Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Я задумался, пытаясь найти ответ на неразрешимый вопрос: почему денег не хватает всегда, сколько бы их ни было?

Ладно еще в своем мире… Помню, когда я приехал по распределению в незнакомый город, вынужден был несколько дней питаться соленой селедкой, луком и чаем без сахара. Ну тогда хотя бы понятно — ни средств, ни знакомых. А сейчас-то какая причина?

Казалось бы, денег куры клевать не должны. И производство налажено, и вложения в банковское дело наконец-то начали давать неплохой доход. Страховая компания, Торговый дом, все, все приносило довольно хорошую прибыль. Так почему я не могу найти несчастных сто тысяч золотых имперских крон для того, чтобы запустить в Монтенере новый металлургический завод? А он нужен как воздух, и даже больше, потому что имеющихся двух заводов уже не хватает, а закупать металл у других выходит дороговато.

И откуда мне их выдернуть, недостающие деньги? Они везде нужны, к примеру, на той же верфи, где вот-вот должен сойти со стапелей первый корабль с железным корпусом. Он обошелся мне в такую сумму, что в моем мире на такие деньги можно было бы запустить в космос пару орбитальных станций. И ведь не факт, что имперские военно-морские силы купят корабль, даже если я попытаюсь впарить его в половину себестоимости. Да, он будет значительно быстроходней своих деревянных собратьев. Да, вражеским ядрам не под силу пробить его борта. Да, сам он имеет такое вооружение, что хоть в одиночку против целого флота биться выходи. Причем с того расстояния, откуда он будет поражать своих врагов, те даже достать его не смогут. Но и цена-то у него какова! Чуть ли не целый флот можно построить.

А кавалерийская бригада, совершенно по-новому экипированная и обученная новой тактике… У нее все другое, начиная от походных передвижных кухонь на конной тяге, клинков, по качеству металла близких к булатным и прозванных в моем мире за цвет стали «селедками», обмундирования, обогнавшего свое время расцветкой, удобством и практичностью по меньшей мере лет на триста, и заканчивая чудищами весом почти в полтора центнера, что лупят очередями.

Накладно содержать ее, очень накладно. И скорей бы уж решился вопрос о передаче бригады в имперскую армию на правах отдельного формирования, подчиняющегося непосредственно мне. То есть кормят и поят бригаду из имперской казны, а командую я.

Бригаду пришлось создать, чтобы не на пальцах объяснять Военному департаменту, какой именно я вижу имперскую армию в будущем. Создавать на свои деньги, чтобы никакая сволочь не вякала, что я, пользуясь особым расположением императрицы, запускаю руки в казну для воплощения в жизнь своих прожектов.

А центр подготовки этих чертовых имперских ниндзя в Доренсе? Там их и пары сотен человек не будет, денег же на них идет чуть ли не как на содержание кавалерийской бригады численностью в сто раз больше. С другой стороны, кавалерийская бригада и сборище доренсийских диверсантов почти равны по эффективности. Нет, Доренс я армии ни за что не отдам, пусть своих таких парней готовят. Поговаривают, что даже «дикие» опасаются с ними связываться. Ну а мы чего добивались?

Стенборо — так вообще сплошное разорение. О чем я только думал, когда его создавал? Такое впечатление, что все эти ученые — механики, химики, оптики, металлурги — питаются исключительно благородным металлом, едят золото и на завтрак, и на обед, и на ужин. Не исключено, что и по ночам пару раз просыпаются, чтобы подкрепиться. Нет, толк от них, конечно, огромный, вот только бы расходов поменьше, а? И ведь не сократишь финансирование, иначе придется какой-нибудь проект приостанавливать, а все работы там исключительно важные.

А еще открытые мною при имперском университете два новых факультета — горный и металлургический… Они тоже требовали расходов.

Горестные размышления были прерваны. В открывшиеся двери вошли дети. Мои дети — Яна, Конрад и Алекс. Им всем недавно исполнилось шесть лет — они в один день родились. Опять из-под надзора воспитателей сбежали. Инициатором и идейным вдохновителем побега конечно же являлся Конрад, всегда так происходит. Алекс немножко другой, его больше всего ответы на вопросы интересуют. А вопросов у него… Яночка же просто солнышко, моя любимица, хотя я и старательно держу это в себе.

Яна привычно залезла ко мне на колени, Алекс принялся рассматривать гравюры в лежавшей на столе книге, а вот за Конрадом нужен глаз да глаз. Хоть и стоит он, делая вид, что его крайне заинтересовала картина с изображением морской битвы — память о моем недолгом правлении Скардаром, но я-то его знаю… В кабинете собрана неплохая коллекция оружия, как огнестрельного, так и холодного, и вот она-то и притягивает Конрада как магнит. В коллекции некоторые экземпляры весят не меньше его самого, так что не приведи господи — не догляжу.

— Папа, а почему ты почти старенький, а мама нет?

У Яны голосок звонкий, как колокольчик. Какой же я старый, мне до сорока еще о-го-го! Больше года. Просто разница в возрасте у нас с твоей мамой почти шестнадцать лет. Это, конечно, если по земному времени считать, в этом мире год длиннее, но и в таком случае немало получается.

Может быть, отказать в кредите Военному департаменту? Но он берет у меня кредит, чтобы у меня же и приобрести очередную партию нарезных капсюльных винтовок. Берет в моем банке, а покупает с моего склада.

— Попроси маму, и она тебе другого папу найдет, молодого, — ляпнул я в ответ, думая о своем и пытаясь найти выход из теперешней ситуации.

Дети, переглянувшись, ушли. Я встал из-за стола и подошел к окну.

«Выход должен быть, просто сейчас я его не вижу, — размышлял я, глядя на раскинувшийся внизу сад. — Эх, плюнуть бы на все, собрать своих людей и махнуть куда-нибудь. Например, на север, к Тотонхорну. Если и есть где раздолье, так именно в его степях. Да и давно я у него не был, года три точно».

Я улыбнулся, вспомнив, что при каждой нашей встрече он спрашивает у меня: «Мериться не передумал?»

Нет, отказывать в кредите Военному департаменту — это не выход. Необходимо решать вопрос по-другому. Взять деньги в кредит в чужом банке? Тоже не вариант, сразу по всей Империи поползут слухи, что дела у меня идут не очень. Как же, имея свой банк, входящий в тройку самых крупных, занимает деньги на стороне. И правда, хоть в государственную казну лезь.

Дверь в кабинет отворилась снова. Любимая. Да не одна, за ней гуськом шли наши дети, почему-то все трое с заплаканными глазами.

Что-то случилось? Так, если судить по выражению лица Яны, я опять в чем-то виноват. Но какая же она у меня красивая!.. Даже сейчас, когда вся во гневе. Ничего, есть у меня отличный способ, проверенный в деле. Стоит только поднять Яну на руки и немного покружить… И все, она сразу забывает, что была на меня за что-то зла, и начинает лепетать, прижавшись к груди. Только это самый страшный имперский секрет, потому что ну мало ли, вдруг и еще кто-то покружит.

— Вы что это себе позволяете, господин де Койн?

Ну, если на «вы», да еще по фамилии, дело серьезное. Как же она сейчас прекрасна, с гневным блеском в глазах, разрумянившимися щечками, и… и, как говорят в романах, «с бурно вздымающейся грудью». А если еще учесть, что платье на ней отнюдь не с закрытым воротом…

Получалось так красиво, что я даже залюбовался, совершенно позабыв, зачем она сюда пришла.

— Дорогая… — начал я, разглядывая Янианну. Так, как бы к ней приблизиться до расстояния вытянутых рук? Ведь она сама прекрасно знает о своей слабости и легко ускользнет. Мне даже иной раз становилось непонятно, как это у нее получается, занятия танцами сказываются, что ли? Да еще эти служанки, столпившиеся в дверях.

— Дети, — сказала Янианна, по-прежнему глядя на меня отнюдь не влюбленными глазами, — нам с отцом нужно серьезно поговорить.

Так, одна проблема устранена — дети вместе со служанками покинули кабинет, и дверь за ними прикрылась. Теперь попытаться приблизиться. Сейчас!

Легкое па, очень похожее на танцевальное, и между нами снова прежнее расстояние, кроме того, кресло.

— Что ты сказал детям? — Голос Янианны все еще не выражал радости от нашей незапланированной встречи в середине рабочего дня.

Так, а что я им сказал? Убей не помню.

— У меня была встреча с фер Ночиа, когда в гостиную ворвались дети. «Мама, — плакали они, — нам не нужен другой папа!» Так что ты им сказал?

Янианна немного успокоилась, и мне удалось сократить дистанцию на целых полметра.

Фер Ночиа — посол Империи в Монтарно. Он еще молод, имеет весьма представительную внешность, так нравящуюся женщинам, и можно сделать ответный ход:

— Дорогая, а тебе не кажется, что ты слишком часто с ним встречаешься?

Пока Яна возмущенно хлопала глазами, я сократил дистанцию еще на метр.

— Да как ты смеешь?!

По-моему, я немного переборщил. Ну ничего, мне оставалось сделать всего один шаг.

С Янианной после моего возвращения из Скардара мы ссорились раза два-три, не больше. Не так чтобы очень сильно, и все время на почве воспитания детей.

Например, ей не нравилось, что маленькая Яна любит сидеть у меня на коленях. Мол, в ее детстве такого не было, и вообще, почему я забываю, что у меня не просто дочь, а принцесса. Ах вот как!

— Прежде всего, она моя дочь! — заявил я. — И уж не потому ли ты сама так любишь сидеть у меня на коленях, что когда-то в детстве была этого лишена.

Я успел. Подхватив Янианну на руки, я закружил ее по кабинету. И уже в тот момент, когда я почувствовал, что она расслабилась, и оставались сущие пустяки до того, как можно было сделать примирение окончательным, двери кабинета без стука открылись. Появившийся в них человек прерывающимся голосом сказал:

— Ваше величество — война!

Граф Анри Коллайн имел весьма бледный вид, и я это прекрасно понимал. Было с чего. Всего двумя месяцами ранее он в этом же кабинете уверял меня, что знает все, что творится в окружающем мире, начиная с того, что сказал король Монтарно в приватной беседе с послом Лаверны, и заканчивая перечнем любимых блюд дворцового садовника Индорийского герцогства. Я ему верил, и для этого имелись все основания.

Когда-то давным-давно, чуть ли не десять лет назад, состоялся у нас с Анри задушевный разговор, во время которого мне удалось убедить его, что самое ценное в этом да и во всех остальных мирах (тогда я сделал оговорку: если они существуют) — информация. В то время у нас за душой практически ничего и не имелось, так, по коню да шпаге, если не считать немалых амбиций. Нет, лгу, были у меня уже и поместье в Стенборо, и дом в столице, пусть и не самый огромный, который сейчас Прошка занимает со своим семейством. Опять обманываю, не Прошка, а барон Проухв Сейн со своей женой, баронессой Мириам Сейн, успевшие наплодить аж четверых детей.

Во время того нашего с Коллайном разговора я и выложил ему свои планы — создать империю внутри Империи. Анри мне поверил, хотя особых причин для его веры и не имелось. Так вот, место ему в моих прожектах было предложено то же, что он занимает и поныне: сбор информации и предоставление основанных на ней выводов и прогнозов. Ну и еще по мелочам: моя личная безопасность, безопасность моих проектов и все остальное в том же духе.

Правда, со временем как-то само собой получилось, что все мои личные интересы плотно переплелись с интересами Империи, благодаря конечно же Янианне, так что отсутствием всевозможных проблем и различных забот Коллайн похвастать никак не мог. Но и подняться за это время Анри успел довольно значительно. Ныне он граф, обладатель неплохого состояния и весьма высокой репутации в самом высоком обществе. Закоренелый холостяк и бабник, пару лет назад он таки женился на давней своей пассии, графине Лиоле Бекнер, и мы с Янианной присутствовали на их свадьбе.

До вчерашнего дня Коллайн чуть ли не ежедневно доказывал, что я в нем не ошибся, открыв в Анри те качества, что Бог не дал самому: аналитический склад ума, талант добывать необходимую информацию и способность делать долгосрочные прогнозы. А еще находить нужных людей, при необходимости склоняя их к сотрудничеству. Методы при этом он использовал самые разные, но сама специфика его работы никогда не подразумевала чистоплюйства. И вот надо же так проколоться.

Помню, однажды Коллайн заявился ко мне в весьма взбудораженном состоянии и прямо с порога заявил:

— Я их нашел.

Видя недоумение на моем лице (насколько я знал, мы ничего и не теряли, да и не слышал я от него, чтобы он кого-либо разыскивал), он сразу пояснил:

— Артуа, я все-таки нашел бумаги Варона Кройта.

Да, отлично помню, был такой человек, банкир, опутавший долгами чуть ли не половину столичной аристократии. Живи он сейчас, я даже смог бы назвать его коллегой, ведь теперь и у меня имеется свой банк. Но не сложилось, после первого же нашего с ним разговора у бедняги не выдержало сердце. Наверное, от угрызений совести, ведь он похитил меня по дороге в императорский дворец, куда я направлялся, чтобы увидеться с Яной.

Варон Кройт был далеко не самым приятным человеком, даже мерзавцем, но в уме ему отказать никак нельзя. И не потому, что он смог подняться с самых низов до очень значимой в масштабах всей Империи фигуры, пусть и теневой: Кройт не хуже нас с Анри понимал, что информация — это все.

После смерти Кройта прошло добрых три года, и, как оказалось, Анри все не прекращал поиски его архива. Причем даже ни разу не обмолвился о своих поисках. Мы здорово им поиграли, секретным архивом Кройта, прямо как на рынке ценных бумаг, и на повышение, и на понижение. Не в прямом смысле, конечно, но векселя помогли решить несколько очень важных вопросов. Действовали мы, кстати, через подставных лиц, которых тоже нашел Коллайн. Нет, мы не требовали обналичить векселя, но для того, чтобы некоторые из должников Кройта вдруг переменили мнение по тому или иному вопросу, иногда хватало угрозы дать ход долговому обязательству.

Часть векселей мы просто вернули. Вернули тем людям, что залезли в долги под гнетом непреодолимых обстоятельств, никак не связанных с карточными играми или покупками бриллиантовых колье своим фавориткам, — делать добрые дела всегда приятно. Еще мы организовали с помощью векселей благотворительный бал, где господа, якобы принося пожертвования на сиротские дома и ночлежки для бедноты, на самом деле выкупали свои долговые расписки, пусть и не всегда по номиналу.

Все по-честному, деньги действительно ушли туда, куда и предназначались, — на сиротские дома, но энтузиазм жертвователей был весьма похвален.

Часть бумаг в коллекции Варона не являлись долговыми обязательствами имперской знати. Среди них хватало и документов совсем другого плана — убойного компромата.

Покопавшись в них с полчаса, я решительно отодвинул бумаги от себя: извини, Анри, это тоже часть твоей работы, а мне с лихвой хватит и того, что я успел увидеть.

Да уж, о некоторых особах, упоминавшихся в бумагах, я никогда бы не подумал того, о чем прочитал в документах. Даже появилось ощущение, что руки, трогавшие эти листы, стали грязными, и я долго их мыл, стараясь избавиться от наваждения. Тех документов, что мы отложили на потом, чтобы в нужный момент извлечь в качестве далеко не самого слабого козыря, и сейчас оставалось немалое количество.

Но кое-чем пришлось сразу же поделиться с человеком, возглавляющим Тайную стражу и занимающимся и разведкой, и контрразведкой Империи, — графом Кенгрифом Стоком. Документы, переданные ему, тоже могли оказаться убойными козырями в подходящий момент, но… Тайная жизнь, скелеты в шкафу и долги людей, попавших в поле зрения покойного банкира, — это одно, а безопасность Империи — совершенно другое, и тут уже не до личной выгоды.

Впрочем, выгода нашлась и здесь. Коллайн, пользуясь моим покровительством, перед тем как передать документы графу, в свою очередь потребовал у него кое-какую информацию. Нет, не о зарубежной агентуре Стока и даже не о собранном им лично компромате, но выгода все же нашлась.

После передачи бумаг Стоку началось такое… Некоторые люди, оказавшиеся причастными, называя вещи своим именами, к предательству родины, занимали довольно высокие посты. По понятным причинам затевать всеимперский скандал было нельзя, но и оставлять изменников на прежних местах — тоже. Кроме того, существовала и сложность с Янианной: пусть она и императрица, но еще и женщина, и уж кому как не мне было об этом хорошо известно. А у женщин довольно длинный язычок, и несколько не вовремя сказанных лишних слов могли поставить под угрозу все затеянное дело. Но и держать императрицу в неведении тоже нельзя.

Кроме того, необходимо было проследить за тем, чтобы Сток, воспользовавшись ситуацией, не выдвинул на освободившиеся посты своих людей. Как выяснилось, наше беспокойство оказалось напрасным, граф не стал в подобной ситуации искать личной выгоды.

В конце концов все проблемы удалось решить тихо и ровно. И я даже укорил себя в том, что счел Янианну болтушкой.

С тех самых пор у Коллайна и Стока сложились отличнейшие отношения.

И вот, всего пару месяцев назад Анри хвастался мне, что знает не меньше Кенгрифа Стока. В общем-то да, финансирование ведомства Коллайна всегда занимало далеко не самую последнюю строку в расходах, а золото — такая вещь, за которую можно купить почти все.

«Ну и как это событие прошло для тебя незамеченным? — думал я, глядя на Коллайна. — Ведь шли переговоры, причем, нисколько не сомневаюсь, длились они не один месяц. Тайные переговоры должны были оставить след в виде переписки и разговоров. Ну ничего, Анри, иногда судьба специально больно щелкает нас по носу, желая, чтобы мы не слишком возгордились собой».

Если нападения Трабона мы ждали, ждали последние несколько лет, всячески его оттягивая, то союз Трабона с Абдальяром стал для всех полной неожиданностью. Трабон, западный сосед Империи, без объявления войны перешел границу и занял часть провинции Тосвер. На территорию провинции он претендовал давно, даже нашел документы, подтверждающие право на них, впрочем не имеющие силы и не являющиеся подлинными. Интерес Трабона к Тосверу понятен, провинция являлась чуть ли не основной житницей Империи, а Трабону катастрофически не хватало плодородных земель. Вернее, не то чтобы совсем не хватало, просто их нужно было отвоевывать у леса, коего на территории королевства хватало с избытком. Ну и король Готом решил пойти, по его мнению, по пути наименьшего сопротивления. Подумаешь, война, лучше рубить головы, чем деревья. Тем более с самого начала своего воцарения на трабонском троне он только тем и занимался, что воевал, и воевал всегда успешно.

И если с Трабоном все более-менее понятно, то какого дьявола понадобилось в Империи Абдальяру? После победы Скардара в морской войне с Изнердом, в которой и мне пришлось принять посильное участие, Абдальяр, и до того обладавший могучим флотом, перестал иметь соперников на море. И что ему дает участие в войне на стороне Трабона?

Так вот, одновременно с нападением Трабона Абдальяр высадил десант на противоположном краю Империи, захватив город-порт Дижонт.

Дижонт — городишко небольшой даже по местным меркам, всего тысяч двадцать населения. Соответственно и гарнизон крохотный. Расположен порт на восточной границе Империи. За ним начинаются степи, где живут кронты — кочевники, с которыми я когда-то успел познакомиться. Промышленности в Дижонте нет никакой, он, скорее, форпост Империи на границе с неспокойными соседями. Так что даже не представляю, какой у Абдальяра интерес в войне, а это очень важно. Но факт оставался фактом — захват Абдальяром Дижонта означал не что иное, как объявление войны.

О Трабоне известно почти все: у короля Готома около двухсот тысяч солдат и примерно шестьсот пушек. Ну и его знаменитая личная гвардия, численностью в десять тысяч штыков, помимо четырех полков тяжелой кавалерии.

Наши войска примерно равны по численности, разве что кавалерии у противника несколько больше. При правильном ведении войны — ничего страшного. Но полководцы Готома прошли уже не одну войну, приобретя нужный опыт, да и войска закалены в боях. А имперская армия давно уже не воевала.

Наверное, правы были те, кто, видя неизбежность войны с Трабоном, утверждали, что нужно нанести удар первыми, ведь тогда не возникло бы такой ситуации, как война на два фронта.

И если с десантом Абдальяра все не так страшно — сколько их там уместилось на кораблях, то объединенная эскадра Абдальяра и Трабона может парализовать прибрежное судоходство, и имперскому флоту с этим не справиться.

Весь наш флот сосредоточен в Гроугенте, самом большом морском порту Империи, и от него до столицы всего три дня пути. Гроугент — мощная крепость, способная выдержать многомесячную осаду, так что с этой стороны особой угрозы нет.

Я придвинул к себе подборку документов, что принес мне Анри.

Так, столица Абдальяра — Абдальяр, ну надо же! Население… экономика… состав и численность армии… состав и численность флота… И все примерно, примерно, примерно. Да кто же мог знать, что Абдальяр, расположенный черт-те где, за семью морями, будет с нами воевать?

Ну и теперь самое главное, куда направиться мне? В Гроугент или в город Сверендер, центр провинции Тосвер? В принципе прямых столкновений с флотом Абдальяра пока не происходило, корабли просто держались на виду, не провоцируя. И сколько так будет тянуться? В конце концов, даже в том случае, если Империя совсем лишится флота, это еще не конец войне.

«В Сверендер, — решил я. — Не оставаться же в столице в ожидании фронтовых сводок. Да и бригаду давно пора испытать в деле».

Существовала и еще одна причина отправиться на запад Империи, о которой знал только Анри Коллайн, — сын. Мой сын от первой возлюбленной в этом мире, Аниаты. Когда уезжал из Дертогена, она мне не сказала, что ждет ребенка, о сыне я узнал не так давно и опять не от нее. Узнав о нем, я попросил Коллайна передать Аниате крупную сумму денег и организовать все так, чтобы ни она, ни кто-либо другой даже не догадывался, от кого именно эти деньги. Кроме того, Коллайн должен был намекнуть тамошним властям, что есть очень влиятельное лицо в столице Империи, Дрондере, которое живо интересуется всем, что касается Аниаты, и очень желает, чтобы никто ей жизнь не усложнял, а вовсе даже наоборот. Сейчас Арниону должно было быть около девяти лет.

«Когда Арнион подрастет, перетяну в столицу, дам образование, помогу встать на ноги… — думал я еще не так давно. — В общем, приму участие в его судьбе».

Теперь ждать не стоило, войска Готома оккупировали территорию, на которой находился Дертоген. Именно туда я и попал, когда очутился в этом мире. Даже фамилию «Койн» взял по названию побережья, лишь «де» прибавил, видимо не наигравшись в детстве в мушкетеров.

— Прошка! — заорал я, тут же себя одернув. Какой он, к черту, теперь Прошка, давно уже господин барон. В который раз я оплошал. Пора бы и привыкнуть. — Нет, господин Коллайн, ваше место здесь, в столице, — заявил я, видя выражение глаз Анри. — Понимаете ли в чем дело, ваша светлость, воинов у меня и без вас хватает, а вот человека вашего ума мне уже не сыскать.

В дверях показался Прошка со шпагой на боку и в раззолоченной одежде человека, входящего в свиту такой значительной персоны, как я.

«Ничего, Проухв, как из столицы выедем, так сразу и переоденемся. Вот только куда же тебя так прет, ты же еще шире стал? Надо Мириам отругать, иначе и коня под тебя подобрать скоро будет невозможно».

Чтобы преодолеть расстояние от столицы до Варентера, местечка близ Сверендера, нам понадобилось почти две недели. По местным меркам — немного, слишком уж велико расстояние. Только имперская почта преодолевала этот путь быстрее.

А вот когда я сам совершал путешествие из окрестностей Сверендера в столицу (это было через полгода после моего появления в тогда еще незнакомом для меня мире), дорога заняла больше месяца. Но тогда все было по-другому, и я даже радовался каждому лишнему дню пути.

Когда трясешься целыми днями в седле, времени на раздумья достаточно. Конечно, предаваться размышления в карете комфортней, но, судя по тому, что ездить верхом в ближайшее время предстоит немало, нужно втягиваться. А то, видишь ли, разбаловался в последнее время, все в карете да в карете, еще и в сопровождении эскорта. Мигалок только не хватает.

Думы были одни: достаточно ли я успел сделать за те шесть лет, что прошли после моего возвращения из Скардара, успел именно в военном аспекте. Как будто бы и без дела не сидел, но именно сейчас казалось, что больше не успел, чем сделал. В сроки, установленные самому себе на перевооружение имперской армии, я не укладывался, и на то было много причин и препятствий. Сейчас я раздумывал, действительно ли они все являлись непреодолимыми.

Слишком уж затянулся первый из трех этапов плана, по которому следовало взять на вооружение пули нового образца. А ведь ничего сложного в этом не было. Как известно, основной проблемой гладкоствольных ружей является прорыв газов между пулей и стенками ствола. Из-за прорыва часть энергии, получаемой во время сгорания пороха, пропадет зря. И, как следствие, гладкоствольные ружья бьют недалеко и неточно. Полностью проблему можно устранить, сделав стволы ружей нарезными и снабдив солдат пулями, известными в моем мире по имени их создателя — Минье. На первый взгляд, все довольно просто. Но это только на первый. А вот если вникнуть, получается совсем другая картина.

Единого стандарта нет, и четыре фабрики, производящие ружья в Империи, делают калибры стволов так, как им самим заблагорассудится. Кроме того, несколько раз крупные партии ружей закупались за рубежом.

Сами солдаты никаких неудобств от того, что у кого-то ружье одного калибра, а у кого-то — другого, не испытывали: порох, он и есть порох, кремни — тоже, а пулю из свинца солдат отливает себе сам, всегда так было.

С этого и начали. В очередной полк приезжала передвижная ремонтная бригада, снабженная необходимыми бумагами от Военного департамента. Да и не требовались бумаги, все и так уже были в курсе и даже ждали с нетерпением. И начиналось.

Поначалу производилась выбраковка оружия.

— Вот эти ружья ни к черту, даже делать с ними ничего не будем, вот для этих имеем уже готовые пулелейки, только нужно немного подогнать их под конкретные ружья. Пуля, господа, новая пуля. Видите, она необычного вида, не круглая, как вы привыкли, а продолговатой формы, еще и с углублением в донышке. Порох при выстреле ее чуть расширит, и мы избежим того, о чем вы, господа офицеры, и сами знаете — прорыва газов, пусть и не полностью. Объясните солдатам пока на словах, а когда они начнут стрелять, заметят разницу сами, ее невозможно не увидеть.

Теперь, господа, ружья, что отложены нами в сторону. С ними предстоит более сложная операция — в их стволах появятся нарезы. Пулелейки к ним будут особые: форма пули другая. Ими вооружите самых метких солдат — застрельщиков. А чтобы было наглядно, давайте возьмем уже готовый экземпляр и немного постреляем по мишени. Впечатляет? Ну а как вы хотели?

Так, дело дошло и до вашего личного оружия. В ваших пистолетах тоже появятся нарезы, ну и пулелейки новые получите, куда же без них.

Но хотим еще раз напомнить о новом указе ее величества, в котором говорится о дуэлях. Напомнить, что в том случае, если дуэль будет на усовершенствованных пистолетах, то господам офицерам просто опалой уже не отделаться. Последует немедленное разжалование в солдаты, и то только в самом благоприятном случае. А можно и дворянского звания лишиться. Так что вы уж по старинке, пожалуйста. Потому что такое оружие — для того, чтобы убивать им врагов Империи, а не ее граждан.

Ну и наконец, подпишите, пожалуйста, вот эти документы. В них указано число переданных вам пулелеек, а также количество нарезанных стволов. Ружейных и пистолетных отдельно. Это важно, ведь Военный департамент производит оплату именно по ним.

Кстати, господа. У нас в наличии имеются еще и пистолетные замки нового типа, которым не требуются кремни. Эта штука, что используется вместо них, называется по имени своего создателя — капсомом.

Пока мы их устанавливаем только за отдельную плату. Но согласитесь снова, насколько удобней пользоваться оружием именно с таким замком. И осечек практически нет, и сберечь капсюли от сырости достаточно просто.

Да-да, в войска в самом скором времени будет поступать оружие с уже нарезными стволами и с капсюльными замками. Вернее, оно уже поступает, но пока только в отдельные части.

И слухи тоже верны. Действительно, существует оружие, где патрон представляет собой единое целое и заряжается он с казенной части. Нет, купить его пока невозможно. Но это вопрос времени, через несколько лет оно тоже начнет поступать в войска. За сим разрешите откланяться, нас ждут другие полки.

Из шатра я выходил не в самом хорошем настроении. Казалось бы, никаких новых плохих новостей, обстановка на совещании была самой деловой, без всяких признаков нервозности.

Да, Готом силен, да, вражеская армия превосходит нас численностью, да, опыт военных действий по сравнению с нами у противника просто огромен. Но мы-то на своей земле, и место выбрано самое удачное, с левого фланга точно не обойти — плавни, а обороняться всегда проще.

Весть о том, что вайхи напали на Дрогаунд (город, расположенный много севернее этих мест), не стала для меня новостью, я узнал об этом еще по пути сюда. У Готома с вайхами все проплачено, чтобы не лезли они в Трабон и, наоборот, почаще наведывались в Империю. Степи, где кочуют вайхи, территориально принадлежат Империи, но мы все не можем навести там порядок.

Я даже успел отправить письмо дормону вардов Тотонхорну с просьбой прогуляться по вайховским степям и призвать тамошних жителей к порядку. Желательно жестко призвать, особо не церемонясь. Ну и потом пройти Туйским ущельем в Энейских горах, чтобы оказаться на территории Трабона. Там есть лишь небольшая крепость, не ждут в Трабоне удара с той стороны. Заодно я попросил Тотонхорна потревожить Трабон с севера, там, где его земли граничат с землями вардов. Именно попросил, не станет Тотонхорн ничьих приказов слушать.

Вообще-то с дормоном у меня отличные отношения, связанные с давней историей, когда мне удалось спасти его сына. Однажды я навестил Тотонхорна и убедился, что в нашей дружбе ничего не изменилось. Сам он в Дрондер не наведывается, а вот его сын, Тотайшан, прожил в нем без малого три года. Когда он возвращался к отцу, я с ним и увязался. Хорошо там у него, степь, раздолье… Сразу двух зайцев убил: и отношения освежил, и отпуск неплохой получился.

Но с тех пор прошло три года, и мало ли что могло измениться в его симпатиях. Хотя Коллайн утверждает, что не посещали дормона в последние несколько лет люди Готома, пытающиеся склонить вардов на свою сторону.

Что-то расслабился я за последние несколько лет спокойной жизни. Разве что вечные дворцовые интриги, черт бы их побрал. Ничего серьезного, но за каждым своим словом приходилось следить тщательно. Поначалу бывало: ляпнешь пару слов не подумавши, так смысл фразы перевернут, что потом просто диву даешься.

Недалеко от входа в шатер меня поджидал барон Эрих Горднер. Я заметил его сразу по прибытии, но мы успели лишь обменяться приветствиями, поговорить времени не было.

— Пойдемте, барон, — обратился я к нему. — Мои люди должны уже успеть поставить шатер. Поужинаем вместе, заодно и поговорим.

Отсюда, с высоты, где на окраине леса расположилась ставка герцога Ониойского, хорошо просматривалось поле будущего сражения. Некрутой спуск переходил в луга, за которыми блестела лента реки Варент. За рекой видны многочисленные огоньки костров армии Готома. Его войска подошли еще два дня назад, и сражение должно состояться со дня на день, не зря мы так торопились по дороге сюда. Мост через реку разрушен, но это для Готома не станет препятствием, река Варент, как говорится, воробью по колено.

Самого моста было жаль, добротный такой каменный мост, все же здесь Сверендерский тракт пролегает, идущий от границы с Трабоном до самой столицы Империи. Были видны и наши редуты, много редутов, а вот на другой стороне реки их не видно. Не боится, видимо, Готом, что мы сами пойдем в наступление. И, судя по словам, что мне довелось услышать на только что закончившемся совещании, правильно делает. Ну да ладно, пусть у герцога голова болит об общей стратегии, а у меня своя миссия.

Шатер конечно же успели поставить. В нем мы все и собрались. Бригада разбита на четыре полка, в каждую входит четыре эскадрона в среднем по сто двадцать человек. Сами эскадроны поделены на полуэскадроны, у каждого подразделения свой командир, так что народу в шатре было не протолкнуться.

Фер Дисса вкратце рассказал собравшимся офицерам то, что происходило на совещании, затем взглянул на меня. Я коротко мотнул головой — добавить пока нечего. Затем мы принялись за ужин, который к этому времени как раз подоспел. Еще бы, полевые кухни на колесах не менее важны, чем острота кавалерийской сабли, и в бригаде таких кухонь хватало.

— Рассказывайте, господин барон, — попросил я Эриха, когда мы остались вдвоем.

В общем-то ничего нового или неожиданного я от него не услышал. Часть его людей, четыре группы по пятнадцать человек, уже в тылу армии Готома. От них пока не было вестей, но их еще никто и не ждал, рейд планировался недели на две. Еще две группы отправятся в королевство Трабон, каждая со своей задачей. Ну а остальные его люди находились здесь.

«Вот и пришла пора для того, чтобы понять, кого мы с тобой подготовили, — думал я, глядя на барона. — И на что потратили такие деньги, что даже вспоминать страшно».

Людей, подготовленных в Доренсе, не слишком много, но каждый дорогого стоит. И отменной выучкой своей, и оружием. С самого начала была у меня идея вооружить своих диверсантов бесшумным оружием, и я не успокоился, пока ее не выполнил. Конечно, у каждого из них был револьвер, но он для ближнего боя. А для дальнего предназначались карабины. Вот с ними и пришлось помучиться.

Внешне карабины не похожи на то, чем вооружены воины в кавалерийской бригаде. Основное отличие составлял несъемный глушитель, а так — тот же магазин на пять патронов и скользящий затвор.

И если с самим глушителем проблем не возникло (иной раз женщину сложнее уговорить, чем его изготовить) — он представлял собой цилиндр с многочисленными камерами, то с другой проблемой пришлось здорово помучиться. Просто глушителя на ствол мало, необходима была еще и дозвуковая скорость полета пули. И как определить, что эта скорость не двести восемьдесят — двести девяносто метров в секунду, как необходимо, а все триста двадцать, что уже недопустимо. Ведь основной звук выстрела и происходит после того, как пуля преодолевает звуковой барьер. Уменьшать заряд пороха в патроне — тоже не выход. Прежде всего потому, что патроны, кроме револьверных, для всего оружия были унифицированными, здесь мы поскупились во имя экономии. И мы принялись сверлить отверстия в стволе, паля по мишеням после каждой просверленной дырочки, чтобы найти компромисс между потерей мощности выстрела и его громкостью.

В итоге своего мы все же добились, на четыреста шагов стрелки уверенно клали пули в центр мишени, причем громкость звука, вернее, почти полное его отсутствие, нас удовлетворило. На таком расстоянии пули входили в дерево примерно на два пальца. Большего и не требовалось.

Порох соответственно использовался бездымный, какой смысл в отсутствии звука при клубах дыма. Созданный Гобелли с помощью кислоты и растительной клетчатки порох, с которым он меня познакомил еще при первой нашей встрече, в моем мире, по-моему, назывался пироксилиновым. Такой порох боится влажности, но может храниться десятилетиями. При его изготовлении существуют определенные проблемы, связанные с опасностью взрыва, но здесь я вовремя вспомнил о Менделееве с его идеей использовать спирт.

Были у нас на вооружении и винтовки другого типа, отличающиеся длиной ствола, оптикой и дальностью боя. Совсем мало, каждая стоимостью чуть ли не в поместье и доверенная лучшим стрелкам. Вспомнив об этих винтовках, я посмотрел на Горднера, и он в ответ на мой молчаливый вопрос отрицательно покачал головой:

— Нет, Артуа, не достать. На необходимое расстояние к нему не приблизиться.

Жаль, очень жаль, половину проблем можно было бы решить одним выстрелом, но теперь уже ничего изменить нельзя. Кто же меня тянул за язык тогда, почти шесть лет назад? Приберег бы как один из сильных козырей.

«Посмотрите, господин посол, как разлетается на осколки ваша шкатулка. И еще обратите внимание на расстояние до места, с которого был произведен выстрел».

Попробуй подберись теперь к Готому. Предупрежден — значит вооружен.

Можно было бы еще до войны отправить группу в Трабон, и уж там достать Готома наверняка бы получилось. Но не дай бог, если бы заказчик убийства стал известен. Тогда все, туши свет, подлое убийство короля! Меня в этом мире не понял бы никто, даже свои. Пасть на поле брани — это честь, да и заговор — дело житейское, а вот так…

Ладно, чего уж теперь. В конце концов отсрочку-то мы получили. И если бы не Абдальяр… Господи, он-то какого черта в Империи забыл?

Таких стрелков, которые способны поразить цель на не представляемой в этом мире дистанции, у меня двадцать. Они не просто стрелки, они подготовлены так, что могут сутками лежать в засаде без малейшего движения или незаметно подкрасться на необходимую для выстрела дистанцию. Скоро им всем найдется работа — выщелкивать офицеров во вражеском строю. И пусть не благородное это занятие, но о каком благородстве может идти речь, когда в твой дом вломились грабители.

— Мне пора, Артуа, — вновь нарушил молчание Горднер.

«Извини, Эрих, задумался. Да и о чем было говорить? Давать наставления? И какой в этом смысл? Ты и сам все отлично знаешь».

— Удачи тебе, Эрих. — И я протянул руку. Не приняты в среде благородных дворян рукопожатия, все больше поклоны да расшаркивания, но сейчас не тот случай.

Горднер крепко пожал протянутую ему руку, надел шляпу и вышел из шатра. Я последовал вслед за ним. На дворе уже смеркалось, и тем ярче горели тысячи огоньков от костров по обоим берегам реки Варент.

Эрих одним движением вскочил в седло, махнул на прощание рукой и в сопровождении своих людей скрылся за соседними шатрами. Удачи тебе, Горднер. Там, куда ты направляешься, будет еще сложнее, чем здесь, на берегах чертовой речушки Варент. Там тебе никто не поможет, все вокруг чужие, и надеяться можно только на себя и на тех людей, которых ты сам и подготовил.

Казалось бы, самое время отдохнуть после двухнедельной безумной скачки с редкими днями отдыха, но мне не спалось.

— Пойдем, Проухв, посидим с людьми у костра, — обратился я к барону Сейну, занимавшему соседнюю походную кровать в шатре.

Тот с готовностью вскочил на ноги. Эх, Прошка, нет в тебе той вальяжности, что присуща людям с благородным происхождением, хотя титул барона ты носишь уже шестой год. Ничего, не сам, так дети твои ей проникнутся, да вот только надо ли?

Мы присели к костру, вокруг которого собрались питомцы барона Горднера, те, кто не ушел с ним в глубокий вражеский тыл. У оставшихся другая задача, все они — отборные стрелки, лучшие из лучших, потому что посредственных барон не держит. В Доренсе те еще ребята собрались, но воспитание у них другое, в отличие от гусар. Только в одном они и сходятся: умри — но задачу выполни. Но во всем остальном…

Нет в них блеска, незаметные они, как тени, ничем внимание не привлекают, пока не увидишь ребят в деле. Диверы, в общем. Диверами я их сам и назвал однажды, после чего кто-то поинтересовался, что это значит. Пришлось выкручиваться, были, мол, в древности такие воины, что круче свет не видывал. Понравилось. И слово прижилось. Сначала они сами себя так называли, а затем я это слово из уст самого Горднера услышал.

Один из сидящих у костра воинов очень напоминал Шлона Брокона. Такой же верзила, и даже усы похожи. Того Шлона, с которым мы когда-то встретились в Стенборо. Сейчас-то Шлон раздался во многих местах, особенно в талии. Когда стоит, сверху ему на живот при желании кружку с пивом можно поставить, и не упадет она. Нет, пиво он сейчас не пьет, не солидно ему, крупному виноделу, плебейским напитком баловаться. Вино из его виноградников даже императрице на стол подают. Поставщик двора ее императорского величества, чтоб его. Все получилось так, как когда-то я ему и обещал.

Не знаю, откуда Шлон узнал, что я на войну собираюсь, примчался. Как по тревоге, при всем вооружении. И очень огорчился, когда я его не взял. Потом уже я и сам пожалел. И ему полезно было бы жирок растрясти, да и мне его шутки с прибаутками послушать всегда приятно.

Из прежних моих людей при мне только Прошка, Жгут да Амин, остальные кто где. Кот, один из «диких», к слову сказать, вообще графом оказался, тоже мне Атос. Хотя я в его отношении всегда что-то подобное подозревал, слишком уж гладок был его язык, да и обороты речи такие простолюдинам совсем не присущи. Мечта у него была в «дикие» попасть. И ведь добился своего, начав служить простым солдатом и скрыв свое происхождение. Сейчас он со своим напарником Вороном в Доренсе инструкторами, кем же еще.

Стрельнул сухой веткой костер, взметнув в темное небо сноп искр и заставив вздрогнуть от неожиданности. Пойдем спать, барон Сейн, необходимо выспаться, возможно, завтра все и решится.

Утро встретило нас густым как сметана туманом, так что в двух шагах можно было разглядеть лишь смутные тени предметов. От реки доносились тревожные голоса солдат и крики офицеров, призывающих их к спокойствию.

Страхи солдат понятны — враг невидим, быть может, он уже перешел реку и ринулся в атаку. Хотя вряд ли Готом начнет сражение в условиях ограниченной видимости. Войсками-то необходимо руководить.

Нервничают наши солдаты, и это вполне объяснимо: армия Готома еще не знала поражений, и слава о ней идет вполне заслуженная. Воины у короля опытные, прошедшие уже не одну победоносную кампанию. А в имперских войсках довольно много еще не нюхавших пороху рекрутов. Только бы стрельбы не началось, не выдержат у кого-нибудь нервы, примут своих за чужих, а потом попробуй останови пальбу, когда в каждой смутной тени видится подкрадывающийся враг. Пока разберутся да образумятся, столько людей пострадает. Еще и паника может случиться. Представляю, какой хохот у Готома стоять будет, когда об этом узнают.

Слава богу, обошлось, офицеры сумели навести порядок, и до стрельбы дело не дошло.

Туман развеялся ближе к обеду, и сразу появилась тревога другого толка: выступит ли Готом сегодня или даст нам еще один день на подготовку? Хотя куда уж больше, все было готово еще до подхода вражеских войск. Полки расставлены, резервы подтянуты, орудийные батареи заняли позиции в соответствии с генеральным планом обороны. Палисады, фашины для защиты от пуль связаны; колья, забитые в землю на предполагаемых направлениях атаки вражеской кавалерии, торчат остриями на запад, так что добавить больше уже и нечего.

Когда-то давным-давно, несколько столетий назад, именно по реке Варент проходила западная граница Империи. Ее название со староимперского языка и переводится как «рубеж». Вот только провинция Тосвер, бывшая некогда независимым герцогством, никогда не принадлежала Трабону. В принципе король Готом своей цели в войне достиг, полностью оккупировав провинцию, и на большее не претендовал. Пока не претендовал, ведь аппетит, как говорится, приходит во время еды, и к политике это тоже относится. Сейчас он вполне мог продвинуться к Сверендеру, столице провинции Тосвер. Через Сверендер протекает широкая и полноводная река Сверен, деля город на две части. Река начинается далеко на севере, так что получится естественная граница между новыми владениями Готома и Империей…

С высоты холма, на котором находилась ставка герцога, речная долина Варент просматривалась как на ладони и хороша была видна расстановка наших войск. По центру долины располагался редут. Да что там редут, целая крепость, окруженная рвом. Когда-то на этом месте располагался каменный форт, и редут возвели на его развалинах. На единственной башне, что время не успело разрушить до основания, виднелся имперский флаг, из-за безветрия выглядевший как обычная тряпка.

В форте было установлено не меньше сотни орудий, и можно себе представить, какая внутри теснота. Слева от форта проходил Сверендерский тракт. Основная масса войск и была сосредоточена возле форта.

Еще один редут почти вплотную прилегал к казавшимся с высоты холма бесконечными плавням, а третье укрепление находилось почти на самом краю правого фланга. Как раз за ним и заняла позицию моя бригада с приданным ей егерским полком. Между правым и центральным редутами имелся огромный по протяженности довольно глубокий овраг, занимавший чуть ли не четверть расстояния между ними.

И повсюду, куда ни кинь взгляд — войска, войска, войска. Отряды конницы, орудийные батареи, разноцветные прямоугольники пехотных построений, казалось, разбросаны по долине в полном беспорядке. Но это лишь для меня, человека, абсолютно ничего не смыслящего ни в тактике, ни в стратегии ведения войн. На самом же деле каждый отряд занимает свое место, знает свою задачу в той или иной ситуации.

Нет, не быть мне никогда великим полководцем, и слава богу. Слишком уж это цинично: планировать убийство как можно большего количества чужих людей, при этом стараясь потерять как можно меньше своих.

«Так-то оно так, — возразил я сам себе, — но только когда дело не касается защиты своей родины». Я взглянул на герцога Ониойского, внимательно что-то рассматривающего в бинокль на вражеском берегу Варента и время от времени задающего вопросы офицерам из своего окружения. «Думай, ваше сиятельство, думай, как сокрушить нам войска Готома, вся надежда только на тебя».

Казалось бы, ну что такое сто тысяч человек, что в нашей армии, что во вражеской? В моем времени стадионы на футбольный матч почти столько же собирают. Сейчас же сто тысяч — армия целой державы, от которой зависит ее дальнейшая судьба.

«Хорошо, что не мне приходится командовать, — в очередной раз подумал я, вновь оглядывая готовящуюся к отражению атаки имперскую армию. — И дело даже не в ответственности. Ведь нужно знать, что делать, как делать и когда делать. Но за свой правый фланг отвечаю я, и мы все там ляжем, но враг не пройдет».

Во время вчерашнего вечернего совещания герцог несколько раз выразительно смотрел на меня, вероятно полагая, что я явился с какими-то особыми полномочиями от императрицы. На самом деле все было не так. По сути, я находился здесь чуть ли не как частное лицо, что и попытался объяснить.

— Господин главнокомандующий, сюда я прибыл только потому, что не смог усидеть в столице в ожидании новостей с фронта, какими бы они ни были, — примерно так я пояснил ему суть своего прибытия.

Когда герцог понял это, по-моему, по его лицу даже пробежала тень облегчения. Утаил от него я только одно: свое клятвенное обещание Янианне не строить из себя героя — спасителя Империи, не бросаться на лихом скакуне на врага впереди всех, личным примером зажигая остальных на ратный подвиг. Только на таком условии мне и удалось получить согласие от дражайшей своей супруги. Ситуация довольно для меня неприятная: идет война, а мне, чтобы на нее отправиться, необходимо согласие жены.

Чтобы хоть каким-то образом утешить свое мужское самолюбие, мне даже пришлось вспомнить анекдот о том, что это у быка жена корова, а у льва, то есть у меня, — львица, и очень-очень прелестная.

После того как между мной и герцогом произошло объяснение, обстановка на совещании заметно разрядилась. Вероятно, остальные тоже считали, что я всех выслушаю, затем извлеку грозную на вид и по содержанию бумагу, и заявлю: «Господа, согласно эдикту ее императорского величества командование имперской армией переходит ко мне». Конечно, я непременно так бы и сделал, если бы от этого был хоть малейший толк, но…

Герцог попросил меня разместить моих людей на самом краю правого фланга. Считалось, что наступление Готома пойдет по центру, так что эту просьбу можно было расценить как желание, чтобы я не путался под ногами. В общем-то логичное решение. Я привел с собой немало людей, но под командование герцога их не отдал, а значит, непонятно, чего от меня ждать дальше, ведь мне может взбрести в голову отправить их в атаку в самый неподходящий момент, путая все планы командующего.

Мне очень хотелось знать, что именно содержится в письме герцогу от Янианны, которое я же ему и передал. Вполне возможно, что в нем говорилось о том, чтобы постараться удержать меня как можно дальше от мест, где льется кровь и свистят пули. Так что один из флангов — самое подходящее для меня место.

Хотя с другой стороны существовала опасность того, что войска Готома попытаются обойти нас именно с правого фланга. Конечно, рельеф местности для такого маневра там не самый подходящий: многочисленные овраги, обрывистый берег Варента, но теоретически возможно все.

А кстати, как там поживает король Готом? Я направил бинокль за реку. Бинокль, конечно, не Цейс, но в сравнении с теми трубами, которыми пользовались до того как оптикой занялся Альбрехт Гростар…

Ставка Готома тоже находилась на холме, еще более высоком, чем наш. Так уж тут принято, не на картах воюют стратеги, рисуя на них разноцветные стрелки, а отправляя энергичными взмахами шпаг колонны солдат под барабанный бой на смерть.

«Нет, не достать до него, нипочем не достать. И не подкрасться, рельеф не тот. Чисто поле, и посреди него возвышается высокий холм. А вокруг войска, войска. Может быть, потом, позже».

Всех нас весьма волновал вопрос: начнет ли Готом атаку сегодня? Время уже перевалило за полдень, и до вечера сражение явно закончиться не успеет. Ночью никаких военных действий не будет, прежде всего потому, что очень затруднительно в темноте руководить действиями войск. Быть может, Готом начнет его завтра с утра? Но ведь может случиться так, что и завтра туман раньше полудня не рассеется.

Наш обед был прерван вестью о том, что войска противника пришли в движение. Все спешно поднялись из-за обильно накрытого не по военному времени стола. На наших глазах полки Готома перестраивались, концентрируясь у разрушенного моста. Судя по развернувшейся перед нами картине, герцог оказался прав: прорывать нашу оборону противник будет именно в центре.

Красивое зрелище, если наблюдать за происходящим в долине с высоты холма, на котором находилась ставка командующего имперскими войсками герцога Ониойского. Ровные разноцветные прямоугольники отрядов, маленькие, даже крошечные фигурки кавалеристов в блестящих на солнце кирасах и шлемах. Развернутые знамена, барабанщики, горнисты… И все они двигаются, занимая, согласно приказам, свои места перед атакой.

Да, зрелище красивое, если не думать о том, что произойдет меньше чем через час: яростный рев людей, бросающихся друг на друга с желанием убить врага и при этом остаться в живых. Вопли и стоны раненых, ржание умирающих лошадей, едкий, воняющий серой пушечный дым…

И мерзкий запах человеческих внутренностей от тел, развороченных пушечным ядром или сабельным ударом. Воды реки Варент непременно покраснеют от крови. Хотя, быть может, этого не произойдет, возможно, это только легенда. Но проверять ее достоверность ох как не хочется.

И все же не один я из присутствующих в ставке герцога облегченно вздохнул. Нет, не потому что нам хотелось как можно быстрее вступить в бой. Просто слишком уж много нервов тратилось в ожидании неизбежного. Так, мне пора на правый фланг, здесь, в ставке герцога я буду только зрителем.

Ониойский несравненно лучше знает, что и когда ввести в бой, скорострельность пушек и дальность полета ядер, когда следует бросить в горнило войны очередную порцию пушечного мяса. А свое личное мужество я смогу показать и в том месте, что определено мне командующим в соответствии с общей стратегией.

Я на военный манер взял под козырек шляпы двумя пальцами, давая понять герцогу, что отправляюсь туда, где он и желает меня видеть. Герцог, в это мгновение оторвавшийся от бинокля, кстати мною ему и подаренного, кивнул в ответ и вновь принялся наблюдать за противником.

Вскочив на гарцующего Ворона, придержанного Проухвом, я отправился на фланг. Нет ничего зазорного в том, что Проухв держал мне коня. Пусть он сам сейчас барон, так и я давно уже даже не граф. Ворон всхрапнул и с пары скачков взял в карьер, так умеют только аргхалы. Ничего, остальные догонят, не тот случай, чтобы ехать в окружении свиты. Ворону уже одиннадцать лет, он только вступил в пору своей зрелости, и лет десять конь мне еще точно послужит. А затем… Затем займется своим любимым занятием — плодить маленьких Воронят, отличное занятие на пенсии.

Конь шел немного нервно, это чувствовалось, мы давно друг друга понимаем так, что иногда даже мистикой попахивает. Его состояние понятно, я сам взвинчен до предела, что понятно тоже.

Взлетев на пригорок, где расположились граф Антонио фер Дисса и несколько офицеров бригады, а также фер Энстуа — командир егерского полка, вместе с нами занявшего позицию на самом краю правого фланга, я соскочил с Ворона:

— Приветствую вас, господа. Судя по всему — началось.

Наверное, следовало сказать какие-нибудь слова ободрения или провозгласить твердую уверенность в нашей победе. Только не те это люди, что нуждаются в словах ободрения.

Графа Антонио фер Дисса я нашел благодаря Янианне. Вернее, получилось следующим образом. Полностью искоренить дуэли нам не удалось, но резко сократить их число все же получилось. Созданный еще несколько лет назад Дворянский суд чести разбирал каждый состоявшийся поединок, и в том случае, если, по его мнению, повод для вызова был незначительным, он ходатайствовал перед императрицей о наказании дуэлянтов, одного или обоих сразу. Одно из таких ходатайств я и увидел у Яны на столе в кабинете.

Состоявшаяся дуэль графа фер Дисса с еще одним графом, Додом Сарандером, имела огромный резонанс. Как же, оба они — блестящие фехтовальщики, одни из лучших, если не лучшие в Империи. Антонио дуэль выиграл, а на очередном судебном заседании причины для вызова графом фер Дисса графа Сарандера показались суду не слишком очевидными. Конечно же судьи пришли к выводу, что фер Дисса следует примерно наказать.

Что удивительно, среди участников суда оказалось на редкость много родственников его оппонента, хотя при формировании как раз этому моменту и уделялось наибольшее внимание. С самого начала его работы хотелось видеть, чтобы представителей от всех наиболее значимых родов Империи было поровну, ведь только в этом случае можно было надеяться на объективность при вынесении судом вердикта.

Антонио я знал задолго до этого, наши пути пересекались, и не раз. Как выяснилось позже, он даже принимал участие в битве при Кайденском ущелье. Кстати, узнал я об этом вовсе не от него самого, что в общем-то делало ему честь. При моем нынешнем статусе довольно часто вовсе незнакомые мне люди старались напомнить о том или ином событии, в котором оба мы, как оказывается, участвовали. Причем они, как правило, еще и успевали оказывать мне помощь, чуть ли не жизнь спасали. Даже удивительно, откуда у меня в прошлом было столько проблем, раз пол-Империи мне всегда помогало, проникнувшись симпатией с первого взгляда.

За графа просил один из его родственников. Вот он-то и поведал мне о присутствии фер Дисса в Кайденском ущелье. Конечно, не это сыграло ключевую роль, Антонио в ситуации с дуэлью против Сарандера был прав на все сто.

Короче, я в очередной раз сказал Янианне, что этот человек мне нужен. Чтобы ситуация не выглядела слишком уж подозрительной, сказал, что фер Дисса наказать обязательно нужно, но совсем не обязательно подвергать его опале, разжаловать в рядовые или лишать дворянства. Достаточно объявить о его отставке из имперской армии. Помню, тогда она мне заявила:

— Дорогой, у меня складывается впечатление, что ты собираешь у себя самых проблемных людей Империи. И к чему бы это?

Тут и выяснилось: ей донесли о том, что однажды я выкупил из пут имперского правосудия человека, который ныне работает инструктором в Доренсе, и Яна буквально жаждала поговорить со мной на эту тему. Как раз и случай подходящий подвернулся.

Тогда я ловко выкрутился из ситуации, заявив, что мне трудно соображать и что-либо вспоминать, когда на меня смотрят глаза такой потрясающе красивой женщины. Затем и вовсе увел разговор в сторону, внезапно вспомнив, что совсем недавно вышел из печати новый любовный роман. И не просто роман, а продолжение истории о трагической любви, так внезапно прерванной в прошлой книге на самом интересном месте.

Антонио мне отдали. Подумаешь, дуэль, в которой и погибших-то нет, когда бедная Изольда, героиня романа, так переживала о том, что ее возлюбленному Буриасу наговорили о ней много всяких гадостей. И совсем не известно, как он теперь поступит, тем более что негодяйка Панея уже и так почти его соблазнила.

В одном Янианна права, мне действительно хотелось видеть в своем окружении не тупых исполнителей, а незаурядных личностей. Фер Дисса, несомненно, таким и являлся.

Граф Антонио фер Дисса, высокий брюнет лет тридцати, в роли командира только начавшейся формироваться бригады полностью меня устраивал. Из семьи потомственных военных, неплохой офицер, он вполне смог бы уже сделать себе карьеру, если бы не его склад характера. Ведь давно уже известно, что бывают офицеры, рожденные для войны и для мирного несения службы. Фер Дисса к последней категории отнести было никак нельзя. Ну а мне как раз и были нужны люди его склада.

Мне удалось уговорить фер Дисса занять предназначенное ему мной место. Для начала пришлось убедить, что бригада моя не потешный полк мающегося дурью и не знающего, куда потратить лишнее золото человека. Мы долго говорили о задачах, стоящих перед человеком, что должен занять этот пост.

Затем я как бы невзначай похвастал своим револьвером и даже предложил из него пострелять. Похвастал, якобы совсем не ведая о том, что фер Дисса — такой же страстный поклонник огнестрельного оружия, как и Анри Коллайн, с которым они часами могли разговаривать на эту весьма интересную тему.

Потом я немного ему пособолезновал, сказав, что такое оружие невозможно купить нигде и ни за какие деньги. Ну и еще обмолвился о том, что все офицеры формирующейся бригады будут иметь подобные револьверы. И мы поладили.

Вместе с нами на вершине холме сейчас присутствовал командующий полком конных егерей барон Эрест фер Энстуа. Тоже молод, не больше тридцати, но, в отличие от Антонио, всегда серьезен. Несмотря на отсутствие каких-либо протекций и не слишком-то знатное происхождение, уже командует полком. Отлично проявил себя во время карательной экспедиции в степи вайхов после очередного их визита в имперские города. Никакой излишней жестокости, но и никакого миндальничания. Пришел и выполнил свое дело, причем выполнил качественно.

Фер Энстуа я знал с тех далеких времен, когда еще сам был бароном. Тогда я со своими людьми преследовал Говальда, жестокого бандита, объявившего себя владыкой Майронских лесов. Затем мы встречались еще пару раз при разных обстоятельствах и вчера поприветствовали друг друга как добрые знакомые.

Не нуждались оба этих человека в подбадриваниях или словах напутствия. То, что прикажут, — сделают, в случае необходимости не побоятся взять ответственность на себя. Сейчас мы лишь обменялись парой ничего незначащих слов.

Кстати, егеря фер Энстуа одними из первых в Империи получили нарезные капсюльные штуцеры. Они и с гладкоствольными ружьями порой умудряются вытворять чудеса, так что штуцеры пришлись им впору. Конечно, это не затворные карабины команды Антонио фер Дисса, но винтовок хватило только для них да для императорской гвардии. Гвардия, она и есть гвардия, к тому же одной из ее обязанностей является охрана императорского дворца. Оба гвардейских полка тоже присутствуют здесь, на берегах реки Варент.

Позиция, занятая егерями барона и кавалеристами фер Дисса, несколько выдавалась вперед в общем построении войск, так что картина предстоящего сражения просматривалась как на ладони. При помощи неплохой оптики, конечно.

Герцог оказался прав — атаку войск Готома следовало ждать именно по центру. Хотя, на мой взгляд, ширина речной долины не слишком-то и предполагала других вариантов развития событий. Именно в центре была сконцентрирована основная часть имперских войск. Что в общем-то тоже логично, ведь при атаке по флангам оттуда быстрее всего получится перебросить часть войск в любом направлении. Там же, правда, во второй линии обороны находился и один из двух гвардейских полков. Даже с такого расстояния гвардейцы выделялись на общем фоне ярко горящими на солнце кирасами и шлемами с плюмажем. Второй полк гвардии был отведен в тыл и находился в резерве.

Я снова перевел взгляд на приближающегося врага. Передовая часть войск Готома, следующая несколькими колонами, уже успела приблизиться на расстояние пушечного выстрела. Началось.

Грохот орудий слился в сплошную канонаду, и местность перед фортом быстро заволокло дымом. Выстроенные перед нашим укреплением пехотные полки палили залпами.

Здесь, как и в моем мире, тактика ведения огня пехотой заключается в залпах плутонгами, когда первая шеренга, произведя залп, падает на колени, давая возможность выстрелить следующей. Стрельба при этом ведется шеренгами, поочередно, и, когда залп производится последней шеренгой, первая успевает перезарядить ружья. Затем все повторяется по кругу.

«Имперский пехотный полк разделен на три батальона по пятьсот человек. Выстроен он побатальонно, в шеренге сто человек, а всего шеренг пять. Темп стрельбы у наших пулеметов — пятьсот-шестьсот выстрелов в минуту. Получается, батальон можно заменить одним пулеметом, и плотность огня у него будет примерно такая же. При условии, что численность полка в имперской армии составляет порядка полутора тысяч человек, любой из них по плотности огня можно легко заменить тремя пулеметами. Ведь времени, потраченного на то, чтобы передняя шеренга припала на колено, а следующая успела навести ружья на цель, с лихвой хватит на перезарядку пулемета», — размышлял я, глядя на разворачивающееся перед моими глазами сражение.

Была у меня мысль поставить часть пулеметов на самом опасном участке, и я даже поделился ею с герцогом. Что представляет собой такой механизм, он знал, еще несколько месяцев назад мы устроили своего рода презентацию для нескольких высших чинов имперской армии. Надо ли говорить о том, что зрители были весьма впечатлены, но, когда дошло до возможности применить пулеметы в деле, герцог надолго призадумался, а затем отрицательно покачал головой. Не знаю, почему он принял такое решение, но настаивать на своем мнении я не стал. И теперь посчитал, что зря, ведь кроме эффективности пулеметного огня существует еще и немалый психологический фактор.

Король Готом о новом оружии знал тоже, когда-то мне пришлось продемонстрировать пулемет его послу в Империи как средство устрашения и предостережения. Тогда я считал, что нам удастся наладить пусть и не массовый выпуск, но несколько сотен экземпляров успеем сделать точно. Увы, как говорится: было гладко на бумаге…

Тем временем пехота Готома, несмотря на потери, сблизилась с передовыми построениями имперских войск. Ветра почти не ощущалось, и низину все больше заволакивало пороховым дымом, из-за чего видимость была просто отвратительной. Происходящего у форта было не разобрать, но, судя по тому, что наши батареи смолкли, оборона прогнулась.

К ставке герцога примчался одинокий всадник, а спустя несколько минут оттуда отправились уже трое посыльных. Можно не сомневаться: герцог отдает приказы, выправляя положение.

И действительно, часть имперских войск пришла в движение, направляясь к форту, главнокомандующий вводил часть резервов. Гвардия оставалась пока на месте, хотя один из всадников прибыл и к ним.

Потери у Готома должны быть, как без этого. Все же применение новых пуль давало возможность начать стрельбу на расстоянии, ранее недоступном. Еще задолго до сближения войск вперед выскочили около ста застрельщиков с нарезными ружьями, которые смело можно называть винтовками. Конечно, комариные укусы, но сам факт. Где-то там, в дыму, действовали и полтора десятка стрелков из Доренса, вооруженных винтовками, обогнавшими свое время на добрые пару столетий. Пусть и несерьезно количество, но и цель у них особая — офицеры армии Готома. Офицеры — это то, чем сильна любая армия. Помимо выучки, вооружения и боевого духа, конечно.

Пятеро таких стрелков остались при мне, и на них у меня имелись особые планы.

Холм, на котором находится штаб короля Готома, с моего места просматривался отлично. И даже фигурки, если хорошенько присмотреться в бинокль, можно разобрать. Но далеко, черт возьми. А вот если в нужный момент попытаться совершить прорыв всей бригадой, чтобы выйти на расстояние верного выстрела для моих новоявленных снайперов… Пусть даже самого Готома достать не получится, но проредить число его генералов… Сейчас я старательно загонял эту мысль глубоко внутрь, чтобы не сглазить.

Вот к полку тяжелых кирасир от ставки герцога направился гонец, вот он достиг его, уже заметно какое-то движение… Неужели герцог решил задействовать конницу? Но ей же негде будет развернуться в боевой порядок, и скорость набрать не получится. Слишком сложный маневр среди войск, чтобы создать для кирасир нужный коридор в пехоте. Но как будто бы нет, кирасиры остались на месте. Может быть, мне следует прибыть в ставку герцога, проникаться, так сказать, чужой военной мудростью? С другой стороны, что это даст, раньше надо было начинать, лет пятнадцать-двадцать назад.

Поднимался ветерок, дым понемногу рассеивался, и картина сражения становилась все более зримой. Так, а ведь Готом отступает, вернее, возвращается на свои позиции. Колонны короля Трабона двигались организованно, в строгом порядке, с развевающимися над ними знаменами. Интересно, почему он не бросил в бой подкрепления? Ведь у него их достаточно, Готом ввел в бой не больше трети войск.

Герцог не стал отдавать приказа на преследование вражеских войск, и это, наверное, правильно. Вдруг отступление — это не более чем уловка. Зато теперь вперед снова выдвинулись застрельщики, провожая уходящего противника прицельным огнем.

Строй одной из колонн не выдержал, задние напирали на идущих впереди, чтобы поскорее покинуть зону огня. Наконец колонна рассыпалась. Порядок навели быстро, но на земле осталось довольно много фигурок…

Мы простояли в ожидании повторной атаки Готома около двух часов. Когда начало смеркаться, мы поняли, что на сегодня войны больше не будет. Спустя полчаса к нам прискакал гонец с приглашением прибыть в ставку.

Совещание в шатре герцога происходило примерно так же, как и накануне. Никаких победных реляций, спокойная деловая обстановка. Все понимали, что сражение еще не выиграно, оно даже еще и не начиналось. Потери оказались выше, чем я смог предположить, примерно полторы-две тысячи солдат с каждой стороны. После такого язык не поворачивался назвать произошедшее днем боевой ничьей.

Затем последовал ужин, на котором герцог и задал мне вопрос:

— Господин де Койн, вы не могли бы передать часть своих… как их там?..

Я помог ему:

— Пулеметов, господин герцог.

Я не стал придумывать особого названия для появившегося оружия, попросту соединив слова «пуля» и «метать». И еще я был благодарен герцогу за то, что он не стал обращаться ко мне «ваше величество».

— Хорошо, господин герцог, всего их у меня семь, и четыре вы получите в свое распоряжение. Я сразу же отдам приказ.

Чтобы я отдал их все, мне нужно приставить нож к горлу. Не отдавать вовсе? Пулеметы могут простоять без дела, в то время как будут гибнуть люди. Будет герцог настаивать, отдам еще один, но не больше. Но тот только удовлетворенно кивнул. Есть у меня в наличии еще и три орудия, которым тоже сегодня не нашлось применения, но разговор о них не зашел.

Мы надолго засиделись в шатре после затянувшегося ужина, и, когда я наконец покинул его, было далеко за полночь.

Граф фер Стянуа, который ушел вместе со мной, в шутку заметил, что только благодаря ему мне и удалось найти свое семейное счастье. В ответ на мой молчаливый вопрос он заявил:

— Ведь именно я подал представление о награждении вас орденом после сражения в Кайденском ущелье, после чего вы и попали на бал в императорский дворец, где познакомились с ее величеством.

Граф хитро посмотрел на меня.

«Что ж, в его словах есть определенная логика», — мысленно согласился я.

— И чем я могу выразить свою благодарность, господин граф? — пришлось поинтересоваться мне.

— Да я в общем-то и сам рад, что два хороших человека нашли друг друга, и этого для меня вполне достаточно, — с самым задумчивым видом произнес он. — Правда, слышал я, что ваш Ворон обогатил вас на еще одного аргхала.

Голос графа звучал совсем уж невинно.

Это действительно было так. Аргхалы — особая порода лошадей, и получить от них такое же потомство действительно трудная задача. Нет, жеребят они производили с завидной регулярностью, но буквально единицы из них были именно аргхалами. Отличить наследников аргхальских кровей чрезвычайно просто: по угольно-черной масти. Так вот, с полгода назад одна кобылка после любовной связи с Вороном принесла сразу двух жеребят, и оба они оказались именно такими — цвета антрацита. Мы с хозяином кобылы их поделили. Но ведь каков наглец этот фер Стянуа, а?

И все же он прав. Не попади я тогда во дворец, возможно, наша встреча с Янианной вообще бы не состоялась. С другой стороны, сама она говорила о том, что видела меня и раньше, причем не один раз. По ее словам, именно поэтому наша самая первая встреча и получила продолжение.

В темноте, где-то за расположением войск Готома, в небо взметнулось пламя, а затем послышался грохот далекого взрыва.

— Горднер, — вырвалось у меня.

Вернее, не сам Горднер, его питомцы. Эрих с еще несколькими парнями из Доренса должен быть далеко отсюда, на пути к королевству Трабон. Налегке, только с самым необходимым. Зачем везти с собой то, что давно уже находится на территории, принадлежащей Трабону.

Он сам их и делал, эти закладки. И не только в Трабоне. Частично он использовал для этого нашу собственную агентуру, другими агентами «поделился» граф Сток, начальник Тайной стражи, все-таки общее дело делаем. А то, что мы видим сейчас перед собой, работа его ребят, оставшихся здесь. Не иначе пороховой склад взорвали.

Герцог Ониойский, вышедший из шатра на звуки далеких взрывов и присоединившийся к нам, посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Король Готом решил праздничный фейерверк устроить, ваше величество, — попытался пошутить один из офицеров из его свиты, подобострастно заглядывая мне в лицо.

Вот потому-то ты и не в бригаде фер Дисса, уважаемый, хотя давно и старательно пытаешься в нее попасть. Не нужны там такие, у них другие ценности в ходу. А вы, господин фер Стянуа, получите своего жеребенка, обязательно получите. Только бы завтрашний день для нас удачно сложился, это сейчас главное.

На следующий день мы проснулись рано, еще до рассвета. Тумана не было, а значит, можно было с большой степенью вероятности утверждать, что сражение начнется с самого утра. За завтраком в шатре герцога доложили, что ночью в стане Готома опять был переполох, снова что-то взорвалось, но такого фейерверка, как при наступлении темноты, уже не было.

Работают люди Горднера, работают, главное, чтобы не попались. Хотя и знают они немного, да и люди все как на подбор, но развязать язык можно каждому. Тогда нетрудно будет узнать методы подготовки, возможности, вооружение, а затем принять необходимые меры для противодействия. На века конечно же все это не скроешь, так и задачи такой нет. Главное сейчас — выиграть эту войну.

От предложения герцога остаться при ставке я отказался. Даже в случае его гибели командование ко мне не перейдет, да я и сам его не приму. Ведь тут именно командовать нужно, а не увлекать за собой личным примером, так что какой смысл.

Перед тем как вернуться к себе на правый фланг, я заехал к пулеметчикам. Все же герцог не до конца доверял новому оружию, и потому их позиция оказалась не на самом переднем крае, а в глубине обороны. Во втором эшелоне, если можно так выразиться.

«Прямо заградительный отряд получился, — усмехнулся я про себя. — Ведь в том случае, если передовые части начнут отступать, стрелять по врагу будет невозможно, только по своим».

Чтобы объяснить ситуацию, пришлось возвращаться к герцогу. В принципе моей власти вполне хватило бы на то, чтобы передвинуть позицию пулеметов на четверть лиги влево, на вершину невысокого холма. По крайней мере, в этом случае появляется возможность палить через головы своих солдат. Но пользоваться этой властью я не стал, армия — это единоначалие, это даже я понимаю.

Герцог, выслушав мои объяснения, с легкостью пошел навстречу. И даже дал приказ убрать с пригорка, куда я намерен был переместить пулеметы, батарею из трех пушчонок. Вот и славно, мешать друг другу не будут.

В пулеметчики мы отобрали наиболее толковых ребят. Ведь то, с чем им приходилось сталкиваться раньше, не шло ни в какое сравнение с новым оружием. Со стороны пулеметы смотрелись не очень внушительно: высокие, значительно выше тележных, стальные колеса и блок из пяти стволов, вращающихся вокруг центральной оси. Пулемет получился весьма похожим на изобретение Гатлинга, по крайней мере, как я его помнил.

Да и принцип работы тот же самый. Несложный механизм с рукояткой приводил во вращение стволы. Под собственным весом в ствол, оказавшийся на самом верху, подавался патрон из кассеты емкостью в сто патронов. Плюсов у такой системы множество: стволы, несмотря на плохое качество металла, не перегревались, поскольку крутились вокруг центральной оси с приличной скоростью, успевая за оборот охладиться. Осечка тоже не являлась проблемой — невыстреливший патрон вываливался, когда ствол оказывался внизу. Пулемет был не требователен к качеству пороха, отлично подошел и дымный. И скорострельность вполне нас устраивала, порядка пятисот выстрелов в минуту.

Минусы были тоже, как же без этого. Тяжелый и неповоротливый, ему даже до максима было ох как далеко. Правда, и война сейчас еще не такая маневренная, какой она станет в будущем.

Каждый гатлинг обслуживала команда из шести человек. Прежде всего конечно же наводчик. Следом шел человек, крутивший рукоять для вращения стволов, так и хочется назвать его оператором. Ну и остальные четверо — заряжающий, помощники перечисленных выше и коновод прикрепленной к каждому пулемету упряжки.

Сюда пулеметы мы доставили на повозках и собирали их уже на месте, из опасения, что при транспортировке в собранном виде не избежать поломок. Собранный пулемет никого из окружающих не впечатлил, митральезы с множеством стволов ружейного калибра давно существовали и в этом мире. Только на них могло быть до сорока стволов, а здесь их всего пять.

В работе же гатлинги видели считаные единицы. Да и то… Герцог, например, тоже ведь видел, но уважением к пулеметам так и не проникся. Ну да, одно дело — в белый свет палить, а другое — в плотную колонну наступающего неприятеля.

«Хотя, возможно, герцог не выставил их впереди из опасения, что они достанутся врагу», — размышлял я, уже подъезжая к месту, где расположилась бригада фер Дисса.

Позиции для оставшихся в моем распоряжении трех пулеметов были оборудованы что надо — прикрыты бруствером из заполненных грунтом мешков. Распределены сектора для стрельбы, замерены дистанции до ориентиров. Еще бы пристрелять следовало, ну да ладно, по ходу дела разберутся: на учебных стрельбах патронов сожжено немало, не экономили. В тылу, в поросшей ракитником низинке, стояли наготове лошади, на случай экстренной эвакуации гатлингов или смены позиции.

Проблемы, кругом одни проблемы. Для стволов нужен качественный металл, с добавками, а где их взять? Мы с трудом дотянули до ресурса в семьсот выстрелов у винтовок, что стреляли патронами с бездымным порохом. Патроны с бездымным порохом изготавливались поштучно, вручную, работа тонкая, недаром же при их изготовлении ювелирными весами пользуются. И на все деньги, деньги, где их только брать?

В принципе была неплохая возможность заработать как раз на Готоме, вернее, на войне, которую он развязал. Мой управляющий делами Герент Райкорд чем-чем, а отсутствием нюха на возможную прибыль никогда не страдал.

Посчитав войну с Трабоном неизбежностью, Герент вложил значительную сумму в покупку муки и зерна. Во время войн цены на продукты первой необходимости всегда взлетают, а учитывая то обстоятельство, что Готом претендовал на провинцию Тосвер, основную имперскую житницу, нетрудно было предположить, какой именно товар подорожает в первую очередь. Хотя плодородных земель в Империи хватает, да и климат благодатный, позволяющий снимать два урожая в год, но людей, чтобы освоить эти земли, нет.

С Герентом у меня всегда были самые доверительные отношения, я полностью полагался на его нюх и деловую хватку, так что количество зерна и муки, лежавшее на складах, стало для меня полнейшей неожиданностью. После чего у нас и состоялся разговор, в конце которого он сказал:

— Почему-то именно так я и думал.

И ничего удивительного, Герент, мы ведь знаем друг друга не один год. Я успел убедиться в твоей порядочности и хватке, но и ты не питаешь по отношению ко мне лишних иллюзий.

В общем-то на сумму, потраченную им на приобретение запасов муки и зерна, случись такое единовременно, я непременно обратил бы внимание. Но большие деньги Герент из оборота не изымал, а на малые я попросту смотрел сквозь пальцы, зная его многочисленные проекты, к слову говоря, в подавляющем большинстве удачные. До годового отчета, когда меня ждала кошмарная неделя рытья в финансовых документах в попытке найти что-нибудь подозрительное, было далеко, так что он своим заявлением застал меня врасплох.

Конечно, Империя имела стратегический запас и муки, и зерна на случай неурожая или войны, но его бы явно не хватило, чтобы удержать рынок в спокойствии. И самым глупым в этой ситуации стала бы попытка назначить фиксированную цену, ведь никогда и никому такое действие не помогало.

В этом смысле даже неважно, как скоро закончится война и кто победит. В конце концов, Готома из провинции Тосвер мы изгоним, нисколько в этом не сомневаюсь. Как не сомневаюсь и в том, что провинция будет разорена, уж он-то постарается. Так что в любом случае ближайшего урожая нам не видать.

Вот об этом у нас с Герентом и состоялся разговор. Он получил указание постараться удержать цену продажей партий муки и зерна, имеющихся у него на складах. В принципе денег мы не теряли, но все же лишались возможности заработать их много. Да и как тут заработаешь? На любимой лица не будет от создавшейся ситуации, а я постараюсь использовать момент.

От грустных размышлений меня отвлек голос фер Дисса:

— Они пошли.

Со своего привычного уже места на вершине холма я видел, что Готом двинул свои войска вперед. Основной удар, судя по построениям колонн, он, как и вчера, опять направил по центру обороны имперской армии. Только сейчас его штурм обещал быть куда более решительным.

Не понимаю, что дала ему вчерашняя атака. Скорее, она принесла ему только вред. Пусть она вчера и не была затяжной и сильной, но имперская армия смогла убедиться, что противник вовсе не такой уж и непобедимый. И то, что он так же, как и все остальные, может отступать и падать замертво от пуль, ядер или клинков. Во время сегодняшнего утреннего совещания эта мысль неоднократно озвучивалась. Как же много все-таки зависит от боевого духа солдат.

Колонны солдат Трабона медленно, но неуклонно приближались, солдаты Империи застыли в ожидании, пройдет не так много времени — и наши армии сблизятся. На моих глазах вперед опять высыпали застрельщики, именно они первыми начинают бой. В бинокль было хорошо видно, как они, припав на одно колено, выжидали, когда противник приблизится на расстояние верного выстрела.

Вот появился дым от их выстрелов. В армии Готома первые потери, падали идущие впереди. Колонны, сомкнув строй, продолжали идти дальше под барабанный бой. Барабанов много, и даже сюда доносится их мерный грохот. Есть в нем что-то завораживающее, в бое барабанов. По-разному звучит он для своих солдат и для вражеских. Когда враги сблизятся и бросятся в атаку, бой барабанов станет совсем уж частым, словно вторя топоту ног бегущих людей. Быть может, для этого он и нужен? Говорят, у страха глаза велики, а здесь еще и ритм подтверждает то, что увидели испуганные глаза: противника много больше, вон как гремит земля под его ногами.

Протяжный свист отвлек меня от созерцания речной долины, где с минуты на минуту должно было начаться генеральное сражение, и я повернулся на его источник. Свистел фер Дисса, совершенно позабывший в этот миг о том, что свистеть людям его происхождения и его положения в общем-то неприлично. Но я отлично понял его, сам бы засвистел, если бы не открыл рот от неожиданности. Да уж, настал и наш черед. И черт бы меня побрал со всеми потрохами, если мы не станем героями.

«А вдруг эти всадники — варды?» — промелькнула в голове надежда на чудо.

Крохотные фигурки скачком приблизились, когда я поднес бинокль к глазам.

Всадники, очень много всадников. И показались они с той стороны, откуда их меньше всего ждали.

— Вайхи, — произнес стоявший рядом со мной командующий егерями фер Энстуа, не отрываясь от окуляров.

Что варды, что вайхи — народ степной, и все же они отличаются. Фер Энстуа знаком с вайхами неплохо, так что его словам можно доверять. Да и не могут появиться здесь варды, как бы мне этого ни хотелось, слишком уж это будет похоже на чудо, случившееся в нужный момент.

— Вайхи не одни, — сказал фер Дисса. — С ними трабонская конница — тяжелые кирасиры. Не меньше двух полков, — после секундной паузы добавил он.

Фер Дисса и фер Энстуа, вскочив на коней, отправились к своим людям.

Позади, в долине, слышался грохот сражения, нараставший с каждой секундой. Но было уже не до него, теперь у нас своя задача — не допустить удара вражеской кавалерии во фланг.

Вероятно, ее подхода и ожидал король Готом, чтобы приступить к решительным действиям. А вчера была всего лишь разведка боем. Но где же была наша собственная разведка, конные разъезды, обязанные предупредить о подходе врага? Ведь передвижение такой массы войск очень сложно не заметить.

С холма было хорошо видно, как перестраиваются егеря фер Энстуа и кавалеристы Антонио, готовясь к отражению атаки. Егеря выстраивались в каре, у них дульнозарядные винтовки, пусть и с капсюльным замком. У людей фер Дисса тактика несколько другая, так ведь и оружие у них иное — кавалерийские карабины, пусть и однозарядные, но с затвором. Скорострельность такого карабина — выстрелов семь в минуту, с учетом запаса в пятьдесят патронов — минут на десять боя. А дальше они будут атакованы кавалерией, и единственной защитой от нее станут пики.

В тот миг я мысленно клял себя последними словами за то, что передал в распоряжение герцога четыре из семи пулеметов, потому что три оставшихся казались против приближающейся массы всадников такой несерьезной мелочью. Плюс ко всему я приказал фер Дисса отослать половину его людей в резерв ставки.

Мысль показалось мне тогда далеко не самой глупой, потому что тысяча прекрасно для этой эпохи вооруженных и отлично обученных всадников может в нужный момент повлиять на исход битвы, а то и переломить ее.

Кто же тогда мог знать, что все обернется именно таким образом? Теперь нас осталось полторы тысячи человек против… сколько их там? Тысячи три с половиной, а то и все четыре. Двух полков тяжелых кирасир, усиленных степной конницей вайхов, для прорыва по флангу будет вполне достаточно. Вайхи кто угодно, только не трусы, да и воевать они умеют. И пусть в ставку уже послан гонец с сообщением, пусть герцог немедленно примет решение в изменившейся обстановке…

Даже если он решит послать войска нам на помощь, а не создавать новую линию обороны, воспользовавшись тем, что мы на какое-то время сумеем задержать противника, что было бы более логично, существует вероятность того, что будет очень много погибших. И как в этом случае поступить мне? Бросить людей, которых я сюда привел? Ведь война даже в случае проигранного сражения не закончится, у меня будет время осознать все и подготовиться к следующей битве лучше.

Невдалеке, чуть ли не у подножия холма, лихорадочно передвигали пулеметы, устанавливая их на новую позицию. Она не была подготовлена на том направлении, с которого приближалась вражеская конница. Кто же мог знать, что Готом сможет зайти к нам почти в тыл. Нет, слава о короле Трабона как о великом стратеге ничуть не преувеличена.

Среди пулеметчиков мелькала широченная спина барона Сейна, бросившегося им на помощь.

«Давай, Прошка, давай, — думал я, наблюдая за всем этим. — Три пулемета — это практически все, на что у нас есть хоть какая-то надежда».

Вражеская конница приближались. Вот до нее осталось две имперские лиги — четыре земных километра. Сейчас противник пустит лошадей в галоп, и, учитывая то, что вайхи вряд ли станут вырываться вперед, а тяжелым кирасирам быстрее двадцати километров не разогнаться, остается минут десять — пятнадцать до того, как все они сблизятся с нами вплотную. И здесь станет очень жарко.

«Нет бы мне, дураку, в ставке остаться, ведь предлагал герцог, даже настаивал. Да и сейчас еще не поздно. И повод отличный — за подкреплением».

Лицо растянула улыбка, наверное, не слишком уместная в тот момент.

Слитно грохнули все три наши пушки, установленные на опушке небольшой кленовой рощицы. Пушки отличные, скорострельность у них ничуть не меньше, чем у карабинов, и даже противооткатное устройство имеется. Но и беда все та же — низкое качество металла у стволов. Не вынесут они интенсивной стрельбы, именно потому их так мало. Отработанной технологии производства недостаточно, необходимы присадки в сталь, а где их взять, если они все еще неизвестны, и я в этом не помощник. Одна надежда на открытые мной при столичном университете факультеты металлургии и горного дела, но когда от них еще будет толк. В общем, пушек у меня всего три единицы, длительного боя из-за перегрева стволов они не выдержат, но в создавшейся ситуации мы их беречь не будем.

Орудия вновь дали залп, и в бинокль хорошо было видно, что снаряды легли в цель. Снаряды шрапнельные, и трубки установлены как раз на эту дистанцию. Когда враг подойдет вплотную — будем бить картечью.

Вайхи действительно не стали вырываться вперед, следуя по обеим сторонам от кирасир Готома. Вот все они перешли в галоп. Снова залп, и на этот раз снаряды тоже попали туда, где я и хотел бы увидеть поднятые ими столбы земли и пламени. Конница неслась уже на полном скаку, стремительно сокращая разделявшее нас расстояние.

Все, дистанция пулеметного огня. Я взглянул на пулеметы, на людей, застывших у них и ждавших только команды. Ну что же вы, черт бы вас всех побрал! Куда уж тянуть дальше?

Словно услышав мои мысли, Прошка махнул рукой. Смотри-ка, он сам себя в командиры пулеметной роты произвел. Хотя какая же это рота, пулеметы и в полном составе до нее не дотягивали.

Первым заработал гатлинг, установленный посередине. Спустя несколько мгновений к нему присоединился еще один, и уже потом, через небольшой промежуток времени, начал стрелять последний пулемет.

Пулеметчики плавно водили блоками стволов из стороны в сторону, конструкция позволяет передвижение градусов на тридцать. Помощники (уж не знаю, как их и обозвать) плавно крутили рукоятки, приводившие стволы в движение. Все это было отработано заранее, мы добивались того, чтобы стволы у всех пулеметов крутились с одинаковой скоростью. Это важно, потому что когда замолк пулемет, что начал вести огонь первым, остальные два продолжали стрелять. Магазин второго пулемета закончился чуть позже того момента, когда первый был уже перезаряжен. То же произошло и с третьим.

Справа грянул первый залп карабинов людей фер Дисса, и сразу же слева ударили егеря. Казалось бы, пятьсот человек — это так много. Но сейчас, когда егеря встали в пять шеренг, с высоты холма они казались пятью короткими несерьезными строчками. Снова залп справа, и чуть ли не сразу же вслед за ним пальнули егеря.

Браво, фер Энстуа! Надо же, какая выучка у его людей! Ведь они почти не уступают моим парням в скорострельности, несмотря на разницу в оружии.

Пространство перед нами затягивало дымом, черт бы его побрал, дымный порох. Если бы не легкий ветерок, тянувший от реки, так вообще бы уже ничего не было видно. А кирасиры со степняками все приближались, и казалось, ничто не сможет остановить их атаку.

По мере их приближения пулеметы заметно увеличили темп стрельбы. Ничего удивительного — система механическая: крути рукоять быстрее, и пулемет прибавит в скорострельности. Ее вообще можно довести до фантастических в этом мире тысячи выстрелов в минуту.

Но кассета, металлический короб, вмещает всего сотню патронов, и заменить опустевшую кассету на новую — это не секундное дело. Да и нет у нас огромного запаса патронов, половину уже точно успели сжечь.

Пушки били почти непрерывно, затем одна из них умолкла, и, судя по тому, что ее обслуга перешла к двум оставшимся орудиям, стрелять она уже точно больше не будет.

Замолчал один из пулеметов. Возле него лихорадочно засуетились люди, и через несколько томительных мгновений он снова начал стрелять. Залпами палили егеря фер Энстуа, стреляли кавалеристы Антонио, уже вразнобой, но огонь они вели плотный.

Когда до наших позиций оставалась всего пара сотен метров, враг дрогнул и начал придерживать лошадей, пытаясь их завернуть. Сзади напирали те, кто еще не видел чудовищ на высоких колесах, непрерывно извергающих несущий смерть огонь.

«Нельзя останавливаться, нельзя атаковать в сплоченном строю, — думал я, наблюдая за топтавшимся на месте врагом. — Ваше спасение заключается в том, чтобы рассеяться и проскочить оставшееся расстояние. Вас и сейчас достаточно для того, чтобы смять нас, если дело дойдет до сабель. У нас слишком мало пулеметов, чтобы охватить всю ширину фронта в том случае, если вы рассыплетесь».

И счастье было увидеть то, что они не услышали моих мыслей и не последовали им. А пулеметы продолжали бить. Бить в скучившихся всадников, в оставшихся без седоков лошадей и в людей, потерявших своих коней. И это было уже не отражение атаки, а избиение.

На взмыленном коне подскакал гонец, соскочил с него, подбежал ко мне, чтобы сообщить весть из ставки, взглянул на поле и застыл. Он стоял и смотрел, как бьют пулеметы в кучу обезумевших людей, у которых на всех была одна общая мысль: спастись, сохранить свою жизнь, и пропади оно пропадом все остальное.

«Да, брат, такой она скоро и будет, война, — думал я, глядя на гонца, ошеломленного представшим перед ним зрелищем. — Пройдет немного времени, и спрятаться от нее можно будет только в узких земляных щелях, где под ногами хлюпает жидкая грязь. Или в завшивленных и пропахших портянками блиндажах. Да и то ненадолго, совсем ненадолго».

Затем пулеметы смолкли, но еще некоторое время крутились, охлаждаясь, стволы.

Мы справились, справились благодаря тому, что должно было прийти в этот мир лет на триста позже. Но мы справились, и в бинокль было видно, что остатки вайхов повернули назад, на север, к родных степям. А оставшиеся в живых кирасиры уходили в сторону своих войск, на запад. Они уходили, даже не подобрав раненых, хотя мы давно уже не стреляли и не стали бы им мешать.

И все же бой для нас был еще не закончен. Я оглянулся в поисках человека, чтобы направить его к фер Дисса с приказом о преследовании кирасир. Все были там, внизу, так что пришлось отправить гонца герцога, который был до такой степени впечатлен увиденным зрелищем, что едва смог передать мне слова главнокомандующего о скорой подмоге. И только после этого я обратил внимание на тишину, стоявшую вокруг нас. И на грохот боя, доносившийся из долины.

Беглого взгляда в долину было достаточно, чтобы понять — солдаты Готома не смогли прорвать оборону имперских войск, и даже до пулеметов дело еще не дошло. Внизу по-прежнему шел бой, бой яростный, с треском ружейных залпов и грохотом орудий. Очень хотелось надеяться на то, что благодаря нашим действиям и сложилась подобная ситуация, когда шансы на победу стали равны у обеих армий.

А у меня сейчас создался самый подходящий момент для того, чтобы попытаться исполнить свой план, касающийся ставки короля Готома. Все пять стрелков из Доренса уже сидели в седлах, когда ко мне подвели Ворона. Нам много не требуется, добраться по следам убегающих кирасир вон до той возвышенности. С ее высоты дистанция позволит стрелкам дотянуться до ставки Готома. И если даже самого его убить не удастся, то число его генералов наверняка удастся сократить. Главное, не зарываться, добраться до холма, отстреляться, и сразу же назад.

Я снова припал к биноклю, чтобы еще раз убедиться в том, что в долине все нормально. «Держатся имперские полки, держатся», — скользнул я по полю сражения вооруженным биноклем взглядом. По центру, в месте основного удара сил Готома, оборона прогнулась, но герцог не вводил даже часть из резервных войск. Так что наша получасовая отлучка не должна навредить, а при определенной удаче вообще сможет повлиять на общий исход боя.

Позицию останутся удерживать егеря фер Энстуа, среди них потерь нет, у нас их вообще не оказалось, всегда бы так.

Останутся пулеметы, у которых еще треть неизрасходованного боезапаса, да и две пушки из трех по-прежнему могут стрелять. Скоро должно подойти подкрепление, обещанное герцогом. И хотя он наверняка уже знает о том, что мы успешно отразили атаку, направленную во фланг, вряд ли Ониойский станет отменять приказ. Ведь он может посчитать, что атака вкоре повторится. Но все объяснения герцогу потом, сейчас нельзя терять ни минуты. Если мне удастся сделать то, что задумано…

Путь до выбранной мной возвышенности нам успели расчистить кавалеристы фер Дисса. Доренские стрелки соскочили с лошадей, сразу же припав к земле. Дистанция до холма, на котором располагалась ставка Готома, даже для их винтовок являлась предельной, но подойти ближе нам никто не даст. У нас и так на все про все буквально несколько минут, в нашу сторону, набирая ход, уже мчались всадники из резерва, — если судить по обмундированию, это был один из полков конной гвардии Готома.

Щелкали выстрелы винтовок диверов, и стоявший рядом со мной фер Дисса только качал головой: он знал, куда направлены выстрелы, и расстояние его впечатлило. В ставке Готома метались люди, спеша покинуть ставшее вдруг смертельно опасным место. Некоторым из них уже было не до суеты этого мира. Возможно, среди них был и сам Готом, но разве сейчас разберешь, кто из них кто.

А гвардия короля приближалась все ближе. Я взглянул на Антонио, и тот тоже ответил мне взглядом: только прикажи. Ведь не один я мечтал о том, чтобы его бригада встретилась с хваленой конницей Готома в открытом бою. Сейчас и соотношение сил равное, и местность такая, что как нельзя лучше подходит для конного боя.

До войск противника, расположенных на левом фланге, достаточно далеко, чтобы они могли вмешаться. И если не увязнуть до того как к гвардии Готома подойдет подкрепление, то вполне можно и испытать наконец в работе бригаду против такого достойного противника.

Фер Дисса продолжал выжидательно смотреть на меня. Тянуть дальше некуда, необходимо отдать приказ к отходу или дать ему время перестроить своих людей перед атакой и успеть набрать встречный ход.

И я кивнул: вперед, орлы, за матушку-императрицу, и покажите супостату, что и как. Сам я с вами не пойду, и слово давал, и необходимости не вижу. В орлов столько денег вложено. Не хватало еще мне самому шпагой махать. Как-нибудь без меня обойдетесь.

Фер Дисса мгновенно преобразился. Если еще несколькими секундами раньше он выглядел чуть ли не равнодушным к тому, что происходило вокруг него, то сейчас он представлял собой олицетворение удали. Я даже на миг засомневался, тот ли человек стоит во главе бригады? Удаль удалью, но сражение обычно выигрывает холодный расчет. Но, глядя на то, как загораются вокруг графа его люди, тут же откинул эту мысль в сторону.

Две лавины сошлись на середине ржаного поля, золотившегося под полуденным солнцем налившимися колосьями. Местная рожь низкорослая, меньше метра в высоту, и она почти не замедляла бег лошадей. Лавины сошлись, чтобы разбиться на множество поединков. Ржание лошадей, звон сабель, звуки выстрелов, крики раненых… Поначалу было совсем не понятно, кто же берет верх.

Гвардия Готома состоит из отборных рубак, прошедших победоносно не одну войну. Но и мои парни должны их стоить. Следующая мысль, пришедшая в голову, оказалась совсем идиотской: «Обмундирование моих людей смотрится куда лучше даже издалека».

Я даже сплюнул с досады: там люди гибнут, а я о тряпках.

Понемногу воины фер Дисса начали повсюду теснить кавалерию Готома, и, вероятно, только чувство гордости не позволило врагу обратиться в бегство. Ведь кавалеристы наверняка воспитаны на том, что «гвардия погибает, но не сдается».

Позабыв обо всем на свете, я наблюдал за раскинувшимся передо мной сражением, испытывая чувство гордости — ведь, по сути, это мои питомцы. И именно они теснят по всему фронту несгибаемых гвардейцев Готома. Посреди сабельного звона звучали револьверные выстрелы. Хотя и мало их, револьверов, на всю тысячу — сотни полторы, и только у командиров, но если применять их с умом…

Дальше, за полем, было видно, что остатки тяжелых кирасир, попавших не так давно под огонь пулеметов, остановлены, и среди них начали наводить порядок. Ха, я думал, что они после встречи с гатлингами до самой столицы Трабона будут драпать, пока не опомнятся.

— Ваша милость, — прервал мои мысли голос Проухва.

Прошка, что с тобой? Я давно уже не то что не милость, но и не светлость, и даже не сиятельство?! Но после того как я взглянул в ту же сторону, куда и был устремлен его взор…

Да уж, тут обо всех регалиях позабудешь. Из лощины, прикрытой рощицей кипарисов, ряд за рядом выныривали всадники.

«Легкая кавалерия, — определил я. — Их слишком много. Сейчас они развернутся в боевой порядок и ударят во фланг. Надо выводить людей».

Первым долгом следовало отправить к своим доренских стрелков. У них такое оружие, что, если враг его захватит, проблем не избежать. Не так уж и сложно с ним разобраться, а потом жди выстрела с той же дистанции, с которой они недавно и палили. И этим можно создать себе столько проблем… Дьявол, ну понятно же было, что обстрелом ставки Готома мы разворошим такой улей… Нет, захотелось еще и его гвардию потрепать.

Пронзительно пропела труба, призывая кавалеристов фер Дисса к срочному отступлению.

— Давайте, парни, давайте, — молил я. — Бросайте их и уходите, просто уходите. Вы доказали уже и чужим, и своим, что вы лучше, но сейчас самое время отступить. И чего это враг так взъярился? Неужели все-таки удалось достать Готома?

Я оглядел людей, окружавших меня. Их полусотня, и это моя личная гвардия, мой личный конвой и так далее. Все они — лучшие рубаки, все вооружены лучшим оружием, и у каждого из них есть револьвер. Но как же их мало, чтобы остановить атаку вражеской кавалерии. И остается только уйти с холма, чтобы встретиться с фер Дисса на пути его отхода.

Люди фер Дисса отступали организованно, ведь это тоже часть воинской выучки — по сигналу выйти из атаки, причем выйти правильно.

Да уж, долго себе не смогу простить, что не выдержал, отдал приказ атаковать кавалерию Готома. Сама гвардия преследовать нас не стала, но, скорее всего, это временно, сейчас они придут в себя и обязательно подключатся к преследованию, иначе им будет трудно сохранить лицо.

Но и без конницы врагов вполне хватит для того, чтобы они смогли навязать нам затяжной бой до подхода подкрепления. И частью людей придется пожертвовать, чтобы прикрыть отход. Словно подтверждая мои мысли, от основной массы отступающих отделился отряд и понесся наперерез атакующей вражеской кавалерии.

«Первый эскадрон второго полка, — сообразил я. — Только у него все лошади одной, буланой масти».

Поначалу мы хотели сделать так, чтобы полки бригады отличались мастью лошадей, но затем плюнули на это дело. На парадах-то красиво будет смотреться, но их готовили не для торжественных мероприятий. Парни пошли на верную смерть, и им нельзя помочь, такая жертва неизбежна, чтобы сохранить жизнь остальных. И дай бог, чтобы их жертва оказалась не напрасной.

Я придерживал бег Ворона, чтобы не вырываться вперед. Предоставь ему свободу — и окажешься в гордом одиночестве впереди отступающей бригады.

Вот наконец и речушка Варент. Когда мы преследовали спасающихся бегством кирасир, то едва замочили бабки лошадиных ног. Останется подняться на пригорок — и все, свои. В этом месте река, текущая от недалеких Энейских гор, делает плавный поворот. Откуда-то оттуда, со стороны гор, они и появились, кирасиры вместе с вайхами. Надо же, почему-то считалось, что ближайший перевал — в двух неделях пути отсюда. Потому и не уделялось этому направлению большого внимания. Ан нет, оказывается, существует и еще проход.

Главное сейчас — оторваться, чтобы не привести за собой преследующую нас конницу Трабона. Иначе в мешанине своих и чужих будет трудно помочь нам даже пулеметами.

А эти-то откуда взялись? Наперерез нам снова шла конница, и мы никак не успевали ее опередить. Это не ловушка, вряд ли они могли предполагать, что все произойдет именно так. Но какая теперь разница, как это случилось? Они что там, сражение остановили, чтобы всем скопом броситься к нам наперерез, отрезая от своих?

Ирония судьбы: отступая чуть ли не впереди всех, я оказался в числе первых, кто попал под атаку конницы Трабона. Так, в правую руку шпагу, в левую револьвер, ведь, чтобы управлять Вороном, мне хватит и ног. Выстрел, удар шпагой, выстрел, опять выстрел, теперь удар, вернее, укол и снова выстрел, и еще, и еще. Все, барабан пуст, и я сунул револьвер в кобуру, чтобы выхватить еще один.

Прошку, бившегося чуть в стороне, сильно пошатнуло в седле, и он припал к конской гриве. Черт, видимо, ему серьезно досталось, при его здоровье от пары сабельных ударов он только чихать бы начал. Я направил туда Ворона, свалив двумя выстрелами приблизившихся к Прошке кавалеристов Трабона и давая Сейну возможность выпрямиться в седле и оценить ситуацию вокруг.

Сколько же их! И откуда только они взялись? Все, влипли, к своим нам не пробиться. Но помощь близка, к нам спешат и егеря фер Энстуа, и вторая половина бригады фер Дисса, отданная герцогу и возвращенная им. Нам бы только немного продержаться.

Правая рука как будто чужая, и, если бы не гарда, я давно бы уже выронил шпагу. Еще один выстрел в близкое лицо, украшенное усами, и все, второй револьвер тоже пуст, а вокруг только всадники Трабона.

Но почему я до сих пор жив? Да они наверняка знают, кто я, иначе давно бы уже достали пикой. Они этого не делают, вероятно пытаясь захватить меня в плен.

Черта с два вам всем, живым не дамся. И я впервые за все то время, что у меня был Ворон, изо всех сил вонзил шпоры в его бока. Ворон — могучий конь, и он сможет вынести меня из окружения. Когда я уже было поверил, что мне это удалось, что я уже вырвался, небо внезапно поменялось местами с землей.

— Присаживайтесь, господин де Койн, присаживайтесь. Должен заметить, что выглядите вы далеко не самым лучшим образом.

Голос короля Готома звучал так, как ему в общем-то и положено было звучать: без всякой иронии, с сочувствием и должной долей радушия.

Я послушно сел в предложенное мне кресло. Голова буквально раскалывалась на части, и было отчего. Я не помнил, каким образом низвергся с коня, то ли в результате скачка Ворона, что сомнительно, то ли от удара по голове, что более вероятно, но в любом случае голове досталось здорово. К затылку страшно было даже прикоснуться. Еще меня мутило, и я с трудом мог сосредоточить взгляд на каком-либо предмете. А ведь после удара прошла уже целая ночь.

На своем портрете, висящем в одной из зал императорского дворца в Дрондере, король Готом смотрелся значительно более представительным. И ростом выше, и фигурой стройнее, и нос там выглядел каким-то хищным, орлиным, в отличие от того рубильника, которым Готома на самом деле наградила природа. Единственное, что художнику удалось изобразить правдиво, так это взгляд. Взгляд человека, привыкшего принимать тяжелые решения в судьбоносные моменты. Ну а каким он еще должен быть у человека, четырнадцать лет назад вступившего на трон захудалого нищего королевства и вознесшего его до нынешних высот? Словом, не впечатлял Готом ничем, кроме своего взгляда.

Мы находились в королевском шатре.

«Аскет, определенно король Трабона — воинствующий аскет», — думал я, оглядывая внутреннее убранство шатра. Ничего лишнего: походная складная кровать под серым шерстяным одеялом, так и хотелось назвать его солдатским, полуприкрытая ширмой. Стол, за которым мы расположились в походных креслах, заставлен не самой дорогой посудой. Еще один стол, но значительно больший в размерах, где на столешнице лежит огромная карта с воткнутыми в нее цветными флажками. Вот, пожалуй, и все.

Хотя нет, еще сундук, с виду кажущийся неподъемным, и ковер. Огромный ворсистый ковер, брошенный прямо на землю, выглядел дорогой, но безнадежно испорченной вещью. При всем этом шатер гигантский, стоявший посередине столб, поддерживающий купол, в высоту не менее семи-восьми метров. При таких внутренних размерах те немногие вещи, находившиеся в шатре, выглядели сиротливо, если не убого.

Я вертел головой по сторонам, совершенно не стараясь скрыть от Готома этого факта. Плевать на манеры и правила приличия, я — военнопленный, и разговор, несмотря на внешнее радушие трабонского короля, по всей видимости, предстоит нам очень и очень тяжелый. Нет, я не рассматривал его шатер в поисках подходящего предмета для того, чтобы захватить Готома, сделав его заложником, после чего начать диктовать свои условия. Тем более в шатре мы находились не одни, я не в самой лучшей своей форме, да и голова продолжала раскалываться на части.

— Как поживает моя венценосная сестра, ее величество Янианна, господин де Койн? Вы ведь не так давно прибыли из Дрондера. Всегда мечтал там побывать. Поговаривают, что столица Трабона Маронг в сравнении с Дрондером выглядит большой деревней.

Голос Готома звучал по-прежнему светски. На общеимперском он говорил чисто, как выходец из юго-западной части Империи, откуда я и сам когда-то прибыл в Дрондер. Да и не слишком-то они и различаются, языки Трабона и Империи, скорее это даже диалекты, чем языки.

Надо же, Готом знает, что я очень не люблю, когда меня называют «вашим величеством». Хотя чего удивительного, наверняка он знает значительно больше, чем мне того хотелось бы. Ну какое из меня «ваше величество», так, муж императрицы, как бы не было стыдно признавать этот факт. Еще перед нашей свадьбой мне ясно дали понять, что занять трон в случае смерти императрицы мне не удастся. Дети — да, дети его унаследуют. Разговор шел в очень тактичных выражениях, но сам факт был подан как непреложный и обсуждению не подлежащий.

Сейчас я сидел и думал: «Ну почему все вы не можете понять — мне совершенно не нужен ваш четырежды проклятый трон, абсолютно не нужен. Мне нужна эта женщина, женщина, при одной мысли о которой я начинаю чувствовать себя так, что это невозможно описать никакими словами. Нет еще таких слов, никто их не придумал, ни в моем мире, ни в этом. И все, что я хочу, так это видеть ее рядом с собой, прикасаться к ней и вдыхать аромат ее тела. Аромат тела моей женщины».

Однажды, уже после свадьбы, был у нас с Янианной этот разговор о престолонаследии. Не помню, с чего он начался, но вскоре речь зашла и об этом. Яна рассказала, что знатные роды, ее поддерживающие, тоже выдвинули это условие. Тогда я в шутку заявил ей, что жена мне досталась бесприданница.

Вероятно, улыбка, появившаяся на моем лице при этих воспоминаниях, никак не вязалась с моим теперешним положением, потому что выражение лица Готома резко изменилось. Теперь его взгляд напоминал взгляд ядовитой змеи, приготовившейся к броску. Не знаю, почему я подумал именно так, ведь никогда раньше никакие гадюки с кобрами на меня не бросались.

Готом встал, взял лежавший перед ним на столе револьвер и несколько раз нажал на спуск. Револьвер был моим собственным, еще бы я его не узнал. Вон, на рукояти мой герб, вставшая на дыбы черная лошадка — слишком уж много внимания уделяют в эти времена всяким подобным мелочам. Конечно, выстрелов не прозвучало, оставайся в револьвере патроны, вряд ли бы я сейчас разговаривал с ним, думаю, мне все же удалось бы вырваться. А запас патронов находится в седельной сумке Ворона. Его они поймать не сумели, не дался Ворон, я сам слышал разговор, когда меня вели в королевский шатер.

Ан нет, там же, на столе, затерявшись в тени серебряной вазы с фруктами, стояли на донышке несколько патронов. Очевидно, трофейные, не у одного меня был револьвер, а калибр у них у всех идентичен.

«Предложить Готому сыграть в рулетку? — мелькнула в голове мысль. — А что, кто проиграл — тот и проиграл, все по-честному. Да только вряд ли он согласится».

Король Трабона меж тем щелкнул еще пару раз револьвером, после чего довольно небрежно швырнул его на стол. Я даже поморщился: «Ведь ты солдат, Готом, нельзя же так с оружием обращаться, даже королям нельзя».

— Вчера в ставке погибло несколько человек. — Король оперся руками на стол, пристально глядя мне в глаза. И сейчас его взгляд уже не выглядел змеиным, потому что где-то в глубине глаз пряталась боль. — И среди них был Гий Лассер.

Он выпрямился, отошел от стола на пару шагов, повернувшись ко мне спиной и сцепив за спиной руки.

— Он был лучшим среди моих генералов. Но дело даже не в этом. Лассер прошел со мной все кампании, все. Мы вместе с ним начинали еще тогда, когда армия Трабона набиралась из всякого сброда. Когда будущим солдатам предлагали выбор — виселица за совершенные ими преступления или армия. Когда офицеры опасались поворачиваться к солдатам спиной из-за боязни получить нож. Когда, после того как армия проходила по территории своей страны, позади нее оставались разграбленные деревни, кое-где даже сожженные дотла. Мы вместе прошли с ним через все это и добились того, что моя армия стала лучшей из всех, что когда-либо существовали. А вчера он погиб.

«Ну чего уж проще, — подумал я. — Отошел бы в сторонку, поднял руку вверх — и все, кроме тебя, остались живы. Или оделся бы так, чтобы тебя можно было сразу обнаружить среди твоей свиты. Ведь тебя никто не звал сюда, Готом».

Вслух же я сказал:

— Достойная смерть для боевого генерала: пасть на поле брани.

Готом обернулся так стремительно, что я вздрогнул от неожиданности, уловив за своей спиной движение тех, кто находился сзади, чтобы приглядывать за мной.

Какое-то время мне казалось, что он кинется на меня. Глаза у короля сейчас горели чуть ли не безумием. Я даже постарался незаметно поставить одну ногу так, чтобы сделать ее опорной. Никому не позволительно таскать меня за волосы или хлестать по лицу, даже трабонскому королю.

Но нет, Готом сумел совладать с собой.

— Уведите его, — коротко бросил он.

И уже тогда, когда я выходил из шатра, добавил:

— Не забудьте вернуть его величеству шпагу.

Возможно, мне всего лишь показалось, что голос Готома прозвучал с издевкой…

Карета оказалась просторной, и внутри помимо меня поместились еще трое моих стражей. Один из них, в форме офицера трабонской армии, присутствовал в ней почти неотлучно. Видимо, на нем лежала ответственность за доставку такого важного пленника, как я, в Маронг, столицу Трабона. Двое других менялись довольно часто, и всегда это были парни, своими габаритами вряд ли сильно уступающие Прошке. Никакой решетки между нами не было, да и с виду карета выглядела вполне обычно, а толщину стен определить снаружи невозможно. Еще нас сопровождали человек двести конвоя, которых при желании можно принять за эскорт.

Мы находились на территории Трабона, и этот факт я сначала почувствовал седалищем: покрытие тракта значительно уступало тому, что было в Империи, так что не спасали даже толстые кожаные подушки каретных сидений.

Уже не впервые за свою жизнь я называл себя идиотом и одаривал другими неласковыми эпитетами, на этот раз — как нельзя более заслуженно. Ну что меня заставило возглавить ту злосчастную атаку? Очевидно же, что парни отлично справились бы сами. Ведь охотились специально на меня. Как определили, что это именно я, весь из себя впереди на лихом коне? Да по коню и определили. В местечке Варентер собралось с обеих сторон больше двухсот тысяч человек, и по крайней мере треть из них — конники. И что, много ты видел аргхалов? Не знаю, есть ли они в армии Готома, но у своих я их точно не видел. Разве что у герцога Ониойского есть, только трудно представить себе, чтобы именно он возглавил вылазку на черном как смоль скакуне.

И что теперь? Теперь на руках у Готома такая карта, которая равна как минимум сразу двум козырным тузам. Дело даже не в том, что трабонский король сможет диктовать свои условия, все это верно до какой-то степени. Дело в другом. Готому отлично известна та роль, которую я играю в появлении у имперской армии нового оружия.

Как я поступил бы сам, будучи на его месте? Выпотрошил бы до самого донышка, выведывая все, что можно и что нельзя. Ведь многое зависит и от того, какие именно вопросы при этом задавать. Зачастую бывает так, что человек знает многое, но ему в голову не приходит связать все известные факты воедино. А при правильной тактике допроса он скажет значительно больше, чем сам бы мог подумать. Умеют ли такое в Трабоне? Почему бы и нет, наверняка умеют. Сотню раз уже убеждался в том, что напрасно я когда-то считал людей, живших за несколько столетий до меня, грубыми и невежественными дикарями. Все оказалось далеко не так. Не меняются люди, меняются только вещи, их окружающие, да знания, зачастую весьма бесполезные.

Ну, выпотрошат меня, а дальше что? Да ничего, по крайней мере, для меня лично. Никто не станет меня возвращать в обмен на какие-либо уступки, я бы и сам не стал, окажись в моих руках подобная личность. Чего бояться Готому?

А нечего ему бояться, абсолютно нечего. И сам он силен, и союзник у него могущественный. Так что проживешь ты, Артуа, какое-то время в тайной обители, где твои тюремщики могут лишь догадываться, кто ты есть на самом деле. Выложишь все, что знаешь, возможно, послужишь объектом торговли, да и сгинешь навеки в могилке без надгробного камня.

Попытаться сбежать? Ну по крайней мере, в карете этого точно не удастся. Даже если у меня получится справиться с этими тремя охранниками, в чем крайне сомневаюсь. И пусть мне действительно вернули шпагу, в тесноте кареты ею здорово не помашешь. Конвоиры просто задавят меня своими телами, с их-то комплекцией. И самое главное — задвижка на единственных дверях кареты имеется и с наружной стороны.

Моя попытка разговорить старшего конвоира ни к чему не привела. Услышав пару моих невинных вопросов, он сделал вид, что в карете, кроме него и двух его помощников, никого нет. А жаль. Ведь я не подкупать его собрался, наобещав райскую жизнь и тонну золота, нет. Трудно склонить другого человека к тому, на что сам бы никогда не пошел, неубедительно будет получаться. Просто я желал скоротать время в дороге за разговором, ничего для обоих не значащим. Приходилось сидеть и молчать, в который раз прокручивая в голове события последних дней.

На очередной ночлег мы расположились в замке какого-то трабонского барона, расположенном рядом с трактом, который вел в Маронг, столицу королевства. Охраняли меня тщательно, стараясь пресечь даже саму мысль о попытке бегства. И мне становилось все грустнее, потому что до того, что неизбежно должно было произойти и на что я уже практически настроился, оставалось все меньше времени.

И вновь череда одинаковых часов в пыльной душной карете, постоянно трясущейся на ухабах. Местное ярило склонялось к закату, и я уже предвкушал маленькую радость в виде отдыха после казавшегося бесконечным дня, когда мы внезапно остановились.

Все трое моих конвоиров заметно насторожились. Как же, за четыре дня пути была только одна незапланированная остановка, из-за затора на мосту через реку, чье название так и осталось мне неведомым.

Что происходило снаружи, оставалось непонятным: толстые стекла обоих окон, имеющихся в карете, были запорошены слоем пыли, а звуки, доносившиеся сквозь не менее толстые борта, абсолютно никакой информации не давали. Да и не прильнешь к стеклу, любое подобное мое действие старательно пресекалось.

Но как будто ничего экстраординарного, чьи-то гневные крики, отчитывающие невидимого человека, и его слабые оправдания, которые вообще было трудно разобрать. Я даже не стал тешить себя никакой надеждой, слишком уж невероятным казалось чье-то вмешательство со стороны. Наконец карета снова тронулась, с лиц стражников исчезло выражение легкой тревоги, и я снова ушел в свои невеселые думы.

Почему-то вспомнилось, что Янианну называют Солнышком. Отчасти я и сам этому поспособствовал, несколько раз назвав ее солнышком при свидетелях. Готома же все величают Великий. Какой же он великий? С виду заурядный человечишка с непомерными амбициями. Если и есть у него величие, так все оно заключается в размере его носа.

О себе я слышал, что за глаза меня называют Диким, и очень надеюсь, что не за отсутствие манер. Просто однажды я действительно потерял голову от ярости, но ведь было от чего. Тогда я…

Вдребезги разлетелось стекло, и на пол кареты упал темный предмет с торчащим из него искрящимся хвостиком. Бахнуло так, что меня попросту отбросило на спинку сиденья. Даже сквозь плотно сжатые веки сверкнуло столь сильно, что перед глазами поплыли огненные круги.

Следующие несколько минут я помню очень плохо. Кто-то меня подхватил и куда-то понес, затем я почувствовал под собой седло и судорожно вцепился в его луку. Потом была бешеная скачка, во время которой я несколько раз схлопотал по многострадальной голове ветвями деревьев. По-прежнему перед глазами плыли ослепительные круги, так что разглядеть что-либо при всем желании было невозможно. А вот слух вернулся раньше, вероятно, для того, чтобы мне удалось услышать далеко за спиной несколько взрывов.

— Не откажите в любезности, господин де Койн.

Голос Дарима фер Разиа, родного брата главнокомандующего сухопутными войсками Империи герцога Ониойского, звучал так, как будто он попросил передать солонку во время званого обеда.

— Сочту за честь, господин адмирал, — так же церемонно откликнулся я, подойдя к гатлингу, установленному на мостике в том месте, где обычно находится фальконет. Затем я начал крутить рукоятку, приводя в движение блок из пяти стволов. Адмирал, нажав на гашетку, плавно повел пулеметом из стороны в сторону. Расстреляв кассету, он сноровисто, как заправский второй номер, сменил ее на полную. Я, убедившись в том, что стрельбы в ближайшее время больше не будет, в очередной раз огляделся по сторонам.

Флагман имперского флота — восьмидесятичетырехпушечный трехдечный линкор «Император Конрад I», на мостике которого мы и находились, прочно сел на мель. Корабль стоял почти на ровном киле, так что, будь на нем такой прибор, как кренометр, вряд ли бы он показывал больше пяти градусов.

По левому борту линкора, на расстоянии в несколько лиг, лежал остров, густо поросший растительностью, из которой указующим в небо перстом торчала одинокая скала. Шлюпки, курсирующие между островом и «Императором», уже перевезли экипаж на берег. У левого борта корабля на невысокой волне лениво колыхался одинокий вельбот, то, на чем мы покинем линкор еще до темноты. Мы — это адмирал фер Разиа, командующий Первым имперским флотом, барон Огюст фер Торуа, капитан «Конрада I», я, да те несколько матросов, что оказались гребцами на вельботе.

К подрыву корабля все было готово, оставалось лишь подпалить фитили. А уничтожить линкор придется, иначе он достанется врагу. По правому борту, вне досягаемости орудий, стояли на якоре три вражеских фрегата. Они остались, когда основная часть эскадры устремилась в погоню за ушедшими имперскими кораблями. Два из них принадлежали Абдальяру, на третьем трепыхался трабонский флаг.

И если сейчас, при свете дня, нам удавалось благополучно отбить попытавшийся взять нас на абордаж шлюпочный десант противника, в основном за счет гатлингов, то в ночной мгле сделать это не получится. А враг непременно попытается захватить линкор. Как же, лишить Империю корабля, являющегося гордостью флота и так удачно оказавшегося на мели. Будь между нами и врагом достаточно глубины, противник непременно попытался бы предпринять попытку захвата еще днем. Но в сложившихся обстоятельствах подойти ближе, рискуя повторить судьбу «Императора», они не решались. Две попытки захватить линкор с помощью десанта на шлюпках мы отбили, и недавняя пальба адмирала была лишь предупреждением о том, что мы готовы и к третьей.

Все произошло накануне вечером, когда имперская эскадра из пяти вымпелов, возглавляемая «Императором Конрадом I», столкнулась с явно превосходящей нас эскадрой противника. При подобном соотношении сил вступать в бой было глупо, и адмирал принял разумное решение следовать в Гроугент. Тогда-то все и случилось. Линкор уже почти лег на обратный курс, когда у всех нас, находившихся на мостике, палуба стремительно ушла из-под ног. Не удержался никто.

Потом были судорожные попытки снять корабль с мели с помощью заведенного на шлюпках далеко вперед якоря и самих шлюпок, взявших нас на буксир. Были приближающиеся мачты вражеской эскадры и наконец приказ адмирала остальным кораблям уходить в Гроугент. К своей чести, адмирал не стал переходить на другой борт, решив разделить судьбу «Императора Конрада». Не стал покидать борт «Императора» и я, после решения адмирала подобные действия выглядели бы трусостью.

Откуда взялась мель там, где раньше корабли проходили не одну сотню раз, оставалось для всех загадкой. Могу только предположить, что часть морского дна поднялась в результате тектонических сдвигов. Недаром же не так давно в этих местах прошла гигантская волна, настоящее цунами, принесшее прибрежным городам юго-восточного побережья Империи немало разрушений…

На борт «Императора» я попал через месяц после чудесного освобождения из плена. Тогда нам понадобилось несколько дней пути, чтобы выйти к своим, еще пару дней я провел в ставке герцога Ониойского и почти две недели добирался в Дрондер.

Ставка главнокомандующего имперскими войсками к моему прибытию находилась уже в Сверендере, вернее, в восточной части города, разделенного пополам рекой Сверен. После состоявшегося сражения в Варентере, когда потери с обеих сторон оказались внушительными, но никто так и не смог добиться победы, герцогом было принято решение отступить. Нет, на это повлияло не мое внезапное пленение, причина была другой: высадившийся в захваченный Готомом город-порт Торпент десант с кораблей Абдальяра и подошедшие подкрепления трабонских войск. И герцог Ониойский принял решение отступить за реку Сверен, полностью уступив врагу провинцию Тосвер.

Война еще не была проиграна, имперская армия оставалась вполне боеспособной. Но вряд ли Готом что-либо предпримет в ближайшее время, по сути, он уже добился того, для чего и затевал войну. Герцог же ясно дал понять, что в ближайшие пару месяцев никаких активных действий им не планируется, поскольку это время уйдет на мобилизацию и формирование новых полков. Потолкавшись в ставке герцога пару дней и решив, что пользы от моего пребывания в Сверендере практически никакой, я с легкой совестью отправился туда, где именно и будут развиваться основные события, в Гроугент, по пути решив наведаться в Дрондер. Работающие в тылу врага люди из Доренса свою задачу прекрасно знали, в моем руководстве не было никакой необходимости, так что я, откланявшись, отбыл.

Моя кавалерийская бригада потеряла в той самой злополучной вылазке почти треть состава. Но парни с удовольствием вспоминали, как они задали жару не кому-нибудь, а самой гвардии короля Готома и, если бы не приказ выйти из боя, разгромили бы ее в пух и прах. Бригаду я захватил с собой, полторы тысячи преданных и великолепно обученных бойцов могли пригодиться в столице. Сила небольшая, но сплоченная, и при необходимости будет на кого опереться.

Битва герцогом проиграна не была, но сам факт отступления войск при желании мог трактоваться и таким образом. И хотя популярность императрицы Янианны в народе нисколько не упала после сдачи в войне провинции Тосвер, но… Лучше, если мои «гусары» будут в Дрондере, Анри Коллайну они совсем не помешают. Сам же я оставаться в столице надолго не намеревался.

Сожалел я лишь о том, что не получилось побывать в Дертогене, так хотелось посмотреть на Арниона хотя бы издалека. Конечно, было бы лучше вывезти всех их оттуда, ведь если король Готом узнает подробности и захватит Арниона, у него появится большой простор для шантажа. Но, по донесениям, в Дертогене все было спокойно, Готом оставил там лишь небольшой гарнизон.

Доверить эту проблему кому-нибудь еще не представлялось возможным, не хотелось утечки, и поэтому я оставил пока все как есть. Утешив себя такими рассуждениями, я и отправился в столицу.

Встреча с Янианной оказалась достаточно тяжелой. Конечно же она знала, что со мной произошло, и отлично понимала, чем все могло закончиться. Мы даже поругались, и хорошо было лишь то, что день всегда заканчивается ночью.

Словом, примирение состоялось, и мы отлично провели следующий день почти наедине. А еще через день я украл Янианну из дворца. Ранним утром, полусонную, я чуть ли не на руках донес ее до открытой кареты. Помог в нее забраться и уселся рядом. Зацокали по камням мостовой копыта, и мы поехали.

Вряд ли кому-нибудь из изредка попадавшихся нам навстречу людей приходило в голову, что эта очаровательная дама в шляпке с темной вуалью есть не кто иная, как их императрица. А где же свита, где кавалькада из карет в сопровождении конной гвардии?

Ехали мы долго, чуть ли не пару часов, и Яна даже успела вздремнуть на моем плече. Ну вот наконец и прибыли.

Я усадил ее на раскладной стульчик и занялся делами. Вскоре лошади были распряжены, багаж выгружен, весело запылал костер с взгроможденным на него кофейником, рядом, в тени раскидистого дерева взметнулся купол небольшого шатра. Потом на изумрудную мураву упало покрывало, имевшее на себе все, что необходимо для вкусного завтрака на лоне природы. Приятно все же похвастать перед своей любимой не новым крупным бриллиантом в перстне, не витиеватым оборотом речи в застольном спиче во время торжественного приема, а вот так, чтобы все спорилось в твоих руках. Чтобы играли мускулы под тонкой тканью рубахи, чтобы она почувствовала себя за тобой, как за той самой стеной, здесь, в этом нетронутом уголке природы.

«Все будет хорошо, милая, все будет хорошо, — думал я, с нежностью глядя на нее. — Мы обязательно победим, обязательно, даже если на нас ополчится весь остальной мир. А пока просто отдохни от своих забот и посмотри, как все замечательно красиво вокруг».

Поначалу Яна посматривала по сторонам с тревогой. Понятно, все для нее так непривычно, и даже окрестности столицы кажутся чуть ли не дикими первозданными чащобами. И нет вокруг множества людей, старающихся уловить каждое слово, каждое желание и даже тень от него. Успокойся, милая, нет здесь диких хищников, здесь вообще никого нет. Ну почти.

Потому что я сказал своим диверам, призванным охранять наш покой, что, если увижу хоть одного, все они отправятся служить в самый презренный из департаментов — Департамент налогов и сборов, и не видать им никогда дворянства даже издалека. Заявил это вроде как в шутку, но они парни толковые, поняли меня правильно.

Ну что ж, любимая, позавтракали и пойдем, покажу я тебе то, ради чего мы, собственно, сюда и прибыли. Согласись, красиво!

С заросшего молодыми дубками холма с пологими склонами, на вершине которого мы находились, вид действительно открывался впечатляющий.

Речная долина с небольшим водопадом, пестрящее цветами поле, которое начиналось сразу у подножия холма, могучая дубрава на противоположном берегу реки. И далеким фоном синие призраки гор на самом горизонте. Вид был настолько красив, что даже дух захватывало. Обнаружив это местечко совсем недалеко от столицы, я был поражен увиденным зрелищем, и теперь на эту местность у меня имелись далеко идущие планы.

Пока Янианна любовалась раскинувшимся перед ее взором видом, я быстренько сходил за всеми необходимыми для моего замысла предметами. Вот тебе, солнышко, складной мольберт, кисти, краски и несколько загрунтованных холстов, уже натянутых на подрамники. А то знаю я вас, малюете себе, малюете, и вдруг на тебе, зачеркнете почти готовый набросок. Еще фартучек, чтобы платье красками не испачкать, и шляпку с большими полями от солнца. Я же просто невдалеке на травке поваляюсь. Хорошо-то как, даже думать не хочется о том, что кругом одни проблемы. Жаль только, детей с собой взять не получилось, ну да ничего, как-нибудь в другой раз.

В Дрондер мы возвращались уже вечером. Яна сидела рядом, вся перепачканная красками, уставшая, но такая счастливая. И я, глядя на нее, не переставал улыбаться.

На следующий день я встретился с Коллайном, прибывшим ко мне с докладом о текущих делах. Мы провели с ним большую часть дня, обсуждая создавшуюся ситуацию. Было ему и чем похвастать. В том, что в Империи разоблачена агентурная сеть Трабона, верхушка которой уходила в генеральный штаб, была и его заслуга.

Уже прощаясь, я успел заметить его тоскливый взгляд. Нет, Анри, и еще раз нет. Наша молодость осталась там, в Энейских горах, и мы уже не в том возрасте, чтобы менять старые игрушки на новые. В этой войне, здесь, в столице, ты на своем месте. Дай мне бог свое место отыскать.

Еще через день я и уехал в Гроугент, чтобы отправиться в море и в конечном итоге оказаться на мели…

Попытки снять «Императора Конрада I» с мели мы продолжили с самого утра. Ныряльщики, исследовавшие подводную часть линкора, доложили, что корпус крайне неудачно оказался во впадине, зажатый с двух сторон неровностями морского рельефа. Пробоину, полученную при посадке на мель, мы устранили, воду, попавшую внутрь корпуса, откачали, но на этом все наши успехи и закончились. Убедившись в тщетности попыток снять линкор с мели, адмирал отдал приказ приготовить его к подрыву. Ведь то, что не удалось нам, вполне может получиться у врага. Для этого необходимо снять с корабля орудия, освободить его от груза, балласта, а возможно, и пары мачт. Словом, сделать то, что при всем желании не получится у нас.

Линкор подготовили к взрыву, экипаж покинул корабль, переправившись на ближайший остров, на борту остались только мы трое. И теперь мы стояли на мостике в ожидании темноты и еще непонятно чего.

— Нет, до чего же он ароматный, — произнес фер Разиа, в очередной раз отведав бренди из моей фляжки.

Фляжка давно уже потеряла вид ювелирного изделия, присущий ей после того, как она вышла из рук Альбрехта Гростара: слишком уж много ей довелось увидеть и испытать. Но я всегда брал в походы именно ее, и никогда даже мысли не возникало, чтобы поменять ее на какую-либо другую.

Я взял фляжку в руку, поболтал ею, убедившись, что внутри еще что-то осталось. Судя по звуку и тяжести — примерно половина. Затем плеснул себе в бокал.

А что бы вы хотели, господин адмирал, такое бренди вы не купите нигде. Изготовлено оно из лучших сортов винограда, из чего-либо другого я не признаю, а Шлон мои вкусы знает.

Я проглотил содержимое бокала одним глотком, почувствовав, как скользнул по пищеводу жидкий клубок огня, и по примеру герцога не стал закусывать ничем, чтобы не перебить аромат напитка.

— Поначалу все мы были категорически против, — неожиданно начал герцог. — Против вашей с Янианной свадьбы, де Койн.

Я лишь сделал соответствующее выражение лица: мол, как я понимаю вас и все ваши сомнения.

— Посудите сами, — продолжил он. — Никому не известный барон, к тому же не урожденный, далеко не самое большое состояние. Кроме того, репутация повесы и дуэлянта. Согласитесь, все было против вас.

Герцог задумчиво умолк, глядя по направлению к Империи.

Не будет помощи, господин адмирал, по крайней мере, в ближайшее время. Ей попросту неоткуда взяться. Но все не так страшно. Остров, на который нам в скором времени предстоит высадиться, достаточно велик, чтобы затеряться в его дебрях. А затем… Затем, нам обязательно помогут, обязаны помочь.

— Янианна настаивала, она грозила и даже умоляла… Но никто не видел рядом с императрицей барона, который не может похвастать ни древностью рода, ни огромным состоянием, никто. И только после того, как она бросилась разыскивать вас после вашего исчезновения, мы вынуждены были смириться. Ведь, в конце концов, любой человек на вашем месте играл бы ту же роль, что приходится играть и вам.

Да, я понимаю, герцог, но от осознания этого нисколько не становится легче.

— Корабль, — произнес фер Разиа. — Я не ошибался, там действительно корабль, и он идет в нашу сторону.

Теперь его видел и я. Одинокий корабль приближался, а мы, вместе с поднявшимся на мостик капитаном «Императора» Огюстом фер Торуа, стояли и гадали, кому он может принадлежать. Наконец я понял, что это за корабль, потому что мне единственному из троих, находящихся на мостике, приходилось видеть его раньше.

Корабль шел курсом прямо на нас, а адмирал Первого имперского флота и капитан линкора «Император Конрад I» продолжали гадать о его классе и принадлежности. Господа, не стоит даже напрягаться: он принадлежит Империи, а его класс определить вам не удастся, потому что в этом мире он такой единственный.

Но пусть все это он объяснит вам сам.

Когда корабль приблизился, у его борта показался дым от пушечных выстрелов. Оба моих спутника синхронно покачали головой: слишком уж велика дистанция, да что там, она огромна.

Но когда среди спешно снимающихся с якорей и поднимающих паруса фрегатов противника возникло несколько всплесков, тут же перешедших в поднятые взрывами высокие столбы воды, адмирал и капитан головами уже не качали, они просто открыли рты от изумления. Через мгновение с приближающегося парусника последовал новый залп, оказавшийся немного удачнее, потому что один из снарядов угодил в абдальярский фрегат, борт которого сразу же украсился языком пламени. Остальные снаряды легли в воду, снова подняв столбы воды.

«Получилось, — с ликованием думал я. — У нас получилось!»

Нам удалось решить проблему с детонацией снарядов, то, над чем мы так долго бились, — снаряды взрывались даже от удара об воду. Большего и не нужно, потому что нет еще в этом мире броненосцев, когда задача снаряда состоит в том, чтобы сначала пробить бронированный борт, а уж только затем разорваться внутри корпуса.

А первый в этом мире стальной корабль, вооруженный казнозарядными орудиями, пусть еще и парусный, на глазах приближался, и залпы с его борта следовали один за другим.

Когда шедший под имперским флагом корабль приблизился, стало заметно, что на его борту нет названия. Оба они, и адмирал, и капитан, посмотрели на меня, догадавшись, что это за корабль и откуда он взялся, ведь однажды в кают-компании линкора о нем был разговор.

Я лишь развел руками:

— Господа, это первый его поход. Сам удивлен, увидев его здесь, ведь, по моим соображениям, он должен был сойти со стапелей не раньше чем через неделю.

Тогда, в Гроугенте, у меня попросту не хватило времени, чтобы заглянуть на верфь и посмотреть, как идут дела с его постройкой. Практически сразу же по моем прибытии эскадра во главе с линкором вышла в море.

В том, что новый корабль, вместо того чтобы совершить учебное плавание и встать на доработки, сразу ринулся в бой, ничего удивительного не было: командовал им Фред фер Груенуа. А кроме него мне известен только один такой же лихой капитан. Он командует тримурой «Принцесса Яна» и зовут его Мелиню.

Корабль, шедший нам на помощь на всех парусах, отличался от всех остальных, встречающихся в этом мире, прежде всего именно повышенной парусностью. Ведь применение стали там, где обычно используют дерево, позволило увеличить высоту мачт и длину рей без ущерба для прочности.

При проектировании первого в этом мире корабля со стальным корпусом нам хотелось добиться сразу многого: скорости, мореходности, управляемости и, в конце концов, огневой мощи — корабль задумывался именно как военный. Единственное, чем мы могли смело поступиться, так это объемом трюмов, ведь перевозка коммерческих грузов в задачи нового корабля явно не входила.

Корабел Михаэль Тируст, которого мне еще несколько лет назад удалось переманить на только что приобретенную верфь, с задачей справился блестяще. По крайней мере, на мой взгляд. Ну и в немалой степени ему помогали те сведения об эволюции кораблестроения в моем мире, что сумели удержаться в моей голове.

Я ненавязчиво указывал ему на то или иное обстоятельство, технологию либо идею, причем всегда старательно делал вид, что сие озарение только что пришло мне в голову. Не мог же я ему заявлять напрямую: вот это ваше представление ошибочно, такое направление приведет в тупик, и вообще, будущее за двигателями внутреннего сгорания, а в дальнейшем и за атомной энергетикой. Боюсь, Тируст все же что-то заподозрил, но, по крайней мере, вслух он свои подозрения не озвучивал ни в разговорах со мной, ни в мое отсутствие, иначе я бы об этом непременно узнал. Конечно же благодаря Анри Коллайну. Вернее, его людям.

По классу, существующему в моем мире, новый корабль представлял собой трехмачтовую гафельную шхуну с длинным бушпритом. Длиной, по моим прикидкам, он был чуть больше шестидесяти метров, а ширина корпуса на миделе не дотягивала и до десяти. Размеры сорокапушечного фрегата, разве что фрегаты значительно шире. Вооружение корабля составляло двенадцать орудий. Да, всего двенадцать, но зато каких! Казнозарядных, на поворачивающейся платформе и защищенных спереди стальным щитом. По сдвоенному орудию поместилось на носу и корме, остальные были установлены по обоим бортам.

Казалось бы, ну что такое дюжина стволов против тех сорока, что имел обычный фрегат при таких же размерах… А скорострельность до пяти-шести выстрелов в минуту, а дальность полета снарядов, как минимум втрое превышающая дальность полета ядер, а сами снаряды с пироксилиновой начинкой? Ну и стальные борта корабля, пробить которые орудиям противника было просто не под силу.

Ко всему этому остается только добавить, что на его постройку ушло без малого пять лет, и чертова, да что там, дьяволова уйма золота. Ну и еще — стрельба прямо по курсу была невозможна из-за парусов, расположенных на бушприте.

Пожалуй, это все, что я мог сказать о новом корабле, потому что не был он еще в бою и даже не совершал длительного плавания. Как он поведет себя в сложившихся обстоятельствах, оставалось для меня загадкой. И тем сильнее было безрассудство фер Груенуа, бросившегося к нам на выручку.

На противника корабль, выскочивший невесть откуда, как чертик из табакерки, впечатления не произвел, иначе неприятелю бы и в голову не пришло вступить с ним в бой. Ну как же, трехкратное превосходство. Да и не выглядел он боевым кораблем, по крайней мере, таким, какими все привыкли их видеть в этом мире, хотя и на купца похож не был. А был он похож… да сам на себя он и был похож и ни на что более. Хотя казалось бы, чего тут: те же три мачты с парусами, полными свежим ветром, бушприт…

И все же присутствовало в нем какое-то особое изящество в линиях, и не имелось ничего общего с похожим на половинку бочонка корпусом торгового корабля или на грозную коробку корабля военного, утыканного стволами пушек на любом подходящем для этого месте…

Первый из фрегатов, получивший несколько залпов почти в упор, сразу пошел ко дну с гордо развевающимся знаменем Трабона. Пошел так быстро, что экипажу едва удалось покинуть гибнущий корабль. И нам, стоявшим на мостике, не оставалось ничего, кроме как заключить между собой пари, кто же из двух оставшихся станет следующей жертвой.

И все же избиения младенцев не произошло. Был бой, где новый корабль Империи имел явное преимущество, но и корабли Абдальяра вели себя весьма достойно. Вероятно, на месте фер Груенуа я не стал бы сближаться до расстояния, доступного пушкам абдальярцев, расстреляв вражеские фрегаты издалека, но в этом весь Фред. Он прошел рядом с одним из фрегатов чуть ли не вплотную, и даже с разделяющего нас расстояния мы услышали, как ядра ударяют о его борт. Адмирал фер Разиа, сжав в кулаке небольшую бородку, покачал головой. Потому что и ему, и стоявшему рядом с ним капитану «Императора» было совершенно очевидно, что залпа в упор можно было бы легко избежать.

С броненосца послышался частый стук работающих гатлингов, их там должно было быть восемь штук, если не успели внести неизвестные мне изменения. И я вздрогнул, на миг представив, что сейчас творится на борту фрегата абдальярцев.

Броненосец прошел мимо, заходя в атаку на последний фрегат. Мы же, все трое, шарили биноклями по палубе корабля, только что подвергшегося первой в этом мире пулеметной атаке, и все не могли увидеть на ней никакого движения.

С Фредом все понятно: мы много раз испытывали листы металла, пошедшего на обшивку броненосца, подвергая их бомбардировке с различных дистанций. Результаты были отличные, но сомнения все же оставались. И фер Груенуа только что развеял их на моих глазах.

После полученного в упор залпа из почти двадцати орудий броненосец продолжал идти как ни в чем не бывало, не получив ни крена, ни дифферента. Разве что в парусах появилось несколько дыр.

Видимо, экипаж последнего фрегата полностью покинуло мужество, потому что он обратился в бегство. Корабль Фреда некоторое время шел параллельным с ним курсом, вне досягаемости орудий врага, сам изредка постреливая.

Столбы воды от разрыва снарядов возникали то по носу фрегата, то по его корме. Иногда, вероятно для разнообразия, Фред бил по его парусам. Бил болванками, поскольку снаряды должны были разрываться даже при ударе о такелаж или рангоут.

Затем, выставив все паруса, наш неожиданный спаситель легко вырвался вперед, обошел вражеский корабль по дуге и направился к нам. Да уж, это была даже не пощечина лучшему в мире абдальярскому флоту, выглядело все это позором, который очень сложно смыть.

И адмирал, и капитан одновременно посмотрели на меня. Я лишь слегка развел руками:

— Что я могу добавить, господа? Все произошло на ваших глазах.

«Разве что только то, — подумал я, — что на золото, которое ушло на постройку этого корабля, можно было бы сделать столько гатлингов, что армия Готома просто захлебнулась бы в лавине свинца. Но кто же мог знать, что он все же решится напасть, а золота у меня даже на половину моих прожектов не хватает, увы. И почему-то так хотелось видеть могучим прежде всего именно военный флот».

Фер Груенуа был прав, не став топить убегающий фрегат. Лишить врага еще одной боевой единицы славно, но толку от рассказов его экипажа о пережитом будет значительно больше.

В Гроугент мы добирались долго, опасаясь встретить по дороге вражескую эскадру или попасть в шторм. «Конрад» всю дорогу грозился разойтись досками обшивки, и ни боя, ни шторма ему было не пережить. Вероятно, тогда пришлось бы потерять и трофейный абдальярский фрегат, но, к счастью, все обошлось.

«Да уж, — размышлял я, расхаживая по мостику броненосца по дороге в Гроугент. — Романтика закончится вместе с веком деревянных кораблей, и я сам к этому имею прямое отношение. Железный корабль — это краска и смазка, а еще запах металла. Скоро дело дойдет и до того, что паруса останутся лишь вспомогательной движущей силой, а затем и исчезнут вовсе. Эндон Кроунт, талантливый самородок-изобретатель, наконец-то довел до ума паровой двигатель, создав вполне работоспособную модель. Так что не за горами дымы над горизонтом, бункеровки с углем и черные от сажи и копоти лица кочегаров».

В Гроугенте на берегу поджидала Янианна. Я сразу увидел ее среди встречающих нас на причале людей. Сначала, конечно, не саму ее, а свиту, как всегда пышную и многолюдную. Но без свиты Янианне никуда, хочется того ей или нет. И еще очень приятно, когда на берегу тебя ждет любимая, как ждут множество других женщин своих мужчин, возвращающихся из похода.

В том, что нас ждали, не было ничего удивительного: обогнавший нас пакетбот принес весть о нашем скором возвращении.

Мы встретились, и мне понадобилось приложить немало усилий, чтобы соблюсти все правила приличия и лишь приложиться к ручке, а не просто обнять ее и долго-долго целовать.

— Нет, — сразу же заявила Яна, — я прибыла в Гроугент вовсе не из-за того, что ты влип в очередную историю, о чем мне конечно же успели сообщить множество раз. В Морском гардемаринском корпусе юбилей — три года со дня основания, а я, как ты, вероятно, помнишь, его патронирую.

Конечно же помню, любимая, я ведь сам попросил тебя об этом, когда его основывал. Только не смотри на меня так, иначе я все же наплюю на все эти условности, украду тебя прямо сейчас, и нас никто до завтрашнего утра уже не увидит, а ведь на сегодняшний вечер запланировано еще столько дел…

Следующим вечером в Морском офицерском собрании состоялся бал. И хотя положение Империи в этой войне оставалось достаточно тревожным, но ведь и особого повода для грусти не было тоже. Тем более была одержана хоть маленькая, но победа. К тому же как одержана!

На бал собрались все господа, кто хоть немного был причастен к военно-морскому флоту Империи. Еще больше было женщин. Сейчас, когда морякам, по сути, не с кем конкурировать, ведь тех же отважных воздухоплавателей пока еще нет и в помине, интерес прекрасной половины человечества к ним вполне объясним.

Бал открыли мы с Янианной туром валлоса. Затем как-то само собой получилось, что развлекаться далее мы начали порознь. Яна осталась в танцевальной зале, ну а я получал удовольствие от разговора с господином фер Разиа, главой Военно-морского департамента Империи. Божен фер Разиа приходился родственником Дариму фер Разиа, командующему Первым имперским флотом, ну и соответственно герцогу Ониойскому, возглавляющему сухопутные силы. Представители рода фер Разиа занимали практически все ключевые посты в Империи за исключением разве что Тайной стражи, но в эти времена такая структура не обладает еще той могущественностью, что будет ей присуща через века. Вероятно, Янианне и удалось удержаться на троне благодаря тому, что фер Разиа были родственной ветвью Крондейлов, к которым она принадлежала. Правда, сейчас от Крондейлов остался только один представитель некогда могучего семейства — сама Янианна, если не считать наших с ней детей.

Затем мы перебрались в залу, где за накрытым столом и должен был состояться разговор, тот, что больше всего меня интересовал. За столом находились практически все офицеры нового корабля во главе с капитаном Фредом фер Груенуа, глава Военно-морского департамента, адмирал фер Разиа и так далее. Так получилось, что единственной женщиной в нашей компании оказалась Янианна.

По моему замыслу, именно сейчас, за этим столом, и должен был решиться вопрос о вхождении нового корабля в состав флота. Для этого и были приглашены офицеры корабля во главе с капитаном. Все они выскажут свое мнение о новом корабле, разберут все его достоинства и недостатки, и, на что я очень надеялся, первые все же будут преобладать над вторыми.

Основной проблемой, как это бывает везде и всегда, являлись деньги. Мне мало того, чтобы корабль приняли в состав флота с самыми хвалебными рекомендациями, мне требовалось и то, чтобы за него заплатили адекватную сумму. Пусть даже я и не покрою затраты на его разработку и строительство, слишком уж они велики, ведь практически все приходилось начинать с нуля — от отработки техники клепки стальных листов до разработок смазочных материалов и красок. А механизмы для управления бегучим такелажем, что так значительно облегчили труд матросов?

Так что, господа, верните мне хотя бы половину того, что я затратил. Нет, я не надеюсь с помощью этой суммы поправить мои дела, они и без того идут хорошо. Но слишком уж много проектов заморожено из-за недостатка средств. Что вы, например, скажете о железных дорогах? Ведь есть уже паровой двигатель, так почему же не взяться за локомотив? Империя — страна огромных территорий, и вы даже представить себе не можете, насколько экономически выгодны будут протянувшиеся во все стороны железные колеи.

Я понимаю, что мне категорически не хватит тех денег, что я надеюсь от вас получить, ведь снова все придется начинать с чистого листа. Но поймите и вы меня, я не прошу у вас займа даже на те перспективные проекты, в целесообразности которых вы убедитесь в самом скором времени, я просто прошу оплатить часть моих расходов. Кроме того, я не требую все деньги именно сейчас, да и нет здесь человека, заведующего финансами Империи, но, когда дело дойдет до оплаты, мне хотелось получить то, на что я рассчитываю.

Конечно же выбить деньги мне и без всяких ухищрений довольно просто. Кому-то достаточно будет просто сказать, кому-то — прозрачно намекнуть о том, что придется дать ход неким бумагам, которых у меня имеется в достатке. А перед кем-то нарисовать перспективы и заинтересовать будущими дивидендами.

Но у меня есть принципы, а принципами, как хорошо известно, поступаться нельзя. Так вот, согласно им я предлагаю не прожекты, нет, а вполне реальные предметы и механизмы, уже работающие и доказывающие свою эффективность, и беру деньги только под них. Скоро вы все сами со своими деньгами в очередь выстроитесь, и это время не за горами.

Все это крутилось у меня в голове, когда за столом произносились тосты за первую победу над объединенным флотом врага, за победу в этой войне вообще и за процветание Империи в будущем.

И наконец-то из уст главы Военно-морского департамента я услышал:

— А теперь мы послушаем мнение офицеров, столкнувшихся с троекратно превосходящим по численности и количеству орудий врагом и блестяще его разгромивших.

«Ну пушек-то, положим, у противника было не в три, а как минимум в двадцать раз больше», — успел подумать я.

Преимущества нового корабля очевидны: стальные борта, дальнобойность и эффективность орудий. В конце концов, его неплохой ход. И даже то, что при работе с парусами приходилось загонять на реи не две сотни матросов, а лишь четверть от этого количества.

Но имелись и недостатки, и даже мне, проведшему на корабле чуть больше трех суток, они были видны. Например, парусник не слишком охотно слушался руля на острых углах к ветру. Во внутренних помещениях душновато, металл — не дерево, и нужно что-то делать с вентиляцией. И это совсем не мелочи, корабль для моряка — дом родной, зачастую бывает так, что на его палубе он проводит больше времени в году, чем на берегу.

Казалось бы, ничего серьезного, но множество мелких недостатков вполне могут перебить даже крупные достоинства. Да и не был еще новый корабль в сильных штормах, хотя его создатель, тоже находящийся за столом господин Михаэль Тируст, клятвенно уверял в том, что как раз с этим все будет в полном порядке.

Первым высказал мнение конечно же капитан. Фер Груенуа встал, выдержал томительную паузу и произнес:

— Это — корабль моей мечты. И я очень счастлив, что мечты все же иногда сбываются.

Затем он чуть склонил голову в едва заметном поклоне и уселся снова.

Потом говорили многие, и все их слова были лишь разными переложениями выступления Фреда. И я, все это время снаружи сама невозмутимость, наконец-то смог расслабиться.

Теперь слово только за Департаментом. Там тоже будет не все так просто, но половина дела сделана — корабль понравился всем. Если даже и были другие мнения у собравшихся за столом, то озвучивать они их не стали.

Несколько слов было произнесено и мной:

— Господа, я очень надеюсь, что вместе с этим парусником в судостроении наступает новая эра, эра стальных кораблей. И я рад, что начало этой эпохе положили кораблестроители Империи.

На мой взгляд, презентация нового корабля прошла достаточно успешно. Оставались только мелочи, и мне пришлось выступить снова, провозгласив, что новый флот, оставаясь верным славным морским традициям Империи, будет создавать и свои, не менее славные. И начнет он с нового обмундирования, которое получат все те, кто служит на предвестнике эпохи стальных кораблей. Посмотрев на матросов, демонстрировавших парадное обмундирование, Яна заявила:

— Какие славные парни! — при этом лукаво стрельнув глазами в мою сторону.

Я кивнул головой, как будто бы соглашаясь с ней, а сам подумал: «Ничего, милая, до моей маленькой мести осталось не так уж много времени».

Затем разговор пошел о некоторых нововведениях, мелких, но иногда таких важных, как, например, пробковые спасательные жилеты. И уже потом, когда, казалось бы, все основные моменты мы уже обсудили, я поднялся на ноги, привлекая внимание, и заявил:

— Господа, а сейчас ее императорское величество удостоит корабль особой чести, дав ему название.

Янианна посмотрела на меня растерянно, даже немного испуганно. Еще бы, чего-чего, а уж этого она от меня явно не ожидала. Затем ее величество справилась с собой и заявила:

— Я внимательно выслушала все мнения о корабле и думаю, что самое достойное имя для него… «Властелин морей»!

И взглянула на меня с торжеством: «Подумаешь, задача!»

Ну что ж, «Властелин» так «Властелин». Вычурное, конечно, на мой взгляд, название, да и размерами броненосец на властелина явно не тянет. Но коль скоро оно нравится любимой да и остальным, судя по всему, тоже, пусть будет «Властелин морей».

Хотя больше бы подошло «Гневный», «Разящий», «Стремительный» или что-нибудь еще в том же духе. А что, рано или поздно корабль пойдет в серию, так что такие названия были бы как раз то, что нужно. Еще лучше было бы назвать их женскими именами, но любимая явно начнет, мягко выражаясь, возражать. Ее именем всех их не назовешь. «Яна-17» или «Янианна-48» не звучит, право слово. Ладно, пусть будет «Властелин».

На выходе нас настиг дождь, буквально в считаные секунды превратившийся в ливень.

«Долго он идти не будет, — думал я, глядя на образованные крупными каплями дождя пузыри на брусчатой мостовой, — примета верная».

Возвращаться, чтобы переждать его, не хотелось, и я, накинув на Янианну плащ, поднял ее на руки и понес к карете. Знаю, не по этикету, а вы добавьте в него новый пункт, и тогда вашей любимой не придется мочить ножки.

В полумраке кареты Яна выглядела совсем девчонкой. Даже не скажешь, что она — мать троих детей, и чуть ли не каждый день ей приходится принимать тяжелые, а порой даже судьбоносные решения.

Пару раз она искоса взглянула на меня, затем спросила:

— И куда ты на этот раз, Артуа?

Надо же, и как догадалась, я ведь даже не намекал. И я ответил:

— На север, солнышко, на север.

Разговор наш получил продолжение уже в столице, во дворце. Стояла глубокая ночь, мы находились в спальне, которую только что покинула служанка, помогавшая Яне приготовиться ко сну. Я сидел, просматривая успевшую накопиться почту, ту, что не передали мне по прибытии в Гроугент, потому что в ней не было ничего очень срочного или особенно важного. В Дрондер мы прибыли поздно и потому застали наших детей уже спящими.

— Скажи, Артуа, ты все еще не можешь успокоиться?

Вопрос Янианны прозвучал внезапно, я даже слегка вздрогнул, оторвавшись от чтения очередного письма. Вернее, даже не письма, отчета из химической лаборатории в Стенборо. Хотя я не успел дочитать его до конца, было понятно, что еще одна проблема решена, причем решена удачно.

Я перевел взгляд на Янианну, которая стояла в ночной сорочке перед огромным трельяжем, заставленным, как ему и положено, всякими баночками, флакончиками, футлярчиками и прочими предметами не всегда понятного мне предназначения. Яна смотрела на меня, и я никак не мог истолковать значение ее взгляда. В нем была то ли легкая грусть, то ли укоризна, то ли еще что.

Нет, любимая, дело не в том, о чем ты могла подумать. Однажды я совершил большую ошибку, вернее, несколько ошибок, и за каждую мне приходится платить отдельно. Помнишь тот мой разговор с послом короля Готома? Ты присутствовала при нем, как присутствовали и господа, возглавляющие военные ведомства. Тогда я думал, что поступаю правильно, но, как оказалось, это далеко не так.

Так вот, одной из моих ошибок был дормон вардов Тотонхорн. Вернее, не сам он, а моя угроза послу Готома попросить вардов вторгнуться на земли Трабона. Король Трабона, его величество Готом, человек невероятно амбициозный, но далеко не глупый, сделал все, чтобы подобного не произошло. Нет, он не уговорил меня, взяв затем слово так не поступать. Проблему он решил по-другому, с помощью соседних с вардами кочевых племен. Не знаю, сколько он потратил золота, этого даже Анри Коллайну не удалось выяснить, но своего Готом добился, и теперь Тотонхорну самому приходится нелегко. Так что никакой помощи Империи от него ждать не приходится, ему бы со своими проблемами разобраться. В этом виноват я, ведь именно после моих угроз Готом принял такое решение. И знаешь ли, Яна, я не хочу, чтобы за мои ошибки и просчеты платили другие.

Но давай не будем об этом говорить именно сейчас. Особенно сейчас, когда ты так обольстительно выглядишь, твой пеньюар так тебе к лицу, а мне только и остается, что задуть свечи в канделябрах. И не надейся, больше я в спальне не заблужусь, ведь сейчас мне отлично знаком в ней каждый уголок.

Дорога в Монтенер, находящийся примерно на полпути к Тромеру, далась на удивление легко. Погода благоприятствовала, не было жары, присущей этому времени года. Небо постоянно хмурилось, изредка пугая громовыми раскатами и грозясь обрушить вниз потоки воды, но до этого так и не дошло. Дождь шел всего пару раз, причем не долгий и не обильный. В Монтенере, центре одноименной провинции, я задержался на три дня. Так совпало, что именно в это время здесь открылся новый металлургический завод, то, чего мы ждали последние несколько лет.

Сам Монтенер располагался чрезвычайно удачно, почти в географическом центре Империи. Пожалуй, теперь, когда провинция Тосвер оккупирована войсками Готома, это было не совсем так, но кто же станет долго терпеть на своей территории короля Трабона, тем более что наша экспедиция на север была связана в том числе и с этим обстоятельством.

Давным-давно, семь лет назад, я сделал в окрестностях Монтенера несколько перспективных приобретений, которые и привели к открытию металлургического завода, по местным меркам — просто гиганта. Теми моими приобретениями были только что открытое богатейшее месторождение железной руды и каменноугольные копи. Ну и порядочный клочок земли на самой окраине города, рядом с притоком реки Арны, одной из самых крупных рек Империи, бравшей свое начало как раз у Тромера и делившей имперскую столицу Дрондер на две части. Далее Арна впадала в Тускойский залив, где в устье реки расположился Гроугент, самый большой имперский порт. А если еще учесть, что Арна в большей части своего течения судоходна, то перспективы представить несложно.

В общем, значимое событие не только для меня, но и для Монтенера, да и для всей Империи в целом. Создавать инфраструктуру полностью на голом месте в одиночку тяжело, и потому пришлось задействовать местных торговцев и промышленников. В этом мире заниматься такими вещами среди аристократии считалось вовсе не зазорным, так что вряд ли она исчезнет почти полностью через несколько веков, как произошло это у нас.

Словом, в ответ на приглашение поучаствовать в этом грандиозном проекте я получил от местной знати самые горячие отклики. Еще мне удалось добиться того, что здешний университет, довольно захудалый, получил вторую жизнь. Кроме того, в нем, по примеру столичного, появился металлургический факультет. В Монтенере пошли еще дальше, открыв и механико-машиностроительный. Его возглавил один из моих умельцев из Стенборо, пришлось «пожертвовать» человеком во имя общего блага. Дело совершенно новое, и не совсем понятно было, с какой стороны к нему подступаться.

«Вот отсюда, с Монтенера, мы и начнем прокладывать стальные магистрали. Тянуть их будем по прямой, без всяких пальцев на линейке. И пусть строительство обойдется значительно дороже, ведь предстоит пробить столько тоннелей и осушить столько болот, но наши потомки, вспоминая, не будут нас хулить».

Я заранее ужаснулся тому, сколько воплей будет от владельцев земель, по которым пройдут железные дороги, и сколько проблем возникнет в связи с этим. Затем успокоил себя мыслью, что части расходов можно будет избежать, если деньги, которые землевладельцы будут предлагать за то, чтобы железная колея не шла через их владения, пойдут не на взятки, а на само строительство.

По поводу открытия завода в городской ратуше Монтенера состоялся бал, на котором собрались все сопричастные к такому эпохальному событию. Герент Райкорд, мой управляющий, принимавший во всем этом самое горячее участие, конечно же тоже присутствовал на балу.

Глядя на Герента, я вспоминал нашу первую встречу, когда я прибыл в Стенборо, только что получив поместье в подарок. Мне пришлось уговаривать его остаться, рисуя перед ним перспективы нашего сотрудничества. Помню выражение его лица, меняющееся от недоверчивого до крайне заинтересованного. Ну что ж, он точно не прогадал. Вряд ли бы судьба вознесла его так высоко, откажись он тогда от моего предложения. А сейчас… К нему подошел наместник провинции Монтенер герцог Монтейский, взял под руку и отвел в сторону, чтобы обсудить какой-то вопрос. Герент и сам сейчас при шпаге, что свидетельствует о присвоении дворянского звания. И пусть шпага его не боевая, слишком коротка она для этого, да относится он к ней явно с опаской, но в этом ли дело?

Праздник грозил затянуться на несколько дней, к тому же я успел получить приглашения во все мало-мальски значимые дома Монтенера, так что на утро четвертого дня пребывания в городе я сбежал, догоняя свой отряд.

Каменное покрытие тракта заканчивалось почти сразу же за городом, от начавшихся проливных дождей вздулись реки, и мы были вынуждены остановиться в небольшом селе, дожидаясь спада воды. Вся пакость ситуации заключалась в том, что, отправься мы немногим ранее, успели бы достичь Майронских лесов. Там тракт шел по каменистому берегу Арны, и дождь был бы уже не так страшен. Теперь же предстояло ждать, пока спадет вода в небольшой речушке Пауве, потому что перекинутый через нее мост скрылся под водой.

Пауву я помнил хорошо по своим прежним путешествиям на север. В обычном ее состоянии через речку даже Шлон в своем нынешнем виде перепрыгнул бы, а тут, гляди-ка, на настоящую стала походить.

Деревенька, названная в честь протекающей сразу за околицей Паувы, имела десятка полтора дворов и принадлежала казне. О том, чтобы все селения, лежащие на обочине имперских трактов, являлись собственностью казны, позаботился еще император Инвальд I, приходящийся Янианне дедушкой. Прежние владельцы всячески пытались извлекать выгоду из столь удачного расположения селений. Затем произошел какой-то случай, причем произошел он на глазах у самого Инвальда, и это переполнило его чашу терпения. А уж Инвальд был крут, даже унаследовавший после него трон Конрад III, тоже не отличавшийся кротостью, за что в народе и получил прозвище «Строгий», нравом был мягче.

Я занял самый большой дом, принадлежащий старосте. Из-за ненастной погоды сидеть в шатре — удовольствие слабое, да и возмещу потом беспокойство золотом, так что временно покинувшие свое жилище хозяева наверняка будут довольны.

Настроение было под стать погоде, не хотелось даже прислушиваться к трепу Шлона, находящемуся в соседней комнате и вполголоса рассказывающему о том, как он стал винным магнатом Империи. Шлон любую ситуацию может повернуть так, что становится смешно.

В Монтенере со мной осталась сотня, считающаяся личной охраной, да полуэскадрон из бригады фер Дисса, остальные были сейчас где-то далеко впереди. И этого было много, но я привык к тому, что постоянно влипаю в какие-то истории, так что хотелось хоть как-то подстраховаться.

Я сидел в гордом одиночестве, барабаня пальцами по свежевыскобленной столешнице, на которой стоял подсвечник с толстой свечей, пока еще не зажженной ввиду не сгустившихся до состояния темноты сумерек.

Казалось бы, никаких особых причин для уныния нет, но почему-то на душе было тревожно. А из-за чего тревожно, я и сам понять не мог. Со мной такое бывает — навалится хандра не хандра, тоска не тоска, и сидишь, в голове перебираешь, что же является этому причиной. Как поймешь причину — сразу становится легче, не раз замечал.

Война? Ну так она далеко еще не проиграна, и можно надеяться на то, что и не проиграется. Дела тоже как будто бы идут хорошо. Так что же тогда, черт бы все побрал? Быть может, состоявшийся перед самым отъездом разговор с Коллайном, когда он пообещал в самом скором времени дать полный расклад по делу о готовящемся против императрицы заговоре? Коллайн говорил очень осторожно, я же не стал настаивать на том, чтобы он поведал все известные ему подробности.

Да и чего особенно неожиданного я мог бы услышать? Мне и самому известно, кто стоит во главе всего этого. Не то чтобы знаю, но уверен почти на все сто. Вскрывать этот гнойник давно уже было пора, и я бы непременно это сделал, но теперь придется ждать окончания войны, сейчас не время.

А может быть, не стоило ждать? Сколько можно откладывать? Может, именно в этом и есть причина того, что гложет меня? Пока я находился в Дрондере, мог ничего не опасаться. И сил у меня хватает, да и людей верных либо зависимых полно, не один научно-технический прогресс на уме. Людей и сейчас, после моего отъезда, у Коллайна под рукой достаточно, но тревожно на душе, тревожно. И назад не воротишься, затеянное мною дело никому не передоверишь.

Есть и еще что-то, что внушает беспокойство, но причины снова понять не могу. Где-то на краю сознания вертится, но не дается. Дьявол, хоть разворачивайся и в столицу возвращайся.

За спиной послышался тихий шорох. Мыши, что ли? Нет, мыши едва слышно шептаться не умеют.

— А ну-ка идите сюда! — со всей строгостью в голосе заявил я.

Испуганное ойканье, шорох, шлепанье босых ног…

— Идите-идите!

Показались оба. Мальчонка лет семи-восьми и девчушка чуть младше, оба в длинных, до пят рубашонках. Смотрят испуганно, но мальчишка девочку, вероятно, сестренку, спиной прикрывает. Молодец, защитник растет.

На звуки моего голоса в комнату ворвались сразу пятеро, и первым среди них оказался Шлон. Куда только появившаяся у него в последнее время неуклюжесть подевалась, он даже саблю обнажить успел, перепугав детей еще больше.

Ну что, телохранители, прошляпили? А если бы кто посерьезней был?

Жестом я отправил всех их обратно. Когда они вышли, за дверью послышался встревоженный гул голосов. Ну да, такая незадача, да еще и на моих глазах. Ох, кому-то разнос будет, крайний всегда найдется. А детишки глядят уже не так испуганно, пожалуй, одно любопытство в глазах и осталось. Ну как же, вот он, оказывается, какой.

Слышал я, какие слухи обо мне ходят, Коллайн с улыбкой рассказывал, мне и самому смешно стало. Даже несчастный волк, добытый мною в Стенборо, в огромного монстра превратился, одним махом человека пополам перекусывающего. И убил-то я его голыми руками. Надо же, вон я, оказывается, какой, сам не знал. Ладно, главное, чтобы самого меня в монстра не превратили…

Погода и дальше, до самого Тромера, не баловала. Чуть ли не каждую ночь шел дождь, днем жарко палило солнце, вызывая душные испарения. Для урожая такая погода благодать, а для путешественников одни муки. Но хандры уже не было, и я каждый раз улыбался, вспоминая встречу с детьми сельского старосты.

За столом дети освоились быстро. Еще бы, это их дом, и вся обстановка знакома. Мальчишка, Прентон, как выяснилось из разговора, уговорил свою сестренку, Лигию, посмотреть на «него», для чего они пробрались через дверь в соседней комнате, ведущую в пристроенный к дому сарай.

Вообще-то я приказывал своим людям, чтобы даже разговора нигде не было, кто именно этот «он», да разве удержишь такие вещи в секрете? Когда сопровождаешь такого значительного человека, и сам становишься значительным. Могу себе представить, как все это происходило. Кому-то из моих людей понравилась местная красавица, ну и как тут откажешь человеку, входящему в свиту самого «его». Думаю, через пару часов уже вся деревня знала, что тут за постояльцы.

Мы сидели с детьми за накрытым столом и разговаривали о погоде, о видах на урожай, о рыбалке и еще о многих других взрослых вещах. Мне с трудом удавалось сдержать улыбку, так обстоятельно и серьезно Прентон отвечал на вопросы.

— Какая в Пауве рыбалка… — Мальчишка скептически махнул рукой. — Курицы ее вброд переходят. А вот в Арне, ваше сиятельство, там да!

Прентон называл меня именно так, видимо, в его глазах такое обращение являлось самым высоким.

— В Арне лещи водятся — во! — И он резко развел руки, по пути сбив находившуюся на самом краю стола посудину с яблоками, которые раскатились по всему полу. Рассказчик испуганно замер, но после моего успокаивающего жеста продолжил: — А щуки там какие! — Он снова попытался развести руки, затем, вероятно, посчитал, что опять снесет что-нибудь со стола или размаха явно не хватит, отказался от этого жеста, вместо этого понизив голос почти до шепота: — Говорят, одна даже свинью в воду утащила.

«Да уж, не щуки, а целые крокодилы», — подумал я, едва сдерживая улыбку.

Лигия больше молчала, налегая на угощения, что я распорядился выставить на стол. Затем, перепробовав все, что было, и окончательно освоившись, девочка попыталась строить глазки.

И сдержать улыбку мне уже не удалось. Ведь малышка еще совсем, но, наверное, в крови это у них, у женской породы. К тому времени за окном окончательно стемнело, Лигия начала клевать носом, так что настало время подарков. Куда же без них, только все впечатление от встречи с «ним» испортишь.

Шлон, мастер не только молоть языком и с одного взгляда определить степень зрелости вина, по моей просьбе за время разговора чуть ли не на коленке изготовил монисто из весело блестящих новеньких золотых монеток. Перестарался немного, тяжеловатым получилось монисто для такой крохи, но выглядело оно очень красиво, Лигия даже ручонками всплеснула от восторга, сразу позабыв про сон. Прентон — мужчина, вон он как сестренку грудью прикрывал, так что Шлону пришлось лишиться висящего у него на поясе в дорогих ножнах кинжала с изукрашенной каменьями рукояткой. И пусть кинжал в руках мальчишки смотрелся чуть ли не мечом, но глаза у него светились счастьем.

«Дурак ты, — думал я, глядя на хозяина, попеременно благодарящего за кошель с монетками, переданный ему на воспитание детей, и извиняющегося за Прентона с Лигией, которые нарушили покой того, о чьем присутствии в своем доме ему и знать было не положено. — Это я тебя благодарить должен».

Шлону же я сказал, что дам на выбор любую приглянувшуюся железяку из моей коллекции холодного оружия, пусть хоть алебарду забирает. Или даже две.

В Тромере меня догнала почта, прибывшая из столицы. Пакет от Коллайна с подробным докладом обо всем, что произошло в Империи за время моего отсутствия. Ничего такого, что могло бы изменить мои планы и заставить срочно вернуться в Дрондер, не случилось. Вообще ничего не случилось, затишье повсюду. Значительным событием могло стать первое применение морских мин, но на подготовку мы отвели месяц, так что ждать вестей еще рано.

Было и письмо от Янианны. Обычно в каждом ее письме присутствует рисунок на какую угодно тему. Это зависело от того, хотелось ли ей немножко позлить меня, развеселить или заставить приревновать.

На этот раз рисунков оказалось целых три, и все они были выполнены не ее рукой. В рисунке Конрада я едва смог признать всадника с обнаженной шпагой, стреляющего из пистолета. Маленькая Яна изобразила цветок, по всей видимости розу. А вот Алекс… Рисунок был настолько хорош, что я ни за что бы не поверил, что художнику всего седьмой год, если бы не видел его работы раньше.

«Далеко пойдет! — думал я, с гордостью рассматривая маяк на высокой, выдающейся в море скале. — И, по крайней мере, без куска хлеба точно не останется. Весь в деда, моего отца. Ну и сын своей матери, конечно».

В Тромере мы надолго не задержались, дела требовали скорейшей встречи с Тотонхорном.

Мои опасения, что степь из-за дождей станет огромным непроходимым болотом, не оправдались, и мы быстро продвигались вперед, чтобы через несколько дней пути повстречаться с разъездами вардов. При встрече Тотонхорн, вопреки своему обыкновению, мериться достоинствами не предложил, вид у него был донельзя серьезным. Он лишь сказал:

— Я ждал вас только недели через две, господин де Койн.

Я пожал плечами:

— Пришлось поторопиться, абыс. Это в наших общих интересах.

Вот что мне всегда нравилось у вардов, так это то, что нет необходимости рассыпаться в изъявлениях почтения, уважения и всего прочего. Прост здесь этикет, очень прост.

Ситуация, сложившаяся у Тотонхорна, особого оптимизма не внушала. Но и для сильного уныния причин тоже не было. Тугиры, кочующие в степях к западу, для войны с вардами объединились с родственными племенами, вспомнив какие-то былые обиды. Возникли вопросы, связанные с принадлежностью пастбищ… Даже всплыло пророчество, в котором говорилось, что в год появления на небе огненной колесницы тугиры наконец покончат со своими извечными врагами — вардами. Огненная колесница, кстати, действительно присутствовала — так называли комету с длинным хвостом, видимую даже при свете дня. Но сколько я ни всматривался, ничего колесничного в ней увидеть так и не смог.

Все это было только частью проблемы. Уже два десятка лет дормон Тотонхорн крепко удерживал бразды правления в своих руках. Вообще-то дормон — должность выборная, но с тех пор как им стал Тотонхорн, выборы нового правителя собранием вардовской знати ни разу не проводились, его кандидатура устраивала всех. И только в последние два года такие вопросы стали возникать все чаще и чаще. Нет никакого сомнения, что эмиссары короля Готома поработали и у вардов, слишком уж все сошлось.

Нужно будет попенять Коллайну, ведь он убеждал меня, что их среди вардов не было. Слегка так попенять, потому что он взвалил на свои плечи так много, что даже удивительно, как Анри выдерживает этот груз. Однажды, еще в незапамятные времена, я напророчествовал Коллайну, что после женитьбы он обязательно заболеет зеркальной болезнью. Так вот, у Анри даже легких симптомов этой болезни не было. Плохой из меня получился пророк.

Дав пару дней отдыха лошадям, мы выступили на запад. Если Тотонхорн и разочаровался количеством воинов, прибывших вместе со мной, то не подал и виду. Сам он вел за собой, на взгляд фер Дисса, тысяч десять-двенадцать. Примерно столько же, возможно чуть больше, всадников должно быть и у тугиров. Ну и полк тяжелой кавалерии, присланной королем Готомом. Это помимо инструкторов, трабонских офицеров, хотя они — не самая большая наша проблема, тут специфика несколько иная, нежели в регулярных войсках. Кочевники — конница удалая, слов нет, но любая армия сильна дисциплиной, упорством и способностью стоять насмерть там, где прикажут. И чем-чем, а именно этими качествами степняки похвастать никак не могут. Думаю, с дисциплиной у Тотонхорна дела обстоят не намного лучше, так для чего же мы сюда прибыли? Чтобы в самый тяжелый момент сражения не допустить повального бегства. По крайней мере, очень хочется надеяться на это.

Сами тугиры называли себя чулохами — «сыновьями Неба».

«Ну что ж, туда мы вас и отправим, — думал я, покачиваясь в седле Ворона и держась рядом с восседавшим на белом жеребце дормоном. — Потому что не станет чулохов, исчезнут и все вопросы, связанные с легитимностью правления Тотонхорна, и тогда вместе с ним мы сможем решать и другие задачи».

За те три года, что я не видел дормона вардов, Тотонхорн заметно сдал. Борода стала сплошь седая, добавилось морщин на лице… Еще он здорово похудел, и это сразу бросалось в глаза. Мы молча ехали с ним в стороне от общей колоны и думали каждый о своем. Не знаю, о чем думал абыс, но, судя по выражению его лица, мысли его явно не веселили.

Я же прокручивал в голове разговор с Коллайном, состоявшийся перед самым отъездом. Настроение в тот вечер почему-то было игривым, и я, вспомнив наши прежние пикировки, решил устроить словесную дуэль.

— Анри, — заявил я, наблюдая за тем, как он рассматривает бокал с бренди на свет. У него вообще скоро войдет в привычку рассматривать мир сквозь стекло бокала. — Я вот что тут было подумал…

Коллайн отвлекся от созерцания содержимого чаши и благосклонно кивнул: слушаю, мол. Наедине с ним мы могли позволить себе обращаться друг к другу просто по имени, без всяких ненужных условностей. Вообще Коллайн, помимо всего прочего, мне нравился еще и тем, что не было в нем снобизма человека с длиннющей родословной, постоянно державшего на лице соответствующую данной ситуации маску. С ним можно поговорить о многих вещах, предаться воспоминаниям и даже от души подковырнуть, услышав в ответ не менее душевную колкость. И это было по-настоящему здорово. Как приятно посидеть вот так, запросто, прерывая воспоминания другого репликой: «А помнишь?» — и услышать в ответ: «Конечно, помню, а ты?»

И неслись наши воспоминания о том и об этом, и еще о том, о чем женам знать было не положено, хотя и произошло оно до нашего знакомства с ними. Особенно жене Анри, леди Лиоле, до того она оказалась ревнивой. Порой я даже диву давался, ведь до их свадьбы ничего такого не предвещало, а теперь… Частенько дело и до скандала доходило. В тот вечер по этому поводу Коллайн даже позволил себе поплакаться мне в жилетку, пусть и слегка. Ха, видели бы эту сцену люди, порой боявшиеся его пуще Кенгрифа Стока, главы Тайной стражи.

Тогда мне и пришло в голову утешить его рассказом о некоем философе Сократе, жившем в стародавние времена.

— И чем же он так прославился? — слегка заплетающимся языком спросил Анри, как обычно лечивший свои изношенные нервы любимым сортом бренди.

Коллайн получил весьма неплохое для своего времени образование, но знания других миров в него конечно же не входили.

— О, Сократ был великий мыслитель! — пустился я в объяснения, стараясь избегать труднопроизносимых слов. — Представляешь, Анри, этот человек был выдающимся оратором. Он мог убедить огромную толпу в чем угодно так, что не оставалось ни одного несогласного. А затем он убеждал их в совершенно противоположном, и опять несогласных не оставалось.

— Мне бы его талант, — неожиданно заключил Анри. — Особенно в такие моменты, когда мы решаем с тобой вопросы, касающиеся финансирования моего ведомства. Но при чем здесь я и этот… как его… Сократ? — все же вспомнил и смог выговорить незнакомое имя Коллайн.

Помню, я даже немного опешил от его логики. Ну как тебе объяснить, Анри? Понимаешь, есть некоторые направления, в которые нет смысла вкладывать деньги. Это я знаю точно, потому что в моем мире они зашли в тупик. Возможно, здесь они и закончатся удачей, но зачем лишние траты, если их можно избежать, ведь мне известны и заведомо успешные пути. Но объяснить-то тебе как?

И я продолжил свой рассказ:

— У Сократа была жена, Ксантиппа, — выговорить имя супруги философа мне с первого раза не удалось, и потому я заменил ее довольно распространенным в этом мире именем Ксанди, здраво рассудив, что это ничего не меняет. — Так вот, Ксанди была на редкость сволочной женщиной.

При этих словах Анри заметно оживился. Так, а я ведь думал, что знаю о его семейной жизни все. Дальше он слушал меня куда с большим интересом. И долго хохотал, услышав, когда Сократ на вопрос друзей, почему он, обладая таким даром убеждения, не может найти управу на одного-единственного человека — свою жену, заявил о том, что наездник он превосходный, и ему нужна именно норовистая лошадь. И уж если у него получается убедить Ксантиппу, то уж остальных-то!..

— Наездник, говоришь? — Коллайн никак не мог успокоиться.

Я же грустно размышлял на тему, что мне, при всей своей силе, не удастся помочь ему в том, что касается его семейной жизни…

«Но, по крайней мере, ты вполне можешь стать философом», — думал я, глядя на смеющегося Анри и вспоминая фразу главного героя одного из моих любимых фильмов. «Женись, — напутствовал тот своего знакомого, пребывавшего в мучительном раздумье, стоит ли ему идти на этот шаг. — И если жена попадется хорошая, ты будешь счастлив. Ну а если плохая, что ж, ты станешь философом…»

— Но разговор не об этом, — дождавшись, пока Коллайн отсмеется, продолжил я. — Война войной, но ведь нужно думать и о перспективах.

Пока Анри собирался с мыслями и открывал рот, чтобы, вероятно, спросить: какими я их вижу, эти самые перспективы, мне удалось вставить:

— Думаю, что после победы над Трабоном и его оккупации нам придется посадить на трон своего человека. И этим человеком должен стать ты, Анри Коллайн.

Коллайн продолжал разевать рот, теперь уже от удивления, и я поспешил развить свою мысль дальше:

— Кто наши сегодняшние противники? Абдальяр с самым могучим флотом в мире и Трабон с самой сильной армией. Какая чепуха, право слово. А вот в том случае, если трабонский трон займешь ты, мы будем иметь дело с врагом куда более опасным. Конечно, не сразу, несколько лет у тебя уйдет на подготовку, но уж затем… Скажи, найду ли я еще одного такого врага — невероятно умного и очень-очень много знающего. Словом, такого, как ты.

Я было приготовился к ответным выпадам Коллайна, предполагая услышать от него что-нибудь не очень лицеприятное, он может себе такое позволить. Такое иногда бывало и даже пару раз помогло мне взглянуть на некоторые вещи новым взглядом, за что я был ему благодарен.

Но Анри, грустно посмотрев на меня, сказал:

— Артуа, мне удалось переправить Аниату с детьми из Дертогена в более безопасное место.

Вот почему Янианна в последнее время как-то странно на меня смотрела. Вероятно, она все же знает больше, чем хотелось бы мне самому. Но в любом случае одной проблемой стало меньше…

От воспоминаний меня отвлек чей-то тревожный возглас. Справа от нас, из-за невысоких холмов, показалось около сотни всадников, на полном скаку направляющихся в нашу сторону. Беспокоиться было не о чем, напасть таким количеством было бы даже не безрассудством — самоубийством, но наперерез им бросился один из эскадронов бригады фер Дисса и не меньше двух сотен конницы вардов.

Тотонхорн поднес к глазам бинокль и что-то пробурчал себе под нос. Бинокль, кстати, был все тот же, что я подарил ему еще при первой нашей встрече, хотя после этого он получил их чуть ли не с десяток, с не в пример более лучшей оптикой и отделкой. Ан нет, до сих пор дормон пользуется именно этим. С другой стороны, чего тут удивительного, у меня самого в переметной суме фляжка такая, что на людях лучше и не вынимать. Но — любимая.

Когда всадники, спешащие нам наперерез, приблизились, стало понятным, что это Тотайшан, старший сын Тотонхорна, со своей личной сотней охраны. Еще одна головная боль дормона. У Тотонхорна и других детей полно, жен у него, как и положено по статусу, много, но именно Тотайшану дормон хочет передать власть. А проблема заключается том, что не хочет Тотайшан брать себе других жен, кроме той единственной, что у него уже есть, — Алишы. И старейшины родов, знающие об отношении Тотонхорна к своему старшему сыну, обижаются: мол, Алиша далеко не из самого знатного рода, не то что наши дочери. Тотонхорну же не мешало бы укрепить свое положение и таким образом, особенно сейчас, когда дела у него не совсем чтобы очень хороши.

Я улыбнулся, представив себе картину: я говорю Янианне, что Империи не мешало бы упрочить свои позиции на международной арене и сделать это достаточно несложно. Ведь стоит мне взять в жены несколько принцесс из близлежащих королевств… И я совсем не о себе пекусь, а о государстве. Представил выражение ее лица и ее ответную реакцию, и мне стало смешно.

Подскакавший вплотную Тотайшан осадил коня чуть ли не на полном скаку, заставляя его заплясать на задних ногах. Отец строго посмотрел на сына (что, мол, за ненужная лихость?), на что тот ответил белозубой улыбкой. Затем козырнул мне на принятый в Империи военный манер — двумя пальцами и, не выдержав, снова улыбнулся.

С Тотайшаном я был знаком значительно лучше, чем с его отцом. Однажды мне пришлось дать слово дормону, что присмотрю за его сыном, пока Тотайшан будет гостить в столице Империи Дрондере. А гостил он там долго, чуть ли не три года. Не знаю, какие цели преследовал дормон, отправив сына на такой длительный срок, вероятней всего, чтобы он набрался опыта и расширил кругозор, но проблем, связанных с ним, поначалу хватало. Все-таки Тотайшан — человек совершенно другой культуры. Положение сына дормона по знатности примерно соответствует герцогскому, но отсутствие общепринятых среди аристократии Империи манер и полное незнание языка поначалу создавало ему множество проблем.

Кроме того, были проблемы и совсем другого рода. Недоброжелателей в Империи у меня хватало всегда, их и сейчас много, разве что теперь они ведут себя значительно скромнее. И они пытались задеть меня через Тотайшана, как будто бы не понимая того, что его присутствие в Дрондере — залог того, что на северных границах Империи будет спокойно.

В общем, мне пришлось избавить сына дормона от пары навязанных ему дуэлей, причем необходимо было сделать так, чтобы это не нанесло никакого урона его чести и самолюбию.

Сам же Тотайшан, гордый сын степей, иногда видел издевку там, где ее и в помине не существовало. Порой я даже задумывался, что все-таки страшнее: угроза нападения вардов с севера или же постоянное решение связанных с парнем проблем.

Правда, Тотайшан оказался на редкость сообразительным малым, схватывающим все буквально на лету и, кроме того, в нужные моменты щедрым. Так что через год он ходил чуть ли не в любимцах двора. Опасения вызывало и еще одно обстоятельство. В Империю он прибыл с Алишой, и я опасался того, что довольно свободные нравы двора повлияют на него не самым лучшим образом. Не знаю уж, что стало тому причиной, сам ли Тотайшан, его ли жена, но такого не случилось.

Живя в Империи и, очевидно, следуя наказам отца, сын дормона интересовался очень многими вещами, начиная с тактики и стратегии имперской армии и заканчивая основами экономики. Конечно же он получил подробнейшие ответы на все интересующие его вопросы, ведь, на мой взгляд, что-то скрывать не имело ни малейшего смысла. Я видел в нем союзника на многие лета, а союзники должны быть сильными, иначе зачем они нужны вообще.

За те три года, что Тотайшан пробыл в Империи, у нас с ним сложились самые замечательные отношения, а то, что мне когда-то удалось спасти ему жизнь, должно было повлиять в дальнейшем при принятии им решений в благоприятную для меня сторону…

— Абыс, — все еще с улыбкой произнес на общеимперском языке Тотайшан, чтобы и мне было понятно, — тугиры собрались в долине реки Ладжани, все собрались, все их войско.

Эх, Тотайшан, Тотайшан, зелен ты еще совсем, и, судя по твоему настроению, война тебе кажется игрушкой для взрослых. А знаешь ли ты, как это больно, когда ранят всерьез? Нет, не знаешь, и дай бог, чтобы никогда так и не узнал.

А мне ведь придется присматривать еще и за тобой, ты непременно станешь лезть в самое пекло, показывая свою молодецкую удаль. Не хочется быть циничным, но, судя по внешнему виду дормона, не за горами то время, когда тебе придется его сменить, а я уж всячески постараюсь этому поспособствовать. Конечно же Тотонхорн уже отдал необходимые распоряжения на твой счет, но и подстраховаться не помешает. Надо будет обязательно сказать об этом фер Дисса, у него лучше получится все устроить.

Название местности, о которой сообщил Тотайшан, мне ни о чем не говорило, сам я там не был, а карт владений вардов в Империи нет. Ну ничего, дормон знает родные края как свои пять пальцев, он здесь родился и вырос, ему и карты в руки. На месте разберемся, как действовать дальше. Соотношение сил тоже беспокойства не вызывает, оно примерно равное.

«Стоп, — одернул себя я, — перед битвой в Варентере мне примерно то же самое в голову приходило, и что из этого получилось? Пусть битва и не была проиграна, но ведь провинцию-то мы отдали. Здесь же ситуация несколько иная, эти „сыновья Неба“ попытаются покончить с вардами окончательно. Так что в случае поражения придется отступать до самых границ Империи, и не хватало еще тугиров привести на ее земли. Хорош же я буду в этом случае».

Мы встали лагерем на расстоянии дневного перехода от войска тугиров. Я со своими людьми расположился отдельно, на холме с плоской вершиной, чуть поодаль от места стоянки вардов. Вскоре на вершине холма взметнулись шатры, а у его подножия встали на отдых кавалеристы фер Дисса и егеря. Существовала вероятность ночного нападения тугиров, и потому на склонах холма, примерно на середине подъема, были установлены все пять имеющихся у нас гатлингов. Зачехленные пулеметы выглядели довольно безобидно, а варды о них даже и не слышали. Что ж, тем ярче будут впечатления, когда они увидят их в деле.

Кстати, металл, пошедший на изготовление пулеметных стволов, был экспериментальным. Не знаю, что именно добавляли в металл обитатели «Адской кухни», но никель в его составе теперь присутствовал точно. С самим же никелем вышла довольно забавная история.

Управляющий всеми моими делами Герент Райкорд давно уже обзавелся множеством помощников, и один из них отвечал за приобретение перспективных месторождений. До последнего времени неплохо отвечал, пока не случился у него прокол. Однажды приобрел он шахту, где обнаружили крупную медную жилу. Причем приобрел чрезвычайно недорого, и мы даже успели порадоваться удачной покупке. Но вскоре выяснилось, что не плавится руда, внешне очень похожая на медную. Да еще и люди, занимающиеся этим делом, начали жаловаться, что очень плохо себя чувствуют после работы с ней.

Вообще-то мои познания в химии весьма условны, и их пиком является знание формулы этилового спирта и то, что периодическая таблица явилась Менделееву во сне. С формулой спирта тоже были связаны отнюдь не грустные воспоминания.

В самом начале карьеры Шлона как винодельца я заявил ему, что волшебный рецепт получения из обыкновенного вина понравившегося ему бренди просто так отдать не могу и затребовал с него аж целых пятьдесят золотых монет. Правда, тот даже торговаться не стал, заняв у Коллайна недостающую сумму.

Я тщательно пересчитал монеты, две из них забраковал по причине крайней изношенности, затем торжественно вручил ему свернутый лист бумаги с той самой формулой. Шлон с явственным волнением развернул его, и кто бы видел после этого выражение его лица! Он с недоумением переводил взгляд с бумаги на меня.

— Условия соглашения строго соблюдены, — холодно заявил я в ответ на его чуть ли не умоляющий взгляд. — Ты мне деньги, я тебе тайну, все честно.

Благо Шлон — сам известный шутник, так что никаких обид у него не осталось после того, как деньги были ему возращены, а сам процесс подробно описан.

Из-за неудачной покупки медной шахты я решил не расстраиваться. «Не все коту масленица, — подумалось мне. — Наплевать и забыть, благо расходы оказались не слишком невелики».

И тут меня словно током шарахнуло — это же никель! Вспомнилось даже, что и название никеля связано с чем-то плохим. Вот только как его извлечь из руды? С другой стороны, как-то же его получали у нас еще до Рождества Христова, пусть и не в промышленных масштабах. Знали о нем наши предки, знали! Знали и о том, что его содержание в метеоритах, упавших на землю, очень велико, и даже применяли его при изготовлении мечей. С этими воспоминаниями я и заявился в «Адскую кухню» — лабораторию в Стенборо, которая занималась разработками в области металлургии. Я сам ее так и назвал еще при первом своем визите туда. Слишком уж она собой напоминала филиал ада со всем его огнем, жаром, раскаленными тиглями и брызжущими во все стороны огненными икрами расплавленного металла.

Возглавлял «Адскую кухню» химик Мархсвус Бирдст, к тому времени построивший вечный двигатель на основе перепадов атмосферного давления. Он успел убедиться в работоспособности своего изобретения и его абсолютной непрактичности, а потому твердо решил заняться металлургией и отошел от работы под руководством Нерка Капсома, с которым у него совсем не сложились отношения.

Сам Капсом тогда уже имел шарообразную фигуру, гордо задранный подбородок и славу изобретателя динамита и капсюля. Капсомита и капсома, как их называли в этом мире. Оба открытия уже получили достаточную известность по всей Империи, так что скрывать авторство не было смысла. В свободную продажу мы ни того, ни другого не пускали, но специально созданное подразделение выполняло заказы на взрывные работы. Очень прибыльное, кстати, оказалось дело. Капсомит выдавался взрывникам на условиях строгой отчетности, ведь не хватало еще получить его от бомбиста под проезжающую мимо карету с сидящим в ней горячо любимым мной самим. Или с еще более горячо любимой Янианной…

Как выяснилось из разговора с Мархсвусом Бирдстом, о содержании никеля в метеоритах знали и в этом мире, правда, он имел другое название. Ему-то я и объяснил, что метеориты — явление чрезвычайно редкое, а вот этой руды, внешне похожей на медную, у нас как грязи. Так что его задача — научиться извлекать из нее металл. Ну и как результат того давнего нашего с ним разговора — новый сплав, пошедший на изготовление стволов гатлинга.

Эти воспоминания подняли мне настроение еще больше, и я запел себе под нос:

— Одержим победу, к тебе я приеду на горячем боевом коне.

Затем, вспомнив, что первоначальный текст песни начинался со слов: «Лучок и капустка — отличная закуска», окончательно развеселился и затребовал в свой шатер Шлона с лучшими образцами его продукции, которые, я был уверен, у него точно есть.

К месту будущего сражения мы добрались к полудню следующего дня. Когда я спросил у дормона, не произойдет ли так, что мы разминемся с войском тугиров или они внезапно нападут на марше, тот ответил:

— Нет, именно эта долина выбрана нами обоими, здесь нам и предстоит встретиться.

Ну что ж, коль вы заранее договорились, тогда да — слово нарушать нельзя. Остается только ждать, что перед самым сражением выедет с каждой стороны по богатырю, чтобы сразиться в бескомпромиссном поединке, поднимая боевой дух своей стороны и роняя вражеский. Хотя, с другой стороны, интересно будет посмотреть, чего уж. А если вместо копья дать выступающему за нашу сторону витязю карабин с примкнутым к нему штыком, тогда и вовсе забавно. Ну и парочку револьверов вместо вострой сабли.

Хе, ведь так и я сам смогу выступить, чтобы, победив, прославиться в былинах вардов. У меня, кстати, и имя подходящее есть — что-то вроде Пожирателя пламени. Нет, я не сам его придумал, примерно так звучит мое полное имя на языке вардов.

Я, когда в первый раз услышал об этом, уже при своем повторном визите к вардам, немного даже ошалел. Затем подумал, что, по крайней мере, не Дикий и не Золотой рог. А что, вполне достойное имя, особенно если вспомнить ситуацию с греческим послом, когда при представлении султан несколько раз переспрашивал его имя, настолько неприлично оно звучало на арабском. У меня же прямо дух огня получается.

Развлекая себя такими мыслями, я осматривал долину. Местность напоминала местечко Варентер, только не было здесь не то что реки, даже ручейка поблизости. Ряд невысоких холмов с нашей стороны, то же самое и на западе, на противоположной стороне долины, откуда должны прибыть тугиры. Вполне удачное местечко, чтобы сойтись двум десяткам тысяч конных джигитов, яростно секущих друг друга остро заточенными клинками. Остается только внимательно все осмотреть и постараться внести коррективы в план предстоящего сражения, если он имеется у Тотонхорна. Хотя вряд ли имеется, слишком уж стихийная сила — кочевники, чтобы заставить их действовать по плану.

На рекогносцировку местности я выехал в сопровождении личной сотни охраны и сотни гусар фер Дисса, опасаясь столкнуться с передовыми отрядами тугиров. Как в воду глядел.

Мы уже закончили осмотр поля будущего сражения и направили своих лошадей в сторону лагеря, когда из-за перелеска, расположенного на севере долины, показался конный отряд тугиров. Навскидку их было больше, чем нас, раза в полтора-два. Разница несущественная, если учитывать уровень подготовки и снаряжения, так что особой тревоги незапланированная встреча не вызывала. Возможная проблема одна — не увязнуть тут до того, как подойдут основные силы «небесных сыновей», если они, конечно, будут.

Мы отдалились от своих слишком далеко, так что до тугиров было значительно ближе, чем до расположения наших войск. Враг определенно заметил нас раньше, это было понятно по тому, как быстро он отреагировал, разворачиваясь для атаки. Я еще раз посмотрел в сторону своих.

Нет, из-за возвышенности, расположенной между нами, из лагеря не видно приближающихся к нам тугиров, так что быстрой помощи не будет, и нужно принимать решение, причем делать это быстро.

Можно, конечно, отступить, спасаясь бегством, ничего постыдного в этом не будет, все же их больше как минимум наполовину. Но имелись и другие соображения. Я привел сюда не так много воинов, и уклонение от боя в общем-то при не слишком серьезной разнице в соотношении сил может изменить мнение о нас. Пусть оно и не станет пренебрежительным, но…

Были среди нас и люди дормона, их специально захватили с собой на тот случай, если возникнут какие-либо вопросы по местности. И уж они непременно распишут все подробности стычки, причем в не самом выгодном для нас свете.

С одной стороны, плевать, конечно, после предстоящего сражения мериться будем, у кого длиннее, дело в другом.

Я взглянул на фер Дисса, ждущего моих указаний, и кивнул головой:

— Командуйте, граф, командуйте.

Затем с преувеличенным вниманием начал рассматривать через бинокль приближающихся тугиров. Не по рангу мне глотку рвать, раздавая команды. Правда, и фер Дисса глотку рвать не стал.

Он бросил короткую фразу одному из окружавших его офицеров, и уже тот, приподнявшись на стременах, зычным голосом отдал команду:

— Спешиться! Коноводы!

И завертелось. Не прошло и двух минут, как спешенные кавалеристы графа уже поджидали противника с ружьями в руках, все как один припав на одно колено и ожидая команды к залпу.

Тактика кочевников понятна, сейчас они приблизятся на расстояние выстрелов из луков и с ходу начнут поливать нас тучей стрел. Затем тугиры либо продолжат атаку, либо же повернут направо, продолжая осыпать стрелами. Почему направо? Да потому что, как и у нас, большинство людей этого мира правши, и именно так им будет удобно стрелять, находясь к нам боком или даже спиной.

Видел я уже такое, скифы, черт их побери. Дальше они закружат карусель, непрерывно обстреливая и приближаясь с каждым кругом, пока не решат, что же им делать дальше — броситься в сабельную атаку или отступить.

Тактика степняков была знакома не только мне, потому что вскоре я оказался за спинами своих людей, как будто одной спины Шлона или Прошки не хватило бы. Никогда не считал себя задохликом, но они двое — это нечто. И я не стал возмущаться, потому что это часть их работы — прикрывать меня своей грудью. А показать свою беспредельную храбрость я смогу и при более подходящем случае.

Должен признать, что обычно при такой тактике степняки имеют преимущество над регулярными войсками. Попробуй перезаряди оружие, действуя шомполом под непрерывным градом стрел… Но кочевникам неизвестно о дальнобойности и скорострельности наших винтовок. Никто не подпустит их на расстояние выстрела из лука. Как бы подтверждая мои мысли, все тот же офицер поднял руку.

— Гото-о-овсь! — протянул он, затем резко опустил руку вниз: — Пли!

Залп был дружным, все же винтовки без всяких пошлостей в виде кремневых замков и заряжания с дула.

Послышался лязг двух сотен затворов и снова:

— Гото-о-овсь! Пли!

И тугиры конечно же дрогнули. Дрогнули после пятого залпа. Уже им в спину грянули еще два, к тому времени коноводы успели привести лошадей…

В итоге на месте остались только я, фер Дисса, пара его офицеров да десяток людей из моей охраны, остальные бросились в погоню. С нами остались и те варды, которые участвовали в рекогносцировке. Они конечно же были знакомы с новым оружием, появившимся в имперских войсках. Лет семь назад, при первом моем визите к Тотонхорну я пообещал ему сотню-другую таких стволов. Пообещал, когда у меня их еще и у самого-то не было. В итоге дормон винтовки получил. Правда, магазинных я послал ему всего три десятка. Не от жадности, конечно, просто у меня их было не так уж много, самому катастрофически не хватало.

Видеть-то винтовки варды видели и цену им знали, но только что увиденное зрелище их явно впечатлило. Вот и славно, будет о чем рассказать, когда вернемся. Ну а после того, как они увидят работу гатлингов, думаю, проблем не станет и с реализацией моих дальнейших планов.

Погоня возвратилась через полчаса, и все еще были разгорячены только что одержанной победой, весело обмениваясь подробностями. Потери были минимальными, так что в расположение мы возвращались в самом прекрасном настроении.

Расположение наших войск к тому времени приобрело вид обычной стоянки кочевников, правда, огромной и без женщин с детьми. При всем желании наш лагерь никак нельзя было принять за военный. Повсюду беспорядочно горели костры, между которыми паслись стада овец — живых консервов. С гиканьем проносились группы всадников, а в одном месте два варда сцепились в нешуточном бою, держа в руках сабли. Народ, окруживший их, вместо того чтобы разнять, азартно комментировал их действия.

Фер Дисса едва уловимо поморщился: мол, дисциплина.

— Привыкайте, граф, — обратился я к нему. — Нам с этими людьми работать. И, если все сложится как надо, работать долго.

Мы проехали к расположенному в центре лагеря шатру дормона Тотонхорна, чтобы высказать ему свои соображения. Конечно же никаких карт у Тотонхорна не оказалось, и пришлось обсуждать план предстоящего сражения на местности, сопровождая высказанные мысли энергичными жестами рук, указывая ими в разные стороны с высоты холма, на котором мы находились.

Как такового плана у дормона не было. Не думаю, что он имелся и у дормона тугиров Хаито.

Чего тут сложного: сошлись две армии и начали рубать друг друга с плеча, пока одна сторона не одержит верх над другой. Затем обязательное преследование отступающего врага с не менее обязательным грабежом его селений. Ну разве что вся тонкость была в том, чтобы попридержать часть армии до поры до времени, если, конечно, хватит выдержки, чтобы потом бросить в бой свежие силы, закрепляя успех.

Что и говорить, этот вариант меня не устраивал. Если потери у Тотонхорна окажутся значительными, с чем мне тогда, спрашивается, вторгаться на территорию Трабона с севера? А мои намерения были именно такими. Соотношение сил у обеих сторон примерно равное, а кавалерийской бригаде фер Дисса у врага соответствует усиленный полк тяжелых кирасир Готома при восьми пушках, которых у нас не было вообще.

Вероятно, Готом не послал на помощь тугирам больше сил из тех же соображений, что и я, — ему не хотелось ослаблять свою армию. Войска могли понадобиться в том случае, если Империя соберется нанести ответный удар. И там, далеко на юге, на нынешней границе между Империей и Трабоном, такие намерения усиленно нами демонстрировались.

В общем, главной нашей задачей, моей и посвященного в мои дальнейшие намерения фер Дисса, было минимизировать потери у вардов при полном разгроме врага. По большому счету, нам было нечего предложить, кроме имеющихся пяти пулеметов и всего, что с ними связано: плотности огня и немалого психологического эффекта. Для обеих сторон, кстати. Так что основной задачей являлось подвести атакующего врага под губительный огонь. Нам предстояло убедить дормона не посылать свои войска навстречу скачущей на нас коннице тугиров, а принять удар, стоя на месте. Это было сложно, потому что преимущество у тех, кто набрал скорость, кто давит массой.

Дормон внимательно выслушивал наши соображения, озвученные графом фер Дисса, и по лицу его нельзя было ничего понять — одобряет он, отрицает или еще не пришел к какому-либо мнению. Я сидел на Вороне, всем своим видом показывая, что быстрей бы уже все кончилось, мы победили и разошлись по своим делам. В душе же я очень опасался, что Тотонхорн категорически отвергнет наш план. А фер Дисса заливался соловьем, и я первый раз в жизни видел его таким красноречивым:

— Прямо по центру мы построим редут, на котором и будут установлены все пять пулеметов. К утру он будет готов, — заверил он. — Тугиры не смогут выстоять под нашим огнем и повернут назад. И вот тогда будет самое время для нашей атаки. Вы расположите свои войска по обеим сторонам редута, прикрывая его с флангов. Главное, чтобы перед редутом не было никого, иначе пулеметы не смогут вести эффективный огонь.

— А где займут место ваши люди? — обратился Тотонхорн к графу. — Позади редута?

Фер Дисса взглянул на меня, и я кивнул головой: говори.

— Нет, абыс, — продолжил тот. — Все мои люди будут расположены за тем перелеском, — указал он шпагой, — чтобы по сигналу ударить тугирам во фланг.

— Пулеметы действительно смогут остановить тугиров? — На этот раз вопрос предназначался мне.

Как же тебе объяснить, дормон? В моем мире чуть ли не при первом применении пулеметов два максима смогли уничтожить около полутора тысяч зулусов в одном бою, больше похожем на избиение. У меня этих пулеметов пять, и вряд ли они серьезно уступают максимам, по крайней мере, по плотности огня. Конечно, люди быстро учатся, особенно на собственных ошибках, и позже пулеметам смогли противодействовать хотя бы отчасти.

У тугиров такого опыта нет, при лобовой атаке их потери должны быть действительно чудовищными, и это сможет их остановить. При битве в Варентере у меня не хватило решимости навязать свое мнение герцогу, о чем я сейчас сожалею. Правда, и условия тогда были несколько иными. Стопроцентной гарантии, что гатлинги смогут повернуть тугиров вспять нет, ну а кто и когда мог дать такую гарантию?

Есть и еще одно обстоятельство, о котором я предпочту умолчать, потому что неизвестно, как ты, Тотонхорн, к нему отнесешься. И не взыграет ли в тебе гордый дух воина, требующего повергнуть врага в честном поединке.

Впереди и справа от нас, пока еще видимая в сгущающейся тьме, есть возвышенность, больше похожая на скалу, чем на холм. На ее вершину невозможно верхом взобраться, это я знаю точно, днем мы там были. Так вот, сегодня ночью туда отправится часть моих людей с длинноствольными винтовками. Они сделают на вершине скалы себе норы и будут сидеть там очень тихо, как мыши, дожидаясь своего часа.

А час их обязательно наступит, потому что у вас тут принято забраться на макушку какой-нибудь горы и уже оттуда командовать войной. Дормон тугиров Хаито явно не будет исключением, и я точно знаю, на какой именно вершине он будет находиться, ведь выбора-то у него нет. Я не смог сделать этого в Варентере, но на ошибках учатся, не так ли?

Вслух же я сказал совсем другое:

— Гатлинги обязательно их остановят. Главное, чтобы тугиры пошли в атаку сами, не дожидаясь наших действий.

Накануне вечером конные разъезды донесли, что тугиры приблизились к выбранной для решающего сражения долине и расположились лагерем вне пределов прямой видимости. Когда стемнело, на западе небосклона запылало далекое багровое зарево от их многочисленных костров.

Мы предполагали, что Хаито поведет своих воинов в атаку сразу после рассвета, но ожидание наше затянулось чуть ли не до середины дня. И вот наконец показалась конница тугиров, переваливающая через невысокие холмы. Крохотных фигурок становилось все больше и больше, казалось, кочевники заняли уже весь горизонт, а воины все продолжали прибывать. По мере приближения гул от ударов копыт лошадей тугиров по земле нарастал, и все чаще стучало сердце в груди.

Наши силы примерно равны, если у Хаито и есть преимущество, то не более чем в четверть, но глаза упрямо доказывали мне, что тугиров гораздо больше. Ну ведь понятно же, не могла армия кочевников внезапно увеличиться вдвое, так откуда же такое чувство? «Это всегда так, — успокаивал я сам себя. — Такова уж человеческая натура. Недаром же говорится, что у страха глаза велики».

Страха не было, обычное волнение перед боем, к которому пора было уже давно привыкнуть, но все как-то не получается. Я оглянулся, оценивая наши позиции. Все на местах, и все же кажется, что нас много меньше.

С безоблачного неба светило жаркое солнышко, вероятно с усмешкой наблюдая за тем, как где-то там, далеко внизу, глупые существа собрались для того, чтобы укоротить свои и без того длящиеся ничтожную долю мгновения жизни.

«Хорошо хоть, что тугиры не стали дожидаться заката, иначе лучи били бы нам прямо в глаза», — подумал я, сдвигая шляпу так, чтобы прикрыть ее полями глаза.

Наконец конница тугиров остановилась, растянувшись чуть ли не во всю ширину долины.

Сколько до нее? На глаз — четверть лиги, метров четыреста-пятьсот, не больше. Вон, шапки на всадниках видны и движения людей различить можно.

Точнее не определить, нет у наших биноклей никаких сеток. Как нет и ориентиров на местности, чтобы заранее замерить до них расстояние. Голая степь, поросшая седым ковылем. Ладно, седой ковыль больше для поэтичности, уж больно ситуация волнующая. И тревожная.

Меня одолевало сомнение — смогут ли пять пулеметов остановить конницу Хаито? И не просто остановить, а нанести ей такие потери, после которых вардам легко удастся разгромить ее в пух и прах. Теоретически вроде как да, а вот на практике… Слишком уж широко растянулись тугиры по фронту, и слишком уж невелико расстояние до них. Ведь после того, как кочевники пойдут в атаку и пустят коней в галоп, у нас останется всего несколько минут, чтобы не просто остановить их, но и не дать даже приблизиться к вардам. Потому что нет ситуации хуже — попасть под удар разогнавшейся конницы, топчась на месте.

Мы расположили пулеметы на одной линии, параллельно атаке тугиров. Расстояние между ними метров двадцать пять — тридцать, а в промежутках заняли позицию егеря фер Энстуа. Каждый пулемет прикрыт невысоким бруствером, лишь бы всадник на лошади через него не перескочил, — вот, собственно, и вся их защита. Хотя нет, еще они прикрыты привезенной с собой маскировочной сеткой. Изготовить ее довольно легко: обыкновенная сеть с очень крупными ячейками, на которую пришиты лоскуты, окрашенные в бледно-зеленый и серый цвет. Как раз в тон окружающего ландшафта.

Едва рассвело, когда я отдалился от пулеметной позиции метров на сто, дальше не стоило по весьма веской причине, и критически осмотрел маскировку. Поучилось не то чтобы очень, но и в глаза гатлинги не бросались.

Тугиры оставались на месте, и наступили тревожные минуты ожидания: как они себя поведут дальше? Пойдут в атаку на наши позиции широким фронтом? Перегруппируются и ударят по центру? Ударят по флангам или же будут ждать ответной атаки, чтобы встретиться на середине разделяющего нас расстояния? От этого зависело очень многое.

Наш правый фланг опасения почти не вызывал. Там неглубокий овражек со смотревшим на тугиров откосом высотой метра в три-четыре, и именно по его краю расположились варды, загибая фланг по дуге в тыл. Чтобы ударить по правому флангу, тугирам придется огибать откос, что, несомненно, даст нам время на ответный ход. На левом все сложнее, там плоская как столешница степь. Но и вардов там сосредоточено больше, все-таки удержать позицию там будет сложнее всего.

Мы — я в окружении нескольких офицеров и Тотонхорн со своей свитой, состоявшей из наиболее близких ему глав вардовских родов — заняли место на невысоком пригорке почти по центру, сразу за позицией пулеметов. Над нашими головами горел золотом в лучах солнца стяг Империи и мой личный штандарт с поднявшейся на дыбы лошадкой.

Вардовские хоругви представляли собой бунчуки, где и гореть-то особо было нечему, разве что шарам. Хотя, если присмотреться, выглядели бунчуки с резными древками и окрашенными в несколько цветов конскими хвостами впечатляюще. Выше хвостов древко обтягивала ткань из разноцветного волоса, вероятно, тоже конского, образуя очень красивый узор, а вершину венчал металлический шар, выполненный из золота. Вот он как раз-то и блестел. Позади нас стояли шатры, мой и дормона. Шатер Тотонхорна, судя по всему, изготовленный из парчи, так и переливался на солнце, мой на его фоне выглядел туристической палаткой. Словом, не заметить нашу ставку тугирам будет трудно, только вот достаточно ли будет всего этого, чтобы противник ударил там, где мы и хотим, — по центру? И я снова и снова задавал себе вопросы: как именно они нас атакуют? Сразу навалятся всей массой по всему фронту, попытаются пробить нашу оборону где-нибудь в одном месте, а потом введут подкрепление, чтобы развить успех?

Дормон вардов вразумительного ответа не дал. Да и откуда ему было его знать? Нет у него за все годы правления подобного случая, не воевал он еще ни с кем. Так, мелкие карательные акции — пригрозить, приструнить или успокоить. Кроме того, у тугиров полно советников короля Готома, и они тоже могут сказать свое слово, направляя действия кочевников.

Тотонхорн, нужно отдать ему должное, выглядел воплощением спокойствия, я ему даже немного позавидовал. А ведь на карту у него было поставлено все. Лучшее из того, что ему предстояло в случае разгрома, — занять часть пустующей территории Империи вместе с несколькими тысячами верных ему людей. И хотя я заверил его, что при проигранном сражении, позже, когда Империя одержит на юге победу над объединенными силами врага, ее армия придет сюда, чтобы вернуть его на то место, что он занимал прежде, дормон только кивнул в ответ, отлично понимая: а кем ему тогда будет править? И чего она стоит, власть, что зиждется на чужой силе, от которой полностью зависишь? Грош ломаный в базарный день.

Мои мысли прервала группа всадников, показавшаяся в тылу врага. Так, вот и сам Хаито объявился, заняв место там, где я так жаждал его увидеть, — на вершине холма примерно посредине построения тугиров. Он конечно же не один, с ним его свита, вероятно тоже состоявшая из родовитых сородичей, как и у Тотонхорна, и несколько офицеров-советников из армии Готома. Сам полк трабонских кирасир расположился у подножия холма. Там же установлены и все восемь имеющихся у них пушек.

«Резерв верховного главнокомандующего, — усмехнулся я. — Ну и прикрытие на случай поражения и бегства».

Так, а вот это уже серьезно. По направлению к холму, где еще с ночи притаились мои стрелки, поскакало не меньше сотни всадников. Вот же черт, неужели стрелков заметили? Плохо. Инструктируя, я приказал им напрасно не рисковать, дождаться, когда начнется сражение и тугирам будет не до них. И я снова направил бинокль на холм, где находился Хаито. Если сейчас на нем начнут падать люди, значит, все, стрелки обнаружены, и им осталось только выполнить свою задачу, от успешного завершения которой во многом будет зависеть успех предстоящего сражения. Правда, самих их спасти, вероятно, уже не удастся.

Как будто бы нет, на холме все спокойно, виден только блеск линз зрительных труб. И верно, сотня взяла правее, обходя скалу по широкой дуге. Интересно, что это им там понадобилось? Не натолкнулись бы на притаившуюся за кленовой рощицей бригаду фер Дисса. И опять нет, сотня взяла еще правее, примкнув к остальным.

А тугиры продолжали стоять на месте. Ну и чего они ждут? Боятся наших пулеметов, о которых трабонские советники Хаито должны знать или, по крайней мере, слышать? Не хотелось бы. Дожидаются начала нашей атаки? Так не можем мы атаковать по чисто техническим причинам, возникшим после того, как Тотонхорном был принят план сражения, предложенный нами. Но мы можем другое. Я подал необходимый знак. Почти сразу из-под сетки, прикрывающей гатлинги, захлопали одиночные выстрелы. Било немного, с десяток стволов, но это были те стволы, что на разделяющем нас расстоянии могли бить на выбор в любой глаз.

Вот перед строем тугиров проехался всадник, потрясая в нашу сторону копьем, вероятно грозя через какое-то время добраться лично.

Хлоп — и конь понес запутавшегося одной ногой в стремени мертвого седока. Хлоп — и чья-то лошадь поднялась на дыбы, сбрасывая с себя всадника, после чего завалилась на бок, судорожно дергая ногами. Жалко лошадку, но ведь выражение, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, верно и в этом мире, как бы цинично это ни звучало. Да и то ли еще будет.

Выстрелы звучали один за другим, и каждый из них находил цель. Стрелки не били прямо перед собой, охватывая по ширине весь строй тугиров. Передние шеренги заволновались, задвигались, пытаясь что-то изменить. А что тут изменишь, от пуль легким кожаным щитом не прикрыться. Очень неприятная ситуация — стоять вот так, в бездействии, в ожидании пули, еще и на таком расстоянии, с которого невозможно ответить.

Так продолжалось несколько минут. Я уж совсем было подумал, что стрелкам удастся то, что мы рассчитывали сделать с помощью пулеметов, когда с холма, где находился Хаито, к строю тугиров направился одинокий гонец. Вот он достиг их и помчался вдоль строя, вероятно что-то крича. Ну наконец-то: конница пришла в движение. Сначала медленно, затем все ускоряясь и наконец рать тугиров набрала полный галоп. Я с беспокойством оглянулся по сторонам. Только бы выдержали нервы, только бы варды не начали разворачивать коней, спасаясь бегством от непреодолимой силы. Заметно было, как волнуются воины Тотонхорна, но строгие окрики командиров удерживали их на месте.

Сам Тотонхорн продолжал сидеть на своем белом скакуне с самым каменным выражением лица. И лишь конь под ним приплясывал, его-то как раз не обманешь, он кожей чувствует состояние седока.

Когда дистанция сократилась метров до ста пятидесяти и уже можно было разглядеть лица скачущих на нас тугиров, сработали взрывные устройства, приводимые в действие обыкновенными растяжками, которые были скрыты в густой траве. Устройств было немного, но свою задачу они выполнили отлично, придержав фланги наступающей конницы. А по центру тугиров ждали пулеметы.

— Огонь! — заорал я, не в силах совладать с собой, потому что через несколько мгновений могло быть уже поздно.

Пулеметы заработали одновременно с криком, так что никакой моей заслуги в этом не было. Пять гатлингов скорострельностью выстрелов в семьсот создали такой шквал огня, что попросту отбросили назад уже вплотную приблизившуюся к ним конницу Хаито. Справа и слева от пулеметов шла рубка, варды сами перешли в наступление, а по центру продолжали бить пулеметы. Сотни коней и их всадников бились перед ними в агонии, а пулеметы все продолжали стрелять. Я даже вздрогнул, настолько страшно выглядело это месиво из людей и животных.

С лица Тотонхорна наконец-то слетела маска, и на несколько мгновений оно приобрело непонятное выражение. Это было то ли изумление, то ли жалость к людям, попавшим под губительный огонь. Дормон справился с собой быстро, снова став невозмутимым, и начал отдавать приказы. Я же припал к биноклю, пытаясь рассмотреть холм, на котором находился Хаито, и мне удалось заметить несколько трупов на его вершине. Было непонятно, есть ли среди них дормон тугиров. Единственное, что удалось разглядеть, — часть убитых одета в мундиры армии Готома.

Через оптику удалось рассмотреть, что с холма, где расположились стрелки, продолжали стрелять. Теперь они палили по прислуге артиллерийской батареи, и было видно, как среди пушек, пытаясь спастись, мечутся люди. Взвешенное решение, и риск того стоит, вряд ли среди людей Готома, прибывших сюда, много опытных артиллеристов.

Я перевел бинокль чуть левее. А вот это уже совсем нехорошо. Около сотни кирасир галопом направлялось прямо к скале, на которой засели стрелки. Я уже успел посочувствовать находящимся там парням, когда кирасиры резко сбавили ход: из-за перелеска показались кавалеристы фер Дисса с длинными пиками, разворачивающиеся в лаву, чтобы нанести удар во фланг отступающим тугирам. И кирасиры вместо того, чтобы устремиться им навстречу, повернули в обратную сторону.

Ну да, каждый сам за себя, один Бог за всех. Да и какой смысл умирать здесь, вдали от родины, если их союзники-тугиры драпают со всех ног, драпают, куда ни кинешь взгляд.

«Как же много их успело полечь под огнем пулеметов, — думал я, шаря биноклем по полю боя. — Очень много, значительно больше, чем в бою при Варентере».

Подъехал на своем могучем гнедом жеребце Прошка, с лицом, закопченным от порохового дыма. Во время боя он находился у пулеметов, я сам и послал его туда, помня удачные действия Проухва в Варентере.

Он взглянул на меня, ожидая вопросов.

Все отлично, Проухв, вы сработали просто превосходно. На лучшее и при всем желании рассчитывать было нельзя. Будь теперь со мной, и вот тебе фляжка с бренди. Не любишь ты крепкие напитки, терпеть их не можешь, но сейчас — надо. Знаешь, Проухв, даже через сотни лет люди так и не придумают лучшего лекарства для снятия стрессов. Вот только принимали бы они их только как лекарства.

Забрав протянутую Прошкой обратно фляжку, я и сам пару раз хорошенько к ней приложился. Сейчас бы самое время и Тотонхорну бренди предложить, но дормон где-то далеко впереди, воодушевляет воинов личным примером. А мне это совсем не нужно, я свою задачу выполнил.

Не спалось. Я сидел и смотрел, как бьются в камине языки пламени, тщетно пытающиеся выбраться наружу и создающие подобие уюта. Хотя какой может быть уют в чужом доме, который ты занял сразу после того, как его в страшной спешке покинули хозяева.

То, что хозяева торопились покинуть дом, заметно сразу. Все ценные вещи остались на своих местах, а с кухни доносился запах подгоревшего варева. Хорошо, что до пожара не дошло.

Когда мы вошли в поместье, принадлежавшее мелкому трабонскому дворянину, на полу возле самых дверей валялась оброненная впопыхах женская накидка. Вполне могло быть, что ее владелица — молодая и симпатичная женщина. Могу представить себе весь ее ужас. Как она, наверное, волновалась, бедняжка, при мысли о том, что не успеет убежать и окажется во власти чужаков, вторгнувшихся в ее страну, в ее дом.

«А сколько таких, — с грустью думал я, — которые не успели или которым некуда было податься. И во всем этом виноват я».

Ведь именно я оказался во главе этих людей, больше половины из которых являлись кочевниками-вардами. Степняками очень сложно, почти невозможно управлять. Это не в сражении, когда за собственную трусость, а порой и за трусость своих товарищей можно поплатиться головой. Здесь другое, и степняки считают, что вправе прихватить любую приглянувшуюся вещь или взять силой понравившуюся им женщину.

Кстати, зря я считал, что Тотонхорн не способен на жесткие, но иногда такие необходимые меры. После разгрома Хаито дормон приказал казнить каждого двадцатого в одном из вардовских родов, чьи воины дрогнули при виде накатывающейся волны тугирской конницы, поспешив спастись бегством. Мера крайне жестокая, но, должен признать, очень действенная. Кроме того, полностью родом заслуженная.

После сражения мертвое тело самого Хаито мы нашли с тремя пулевыми отверстиями в голове. Четвертый выстрел, перебивший ему позвонки, пришелся в шею.

— Надежно сработали, — усмехнулся я. — Каждый из выстрелов был смертельным. Непонятно даже, как они так умудрились.

Выяснилось все просто.

— Мы подстраховались, — рассказывали парни. — Да и отличить Хаито от остальных было легко.

Судя по тому, что одно из отверстий оказалось в темени дормона тугиров, подстраховывались они по уже упавшему замертво Хаито.

Тотонхорн отреагировал на удивление спокойно. Возможно, он даже обрадовался тому, что избавился от своего главного врага, но, как обычно, на его лице ничего не отразилось.

После разгрома противника Тотонхорн выделил мне часть своего отряда (примерно три тысячи человек), которую возглавил Тотайшан. Сам же дормон принялся наводить порядок как на своих землях, так и на теперь уже принадлежавших ему землях «сыновей Неба». Войско свое ему удалось легко пополнить за счет тех родов, что до сражения занимали выжидательную позицию, но, узнав о полной и окончательной победе Тотонхорна, поспешили к нему примкнуть.

Мне же вполне хватало тех пяти тысяч конников, что у меня теперь имелись, для реализации своего замысла, который был достаточно прост. Он заключался в том, чтобы совершить рейд по территории Трабона. Нам предстояло пройти вдоль Энейского горного хребта, достигнуть ущелья, проходившего сквозь горы, и выйти на территорию, принадлежащую уже Империи. Дальше наши пути расходились.

Тотайшан со своими людьми поворачивал на север, в родные степи, ну а я направлялся в Дрондер. Правда, сыну дормона предстояло выполнить еще одну миссию. Путь Тотайшана лежал через степи, по которым кочевали вайхи, и вардам необходимо было пройтись по ним огнем и мечом. Хотя бы за то, что вайхи поддержали короля Готома в его войне с Империей.

«Вообще вайхами нужно будет серьезно заняться сразу же после окончания войны, — размышлял я. — Этот очаг постоянной напряженности на окраине Империи здорово раздражает. Кроме того, передать его детям в наследство хочется меньше всего. И лучше сделать это чужими руками, вот пусть Тотайшан и начнет. Заодно приобретет и кое-какой военный опыт, лишним это не будет».

На территорию Трабона мы вторглись без всяких проблем. Да и какие трудности могли бы возникнуть? Бескрайние степи с весьма условной границей и редкими укреплениями, где дослуживали свой срок негодные по состоянию здоровья к боевым действиям солдаты Готома. Ну и прибежище попавших в опалу офицеров, удаленных подальше с глаз долой.

Мы прошли мимо небольшой крепости Видлоу, не услышав ни единого выстрела. В течение следующих двух недель лишь один раз наше продвижение попытались остановить наспех сколоченные отряды сопротивления. Мы атаковали их прямо с марша, в развернутом строю, заставив ретироваться со всей возможной быстротой и даже не став преследовать.

Дальше дело пошло труднее, начали попадаться крупные города, где властям довольно легко было собрать и вооружить ополчение. В нашу задачу захват городов не входил, и потому мы просто продолжили движение на юг, избегая крупных столкновений.

Еще задолго до этого, обсуждая с герцогом Ониойским задачи, стоявшие передо мной, мы пришли к выводу, что разворачивать на севере Трабона крупномасштабную военную кампанию еще не время. Мне нужно было помочь Тотонхорну удержаться у власти, что мы блестяще выполнили. Затем, сообразуясь с теми обстоятельствами, что могли возникнуть, я либо возвращаюсь в Империю, либо, при поддержке дормона, совершаю стремительный марш-бросок на территорию враждебного королевства. А уже потом, после окончательной подготовки Империи к ответному наступлению и в соответствии с реакцией короля Трабона, можно составлять новый план. Готому, размышляли мы, в случае нашего успеха пришлось бы столкнуться с теми трудностями, которые он мечтал создать нам: угрозы нападения с севера. Теперь, как говорится, одно из двух. Либо ему придется отправить на север часть своих сил, ослабляя тем самым свои позиции в провинции Тосвер, либо ждать, что конница Тотонхорна уже в полном составе натворит на севере его королевства такое… Сейчас же наш рейд был лишь небольшим предупреждением.

С самим дормоном мы на эту тему говорили, и много. Тотонхорн попросил дать ему некоторое время, чтобы привести дела в степях в порядок, и уж затем, когда руки у него будут полностью развязаны, он лично поведет своих людей. Дормон так и заявил, что добрые дела он не забывает, впрочем, так же, как и плохие. Последнее ко мне точно относиться не может…

Я сидел и смотрел на огонь, думая о предстоящем пути. Стремительным маршем мы прошли чуть ли не четверть территории Трабона, и назавтра нам предстоит повернуть на восток, чтобы выйти к проходу в Энейских горах. До сих пор трудностей не возникало, разве что поведение кочевников, давно уже превративших своих лошадей во вьючных. Хорошо хоть до походных гаремов дело у них не дошло.

Тотайшан пытался с этим бороться, и конечно же у него ничего не получилось. Теперь я иногда ловил на себе его чуть ли не извиняющиеся взгляды. Поведение вардов было вполне предсказуемо. Да и чего ради им стоило отправляться в Трабон, если не за добычей? То-то же им так завидовали оставшиеся с Тотонхорном, ведь уходящих вместе со мной ждало золото и белокожие голубоглазые красавицы. А какая добыча может быть в селениях тугиров?

— Война многое спишет, — успокаивал я Тотайшана. — И спасибо вардам уже за то, что они пошли вместе со мной.

А сам же я думал: «Циничен я стал, очень циничен. И никуда от этого не денешься. Вероятно, цинизм — защитная реакция организма на то, что кажется человеку противоестественным. И все это — малая часть того, что случится, когда с севера хлынет многочисленная орда. А у короля Готома теперь есть выбор: оставить все как есть или послать на север часть своей армии, чтобы защитить границу. И тогда нам будет легче победить его на юге более цивилизованными методами».

Имелся и еще один повод для грусти, хотя к нему давно уже пора было привыкнуть. Вокруг меня сейчас собрались люди, которых я знал давно и которых очень рад был видеть рядом: Ворон, Гордон, Нектор, Шлон, Амин и остальные. Но все было не так, как прежде, как еще несколько лет назад, слишком далеко я от них отдалился, сам того не желая. Теперь между нами пролегла незримая граница, которую им не преодолеть, да и мне самому тоже. Никуда от этого не денешься, он таков и есть, один из основных законов нашей жизни — за все нужно платить. И наши былые отношения уже не воротишь.

Мы вышли к Энейским горам через четыре дня. Дорога была вполне проходима и для лошадей, и для повозок. На нашем пути имелась всего одна трудность, но зато какая: в самом узком месте ущелья стояла крепость. Построена она была давно, для защиты Трабона от живших по другую сторону горного хребта вайхов. Крепость небольшая, и гарнизон у нее соответствующий, но располагалась она в крайне неудобном для нас месте, там, где стены ущелья сходились почти на нет, так что обойти укрепление стороной не удалось бы даже при всем желании.

Солдат, защищавших крепость, было не больше полутысячи. По сравнению с количеством моих людей цифра выглядела почти смехотворной. Но сама крепость так удачно вписалась в окружающий ее ландшафт, что делало ее почти неприступной. Построенная на краю обрыва и вплотную примыкавшая к одинокой скале, она стояла примерно на середине ущелья. Слева, буквально у самих стен крепости, проходила дорога, устремляющаяся вниз и образующая серпантин. Несомненно, человек, руководивший строительством, отлично знал свое дело.

Конечно же неприступных крепостей нет и не может быть, вопрос только в численности войска, ее штурмующих. Вероятно, нам удалось бы взять укрепление штурмом ценой неимоверных потерь, но очень уж не хотелось заканчивать так хорошо сложившийся рейд на минорной ноте. А учитывая то, что варды в штурме нам помощниками стать не смогли, их дело — атака в конном строю на открытой местности, пришлось бы положить немало егерей фер Энстуа и кавалеристов фер Дисса, очень немало.

«Да уж, — думал я, рассматривая крепость через оптику, — осада может затянуться. Говорят, что время крепостей закончилось с появлением пороха. Что ж, у нас есть средства и поэффективней».

Я взглянул на Амина, находящегося поблизости. Удивительное дело: внешне он все еще выглядит угловатым подростком, но первое впечатление обманчиво, ох как обманчиво, стоит только посмотреть на его пластику. Ведь не идет он, а словно скользит по земле, и в его мягких движениях нет ни одного лишнего.

Амин одним из первых попал в Доренс, произвел впечатление на инструкторов и учителей своими задатками, блестяще прошел весь курс обучения, стал одним из лучших в выпуске, и я забрал его назад. Он был в числе тех немногих людей, кому я полностью доверял, хотя именно сейчас в моем окружении таких людей достаточно. Но представив того же Шлона, карабкающегося по отвесной стене, я невольно улыбнулся: до того потешное получалось зрелище. Шлону и уцепиться-то за скалу будет трудновато, длины рук может не хватить из-за объемистого живота. Правда, навыков рубаки за годы спокойной жизни он совершенно не растерял, что даже удивительно.

— Сможешь? — взглянул я на Амина.

И он коротко кивнул: без вопросов. Вот чем еще он всегда мне нравился: сам все понял без подсказок, до того сообразительный малый.

— Возьми столько людей, сколько считаешь необходимым, и про прикрытие не забудь. Так, на всякий случай.

Амин снова кивнул, сверкнув белозубой улыбкой. Когда я, отвлекшись на звук одинокого пушечного выстрела со стены крепости, снова взглянул в его сторону, он уже был далеко. У нас оставалось достаточно динамита, так и не израсходованного по дороге сюда, и не было смысла везти его обратно в Империю.

«Динамит много мощнее пороха, раза в четыре, а то и в пять, так что должно сработать», — прикидывал я, озирая окрестности крепости. Беспокойство вызывало только то, что часть дороги, идущей по карнизу вблизи крепости, могла обвалиться. Обошлось.

Когда взрыв, обрушивший с края ущелья на крепость настоящий камнепад, утих и пыль, заволокшая ущелье по всей ширине, немного развеялась, вперед пошли егеря фер Энстуа.

По сути, штурма крепости и не было, слишком уж ошеломлены были оставшиеся в живых ее защитники. Да и само укрепление теперь являло собой жалкое зрелище, со сметенной огромными валунами частью стены и обрушившейся почти до основания одной из двух башен.

Дорога не пострадала, и лишь в нескольких местах пришлось освободить ее от загораживающих проезд камней. Один из них убрать не получилось, настолько он оказался велик, но преодолеть этот участок нам все же удалось. Правда, пришлось выпрячь лошадей из упряжек гатлингов, а сами пулеметы и повозки, на которых они транспортировались при марше, переносить на руках.

— Отличный подарок его величеству королю Готому, — заметил граф фер Дисса, бросая на развалины крепости прощальный взгляд.

При выходе из ущелья наши с Тотайшаном пути разошлись. Он, как и было условлено, отправился на север, а я со своими людьми взял направление на Трондент, один из крупнейших городов Империи на ее западной окраине.

В Тронденте меня ждали две новости. Новости оказались такими, какими им и положено быть: одна хорошая и одна плохая. И я очень порадовался бы первой, если бы не вторая.

В первом письме от Анри Коллайна, переданном мне начальником гарнизона Трондента, было сообщение о применении морских мин против флота Абдальяра. Очень удачном применении — вражеский флот понес чувствительные потери, даже лишившись одного из своих флагманов — восьмидесятисемипушечного линейного корабля, переломившегося пополам и затонувшего. И это еще помимо трех фрегатов, два из которых уже точно не смогут принять участие в дальнейшей войне. Подробностей операции в письме не было, разве что Анри сообщил, что с нашей стороны потерь нет.

Все еще радуясь и даже приняв решение задержаться на день в Тронденте, чтобы отпраздновать это событие, я вскрыл второе письмо. Прочитав первые его строки, я почувствовал, как почти праздничное настроение стремительно рухнуло вниз. Во втором донесении все тот же Коллайн писал, что барон Эрих Горднер попал в плен.

Как мы ни торопились, дорога в Сверендер заняла почти неделю. Отставших не ждали, дорог был каждый час. И дело было даже не в том, что Горднер слишком много знал для того, чтобы попасться в руки врага. Эрих был мне очень дорог как человек. Именно его я всегда считал своим наставником, он был тем, кто дал мне так много и чьим мнением я так дорожил. Дорожил настолько, что в иных ситуациях порой даже думал, как бы он сам поступил на моем месте.

Кроме того, зная его характер, я мог предположить, что он предпочтет уйти из жизни добровольно, чем открыть все то, что ему известно. Оставалась слабая надежда на то, что он попался не как Эрих Горднер, а как простой исполнитель. В Сверендере она развеялась полностью — его взяли именно как барона Горднера.

Теперь даже поздравления с блестящей морской операцией в бухте Триниаль, сыпавшиеся на меня со всех сторон в ставке герцога Ониойского, не вызывали ничего, кроме вымученной улыбки.

«Артуа, — убеждал себя я, — идет война, и потери неизбежны. В войне потери даже запланированы. Так что же тебя так гнетет?»

По большому счету, я никогда не считал Горднера другом. Таким, например, как Анри Коллайн или Фред фер Груенуа, слишком уж мы были разными. Но в том, что я сейчас имею, есть и его огромная заслуга. Я до сих пор помню слова Горднера, сказанные им однажды:

— Артуа, есть люди, ищущие опасность в каждой возможности, и есть люди, ищущие возможность в каждой опасности. И ты должен решить сам, каким именно будешь. Потому что третьего не дано.

И дело даже не в моем освобождении после того, как меня пленили в Варентере, а ведь тогда я уже свыкся с мыслью о том, что не стану разменной фигурой в руках короля Готома или великолепным источником информации, и избежать этого можно было только одним способом. Тем, который сейчас мог применить сам Эрих. Если уже не применил.

Тогдашняя операция по моему освобождению была проведена им блестяще. Горднер со своими людьми сумел опередить конвой и ждал его, устроив засаду в подходящем для этого местечке: мосток, перекинутый через неширокую, но с крутыми берегами речку, и чуть ли не сразу за ним — резкий поворот дороги с подходящим к самой обочине густым лесом.

— Сложность была только в одном, — рассказывал после Горднер, — чтобы вытащить тебя из кареты до того момента, как твои конвоиры, поняв, что на конвой напали, исполнили бы приказ короля Готома.

В этом мы с ним сошлись единодушно: такой приказ был. И хвала Создателю, что у Эриха все получилось. Подумаешь, пару дней после своего освобождения перед глазами плыли цветные круги, как будто бы на сварку насмотрелся, и переспрашивал вопрос каждый раз, когда мне его задавали.

Все события, по рассказу самого Горднера, происходили следующим образом. После того как меня извлекли из кареты, последовал взрыв моста, отрезавший большую часть конвоя, следовавшего позади. А те конвойные, которые к тому времени уже скрылись за поворотом дороги, получили свое при помощи динамита, когда попыталась отреагировать на происходящее.

Ну а потом была бешеная скачка по лесу, когда я прижал голову к холке лошади, потому что некоторое время не мог видеть вообще ничего, а значит, у меня не получилось бы ее уберечь от какой-нибудь ветки…

Дом, расположенный почти на самой окраине Сверендера, где находилась база парней из Доренса, представлял собой двухэтажный каменный особняк, к слову, ужасно запущенный. Что немудрено, женщин там не было ни одной. Но располагался он удобно, подъезды к нему были скрытными, а невдалеке протекала впадающая в Сверен небольшая речушка Тоза.

Я прибыл туда в сопровождении нескольких своих людей, среди которых не оказалось ни Проухва, ни Шлона. Иначе какой был бы смысл выдавать себя за торговца средней руки, если мою личность легко было бы установить при мимолетном взгляде на моих сопровождающих: таких «габаритных» людей, как они, в Империи чуть ли не считаные единицы.

В доме меня поджидал Анри Коллайн, прибывший еще накануне.

О подробностях пленения Горднера я уже знал. Его с несколькими его людьми взяли на каком-то захудалом постоялом дворе посреди ночи.

— Господин барон непременно ушел бы, если бы не сломал ногу, выпрыгивая из окна, — рассказывал один из спасшихся, которому, кстати, сам барон и приказал бежать, чтобы доложить о случившемся. Остальные остались с Горднером, но спасти его так и не смогли, слишком уж много людей участвовало в захвате.

Это была именно операция по его захвату, в этом можно даже не сомневаться. А вот как их выследили, до сих пор оставалось тайной.

Человек, принесший эту весть, выглядел виноватым. Вероятно, он полагал: все считают, он бросил барона, спасаясь сам, а теперь нашел предлог для оправдания своей трусости. Вполне возможно, что это и так, хотя сомневаюсь, уж очень любили Горднера его питомцы из Доренса, чуть ли не боготворили. Но теперь всю правду можно узнать только от самого барона. Только вот как это сделать?

Все присутствующие в доме уселись за длинным почти пустым столом. Торжественного ужина не предвиделось, а вот говорить всем нам придется много.

— Господина барона держат в Чуинстоке, — рассказывал один из сидящих за столом, человек, известный всем как Угорь. Клички в Доренсе имели все, там вообще не пользовались именами, данными от рождения. — Это замок, расположенный на острове посреди озера, даже на вид очень мрачный. К нему ведет единственный разводной мост. Охраняется Чуинсток тщательно, стены очень высоки.

Помолчав, он добавил:

— Не представляю даже, как можно попасть туда незамеченным.

Угорь — человек, подающий большие надежды, я давно держал его на примете. Нужно будет обязательно поинтересоваться, как он узнал местонахождение Горднера, ведь наверняка это большой секрет.

Когда закончится война, заберу его к себе. Любитель я лучших вокруг себя держать. Может быть, потому, что в каждом из них есть то, чего мне самому не хватает.

Я по очереди оглядел всех сидящих за столом людей. Возможно, утечка пошла от одного из них. Маловероятно, но в такой ситуации любая мысль допустима. Что ж, пусть голова об этом болит у Анри Коллайна, именно для того он сюда и прибыл. Но у нас совсем нет времени на то, чтобы раскрыть крота, если, конечно, он имеется, и потому придется рискнуть. Есть у меня одна мысль, на мой взгляд, не такая уж и бредовая. При удаче и Горднера освободим, да и сам я кое-какой должок сумею оплатить вместе с набежавшими процентами.

Я поднялся на ноги, привлекая к себе внимание. Еще раз прошелся по всем взглядом:

— Итак, господа. Коль скоро барона Горднера нельзя освободить, придется его обменять. Думаю, его королевское величество Готом не будет иметь ничего против, если мы обменяем господина барона Горднера именно на него. Но для этого его сначала нужно захватить.

Мысль действительно была не такая уж и бредовая, каковой она казалась на первый взгляд. Начнем с главного: Готому известно о моем отношении к барону. Тысячу раз успел уже убедиться в том, что люди, что меня окружают, нисколько не глупее тех, что будут жить лет через двести-триста. И пусть они многого не знают или в чем-то заблуждаются, но ума у них нисколько не меньше. А возможно, и больше, потому что им и надеяться-то больше не на что, только на собственную голову.

Так вот, Готом знает, обязательно должен знать о моем отношении к Горднеру. И он не только попытается вытянуть из Эриха ценнейшие сведения, но и наверняка захочет использовать Горднера как приманку, чтобы поймать меня или моих людей.

Барон Артил Гиром, человек, возглавляющий Тайную стражу Трабона, уже давно без всяких компьютеров просчитал все варианты моей реакции на поимку Эриха. Потому что он отлично знает, какая она будет, моя реакция. Изучили они меня, знают все мои привычки, пристрастия и предпочтения. Как знаю, например, я, что сам барон Гиром, коллега графа Кенгрифа Стока, обожает амонтильядо к мясу барашка, любит карточные игры, в которых никогда не идет на рискованные ставки, и считается отличным семьянином.

Для всех считается, но не для меня и немногих других посвященных. Нам известно, что его любовнице нравится играть в постели в невинную девочку, что она обожает розовый жемчуг и встречается еще с одним мужчиной, молодым художником, о чем Артил Гиром, естественно, не знает. Ситуация несколько забавная, барон, при всем своем могуществе, даже не подозревает, что творится у него под носом. Но разговор сейчас не об этом.

Кстати, искусство в Трабоне отнюдь не в фаворе. Кроме разве что художников-баталистов да композиторов, пишущих бравые марши, которые очень нравятся королю Готому. Но разговор сейчас и не об этом тоже.

Разговор идет о другом — они наверняка знают, что я попытаюсь освободить Горднера. Кроме того, нисколько не сомневаюсь, что здесь полно глаз и ушей Готома, так что Артил Гиром сразу же узнает, как только я убуду из Сверендера. Он будет ждать меня либо моих людей где-нибудь в окрестностях Чуинстока. Чуинсток — подобие Нойзейседа, имперской тюрьмы для особо важных преступников. Эти замки даже похожи — оба окружены со всех сторон водой. В общем, у Чуинстока ждут меня люди барона Гирома. Возможно даже, что и он сам.

А мы в Чуинсток и не пойдем. По единственной причине: где гарантия, что Горднер действительно находится именно там? Ведь и тюремщики Чуинстока могут не подозревать о том, что томящийся у них человек вовсе не настоящий Эрих Горднер. Сидит себе в камере человек, возможно, даже на него похожий, нанятый за золото или отрабатывающий какую-нибудь провинность. Что-то слишком легко удалось узнать, где находится барон. И уж не часть ли это игры Артила Гирома?

Так что моя цель — король Готом. И узнать о том, где он находится, будет легко, слишком уж король публичная личность. Это первое. Второе и самое главное — никто меня ждать там не будет. Да им даже в голову не придет, что я решусь на такое. Почему я не попытался захватить Готома раньше? Да потому что риск велик, очень велик. И причина, чтобы на него пойти, должна была быть очень весомая, по крайней мере для меня лично. Теперь она у меня есть.

То, что я должен был отправиться вместе со своими людьми, тоже легко объяснимо. Этот мир еще очень далек от всяких там демократий. Готом — король, а люди, сидящие передо мной, за исключением Анри Коллайна, пусть это слово не прозвучит ругательным — простолюдины. И они вместе с молоком матери впитали почтение ко всяким царствующим особам.

Это мне намного проще, я вырос в совершенно другом мире, где короли есть и на эстраде, и в спорте, а иногда слово «король» может даже прозвучать как ругательное. Это я плевать хотел на то обстоятельство, что Готом знает своих предков аж до сто восемнадцатого колена, что он король, и папа у него был королем, и мама королевой. И людям будет действовать значительно проще, если они будут знать, что за их спиной стою я. Причем стою не где-то там очень далеко, а вот здесь, буквально в двух шагах за их спиной.

Так что мне придется идти вместе с ними, хочу я того или не очень. Хотя чего уж там, совсем не хочу, до нервной дрожи не хочу. Больше всего сейчас я хочу оказаться в Дрондере, я так давно любимую не видел. Да и мало от меня будет проку в предстоящем деле, скорее, стану даже обузой, но идти надо.

Обо всем этом я думал, глядя на людей за столом, замерших от изумления. Лишь Коллайн печально покачал головой: мол, что-то типа того я и ожидал услышать.

«Очень разумным решением, — размышлял я, — было бы послать еще один отряд к Чуинстоку, чтобы отвлечь внимание от основного. Послать конечно же тех, кто отсутствует здесь, чтобы при их поимке, а такое вполне возможно допустить, они не смогли рассказать ничего, кроме задачи, поставленной перед ними. Такие люди у меня есть, и ситуация вполне склоняет к тому, чтобы ими пожертвовать. И все же я не смогу так поступить, никак не смогу. Понадобится, и я пошлю их в самое пекло, где они непременно погибнут, но вот так подставить… нет. Черт бы меня побрал вместе с моими убеждениями! Как же они иногда мне самому мешают! Ладно, горбатого могила исправит, теперь о деле…»

На Земле я никак не мог понять: почему человечество постоянно между собой воюет? В конце концов, существует множество способов, с помощью которых можно решить любые проблемы, не истребляя друг друга, прикрываясь при этом всевозможными лозунгами, идеями и убеждениями. В этом мире все было предельно ясно: войны здесь происходят для того, чтобы я не мог проводить с Янианной столько времени, сколько захочу.

Ну что такое две недели? Один миг! Затем снова дела, дела, дела, и все они связаны именно с войной. Готовилось решительное наступление на западе, целью которого являлось освобождение захваченной Трабоном провинции Тосвер. От дормона вардов Тотонхорна пришло послание, в котором говорилось, что он готов выступить на нашей стороне, ударив по королевству с севера.

Оба этих события оттягивал сезон дождей, к тому времени почти закончившийся, но требовавший отсрочки еще примерно на месяц, чтобы дороги полностью пришли в нормальное состояние после почти полуторамесячного водопада, лившегося с небес. На юге объединенный флот Абдальяра и Трабона в последнее время действовал все более решительно. И уж совсем плохие вести пришли с западных границ Империи: королевство Монтарно, очевидно при поддержке того же Абдальяра либо по его указанию, объявило войну герцогству Эйсен-Гермсайндр.

Великого герцога Эйсен-Гермсайндра Жюстина II я знал неплохо. Однажды Жюстину довольно долго пришлось путешествовать в моем обществе, мною же ему и навязанном. После этого наши отношения всегда были на высоте, а после того, как я занял то место, что занимаю и поныне, к дружеским добавились еще и деловые.

Герцогство издревле являлось верным союзником Империи. Небольшая горная страна, славящаяся полезными ископаемыми и довольно развитыми технологиями, обладала еще и неплохой армией, которая помогала ей отстоять свою независимость на протяжении последних нескольких веков. Ну а в тяжелые моменты Империя всегда протягивала герцогству руку помощи. Теперь такой помощи мы ждали от Жюстина, и вдруг на тебе, ему самому бы справиться с угрозой оккупации. Словом, хоть на четыре части разорвись, по числу сторон света, куда мне необходимо было отправиться.

Когда после обмена Готома на Горднера я возвратился в Дрондер, Янианна встретила меня на удивление хорошо. Она даже не стала пенять мне за то, что я опять влез в очередную авантюру, которая могла закончиться весьма плачевно, и лишь вздохнула, посмотрев с укоризной.

Едва я успел при нашей встрече пару раз утонуть в ее глазах, как меня шумной толпой окружили ворвавшиеся в гостиную дети. Надо же, их всего трое (кто бы знал, как мы с Яной старались, чтобы в семействе было прибавление, пока, правда, безуспешно), а шуму от них действительно как от целой толпы. Помимо радости от встречи с любимым отцом был у детей и легкий меркантильный интерес, поскольку ни разу они не оставались без подарков. Вот и на этот раз без них не обошлось. Я усмехнулся, вспомнив мысль, посетившую меня в Сверендере: «Взять, что ли, у короля Готома автограф для маленького Конрада?» Как бы там ни было, король Трабона — полководец незаурядный, а Конрад спит и видит себя во главе огромной армии, побеждающей все и вся на своем пути. Затем я решил, что модель боевого корабля, выполненного с удивительной реалистичностью, ему понравится больше.

Для Янианны я сам как подарок, но сюрприз нашелся и для нее, причем какой! Его даже не пришлось тащить через пол-Империи, он был изготовлен в дне пути от Дрондера, в Стенборо. Там наконец-то удалось собрать действующую модель граммофона. Вернее, изготовить-то его удалось относительно давно, но на то, чтобы добиться от него удовлетворяющего меня звучания, понадобился чуть ли не трехлетний срок.

Наконец я решил, что сделать звук лучше уже не удастся и, заставив его создателей поклясться самой страшной клятвой о неразглашении, отложил его демонстрацию на тот случай, когда придется серьезно оправдываться перед женой. В принципе ничего сложного в его конструкции нет, и даже удивительно, что в моем мире граммофон появился не на пару веков раньше, как произошло это здесь. Отличие его от патефона заключается в том, что в последнем случае раструб спрятан внутрь корпуса. Я решил этого не делать, тем более когда под рукой есть такой замечательный человек, как Альбрехт Гростар. Я тайком продемонстрировал Альбрехту чудесный механизм, в очередной раз поразив его до самой глубины души, пообещал следующий экземпляр изготовить для него лично, тоже взял с него слово о сохранении строжайшей тайны и поручил сделать раструб достойным того, что выходит из его рук. В общем, расписать его красиво.

Так и лежал граммофон в ожидании того, что ему придется загладить очередную мою вину перед любимой. Как оказалось, после возвращения из Сверендера вины за мной не нашлось, но и терпения на большее у меня уже не хватило.

Яна была поражена не меньше Гростара. Еще бы, не какая-нибудь тривиальная музыкальная шкатулка, а устройство, из раструба которого помимо музыки доносится еще и человеческий голос. Это меня звучание до сих пор заставляло недовольно морщиться, но ведь мне и было с чем его сравнивать.

Поначалу я хотел записать какую-нибудь песенку в своем исполнении, но, вспомнив, как однажды Янианна обмолвилась о том, что после одного случая мои песенки не слишком-то ей уже и нравятся, отказался. Взамен этого записали тенора из оперного театра в аккомпанементе скрипача Эрариа.

Затем мне пришла в голову поистине гениальная идея, такое иногда бывает даже со мной: отправить Готому звуковое письмо от Янианны.

Я сидел в кресле, глядя на то, как Яна что-то наговаривает в рекордер на незнакомом мне языке, и старательно прятал в себе улыбку, которая так и пыталась вырваться наружу.

«Милая, это же не видео, — думал я, глядя на принаряженную будто бы к особому случаю Янианну. — Король Готом все равно не увидит, во что ты была одета и как к лицу тебе это новое платье и эта прическа».

Языка, на котором она наговаривала письмо, я совершенно не знал и уж было подумал, что он какой-то особый королевский, когда промелькнувшее знакомое слово позволило мне предположить, что он тилоский. Существует такой, мертвый, как и наша латынь, и мне из него была знакома лишь парочка выражений. Я пожалел, что не знаю его, уж больно был у Янианны язвительный тон, и отошла она от рекордера весьма собой довольная. Не забыв, впрочем, посмотреться в зеркало: как она выглядела при записи?

Дальше все оказалось просто: имелся у нас один из разоблаченных шпионов Готома, вот ему-то и поручили в обмен на свободу передать звуковое письмо своему королю, научив пользоваться граммофоном. Рисковать своими людьми не хотелось, неизвестно, как отреагирует Готом, да и толку с этого человека был ноль, даже если заставить его трудиться на благо Империи. Не приучен он к труду, какому бы то ни было.

Хотя, если вспомнить любимую поговорку одного из моих преподавателей в прежнем мире: «Как говорил Антон Павлович Чехов, ежели зайца бить, так он и спички научится зажигать», возможно, стоило и попробовать. Яркая была личность, чего уж там, это я о преподавателе.

Но граммофонами в войне не победишь, и потому следовало отправляться в дорогу. Для начала я выбрал самую короткую — на юг, в морской порт Гроугент, куда всего три дня пути.

Покрытие Гроугентского тракта, пожалуй, самое лучшее на семи трактах, имеющихся в Империи. Что и неудивительно: близость Гроугента к столице, небольшая протяженность тракта, ну и количество всевозможных грузов, доставляемых по нему в Дрондер, играли свою роль. Правда, существует и еще одна дорога, водная — по реке Арне, чье русло проходило сквозь столицу Империи и в чьем устье при впадении в Тускойский залив и расположен Гроугент.

К середине второго дня появилась возможность сократить время в пути сразу на несколько часов — свернуть с тракта и отправиться напрямик, через горы. Дорога, недоступная для повозок и тем более для карет, но вполне проходимая для всадников. О ее существовании я слышал и раньше, правда, ездить по ней не приходилось. На этот раз в моем окружении нашелся человек, которому спрямлять по ней путь приходилось не раз, так что решение я принял сразу — едем.

Дорога через перевал, больше похожая на тропу, действительно оказалась вполне проходимой. Разве что пару раз в особо опасных местах пришлось спешиваться и брать Ворона по уздцы. Наконец миновав неглубокую речушку и широкий, заросший яркой зеленью луг, дорога поползла вверх.

— Впереди перевал, — объявил наш Сусанин, — и с него открывается отличный вид на сам Гроугент и его гавань.

И на самом деле вид с перевала открывался отличный. Проводник, едущий впереди, застыл, но не потому, что позволил себе полюбоваться распахнувшимся перед ним видом. Поравнявшись с ним, застыл и я, резко рванув повод Ворона на себя и заставив коня даже попятиться. И было с чего: в гавань Гроугента входили корабли, много кораблей, и все они не были имперскими.

Заходившее светило било своими лучами прямо в глаза, так что пришлось надвинуть шляпу, прикрывая полами лицо, чтобы все разглядеть получше, но ничего не изменилось — флот явно не принадлежал Империи.

Но почему тогда молчат пушечные батареи на фортах? Их при входе в гавань Гроугента целых три: две на оконечностях мысов и еще один посередине входа, на искусственном острове. Мы закончили строительство форта не так давно, и года не прошло, и кто бы только знал, сколько сил и средств на него было потрачено. Сначала пришлось возвести остров, благо хоть глубина там оказалась не слишком велика, а уж затем и сам форт.

Но своего мы добились. Прежде пушки не могли перекрыть всю ширину входа в гавань, им попросту не хватало дальнобойности. После постройки форта любой входящий в Гроугент корабль оказывался под обстрелом сразу с двух сторон. Я машинально взглянул на сам город, защищенный со стороны моря мощными бастионами. Но нет, и там все было как обычно, как будто бы в гавань, которую они призваны защищать, не входил вражеский флот.

Я тревожно посмотрел на Коллайна: «Что это? Предательство? Заговор? Что-то еще?» — и поймал в ответ такой же недоуменный взгляд.

Солнце на несколько мгновений спряталось за одиноким кудрявым облачком, и тревога моя мгновенно переменилась на радость: корабли с такими обводами корпуса могли быть только тримурами. А это означало одно: помощь пришла оттуда, откуда ее совсем не ждали, — из Скардара.

Но как же они решились? Со Скардаром у Империи договор, и военный, и торговый, но ведь в противниках у нас не кто-нибудь, а сам Абдальяр. Государство, чей флот считается самым мощным в этом мире, и Скардару ссориться с ним не с руки.

Ладно, до того времени, когда все выяснится, осталось совсем недолго, ведь как раз к тому времени, когда мы спустимся с перевала и окажемся в Гроугенте, корабли уже встанут на якоря на внутреннем рейде.

К Скардару я имел самое непосредственное отношение, ведь не так давно, еще и шести лет не прошло, мне пришлось править им чуть ли не около года. Меньше, если принимать во внимание тот факт, что в самом Скардаре я находился всего месяца четыре-пять. Но это-то как раз ничего и не меняет…

Мне пришлось отправиться в Скардар через три месяца после нашей с Янианной свадьбы. Отлично помню выражение ее лица после того, как я объявил ей об этом.

— Мой вояж не затянется надолго, — убеждал я с грустью смотревшую на меня Янианну. — Три, максимум четыре недели в одну сторону, столько же обратно. Ну и на месте месяц, и только в самом крайнем случае. Итого получается три. Пойми, побывать там мне необходимо. Хотя бы для того, чтобы лично вернуть вот это.

И я указал на кинжал, кривизной своего клинка напоминавший гигантский коготь какого-то хищного зверя. Таких хищников в природе не существует, но помимо олицетворения власти в Скардаре он подразумевал собой коготь морского дракона, существа насквозь мифологического.

На то время формально я продолжал оставаться правителем Скардара. На деле все было сложнее. Для того чтобы контролировать ситуацию в стране, необходимо было там находиться. Находиться постоянно, а не наездами. Скардар — не колония Великобритании в Северной Америке или испанская в Южной. Это государство с ничуть не менее славным прошлым, чем у самой Империи, так что попытка управлять им на расстоянии — самая глупая мысль из всех тех, что могла бы прийти мне в голову.

Не сомневаюсь, останься я там, на волне той популярности, которую приобрел после выигранной морской войны с Изнердом, я легко укрепил бы свои позиции правителя. Расставил бы своих людей на ключевых постах, где надо — занялся бы популизмом, а где необходимо — жестко закрутил гайки, и все бы получилось. В конце концов, люди, во многом благодаря которым я и вознесся на скардарский трон, не говорили о том, чтобы я занял скардарский престол на время. Тогда с их стороны это была отчаянная попытка отстоять независимость своей родины в почти безнадежно проигранной войне могучему противнику.

Но за все и всегда необходимо платить, это один из самых непреложных законов нашей жизни, и, когда передо мной встал выбор: остаться там или вернуться к тебе любимая, я его сделал.

Теперь же мне остается сделать так, как я считаю правильным, — передать власть. Потому что я не желаю проводить в Скардаре большую часть времени, навещая Империю редкими и недолгими наездами, а свято место пусто не бывает. Рано или поздно найдется новый человек, который меня свергнет. Так что лучше я сделаю это сам — передам власть тому, кого считаю достойным.

И мы убьем сразу двух зайцев — у Скардара будет прекрасный правитель, который, впрочем, даже не подозревает о готовящейся ему роли. А я не буду чувствовать себя человеком, у которого власть отобрали. Если быть откровенным, она мне там и даром не нужна, но самолюбие, знаешь ли.

Примерно такими словами я и постарался объяснить Янианне необходимость моей поездки.

В Скардар я отправился со Второй имперской эскадрой. А то засиделись, понимаешь ли, в родных водах, каботажники. Другой целью было сменить Четвертую имперскую эскадру, находящуюся в водах Скардара в рамках договора о военном и торговом сотрудничестве, заключенного между нашими державами.

— Разумное решение, — прокомментировал Иджин дир Пьетроссо, глядя на корабли, стоявшие на внутреннем рейде гавани Абидоса — столицы Скардара.

Дир Пьетроссо — человек, так много для меня значащий, который очень мне помог и которого я считал своим другом.

Я пожал плечами: мол, никогда и не считал себя особенно глупым. Но прибыл я с эскадрой совсем не за тем, о чем ты мог подумать: укрепить мою пошатнувшуюся власть. Конечно, воевать двумя имперскими эскадрами с флотом Скардара — безрассудство, уж кому как не мне об этом знать, но дело было в другом. В сущности, опереться в Скардаре я мог только на офицеров флота, слишком уж много мы с ними вместе прошли во время войны с Изнердом, и присутствие на кораблях Империи моих соотечественников давало дополнительную помощь.

Передача власти в Дертопьире — резиденции правителей Скардара — Иджину дир Пьетроссо происходила необыкновенно буднично. Я заявил о том, что добровольно отказываюсь от нее в пользу человека, который имеет на нее значительно больше прав. Это действительно соответствовало истине — Иджин мог гордиться своими предками, среди которых были и бывшие правители страны. Затем сам Иджин произнес необходимые в данной ситуации слова, и частью из них была благодарность мне. Но не за передачу ему власти, а за мои прежние заслуги перед Скардаром. В общем, все действие не представляло собой ничего особенного. Значительно сложнее было убедить дир Пьетроссо в необходимости такого шага, но мне удалось и это.

Уже на следующий день после церемонии, во время которой я в торжественной обстановке и передал ему символ скардарской власти, мы встретились с ним вновь.

— Не все так просто, господин дерториер, не все так просто, — заявил я Иджину.

И дир Пьетроссо едва заметно напрягся. Одно дело, когда разговор происходит между друзьями, и совсем другое, когда услугу требуют у человека, ответственного за судьбу целой державы. Понятно же, что у правителей не просят денег взаймы до зарплаты.

Я выдержал необходимую паузу, затем заявил:

— Мне хотелось бы оставить у себя тримуру «Принцесса Яна», на мой взгляд — гордость скардарских корабелов, уж слишком многое у меня с ней связано. Взамен могу предложить любой из приглянувшихся фрегатов Империи.

В ответ я услышал слова Иджина о том, что он правильно поступил, лишив меня дерториерства, поскольку таким негодяям, как я, не место на скардарском престоле.

Дальше было застолье, частью посвященное вступлению дир Пьетроссо в должность, но не в меньшей части и моей встрече с соратниками по войне с Изнердом. Нам было о чем вспомнить, и потому в один день мы попросту не уложились.

К слову, новый дерториер оказался негодяем не в меньшей степени, чем прежний, то есть я, поскольку тянул с подписанием договора с Империей долгие три недели. Все это замечательно — балы, пирушки и встречи со старыми друзьями, но ведь дома меня ждало столько дел…

Наконец не выдержав, я заявил Иджину о том, что при оттягивании подписания методы бывают и изощреннее. После чего в осторожных выражениях поведал ему, как именно добивался такого подписания от Янианны, когда сам был дерториером. Мне тогда пришлось проявить столько мужества в амурных делах, что, должен признаться, я и сам от себя такого не ожидал.

Дир Пьетроссо долго хохотал, заявив напоследок:

— Женщины всегда были коварней мужчин, тут уж ничего не скажешь.

Имелось у меня в Скардаре и еще одно дело. Очень уж хотелось встретиться с прежним правителем — Минуром, в свое время передавшим мне власть также добровольно, и его сыном Диамуном, сумевшими немало попортить мне жизнь. Но, к сожалению, ничего не получилось, поскольку оба они успели тайком сбежать из страны, по слухам, в Абдальяр, который теперь стал нашим противником в войне.

Получилось другое — отблагодарить человека, Медора Грюста, в свое время очень мне помогшего. Правда, жил он совсем не в Скардаре. На обратном пути в Империю мы заглянули в одну малоизвестную бухту, расположенную на восточном побережье земель, принадлежавших как раз Абдальяру.

Как оказалось, в бухту, на берегу которой имелось небольшое селение, окруженное по периметру частоколом, мы зашли удивительно вовремя: на укрепление опять напали дойнты. Дойнтов я знал, причем довольно неплохо — они представляли собой затерянное в джунглях материка весьма воинственное племя, у которого я даже умудрился побывать в плену. Правда, всего два дня, но мне хватило и этого. После того как мне удалось сбежать от них, я и набрел на это селение как раз во время попытки дойнтов его захватить.

Правда, на этот раз разница была существенная: ныне я представлял собой не оборванного человека, державшего на плече древко с примотанным к нему обрывками одежды длинным ножом, а командовал целой эскадрой.

Конечно же много славы в сражении с дюжиной пирог дойнтов при всем желании добыть не удастся, но почему же было не помочь хорошему человеку — Медору Грюсту, так много в свое время для меня сделавшему. После нескольких залпов картечью оставшиеся на плаву пироги с трудом дотянули до берега, а выбежавшие из форта защитники завершили то, что мы сами сделать не успели. Надеюсь, дойнты теперь надолго забудут дорогу сюда.

Самого Грюста я обнаружил лежащим в постели, и вид его весьма красноречиво указывал на то, что надолго он на этом свете не задержится. Что ж, по крайней мере, наша помощь пригодится его семье и его людям. Грюст узнал меня сразу, хотя теперь трудно было разглядеть во мне того оборванца с запавшими щеками, когда мы встретились впервые.

— Господин де Койн, — сделал он попытку приподняться в постели, после чего судорожно закашлялся и долго не мог отдышаться.

— Лежи-лежи! — успокоил я его, присаживаясь в изголовье на деревянный некрашеный табурет. — Что с тобой случилось и чем я смогу помочь?

— Попал в горах под ливень, — начал рассказывать он. — В молодости и чихать бы не начал, а сейчас…

И Грюст безнадежно махнул рукой.

— Да ты и сейчас как будто бы не старик.

И действительно, Медор никак не выглядел старше пятидесяти лет.

— Когда-то я едва выжил после этого. — Грюст показал на синий неровный шрам, видневшийся у него на груди через распахнутый ворот рубахи. — Выходит, действительно Чиз не врал. — Перевел он тему разговору, указывая подбородком на мой наряд.

— Выходит, так. Не врал и я, когда обещал отблагодарить тебя при случае. Так все же чем я могу тебе помочь? Оружие, продовольствие, золото, что-то еще? Все, что угодно.

— Спасибо, главное вы уже сделали, теперь они долго сюда не сунутся.

Грюст замолчал, тяжело дыша, и в груди его хрипело так, что почти не слышен был треск дров в очаге.

— Тогда скажи мне, где я смогу найти Эдмоса Фрейга, капитана «Декку», у меня к нему неоплаченный должок.

Вот уж кому я с огромным удовольствием влепил бы в борт залп «Принцессы Яны», хотя для его посудины этого было бы чрезмерно много. До сих пор иногда в холодном поту просыпаюсь, когда мне снится зубастая пасть акулы на расстоянии вытянутой руки. А познакомился я с этой акулой как раз благодаря ему.

Медор Грюст кивнул:

— Я знаю, что произошло на борту «Декку», и поверь, в этом нет никакой моей вины. Мне неизвестно, где сейчас Фрейг, мы лишь раз виделись после твоего отъезда отсюда. Теперь сюда ходит новый корабль. Сейчас, перед смертью, мне нет смысла лгать.

Я тебе верю, Грюст, иначе вряд ли бы от твоего форта к этому времени осталось бы что-нибудь, кроме дымящейся золы.

Я сидел, глядя на закрывшего глаза Грюста, и думал о том, что хоть в этот раз не опоздал отплатить за добро добром, потому что именно такие долги и должны оплачиваться в первую очередь…

Все эти события я и вспоминал, приближаясь к Гроугенту, на рейде которого вставали на якоря корабли Скардара.

Конечно же в Гроугенте меня ждали. Но лишь одному человеку пришло в голову предположить, что прибуду я не трактом, а чуть ли не козьей тропой.

Он-то и встречал нас на западной окраине города.

Завидев его одинокую фигуру, я посмотрел на Коллайна.

— Почему этот человек еще не работает у тебя? Ты все жалуешься, что толковых людей не хватает. Может быть, стоит чуть внимательнее оглядеться по сторонам? Чем тебе этот плох? Молод, толков и, судя по всему, очень даже сообразителен.

Встречавший нас человек, забыл его имя, если вообще знал, несколько раз уже попадался мне на глаза, причем всегда по-хорошему.

Коллайн, едущий рядом на саврасой кобыле, посмотрел на него, затем на меня:

— Он вот уже полгода как у меня работает. Кроме того, успел уже отличиться, причем не один раз.

Предмет нашего разговора, дождавшись, когда мы с ним поравняемся, поприветствовал нас, сорвав шляпу с головы и затейливо ею помахав. Я ответил ему коротким кивком: от меня не убудет, а человеку приятно.

Анри поехал с ним рядом, чуть отстав, вполголоса о чем-то переговариваясь. Коллайн отправился со мной в Гроугент не за компанию, было у него дело, связанное с верфью, на которой строился стальной корабль, второй по счету, близнец «Властелина морей».

Так вот, некто начал проявлять к строительству горячий интерес, а нам это было совсем не с руки. Была бы возможность, мы бы столько технологий запатентовали, но нет здесь еще такого понятия, а дарить даром то, во что вложено столько сил и средств, — обойдутся. Их разговор связан непосредственно с этим, здесь и гадать нет необходимости.

Дождавшись, пока Анри отпустит от себя встретившего нас человека, я движением головы подозвал к себе его информатора. Молод, не старше шестнадцати, но это как раз ни о чем не говорит. Дворянин, правда, не из самого знатного рода, об этом можно судить по сочетанию цветов на нескольких мелких деталях его одежды. И взгляд хороший, не наивный, но и не себе на уме. Такой, какой он и должен быть, чтобы произвести хорошее впечатление.

— Откуда узнал, что мы поедем этой именно дорогой?

— Когда гонец примчался с сообщением о вашем скором прибытии, я поинтересовался, кто входит в свиту, господин де Койн.

Все ясно, дальше можешь не продолжать. Узнав о том, что в ней находится человек, послуживший нам проводником, ты догадался и обо всем остальном.

— Мечта у тебя есть?

Нет, я не добрый волшебник, чтобы осуществлять мечты направо и налево. Осуществления мечты еще заслужить нужно, добиться его, иначе какая же это мечта. Просто то, о чем человек мечтает, многое о нем говорит.

— Хочу стать вашим зятем, господин де Койн.

— Чего?!

По-моему, даже Ворон сбился с шага, возмущенно фыркнув, настолько этот ответ был неожиданным. Что уж тут говорить обо мне.

Я ошалело посмотрел на неожиданного кандидата в женихи для моей семилетней дочери, затем на Коллайна, спешно закусившего ус, чтобы не рассмеяться, и опять на кандидата.

«Ты что это себе позволяешь? — уставился я на него. — Я ведь и казнить могу, даже за один косой взгляд в мою сторону на эшафот отправить. И не такую мелкоту, как ты».

Правда, больше теоретически. На практике нужно будет посмотреть, кто этот человек, из какого он рода и какими осложнениями мне такое действие будет грозить в будущем. Но ведь теоретически-то могу, тут я в своем праве! Пусть и не приходилось этим правом пользоваться. Теперь вижу, что очень зря. А уж в ссылку отправить, так вообще щелчком пальцев.

Парень, вероятно пытаясь смягчить ситуацию, начал объяснять:

— Вы же сами спросили о мечте. Говорят, маленькая принцесса так похожа на ее величество…

Ты еще глаза закати, мерзавец! Да я для своей дочери настоящего принца найду! А не такого захудалого дворянчика, как ты, еще и чуть ли не на десять лет старше!

Распустились тут! У Коллайна через одного такие наглецы! И вообще, носик у маленькой Яны — вылитый мой! Зятек объявился, чтоб тебя!

Пока я пыхтел от злости, переваривая только что услышанное, Анри жестом отпустил не выглядевшего слишком уж смутившимся парня. Когда тот сворачивал в проулок, я спросил вслед:

— Как зовут-то тебя, э-э-э?.. — так и не придумав, чем бы его посильнее ужалить, я прервал фразу на половине.

— Андре фер Герео, господин де Койн.

Так, теперь я имя этого наглеца точно не забуду. Не дай бог малейшая провинность с его стороны, и все, прямая ему дорога в местную Тьмутаракань! Жених нашелся!..

Денек стоял погожий, с редкими облаками на небосклоне, и на набережной столпилось множество зевак. Как же, вероятно, уже весь Гроугент облетела весть о прибытии в гавань флота дружественного Скардара.

Вообще-то по набережной запрещено разъезжать верхом, я бы и сам туда на коне не сунулся, ведь нельзя требовать от других того, чего сам не делаешь, но сейчас был не тот случай.

В самом большом корабле я признал флагман скардарского флота — восьмидесятичетырехпушечный линкор «Морской лев». На гафеле линкора трепыхался флаг правителя Скардара, а от его борта отваливала шлюпка.

Я поднял вверх правую полусогнутую руку с разведенными пальцами, чтобы сразу же почувствовать в ладони бинокль. Так и есть, зрение меня не обмануло: среди пассажиров шлюпки находился и сам скардарский дерториер.

Вообще-то по всем протоколам прибывшего правителя Скардара следовало встречать в губернаторском дворце Гроугента. Или хотя бы стоило сменить пропыленную дорожную одежду на что-нибудь более подобающее. Все это так, но, судя по тому, что Иджин дир Пьетроссо не стал дожидаться приглашения спуститься на берег, он и сам не слишком-то стал заморачиваться такими вещами. Да и не мог Иджин настолько измениться за те неполные шесть лет, что мы не виделись, не такой он человек.

Плюнув на все условности, я дожидался его, стоя на причале. Наконец шлюпка подошла к каменной стене, и с нее легко и без посторонней помощи сошел дир Пьетроссо. Обведя взглядом людей, он глазами нашел меня. Затем легко и чуть ли не бегом Иджин поднялся по ступеням на набережную. Это привычка, привычка всех, кто когда-либо имел отношение к флоту — по трапам не ходят, по трапам бегают. И неважно, какие они: скользкие деревянные балясины корабельного трапа или широкие гранитные ступени.

Мы встретились, поприветствовав друг друга учтивыми кивками. Хотя так хотелось обнять этого человека, похлопать его по спине и спросить: «Ну как ты?»

Или же вовсе отпустить в его адрес колкость. Ладно, все это будет позже. А пока мы оба играем ту роль, что желают видеть глазеющие на нас люди.

За тот срок, что я его не видел, он изменился. Тверже стали черты лица, в уголках губ застыли жесткие складки, да и взгляд стал совсем другим. Наверное, такой взгляд можно было бы назвать полным политической мудрости, если бы само слово «политика» всегда не было для меня ругательным. Пусть уж лучше он будет взглядом человека, ответственного за судьбу целой державы.

И все же правитель Скардара остался верен самому себе.

— А это что? — спросил дир Пьетроссо с улыбкой, указывая глазами на стоявший вблизи причала «Властелин морей», на мгновение став прежним Иджином, служившим на моем корабле начальником абордажной команды.

Вопрос вполне закономерен. Мало того что корабль своими формами должен был показаться для него необычным, так и сам вид «Властелина» мог вызывать все что угодно, кроме уважения.

Проблема с «Властелином морей» была в том, что для покраски его железных бортов требовалась грунтовка, нечто вроде свинцового сурика. Соленая морская вода — среда весьма агрессивная, и краска сходила с его бортов пластами. А что я вообще знал о красках?

Единственное, что всегда приходило в голову в первую очередь, так это то, что японцы долго держали в секрете от всего мира состав красок, которыми они покрывали свои автомобили. Когда они наконец открыли его, выяснилось, что в них входят мельчайшие фракции слюды, кстати, сибирской, что придавало краске неповторимый блеск и цвет. Ну и как это могло помочь мне в данном случае? Слюды и в Империи полным-полно, а толку-то! И потому «Властелин морей» смотрелся сейчас так, что дунь порыв ветерка посвежее — и все, он сразу же пойдет ко дну.

— Это Третий имперский флот! — с гордостью объявил я скардарскому дерториеру, на что он понимающе хмыкнул.

Суть моей фразы была в том, что в Империи флотов всего три: Первый, Второй и Четвертый. Третьего флота как раз и не было, и именно поэтому Иджин отреагировал хмыканьем, приняв мои слова за шутку.

Как бы не так, господин дир Пьетроссо, как бы не так: шутками здесь даже не пахнет. Конечно, в одиночку «Властелин морей» заменить целый флот не сможет, но еще бы несколько таких, хотя бы четыре-пять, и мои слова полностью будут соответствовать действительности. Ничего, возможно, тебе еще предстоит увидеть его в бою. А пока, что ж, пока пусть мои слова будут звучать для тебя шуткой. «Властелин морей» не так давно вернулся из похода и со дня на день должен был встать в док на мелкий ремонт и доработки. От его борта, кстати, только что отошла шлюпка, и в ней капитан корабля, Фред фер Груенуа, человек, которого ты тоже будешь рад видеть.

В общем, так, господин дерториер, не знаю, какие у тебя планы, но в столице Империи ты побывать обязан. И, кроме того, мне очень хотелось бы познакомить тебя со своей женой.

— Как я тебя понимаю, Артуа! — Это были полные восхищения слова Иджина после состоявшегося представления дерториера Скардара императрице, и относились они к Янианне.

При представлении забавно было наблюдать за тем, как дир Пьетроссо, заядлый сердцеед, по крайней мере в прошлом, был настолько очарован красотой Яны, что поначалу даже несколько стушевался, не найдя, что ответить на далеко не самый сложный ее вопрос. И смысл его слов конечно же был в том, что он понимает мой выбор: ради Янианны отказаться от того места, которое теперь занимал он.

Мы сидели в моем столичном кабинете, и на стене напротив него висела картина с изображением Тройского морского сражения, в котором скардарский флот полностью разгромил объединенные флоты Изнерда и Табриско. Картина была гигантской и чуть ли не полностью занимала одну из стен кабинета, благо он и сам был весьма нескромных размеров.

Полотно, кстати, — подарок самого Иджина, присланный им года через два после моего визита в Скардар. На картине был изображен переломный момент в сражении, когда совсем еще не было понятно, на чью сторону склоняется чаша весов.

Глядя на картину, я всегда испытывал волнение, потому что отлично помнил свое тогдашнее, близкое к отчаянию, состояние, слишком уж много зависело от исхода сражения — судьба целой державы. Уверен, тогда я был далеко не одинок в своих чувствах, иначе как художник смог бы их передать? Холст был буквально пропитан переполнявшими нас тогда эмоциями. И каково же было мое удивление, когда я узнал о том, что автором картины является Хойхо дир Моссо, служивший в то время старшим помощником на моем корабле. Блестящий офицер, весельчак и ценитель тонкого юмора, он никогда даже словом не обмолвился о том, что питает страсть к живописи и, как оказалось, обладает огромным талантом.

Маленький Конрад, бывая у меня в кабинете, подолгу ее рассматривал. Алекса картина тоже живо интересовала, но его интерес был иным. Оба они любили задавать мне множество вопросов о деталях сражения, запечатленного на картине, но до чего же эти вопросы различались! И если Конрад мог подолгу выслушивать мои объяснения относительно оснастки кораблей, их мореходных качеств, вооружения, не знаю уж, что он во всем этом понимал, то Алекса интересовало совсем другое.

Я не знаю, сын, как художнику удалось изобразить клубы дыма от залпа пушек так, что казалось, будто их на глазах разносит ветром. Как от фигурок матросов, бросающихся в воду, чтобы спастись от огня, охватившего весь фрегат, исходит страх потерять свою жизнь и надежда не стать жертвой акул, чьи плавники во множестве видны среди воюющих между собой кораблей. Не знаю, как ему удалось передать отчаяние и надежду этих людей, ведь они такие маленькие, фигурки почти крошечные. Я знаю только одно: люди многое потеряют, когда на смену картинам придут фотографии.

— Папа, от этой картины пахнет морем, — сказал однажды Алекс.

Это действительно так, сын мой, хотя на самом деле от нее пахнет красками. И в этом тоже талант ее создателя.

Маленькая Яна, бывая в моем кабинете, обращала на картину внимания не больше, чем на коллекцию холодного оружия, находящуюся тут же. Любимым ее занятием было забраться мне на колени и поведать на ухо свои маленькие секреты, взяв страшную клятву о том, что я их никому не скажу. При этом она так забавно округляла глаза…

Конечно же я попытался переманить автора картины Хойхо дир Моссо в Империю, но, увы, так и не смог этого сделать. Хотя мы до сих пор переписывались, и я даже получил еще одну картину, переданную им с Иджином, которая стояла до сих пор упакованная. Сейчас не до нее.

Мне удалось переманить из Скардара единственного человека — Мелиню дир Героссо, командовавшего во время Тройского сражения тримурой «Принцесса Яна», на борту которой я тогда и находился. Но тут в немалой степени повлияло не мое обещание сделать его со временем адмиралом, ведь, как бы там ни было, морские традиции Скардара имеют гораздо более древние корни и славу, нежели Империи. На его решение больше повлияла внезапно вспыхнувшая в нем любовь к одной из фрейлин Янианны, которая наотрез отказывалась покидать родину.

Мелиню дир Героссо был капитаном корабля «Принцесса Яна», на котором я прибыл в Империю после своих почти годовалых странствий за семью морями. И вот однажды на одном из балов в императорском дворце он познакомился с прелестной фрейлиной императрицы и, что называется, воспылал.

Должен признаться, что в нежелании его возлюбленной покидать Империю для того чтобы отправиться с ним на его родину, была и моя заслуга, слишком уж не хотелось мне терять дир Героссо. Надеюсь, Мелиню об этом не узнает никогда.

Кстати, о фрейлинах. Вообще-то и в моем мире, и в этом их основная задача в том, чтобы, заполучив ребенка от лиц, подобных мне, выйти замуж за одного из близких этому лицу людей. В случае со мной такого не было, о чем я, впрочем, нисколько не жалел, разве что пристраивать их замуж мне удавалось без особых проблем. Например, как в случае с Фредом фер Груенуа и тем же Мелиню. Можно вспомнить и еще пару-тройку таких случаев.

Но сейчас наш разговор с правителем Скардара пойдет не о живописи и женщинах. Мне интересно знать, с какой целью Иджин прибыл сюда чуть ли не с половиной имеющегося у Скардара военного флота. Ведь он отлично знает о нынешнем положении Империи и о том, что военный флот Абдальяра — один из самых могучих в этом мире.

Да, мы очень обязаны один другому и, не задумываясь, рискнули бы своей жизнью, чтобы спасти жизнь друг другу, и такое уже бывало. Но это касается наших личных отношений. Сейчас, когда за его спиной стоит судьба Скардара, мысли его всегда будут в первую очередь именно о нем, что понятно.

— И что же привело вас, господин дерториер, на берега Империи, чему я несказанно рад? — спросил я, пытаясь скрыть свой сильный интерес, который так и бил наружу.

Дерториер Скардара легко поднялся из глубокого кресла, подошел к карте, висевшей на противоположной от картины стене, полюбовался ею, восхищенно цокнув языком, и полусогнутым указательным пальцем несколько раз по ней постучал.

Карта, висевшая на одной из стен кабинета, действительно была неплоха. На ней изображалось все, что было известно на данный момент по географии этого мира. Даже открытая Фредом фер Груенуа группа островов, названная им в честь императрицы Янианны I. Этот архипелаг являлся сейчас единственной заморской колонией Империи, да и не заморской тоже.

Кстати, Яне такой подарок почему-то очень понравился, и она даже спросила у меня:

— Артуа, у графа фер Груенуа есть какая-нибудь мечта?

Я посмотрел на нее: «Знаешь что, любимая. У всех нормальных мужчин, видевших тебя, мечта всегда одна, причем навязчивая такая мечта. Если они нормальные мужчины, конечно. И я страстно желаю, чтобы ни у одного из них она не осуществилась. Так что ну их в баню, мечты Фреда, давай его лучше герцогом сделаем».

Вслух же сказал:

— Отправляясь в плавание, чтобы открыть новый континент, граф говорил мне, что в случае удачи его представят ко двору. Как видишь, все так и случилось. Разве что… На мой взгляд, он весьма неравнодушно поглядывает на леди Клариссу, одну из твоих фрейлин. Да и сама она обращает на него внимание. Быть может, каким-нибудь образом можно поспособствовать тому, чтобы их действия по отношению друг к другу стали более решительными?

В глубине души я довольно потер ладони: уж если за это дело возьмется Янианна, то быть Фреду непременно женатым. Так оно, в конце концов, и случилось.

Новый континент Фред так и не открыл, и, глядя на карту, я иногда даже задумывался: а где же он может находиться? Если действительно существует, а не является местной Атлантидой.

В этом мире суши очень много. Если три четверти поверхности Земли занимают моря и океаны, то здесь соотношение примерно поровну. И, разглядывая карту, я совершенно не мог представить — где же он может находиться, таинственный континент? Нет для него здесь места. Хотя слухи о нем ходили самые упорные…

…Палец скардарского правителя постучал по местности на карте, называемой Нуйским перешейком, и часть мозаики для меня сразу сложилась.

Скардар от Империи находился на отдалении почти месяца плавания, но совсем не потому, что расстояние было так велико. На самом деле примерно на половине пути между этими странами имелся то ли гигантский остров, то ли небольшой материк, даже географы не пришли еще к единому мнению по этому поводу. Так вот, вытянувшийся с севера на юг остров-материк сужался в своей средней части до совершенно мизерных величин. Это место и называлось Нуйским перешейком. В Скардар я попал с юга от этих земель, возвращался, обойдя их севернее.

Однажды, чуть ли не в первые дни своего пребывания в Скардаре, я и обратил на перешеек внимание, прогуливаясь по карте циркулем. Тогда я и высказал Иджину мысль, пришедшую мне в голову:

— Господин дир Пьетроссо, сама природа или Создатель специально создали Нуйский перешеек таким узким, чтобы люди, проложив там канал, сделали плавание из Скардара в Империю как минимум вдвое короче.

Иджин легко согласился с моей мыслью, присовокупив к ней свои соображения по поводу того, что открытие канала дало бы и несколько других более коротких путей, подкрепив слова энергичными движениями руки по карте.

— Жаль только, что, помимо всего прочего, его строительство обойдется в немыслимую сумму.

— Раньше обошлось бы, — возразил ему я, — но не сейчас, когда у меня имеется новое взрывчатое вещество — капсомит, по своей мощи значительно превышающее силу пороха. Ведь с его помощью дело значительно облегчится.

Произнося «помимо всего прочего», дир Пьетроссо имел в виду прежде всего то, что остров-материк, носивший название Тарагонсир, принадлежал Абдальяру, по крайней мере территориально. На практике же у Абдальяра, расположенного на севере от Тарагонсира и отделенного от него морем Зугуса, не хватало людских ресурсов, чтобы освоить эти земли хотя бы частично. На Тарангосире имелось около десятка поселений, но не более того. Сам же Тарагонсир, большей частью покрытый тропическими лесами, был не пустынен. В джунглях жили практически еще не отошедшие от первобытного строя племена. У одного из них — дойнтов, мне даже удалось побывать в плену. Сей факт я не то чтобы тщательно скрывал, но особенно его не афишировал.

Мысль о канале приходила ко мне и после возвращения из Скардара. Конечно же его роль будет не такой значительной, как у Суэцкого или Панамского каналов, но выгода от него видна даже невооруженным глазом.

Казалось бы, что такое — две недели экономии времени…

Но если учесть, что корабли идут круглые сутки, пусть и скорость хода купеческих судов невелика, где-то четыре-семь морских лиг в час, получается, что за это время они проходят более чем три с половиной тысячи лишних километров.

Фред фер Груенуа, ходивший капитаном еще на «Принцессе Яне», возглавил экспедицию на Нуйский перешеек. Результаты оказались самыми обнадеживающими: удалось обнаружить место, где оба берега находились в пределах прямой видимости друг от друга. Кроме того, подходы с обеих сторон были неплохие, с достаточной глубиной и минимумом отмелей, а ландшафт позволял обойтись без шлюзов. Все это внушало определенный оптимизм, и оставалось только договориться с Абдальяром. Заинтересовать его я надеялся сразу несколькими вещами: долей от возможной прибыли, тем, что принадлежащие ему корабли будут проходить без всякой платы, и отсутствием расходов, которые я брал на себя. От Абдальяра требовалось только разрешение на строительство канала на его территории.

С этой целью я встретился с герцогом Вандерером. Герцога, кроме политики, а он входил в состав советников при императрице, интересовали также и другие вопросы, такие, например, как производство и коммерция. В его собственности имелось несколько фабрик, а также Торговый дом, который был широко известен далеко за пределами Империи, в том числе и в нужном мне Абдальяре. Что немаловажно, поскольку дипломатических сношений между нашими двумя странами не происходило, Империя даже не имела там посла. Что сейчас, после объявления Абдальяром войны, все сочли крупным просчетом.

Ведь известно, что под прикрытием любой дипломатической миссии всегда работают рыцари плаща и кинжала, так что вполне вероятно — о приближении войны мы узнали бы задолго до того, как нас поставили перед фактом. В общем, мне хотелось через людей Вандерера узнать, как отнесутся к подобному предложению в Абдальяре.

Была и еще одна причина того, что я обратился именно к нему — я чувствовал себя перед ним немного обязанным. Чуть ли не с самого начала моей столичной жизни в Империи герцог не раз оказывал мне необходимую помощь и протекцию и однажды очень даже помог, вовремя предупредив о том, что я до сих пор предпочитаю хранить в тайне.

Сейчас смешно вспомнить мой первый проект, с которым я к нему обратился: перьевые ручки, которые должны были прийти на смену гусиным перьям, но сколько с той поры воды утекло! Теперь наши совместные проекты если и не поражали своим размахом, то, по крайней мере, внушали уважение. Да и в любом случае при строительстве канала мне пришлось бы привлечь дольщиков, и Вандерер для этой цели подходил как нельзя лучше. И вот вместо разрешения на строительство или даже сотрудничества на разумных условиях, я дождался войны.

Все это успело пронестись у меня в голове за то время, пока дир Пьетроссо отошел от карты и вновь уселся в кресло.

— Продолжай, Иджин, — кивнул я. Ведь канал — явно не единственная причина, и далеко не главная для вступления в войну.

Хотя интерес Скардара к каналу понятен. За последние несколько лет этот интерес значительно окреп, во многом благодаря тому же дир Пьетроссо, а уж разобраться, кто и что будет иметь после постройки канала, тоже весьма несложно.

Конечно же в случае победы мы без труда аннексируем у Абдальяра необходимый кусок его территории, но ведь это в случае победы. Но ведь возможно и поражение, и тогда Империя будет заперта в своих морских границах.

Скардарский дерториер снова встал, но на этот раз он подошел не к карте, а к окну, за которым уже смеркалось.

— Не так давно мы узнали, что интересы Абдальяра поражением Империи в войне не ограничиваются, — начал он. — Следующая цель — мы.

Вот даже как? Возможно, вы знали и о готовящейся войне Абдальяра с Империей?

Опережая мой вопрос, дир Пьетроссо сказал:

— Нет, то, о чем ты подумал, нам было неизвестно, я бы непременно сообщил. Но самое интересное не в этом. Ты не поверишь, кто нам дал знать об этом — Минур дир Сьенуоссо!

Да неужели?! Действительно, в такое трудно поверить. Минур дир Сьенуоссо являлся правителем Скардара до того, как я забрал у него власть в результате дворцового переворота. Хотя переворотом это назвать трудно, он отдал мне власть чуть ли не добровольно, еще и объявив преемником. Правда, вся его добровольность произошла после того, как мы, кстати вместе с Иджином, представили ему документы, служившие неопровержимым доказательством того, что Минур тайно переписывался с Изнердом, обещая ему капитулировать в войне.

Дир Пьетроссо умолк, дав мне время над всем этим поразмышлять. Так, и что я могу предположить после услышанного? Минур дир Сьенуоссо сбежал в Абдальяр уже давно, об этом я узнал в самом Скардаре, когда вернулся в него, чтобы передать власть дир Пьетроссо. Сбежал вместе со своим сыном Диамуном. Вероятно, он предполагал, что рано или поздно ему придется это сделать, и, несомненно, заранее позаботился о том, чтобы на новом месте все сложилось хорошо. Тогда многие из тех, кто мог себе такое позволить, позаботились заранее, потому что Скардар в войне безнадежно проигрывал.

В принципе шаг с побегом с его стороны абсолютно правильный, потому что правда о том, что он вел переписку с Изнердом, рано или поздно стала бы известна всем. И в этом случае участь Минура легко предсказуема, потому что предательство срока давности не имеет. Вопрос в другом: почему Минур сообщил о готовящейся войне Абдальяра со Скардаром? Ведь вполне вероятно, что действовал он по указке правителя Абдальяра, короля Эдвонга Тишайшего.

Та информация, которую удалось собрать о нем Анри Коллайну, позволяет предположить, что на троне он фигура чисто номинальная, страной управляет его окружение. Да и слово «Тишайший» говорит о многом.

Ну казалось бы, зачем Абдальяру война? Что ему, своих земель не хватает?

Тот же Тарагонсир — огромная территория, бери и осваивай. Наверное, все же дело в людских ресурсах, их всем катастрофически не хватает. Нет, женщины рожают здесь часто и много, так что стимулировать этот процесс материнским капиталом нет необходимости, но нехватка людей чувствуется у всех, в том числе и у Империи. Эх, как много можно было бы реализовать, будь численность населения Империи хотя бы вдвое больше!

Ладно, что-то я уклонился от основной темы. Самое главное — понять, действовал ли Минур в интересах своих новых хозяев, или он почувствовал долг перед своей родиной, узнав о готовящейся войне. На мой взгляд, скорее второе.

Мне не так уж и много раз пришлось встречаться с Минуром, но, опять же на мой взгляд, он не выглядел законченным мерзавцем. И сговор с Изнердом вполне мог видеться Минуру единственным правильным решением спасти Скардар в казалось бы уже безнадежно проигранной войне.

Да и что дало бы королю Эдвонгу, вернее, людям, управляющим Абдальяром, переданное в Скардар Минуром известие? Ведь поведение Скардара после него тоже очень предсказуемо.

Нет, вряд ли это игра, настолько плохо думать о Минуре я не могу себе позволить. И еще его взгляд, взгляд смертельно уставшего человека, в конце нашего с ним разговора в Дертопьире, в течение которого он и согласился передать мне власть.

— Минур сделал то, что и должен был сделать, узнав о планах Абдальяра.

Иджин кивнул, соглашаясь:

— Я и сам так считаю. Ну и еще одно. Все мы, несомненно, помним о твоей роли в спасении Скардара и конечно же о договоре, заключенном между Скардаром и Империей.

А вот за это отдельное спасибо, Иджин. Нет, не за то, что вы помните и обо мне, и о договоре. Именно за то, что прозвучало это в самом конце.

Ну что ж, теперь все предельно ясно, и теперь нам многое необходимо обсудить и о многом договориться. Но сегодня не будем о делах. Нас ждет великолепно накрытый стол, за которым ты увидишь тех, кому искренне обрадуешься. И даже ее величество Янианна некоторое время побудет с нами. Я специально попросил Яну об этом, чтобы еще раз ты смог убедиться: есть то, ради чего можно добровольно уступить власть в такой замечательной и богатой славными традициями державе, как Скардар.

Ждут нас и воспоминания о былом. Мы еще не достигли того возраста, когда люди только ими и живут, но нам и сейчас есть о чем вспомнить.

— Не угодно ли принять участие в охоте, господин де Койн? Вернее, понаблюдать за нею со стороны. Уверяю вас, зрелище стоящее.

— В охоте?!

Я попытался недоуменно вздыбить правую бровь, но не удалось. Да и как бы удалось, если раньше никогда не выходило? Вот у моего собеседника, графа Анри Коллайна, такое действие всегда получалось превосходно. И я поспешно уткнул лицо в лежавшие передо мной на столе бумаги, чтобы моя неудачная мимика не выглядела нервным тиком.

А недоуменно вздыбить бровь следовало бы. Какая может быть охота именно сейчас, накануне решающих событий? И вообще, до развлечений ли? Ведь буквально на днях имперская армия перейдет в наступление на западе, чтобы освободить оккупированную войсками короля Готома провинцию Тосвер. С севера на территорию его королевства вторгнется степная конница дормона вардов Тотонхорна, а на юге объединенный флот Империи и Скардара даст решающее сражение эскадрам Абдальяра и Трабона.

Оставался еще восток, где тот же Абдальяр захватил принадлежащий Империи портовый город Дижонт. Кроме того, на востоке следовало помочь дружественному герцогству Эйсен-Гермсайдр, вступавшему в неравную борьбу с королевством Монтарно, давно на него зарившемуся.

Но восток — дела не самого ближайшего будущего, все решится на западе и на юге, в море. Пока же я отправил в герцогство два полка конных егерей под командованием фер Энстуа, который получил от меня ряд строгих указаний.

— Ваша цель, господин барон, — заявил я ему, — не выиграть войну с Монтарно, нет. Задача перед вами одна-единственная, и я полностью на вас полагаюсь. Что бы там ни произошло, с герцогом и герцогиней Эйсенами и их детьми ничего не должно случиться. Ничего. Если дела пойдут хуже некуда, вы должны доставить их всех в Дрондер, даже если сам герцог будет решительно возражать против этого, даже против его воли. У господина Коллайна есть для вас письмо, он разъяснит, кому необходимо будет передать его в Эйсен-Гермсайдре. Так что в своих намерениях вы получите горячую поддержку внутри герцогства.

«В конце концов, — думал я, — герцогство мы отвоюем. Монтарно без союзничества Абдальяра — ничто. Уж лучше пусть Жюстин всю оставшуюся жизнь будет зол на меня за то, что я поступил таким образом, чем примет смерть в борьбе с Монтарно. А с него станется».

Характер великого герцога Жюстина Эйсена я знаю хорошо, и не хватало еще, чтобы он пал в неравной борьбе, отстаивая независимость Эйсен-Гермсайдра, лично ведя войска в атаку…

Лежавшие на столе бумаги, в которые я уткнулся носом после неудачной попытки поиграть мимикой лица, к королевству Монтарно имели самое прямое отношение, и предоставлены они были конечно же самим Анри. Каким-то образом ему удалось добыть часть дипломатической переписки Монтарно с Абдальяром. Копии, естественно, но это совершенно ничего не меняло.

Так вот, Абдальяр в весьма ультимативной форме настаивал на том, чтобы королевство выступило на его стороне, заявляя: кто не с нами — тот против нас — и угрожая в противном случае заняться Монтарно сразу после окончания победоносной войны с Империей.

Когда-то в Гостледере, в порту, принадлежавшем Монтарно, я крепко получил по голове в самом буквальном смысле этого слова, чтобы затем попасть в ситуацию, из которой мне едва удалось вывернуться.

«Отличный повод для оккупации, — размышлял я. — Да и о будущем стоит задуматься уже сейчас. Дети растут, не успеешь оглянуться, как они станут взрослыми. Кроме того, кто его знает, как все сложится в дальнейшем. Это пока у меня детей трое, но всякое старание обычно вознаграждается. Так что вполне может быть, что в скором времени у меня наследников еще прибавится. Янианна в последнее время какая-то загадочная ходит, и к чему бы это? Неплохо бы близняшек сразу, — вконец размечтался я, совершенно позабыв о ждущем от меня ответа Коллайне, — чтобы так хорошо начатое дело удачно продолжить».

В общем, участь Монтарно предрешена. Есть и еще одно: Скардару нужна база в здешних краях, военно-морская и прочая. Имперский порт Гроугент не совсем для нее подходит, лежит он достаточно далеко от тех морских путей, которые Скардару интересны в первую очередь. Так что союзник в будущей войне у меня имеется.

И повод для объявления войны отличный, его даже придумывать не нужно будет: Эйсен-Гермсайдр — давний союзник Империи.

Но все это в будущем. Пока же мне нужно определиться: остаться здесь, в Гроугенте, чтобы принять участие в морском сражении, или отправиться на запад, где имперские войска под командованием герцога Ониойского в самом ближайшем времени должны перейти в наступление. Конечно, к началу наступления я не успеваю, слишком большое расстояние придется покрыть, но кампания не закончится за тот срок, что потребуется на дорогу.

Если же говорить честно… Если честно, отправляться не хочется никуда: ни в море, ни на запад. Со времени моих последних подвигов прошло шесть лет спокойной жизни, но что-то не успел я по ситуациям, когда жизнь зачастую висит на волоске, соскучиться, и на новые героические свершения до сих пор не тянет. С другой стороны, если уж на то пошло, море мне как-то ближе, а выбирать все равно придется…

Этот дом очень походил на тот, что был в Гроугенте. Такой же двухэтажный, сложенный из неотесанных камней, крытый красной волнистой черепицей и с небольшим садом. По всей Империи их тысячи, если не десятки тысяч. И район примерно такой же: не трущобы, имеющиеся в любом городе, но и не центр. Отличий у дома было всего два: располагался он в Дрондере и где-то внутри него находилась моя дочь.

Когда я спросил у Коллайна, как он об этом узнал, тот, хищно ощерившись, ответил коротко:

— Я не церемонился.

Где и с кем он не церемонился, понятно без слов. Императорский дворец — не то место, которое бывает пустынным в любое время суток. Яна пропала средь бела дня, и кто-то непременно должен был хоть что-то увидеть. Как выяснилось, вместе с ней пропала одна из ее многочисленных нянек. Один из конюхов видел, как в закрытую карету садилась женщина с девочкой, хотя описать он их не смог, было далековато. Служанку нашли, правда, нашли уже мертвой, похитители заметали следы. Но Коллайна это не остановило, и вот результат — двухэтажный домик, сложенный из неотесанных камней, крытый красной волнистой черепицей.

Все было готово к захвату, а я никак не мог решиться отдать приказ на штурм, ведь при этом могла погибнуть моя дочь. Оставалась крохотная надежда на то, что похитители объявятся и выдвинут свои условия. Я приму абсолютно любые, какими бы они ни были, пусть даже самые невероятные.

Я заикнулся было о том, чтобы перед штурмом послать человека, который начал бы переговоры. Я хотел уверить похитителей, что в случае освобождения Яны их никто не будет преследовать ни сейчас, ни потом, а золота они получат столько, на сколько у них хватит фантазии. Но Анри меня перебил:

— Артуа, переговоры невозможны. У этих людей приказ, и ты должен понимать то, о чем мне не хватает духу сказать. Уж это мне удалось выяснить.

Время шло, а я, в ответ на красноречивые взгляды Коллайна, продолжал делать вид, что их не замечаю.

Я сам должен был быть там, среди людей, готовящихся к штурму дома, и плевать на то, что мои навыки значительно им уступают. И я обязательно был бы там, если бы не рана, не позволяющая передвигаться без костылей. Мне вообще удавалось держаться на ногах только благодаря снадобью доктора Цаннера, лечебный эффект которого мне однажды уже пришлось на себе испытать.

Тогда, приняв его, я приперся во дворец, чтобы исполнить одну песенку, после которой Янианне резко разонравился мой певческий талант. Но действие этой микстуры не вечно, ее хватает буквально на пару часов, а у меня в запасе всего пара мензурок. Цаннер категорически отказался дать мне их больше трех, заявив:

— Господин де Койн, даже такая доза является критической. И уж если на то пошло, не проще ли будет вам потребовать у меня яду, жидкого или в порошке? Уверяю вас, я отлично умею их изготавливать. — Затем, вероятно для того, чтобы я не подумал ничего лишнего, он добавил: — Чтобы бороться с ядами, обязательно нужно знать, из чего они состоят и как изготавливаются.

Угораздило же меня нарваться на засаду.

Там, на Гроугентском тракте, на месте осталось четыре трупа, рассказывал Коллайн. Еще одного бандита обнаружили в лесу, примерно в полулиге от тракта, и он был убит своими, вернее, добит. Помимо огнестрельного ранения в левом боку у него имелось еще и разрезанное от уха до уха горло.

«Вероятно, это тот, что убегал, сильно наклонившись набок, — подумал я. — Получается, что зря убегал».

А вот кто они, Коллайн затруднился ответить. И оставалось только гадать, случайно ли нападение, или это часть плана человека, организовавшего похищение моей дочери. Если верно второе, то почему тогда мне удалось относительно легко с ними справиться, ведь их было семеро, а они не могли быть просто нанятыми разбойниками? Если же нападение все-таки случайно, то чем мог их заинтересовать одинокий всадник, ведь засада явно была организована?

И спасибо Хийому с его людьми. Конечно, я был бы значительно больше благодарен им, появись они чуть раньше, глядишь, и без ранений тогда бы обошлось. Во дворце я не успел отблагодарить его, лишь наказав явиться через пару недель, слишком уж было не до него.

Коллайн посмотрел на меня в очередной раз, теперь уже с явным нетерпением, и я его понимал. Перегорят люди, собравшиеся штурмовать дом, а это хуже некуда. Он и сам выглядел очень бледным, что было заметно даже в полумраке помещения, в котором мы находились.

— Действуйте, Анри. Только очень прошу, вы уж поосторожнее…

Анри резко щелкнул пальцами, и сразу же послышался топот человека, бросившегося вниз по лестнице. Я прильнул к окну. К тому времени окончательно стемнело и пошел дождь, настоящий ливень.

Это даже к лучшему, шум дождя поглотит звуки шагов и другие звуки, а мне остается только молиться, чтобы все прошло удачно. И я раз за разом произносил слова молитвы, единственной молитвы, которую знал. Говорят, что Создатель больше всего любит людей неверующих, потому что они никогда и ни о чем его не просят, но тогда я не просто просил, а именно молил его о том, чтобы все закончилось благополучно.

Я стоял, упершись лбом в заливаемое потоками воды стекло и опираясь на костыли, и пытался хоть что-либо рассмотреть. Нервы не выдержали, когда в одном из окон на миг показалась яркая вспышка. Это световая граната, сомнений быть не может, именно такую использовали при моем освобождении из плена. В ее появлении в этом мире не было никакой моей заслуги, она существовала здесь задолго до меня. Граната имела сложный состав, в который я даже не пытался вникнуть. Существует, эффективна, ну и ладно, чего более желать. Но ведь можно было попробовать обойтись и без нее, в доме ребенок, и яркая вспышка может перепугать Яну так, что она заикой останется. Я кинулся к лестнице, ведущей на первый этаж. Точнее, не кинулся, а заковылял на костылях, с трудом удерживая равновесие. Ко мне подскочили Проухв со Шлоном и подхватили на руки. Когда мы поднимались сюда, меня хватило только до второго этажа, потом меня заносили. Сейчас я даже брыкаться не стал.

Человек, что принес весть о произошедшем в доме, застиг нас в холле первого этажа.

— Ну? — Меня хватило только на одно это слово.

— Ее высочества в доме нет, — торопливо ответил тот.

— Как — нет? Вы хорошо все осмотрели?

В ответ человек лишь глубоко поклонился.

Я посмотрел на Коллайна: как же так? Ведь ты уверял, что моя дочь в доме. Что с тобой происходит? Что вообще происходит?

Коллайн выглядел не менее растерянным, чем я сам.

— Кто-нибудь из них остался в живых? — обратился он к вестнику, насквозь промокшему по дороге сюда под проливным дождем.

— Да, господин граф, двое, — снова согнулся в поклоне тот.

Да что ты все кланяешься? Мне едва удалось сдержаться, чтобы не заорать что-нибудь весьма нелицеприятное. Еще до ужаса хотелось изо всей силы приложить кому-нибудь костылем. Останавливало меня только то, что я побоялся не удержать равновесия и упасть.

— Ее высочество там была, но ее увезли.

Что теперь делать? Вернуться к Янианне, которая извелась настолько, что на ней лица нет, и, потупив глаза, сказать о том, что мы не успели? Что нашу дочь увезли из дома до того, как мы туда попали?

И я зарычал от отчаяния…

В захваченном доме я оказался на руках все тех же Проухва и Шлона. Когда карета остановилась возле него, они, уже ничего не спрашивая, подхватили меня и внесли внутрь. Первым, кого я увидел, был Коллайн. Света от нескольких зажженных свечей хватило для того, чтобы заметить на обшлаге рукава камзола Анри несколько свежих капель крови. Это не его кровь, это кровь одного из тех людей, что остались в живых после штурма дома. Коллайн не сам выпытывал у них все, что им известно, вероятно, он стоял далеко в стороне, и капли попали на его одежду случайно. Могу себе представить, как теперь выглядят эти люди. Но мне ничуть их не жаль, потому что они принимали участие в похищении ребенка. И дело даже не в том, что это мой ребенок. Потому что существует грань, которую нельзя переходить никогда. А они ее перешли.

— Артуа, теперь я точно знаю, где Яна. — Коллайн впервые за последние несколько лет обратился ко мне при людях по имени. — Это абсолютно точно, и нам нужно очень спешить.

Боль нахлынула так внезапно и так остро, что я потерял сознание. Когда я пришел в себя, то обнаружил себя лежащим.

— Где граф Коллайн? — было первым, что я произнес.

Ответил Шлон:

— Господин граф уехал. Он сказал, что нельзя терять ни секунды. А вам лучше полежать. Скоро сюда прибудет доктор Цаннер, за ним уже послали.

Нет, Шлон, и еще раз нет. У меня осталось два пузырька с той гадостью, которую сам Цаннер называет лекарством, и я тоже должен быть там…

Действия обоих пузырьков хватило на время пути к месту, о котором сообщили пленники, захваченные в доме под красной черепичной крышей.

Небольшая усадьба в окрестностях столицы, принадлежавшая кому-то из мелких дворянчиков. Дом, когда-то красивый, и чем-то напоминающая древнегреческий портик балюстрада. К входу ведет аллея, за которой уже давно никто не ухаживал. Перед фасадом небольшой фонтан, ныне сухой.

В доме жили, на это указывали различные мелочи, но было совершенно очевидно, что хозяева поместья переживают далеко не самые лучшие времена. Даже немного странно: практически окрестности Дрондера, места самые живописные, а тут такое.

Когда мы прибыли, все уже было закончено.

Яну я увидел издалека, еще из окна кареты. Она сидела на руках у Анри, выходившего из дома. Коллайн старательно прижимал ее голову к своей к груди, и я уж было забеспокоился, что с ней что-то не так, как вдруг понял: он просто не хочет, чтобы Яна увидела то, что ей видеть не следует.

Карета подъехала к самым ступеням, ведущим к входу в дом, и ее дверцу я открыл еще на ходу, не желая терять ни мгновения. Выскочить из нее мне удалось довольно браво, но дальше чуть не случилась проблема. Пятка костыля скользнула на еще мокрой после совсем недавно закончившегося дождя каменной плите, а раненая нога сама согнулась в колене, не желая принимать на себя вес тела.

И я бы непременно упал, упал на глазах у всех и своей собственной дочери, если бы не Амин, каким-то самым невероятным образом успевший подхватить меня у самой земли.

Было больно, от боли потемнело в глазах, но что такое боль, если вот оно, рядом, мое маленькое сокровище, целое и невредимое, и даже не выглядящее испуганным или заплаканным. Вернее, испугалась моя девочка после того, как я чуть не сверзился с костылей на землю у нее на глазах. Потом подо мной оказалось большое кресло, целый диван, такой же запущенный на вид, как и все окружающее, с торчавшим из-под разорванной обивки конским волосом, и я сидел на нем, крепко прижимая к себе дочь.

— Тебе было больно, страшно, холодно? Ты плакала?

Яна поцеловала меня в щеку:

— Нет-нет, папочка. Сначала даже интересно, как играть в новую игру. Только потом мне все надоело, но никто не хотел отвозить меня назад. Но я не плакала! Ну разве вот столечко.

И она показала самый кончик мизинца, приложив к нему большой пальчик.

— Когда мы поедем к маме? Я так по ней соскучилась! А ты маме подарок уже приготовил? Ночью было страшно, такие молнии сверкали! И гром такой! А Конрад с Алексом по мне тоже скучали? А у меня еще одна тайна есть…

Я сидел, прижимая Яну к себе, слушая ее лепет, и все не мог поверить, что наконец-то все закончилось.

— Сейчас поедем, милая моя девочка. Ты подожди всего лишь одну минутку. И не бойся никого, эти люди ни за что не дадут тебя в обиду.

Внутри дома все выглядело так же, как и снаружи. Здесь определенно жили, но больше всего это было похоже на временное пристанище.

— Кто они? — спросил я у Коллайна, подбородком указывая на лежавшие на полу трупы людей.

Коллайн пожал плечами:

— Сейчас я не готов ответить. Но это лишь вопрос времени.

— Твоих людей много погибло?

— Трое. Всего трое или целых трое, как сказать, каждого жалко. И особенно…

Анри остановился у тела человека, которого я сразу узнал. Андре фер Герео, тот самый, что изъявил желание стать моим зятем.

— Если бы не он… — продолжил Коллайн, — если бы не он, случилось бы самое страшное. Ты понимаешь, о чем я. Только благодаря ему… Эти люди имели приказ, и Андре прикрыл Яну своей грудью.

Конечно же понимаю, Анри. Я вздрогнул всем телом, на миг представив, что мог застать здесь совсем другую картину, сразу же отогнав от себя эти мысли, слишком уж они были страшными.

— У него недавно дочь родилась, еще и месяца не прошло. Он так ее любил, все разговоры только о ней…

Как — дочь родилась? Ему же на вид не больше семнадцати, у него и усы-то толком еще не выросли. А теперь уже не вырастут никогда. Хотя чему здесь удивляться, другой здесь мир и обычаи совсем другие.

Пойдем, Анри. И спасибо тебе, за тебя самого и за твоих людей. Гонец с хорошей вестью к Янианне уже послан, но и нам незачем здесь задерживаться.

Знаешь, если Господь не даст нам с Янианной больше сына, то, когда моя дочь вырастет, я расскажу историю о человеке, однажды спасшем ей жизнь. И когда у нее родится сын, у него будет очень красивое имя — Андре.

К решающему сражению между армиями Империи и Трабона я конечно же не успел. Понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя.

Черт бы побрал эти побочные эффекты микстуры доктора Цаннера. Меня то бросало в жар, то начинал трясти сумасшедший озноб, когда все тело покрывалось холодным липким потом, а зубы выбивали частую дробь. Ну и для разнообразия мышцы иногда сводило судорогами. Наверное, нечто подобное чувствуют наркоманы во время абстинентного синдрома или, попросту говоря, ломки. Хотя снадобье действенное, чего уж тут. Полностью убрать болевые ощущения, при этом оставив голову кристально ясной — это многого стоит. Наверное, со временем на его основе сделают какой-нибудь стимулятор. Но мне, надеюсь, снадобье Цаннера никогда больше не понадобится, слишком уж мучительны побочные эффекты у его микстуры.

То ли дело побочные эффекты от корешков Шлона.

«Хотя мне, в моем нынешнем состоянии, это вряд ли бы пригодилось», — размышлял я, со стонами пытаясь придать телу в постели более удобное положение.

Велел найти Хийома, чтобы отблагодарить, как и обещал. Долго расспрашивал его о нынешней жизни. В страже Хийом оказался потому, что в армию не взяли из-за возраста, а сидеть дома, когда идет война, он не смог. Вот все бы такими были.

Желание Хийом изъявил одно: чтобы его отправили в действующие войска, и эту проблему удалось легко решить. Ну а золото от меня он получил якобы в качестве подъемных.

Ежедневно посещал Коллайн, которому похвастаться было особенно нечем. След обрывался в заброшенном поместье, где мы обнаружили Яну. И хотя оставшимся в живых после штурма языки развязали быстро, ничего нового от них узнать не удалось. Эти люди оказались обычными наемниками, правда, весьма высокой квалификации, но другим похищение принцессы и не доверили бы. А вот кто являлся посредником между заказчиком и ими, оставалось тайной. Но я по-прежнему твердо был убежден — это дело рук короля Готома.

Хватало и других проблем, и все их приходилось решать, лежа в постели, что, в конце концов, мне начало даже нравиться. А что, Черчилль лежа страной руководил, и ничего, говорят, отлично получалось.

Когда приходили дети и Янианна, они вели себя так, будто громкими голосами могли причинить мне боль. Маленькая Яна ходила гордая: как же, пережить такое приключение, и мальчишки ей отчаянно завидовали. Особенно Конрад, который был твердо убежден в том, что смог бы справиться с похитителями и сам, без всякой помощи. Мне было даже немного жаль их всех, потому что и раньше у них особенной свободы не было, а теперь, после случившегося, детей постоянно окружала целая толпа народа.

Я же в который раз давал себе твердое слово — впредь быть более расчетливым и осмотрительным в поступках, хорошая понимая, что это всего лишь новые слова на мотив давно уже известной песенки.

Голова ладно, много раз приходилось по ней получать, пора бы уже и привыкнуть. Как говорят: завяжи да лежи. А вот нога…

С одним моим знакомым в этом мире случилась такая история. Он получил ранение в ногу, довольно тяжелое, и все опасался: как бы заражение не началось. Нет, обошлось без заражения, рана заживала отлично, произошло другое — нога начала отсыхать. И отсохла до такой степени, что стала толщиной с руку, помимо того, что двигать ею он уже не мог. Наверное, какой-то нерв оказался задет. И симптомы у него были похожими — он ногу почти не чувствовал, как я свою.

Представляя, как шествую по тронному залу рядом со своей красавицей-женой на костылях, с высохшей, болтающейся ногой и с головой, трясущейся из-за постоянных контузий, я зубами скрипел.

Янианна сейчас в самом расцвете своей красоты, а вокруг нее вьется столько сладкоязычных молодых красавчиков… Попробуй уследи за всеми!

В общем, утром, при очередном визите своего лечащего врача Цаннера, я заявил о том, что валяться в постели у меня совершенно нет времени, и потому я убываю на фронт. Есть вещи, которые могут произойти без всякого нашего желания даже в том случае, если мы их страстно не будем хотеть, так зачем же на этом зацикливаться?

Доктор Цаннер был категорически против:

— Господин де Койн, мне необходимо наблюдать за клиникой заживления ваших ран.

— Нет ничего проще, господин Цаннер, — немедленно отреагировал я. — Поскольку, на мой взгляд, вам следует отправиться на фронт вместе со мной.

— С вами?.. — Не скажу, что услышанное предложение повергло доктора в растерянность, нет, скорее в задумчивость.

— Да, именно так. Личность вы в Империи известная, личный врач императорского семейства, кроме того, я наделю вас полномочиями, необходимыми для того, чтобы вам было проще сделать то, что давно уже следовало бы сделать.

Все и на самом деле обстояло именно так. Цаннер от лекаря, подвергнутого опале и вынужденного скрываться в провинции, в сельской глуши, поднялся до лечащего врача императорской семьи, причем совершенно заслуженно.

Иной раз я им даже прикрывался, чтобы в чем-нибудь убедить Янианну: в некоторых вопросах она доверяла ему больше чем мне. Помимо того что он действительно был превосходным врачом, сама внешность его внушала надежду на выздоровление даже самому безнадежному больному. Высокий, статный, с благообразной окладистой бородой, лбом мыслителя и умным взглядом серо-стальных глаз.

Однажды, еще в своем имении, в Стенборо, я был свидетелем того, как он принимал больного. Выслушав многочисленные жалобы пациента, Цаннер кивнул головой. Причем взгляд у него был таков, что, стоит ему взяться за лечение, больной незамедлительно поправится и вскоре забудет обо всех своих многочисленных хворях. По-моему, пациенту стало лучше только от одного вида своего лекаря.

— Не понимаю, что у него, — пожаловался мне Цаннер, когда мы остались наедине, и я чуть было не открыл от удивления рот: ну надо же!..

— Полномочиями для чего, господин де Койн? — Вид у Цаннера был таков, как будто его совершенно не расстраивает то обстоятельство, что придется покинуть столицу и отправиться на войну со всеми ее сомнительными прелестями. И это действительно соответствовало истине.

— Полномочиями для того, чтобы вы проинспектировали состояние фронтовых лазаретов, причем сделали это от имени императрицы. И самое главное, вы должны научить лекарей тому, чему сами уже давно научились. Представляете, сколько людей вы сможете вернуть к нормальной жизни, передав свои знания другим. И вам, при вашем авторитете, будут полностью доверять.

И это тоже соответствовало действительности. Немного горжусь тем обстоятельством, что в этом была и часть моей заслуги. Не в том, конечно, что Цаннер приобрел среди своих коллег огромный авторитет, хотя и здесь без меня не обошлось. А в том, что, выслушав мой рассказ, Цаннер научился делать то, что в моем мире до сих пор называют «операцией Пирогова». Вот именно такой операции ему и предстояло научить своих коллег.

И насколько меньше будет людей в Империи, да и во всех остальных странах мира, оставшихся в результате ранений без одной, а то и без двух конечностей.

— А как же ее величество? — поинтересовался доктор.

— Пожаловаться на плохой аппетит Алекса или на капризы Яны ее величество временно сможет и одному из ваших учеников. Кроме того, Янианна отлично понимает, насколько важно то, что вы намереваетесь сделать. Заодно и за моей клиникой присмотрите, — добавил я, подразумевая ранение в ногу…

Мы с Цаннером выехали из Дрондера на пятый день после нашего с ним разговора. Ворона я брать с собой не стал, ездить верхом мне не светит еще достаточно долго.

При расставании я припал к ручке Янианны, затем поцеловал ее в щечку и уже потом, не выдержав, крепко прижал к себе и поцеловал в губы. Словом, сначала получилось согласно этикету, после чего — в рамках приличий, и уже в конце — по зову сердца, плюнув на все условности. Потом я поковылял к ждавшей меня карете, придерживая шпагу, стараясь идти браво, насколько это получалось на костыле. Несмотря на все еще побаливающую голову и беспокойство о ноге, настроение было прекрасным.

«Я все еще о-го-го, почти жеребец, — самодовольно думал я, — а выспаться можно и в карете, самый лучший способ убить время в пути…»

Почему-то мне казалось, что при переходе имперской армии в наступление переправа через реку Сверен, на противоположном берегу которой начинались захваченные Готомом земли Империи, вызовет значительно больше затруднений, уж слишком она глубока и широка. Ан нет, особых проблем не возникло, недавно созданные инженерные войска блестяще со всем справились.

Генеральное сражение произошло не на прежнем месте, в долине реки Варент, а значительно ближе к Сверендеру, центру провинции Тосвер. Весть о нашей победе застала меня еще на полпути к нему, что явно улучшило настроение. И теперь я жаждал подробностей битвы.

Войска к моему прибытию на фронт успели продвинуться далеко в глубь территории, принадлежащей Трабону, так что дорога заняла значительно больше времени, чем я рассчитывал.

«Да, — думал я, когда мы ехали по уже чужой земле, — бедновато живут в Трабоне. Война ни для кого не есть благо, кроме, разумеется, производителей оружия, но отличие от Империи бросается в глаза. Селения какие-то неухоженные, народ сытым не выглядит, одет чуть ли не в отрепья, да и состояние дорог говорит о том же. Хотя ничего удивительного, Трабон и раньше экономическим благополучием похвастаться никак не мог, а теперь, когда вся экономика поставлена Готомом на военные рельсы, и подавно не сможет».

Тут надо хитро поработать. Повернуть дело так, что мы пришли на земли Трабона не захватчиками, а освободителями от злого гнета. Хорошо жить хочется всем, и в Трабоне народ не исключение. Но действовать необходимо очень хитро, иначе получится как с походом Наполеона в Россию. Думал он, что придет освободителем крестьян от крепостного ига, попросту рабства, на поддержку рассчитывал, а получил от них вилами в то место, которым мне долго на одном месте не сидится. Ну об этом мы давно задумывались, у нас даже есть то, чего в других странах еще долго не будет, — Департамент пропаганды, ему и карты в руки…

Несмотря на то что после сражения прошло почти две недели, я, прибыв наконец в ставку герцога Ониойского, обнаружил всех в приподнятом настроении. Тут удивляться нечему, король Готом считался непобедимым, и считался заслуженно. Я от всей души поздравил герцога с блестящей победой, получив в ответ (ну надо же!) искренние слова благодарности.

Рассказывая о подробностях сражения, герцог Ониойский скинул с лица маску холодной невозмутимости, которая, как мне всегда казалось, приросла к нему намертво, и не скрывал эмоций.

Слушая его рассказ, я думал: как много все же зависит от боевого духа солдат и от их веры в своего полководца. Порой великие сражения проигрываются из-за не вовремя приключившегося насморка, а в нашем случае, вероятно, немаловажным фактором стало пленение Готома, после чего он потерял былую уверенность в себе. Такое всегда заметно и всегда передается остальным…

Поначалу все происходило как и обычно при сражениях в эту эпоху: две огромные армии выстроились друг напротив друга. Наконец имперская армия пошла в наступление — странно, если бы было иначе, ведь мы пришли освобождать родную землю — и долго достичь перевеса не могла ни одна из сторон.

Затем Готом в решающие мгновения боя решился на то, чего не решился сделать уже упомянутый Наполеон: ввел в бой свою гвардию. Нет, дело, вероятно, не в нерешительности Наполеона, а в гениальности, ведь, вводя гвардию тогда, когда участь сражения была уже предрешена, Наполеон и создал ей славу непобедимой.

Вероятно, гвардия Готома переломила бы ход сражения в его пользу, если бы не губительный огонь гатлингов, сумевший ее остановить.

Последний шанс у трабонского короля оставался в тяжелой гвардейской кавалерии, он использовал и его. Ответный ход герцога заключался в том, что главнокомандующий имперскими войсками послал ей навстречу бригаду фер Дисса, и они сошлись…

Рассказывая об этой атаке, герцог даже лихо подкрутил усы, должен объективно заметить — довольно невзрачные, как будто бы сам лично водил бригаду в атаку.

Зрелище, по рассказам очевидцев, стоило того, чтобы им впечатлиться. По численности бригада уступала трабонской кавалерии примерно на треть, но только по численности. А во всем остальном!..

Фер Дисса рассеял трабонскую конную гвардию и, пройдя сквозь нее, атаковал построения Готома. В образовавшуюся брешь герцог бросил свой резерв, до этого находящийся в бездействии, после чего армия Трабона дрогнула.

И все же нужно отдать должное Готому как полководцу: отход его армии не превратился в повальное бегство, она отступала организованно, выставив заслоны. Но это была победа, и мы смогли доказать всем и, прежде всего, самим себе, что с Готомом воевать можно, причем воевать успешно.

Возможно, исход сражения был бы совсем другим, но королю пришлось отправить часть своих войск на север, чтобы противостоять степной орде Тотонхорна, вторгшегося на территорию Трабона…

Через пару дней мы пришли к стенам Дижоля — крупнейшего города-порта Трабона, по своему значению сравнимого с имперским Гроугентом и представляющего собой настоящую цитадель. Это был маневр герцога с целью отрезать от Дижоля отступающую армию Готома, которая все еще оставалась сильна и по-прежнему вызывала к себе самое уважительное отношение. Все ждали нового сражения, на этот раз надеясь окончательно ее разгромить.

Я пересел из кареты в двухколесную повозку, запряженную парой гнедых сразу же, как только мы пересекли границу Империи. Повозка была достаточно комфортабельна, имела мягкий ход, да и проехать на ней можно было там, где карету пришлось бы чуть ли не на руках нести. Только вот целыми днями любоваться конскими хвостами и тем местом, откуда они растут, — удовольствие небольшое. И мне с тоской вспоминался Ворон. Из повозки я и разглядывал раскинувшийся передо мной вид на Дижоль и его окрестности.

Дорога на третий этаж далась с трудом, я дважды останавливался, чтобы передохнуть. Радовало одно: ковровая дорожка, покрывавшая мрамор лестничных пролетов, не позволяла костылю скользить.

Вот наконец и двустворчатые двери, ведущие в необходимую мне комнату. Коридор тоже был застелен ковром с затейливым геометрическим орнаментом и довольно высоким ворсом, приглушающим стук костыля.

У двери дежурили двое высоченных гвардейцев, и несколько таких же верзил расположились в холле напротив. Там же находилась и еще чуть ли не дюжина человек, вскочивших при моем появлении. Все они были людьми Кенгрифа Стока и Анри Коллайна. И как только эти ведомства ответственность делят? Ладно, не мои проблемы.

Его величество король Готом IV выглядел весьма неважно. Он и раньше-то особой статью не отличался, а сейчас от него и вовсе остался только его выдающийся во всех отношениях нос. Ничего удивительного в этом нет, никому не пожелаешь оказаться в его положении, и дело даже не в том, что он сейчас в плену.

Вообще-то я мог и сам бы занять один из кабинетов дворца и затем приказать привести Готома пред мои грозны очи. Но так у нас уже по разу было, когда мы по очереди оказывались друг у друга в плену, а вести в счете почему-то совсем не хотелось.

Кивком отослав дежуривших в комнате стражников, я подошел к окну, из которого открывался отличный вид на гавань. Готом продолжал безучастно сидеть, положа руки на стол и вертя в пальцах ручку.

Ручка, кстати, была со стальным пером, одним из самых первых моих внедрений технического прогресса в этом мире. По комнате плавал запах сургуча, которым он совсем недавно запечатал лежавшее перед ним на столе письмо.

В кабинете было довольно душновато, и я распахнул одно из окон во всю ширь. В комнату ворвались запахи зелени и близкого моря, и король Трабона повел носом, тоже почувствовав их.

И чего держать окна закрытыми, ведь дело даже не в том, что третий этаж, а потолки здесь высокие, метров пять-шесть… Готом — не беглый каторжник и не наконец-то пойманный душегуб, и у него свои понятия о чести.

«Ну говори же наконец зачем ты просил о встрече?» — подумал я, глядя на по-прежнему сидящего без движения Готома. Не так давно я страстно желал его увидеть, желал больше всего остального на свете, а сейчас, когда мы встретились, мне даже нечего было ему сказать.

Словно услышав мои мысли, король Трабона произнес тусклым, бесцветным голосом, в котором не было даже тени каких-либо эмоций:

— Господин де Койн, у меня к вам просьба…

Сначала я было подумал, что просьба его будет касаться письма, лежавшего перед ним на столе, которое необходимо кому-нибудь передать. Уловив мой взгляд, Готом покачал головой: нет.

Ну а что же тогда? В живых ты останешься, тебя сошлют на аналог Святой Елены в этом мире и будут тщательно охранять. Ты там освоишься, начнешь плести интриги, которые все время будут срываться, уж об этом мы сумеем позаботиться. Словом, будешь жить надеждой, возможно, даже не очень скучно будешь жить.

Конечно, во всех отношениях было бы правильнее избавиться от короля совсем, но я никогда не смогу этого сделать, и никто не сможет меня переубедить, хотя и следовало бы. Например, за маленькую Яну.

Готом произнес только одно слово: «Пистолет», — чтобы умолкнуть снова.

Я взглянул на него, по-прежнему безучастно вертевшего в пальцах ручку, и положил перед ним на стол револьвер.

В нем целых шесть патронов. Для того, чтобы совершить то, что он задумал, достаточно и одного, но мне даже в голову не пришло вынуть лишние. Не хотелось оскорблять человека перед тем, как он сделает самый последний шаг в своей жизни.

Уже у самых дверей меня поймал его голос, произнесший:

— Господин де Койн…

Я обернулся, совершенно не опасаясь увидеть ствол револьвера направленным на себя. Так оно и оказалось: револьвер продолжал лежать на столе, там, где я его и положил, — стволом в письменный прибор, изображавший тура, геральдический символ Трабона.

— Господин де Койн, — на этот раз Готом посмотрел мне прямо в глаза, — к похищению вашей дочери я не причастен.

И взгляд, и голос у него были такими… Поверю я или нет, ему безразлично.

Уже за дверьми кабинета я посмотрел на всех тех, кто охранял плененного короля:

— Его величество просил не тревожить его полчаса.

Надеюсь, этого времени Готому хватит, чтобы решиться.

Я пошел к выходу, и ко мне на свое привычное место, слева и чуть сзади, пристроился Проухв. Прошка в очередной раз готовился стать отцом. Отцом сына, утверждал он.

«Ловко у них с Мириам получается, — размышлял я. — Захотели дочку, и вот вам, пожалуйста — девочка. Захотели сына, и родился именно мальчик. В этот раз родится мальчик, можно даже нисколько не сомневаться».

Что еще удивительно, Мириам — почти многодетная мать даже по местным меркам — по-прежнему выглядела чуть ли не девчонкой, а не замученной частыми родами и рано потерявшей свою привлекательность женщиной.

Подарок Проухву к рождению сына я уже приготовил: годовалого жеребенка аргхала, потомство от Ворона. Знаю я, многие на него рот разевают и теперь будут обижаться, ну и пусть их.

Прошка мне дорог, сколько мы вместе с ним прошли… И, по крайней мере, если опять, не дай бог, куда-нибудь сорвусь, как тогда, из Гроугента, будет меня кому сопроводить. Пусть и не сразу, годика через три-четыре, когда подрастет мой подарок. Но надо же и наперед смотреть.

— Командир, — услышал я тихий зов Проухва.

Надо же, за все то время, что я его знаю, всего третий раз он обращается ко мне именно так. Обернувшись на зов, я увидел револьвер, протянутый мне рукоятью вперед.

Револьвер Проухва тоже был работы мастера Гобелли, пусть и не с такой богатой отделкой, как и оба утерянные мои.

Первый так и не смогли найти там, где я его выронил из рук, на тракте по дороге в столицу. Ну а второй… Его теперь в руки я не возьму.

— Спасибо, Прошка, — ответил я, вкладывая револьвер в кобуру. Все-таки война еще не закончена.

Мы вышли из губернаторского дворца Дижоля, спустились по широкой лестнице и остановились, глядя на подъезжающую карету.

Город сдался без боя. Узнав о двух событиях, произошедших почти одновременно, — пленении короля и разгроме объединенного флота Трабона и Абдальяра, гарнизон сложил оружие. Наверное, помогла и демонстрация того, с помощью чего мы собирались Дижоль захватить, — капсомита. Земля дрогнула на много лиг вокруг, когда взрывом была уничтожена расположенная неподалеку от города высокая гранитная скала.

Когда сверху послышался выстрел, я вздрогнул. Звук был тихим, и если бы я его не ждал, то, возможно, и не услышал бы.

Не хотел бы я оказаться на месте Готома, категорически не хотел бы. Короля попросту предали, предали люди, которым он доверял. В какой-то степени он сам являлся виновником произошедшего с ним предательства. То, что даже среди его ближайшего окружения оказалось много людей, недовольных проводимой им политикой, не стало для нас неожиданностью.

Судя по рассказам о трабонском короле, у меня создалось впечатление, что Готом старался испортить отношения со всеми, до кого только мог дотянуться. С дворянством, считая, что у нее слишком много воли. С купечеством, постоянно обирая их для нужд армии и флота. С крупными землевладельцами, чьи доведенные до отчаяния крестьяне целыми деревнями сбегали в Империю, хотя и в ней жизнь далеко не сахар. Наверное, Готом и все колокола с храмов приказал бы снять и переплавить на пушки, если бы они здесь были, колокола на храмах. Другие в этом мире обряды и обычаи.

А что все получили взамен? Да, за время его правления территория королевства значительно увеличилась в пределах. Но увеличилась в основном за счет таких же слабых экономикой стран. Единственным ценным приобретением, на мой взгляд, был захват им имперской провинции Тосвер, которую мы сумели отвоевать.

До последнего времени, когда его победы следовали одна за другой, недовольные им как-то мирились с существующим положением дел. Но после поражения в битве, уже прозванной в Империи Сайской по названию долины, в которой она произошла, случилось то, после чего нам и удалось захватить его в плен.

Хотя, конечно, все это нисколько не умаляет нашей победы, ведь его армия была очень сильна, а сам он — незаурядный полководец. Ему бы еще таким же хозяйственником быть.

Весть о пленении Готома не стала для меня неожиданностью, чего нельзя было сказать о других, о герцоге Ониойском, например. Разве что я не знал, какой именно она будет, эта весть: о пленении или его гибели, потому что люди, занимавшиеся этим, получили недвусмысленный приказ — уничтожить трабонского короля, если не удастся взять живым.

Операция целиком и полностью была разработана возглавляющим Тайную стражу графом Кенгрифом Стоком, хотя в ней были задействованы и его люди, и люди графа Коллайна, и диверы, и даже часть кавалерийской бригады фер Дисса. Но именно Сток вышел на оппозицию трабонского короля, имеющуюся в его ближайшем окружении, и именно через него шли все переговоры. Талантливый он все же человек, граф Кенгриф Сток, тут ничего не скажешь. А вот драматург он бездарный, и я все не решаюсь ему об этом сказать. Наверное, никогда и не решусь.

Еще до войны с Трабоном в столичном императорском театре была поставлена одна из его пьес. Сейчас в нем больше пьесы патриотического содержания ставят. Так вот, пусть она и не провалилась, но особого успеха не имела, да и не могла иметь.

Как будто бы все в ней было как надо: и диалоги, и характеры, и сюжет, но оставалось такое чувство, что чего-то не хватает, какой-нибудь изюминки. Наверное, пьесе стоило чуть легкости добавить, фривольности, что ли. Возможно, Сток и сам это понимал, но не решился, отлично представляя себе, что является заложником своего положения, тут бы и псевдоним не помог. Ведь рано или поздно все бы узнали, кто именно является автором.

Зато как он радовался, принимая поздравления после первой постановки! Нет, наверное, дело все же не в его бездарности, вон он как операцию с королем Готомом провернул!

Я, кстати, встречался с представителями оппозиции не далее как сегодня, буквально перед визитом к Готому, и получил от них довольно интересное предложение, над которым стоило серьезно задуматься. Но все это потом, сейчас другие проблемы и задачи.

А самому Готому спасибо за то, что подождал он с выстрелом до тех пор, пока я не оказался на виду у многих людей. Иначе пошли бы слухи о том, что не сам он свел счеты с жизнью, а я его пристрелил. Интересно, что скажут теперь, ведь о моем визите к нему вскоре будут знать все. Наверное, то, что я заставил его застрелиться. А, плевать.

И все же уважаю Готома за его выбор. Король предпочел вечный тлен жалкому прозябанию, когда один за другим бегут похожие друг на друга серые дни, проходящие в тщетной надежде изменить хоть что-то. Вспомнив его последние слова, я подумал: не может человек лгать на пороге собственной смерти, но и верить ему у меня нет никаких оснований.

Подлетела карета. У кучера было виноватое выражение лица за свою нерасторопность: как же, заставил себя ждать. Ладно, за глаза меня Диким зовут, а не Нудным, так что смени выражение на залихватски-удальское, тебе оно больше к лицу.

— В порт, корабли встречать будем, — объявил я ему маршрут нашей поездки.

В кабинете Готома я не только свежим воздухом дышал через открытое окно, но и прикидывал, сколько у меня времени на разговоры, чтобы успеть к прибытию в порт кораблей. Как оказалось, с лихвой, короткая у нас с ним вышла беседа…

Первым, что я услышал от Иджина дир Пьетроссо, дерториера Скардара, оказался вопрос:

— Господин де Койн, во сколько моей стране обойдется такой корабль, как «Властелин морей»?

«Ага! У тебя была возможность оценить его в полной мере, и, как я вижу, ты проникся!» — мелькнула в голове торжествующая мысль.

«Властелин морей» стоял на внутреннем рейде Дижоля и был хорошо виден с того места, где мы находились. Он опять выглядел так, что, подуй ветерок посвежее — и «Властелин» незамедлительно булькнет на дно.

Дело было не в закончившемся недавно сражении. Краска, черт бы ее побрал, мы никак не могли подобрать нужный состав краски: она почти полностью слазила чуть ли не через неделю после того, как ее наносили на железный борт корабля. Но разве это что-то меняет?

Я придал лицу выражение глубокой сосредоточенности, после чего задумчиво вымолвил:

— Чтобы ответить на этот вопрос, мне необходимо время.

— И сколько времени вам необходимо? — живо поинтересовался Иджин.

— Думаю, не меньше того, что мне понадобилось на заключение договора со Скардаром, когда я прибыл туда с визитом.

У господина дерториера даже лицо немного вытянулось. А что ты хотел, сколько времени меня тогда мурыжил? Я те бесконечные пирушки до сих пор вспоминаю!

Да ладно, полно тебе, решим мы этот вопрос, завтра же и решим. Ты мне лучше расскажи, как оно прошло, сражение? А то: «Одержана решительная победа, наши потери, вражеские потери, отличились те-то и те-то». Вот и все, что я знаю…

Этим же вечером все мы собрались в особняке, всегда занимаемом Готомом при его визитах в Дижоль. Собрались, чтобы отпраздновать то, что непременно следовало отпраздновать: победу в морском бою и захват короля Трабона. Событие, дававшее войне новый ход, крайне для нас благоприятный.

В Дрондере об этих событиях еще не знают, гонцы не так давно выехали. Но когда узнают, непременно будет салют, и к нему уже все готово. Конечно, он не будет таким ярким и пышным, как в случае окончательной победы над врагом, но и она уже не за горами.

— Итак, господа. — Я оглядел присутствующих за столом. — Прежде всего хочу поздравить вас всех. Ну и сказать о том, о чем все вы наверняка уже знаете: его величество король Готом свел счеты с жизнью, вероятно не перенеся тягот плена.

Мне не удалось удержать себя от того, чтобы не съязвить. Пусть Готом отрекся от своего участия в похищении моей дочери, ну так кто же еще мог бы стать заказчиком?

— Но война еще не окончена. И потому, пользуясь, что за этим столом собрались все, хочу посвятить вас в свои планы относительно дальнейшего ведения войны.

Я выступал сейчас от своего имени, а не от имени мужа императрицы, и потому мне хотелось знать: быть может, кто-нибудь желает высказаться?

Нет, я не собирался забирать у Янианны всю императорскую власть, хотя сама Яна не имела ничего против.

— Может быть, в этом случае я буду чаще тебя видеть, — притворно горестно вздохнула она однажды.

Сейчас наступил самый благоприятный момент расставить все сразу по своим местам. Капитуляция Трабона — вопрос времени, но война на этом не закончена. И мне нужны исполнители.

С Иджином я уже успел переговорить, и он полностью разделил мои планы, дело за остальными. Как будто бы нет, сидевшие за столом люди, а среди них были и герцог Ониойский, главнокомандующий сухопутными войсками Империи, и Дарим фер Разиа, адмирал ее же флота, восприняли мои слова как должное. Вот и отлично, приступим.

Весть о капитуляции Трабона догнала нас на пути в Абдальяр, и принес ее пакетбот. Сообщение это все восприняли довольно спокойно, потому что внутренне давно были готовы услышать его, а впереди нас ждало не менее важное дело — окончательный разгром абдальярского флота.

Скорая капитуляция Трабона не стала для меня неожиданностью, слишком уж много было завязано на фигуре короля Готома. И помогущественней империи разваливались после смерти человека, их создавшего. Взять того же Александра Македонского, чья империя занимала чуть ли не половину тогдашней Ойкумены. Да и при разговоре с представителями оппозиции Готома мне ясно дали понять, что война долго не продлится. В обмен эти люди попросили определенные гарантии, которые я легко дал.

Никто на суверенитет Трабона покушаться не будет, сумма контрибуции станет для его экономики подъемной, а со своими соседями, вошедшими в состав королевства уже при короле Готоме, разбирайтесь сами.

Договоритесь — они останутся частью Трабона, захотят отделиться — большой и красивый флаг им в руки. Но все это при одном-единственном условии: численность армии Трабона не должна превышать определенных нами границ.

С Абдальяром все обстояло иначе. После проигранного сражения его флот отступил к своим берегам. Отступил ненадолго, что было понятно всем. Пройдет какое-то время, и Абдальяр снова попытается завершить начатое дело. Скардарский флот вечно находиться в имперских водах не сможет, и, стоит ему уйти, случится одно из двух: Абдальяр либо попытается покончить с флотом Империи, либо отправится в Скардар, чтобы покончить с его флотом. Поодиночке ни нам, ни Скардару одолеть Абдальяр невозможно, все отчетливо это понимали. Для окончательного разгрома абдальярского флота и был затеян поход по-прежнему объединенными флотами Империи и Скардара.

Вторая весть, пришедшая с пакетботом, настоятельно требовала моего возвращения в Трабон, и мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Весть пришла от тех, кто помог нам пленить трабонского короля. Впечатление от людей, принявших участие в заговоре против Готома, было двояким. С одной стороны, они очень помогли, ведь именно пленение короля значительно ускорило и сделало неизбежной победу Империи над Трабоном, в которой я, впрочем, и не сомневался. Не сомневался, потому что так было положено.

Хотя ход войны мог пойти и по другому сценарию. Как бы ни истощена была экономика Трабона, но еще одну войну она бы точно выдержала. И наступление имперских войск просто-напросто опередило наступление армии Готома, который отнюдь не собирался останавливаться на достигнутом. Да и Сайскую битву мы могли проиграть, ведь соотношение сил было примерно равным, а выучка у трабонских солдат все же лучше, чего уж там. И слава богу, что все это уже позади.

С другой стороны, люди, предавшие короля, были из его ближайшего окружения. Они поддакивали ему, кланялись вслед и, в конце концов, предали. Да, ими двигало желание спасти Трабон от окончательного разгрома, но, если вдуматься, есть ли оправдание предательству, чем бы оно ни было вызвано?

Именно эти люди и стали причиной того, что мне пришлось возвращаться в Трабон. Потому что помимо всех уже перечисленных гарантий я дал и еще одну: варды вернутся в свои степи. Этого не произошло.

Не произошло по той причине, что верховный дормон вардов, Тотонхорн, очень нездорово выглядевший при последней нашей встрече, окончательно слег, и дни его были сочтены. Вообще-то по его замыслу в случае его смерти или в том случае, если он окончательно отойдет от дел, власть должна была перейти в руки его сына — Тотайшана, чего тоже не случилось. К власти пришел другой человек, глава одного из наиболее могущественных вардовских родов. Дормон — должность у вардов выборная, и нового правителя именно выбрали, что сделало власть его легитимной.

Произошло все это потому, что новый дормон, в отличие от прежнего, призывал продолжить поход на юг, в глубь территорий Трабона. Ситуация к тому располагала, ведь в стране был полный разброд: старого короля уже нет, нового еще нет, а армия фактически распущена. Словом, бери все что захочешь, сколько захочешь, и никто не сможет тебе помешать. Именно это и сыграло основную роль при выборе нового дормона, после чего варды во главе с правителем двинулись на юг.

«Послать им навстречу имперские войска? — рассуждал я. — Но варды — союзники Империи, сыгравшие в победе над Трабоном немаловажную роль, ведь Готому не оставалось ничего больше, кроме того как послать часть своей армии против них, чтобы остановить вторжение Тотонхорна с севера».

Ситуация, на мой взгляд, выглядела крайне нелепой: воевать против бывших союзников, защищая своего недавнего злейшего врага…

Корабль, на мостике которого я находился, был типичным имперским тридцативосьмипушечным фрегатом, имевшим три мачты с полным прямым вооружением. Свой полувековой юбилей он разменял еще несколько лет назад, так что похвастаться юностью никак не мог, а вот длительного ремонта требовал основательно. По большому счету, я и выбрал-то его для возвращения только потому, чтобы не лишать объединенную эскадру лучшего корабля, тем самым ее ослабив.

Назывался фрегат, на мой взгляд, несколько вычурно — «Перст судьбы». Сначала мне пришло в голову, что такое его название связано с какой-нибудь легендой. Например, одна из скардарских тримур имеет название «Четвертый сын», и, как выяснилось, за ним скрывается целая притча о воинском долге. Здесь же в ответ на мой вопрос капитан корабля Лейсон Горт лишь пожал плечами: даже не представляю, почему фрегат называется именно так.

Капитан был примерно моего возраста, среднего роста, коренастый, с гладко выбритым лицом, что само по себе зрелище в этом мире довольно редкое.

С Лейсоном Гортом мы чувствовали по отношению друг к другу взаимную симпатию хотя бы по той причине, что и он, и я не были дворянами урожденными.

Дворянство Горт получил не из-за того, что удачно подал императору рогатину при охоте на кабана, как это произошло с предком капитана «Властелина морей» Фредом фер Груенуа. Хотя с предком Фреда не очень удачный пример, ведь когда тот совершал свой самоотверженный поступок, сродни подвигу, он уже был и дворянином, и даже имел титул барона. Кстати, сам Фред несколько лет назад заметил, что сейчас стать графом таким образом уже не удастся, поскольку на троне императрица, которая, как и большинство женщин, терпеть не может охоту.

Если бы он продолжил развивать свою мысль, я бы его убил. Шутка, конечно.

Но ведь получалось так, что в согласии с его пусть и не озвученной логикой я приобрел титул графа благодаря своим альковным подвигам, а мне и без него подобных разговоров в то время хватало. Это сейчас несколько иная ситуация.

И вообще, когда я стал бароном герцогства Эйсен-Гермсайдр, женщина присутствовала, пусть и прямого отношения она к этому не имела. Но ведь я дворянство и в Скардаре получил, а там женщинами даже не пахло!

Лейсон Горт стал дворянином, действительно совершив подвиг. В те времена он еще ходил помощником артиллерийского офицера, и самое большое, на что мог рассчитывать, не имея благородного происхождения, — со временем этого офицера заменить.

Тогда Горт, а произошло это событие еще пару десятков лет тому назад, сумел переправить канат на гибнущий корабль, наскочивший на камни во время шторма: совершил то, на что остальные не решились, слишком уж велика была вероятность погибнуть. Благодаря его поступку большую часть экипажа удалось спасти. Вероятно, награждение было бы более скромным, но среди спасенных оказался родственник герцога Вандерера, который сам является родственником императорской семьи, пусть и очень дальним.

Кстати, перенеслась мысль на новую тему, у Коллайна категорически не складываются отношения с герцогом. Нет, он бывает у него в доме, с виду проявляя искреннюю любезность, но за глаза всегда ворчит:

— Не нравится мне господин Вандерер, не нравится, и все тут. А почему — я и сам не пойму, как будто бы к этому нет никаких предпосылок.

Обычно чутью Анри я всегда доверял, он очень редко ошибался в людях, в чем мне много раз приходилось убеждаться, но в отношении герцога, вероятно, был не тот случай.

Что же касается самого Лейсона Горта, после получения дворянства карьера его складывалась довольно стремительно, и он принял командование первым своим кораблем, когда ему еще было далеко до тридцати. Кроме того, в своей среде он считался везунчиком, и к тому были все основания. Читал я, что в Великобритании даже во времена Второй мировой войны в личных делах военно-морских офицеров существовала графа «удачливость». Так вот, Лейсону Горту смело можно ставить в этой графе крестик. Или галочку: не представляю, что там положено ставить.

Побывать в таком жестоком сражении, причем оказаться в самом его пекле, и вывести из него корабль практически без повреждений!.. Да уж, без удачи дело точно не обошлось. Незаурядный, в общем, человек Лейсон Горт, и я наконец смог определиться, кто примет под командование систершип «Властелина морей», грозивший через несколько месяцев сойти со стапелей.

А сражение действительно оказалось очень жарким. И я в очередной раз был горячо благодарен Иджину дир Пьетроссо. Именно корабли его эскадры проявили такую самоотверженность, что враг, не выдержав натиска, в конце концов дрогнул. Правда, и потери Скардара оказались значительно выше, чем у флота Империи.

Самоотверженность Скардара неудивительна, она имеет давние исторические традиции, некоторое время назад изрядно поугасшие, но сейчас вновь возвращающиеся. Эх, имперскому флоту такие традиции прививать еще и прививать…

«Хорошо идем, — думал я, глядя на пробегающую мимо борта фрегата голубовато-зеленую воду, — лиг девять в час, не меньше. С таким темпом в Трабон прибудем значительно раньше, чем предполагается».

И надо же такому случиться, почти сразу же с кормы раздался голос возившегося с лаглинем матроса, который замерял ход корабля:

— Шесть лиг, почти шесть с половиной.

«Вот же черт, ошибиться почти на треть! Хорошо одно — вслух умудрился не произнести, тоже мне, навигатор».

Чуть ли не следом над головой послышался зычный голос марсового:

— Прямо по курсу паруса на горизонте!

Вскоре можно было разобрать, что кораблей два и идут они почти встречным курсом.

Так, кто же это может быть? Пираты? Вряд ли, в эти места, где так много кораблей, они точно долго еще не сунутся, боясь попасть под раздачу, ведь их никто жалеть не будет, ни свои, ни чужие. Да и, судя по всему, идущие нам навстречу корабли классом не ниже «Перста судьбы», а у пиратов большие корабли редкость, не тот профиль деятельности.

Корабли Трабона? Тоже сомнительно, все те, что остались на плаву, стоят сейчас в портах. Купцы? Но они обычно собираются караванами.

Сверху, с самой вершины грота, снова раздался голос впередсмотрящего, вносящий в ситуацию ясность:

— Абдальяр!

Смотри-ка, какой глазастый, первым смог разглядеть! Ну что ж, это в корне меняет дело. Не знаю, откуда они здесь взялись, два корабля Абдальяра, но ничего хорошо от этого ждать не приходится.

Хотя предположить можно. На северо-востоке от нас виднелась целая группа островов. Судя по увиденному мною на карте, острова разделяют узкие проливы, делающие их похожими на лабиринт. Сами же они практически не заселены. Вполне удачное местечко, чтобы спрятаться для починки кораблей, пострадавших в недавнем сражении.

На фрегате сыграли тревогу сразу же, как только на горизонте появились неопознанные корабли. Если бы она оказалась ложной, так что же, не страшно. Лишний раз сыгранная боевая тревога никому никогда не помешала, если же нет, что ж, к бою все уже готово.

Мы продолжали сближаться. Место, где нам суждено было повстречаться с абдальярцами, оказалось не очень удачным для маневров. Слева по борту практически весь горизонт занимали далекие пики гор, расположенных на островах. А справа даже невооруженным глазом отчетливо видны буруны, там банка, кстати тоже отмеченная на карте. Ну и ветер, задувавший нам в левый борт и являющийся для фрегатов Абдальяра попутным. Вот и сократили путь. Возьми мы мористее и оставь мель по левому борту, встречи можно было бы избежать.

Но это мои рассуждения, а что скажет человек, в таких делах искушенный, — капитан Лейсон Горт? Быть может, у него есть какое-то решение, ведь вступать в бой с двукратно превосходившим по численности и огневой мощи противником в наши планы явно не входит. Но нет, судя по отданным им приказам, бой становился для нас неизбежностью.

Еще я увидел взгляд, брошенный Гортом на гафель, где помимо имперского флага красовался и мой штандарт. Давно уже на нем кроме лошадки появилось и несколько корон, изображенных по углам, и даже мечи. Так принято, с тех времен мой статус значительно изменился, и я даже не стал противиться, к чему?

А вот взгляд Горта можно истолковать только так: на кораблях врага обязательно увидят его, непременно обрадуются и атаковать начнут с большим воодушевлением — надо же, такая удача! И у нас еще есть время, чтобы его убрать.

Нет, господин Горт, штандарт мы убирать не будем. Проще уж сразу спустить паруса и сдаться в плен, позору меньше. Потому что убрать штандарт будет не военной хитростью, а малодушием, даже трусостью, и вы это отлично понимаете. Хотя и не о себе лично вы сейчас печетесь, совсем не о себе.

— Прошка, кирасу мне, — через плечо бросил я.

Ничего страшного, что я опять назвал его Прошкой, у меня через раз так. Уж сколько лет прошло, а я все привыкнуть не могу. Да и он не обижается, тем более есть кому передоверить такое ответственное дело.

Всем нам придется рискнуть, ведь в артиллерийской дуэли против двух фрегатов да еще при ограниченности маневров мы долго не продержимся.

Сейчас я очень жалел о том, что возвращаюсь не на «Властелине». Вот ему справиться с двумя фрегатами было бы легко.

Я сам видел, как он атаковал сразу три корабля, причем победил их на удивление легко. Да и в недавнем сражении с Абдальяром сумел отметиться так, что господин Иджин дир Пьетроссо, дерториер Скардара, спит и видит такой корабль в составе своего флота. Но кто же мог знать, что все обернется именно так?

— Господин Горт, — обратился я к капитану «Перста судьбы», — наш план таков. Мы берем на абордаж правого из них. И помоги нам небеса справиться с его экипажем до того времени, как ему на помощь придет второй корабль. Все.

Теперь его задача — подвести «Перст судьбы» к вражескому фрегату так, чтобы удачно нас высадить, успеть дать по его палубе залп картечью и постараться не получить ответный залп по своей.

Я знаю людей, которые с такими задачами справлялись на отлично. Это и Фред фер Груенуа, и Мелиню дир Героссо, а теперь ваша очередь, господин Горт. И пусть с вами будет вся ваша удачливость, сейчас она всем нам особенно понадобится.

Отправляясь в поход на Абдальяр, я захватил только часть своих людей из тех, кого постоянно привык видеть рядом, всего два десятка, ведь в мои планы не входило лично бросаться на абордаж. Один из них, Гордон, тот в своей стихии, бывший абордажник, «диких» тоже учили брать корабли штурмом, а вот, например, Амин хотя и боец весьма незаурядный, но сейчас его первый морской поход, и со стороны это заметно даже издалека.

На фрегате есть и своя абордажная команда. Кроме того, в атаке вражеского корабля примет участие весь экипаж.

На мостике «Перста судьбы» воздух, казалось, загустел от напряжения. Капитан Лейсон Горт стоял, неотрывно глядя на вражеский фрегат, с силой закусив нижнюю губу. Сейчас от его команд зависело очень многое, и от их взвешенности, и от своевременности.

Артиллерийский офицер, находящийся у корабельного колокола, чтобы в нужный момент отдать команду к залпу, сжал его язык так, что от напряжения побелели костяшки пальцев. У штурвала находилась двойная смена рулевых, закованных в сталь чуть ли не с ног до головы, ведь это так важно, не остаться без управления тогда, когда все решают мгновения.

А на шкафуте, где собралась абордажная команда, люди настраивались на штурм.

В такие моменты каждый настраивается по-разному. Кто-то молится, от волнения забывая и путая слова молитв, кто-то накручивает себя, вгоняя в кровь адреналин. Ну а кто-то просто посматривает на остальных, пытаясь перенять у них ту частичку мужества, которой ему не хватает. Лишь Шлон, белозубо скалясь, что-то сказал стоявшему рядом с ним Ворону, и тот, несмотря на напряженность ситуации и свою обычную невозмутимость, не смог удержаться от улыбки.

Шлон очень похудел за последнее время и сейчас выглядел примерно так, каким я его и увидел в первый раз.

Выбранный нами для атаки абдальярский фрегат рос прямо на глазах. Уже отчетливо были видны две белых полосы вдоль его правого борта, где из портов торчали стволы орудий. Вот уже можно разглядеть лица матросов, выстроенных на верхней палубе с оружием в руках, чтобы отбить нашу атаку…

И когда мы сблизились так, что стали видны дымки от фитилей в руках вражеских канониров, когда Лейсон Горт открыл рот, чтобы отдать приказ, а его помощник отвел руку с зажатым в ней языком колокола, я во весь голос заорал:

— Отставить! Не стрелять!

Мы разошлись с абдальярским фрегатом на расстоянии половины пистолетного выстрела, и те мгновения, когда мы проходили мимо его борта, показались мне вечностью. Ведь если сейчас по нам дадут залп, залп в упор картечью, с дистанции, лучше которой попросту не бывает, мы потеряем те крохотные шансы победить, что у нас имелись.

Хорошо были видны бледные от напряжения лица экипажа абдальярца и блестевшие золотом кирасы офицеров с белыми как мел физиономиями.

Пахнуло дымком из высокой трубы камбуза, запахом пригоревшего варева, и мы разошлись.

Время сразу вернулось в свои привычные рамки, и я склонился над картой. Абсолютно ничего меня в ней не интересовало, но надо же было спрятать от всех выражение лица в тот момент, когда я совершенно не представлял, какое оно именно.

И мы, и фрегаты Абдальяра продолжали следовать своим курсом, и только через некоторое время Горт решился задать вопрос:

— Господин де Койн, как вы поняли, что они не будут стрелять?

В ответ я только развел руками: самому бы знать.

Уже заходя в кормовую надстройку, я услышал приглушенный басок Шлона, окруженного членами абордажной команды:

— Абдальярцы же не идиоты, чтобы связываться с нами, после того как увидели на корабле штандарт! Это еще что, сейчас я вам такую историю расскажу!..

«Вот же балабол», — подумал я. Когда я открывал двери адмиральской каюты, руки ощутимо подрагивали.

В столице Трабона меня ждала кавалерийская бригада фер Дисса, те мои люди, которых я не брал с собой в Абдальяр, и двое суток непрекращающихся встреч и разговоров, когда почти не было времени хоть немного поспать. А затем наступила пора бешеной скачки на север, когда снова отставших не ждали.

Ворон по-прежнему оставался в Дрондере, но мой нынешний конь мало в чем ему уступал, по крайней мере не статью. Окрас у него был редкостного солового цвета со звездами, прежде звали его Аврег, и я сразу же перекрестил его в Абрека, уж слишком по-разбойничьи он косил глаза. Красивый конь, с крутым норовом, шеей дугой, в глазах огонь и поступь такая грациозная, к тому же иноходец. Но мне бы сейчас какую кобылку посмирнее… Я с тоской вспоминал Мухорку, мою первую лошадь в этом мире.

По земле я передвигался уже с тростью, рана на ноге заживала, а вот с коня после целого дня езды меня порой снимали на руках. И потом долго приходилось массировать ногу, чтобы боль ушла.

Посланные вперед гонцы, которые должны были передать новому дормону требование о назначении нашей встречи, благополучно вернулись назад, но, когда мы прибыли в назначенное место, вардов там не оказалось. Пришлось повернуть на запад, в надежде обогнать, чтобы оказаться на их пути.

Варды проходили по землям Трабона стремительно, частенько оставляя за собой пепелища деревень и разоренные небольшие городки. Крупные города степняки старательно обходили стороной, ведь там они вполне могли получить отпор.

Наконец мы встретились. Это произошло в речной долине с невыразительным названием, которое сразу же вылетело у меня из головы, как только мне его сообщили. Пора было становиться на очередной ночлег, когда из-за ближайших холмов показались всадники. Они все прибывали и прибывали, казалось, что их поток нескончаем.

«Так, к вардам присоединились и тугиры, вот в чем причина их многочисленности, — присмотревшись, понял я. — Тугиры тоже решили принять участие в доброй охоте за золотом и синеглазыми светловолосыми красавицами с гладкой белой кожей. Быстро же они спелись!»

Как мгновенно все может измениться! Ведь тугиры чуть ли не вчера были злейшими врагами вардов. Да и я сам… Еще и месяца не прошло, как я мечтал поскорее разгромить Трабон, и вот на тебе, вынужден его защищать.

А кочевникам все не было конца. Наконец окружив сплошным кольцом наш отряд, остановившийся у самого берега небольшой мелкой речушки с каменистым дном, они замерли. То, что нас могут не узнать, я не опасался, нас легко опознать по знаменам. Но беспокойство их действия все же вызывали. Их много, они привыкли к легким победам, ведь сопротивления им почти никто не оказывал, место здесь достаточно уединенное, и прибыли мы сюда для того, чтобы их остановить.

Остановить, когда до следующей цели — мирного городка — всего полдня пути, а в нем твори, что хочешь, бери, что хочешь, и никто не призовет тебя к ответу.

Фер Дисса, не дожидаясь моих распоряжений, отдал короткий приказ, и гатлинги лихорадочно начали приводить в боевое положение.

«На всех их у нас даже патронов не хватит, — еще раз осмотревшись по сторонам, решил я. — Даже если каждый выстрел будет попадать в цель».

Я оглядел своих людей. Хорошие у них были лица, вдумчивые, без всякой бравады, хотя многие из них наверняка уже прощаются с жизнью, настраиваясь на неизбежное. Ну что ж, люди у нас все как на подбор здравомыслящие, отлично понимающие, что вечно не живет никто. Вопрос только в том, как именно умереть и ради чего.

Наконец от степняков отделилась группа всадников и не спеша направилась к нам. Дормона среди них не было, иначе рядом с ним кто-нибудь обязательно держал бы его бунчук. Вероятно, эти люди желают пригласить нас для разговора.

Я еще раз посмотрел на окруживших нас кочевников. Почему-то вспомнилась далеко не самая умная шутка, и мне не удалось сдержать улыбку, на что фер Дисса удивленно поднял бровь. Следующая мысль была нисколько не умнее: они что тут, в этом мире, все как один, кроме меня, бровями играть умеют?

— В тех местах, откуда я родом, господин граф, — обратился я к нему, — говорят так: в том, что попал в окружение, ничего страшного нет, наоборот, одни удобства — ведь появляется возможность атаковать в любую сторону.

Граф хохотнул, тут же оборвав смешок: положение серьезней некуда, чтобы смеяться. Да и не по статусу это командиру. Шлону же на все условности было плевать, и потому он заржал в полный голос. Затем передал мои слова тем, кому они были не слышны, и заржал уже вместе с ними.

К тому времени, когда к нам подъехали варды, смеялись все. Смех полутора тысяч человек слышен издалека, так что даже не знаю, что уж там подумали стоявшие в отдалении кочевники. Вот же не предполагал, что такая, казалось бы, незамысловатая шутка будет иметь такой большой успех.

Человека, ставшего новым дормоном, я видел раньше. Он привел свой род, когда Тотонхорн собирал вардов для битвы с тугирами. Имени я его не помнил, если вообще знал. В битве он со своими людьми особенного геройства не проявлял, но и за чужими спинами не прятался.

Дормон, судя по всему, человек неглупый — он сразу решил использовать свой шанс, когда Тотонхорн слег, и вот вам результат: за его спиной множество воинов, и у каждого из них к седлу приторочены огромные сумки. А сколько добра они уже успели в свои степи отправить… Да черт бы с ним, с добром, людей жалко, жестоки они очень, кочевники, сколько нам по дороге трупов попадалось, и ладно бы одних мужчин.

Дормон начал разговор первым:

— Вы должны быть нам благодарны, господин де Койн, ведь мы помогли вам победить. Ну а теперь мы берем плату за свою помощь. Причем берем не с вас, а с ваших врагов. Стоит ли вам из-за этого проявлять беспокойство?

Новый дормон на имперском говорил на удивление чисто, почти как на родном. Голос его звучал ровно.

— Обстоятельства изменились, абыс. — Слово «абыс» далось мне нелегко, уж слишком я привык так называть Тотонхорна. — Изменились настолько, что ваши действия я теперь считаю враждебными по отношению к себе лично.

— И что именно могло их так изменить?

Тут бы мне извлечь откуда-нибудь из-под полы плаща трабонскую корону, плюнуть на нее, потереть об рукав, чтобы заблестела, и нахлобучить на голову. Но не догадался я ее с собой захватить и потому сказал:

— Вероятно, новости к вам доходят слишком медленно. Иначе вы бы уже знали, что это, — и я провел вокруг себя поднятой над головой рукой, — уже мои земли, а люди, на них живущие, — мои подданные, которых я обязан защищать. И вы теперь хорошенько подумайте, так ли уж вам стоит портить со мной отношения…

Я успел, Тотонхорн был еще жив. Даже после беглого взгляда на него становилось понятно, что жить ему осталось всего несколько часов. Бывший дормон вардов стал бледной копией самого себя, пусть и такого, каким я видел его в последний раз. Тотонхорн исхудал до такой степени, что больше всего походил на оживший скелет.

Увидев меня, он улыбнулся. Только улыбка у него была похожа на улыбку той, что вечно ходит с косой, не расставаясь с ней ни на секунду.

— А, де Койн. Ты знаешь, я почему-то был уверен, что увижу тебя перед тем, как отправлюсь на встречу со своей Айшан. Я хочу попросить тебя и знаю, ты не сможешь мне отказать.

Тотонхорн надолго умолк. Он лежал, прикрыв глаза, и при каждом вздохе в груди у него громко хрипело. Я уж было решил, что он уснул, когда Тотонхорн открыл глаза, посмотрел по сторонам, увидел меня и попытался взять меня за руку.

Рука у него оказалась холодной как лед и такой костистой, что казалось, на ней совсем не осталось плоти.

— Обещай мне, де Койн, что позаботишься о Тотайшане. Ведь именно он должен стать дормоном, и он бы им стал, если бы я успел. Ты обещаешь?

В своих планах я тоже видел его дормоном. И еще я знаю, что Тотайшан никогда не поведет орду на беззащитные селения, никогда.

Вслух я сказал:

— Да, абыс, обещаю.

— Ну и кого на этот раз ты хотел бы осчастливить?

В вопросе прозвучали довольно ехидные нотки, обращен он был ко мне, и задала его конечно же Янианна. Причем показался он мне достаточно двусмысленным.

Подумав, я все же решил, что относится он к трабонской короне, с недавних пор появившейся на моей голове.

Предложение занять трабонский престол стало для меня полной неожиданностью. Когда мне пришлось срочно вернуться в Маронг, столицу Трабона, я ожидал услышать все что угодно. Например, напоминание о том, что мною дано обещание отослать вардов обратно в их степи, просьбу направить против степняков имперскую армию, или даже вдруг появившееся желание войти в состав Империи, в конце концов.

Должен признаться, я даже несколько растерялся, услышав то, что услышал. Надеюсь, на моем лице этого не отразилось. Наоборот, я постарался придать себе такой вид, как будто бы подобные предложения получаю едва ли не каждый день, и меня они уже успели несколько утомить.

На мой взгляд, самый подходящий вид для того, чтобы решительно отказаться. И я уж совсем было собрался так сделать, даже подобрал в голове необходимые слова, когда вдруг подумал: «Ну и чем я, собственно, рискую? В конце концов, когда в Скардаре я получил подобное предложение, ситуация была куда более критичной. Ну а здесь?»

Да, экономика Трабона находится в весьма плачевном положении, и что?

Я не сам выставил свою кандидатуру на трабонский трон, обещая поднять ее на небывалые высоты в самый кратчайший срок. Да и не все так плачевно, как кажется на первый взгляд. Страна за время правления Готома, когда все было подчинено одному: чтобы он раз за разом подтверждал славу выдающегося полководца, просто устала. Спокойствие и стабильность — вот и все, что необходимо, а люди справятся сами. Купцы будут торговать, ремесленники — тачать сапоги или сидеть за гончарным кругом, крестьяне — выращивать хлеб. Им нужно не столько помогать, сколько не мешать. И они справятся. Главное, чтобы не было войны, потому что любая война — это всегда потрясение.

У трабонской знати, сделавшей мне предложение, помимо вардов была и еще одна очень сильная причина для беспокойства: их западный сосед — Лаверна, королевство большое и сильное. Даже Готом предпочитал с ним не связываться, направив свои устремления на восток, в Империю.

Ну а в том случае, если бы я взошел на трабонский престол, глупо было бы даже подумать о том, что, если бы Лаверна попыталась воспользоваться создавшейся в Трабоне ситуацией, Империя стала бы играть роль стороннего наблюдателя…

— Себе оставлю, раздавать — самому мало, — ответил я. — И не забывай, у нас дети растут, целых трое. И очень надеюсь, что пока только трое.

После чего попытался придвинуться к любимой поближе. Яна решительно от меня отодвинулась, не забыв вздернуть носик, и принялась с преувеличенным вниманием что-то рассматривать сквозь темное окно кареты.

Ну и что там можно увидеть, ночь на дворе, и до рассвета еще добрых три часа.

Дурное настроение Яны было вовсе не из-за того, что ей пришлось вставать посреди ночи. Хотя это настроения ей и не прибавило. Накануне мне долго пришлось уговаривать Янианну, и я уж совсем отчаялся убедить ее совершить ночную поездку, таинственно намекая, что она нисколько не пожалеет о том, что вставать придется так рано, когда Яна внезапно согласилась.

Ну и в конце-то концов, чего на меня обижаться, когда все складывается так хорошо? Трабон разгромлен, и теперь, когда его внешнюю политику определяю я, никакой угрозы он не представляет.

От военного флота Абдальяра остались жалкие крохи, и на то, чтобы его возродить, понадобится лет десять, а то и больше. После состоявшегося у берегов Абдальяра сражения, а было оно на этот раз не в пример менее напряженным, Иджин увел свои корабли в Скардар.

От него я получил письмо, в котором помимо всего прочего имелось и напоминание о данном мной обещании: Скардар вскоре получит такой же корабль, как «Властелин морей». Причем Иджин вовсе не настаивал на том, что получит бесплатно.

Письмо также содержало просьбу передать ее величеству, что скромный правитель Скардара по-прежнему до глубины души восхищен ее красотой, и предложение, относящееся уже ко мне. Шутка, надо понимать. Этот негодяй, пользуясь тем, что находится далеко и за свои слова ему ответить будет крайне сложно, в осторожных выражениях поведал о том, что готов вернуть мне титул дерториера в обмен на руку ее величества.

Кстати, Янианна, когда я зачитывал ей письмо и дошел до этих строк, сказала, что только честь порядочной женщины не позволяет ей согласиться на такое предложение.

— Мы связаны узами священного брака, — заявила она, — и теперь мне придется нести свой бесконечно тяжелый крест до самого конца жизни.

Тогда я немедленно сказал Янианне, что обязательно отпишу Иджину: очень рад бы принять его предложение, но не могу, поскольку в Скардаре очень сырой климат.

Я направил дир Пьетроссо ответное письмо, в котором говорилось о том, что свой корабль Скардар обязательно получит. Более того, именно он станет первым кораблем, который пройдет новым каналом, что Империя совместно со Скардаром должны проложить сквозь Нуйский перешеек Тарагонсира…

Вообще после нейтрализации Трабона и Абдальяра осталось всего два небольших дельца, которые по сравнению с уже сделанными кажутся сущими пустяками. Во-первых, необходимо сделать дормоном вардов Тотайшана. Причем сделать так, чтобы он обязательно был избран, это очень важно. Ну и разобраться наконец с Монтарно. Монтарно, кстати, когда до него дошли вести о недавно произошедших событиях, спешно увел на родину свои войска, стоявшие к тому времени у самых стен Эйсена, столицы герцогства Эйсен-Гермсайдр.

Выслушав мои слова о том, что дарить трабонскую корону я никому не собираюсь, Яна на миг оторвалась от созерцания темного окна, взглянула на меня, вздохнула и снова принялась в него смотреть. Нет, явно ехидство в ее голосе не вызвано интересом, кому я отдам корону, наверное, дело в том, о чем ей недавно поведали доброжелатели.

Ну не было у меня с той баронессой ничего! И всего-то я сказал комплимент одной особе, выразив свое восхищение ее очарованием. Причем такой комплимент она полностью заслуживала, а я сделал его как бы между прочим, просто отметив факт.

Все произошло на свадьбе, состоявшейся в Маронге. Сама Янианна на свадьбе не присутствовала, а я оказался там почти случайно. В то время я как раз находился в Трабоне и не смог отказаться от приглашения.

Помимо всего прочего, свадьба имела еще и политическое значение, поскольку жених был родом из Империи, а невеста — уроженка Трабона. Причем оба они являлись представителями весьма и весьма родовитых семейств, имеющих у себя на родине немалый вес. Настроение тогда было прекрасным, ведь все дела идут отлично, изысканными букетами вин Трабон славился всегда, и я чуть ли не на ходу и высказал баронессе комплимент. И все!

А тех негодяев, что навели на меня такой жуткий поклеп, я обязательно разыщу. В конце концов, я к Коллайну обращусь или даже к Кенгрифу Стоку, пусть мне и будет стыдно. И пойдут они у меня поднимать экономику Трабона. Деревья валить, пни выкорчевывать под будущие пашни. Если ими окажутся женщины, то и им дело найдется: сучья рубить, кашу варить для лесорубов. Клянусь, что так и будет!

Начало светать, и я попросил кучера ехать еще быстрее, ведь нам обязательно нужно добраться именно до рассвета. Янианна наконец поняла, куда это мы направляемся, и началось.

У нее нет ни времени, ни настроения, ни желания, выслушивал я, чтобы заниматься мазней. Чтобы потом один негодяй, к которому, к своему немалому собственному изумлению, она все еще испытывает чувства, развешивал ее на стенах своих кабинетов. И, вполне вероятно, да что там, она просто уверена, на стенах своих спален, в которых принимает своих пассий.

Нет, любимая, мы едем не для того, чтобы ты порадовала меня своими очередными работами, я даже ни одной кисточки с собой не захватил, и самое главное нам — успеть добраться до рассвета.

Мы успели. Когда карета остановилась, я выскочил из нее, ведь все решали минуты, подав руку Янианне. Яна вышла из кареты, зябко поежилась из-за налетевшего предрассветного ветерка, и я, сорвав с себя плащ, накинул его на ее плечи.

— Здесь совсем недалеко, всего пара минут ходьбы, — заверил я Яну, беря ее за руку и устремляясь вперед.

— Красиво?!

Мы с Янианной действительно однажды тут уже побывали. Тогда мне хотелось отвлечь ее от всех окружающих проблем и забот, для этого я и привез Яну сюда. В результате нашей поездки родились два великолепных натюрморта, один из которых действительно висел на стене моего кабинета. Другой уже далеко, за морями, в Абидосе, столице Скардара. Вероятно, он теперь висит в кабинете у Иджина, хотя возможно, что и нет. Но не в дворцовой кладовой, это совершенно точно.

Солнце давно уже полностью показалось из-за далеких гор, а мы все стояли и любовались. Когда Яна посмотрела на меня, глаза у нее были полны восторга. Согласись, ради этого стоило подняться посреди ночи!

Как же красив переход цвета дворца от розового к белоснежному после того, как солнце окончательно поднимается над горизонтом! Захватывающее зрелище. Но это еще не все. Ночью, при ясной погоде, на его стенах будут мерцать тысячи крошечных огоньков, отражаясь от звездного неба.

Знаешь, в моем мире такой дворец считается одним из чудес света. И пусть вся схожесть у них заключается только в том, что они оба выполнены из полупрозрачного мрамора, чей цвет может поспорить с белизной свежевыпавшего снега. Хотя у них есть еще одна схожесть. Оба они построены мужчинами для любимых женщин. Правда, тот, на Земле, построен в память о ней, а я свой хочу тебе подарить. Жаль только, что я не могу всего этого тебе рассказать, но оценить его красоту ты можешь и без моих слов.

Пройдут века, и дворец тоже станет одним из чудес света, я верю в это. Вероятно, мало кто будет помнить, кто его построил и для кого, но все будут знать, что это подарок для любимой женщины.

Мысль построить здесь дворец, да не какой-нибудь там загородный, а такой, чтобы у любого, увидевшего его, захватывало дух, родилась у меня еще тогда, когда я в первый раз здесь побывал. И, по-моему, мне это удалось.

Дворец был красив, очень красив. Конечно же он совсем не походил на тот, вспомнив об истории создания которого мне захотелось построить свой. Множеством ажурных башенок он больше напоминал замок, но в то же время сразу становилось понятным — это не крепость, где можно отсидеться на время неприятностей, это — дворец.

И еще он удивительно гармонично вписывался в окружающий его ландшафт, который и сам по себе был красив до потрясения: со скалами, водопадом, рощицами, цветущими лугами, которые были хороши и без вмешательства человека.

На эскизах, что мне предоставили еще до начала постройки, он выглядел совершенно замечательно, но сомнения все же оставались. Однажды, когда до завершения строительства было еще далеко и я прибыл сюда в очередной раз с проверкой, то понял: сомневался зря. И пусть сейчас он находится в нескольких часах пути от столицы, но пройдут века, которые дворец обязательно переживет, границы Дрондера раздвинутся, и дворец станет частью города, а возможно и центром.

Я не знаю, что произойдет с ним потом, будут ли в нем жить люди, или он станет музеем. Но одно я знаю совершенно точно — он останется цел, потому что никто и никогда не сможет решиться на то, чтобы уничтожить такую красоту.

— Артуа, он готов уже полностью? — Сейчас голос Янианны звучал совсем иначе. И можно было даже не спрашивать, понравился ли он ей.

Я очень торопился, когда его строил. Торопился, сам не зная почему. Частенько бывало так, что от недостатка средств мне приходилось замораживать уже почти доведенные до ума проекты, но с дворцом так не было ни разу. Почему-то у меня было стойкое чувство, что я должен успеть, но почему успеть и до чего, и откуда оно, это чувство, оставалось для меня непонятным.

Я покачал головой:

— Нет, но осталось совсем немного. У меня попросту не хватило терпения скрывать его дальше. И потом, мне вдруг подумалось: возможно, несколько зал ты захочешь обставить по своему вкусу.

— Но, по крайней мере, в нем есть хоть одна уже готовая спальня?

Когда женщина смотрит именно так, то даже такому дураку, как я, становится понятно: вопрос этот задан совсем не потому, что ее подняли посреди ночи и ей не удалось выспаться.

Приснившийся мне сон был из самого что ни есть разряда кошмарных. Когда просыпаешься мокрый от пота, чувствуя в груди бешеный стук сердца, вспоминаешь подробности и благодаришь небеса за то, что это всего лишь сон.

Причем я видел его уже не в первый раз, и иногда самой последней мыслью перед тем, как уснуть, было желание не увидеть его снова.

Мне снилось, что Яна стоит на краю бездонной пропасти, протягивая ко мне руки и умоляя о помощи. А я, находящийся от нее буквально в нескольких шагах, не могу сдвинуть с места налившиеся свинцовой тяжестью ноги и тянусь к ней, тянусь изо всех сил… Мне не хватает лишь несколько сантиметров, чтобы ухватиться за нее, отбросить от края бездны, а она наклоняется назад все больше и больше, и глаза ее полны мольбы…

Я рывком сел в постели и оглядел комнату. В спальне стоял полумрак, свет от фонарей, освещавших расположенный сразу под окнами сад, проникал сквозь незашторенные огромные окна.

«Как хорошо, что это всего лишь сон, — облегченно подумал я. — Всего лишь сон».

Рядом в постели зашевелилась Яна, устраиваясь поудобней, затем снова уснула с мечтательной улыбкой на лице. Глядя на ее улыбку, я улыбнулся сам. Вероятно, ей снится, как она открывает бал в новом дворце. Последний месяц Янианна только о нем и говорила.

Все же мне от нее немного досталось.

— Нет, — сказала она, — внешне он выглядит так, что дух захватывает от восторга. И к его внутренней отделке при всем желании не придерешься. Ну почти не придерешься. Но кое-какие мелочи можно было бы и изменить.

И она с энтузиазмом принялась воплощать свои идеи в жизнь. Затем ей пришла мысль устроить тут бал.

Наверное, полстолицы уже побывало на том месте, с которого она впервые увидела замок, чтобы встретить рассвет и полюбоваться игрой света на стенах дворца, а не выслушивать чужие восторги. Но в самом дворце никто еще не бывал, и всех мучил жгучий интерес: так ли он красив внутри, как и снаружи?

Сам не понимаю, как мне удалось сохранить строительство в тайне от всех. Ну не совсем, конечно, в тайне, слишком уж недалеко он от столицы, но все считали, что я строю себе пристанище на самый крайний случай, этакую неприступную цитадель. Кстати, Анри Коллайн, когда я объяснил ему задачу, сам и распустил такой слух. Причем для достоверности слегка поиронизировал над моим якобы бзиком, негодяй. Здесь я слегка покряхтел, вспомнив, во сколько мне обошлись маскировочные сети, чтобы прикрыть строительство от слишком любопытных взглядов.

Снова улыбнувшись своим мыслям и немного полюбовавшись показавшейся из-под покрывала ножкой Яны, я лег. Полежал, глядя на неразличимый в полумраке высокий потолок, размышляя на тему: как Яна отреагирует на кое-какие мои действия, все равно ведь проснулся.

И когда совсем уже убедил себя, что отреагирует положительно, краем глаза уловил шевеление тяжелой портьеры на одном из тех окон, что выходили во внутренний двор с бьющим посередине его фонтаном.

Откровенно говоря, скульптурная композиция фонтана мне не нравилась. Подумаешь, восемь одетых в одни набедренные повязки атлетов с гипертрофированной мускулатурой. Нельзя, что ли, было поставить там местных нимф или наяд, обнаженных, как им и положено быть, их в тутошней мифологии тоже хватает. И за что, спрашивается, создателю этого бассейна деньги были плачены тогда, почти триста лет назад, когда обнаженное тело не было еще запретом на скульптурах и картинах?

На мое возмущение Яна, даже не дослушав до конца, заявила:

— Знаем мы, кого бы ты хотел увидеть на их месте!

Затем принялась рассматривать фигуры атлетов с подчеркнутым восхищением, сложив ладони перед грудью и произнеся слово «ах» то ли два, то ли аж целых три раза.

Но сейчас дело было не в атлетах. Ткань портьеры тяжелая, и легкого дуновения ветерка никак не хватило бы, чтобы заставить ее шевельнуться. А будь ветерок посвежее, я непременно почувствовал бы его порывы.

Эту спальню мы занимали не так давно. Янианна затеяла ремонт в том крыле дворца, где находилась прежняя спальня, но после того, как ее мыслями полностью овладел мой подарок, отложила все на потом, чтобы воплотить в жизнь задуманное уже не второпях. Сама комната, на время обращенная в спальню, была угловой, и часть ее окон выходила во внутренний двор, в отличие от прежней, где все окна смотрели в сад. Кроме того, находилась она на втором этаже, а не на третьем, как было раньше.

И я застыл, затаив дыхание. Не могли за портьерой находиться кошечки, собачки либо же слуги. А это значит…

Сердце снова забилось тревожно и часто, как и в недавнем сне, когда из-за портьеры осторожно показался человек. Судя по очертанию, в руках у него, скрывающего лицо под глубоким капюшоном, имелся кинжал с затемненным лезвием. Сердце билось так, что я даже опасался, что его стук разносится по всей комнате.

Человек на мгновение застыл, чтобы затем неслышно направиться к нашей постели. Он не пригибался, лишь сделал шаг в сторону, чтобы его силуэт перестал быть хорошо видимым на фоне окна. Шаг, два, три. Всего их девять, шагов, отделяющих стену с оконным проемом от нас.

Ложе было поистине гигантского размера, Яна лежала на противоположной от меня стороне, и сомнений никаких не оставалось: убийца направляется именно к ней.

Яна снова заворочалась во сне, почти полностью сбросив с себя покрывало, и убийца замер, превратившись в темную, едва различимую статую. Вряд ли решил полюбоваться ее фигурой, не прикрытой сейчас ничем, скорее опасался, что неосторожное движение сможет его обнаружить.

И я, воспользовавшись моментом, якобы что-то бормоча спросонья, попытался принять более удобное положение, чтобы можно было остановить его в прыжке, едва он приблизится на необходимое расстояние.

«Только бы не подвела нога, — молился я про себя. — Только бы она не подвела».

Снова два шага убийцы, после чего он на краткий миг застыл, вероятно решаясь перед окончательным броском. Все, медлить больше нельзя, и я с ревом прыгнул на мгновенно приготовившегося к отражению атаки ночного убийцу.

Мне удалось сбить его с ног, но легкая ткань покрывала, что я сжимал в руках, — слишком слабая защита от отточенной стали кинжала. Боль в левом плече обожгла, но того мига, что понадобилось убийце, чтобы извлечь кинжал из раны, хватило на два удара кулаком по его лицу. Хруст его раздробленного носа казался мне волшебной музыкой.

Я орал от гнева, но еще больше от боли, долбя его костяшками согнутых пальцев в горло. Визжала Янианна. Хрипел, дергаясь подо мной всем телом, убийца. Наконец он окончательно затих.

— Погоди, милая, сейчас-сейчас, я только возьму в руки что-нибудь потяжелее, какой-нибудь подсвечник. А этого добивать нельзя, он должен выжить и долго-долго говорить. Все уже позади, солнышко, — шептал я, тяжело дыша, стоя на коленях над поверженным врагом.

Я уже почти поднялся на ноги, когда через открытое окно мелькнула новая тень, метнувшаяся к стоявшей уже возле самой входной двери и все еще продолжавшей визжать Яне.

Раненая нога все же сделала именно то, чего я больше всего боялся, в тот момент, когда я бросился наперерез новому врагу.

«Все, как во сне!» — с ужасом подумал я, видя, что не успеваю сбить с ног еще одного убийцу.

И в самый последний миг, когда ему до Янианны осталось совсем немного, уже лежа на полу, мне все же удалось ухватить его за щиколотку одной рукой, придержав бросок. Придержать ровно на один миг. Затем он ударил свободной ногой мне в лицо, освобождаясь от захвата. И я завыл, завыл в полный голос, видя, что уже не могу остановить то, что должно было случиться через мгновение.

Последним из того, что я увидел перед тем, как потерять сознание, были резко распахнувшиеся двери, едва не сбившие с ног Янианну, и возникшую в проеме фигуру Коллайна с двумя револьверами в руках.

Затем были дни, когда, приходя в сознание, я видел перед собой то заплаканное лицо Янианны, то испуганные лица детей, то доктора Цаннера с целой свитой дворцовых медиков, стоящих у изголовья постели и что-то вполголоса обсуждающих. Иногда к этим лицам прибавлялась встревоженная физиономия Коллайна и еще чья-то, очень знакомая. Пытаясь вспомнить, кому же она может принадлежать, я снова проваливался в забытье.

Когда я в очередной раз пришел в себя, то почувствовал себя значительно лучше. Не так, чтобы очень хорошо, конечно: в ушах стоял шум, а слабость была такая, что от малейшего движения начинала кружиться голова. А вот язык как будто бы ворочался легко, и даже сухости в горле не чувствовалось. И я сказал:

— Все как обычно: муж с голоду помирает, а жена, вместо того чтобы накормить его, разговорами развлекается.

Сказал Янианне, о чем-то тихо беседующей с Цаннером. И сразу же пожалел об этом, нашел что сказать. Яна, стремительно повернувшаяся на мой голос, выглядела очень уставшей, лицо осунулось, а вокруг глаз залегли темные тени. Волновалась, наверное, выживу или копыта откину, а тут я со своими дурацкими шуточками.

Яна быстрым шагом подошла к постели и осторожно присела на самый краешек:

— Как ты себя чувствуешь, Артуа?

В ее глазах тревога была смешана с жалостью. И еще в их глубине светилась радость, тщательно подавляемая: а вдруг это еще не все? Вдруг мне ненадолго стало значительно лучше, как это обычно бывает перед самой кончиной.

Нет, милая, поживем еще, нам детей нужно вырастить, да и дел незавершенных немерено. А вот твой вид мне совсем не нравится. Ты что, все время моего беспамятства сиделку из себя изображала? Ну и к чему это?

— Красивая ты у меня, — заявил я, поглаживая пальцами по ее ладошке, лежавшей на покрывале. — Черта с два им всем, чтобы я тебя кому-то другому оставил. Иди поспи, солнышко, теперь уже все позади.

Потом пришли дети. Они боялись громко разговаривать, вдруг от этого я почувствую себя хуже. Глупенькие, кричите во весь голос, играйте, ссорьтесь, жалуйтесь друг на друга, мне только лучше станет.

Когда они ушли, я спросил у Цаннера:

— На лезвии был яд?

— Да, господин де Койн. И наше счастье, что я знаю, как именно он действует. Обычно этим ядом пользуются… — Цаннер понизил голос, перед тем как продолжить, склонился и остальные слова прошептал мне едва ли не в самое ухо.

Спасибо тебе, доктор. И за самого меня спасибо, за то, что смог вытащить чуть ли не с того света. Ну и за те слова, что я едва смог разобрать, настолько тихо ты говорил.

Едва за Цаннером закрылась дверь, как сразу же пришел Анри Коллайн, мой спаситель, а главное — спаситель Янианны.

Коллайн явно выглядел помолодевшим, и было с чего. Не судьба стать ему философом, расстался он все же с леди Лиолой, и теперь у него новая возлюбленная. И правильно, Анри, главное в этой жизни — любящая жена. А философами пусть становятся другие, не мы.

Эту новость мне успела сообщить Янианна в череде других важных, по ее мнению, новостей, случившихся за время моего беспамятства.

На мой вопросительный взгляд он ответил взглядом утвердительным — да, я знаю, Цаннер мне все рассказал. Тебе тоже спасибо, Анри, за то, что спас всех, а сейчас расскажи мне, каким волшебным образом ты оказался именно там, где ты был больше всего нужен…

Я задумался, пытаясь найти ответ на неразрешимый вопрос: почему денег не хватает всегда, сколько бы их ни было? Ладно, когда идет война, там не до положительного баланса между приходами и расходами. Ладно, послевоенное время, когда экономика все еще переживает ее последствия. Но Империя не воевала уже добрый десяток лет, даже пограничных конфликтов не было. Нет, есть в этом мире вещи, моему уму непостижимые.

Эх, плюнуть бы на все, собрать своих верных и проверенных людей и махнуть с ними в вардовские степи. Вот где раздолье! И дормона вардов, Тотайшана, я давно уже не видел, года два, наверное, прошло со времени его последнего визита в Дрондер. Но в ближайшее время точно не получится.

В отворившуюся дверь вошли дети, мои дети, все трое. Ну какие же они теперь дети? Сегодня им всем исполнилось шестнадцать лет, они в один день родились, и по этому случаю вечером в императорском дворце будет грандиозный бал, а затем, когда окончательно стемнеет, — грандиозный салют. Салютом теперь уже никого сильно и не удивишь, даже таким, какой он будет на этот раз, они происходят теперь ежегодно. Но есть у меня, есть, чем и Янианну поразить, и приглашенных гостей. Да так поразить, что я заранее предвкушаю их изумление и восхищение. А уж гостей будет!..

И с сопредельных держав приглашены. Великий герцог Эйсен-Гермсайдра Жюстин Эйсен, например, со своей супругой. И даже скардарский дерториер Иджин дир Пьетроссо почтит нас своим вниманием. Он уже на пути из Гроугента в столицу, с минуты на минуту должен прибыть, так что в самом скором времени пойду его встречать.

Заодно уж и призову его к ответу за одно да-а-авнее письмо. Когда я в последний раз сам был в Скардаре, он мне так голову задурил, что и вспомнил-то я о своем намерении уже на обратном пути в Империю. Нет, сегодня конечно же призывать к ответу его не буду, чего уж тут, сразу с дороги, я же не зверь какой-то, а вот где-то через недельку… На шпагах… На шпагах он почти всегда мне проигрывал, и вряд ли что-то могло измениться. И обязательно Янианну приглашу посмотреть, как я его под орех разделаю. А то взяла себе моду раз за разом повторять:

— Ах, ну что же он тогда не смог решиться! Ведь все могло бы сложиться и по-другому!

За прошедшие десять лет такое раза два точно было…

Я встал и пошел навстречу моим детям, вспомнив свои переживания по поводу давнего ранения в ногу. Все зажило отлично, осталась только легкая хромота. Почти незаметная, которая, как я надеюсь, только придает моей походке еще большую мужественность. Правда, сальто я крутить не могу, так я его и десять лет назад крутить не мог, и двадцать.

Нет, ну какие же теперь они дети!

Яна — потрясающая красавица, вся в мать. Такие же огромные глаза изумрудного цвета, так и брызжущие гневными искрами, когда сердится. Такая же стройная фигурка, правда, она выше своей матери чуть ли не на полголовы. А вот нос у нее мой, определенно мой, и кто скажет иначе — сам без него останется.

Бедные, бедные кавалеры, она же вертит ими как хочет! Все эти придворные воздыхатели давно бы друг друга на дуэлях перебили из-за одного только ее благосклонного взгляда, если бы не сама Яна. Узнав о том, что один из них, пытаясь произвести на нее впечатление, затеял дуэль, она устроила ему такое!.. Этот несчастный претендент на место в ее сердце и сам уже не рад был пришедшей ему в голову глупой мысли. Клянусь, после такого я как минимум эмигрировал бы на другой конец света. Очень неглупая девочка, я всего лишь один раз поговорил с ней на тему дуэлей, и этого стало более чем достаточно.

Однажды, не на шутку прогневавшись, я пригрозил отдать Яну замуж за сына короля Лаверны, благо что отношения с этим королевством довольно натянутые. Ну а как еще решать подобные проблемы, если не таким образом? Должен признать, что вид у меня в тот момент был очень убедительный, — когда необходимо, я могу принять его в разговоре что с ней, что с ее матерью.

По крайней мере, в глазах у меня не написано, что они могут веревки из меня вить и узелками их завязывать, что как нельзя более соответствует действительности, и к дочери сие относится даже больше. Так вот, Яна не стала надувать губки, биться в истерике или вообще грозить, что в таком случае мы с матерью никогда уже ее не увидим. И вообще никто больше не увидит. Выслушала, кивнула головой и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

И только через неделю, застав меня наедине, затеяла разговор.

— Папа, я хочу с тобой серьезно поговорить, — начала она, скромно усевшись на самый краешек стула. — Вернее, попросить тебя. Нет, не так, мне хотелось бы, чтобы ты пообещал мне одну вещь.

«Да все, что угодно, солнышко мое, — с крайней степенью неприступности во взоре думал я, глядя на нее. — Проси все, что угодно, и я обязательно выполню. Разве я смогу тебе хоть в чем-нибудь отказать?»

— Папа, обещай мне, что замуж я выйду только по своему согласию, — наконец решилась Яна высказать свою просьбу.

«Господи, девочка, разве я не говорил тебе, что самое главное в жизни — это счастье своих детей? — думал я тогда, тщательно скрывая любование чертами своей дочери, так похожей на Янианну. — Нет, не говорил и не скажу, ведь тогда веревок из меня на все дворцовые потребности хватит с избытком, еще и на продажу останется».

— Обещаю, дочь, что замуж ты выйдешь только по любви, — ответил я.

Надо отдать должное ей и здесь. Яна не стала бросаться мне на шею, лепеча: «Папочка, как я тебя люблю!» Нет, она лишь кивнула и уже в дверях посмотрела на меня тем выразительным взглядом, которым умеют смотреть женщины на мужчин, не обманувших их ожиданий, и которые невыразимо дороже всяких объяснений в любви и обожании.

Я не смогу конечно же отдать ее замуж, сделав заложницей каких-то политических перспектив либо чего-то другого. Если уж счастье собственных детей не главное в этой жизни, тогда вообще непонятно, есть ли в ней смысл?

«Но только не за того барона, как его там!.. — мгновенно вскипел я при одной мысли о нем. — Дерзкий взгляд, такая походка, как будто бы он хозяин всего на свете, а все остальные у него в гостях, сомнительная слава женского сердцееда, да еще и старше ее чуть ли не на десять лет. И знатностью он не вышел, из захудалой семьи откуда-то из-под Караскера. Бывал я там, глухомань — жуть. Правда, в остальном он хорош: смел, честолюбив, и с головой у него как будто бы все в порядке. И еще, кого-то мне этот барон очень напоминает, уж не меня ли самого лет эдак семнадцать-восемнадцать назад? Взгляд у него очень дерзкий, неужели он у меня тоже когда-то таким был? Правда, в обществе моей дочери смущается так, что его даже жалко становится. Яна, кстати, вполне благосклонно к нему относится, что для нее в общем-то даже удивительно».

Об этом бароне я не специально узнавал. Ну почти не специально. В ведомстве Анри Коллайна есть досье на многих, если не сказать большего, а окружение моей дочери должно меня интересовать хотя бы потому что, она моя дочь. Ну и заглянул одним глазом, два раза, нет, три.

Сам Коллайн наконец-то нашел свое семейное счастье, и теперь я с нетерпением ждал того момента, когда смогу воскликнуть:

— Ага! А я что говорил тебе много лет назад?!

Однажды я предрек ему, что он заболеет зеркальной болезнью, и все шло именно к этому. И как все сходится: его жена — графиня, и бюст у нее вполне потрясающий. Разве что я грозился Анри женить его сам, он же смог обойтись и без моей помощи. Так что отправляясь к Тотайшану, обязательно его с собой прихвачу, пусть растрясется. Впрочем, как и Шлона, тот даже верхом ездить перестал…

Они вошли все трое, Конрад, Яна и Алекс, и в кабинете сразу стало шумно и весело.

Конрад, прибывший в столицу только вчера, специально на празднования, устроенные по случаю их общего дня рождения, в мундире морского офицера выглядел великолепно. Свой первый офицерский чин Конрад получил всего неделю назад, но он не стал подарком к дню его рождения, нет, Конрад его заслужил. Мечта стать моряком появилась у него еще лет пять назад, а уж характер у него таков — чего захочет, добьется обязательно.

Не сомневаюсь, пройдет десяток лет, он и до адмирала дослужится, и опять в этом не будет заслуги ни моей, ни его матери. Думаю, недалек тот час, когда он примет под командование Третий имперский флот. Не самый многочисленный по своему составу, но самый мощный, потому что в нем собраны корабли, аналогичные «Властелину морей». Океанские плавания для флота Империи сейчас — дело обыденное, с заходами в дружественные и не очень порты. Зачастую совместно с флотом Скардара. Ненавязчивый намек: да, мы все еще вместе, и ничего в наших отношениях меняться не собирается.

Конрад умен, статен, красив и характером — огонь! Всем хорош, кроме единственного — ну никак ему не понять, что для меня он всегда останется все тем же шалуном, за которым нужен глаз да глаз. Надежная опора растет, будет на кого Империю оставить в полном спокойствии за нее.

«Знаю-знаю, о чем ты мечтаешь, — подумал я, уловив его быстрый взгляд, брошенный на картину с изображением морской битвы между Скардаром и Изнердом. — Чтобы встать во главе сражения, от которого зависит будущее целой державы. И дай бог, чтобы твои мечты так и остались мечтами. Потому что война — она и есть война, а в ней случается всякое. И даже такое, о чем думать категорически не хочется».

Алекс — тот не таков. Спокоен, рассудителен, и интересует его, прежде всего, что да как устроено. И ведь чем старше становится, тем больше у него вопросов.

Книгочей он у меня, его без книжки увидеть так же сложно, как его брата Конрада без парочки барышень, идущих с ним под ручку. Но и он совсем не рохля, за внешней мягкостью Алекса кроется характер не менее твердый, чем у его брата. Так что и за него я тоже абсолютно спокоен.

Правда, настоять на том, чтобы уйти в экспедицию вместе с Фредом фер Груенуа, он не смог. Что и понятно, молод он еще. Будут у него и экспедиции, и кругосветные плавания, обязательно будут. Но чуть позже.

Фред все не может успокоиться, мечтая открыть новый материк. Ушел он еще года полтора назад и по всем срокам должен уже вернуться. Но на его счет я сильно не беспокоюсь: мореплаватель он опытный, в составе экспедиции три корабля, и то, что над ними развевается имперский флаг, тоже играет немаловажную роль даже для тех, кто о существовании Империи знает только понаслышке. Потому и они знают, что у Империи дли-и-инные руки, и своих сограждан она в беде не оставит. А если что-то уже произошло, то плату возьмет сполна. Прецеденты бывали, и достаточно серьезные, чтобы всех убедить.

При всем при том энтузиазма Фреда я не разделял. Ну нет на карте мира места для еще одного материка. Либо же он такой маленький, что и не материк вовсе…

…Конрад звонко щелкнул каблуками, коротко кивнув, как будто представляясь перед своим новым начальством. Ну как же, не к лицу офицеру проявление каких-либо эмоций, даже при встрече с отцом.

«Господи, как же ты еще молод, — думал я, обнимая сына. — Когда ты станешь старше, ты на многие вещи начнешь смотреть по-другому».

Яна поглядывала на своего брата чуть ли не с восхищением. Ничего, чуть позже она придет в себя, и тогда берегись, Конрад, язычок у нее острый как бритва.

Идите уж! Понимаю, вы почти полгода не виделись, так что вам есть чем занять себя и о чем поговорить до того времени, как начнется бал…

«Нет, какие у меня все же дети! — проводил я их взглядом. — Дети, которыми можно гордиться. Жаль только, что у нас с Янианной не получилось больше их заиметь. А уж как мы старались, как старались! Но не судьба. Но и так нечего небеса гневить, нарушено древнее проклятие рода Крондейлов, согласно которому в семье всегда рождался один наследник. А может быть, и не было его, проклятия, враки все».

Чуть ли не следом в кабинет заглянула и ее императорское величество, моя жена то есть. Столько лет вместе, а я все налюбоваться на нее не могу. Уж не за ними ли она сюда пожаловала, за моими взглядами?

Я молодецким шагом пошел навстречу любимой, желая показать, что все еще ого-го, и вообще! От резких движений кольнуло в одном боку, в другом, там, где от ран только шрамы и остались. Да еще и нога немного прихрамывает, самую чуточку, и от этого, вероятно, мне уже не избавиться. Но это ли главное? Посмотри, любимая, какой в моих глазах огонь пылает, когда я на тебя смотрю.

Взяв Яну под руку, я подвел ее к дивану, помогая на него присесть.

Янианна обвела глазами кабинет, будто желая увидеть здесь что-то для себя новое, задержавшись взглядом на огромной волчьей шкуре, которая лежит на полу перед камином. Нет, здесь все по-прежнему: те же картины на стенах, те же книги в шкафах, разве что в коллекции холодного оружия прибавилась пара новых экземпляров. Но как раз она Янианну никогда не интересовала. А так — ни одной подвязки от женских чулок, забытой впопыхах, ни чего-то подобного.

— Но ведь надо же быть таким негодяем, Артуа!

Что характерно, голос у нее был пропитан негодованием пополам с изумлением, как будто бы для ее заявления действительно были какие-нибудь причины.

— Если ты думаешь, что леди Мейсиль… — активно начал оправдываться я, тем более что был абсолютно невиновен. Не было у меня с ней ничего, да и быть не могло.

— Да при чем здесь леди Мейсиль, — досадливо отмахнулась Янианна. — Разговор совсем о другом.

Так, и о чем это «о другом», интересно?

Судя по всему, у Янианны игривое настроение. Да и печалиться причин как будто бы нет: вся семья в сборе, вечером будет грандиозный бал, ее ждет сюрприз, о котором я таинственно намекнул, что он впечатлит всех без исключения. И вообще, празднества растянутся на целую неделю, в течение которой для гостей приготовлена целая программа развлечений, в том числе и поездка за город, во дворец, что стал моим подарком почти десять лет назад.

И все это могло означать только одно: любимая опять начнет меня спрашивать, где она могла меня однажды увидеть. Первый раз это произошло на площади Красных гилотов, о чем я, впрочем, даже не подозревал. Сам я впервые увидел Янианну в императорском дворце, при моем представлении. И в этом промежутке она меня видела еще один раз. Время от времени она задавала вопрос: «Где и когда?» — чтобы затем выслушивать мои предположения. Причем, такое бывало чуть ли не ежегодно и превратилось в своего рода игру, от которой она почему-то получала удовольствие.

Напрасно я пыхтел и морщил лоб, досконально припоминая подробности своей жизни в тот период, — ничего подходящего в голову не приходило. Наоборот, почему-то всегда вспоминались такие события, о которых женам рассказывать не принято, пусть и происходили они давно и еще до знакомства с ними.

— Может быть, это как-нибудь связано с пророчеством? — уже от полной безысходности поинтересовался я, в очередной раз перебрав в уме все возможные варианты.

Существует одно пророчество, и она сама о нем мне рассказывала.

— Пророчество? С виду совсем взрослый мужчина, а во всякие сказки веришь, — легко рассмеялась Яна и нежно провела ладонью по моей щеке.

В тот момент я вспомнил выражение лица Проухва, когда однажды Мириам погладила по щеке его. Наверное, сейчас мы с ним были очень похожи.

Так, а как же все эти лошади, собаки и черные камни? Глядя в смеющиеся глаза Янианны, я даже спрашивать о них не стал.

— И все же, где ты могла меня увидеть? — без всякой надежды спросил я, ожидая, что Янианна в очередной раз ловко увильнет от ответа, что бывало уже не раз.

— Во сне, — ответила Яна, после чего рассмеялась, глядя на изменившееся выражение моего лица, которое в тот момент перестало быть олицетворением мудрости.

Во сне?! Неужели во сне? Ну и как бы я смог догадаться?

Почему-то я всегда считал, что увидела она меня в тот момент, когда я совершал какой-нибудь благородный поступок, как иначе она могла настолько мною проникнуться, что наша первая же встреча получила такое продолжение?

Правда, мне никогда не удавалось понять, какой именно поступок. Вся сложность в том, что мне самому было непонятно — какой из моих поступков действительно является благородным, а какой совершен в угоду создавшимся обстоятельствам. А тут всего лишь сон.

— Да, Артуа, именно во сне. Правда, во сне ты выглядел писаным красавцем. И куда все делось при нашей встрече? — вздохнула она. Причем ее вздох был полон разочарования.

— Знаешь, любимая, многие дамы находят, что я весьма недурен собой. И так считают далеко не только в Империи, — заявил я, получив в ответ донельзя изумленный взгляд Яны: нет, ну надо же! Кто бы мог подумать!

Войной, что ли, ей пригрозить? Вообще-то у меня, помимо Трабона, есть и корона Монтарно, причем несколько лет уже, в прошлом году пятилетний юбилей отмечали.

С Монтарно все обошлось без военных действий. Когда объединенный флот Империи и Скардара с очевидными намерениями прибыл к его берегам, в мире не нашлось третьей силы, чтобы выразить недовольство, а само королевство благоразумно капитулировало, даже не попытавшись сопротивляться.

Капитулировало с единственным условием — остаться независимым государством. Странные люди, как будто бы их кто-то частью Империи мечтал видеть.

Неудобство одно — Трабон и Монтарно находятся на противоположных сторонах. С другой стороны, Дрондер расположен примерно посередине между ними, а постоянного присутствия от меня в королевствах не требуется…

Пожалуй, не стоит грозить Янианне войной, ровным счетом ничего из этого не получится.

Один раз я уже ходил войной на Яну, сразу по прибытии из Скардара. Думаю, что ту войну я не проиграл, но и вынудить ее капитулировать у меня так и не получилось.

— Ты мне не поверишь, но это действительно был сон. — Сейчас голос Янианны звучал совершенно серьезно. — Причем все происходило как будто бы наяву. Ты и я, мы кружимся в незнакомом танце, а потом… Потом ты сам помнишь, чем все закончилось… — добавила она уже несколько смущенно.

Я смотрел в глаза Янианны, пытаясь понять: шутит она или на этот раз говорит правду, и опомнился только тогда, когда почувствовал, что утонул в них, так ничего и не поняв.

— Вот видишь, — продолжила она, притворно горестно вздохнув при этом, — как мало иногда нужно приличной девушке, чтобы попасться в сети отъявленному мерзавцу и навсегда в них увязнуть.

Нет, какая же все-таки талантливая актриса в ней пропадает. Обязательно уговорю Яну принять участие в одной из театральных постановок. У меня и пьеса на примете есть, наконец-то у Кенгрифа Стока получилось что-то стоящее.

Даже не так: наконец-то у него получилась действительно стоящая вещь. И главная героиня как будто бы специально с Янианны списана, ей даже в роль вживаться не нужно будет. А уж она такая актриса, что свою бурю оваций сорвет совсем не потому, что является ее императорским величеством.

А будущая звезда сцены, о чем она еще даже не подозревала, вновь весело рассмеялась. Я люблю, когда она так смеется, часами бы слушал.

— Нет, какое же у тебя лицо было, тогда, при представлении на балу.

Ну и какое же оно у меня тогда было? Обычное для меня — мужественное и несгибаемое.

— Такое растерянное, что мне тебя было даже немного жаль.

— И вовсе оно у меня не растерянное было, — возразил я, — скорее, задумчивое. Я тогда размышлял: удастся ли мне соблазнить одну красавицу сразу же, при первой встрече. И, как ты сама знаешь, удалось!

— Именно для этого ты попытался с бала сбежать? Никогда не слышала о таком способе соблазнения, — продолжала веселиться она.

Вдруг ее взгляд стал очень серьезным. Янианна помолчала, и вид у нее был такой, как будто бы она собирается с духом и все не может решиться. Наконец она сказала:

— Я давно хочу спросить, но все не решаюсь. Скажи, Артуа, ты ведь не из…

Я успел на мгновение прикоснуться пальцем к ее губам — молчи!

Но не потому, что такой разговор сейчас не к месту, или из-за того, что для него попросту нет времени. Тебе нужно успеть приготовиться к балу, который мы, как обычно, откроем туром валлоса. Ты снова будешь блистать, по праву затмевая всех остальных красавиц. Но для меня так будет и через двадцать лет, и через тридцать… Если мне столько отпущено…

Мне тоже пора идти. В открытой двери кабинета уже два раза показывался мой секретарь, не решаясь войти и о чем-то доложить. А доложить он может только об одном: прибыл Иджин дир Пьетроссо, и нужно его встречать.

Мы с тобой давно уже друг друга понимаем без всяких слов, так что и сейчас я обойдусь без них. Да, это действительно так. Знаешь, когда я попал в этот мир, мне пришлось по капле выдавливать из себя страх, страх потерять свою жизнь, иначе долго бы я тут не протянул. Или протянул бы, но батрачил на капустном поле, стоял за прилавком посудной лавки, обслуживал посетителей за стойкой какой-нибудь харчевни… Я думал, что мне полностью удалось избавиться от этого страха. Да что там, я был убежден. В этом мне помогли замечательные люди, даже удивительно, что их так много встретилось на моем пути. И больше всех конечно же Эрих Горднер, человек, которому я остаюсь благодарен по сей день.

Так я считал до той поры, пока не встретил тебя. И оказалось, что страх никуда не делся, он просто стал другим. Теперь я страшился не того, что потеряю жизнь, нет, хотя порой и такое бывало. Боялся я, что однажды проснусь и снова окажусь в прежнем мире. Я просыпался, и самой первой моей мыслью было: а вдруг я вернулся? И дело совсем не в том, что здесь я достиг так много. Конечно, очень приятно дарить своей женщине дворцы, в сравнении с которыми Тадж-Махал выглядит чуть ли не крестьянской хижиной, но все это неважно. Важно только одно — в том, другом, мире нет тебя.

Знаешь, если бы я и смог кому-нибудь открыться, так только тебе. Ты бы мне поверила, не приняла за сумасшедшего или сказочника. Тем более легко поверить в то, о чем давно уже подозреваешь. Но я не смогу.

Может быть, это и очень глупо, но почему-то мне кажется: стоит мне только все рассказать, как, проснувшись, я окажусь там, откуда сюда прибыл. Так что давай лучше помолчим, потому что этот мой страх никуда не делся. И не денется уже до самого конца.

Пройдет какой-то срок, меня не станет, а ты будешь жить еще долго-долго. Но не потому, что моложе меня, а потому что так хочу я. И тогда, если захочешь, ты сможешь рассказать нашим детям то, что пока останется тайной для нас двоих. Хорошо?

А сейчас пойдем, нас давно уже заждались. Нет, сначала я тебя поцелую. И я очень хочу, чтобы, проснувшись завтра, я вновь смог увидеть тебя и поцеловать. И послезавтра тоже. И все остальные дни, что мне отпущены.

«В общем-то ничего удивительного нет, просто рынок отреагировал на последние события в Эмальо, — подумал я, глядя на экран монитора. — Ничего страшного, после моего сегодняшнего заявления в сенате о позиции Меандрии по этому вопросу все придет в норму. Не придет само, приведем мы, хотят ли того люди, все это затеявшие, или не очень. У Меандрии с Эмальо заключен договор, и мы намерены его выполнить, на том и стоим.

Некоторым не мешало бы понять, что помимо политических и экономических интересов у державы могут быть и другие. Даже не интересы, а просто желание помочь, как помогают посторонние люди человеку, попавшему в беду. И слава богу, Меандрия может себе это позволить».

Я встал и подошел к окну, полностью занимающему одну из стен. Вид из окна на город открывался отличный. Нет, какой же он все-таки красивый — Дрондер, по праву считающийся одной из самых красивых столиц мира. И дело даже не в архитектуре, где современные небоскребы удачно соседствуют со строениями, чей возраст составляет многие сотни лет.

Зелень. Наверное, столько зелени нет ни в одном другом городе мира. Парки, скверы, аллеи, их так много, что создается впечатление, будто дома выступают прямо из зелени, покрывающей весь город. Впечатляющее зрелище, особенно если смотреть с той высоты, на которой я нахожусь.

Взгляд переметнулся на только что прочитанный документ, содержание которого заставило меня на время позабыть обо всех остальных делах, какими бы срочными или важными они ни были.

Таинственная личность, чего уж там говорить. Казалось бы, осталось столько документов, жизнеописаний, сделанных его современниками и более поздними историками, личная переписка, письма, где о нем упоминается, но чем больше в них вчитываешься, тем меньше все понимаешь.

Взять хотя бы то, откуда он появился. Тут мнения не только историков, но и его современников значительно разнятся. Кто-то настаивает на том, что он родом из Лаверны, и ему яростно противоречат оппоненты, утверждая, что его родина — юго-запад Меандрии.

Недалеко от тех мест есть побережье Койна, и находятся смельчаки, заявляющие о том, что его имя связанно именно с этим. Упоминается и совсем уж крайний юг, местность, расположенная далеко за Изнердом, и еще Эйсен-Гермсайдр, бывший в те времена герцогством, и даже Скардар. Словом, ясности нет никакой.

Да, нужно позвонить Дювалю, чтобы он отправил в территориальные воды Эмальо парочку авианосных соединений, мол, Скардар тоже имеет интерес в том регионе.

Надеюсь, кое-кого это образумит. Скардар — давний союзник Меандрии, и их отношения колеблются между очень хорошими и отличными, так что Дюваль на мою просьбу откликнется легко…

И с его происхождением тоже никакой ясности нет. Существует версия, что он выбился из простолюдинов, а его девиз — «Лучше быть пожалованным, чем родиться» — как будто бы даже служит этому подтверждением. Но некоторые историки утверждают, что это далеко не так, что он принадлежал к древнему роду, причем царствующему, и попал в Империю изгнанником. Правда, все они затрудняются ответить, к какому именно роду и из какой страны.

Но самое интересное не в этом.

Тридцатый век стал переломным веком в истории Меандрии, в те времена чаще всего называемой Империей. Она поднялась в окружающем мире на те позиции, которые и сейчас занимает, ни разу никому не уступив. Именно тогда произошел качественный скачок чуть ли не во всех областях сразу.

Реформирование армии и флота, наука, металлургия, медицина, образование, даже книгопечатание, все вышло на новый уровень. Именно с той поры, одолев сильнейшие на тот момент армию и флот объединившихся против нее врагов, Империя ни разу и не воевала, по крайней мере, на своих территориях. И ее внешняя политика за все это время не изменилась: она охотно покровительствовала другим державам, оказывая военную или экономическую помощь, причем всегда отказывая им стать частью ее территории.

Так вот, куда ни взглянешь, оказывается, что повсюду он успел оставить свой след. У меня вообще создалось такое впечатление, что ему как будто бы было известно, как будет развиваться мир дальше и что ждет его впереди.

Вероятно, и в том, что не было в Меандрии революций, от которых пострадало множество стран, тоже есть часть его заслуги.

Или эти его слова: «Любой правитель должен понимать: главное — это даже не помогать своему народу, а просто ему не мешать. Задача правителя состоит в том, чтобы избавить народ от потрясений, обеспечить стабильность и мир, а остального он добьется сам». Они ведь вполне пригодны и для современности.

Об императрице Янианне известно значительно больше. Она из рода Крондейлов, и ее генеалогическое древо уходит в такие незапамятные времена, что удивительно, как они смогли быть вместе. Если судить по портретам, очень красивая женщина, даже по канонам современной красоты.

История их знакомства тоже имеет множество версий. От совсем уж сказочной, когда он спасает Янианну от монстра в саду императорского дворца, что само по себе звучит уже смешно, до истории, в которой они знакомятся на балу, состоявшемся по поводу спасения им ее трона.

И все же история их любви не выглядит слишком уж счастливой. Хотя в ней было все: и долгие разлуки, и размолвки, и счастливые объяснения. И его подарок — великолепный дворец, до сих пор считающийся одним из чудес света. Дворец Янианны, полюбоваться которым ежегодно приезжают сотни тысяч туристов.

Он умер совсем не старым даже по меркам того времени, ему едва исполнилось пятьдесят. Умер как будто бы от старых ран, но и с этим не все до конца ясно. Янианна надолго его пережила, чуть ли не на два десятка лет. Но второй раз замуж она так и не вышла.

Когда он умер, Янианна не стала хоронить его во дворце, что носил ее имя, заявив: «Артуа говорил: я хочу, чтобы это был именно дворец, полный веселья, музыки и кружащихся в танце пар, а не семейный склеп».

Усыпальница расположена дальше, за дворцом, и в ней их саркофаги стоят рядом. Они там единственные, потому что она не стала фамильной усыпальницей династии.

После того как история их любви благодаря телевидению стала известна чуть ли не всему миру, паломничество туда стало массовым. Люди, налюбовавшись дворцом, шли в усыпальницу.

Правда, там и раньше посетителей хватало. Почему-то в Империи сложился обычай, который никто не осмеливался нарушить: если в центральной зале, где расположены их саркофаги, влюбленная пара объявляла себя мужем и женой, то родителям, как бы ни был неравен брак, оставалось только его благословить. Что даже удивительно, ведь в те времена происхождению придавалось так много значения.

Не так давно я распорядился закрыть в усыпальницу доступ, хотя советники упрямо меня отговаривали от такого шага. Он нанесет урон моей популярности, утверждали они. Но мне кажется, им будет хорошо наедине, и люди должны это понимать.

И все же как мало я о нем знаю… А знать хочется все, ведь он — далекий мой предок, и меня назвали в его честь — Артуа, как назвали мою сестру Янианной.

Я снова взглянул на лист бумаги, лежавший на столе, — результаты генетической экспертизы. Ведь если в экспертизу не закралась ошибка, получается, правда то, что из поколения в поколение передается в фамильных преданиях и о чем говорят только в узком семейном кругу: он не из нашего мира. И тогда все встает на свои места.