понадобились годы, чтобы завоевать симпатии слуг, а его жена с самого начала заставила их есть со своей ладони. Частично это объяснялось ее красотой. Его домочадцы испытывали нелепую гордость от ее привлекательности. Вот как должна выглядеть герцогиня, как бы говорили они, а все остальные герцоги могут лить слезы в свой утренний чай.

Надо сказать, что она умело добивалась их расположения. Его мажордом и садовники давно мечтали принести в столовую живую виноградную лозу, чтобы гости могли развлекаться, срывая свежие ягоды во время трапезы. Кристиан постоянно отказывал им в этом желании, считая его блажью. Венеция благословила их действия.

Из собственного кошелька она выделила средства экономке, миссис Коллинз, чтобы внести улучшения в помещения для слуг. Узнав, что Ричардс, дворецкий, является знатоком вин, она передала в его ведение солидную коллекцию марочного кларета и шампанского, оставшуюся от покойного мистера Истербрука. Шеф-повару, месье Дюфре, она пообещала приобрести за границей свинью, обученную поиску трюфелей, чтобы он смог наконец отыскивать этот дар природы среди корней могучих дубов, которые росли в поместье.

Для рядовых слуг она заказала новую униформу с золотыми пуговицами для мужчин и жемчужными заколками для женщин, которые они могли оставить себе или продать, если пожелают. По мнению Кристиана, это был прямой подкуп, но он, определенно, сделал герцогиню популярной среди слуг. В результате его принаряженный штат, с блестящими пуговицами и сверкающими заколками, выполнял свои повседневные обязанности с невиданным энтузиазмом.

Кристиан удалился в восточное крыло, подальше от этих будоражащих изменений. Парадные комнаты находились в центральной части здания, семейные покои — в западном крыле. Восточное крыло, долго пребывавшее в запустении, он превратил в место для работы, разместив там архив с примыкавшим к нему уединенным кабинетом и частный музей, где хранилась его коллекция окаменелостей.

Здесь он просматривал корреспонденцию от поверенных и агентов, упорядочивал записки о своей американской экспедиции и каждый день писал письма мачехе, заверяя ее, что он успешно приспосабливается к семейной жизни и скоро будет есть омлет с трюфелями и собирать урожай собственного винограда между супом и жарким.

Хотя Кристиану с некоторым успехом удавалось избегать общества своей жены, он не мог уклониться от совместных обедов и предобеденных бесед, которые она навязывала ему самым решительным образом. Кристиан не представлял, как ей это удавалось, но каждый вечер она заново поражала его своей красотой. И он мог поклясться, что каждый день обед начинался чуть позже, и ему приходилось противостоять ее чарам чуть дольше.

Но хуже всего, конечно, было ночью. Венеция оставляла дверь, соединяющую их спальни, приоткрытой через раздражающе непредсказуемые интервалы, иногда две ночи подряд, иногда ни разу за четыре дня. Когда приглашения следовали одно за другим, Кристиана бесило ее нахальство. Когда она, казалось, теряла к нему интерес, он бесился из-за ее безразличия.

Похоже, он обречен терзаться, что бы она ни делала.

В ушах Венеции постоянно звучал совет вдовствующей герцогини. Но как заставить Кристиана слушать, если он не желает? Если она не может остаться с ним наедине дольше, чем на несколько минут в день?

В третий раз, когда он покинул свою комнату посреди ночи, она решила последовать за ним, держась на расстоянии. В доме царили тишина и покой. Пламя свечи, которую Кристиан держал в руке, отбрасывало огромные тени, выхватывая из сумрака лица святых и философов, изображенных на потолках галерей и залов. Казалось, они хмурятся, взирая на Венецию, словно тоже не одобряют хитрость, с которой она пробралась в этот дом.

Кристиан направился в восточное крыло. Венеция еще не проникла туда, уверенная, что он будет недоволен ее вторжением. Но иногда нужно проявить настойчивость и атаковать противника в его логове.

Однако, то ли из-за трусости, то ли из-за любопытства, слишком долго сдерживаемого, Венеция не последовала за ним в кабинет, а вместо этого распахнула дверь его частного музея и зажгла свет.

Она потрясенно ахнула. Кажется, она переоценила парк. Вот где самое прекрасное место в поместье.

Это было просторное помещение пятидесяти футов в длину и тридцати в ширину с тянувшимися вдоль стен витринами. С потолка свисал скелет орла Хааста[12] с расправленными, как в полете, крыльями. Посередине располагалась экспозиция бивней: огромная пара окаменевших бивней, принадлежавших мамонту, еще одна, намного меньше, вероятно, карликового слона, стегодона, и длинный прямой бивень, вдвое длиннее ее роста, некогда служивший славой и гордостью самца нарвала.

— Что вы здесь делаете?

Венеция оглянулась. В дверях стоял Кристиан. Вскочив с постели, она ограничилась тем, что накинула поверх ночной рубашки пеньюар. Кристиан был одет более формально: в рубашку и брюки. Но воротник рубашки был расстегнут, и Венеция подавила острое желание лизнуть его шею.

Кристиан нахмурился.

— Я задал вам вопрос.

— Разве не очевидно? Любуюсь вашими окаменелостями. А что вы здесь делаете?

— Увидел свет и пришел поверить. Оказывается, это вы.

Он сделал движение, явно собираясь уйти.

Венеция набрала в грудь воздуха.

— Постойте. Я хочу знать, что именно сказал вам мистер Таунсенд.

Кристиан окинул ее взглядом, не жадным, а жестким и непроницаемым.

— Он сказал: «Ваше желание еще может исполниться, ваша светлость. Но подумайте дважды. Если не хотите кончить, как я».

«Ваше желание еще может исполниться», — повторила она про себя.

— Значит, он узнал вас? Однажды он обронил фразу об игроке из команды Харроу, который якобы увлекся мной.

Губы Кристиана сжались.

— Да, он узнал меня. Он покончил с собой?

После стольких лет этот вопрос по-прежнему заставлял ее желудок сжиматься.

— Да, выпил раствор хлорала[13]. Он сказал мне, что едет к другу в Шотландию поохотиться, а сам отправился в Лондон. Через три дня, когда агент, который сдал нам дом на время сезона, пришел с проверкой, он обнаружил мистера Таунсенда в хозяйской спальне, полностью одетого и мертвого.

— Откуда вы знаете, что это был хлорал?

— Агент нашел пузырек рядом с его рукой. Он спрятал его от полиции — не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что в доме произошло самоубийство, — но позже отдал его мне.

— Разве расследования не было?

— Фиц смог свести его к формальному. Он убедил полицейских, что мистер Таунсенд умер от кровоизлияния в мозг и что, чувствуя недомогание, он вернулся домой и прилег отдохнуть.

Лицо Кристиана оставалось бесстрастным. Возможно, его мысли вернулись к их разговору на «Родезии», касавшемуся ее неудачного брака с Тони.

— Как вы узнали о случившемся?

— Из визита представителя Скотленд-Ярда в наш дом в Кенте. И пока со мной разговаривал полицейский инспектор, явились новые владельцы дома, чтобы предъявить на него права. Тогда я и узнала, что дом продан.

Она была ошеломлена неожиданным выселением, угрозой расследования и, более всего, мстительностью Тони. Хелена даже считала, что он специально совершил самоубийство таким способом, чтобы возбудить интерес полиции и сделать ситуацию чудовищной, насколько это возможно.

— Почему он это сделал?

Венеция не уловила в его голосе сочувствия, но презрения тоже не было.

— Потому что считал, что я превратила его из заметной фигуры в пустое место. Он женился на мне, чтобы иметь украшение, которое привлекало бы к нему еще больше внимания. Но это украшение похитило весь свет рампы, которого он жаждал, и оставило его ни с чем. Конечно, это кажется бессмыслицей. Мне самой с трудом верится, что взрослый мужчина мог испытывать к своей жене неприязнь по такой причине. Но внимание, которое я привлекала, приводило его в бешенство. Он хотел, чтобы все взгляды были обращены на него. Ради этого он решил стать фантастически успешным инвестором, чтобы друзья и знакомые смотрели на него с завистью и восхищением, забыв о его жене. А пока этого не случилось, он тешил свое самолюбие в обществе других женщин.

— Таких, как горничная, которую он наградил ребенком?

— Бедная мисс Мэн. Но горничных было недостаточно, чтобы удовлетворить его тщеславие. Он нуждался в поклонении светских дам. А светским дамам, чтобы они оценили по достоинству своего кавалера, требовались такие вещи, как драгоценности.

На лице Кристиана промелькнуло какое-то чувство, но в следующее мгновение оно снова стало непроницаемым.

— Когда его вложения, одно за другим, оказались неудачными, он ничего мне не сказал, предпочитая держать в неведении. Я даже не подозревала, что он погряз в долгах. Я лишь заметила, что сумма, выделяемая мне на ведение хозяйства, уменьшается, и объяснила это его скупостью.

Не слишком приятное признание, зато правдивое.

— Очевидно, он верил, что разбогатеет за счет одного из этих вложений. Они все прогорели. Это привело бы в ужас любого, но для него… сам факт, что он больше не любимец фортуны, что он может лишиться ее милостей, как любой другой смертный, что он не в силах остановить погружение в нищету и безвестность… Должно быть, он уже был в аду.

Она никогда не излагала все факты полностью. Пожалуй, ей давно следовало это сделать. Тогда она намного раньше поняла бы, что человек, которого Тони проклинал с самого начала, был он сам.

И только он.

Она вздохнула. От горечи или облегчения — Кристиан не знал. Но он сожалел, что Таунсенд умер и он не может врезать ему по физиономии и сломать несколько ребер.

Венеция крутила в пальцах кончик своего пояса, ожидая, пока Кристиан что-нибудь скажет. Или просто ожидая, когда он уйдет, чтобы вернуться к окаменелостям. Под его пристальным взглядом она затянула пояс, скорее инстинктивно, чем сознательно.

Ее фигура не изменилась. Затянутый пояс свидетельствовал, что талия осталась такой же стройной, как на «Родезии». Кристиан никогда бы не догадался, что она носит новую жизнь.

Он давно не был в детской. Возможно, там еще сохранились книги и игрушки. И конечно, все поместье являлось огромной детской площадкой.

— Когда родится ребенок?

Глаза Венеции приняли настороженное выражение.

— В начале следующего года.

Кристиан кивнул.

— Будь на вашем месте, я бы не спешила говорить с адвокатами, — сказала Венеция.

Он даже не думал говорить с адвокатами.

— Да?

— Даже они сочтут вас монстром, если вы затеете бракоразводный процесс сразу после родов.

— И сколько мне, по-вашему, ждать?

— Долго. Я знаю, что означает развод. Женщина ничего не получает. И я не намерена расставаться со своим ребенком.

— То есть вы намерены оспорить развод?

— Я истрачу на это все. До своего последнего гроша. А потом одолжу деньги у Фица и Милли.

— То есть мы будем женаты до конца наших дней?

— Чем скорее вы смиритесь с этой мыслью, тем будет лучше для всех. — Его предки оценили бы ее надменный тон. Достойная жена для де Монфора. — А теперь прошу меня извинить. Мне следует больше отдыхать.

Он проводил ее взглядом. Глупая. Неужели она не понимает, что он смирился с этим, как только сказал «да»?

Глава 18

Кристиан провел беспокойную ночь. Не то чтобы у него были какие-то другие ночи, с тех пор как Венеция сошла с «Родезии». Но после вчерашнего столкновения в домашнем музее, он мог только корчиться от стыда, думая, насколько был неправ. Что она должна была чувствовать, зная, что ее характер так беспечно искажают и порочат без всяких на то оснований?

Утром Кристиан зашел в столовую. Обычно он завтракал у себя в кабинете, но ему было известно, что Венеция завтракает в столовой, со свежими газетами и выпуском «Натуралиста» под рукой.

Жены там не оказалось.

— Миледи отправилась на прогулку, — сообщил Ричардс.

— Куда? — Алджернон-Хаус окружал огромный парк, и она могла находиться, где угодно.

— Она не сказала, сэр. Предупредила только, чтобы мы не ожидали ее до ленча.

— Когда она ушла?

— Около двух часов назад.

На часах было около девяти. Если она не вернется до ленча, ее отсутствие продлится добрых шесть часов.

— И вы допустили, чтобы леди в ее…

Спохватившись, Кристиан замолк. Кроме него, никто в доме не знал о ее положении.

— Пришлите ко мне Джеральда. Скажите, пусть поторопится.

Вскоре явился слегка запыхавшийся Джеральд, в ведении которого находилась прилегающая к дому территория.

— Ваша светлость?

— Герцогиня расспрашивала тебя о карьере?

— Да, сэр, расспрашивала.

— Когда?

— Вчера, сэр.

— Она интересовалась, как туда добраться?

— Да, сэр. Я нарисовал ей карту. Она также интересовалась приспособлениями для раскопок, и я рассказал ей о сарае с инструментами.

— Разве сарай не заперт?

— Она попросила у меня ключ, сэр, и я дал его.

Спустя десять минут Кристиан галопом мчался к карьеру.

Заброшенный карьер представлял собой глубокую выемку в земле, с обрывистыми краями и наклонной насыпью, ведущей вниз. Чтобы добраться до начала спуска, Кристиан направил своего жеребца на небольшую возвышенность. От вида, который открылся с вершины, у Кристиана перехватило дыхание.

Посередине земляной насыпи, которую он соорудил несколько лет назад, чтобы облегчить доступ к более высоким уровням обрыва, стояла его баронесса, вплоть до вуали, придававшей ей такую загадочность. Она стояла спиной к Кристиану, старательно долбя слой осадочной породы, относившейся, предположительно, к триасовому периоду. Отложив молоток и резец, она взяла щетку и смела щебень с желтоватого предмета, торчавшего из стены карьера. Все это время она насвистывала арию из «Риголетто», бодро и очень точно, пока не добралась до особенно высокой ноты, где ей не хватило воздуха. Свист оборвался, и Кристиан услышал, как она хихикнула.

При звуке ее смеха в него словно вселился призрак их океанского плавания, могучий и нетерпеливый. Его руки натянули поводья, бедра сжали бока жеребца. Тот встрепенулся, ударил копытами о землю и издал прерывистое ржание.

Венеция оглянулась. Ее вуаль спереди была поднята, открывая испачканное лицо, но ее необыкновенные глаза скрывались в тени широких полей шляпы. Кристиан ощутил знакомое смятение, лишавшее его покоя и неколебимой уверенности в том, что это он должен вершить судьбы окружающего мира и его обитателей, а не наоборот.

Он тронул жеребца и поскакал вниз. На дне карьера имелась конная привязь. Привязав коня, он двинулся вверх по насыпи.

— Как вы нашли меня?

— Нетрудно было догадаться, какую часть моего поместья вы пожелаете исследовать. Что вы нашли?

Она бросила на мужа удивленный взгляд, явно озадаченная его вежливостью.

— Череп, совсем маленький. Надеюсь, это детеныш динозавра, но, скорее всего, нет. Слишком глубоко для третичного слоя.

— Судя по виду, это амфибия, — предположил Кристиан.

Венеция не смотрела на него, занятая своей находкой.

— Все равно я в восторге.

Повисло молчание. Кристиан не знал, что сказать. Для человека с научным складом ума, приверженного холодным фактам, он вел себя исключительно глупо, позволив необоснованным предположениям руководить его действиями.

— Вы сказали, что были на моей лекции в Гарварде, — услышал он собственный голос. — Почему вы не подошли ко мне позже и не разъяснили это недоразумение?

Венеция не оборачивалась, очищая щеткой мелкие, острые зубы черепа.

— Не могла же я поделиться самыми болезненными деталями своей жизни с незнакомцем, который обвинил меня с такой презрительной холодностью.

Конечно, нет.

— Вместо этого вы решили наказать меня.

Она втянула в грудь воздух.

— Вместо этого я решила наказать вас.

Его рука напряглась, сжав рукоятку кнута для верховой езды. На мгновение Венеции показалось, что он собирается что-то сказать, но Кристиан только коротко кивнул и двинулся прочь. Вскочив в седло, он направил коня вверх по склону и скрылся из виду.

Венеция прикусила нижнюю губу. Она еще не успокоилась после их разговора прошлой ночью, когда все-таки поделилась с Кристианом самыми мучительными подробностями своей жизни, а он никак не отреагировал.

Но ведь он тоже поделился с ней своим тщательно оберегаемым секретом, а она швырнула его ему в лицо — с явным злорадством, насколько он мог судить.

Удрученная, Венеция присела отдохнуть на затвердевший бугорок земли. Она подумывала о том, чтобы снова взяться за долото и сколоть со скелета еще немного налипшей породы. Но руки устали, и каждый удар молотка отзывался болью в суставах. Прошло столько времени с тех пор, когда она занималась раскопками. Тогда она была неутомимым ребенком, у которого ничего не болело. А теперь она беременная женщина, которая к тому же не выспалась.

Пожалуй, будет лучше, если она двинется в обратный путь. Она захватила с собой фляжку с чаем и бутерброд. Бутерброд давно исчез, съеденный по дороге, которая заняла больше времени, чем она ожидала. Фляжка тоже была почти пустой — солнце быстро прогрело воздух, возбудив жажду.

Похоже, обратный путь будет долгим и утомительным.

Стук копыт заставил Венецию встрепенуться. Она стремительно обернулась в надежде увидеть Кристиана. Но это был всего лишь мистер Уэлс, лесник, прибывший на двуколке, запряженной тяжеловозом.

— Подвезти вас до дома, мэм? — предложил он.

Венеция встала, удивленная и обрадованная.

— Да, спасибо.

Пока она взбиралась по склону к двуколке, Уэлс отнес инструменты назад, в сарай.

— Вы проезжали мимо карьера? — поинтересовалась Венеция, когда Уэлс помог ей забраться на высокое сиденье. Со слов Джеральда она знала, что коттедж лесника находится неподалеку.

— Нет, мэм, его светлость заехал ко мне и велел вас подвезти. А еще он попросил мою жену приготовить для вас чай и печенье.

Уэлс протянул ей корзинку, прикрытую большой салфеткой. Венеция съела одно печенье. Оно имело лимонный вкус.

— Это очень любезно с вашей стороны.

И еще любезней со стороны Кристиана, который позаботился о транспорте и еде для нее, прежде чем она осознала собственные нужды.

Внезапно ее охватило жгучее желание увидеть Кристиана снова. Хватит этой чепухи с Редкой Красавицей. Хватит носиться со своей гордостью. И хватит переживать из-за тупика, в котором они якобы оказались. Он — любовь всей ее жизни, и пора обращаться с ним, как с любовью.

— Вы не могли бы ехать чуть быстрее? — спросила Венеция у лесника, который ехал так, словно управлял не двуколкой, а парадной каретой на юбилейных торжествах королевы.

— Его светлость велел, чтобы я ехал медленно и осторожно, чтобы не растрясти вас, мэм.

— Это очень мило со стороны его светлости, но я не боюсь тряски. Давайте поедем быстрее.

Тяжеловоз перешел от неспешной рыси к более энергичной, но Уэлс отказался пришпоривать лошадь сильнее. Венеция нетерпеливо ждала, когда впереди покажется дом. Как только двуколка остановилась перед парадными ступенями, она спрыгнула на землю, поблагодарив лесника, и поспешила внутрь.

— Где герцог? — спросила Венеция первого встречного, который оказался Ричардсом.

Вопрос явно удивил дворецкого.

— Его светлость отбыл в Лондон.

Кристиан не говорил, что собирается покинуть Алджернон-Хаус.

— Конечно, — промолвила Венеция, надеясь, что растерянность, которую она ощутила, не отразилась на ее лице. — Я хотела сказать, когда он уехал?

— Полчаса назад, мэм.

— Спасибо, Ричардс, — произнесла она онемевшими губами.

Ей хотелось стукнуть себя. «Вместо этого я решила наказать вас», — прозвучало в ее голове. Как она могла ляпнуть такое, словно это единственное и исчерпывающее объяснение?

«Вместо этого я решила наказать вас. Но мои планы пошли прахом, когда я поняла, что вы не злодей, которым я вас считала. И самой большой ошибкой в моей жизни был не брак с Тони, а то, что я не рассказала вам правду, когда поняла, что влюбилась» — вот, что она должна была сказать. Но теперь слишком поздно. Кристиан уехал, не желая больше притворяться, что у них медовый месяц.

— Что-нибудь еще, мэм? — почтительно осведомился Ричардс.

Она помедлила в нерешительности.

— Мэм?

— Можете вернуться к своим обязанностям, Ричардс.

Он поклонился и двинулся прочь. Венеция застыла на месте, глядя ему в спину.

— Постойте! — услышала она собственный голос. — Велите приготовить карету, чтобы отвезти меня на вокзал. Я тоже еду в Лондон.

Она не какая-нибудь простушка, которую остановит первое препятствие. Кристиан уехал в Лондон, а не на край света. Она будет в городе еще до послеполуденного чая.

— Слушаюсь, мэм. Я немедленно распоряжусь, — отозвался дворецкий с выражением, подозрительно похожим на улыбку.

И она не вернется в Алджернон-Хаус, пока не откроет свое сердце.

Найти Мег Мэн, горничную, которая заявила о своей беременности от Таунсенда, оказалось на удивление просто. Перед тем, как сесть на поезд в Дербишире, Кристиан отправил телеграмму, и по прибытии в Лондон его встретил поверенный Макадамс, с уже готовым отчетом.

— Я поговорил с мистером Брендом, агентом, который в течение нескольких лондонских сезонов сдавал дом мистеру Таунсенду, в надежде, что у него есть какие-нибудь сведения о слугах мистера Таунсенда. Как выяснилось, Мег Мэн вышла замуж за мистера Харни, одного из бывших служащих мистера Бренда, который теперь торгует зеленью в Чипсайде. Я отправился в Чипсайд и нашел это заведение. Миссис Харни рассказала, что, хотя она временами принимала авансы от мистера Таунсенда, ей гораздо больше нравился мистер Харни, которого она тоже одаривала своими милостями. Когда она обнаружила, что беременна, то сразу поняла, что это ребенок Харни, но решила воспользоваться ситуацией и обманула свою хозяйку, чтобы обеспечить себя приданым.

— Спасибо, мистер Макадамс. — Не то чтобы Кристиан все еще сомневался в своей жене. Он навел справки не для того, чтобы убедиться, что она заслуживает доверия, а чтобы… Он не знал, как назвать эту потребность. Возможно, ему хотелось наказать себя. Увидеть, как чудовищно он ошибался, когда дело касалось Венеции. — А как насчет каменной плиты, о которой я вас просил?

— Палеонтологический артефакт доставлен на Юстонский вокзал, сэр, и готов к отправлению, как только прикажете.

— Отлично, — сказал Кристиан.

Ему следовало извиниться перед ней в карьере. Но слова застряли у него в горле. Чтобы должным образом выразить свое раскаяние, ему пришлось бы коснуться того факта, что все эти годы он вожделел ее издалека, не смея приблизиться. А он не мог сделать это, глядя в ее прекрасные, чистые глаза.

Пусть за него говорит «палеонтологический артефакт». Если он лично доставит его в поместье, возможно, эта реликвия скажет ей то, чего он так и не смог произнести вслух.

Мысли прервал стук в дверь.

— Сэр, к вам леди Эйвери и леди Соммерсби, — сообщил лакей.

Леди Эйвери была той самой сплетницей, которая присутствовала на его лекции в Гарварде, а потом распространила его обвинения по всему Лондону. Зачем ему встречаться с ней и ее столь же пустоголовой сестрой?

— Меня нет дома.

Лакей поежился от его тона.

— Я пытался сказать это дамам, сэр. Но они не хотят ничего слушать. Они сказали, — он сглотнул, — что вы пожалеете, сэр, если не выслушаете, что они разузнали о герцогине.

Кристиан нахмурился. Он проигнорировал бы все происки в отношении него самого, но не Венеции. «Венеция», повторил он про себя ее имя. Такие знакомые звуки, главный рефрен его жизни.

— Проводите их в гостиную.

— Слушаюсь, сэр.

Спустя пять минут он вошел в гостиную.

— Вынужден сообщить вам, дамы, что вы — не самые желанные гостьи в этом доме.

— Вот как? — Леди Эйвери по-волчьи улыбнулась. — В таком случае нам лучше быстро изложить дело и двинуться дальше, верно?

— Пожалуй, — согласилась леди Соммерсби.

— Видите ли, сэр, мы с сестрой очень дорожим своей репутацией. Может, мы и сплетницы, но мы надежные сплетницы. Мы не изобретаем наши истории и не распространяем непроверенные слухи. Бывает, что мы несколько редактируем полученные сведения и предлагаем собственную интерпретацию событий, но мы относимся к своим словам с величайшей серьезностью и никогда ничего не выдумываем. Я была на вашей лекции в Гарварде, сэр, сидела в пятом ряду. Молодой человек, который встал, чтобы защитить доброе имя всех красивых женщин на свете, — кузен моего пасынка. Я очень тщательно записала все, что вы сказали, и сразу догадалась, что вы говорите о бывшей миссис Истербрук. Поскольку я не обязана защищать вас от вашей нескромности, вернувшись в Лондон, я со всей достоверностью изложила эту историю. Но вы и бывшая миссис Истербрук организовали блестящую контратаку: с танцами, прогулкой в карете и тайной женитьбой. В итоге люди, которые всегда доверяли нам с сестрой, вдруг стали сомневаться в нашей правдивости и надежности. На карту поставлена наша репутация.

— Едва ли это моя забота, — холодно отозвался Кристиан.

— Конечно, нет. Но это очень даже наша забота. До такой степени, что мы удвоили усилия, чтобы оправдаться. Полагаю, вам будет интересно услышать, что мы раскопали.

— Нисколько.

Леди Эйвери продолжила, словно он ничего не сказал.

— Нам удалось раздобыть журнал посетителей клуба «Брук» за август восемьсот восемьдесят восьмого года. Двадцать шестого числа, за два дня до того, как мистер Таунсенд был найден мертвым, там было всего четыре посетителя, включая вас, сэр, и мистера Таунсенда.

Во рту Кристиана появился едкий привкус. Страха. Не за себя, а за жену.

— Мы также располагаем копиями счетов за три драгоценных ожерелья, приобретенных мистером Таунсендом в последние недели, предшествовавшие его смерти. Кроме того, мы связались с членами семьи мистера Истербрука, и они готовы поклясться на Библии, что во время его кончины его жена сидела в гостиной, развлекая гостей болтовней. И наконец, кузен моего пасынка — тот, что был на лекции — находится на пути в Англию, чтобы навестить нас, а также в качестве свидетеля, который может подтвердить каждое наше слово.

— Чего вы хотите? — Голос Кристиана не дрогнул, но в нем прозвучало отчаяние, по крайней мере так показалось ему самому.

— Вы нас неправильно поняли, сэр. Мы — не шантажистки, а правдоискательницы. Не сомневаюсь, что наши изыскания кажутся вам несущественными, но для нас они имеют такое же значение, как для вас ваши исследования, если не большее.

— Так что с нашей стороны это всего лишь визит вежливости, сэр, — добавила леди Соммерсби. — Чтобы поставить вас в известность, что мы это дело так не оставим. Мы будем сражаться за нашу репутацию.

Кристиан чуть не рассмеялся. Их репутация! Не считая этого, в словах леди Соммерсби не было и намека на шутку. Она имела в виду то, что сказала. Как бы он ни насмехался над их визитом и усилиями, они воспринимали себя с полнейшей серьезностью.

— Мне все равно, что вы скажете обо мне, но герцогиня не виновна в преступлениях, в которых ее обвиняют. Я не позволю причинить ей вред.

— В таком случае вам не следовало намекать, что она беспринципная и алчная особа, — парировала ничуть не обескураженная леди Эйвери.

— Именно. Если человек солгал, он приносит извинения. Если мистер Таунсенд лгал, пусть герцогиня внесет ясность в этот вопрос, — добавила леди Соммерсби.

— А что, если она не имеет желания делиться с публикой подробностями своей личной жизни с мистером Таунсендом?

— Тогда это ее выбор?

— Я учился вместе с Грантом, племянником леди Соммерсби. Все присутствующие знают о его наклонностях. Тем не менее я никогда не слышал, чтобы одна из вас хотя бы словом заикнулась об этом. Это подсказывает мне, что вы не считаете нужным болтать обо всем, что вам известно.

— Это совсем другое дело. Мы сплетничаем, чтобы пролить свет на страсти и слабости, а не для того, чтобы разрушить чьи-то жизни. — Леди Эйвери встала. — Мистер Таунсенд уже мертв, а бывшая миссис Истербрук стала герцогиней Лексингтон. Столь огромное везенье не уменьшится от нескольких сочных деталей, которые мы решим поведать общественности. Пойдем, Грейс, мы слишком долго докучали герцогу. Всего хорошего, сэр, мы сами найдем дорогу.

— Постойте, — сказал Кристиан. Его дыхание сбилось, сердце неровно стучало в груди. Имя Лексингтонов могло защитить Венецию от остракизма, но не могло избавить от пытки, которую приготовила для нее эта парочка. Венеции придется пережить худшие моменты жизни, пока высший свет будет развлекаться, упиваясь ее муками.

— Если вы действительно ищете правду, и если вы и в самом деле придерживаетесь собственного кодекса чести, я готов рассказать вам некоторые вещи, которые вы нигде больше не узнаете. В обмен попрошу, чтобы вы отказались от дальнейших попыток доставить герцогине неприятности.

Сплетницы переглянулись.

— Мы не можем ничего обещать, пока не услышим, что вы расскажете. В конце концов, мы работали на нашу репутацию более четверти века. Мы не можем закрыть глаза на такой урон за незначительное признание.

Незначительное признание! Неужели его откровения могут быть оценены так низко? Вполне возможно. Эти особы по горло погрязли в человеческих слабостях и пороках. То, что для него является глубоко личной драмой, может находиться в самом низу их шкалы по степени скандальности.

Но у него нет выбора. Его опрометчивые слова уже причинили достаточно бед. Хватит.

Ноздри сплетниц раздулись. Устремленные на него взгляды были взглядами двух стервятников, терпеливо ожидающих, когда можно будет приступить к трапезе. От мысли, что придется обнажить душу перед подобными особами, Кристиану чуть не стало дурно.

Он схватился за спинку стула, стоявшего перед ним.

— Я влюбился в свою жену десять лет назад, когда она еще была миссис Таунсенд.

Сплетницы снова переглянулись. Леди Эйвери села.

Кристиан так стиснул спинку стула, что побелели костяшки пальцев. Он заставил себя разжать руки.

— Это было… непросто. Не только потому, что она казалась счастливой в браке, но и потому, что мои чувства были всепоглощающими… неподвластными моей воле. А затем я столкнулся с Таунсендом. И он сказал то, что сказал. Нет нужды повторять, как я истолковал последующие события. Чего я не сказал на лекции, так это того, что отвращение и гнев не избавили меня от одержимости. Пусть помимо воли, но я оставался в рабстве у ее красоты. В последующие годы я прилагал все усилия, чтобы наши пути не пересекались. Но пришло время исполнить долг перед семьей и жениться. Это означало, что мне придется провести в Лондоне светский сезон. По мере его приближения, меня начали одолевать сомнения. Власть миссис Истербрук надо мной оставалась неизменной. Я не был уверен, что мои принципы достаточно сильны, чтобы противостоять этому наваждению, если наши пути снова пересекутся. Годы сопротивления могли пойти прахом от одной-единственной встречи. На той лекции, в Гарварде, мои мысли пребывали в смятении. Мне удалось прочитать лекцию, но, когда начались вопросы, я не сдержался. В тот момент я думал только о том, чтобы укрепить свою решимость, но вскоре понял, что допустил огромную бестактность. Я утешил себя мыслью, что нахожусь в трех тысячах миль от дома и моя американская аудитория не знает, о ком я говорю. Как вам хорошо известно, оказалось, что это не так. С тех пор у меня появились основания пересмотреть свое мнение о миссис Истербрук. Как выяснилось, я очень сильно заблуждался относительно нее. Даже если бы я не знал, как она выглядит, я все равно считал бы ее прекрасной. Я…

Дверь гостиной отворилась, явив красивейшую женщину в мире, облаченную в дорожный костюм песочного цвета.

— Кристиан, — сказала она. — Я знаю, что…

Она осеклась, увидев леди Эйвери и леди Соммерсби. Ее глаза сузились, тон стал ледяным.

— Я не знала, что у нас посетители.

Она являла собой герцогиню до кончиков ногтей.

— Полагаю, вы знакомы с мистером Грантом, одним из школьных друзей его светлости, ваша светлость? — любезно осведомилась леди Соммерсби.

— Не уверена, что имела такое удовольствие.

— Мистер Грант приходится племянником моему покойному мужу… прекрасный молодой человек и очень близкий нам.

Венеция надменно приподняла брови.

— Вот как?

— И знаете, что мы недавно узнали от мистера Гранта? — продолжила леди Соммерсби с дьявольским блеском в глазах. — Что герцог был влюблен в вас, мэм, в течение десяти лет. В свете последних событий, я убеждена, что он затеял все это представление с единственной целью привлечь ваше внимание.

Чашка леди Эйвери звякнула. Кристиан разрывался между тихим ужасом и желанием кого-нибудь убить. Неужели именно этого он добивался? Заставить Венецию обратить на него внимание? Заинтересовать, не унижаясь до ухаживаний?

Он попытался возразить. Но его язык, казалось, распух до размеров, не только затруднявших речь, но и перекрывавших доступ воздуху. Кристиан задыхался.

Жена бросила в его сторону недоверчивый взгляд. Затем повернулась к леди Соммерсби.

— Объяснитесь.

— Вы — единственная женщина, которую он всегда желал. Устроив эту бурю в стакане воды, его светлость легко поставил вас в неудобное и уязвимое положение, мэм. Отличный повод, чтобы выручить вас из неприятной ситуации?

— Блестяще, моя дорогая, блестяще, — промолвила леди Эйвери. — Теперь все обретает смысл.

— Не хотелось бы прерывать ваши восторги по поводу собственной проницательности, — заявила Венеция, — но что за чепуха? Герцог никогда даже не думал обо мне, пока не поговорил с мистером Таунсендом, да и потом вспоминал нечасто.

— Прошу прощения? — воскликнули хором обе сплетницы.

— Мистер Таунсенд был ужасным мужем, но его светлость не знал об этом. Вряд ли его можно винить в том, что он поверил мистеру Таунсенду на слово. И почему бы в ответ на прямой вопрос ему не воспользоваться историей мистера Таунсенда в качестве назидательного примера? В конце концов, внешность обманчива. — Она глубоко вздохнула. — А теперь мы переходим к той части истории, которую вы, леди Эйвери, не раскопали, хотя и следовало: я была на той лекции.

Леди Эйвери ахнула.

— Вы шутите, мэм.

— Отнюдь. Спросите любого. Мисс Фицхью собирала материал для статьи о выпускницах Рэдклиффа, и мы с леди Фицхью сопровождали ее в Америку. Можете себе представить нашу реакцию на обвинения герцога. Мисс Фицхью сожгла бы его владения, будь у нее такая возможность. Но у меня возникла идея получше. Я решила, что заставлю герцога заплатить его сердцем. С этой целью я купила билет на «Родезию».

Леди Соммерсби вскочила.

— Вы были таинственной любовницей герцога?

— Наконец-то вы догадались, — с холодной иронией заметила Венеция. — Мои планы, однако, пошли наперекосяк. Герцог, уверена, наслаждался собой. А вот я влюбилась. В нем есть все, что восхищает меня в мужчинах — и намного больше, если вы понимаете, что я имею в виду.

Глаза леди Соммерсби стали размером с яйца. Кристиан потрясенно молчал. Жена не обращала на него никакого внимания.

— Я была отчаянно влюблена, но не могла приблизиться к герцогу. Встреться мы в Лондоне, он заставил бы меня снять вуаль. Можете представить себе эту сцену. Но я следовала за ним по пятам: в Музей естественной истории, в отель «Савой», где мы должны были обедать вместе в честь его дня рождения. Когда разразился скандал, герцог пришел мне на помощь — несмотря на его мнение о моем характере. Он танцевал со мной, повез меня кататься в парк, но этим наше общение и ограничилось. Герцог не собирался продолжать знакомство. И если мы поженились, то только потому, что я обнаружила, что нахожусь в деликатном положении.

Леди Эйвери схватилась за свою объемистую грудь.

— Милостивый Боже, спаси и сохрани.

— Именно. Мистер Таунсенд убедил меня, что я не могу зачать. Герцог доказал обратное. И если вы сомневаетесь в моих словах, поговорите с мисс Редмейн из лондонской женской больницы. Перед лицом подобных последствий у меня не было иного выбора, кроме как явиться к герцогу и умолять его жениться на мне. Он пришел во вполне понятную ярость, но поступил благородно, сделав мне предложение. Вот почему он женился на мне. Не из-за болезненной одержимости, которую он таил в себе столько лет, а потому что он человек, который не позволит личному предубеждению встать на пути долга.

Кристиан был потрясен. Леди Эйвери и леди Соммерсби тоже. Наконец леди Соммерсби сказала:

— Извините нас, нам с сестрой нужно посовещаться наедине.

Они отошли в угол комнаты, за ширму. Кристиан увлек жену в другой угол.

— Зачем говорить им о твоем положении? Ты сошла с ума? — Ему было нелегко сдерживать голос.

— Возможно. Но я не могу позволить им разъезжать по городу, рассказывая всем, что ты был влюблен в меня целую вечность.

— Почему?

— Потому что тебе это было бы ужасно неприятно. А ты будь разборчивее в выборе друзей. Я крайне разочарована в мистере Гранте.

— Грант ничего не знает. Я не сказал ему ни слова.

— Тогда кто просветил этих двух стервятников в женском обличье? Никогда не поверю, что вдовствующая герцогиня сделала что-нибудь подобное.

— Нет, конечно. Ей я тоже ничего не рассказывал.

— Тогда откуда они…

— От меня. Они раскопали свидетельства, доказывающие, что мы с Таунсендом действительно находились в одном и том же месте незадолго до его смерти, и заверили меня, что не успокоятся, пока не докажут, что каждое их слово может быть подтверждено фактами. В ответ на это я сказал им, если они пообещают оставить прошлое в покое, я расскажу им кое-что, что стоит их потраченного времени.

Венеция медленно моргнула, взмахнув длинными темными ресницами.

— Почему?

Кристиан судорожно сглотнул.

— Я не могу допустить, чтобы тебе снова причинили боль. А ты, дурочка, влетела в комнату и все испортила.

Венеция прикрыла рот ладонью и хихикнула.

Боже, как он обожает ее смех!

— Значит, ты действительно любишь меня, — с благоговейным удивлением произнесла она.

— Конечно, глупышка. Как ты можешь сомневаться в этом? Заметно это или незаметно, но ты поставила меня на колени.

— Я готова иногда тоже становиться на колени, если пожелаешь, — хихикнула она.

Кристиана пронзила похоть.

— Будь серьезней, — выговорил он не без труда. — Мы в одной комнате с двумя волчицами.

— Мне все равно. Они больше не могут причинить мне боль. Как и мистер Таунсенд. — К смущению Кристиана, она обвила руками его талию. — Я люблю тебя. Вот зачем я приехала. Чтобы сказать, что я влюбилась в тебя, как только узнала тебя лучше. И мне очень жаль, что я вела себя как Редкая Красавица и мучила тебя.

Ее слова были так прекрасны, что не умещались в его голове. Он страстно обнял ее.

— Это я должен извиняться. Я затеял все это безобразие и вел себя, как самый большой тупица на свете.

За их спинами кто-то кашлянул.

— Ваша светлость, — сказала леди Эйвери, — мы с сестрой приняли решение.

Кристиан охотно велел бы им убираться, однако жена взяла ситуацию в свои руки. Она высвободилась из его объятий и отступила на шаг, но не раньше, чем потерла большим пальцем его нижнюю губу — жест, полный откровенного обещания. Кристиана тут же бросило в жар.

Но, когда она повернулась к двум сплетницам, на ее лице не было и тени улыбки. Она снова стала Редкой Красавицей.

— В таком случае не будем тянуть время. У нас с герцогом есть определенные планы на сегодняшний полдень.

Кристиан надеялся, что его лицо не загорелось. Леди Эйвери покраснела.

Она снова кашлянула.

— Мы с сестрой более двадцати пяти лет занимались тем, что снабжали светское общество качественными и надежными сплетнями. Мы видели столько человеческих падений и проступков, что стали забывать, что не все так эгоистичны. Каждый из вас старался защитить другого, не думая о себе. И за это мы готовы смириться с пятном на нашей, прежде незапятнанной, репутации. Мы больше не станем упоминать имя мистера Таунсенда и, когда приедет кузен моего пасынка, лично препроводим его на континент, чтобы он не задерживался в Лондоне. В обмен мы просим, чтобы мы были первыми, кто оповестит общество о положении герцогини, скажем, через четыре недели.

Кристиан не верил своим ушам. В леди Эйвери и леди Соммерсби осталось что-то человеческое? Кто бы мог подумать?

Его жена одобрительно кивнула.

— Принято.

В знак согласия три женщины обменялись рукопожатиями, и заслуженные сплетницы удалились. Но не успел Кристиан что-либо сказать, как появилась вдовствующая герцогиня.

— Матушка, как вы узнали, что мы в городе?

— Я дала указания твоим слугам сообщить мне, как только ты вернешься, хотя, — она устремила изучающий взгляд на его жену, — я не знала, что герцогиня тоже приехала.

— Я не могла вынести разлуки с моим молодым мужем во время медового месяца, — отозвалась Венеция, одарив Кристиана ослепительной улыбкой. — Потому я последовала за ним в Лондон.

— Я приехал сюда с единственной целью: забрать со склада плиту со следами тетраподов и доставить ее тебе.

Улыбка Венеции стала шире.

— Правда?

— Конечно.

— Тетра… что? — требовательно спросила вдовствующая герцогиня.

— Ископаемые ящеры. Моя новобрачная питает страсть к доисторическим чудовищам.

Новобрачная опустила голову, лукаво поглядывая на него из-под своих великолепных ресниц.

— Герцог одобряет мое увлечение. Он обещал взять меня в свою следующую экспедицию.

Вдовствующая герцогиня молчала, переводя озадаченный взгляд с Кристиана на Венецию и обратно. Затем ее губы изогнулись в улыбке.

— Вижу, я напрасно волновалась. Тебе следовало сказать мне, что все в порядке, Кристиан.

Герцог с трудом оторвал взгляд от жены.

— Примите мои нижайшие извинения, матушка. Не знаю, о чем я думал.

Двери гостиной снова распахнулись, впустив на этот раз лорда Фицхью, леди Фицхью, мисс Фицхью и лорда Гастингса. Венеция радостно вскрикнула, обняв каждого по очереди, даже лорда Гастингса, прежде чем представить их хозяевам дома.

— Как вы узнали об их приезде, лорд Фицхью, что так быстро прибыли сюда? — поинтересовалась вдовствующая герцогиня. — Тоже подкупили кого-нибудь в штате герцога?

Венеция рассмеялась.

— Нет, мэм. Я телеграфировала Фицу, прежде чем выехать из Дербишира. Мне нужна была одна вещь из дома моего брата. Но я полагала, что он пришлет ее с посыльным.

— Как будто кто-нибудь из нас остался бы дома, зная, что ты в городе, — заявила мисс Фицхью.

— Рад видеть тебя, Венеция. — Лорд Фицхью положил руку на локоть сестры. — И вас тоже, Лексингтон. Вижу, брак пошел вам обоим на пользу.

— Должен признать, это действительно очень приятное состояние, — отозвался Кристиан, бросив взгляд на жену.

Взгляд, который его шурин мгновенно понял.

— И поскольку ваш медовый месяц еще не кончился, думаю, нам следует удалиться. Да, Хелена?

Мисс Фицхью неохотно кивнула.

— Ладно, если ты так считаешь, Фиц.

— Я бросила мистера Кингстона посреди шахматной партии. Это никуда не годится. Лучше мне вернуться домой, — сказала вдовствующая герцогиня.

Последовал очередной обмен объятиями. Мисс Фицхью вручила своей сестре завернутый в бумагу пакет. Кристиан с женой проводили гостей к их каретам, а затем, бок о бок, неторопливо поднялись вверх по лестнице. Но, как только они остались наедине, Венеция кинулась ему на шею и в страстном поцелуе приникла к губам.

— Разве нам не следует соблюдать осторожность, учитывая твое положение? — спросил Кристиан, оторвавшись от ее губ, чтобы глотнуть воздуха.

— Хм-м-м. Пока еще нет.

Он уложил ее на постель.

— Я впервые займусь с тобой любовью, когда ты не только осязаема, но и видима. Не уверен, что переживу этот опыт.

— Переживешь. — Венеция обхватила его лицо ладонями. — Зато при свете ты увидишь, как сильно я люблю тебя.

Он поцеловал ее в шею, там, где пульсировала жилка.

— Тогда, пожалуй, я смогу привыкнуть.

Позже они лежали в постели, крепко обнимая друг друга.

— Знаешь, я хотела, чтобы моя сестра увлеклась тобой, — промолвила Венеция.

— Та, что влюблена в женатого человека?

— Ты запомнил?

— Я помню все, что ты говорила мне на «Родезии».

— Да, та самая. Мы с моей невесткой полагали, что, если только она познакомится с тобой, все наладится. Поэтому, когда мы увидели объявление о твоей лекции, мы потащили ее туда.

Он поцеловал ее ресницы.

— И что, я понравился ей? Пока не стал говорить гадости о тебе, конечно?

— Признаться, я так и не удосужилась спросить. Но на меня ты произвел сильное впечатление. Настолько, что даже после того, как ты сравнил меня с библейской блудницей…

— Я не сравнивал.

Она хихикнула.

— Даже после этого я обнаружила, что меня по-прежнему тянет к тебе.

— И решила заставить меня страдать.

— Я же сказала, что практически сразу отказалась от этой мысли. Но ты должен понимать, каково это, когда тебя влечет к человеку, который вызывает у тебя неприязнь. Я была вне себя.

— Вот почему ты была такой яростной в постели?

Она теснее прижалась к нему.

— Наверное. А я была яростной?

— А еще израненной. Противоречивой. Необузданной. Когда мы расставались, я постоянно восхищался тем, как ты решительна и самостоятельна — и старался превзойти тебя.

— То есть я послужила примером для герцога Лексингтона? Ты не представляешь, как я горда. — Венеция рассмеялась, приподнявшись на локте. — А теперь, где моя фотография?

— Какая фотография? Так это и есть тот загадочный предмет, который ты просила доставить из дома брата?

Она кивнула.

— Фотография сетиозавра. Я не взяла ее с собой в Алджернон-Хаус, потому что не была уверена, что обрету там дом. Но на этот раз я была решительно настроена взять ее с собой, невзирая ни на что. Точно так же, как намеревалась затащить тебя, вопящего и брыкающегося, в свою постель.

Кристиан потер прядь ее волос о свою щеку и улыбнулся.

— Покажешь мне фотографию?

— Кажется, я уронила ее у двери.

Венеция выскользнула из постели, с распущенными волосами, без клочка одежды на теле.

— Господи, накинь что-нибудь.

Она кокетливо оглянулась через плечо.

— Чтобы не быть похожей на потаскушку, которой я являюсь?

— Чтобы мы могли заняться фотографией. Впрочем, уже слишком поздно.

Он повалил ее на постель, и прошло некоторое время, прежде чем они снова вспомнили о фотографии. На этот раз Кристиан сам встал с постели, чтобы принести ее Венеции.

Она развернула пакет и вытащила фотографию в рамке.

— Ты кажешься счастливой и уверенной, примерно как сейчас, — заметил Кристиан, разглядывая снимок.

— Потому что я испытываю те же чувства, что тогда: что впереди у меня вся жизнь и бесконечные возможности.

Глядя на скелет сетиозавра, Кристиан вспомнил, что Британский музей еще открыт.

— Если мы поторопимся, то еще успеем посмотреть на твоего сетиозавра во плоти, точнее, на его кости. Потом ты пообедаешь со мной в отеле «Савой», чтобы возместить свой должок. А когда мы вернемся домой, я намерен выяснить, на что ты способна на коленях. Как насчет такой программы?

— Согласна! — воскликнула Венеция. — На все три предложения.

Кристиан помог ей одеться, затем натянул собственную одежду. Когда они подошли к двери, за которой им надлежало выглядеть как герцогу и герцогине, он притянул ее в объятия для последнего поцелуя.

— Я люблю тебя, mein Liebling.[14]

Венеция лукаво подмигнула.

— К утру ты будешь любить меня еще больше.

Они рассмеялись и, взявшись под руки, вышли из дома. Перед ними расстилалась вся жизнь и бесконечные возможности.