Примавера заливалась звонким колокольчиком, когда Роман, ее младший братишка, смешно подпрыгивая, пытался дотянуться до игрушечной лошадки, кото­рую девочка нарочно поднимала высоко над головой. Примавере шел пятый год, а Роману не было еще и трех, и сестренке нравилось показывать ему свое старшинство. Впрочем, не только с младшим братом, но и с детьми, которые были стар­ше ее, она во всех играх привыкла командовать. Да и у взрос­лых Примавера умела добиться своего любыми способами, а если что было не по ней, начинала громко кричать, топать ногами и пару раз даже пыталась убежать из дому.

Эта девочка родилась на удивление крепкой, здоровой и рез­вой, несмотря нате страшные потрясения, которые пришлось пережить ее матери во время беременности.

Наблюдая за игрой своих детей, Марина с материнской гор­достью думала о том, что редко кому судьба дарит таких кра­сивых и смышленых детей, как Примавера и Роман.

А недавно молодая женщина почувствовала, что ждет третье­го ребенка. Она хорошо запомнила тот яркий солнечный день, когда, убедившись в своей беременности, сказала об этом му­жу. Обрадованный Донато тут же подхватил жену на руки и с возгласами ликования побежал вдоль морского берега, а Ма­рина хохотала совсем как девчонка, а не знатная дама, мать дво­их детей и хозяйка поместья Подере ди Романо. Потом, придя в себя после бурного порыва радости, супруги обратили внима­ние, что находятся вблизи тех мест, где, как следовало из про­читанной Донато древней рукописи, много столетий назад потерпел крушение римский корабль и спаслись только двое — епископ Климент и его овдовевшая в тот же день дочь Аврелия[1], а вместе с ними было спасено христианское сокровище, кото­рое они спрятали в таврийских горах. В Таврике Аврелия роди­ла сына Маритимуса, и он стал, согласно семейной легенде, ос­нователем римского рода Латино, к которому принадлежал и Донато. Пещера, где было спрятано сокровище, оказалась на­стоящим местом силы и, словно рука провидения, соединила судьбы столь разных людей, как римлянин Донато и славянка Марина, рожденная в Киеве, но с детства живущая в Кафе[2].

Морская бухта, близ которой в глубокой древности начина­лась история, словно предопределившая встречу Марины и Донато, навеяла супругам мысль назвать своего третьего ре­бенка, если это будет мальчик, Климентом, если девочка — Аврелией.

— Аврелия... — прошептала Марина, положив руку на живот.

Почему-то она была уверена, что родится девочка.

Молодая женщина сидела на скамейке под деревом в саду имения Подере ди Романо, располагавшегося к востоку от Сурожа[3], в живописной долине среди лесистых гор и причудли­вых скал. Это имение Донато купил, когда нашел древнее со­кровище, тайну которого доверил только Марине.

Дети резвились на садовой лужайке, окруженной деревья­ми, и солнечные блики, пробиваясь сквозь зеленую и местами пожелтевшую листву, скользили по их маленьким фигуркам и разрумянившимся личикам. Сентябрь был теплым, как тог­да, шесть лет назад, когда Марина впервые увидела Донато в аптечной лавке Эрмирио...

Ясный солнечный день и нежный детский смех располага­ли молодую женщину к умиротворенному созерцанию, и лишь одно темное пятнышко подспудно всплывало в ее памяти, омрачая тихую радость. Она не сразу поняла причину этой не­большой, но досадной тревоги, а когда разобралась, то сказа­ла сама себе: какие пустяки, не стоит даже думать о подобном!

И все же неприятное чувство осталось у нее после вчераш­него появления в доме странствующего монаха с угрюмым ли­цом и колючим взглядом.

Пользуясь невольным уважением слуг к духовному сану, он беспрепятственно взошел на порог и попросил растерявшуюся служанку Агафью показать комнату хозяев, потому что он-де желает их благословить. Славянка Агафья, хоть и была первой помощницей Марины, да к тому же довольно бойкой женщи­ной, внезапно смутилась и отступила перед странным пришель­цем. Неизвестно, куда бы он направился дальше, если бы Ма­рина в этот момент не вышла из своей комнаты, оказавшись с ним лицом к лицу. Он был одет в рясу монаха-доминиканца, и она, поприветствовав его, спросила на латинском наречии:

— Что вам нужно, падре?

— Я странствующий паломник и получил наказ благослов­лять все гостеприимные дома, какие встретятся мне на пути. Сейчас я хочу прочесть молитву за этот дом и его хозяев.

Монах говорил с благостной улыбкой, но его глаза при этом оставались колючими и смотрели так, что у Марины сразу по­явилось желание поскорее избавиться от незваного гостя. Вначале она хотела сказать ему, что исповедует христианство греческого обряда и не нуждается в благословении монаха-католика, но потом передумала. Донато не нравилось, когда кто-то подчеркивал, что у них с женой разная вера. В Кафе неред­ки были браки между латинянами и православными, но обычно жены после венчания принимали веру мужей. Однако в семье Донато и Марины этого не произошло, каждый остал­ся при своей вере. Только Марине пришлось смириться с тем, что их с Донато дети будут католиками. Так полагалось по законам генуэзской республики, во владения которой входи­ла Кафа.

Марина промолчала, а монах принялся шептать молитвы и креститься, при этом глаза его беспрестанно бегали по сто­ронам. Молодая женщина обратила внимание, что лицо у мо­наха жесткое и обветренное, словно он и вправду провел дол­гое время в дороге. Едва дождавшись, когда он закончит молитву, она велела Агафье выдать страннику десять аспров[4] и накормить. Монах взял деньги и тут же спросил:

— А где хозяин этого дома? Я хотел бы благословить и его.

— Моего мужа сейчас нет в имении, он уехал в Кафу по де­лам службы, — сухо ответила Марина. — Угодно ли вам прой­ти в столовую и поесть?

— Нет, дочь моя, я пока не голоден. Но пусть служанка даст мне в дорогу хлеба и сыра.

Марина со вздохом облегчения рассталась с неприятным ей гостем, а он напоследок пробуравил ее цепким взглядом сво­их маленьких, но выразительных глаз.

Лишь после его ухода она подумала о том, что даже не спро­сила имени пришельца. Впрочем, это ее совершенно не инте­ресовало. А еще ей вдруг вспомнилось, что Донато рассказывал о булле папы Урбана VI, в которой предписывалось «Магистру ордена доминиканцев назначить специального инквизитора для Руси и Валахии, дабы “искоренять заблуждения”». Марине пришло в голову, что, возможно, этот пришлый монах-доминиканец — один из тех, кого прислали в дальние земли, что­бы переманивать православных в латинскую веру. Она также вспомнила, что отец Панкратий и отец Меркурий, кафинские священники греческого обряда, говорили, что латинянам уда­лось склонить на свою сторону литовского князя Ягайло и он принял католичество, объединив Литву с Польшей[5]. Ради это­го юную польскую королеву Ядвигу заставили стать невестой Ягайло, хотя всем было известно, что она любит своего преж­него жениха — молодого красавца Вильгельма Австрийского.

Марину не слишком занимали тонкости религиозных ин­тересов, и она вскоре перестала думать о странствующем мо­нахе, но неприятный осадок на душе все-таки остался.

Отогнав это темное облачко, она снова улыбнулась и шут­ливо погрозила пальцем Примавере, продолжавшей дразнить братишку, который уже насупился, готовясь удариться в плач.

И в этот момент Марина вдруг обнаружила, что не она одна наблюдает за игрой малышей: возле садовой ограцы стояла жен­щина и пристально смотрела на Примаверу и Романа. Темный плащ с накинутым на голову капюшоном и посох в руке делал ее похожей на паломницу, и Марина с невольной досадой по­думала: «Что за нашествие в наш дом? Вчера — монах, сегодня — эта странница». Но тут женщина откинула капюшон на плечи, и Марина, вглядевшись в ее лицо, воскликнула:

— Зоя!.. Неужели это ты?

Да, это была ее давняя кафинская подруга Зоя, дочь грека-судовладельца и сурожской славянки. Последний раз Марина видела Зою более четырех лет тому назад в Суроже, когда возвращалась с Донато из Мангупа в Кафу. Зоя же тогда не уви­дела свою подругу, потому что пребывала в подавленном со­стоянии и не замечала никого вокруг, а Марине в тот момент нельзя было обнаруживать себя, поскольку они с Донато хра­нили в тайне свою поездку. Впоследствии, вернувшись в Ка­фу, Марина узнала, чем была вызвана столь глубокая печаль обычно веселой девушки. Оказывается, Зоя давно любила кафинекого красавца Константина и даже, презрев строгости воспитания, отдалась ему, но он все равно женился не на ней, а на Евлалии, дочери генерального синдика[6] и богатой наслед­нице. Тогда Зоя решила отомстить ему и в день его венчания явилась к церкви в черном платье и бросила под ноги ново­брачным черные бумажные цветы. Она омрачила им свадьбу, но тем самым и себя опозорила, и родители отправили ее к тетке в Сурож. А для Марины в этой истории было обидным то, что Зоя скрывала от нее свои отношения с Константином, хо­тя завидный кафинский жених нравился и самой Марине, в чем она не раз признавалась подруге, которая даже давала ей советы. Но после встречи с Донато Константин перестал ин­тересовать Марину, а потому ревности к Зое, как и к Евлалии, она не испытывала.

Что сталось с Зоей после ее отъезда в Сурож, Марина тол­ком не знала, хотя слышала, что девушку вроде бы выдали за­муж за какого-то вдового купца.

И вот теперь Зоя стояла перед ней — усталая, подурневшая, в блеклой одежде. Ее голос, прежде звонкий, прозвучал глухо и уныло:

— Какие у тебя славные дети, Марина. И ты по-прежнему хороша.

Подруга не льстила: Марина и вправду была красива, как в юности, только красота ее, прежде похожая на полураскры­тый бутон, теперь обрела женственную прелесть пышной ро­зы. Глаза цвета морской волны были такими же лучистыми, как раньше, но во взгляде появилось мудрое спокойствие уве­ренной в себе женщины. Из-под красиво повязанного шел­кового платка выбивалось несколько золотисто-русых локо­нов, придавая легкую игривость ее нежному лицу с тонким румянцем.

— А меня, наверное, трудно узнать, — вздохнула Зоя.

— Ну почему же? Я ведь тебя узнала! — В невольном поры­ве Марина вскочила и обняла подругу своих юных лет, ощутив запах пыли от ее одежды. — Как же мы давно не виделись! Где ты жила все это время, почему не приезжала в Кафу?

— Я жила утетки, а потом в доме мужа... если это можно на­звать жизнью, — поморщилась Зоя. — Но быстро обо всем не расскажешь... Можно мне остановиться передохнуть у тебя в имении? Я шла пешком от самого Сурожа...

— Конечно, зачем спрашивать?

В этот момент Роман заплакал, топая ногами, и Марина прикрикнула на дочь:

— Вера, перестань дразнить братика, успокой его!

Марина и ее мать Таисия часто называли девочку «Вера» — такое звучание для них, славянок, казалось более привычным, да и Примавере было проще произносить свое уменьшительное имя, чем полное. Подошла Агафья, и Марина, утихомирив Ро­мана, поручила ей заняться детьми, а сама повела Зою в дом.

— Первым делом, подруга, отдохни, поешь, а после обо всем поговорим. Ведь столько разного случилось за пять лет!..

Зоя не возражала и пошла к дому вслед за Мариной, опира­ясь на посох, как странница. Было видно, что длинная дорога до крайности ее утомила.

Дом, когда-то купленный Донато у местного купца, был за эти годы значительно улучшен, дополнен пристройками для слуг и гостей. Обширный сад имения украшали цветники, изящные беседки, фонтан и каменный каскад, по которому стекал ручей. Зоя только успевала смотреть по сторонам, а вой­дя в дом, была удивлена роскошью внутренней обстановки, непривычной для дочери кафинского купца средней руки. С восхищением и завистью взирая на резную мебель красного дерева, дорогие ковры, ларцы, инкрустированные перламу­тром, серебряные подсвечники, венецианские вазы и зеркала, она воскликнула:

— А я думала, что такая красота бывает только в латинских странах! Наверное, твой муж богат?

— Донато получил неплохое наследство от родичей, — уклончиво ответила Марина. — А еще имение приносит доход, а также служба у консула.

— А кем он служит? Тоже синдиком, как отец Евлалии? — При воспоминании о сопернице хмурая складка пролегла у Зои между бровями.

— Нет, Донато никогда бы не стал чиновником-крючкотвором, это не его натура. Он был военным советником еще при консуле Джаноне дель Боско и до сих пор таковым остался.

Нынешний консул Бенедетто Гримальди сейчас озабочен строительством городских укреплений и вызвал Донато в Кафу. — Поймав завистливый взгляд подруги, Марина слегка улыбнулась: — Поверь, счастье не в богатстве и не в чинах. Можно в роскоши страдать, а можно и в бедной хижине жить счастливо и в согласии с самим собой.

— Ну, это так обычно говорят, чтобы утешить неудачни­ков, — пробормотала Зоя. — Вот у тебя-то, кажется, все есть: любимый муж, дети, да еще и богатство в придачу.

— Поешь, отдохни, и настроение твое сразу поднимется, — посоветовала ей Марина.

Вошла повариха — гречанка Текла, поставила на стол перед гостьей миску с кашей, блюдо с пирогами и кувшин молока.

Одновременно с ней в комнату вбежали запыхавшиеся При­мавера и Роман. Марина увела их в детскую комнату и приня­лась в очередной раз мирить. Впрочем, ссоры малышей были несерьезны; на самом деле брат и сестра обожали друг друга и любили вместе играть, несмотря на разницу в возрасте. При­ческа девочки растрепалась, и Марина принялась расчесывать и заплетать ее густые пышные волосы такого же темно-кашта­нового оттенка, как у Донато. А вот глаза дочери были цвета морской волны, как у Марины. В правильных чертах лица де­вочки уже сейчас угадывалась будущая красота, в которой рим­ская четкость преобладала над славянской мягкостью. А Ро­ман во всем был похож на отца, а не на мать, и черные глаза свои унаследовал от Донато.

Поправляя детям одежду, Марина убедилась, что медальо­ны под их рубашечками на месте. Это Донато решил, что его дети должны носить на шее одинаковые золотые медальоны, с внутренней стороны которых будут выгравированы их име­на. В нем жила какая-то почти мистическая вера в силу вещей, изготовленных из древнего золота таврийской пещеры.

После обеда Марина и Зоя уединились в дальней комнате для сокровенного разговора. Вначале Зоя рассказывала о сво­ей опрометчивой любви к Константину и даже покаялась, что скрывала отношения с ним от подруги, которая в то время и са­ма была влюблена в кафинского красавчика.

— Я понимаю тебя, Зоя: ты хотела быть умнее и удачливее меня, — слегка улыбнулась Марина. — Все мы в юности быва­ем самонадеянны и тщеславны. Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Моя влюбленность в Константина растаяла, когда пришла любовь к Донато.

— Я тоже больше не люблю Константина! — с жаром вос­кликнула Зоя. — Нет, я его ненавижу! Способен ли он кого-ни­будь любить, кроме себя? Ведь на Евлалии женился из корысти!

— Но, по слухам, расчет его оказался не слишком правиль­ным, и они с Евлалией живут совсем не счастливо и не очень богато. К тому же у них нет детей.

— Значит, жизнь отомстила ему за меня, — горько усмехну­лась Зоя. — Но и я наказана за грехи, к которым меня приве­ла моя доверчивость и глупость.

Марина с грустью посмотрела на подругу. Лицо Зои, когда-то миловидное, теперь казалось увядшим, глаза потускнели, а черные волосы, утратив пышность, слипшимися прядями па­дали на плечи.

— Но что с тобой случилось за это время? Ты словно пере­жила какое-то несчастье.

— Так оно и есть, — прерывисто вздохнула Зоя. — Более то­го: я убежала из дому, потому что моя жизнь стала невыноси­мой. Пока я жила у тетки, мне тоже приходилось несладко от вечных упреков, но это еще можно было перетерпеть. А потом, когда меня выдали замуж за этого человека, за это чудовище...

— Да, я что-то слышала о твоем замужестве. Будто бы тебя выдали за какого-то вдовца. Наверное, он старик?

— Он не молод и не стар. Но лучше бы он был глубоким ста­риком, это бы еще куда ни шло! Но он оказался злым, жестоким, грубым и жадным. Он с первого же дня начал попрекать меня тем, что не берегла свою честь до замужества, говорил, будто я ему обязана по гроб жизни за то, что прикрыл мой стыд, хотя ведь заранее знал мою историю и не постыдился же взять за мной приданое. И потом дня не проходило, чтобы он не придирался ко мне, не бранил, а часто и поднимал на меня руку. Пожаловать­ся родителям я не могла, потому что он никого не принимал в своем доме и меня никуда не пускал. Через какое-то время он вроде бы утихомирился, но потом начались новые упреки: почему я не беременею? Он кричал, что в бесплодии я сама виновата, что, де­скать, на истоптанной тропе трава не растет. Хотя ведь у него и от первой жены не было детей — видно, сам бесплоден. Думаю, что и жену свою первую он довел до могилы. А еще он обзывал меня бездельницей и так скупо выдавал мне деньги на хозяйство, что их едва хватало на еду, а одежда моя за это время совсем проху­дилась и истрепалась. Притом же до меня доходили слухи, что он не жалеет денег на подарки гулящим девкам, которые его убла­жают. В общем, терпение мое иссякло, и на днях, после очеред­ной безобразной ссоры я решила: все, с меня хватит, я убегу от него! Конечно, мне и раньше приходила мысль о разводе, но он грозился, что не потерпит такого позора и живой меня из дома не выпустит, а если все же убегу, то найдет меня из-под земли.

— Но ты же могла попросить защиты у своих родителей?

— Нет, они боятся перечить ему и боятся огласки. Ведь у ме­ня есть еще две младшие сестры, и, если бы я убежала от мужа в родительский дом, это бросило бы тень на их доброе имя. Нет, у родителей я не могу просить пристанища... разве что на несколько дней. Но родительский дом — это первое место, где муж будет меня искать... — Зоя замолчала, опустив голову.

— А как ты оказалась здесь, в Подере ди Романо? Просто случайно зашла по дороге?

— Нет, я слышала, что хозяин этого имения женат на Ма­рине Северской из Кафы. — Зоя бросила на подругу быстрый, осторожный взгляд. — Знаешь, Марина... я хочу тебя попро­сить, чтобы ты разрешила мне пожить немного в вашем име­нии... если, конечно, твой муж не будет против. Здесь меня уж точно никто не вздумает искать.

— Пожалуйста, живи сколько нужно. Я все объясню Дона­то, и, думаю, он не только не будет возражать, но и поможет тебе обратиться к консулу, чтобы призвал к ответу твоего об­наглевшего мужа.

— Нет, этого не надо!.. — испуганно воскликнула Зоя. — Я не хочу, чтобы в Кафе из-за меня разразился скандал, по­ползли слухи...

— Но ведь надо как-то все решить. Ты же не можешь вечно скрываться, рано или поздно твой муж узнает, где ты.

— Да, я понимаю, что жить в бегах — это не выход. Но луч­шим и единственным выходом для меня была бы смерть мое­го супруга. — Зоя помолчала, искоса поглядывая по сторонам, потом пробормотала словно про себя: — О, если бы у меня бы­ли деньги, я, кажется, наняла бы убийцу, чтоб избавиться от этого чудовища...

— У тебя опасные мысли. — Марина покачала головой. — Смотри, не высказывай их никому, кроме меня. Ведь если твой муж и вправду умрет насильственной смертью, на тебя сразу упадут подозрения.

— В том-то и дело. Если бы я этого не боялась, то уже дав­но бы его отравила. Но теперь, когда меня нет в Сугдее, а он вдруг умрет — я ведь буду вне подозрений. Разве не так?

— Ты все больше меня удивляешь, — развела руками Мари­на. — Раньше никогда бы не подумала, что ты можешь замыс­лить убийство.

— Я и сама этого не знала за собой, — вздохнула Зоя и вдруг, резко повернувшись к Марине, вперила в нее острый взгляд вне­запно загоревшихся глаз. — А разве тебе ни разу в жизни не хоте­лось кого-нибудь убить? Разве не было таких людей, которые ме­шали тебе, стояли на твоем пути и ты хотела от них избавиться?

— Нет, пока Бог миловал. Не я, а меня хотели убить, я же только защищала свою жизнь. — Марина встала, не желая про­должать неприятный разговор. — Отдохни, Зоя, помолись, успо­кой свою душу. Может, уже завтра мы что-нибудь придумаем.

— Придумать здесь ничего нельзя. Выход только один, но мне он пока недоступен. — Зоя встала вслед за подругой. — Прости, что озаботила тебя. Но я постараюсь, живя в имении, быть тебе полезной. Могу, например, присматривать за твои­ми малышами. Я люблю детей, а своих у меня нет.

— Хорошо, твоя помощь будет кстати. Примавера и Роман такие неугомонные, сладу с ними нет. А весной, дай Бог, и тре­тий малыш появится. Пойдем, отведу тебя в комнату для го­стей, ты в ней будешь жить. Агафья принесет тебе одежду и все необходимое.

Пристройка, в которой располагались три комнаты для го­стей, была с тыльной стороны дома и выходила окнами в сад. Когда Марина привела подругу в предназначенную ей комна­ту, Зоя даже всплакнула, растрогавшись:

— Спасибо тебе, Марина, за твою доброту. Я боялась, что ты обижаешься на меня за прошлое. Так уж получилось, что я твои признания о чувствах к Константину выслушивала, а са­ма тебе ни в чем не признавалась. Ты уж прости, это я по мо­лодости, по глупости так себя вела.

— Да я и думать о том забыла, — улыбнулась Марина. — И к Константину у меня не было серьезных чувств, одна лишь полудетская влюбленность. Я это поняла, как только встрети­ла Донато.

— Ну, слава Богу, что нет между нами никаких обид, — про­шептала Зоя, устало опустившись на лежанку в углу. — Спаси­бо тебе за все.

— Отдыхай, а завтра с утра подумаем о твоем будущем.

Когда Марина вышла из пристройки, ей показалось, что между деревьями в глубине сада мелькнула темная фигура в плаще с капюшоном. «Еще один монах?» — с досадой поду­мала молодая женщина, но, присмотревшись, поняла, что ее взор могли обмануть подвижные тени от деревьев, которые в свете закатных лучей были особенно темными и резкими.

На мгновение она опять ощутила смутную тревогу, которая, впрочем, быстро сменилась грустными размышлениями о судь­бе Зои. Марина даже мысленно укорила себя за то, что копается в своих собственных беспричинных тревогах, в то время как ее давнишняя подружка так несчастна и нуждается в помощи.

Обойдя вокруг дома, она подозвала к себе верного слугу Эн­рико и велела ему на всякий случай осмотреть сад и ближай­шую рощу — не затаились ли там какие-нибудь подозритель­ные люди. Также сообщила, что в доме остановилась гостья, о которой никому постороннему не следует знать. Энрико от­вечал за охрану имения, и под его началом находилось не­сколько бывших генуэзских солдат, выполнявших в Подере ди Романо роль сторожей и телохранителей.

Поговорив с Энрико, Марина уже собиралась идти в дом, но тут вернулся Гермий, управитель имения, который ездил осма­тривать пастбища и виноградники. Обычно Гермий доклады­вал обо всех делах Донато, но в отсутствие мужа Марина сама расспросила управителя, все ли спокойно в деревнях и на окрестных дорогах. Степенный Гермий, в отличие от быстрого Энрико, говорил неторопливо, обстоятельно и порой казался Марине немного нудным, но для роли управителя очень подхо­дил. Готолан[7] по происхождению, Гермий был грамотным человеком и, рано оставшись сиротой, жил при монастыре, где научился письму, счету и ведению хозяйства. Лихолетье татар­ских набегов и распрей лишило его пристанища и крыши над головой, заставило скитаться, но в конце концов деловая сме­калка помогла ему устроиться в жизни, и он вел сначала мелкие торговые дела, потом служил в имении сугдейского купца, а по­сле перешел к Донато, быстро оценившего способности и акку­ратность нового управителя. Римлянин знал, что любое пору­чение, данное Гермию, будет исполнено точно и в срок. Ради этих его качеств Донато порой закрывал глаза на излишнюю жесткость Гермия в обращении с работниками.

Убедившись, что все слуги на месте и за порядок в имении нечего опасаться, Марина могла со спокойной душой отпра­виться на ночлег.

Погружение в царство Морфея было недолгим. Сон лишь слегка коснулся Марины своим мягким кры­лом, как тут же и улетучился, вспугнутый странным, тревожным звуком.

Вздрогнув и открыв глаза, молодая женщина увидела над сво­ей постелью лицо мужчины, показавшееся зловещим в отбле­сках светильника, который он держал перед собой. В первую секунду ей пришло в голову, что это просто кошмарный сон, но потом она узнала монаха, навешавшего поместье накануне. Только теперь капюшон у него с головы был откинут, и в обрамлении всклокоченных волос его жесткое лицо с отросшей ще­тиной не имело уже ничего монашеского. Мгновенно подняв­шись с подушки, Марина хотела закричать, но пришелец зажал ей рот своей шершавой ладонью и сквозь зубы прошипел:

— Если поднимешь шум — тебе не жить. А еще, я знаю, тут в соседней комнате спят твои щенки, так что ради них лучше поговори со мной спокойно.

Она кивнула и, отодвинув его руку от своего лица, испуган­ным шепотом спросила:

— Кто ты такой? Что тебе нужно?

— Кто я такой? — криво усмехнулся незнакомец. — Ты на­верняка слышала мое имя. Меня зовут Нероне Одерико.

— Нероне Одерико!.. Брат Чечилии и Уберто... — прошеп­тала Марина, стиснув руки на груди.

— Да, я их старший брат. Донато, конечно, надеялся, что я сгину в тюрьме или в пиратском плену, но я, как видишь, жив и хочу отомстить за брата и сестру.

— Отомстить мне?.. Но я их не убивала, а только защищалась, и Донато защищал меня! — Марина отодвинулась на край постели, прижавшись спиной к стене.

Нероне поставил светильник на стол и, обеими руками схва­тив Марину за плечи, дернул ее к себе, потом резким движе­нием разорвал рубашку у нее на груди.

— Ты хочешь меня изнасиловать? — вскрикнула она. — Я позову на помощь, и тебя убьют!

— Ты мне угрожаешь? — Он повертел у нее перед глазами стилетом. — Не дрожи, я не буду тебя насиловать, хотя мог бы. Но, на твое счастье, я не люблю женщин, у меня другие предпочтения. Просто хочу посмотреть на тот след, который остался тебе от Чечилии. Ведь она успела тебя ударить, правда? — Он провел рукой по шраму, Пересекавшему тело Мари­ны от ключицы до плеча. — Наверное, искусный лекарь тебя лечил, если ты выжила после такой раны.

— Чего ты добиваешься? — сдавленным голосом опросила Марина, тщетно пытаясь отстраниться от Нероне.

— Не бойся, мне нет резона тебя убивать. Ведь после смер­ти ты не сможешь со мной расплатиться. А я, пережив нема­ло бедствий, оказался на мели, и мне нужны деньги, много денег. Мой бывший зятек Донато разбогател, уж не знаю, на чем, но разбогател ведьма заметно. Так пусть заплатит мне за Чечилию и Уберто, тогда я не буду мстить вашей семейке. Тебе понятно?

— Но чего ты хочешь от меня? Чтоб я сию минуту дала тебе денег? Но у меня в этой комнате лишь пара сотен аспров...

— К черту ваши кафинские аспры! Мне нужны тысячи зо­лотых цехинов или дукатов! И я никогда не поверю, что ты не сможешь их достатъ! Впрочем, вместо монет я могу взять у тебя драгоценности.

Марина быстро смекнула, что сейчас для нее главное — вы­рваться из комнаты, и послушно закивала:

— Хорошо, я принесу тебе шкатулку с драгоценностями, она хранится в тайнике в другом конце дома...

Но, едва молодая женщина сделала движение в сторону две­ри, как Нероне тут же схватил ее за руку.

— Стой! Думаешь меня перехитрить? Надеешься, что по до­роге к тайнику кто-то из слуг придет тебе на помощь?

В этот момент из коридора послышались шаги, затем осто­рожный стук в дверь и голос Агафьи:

— Госпожа, ты спишь?

Нероне тотчас прижал Марину к себе, приставил ей к гор­лу стилет — как некогда его сестра, и прошипел ей на ухо:

— Ни звука, иначе прирежу!

Несколько секунд длилась напряженная тишина, потом по­слышались удалявшиеся шаги Агафьи.

— Кажется, в этом доме многовато слуг, — пробормотал Не­роне и внезапно толкнул Марину на стул.

Она еще не поняла, что он собирается делать, как Нероне вытащил из-за пазухи веревку и стал привязывать Марину к стулу.

— Как же я смогу принести тебе шкатулку, если буду сидеть здесь связанная? — спросила она, пытаясь ослабить путы. — А сам ты не сможешь пройти через дом, в коридоре есть сто­рожа.

— Я и не собираюсь рисковать. Ты сама доставишь мне дра­гоценности, да еще десять тысяч цехинов в придачу. А пока по­молчи и не брыкайся.

С этими словами Нероне крепко перетянул ей рот платком, а потом вдруг сдернул с Марины ее и без того разорванную ру­башку, обнажив молодую женщину до пояса. В остановившем­ся взгляде Марины отобразился ужас, и это не укрылось от Нероне. Он поднял светильник, осматривая беспомощную пленницу, и удовлетворенно хмыкнул:

— Ага, одна родинка под левой грудью, а другая — возле пупка. Запомним. А еще вот эта штучка мне пригодится. — Не­роне сорвал с шеи Марины золотую цепочку с жемчужной подвеской. — Теперь, милашка, ты у меня в руках. Если через три-четыре дня я не получу золота, то расскажу твоему мужень­ку, что спал с тобой. А в доказательство приведу все приметы твоего обнаженного тела и предъявлю побрякушку, которую ты мне подарила. — Он подбросил на ладони цепочку с жем­чужиной. — Мне кажется, он ревнив, этот римлянин. Если узнает, что ты спала с его злейшим врагом, то не знаю, что он сделает с тобой. Наверное, изобьет до полусмерти. Ты ведь это­го не хочешь, правда? Поэтому лучше откупись от меня — и живи спокойно. Выкуп должен быть доставлен в таверну «Зо­лотое колесо». Сделай это сама или поручи доверенному человеку. В таверне надо спросить фра Бернардо, я живу под этим именем. — Нероне быстро шагнул к двери и остановил­ся, прислушиваясь к тишине в коридоре. — Ну, все, мне пора. Связал я тебя не очень крепко, так что, если постараешься, то через полчаса сможешь освободиться. А я за это время успею уйти. И не вздумай играть со мной, красотка. Если обманешь — берегись! От Нероне Одерико лучше откупиться, чем быть его врагом.

Он еще раз пристально охватил Марину своим цепким взглядом, потом погасил светильник и, подойдя к окну, с ко­шачьей ловкостью перебросил свое тело через подоконник и скрылся в почти непроглядном сумраке ночи.

Марина осталась в комнате одна — беспомощная, связан­ная, голая, дрожащая от страха и ночной сырости. Она приня­лась изо всех сил извиваться, двигать руками и ногами, посте­пенно ослабляя веревки, впивавшиеся в тело. Она задыхалась, стонала, приходила в отчаяние, но не прекращала работы, и наконец после долгих мучений ей удалось освободить одну руку. Она тотчас сдернула с лица платок, но не стала звать на помощь: ей было стыдно предстать перед слугами в столь уни­зительном виде. Отдышавшись, она еще раз напряглась, осво­бодила вторую руку и тогда уже смогла полностью отвязать се­бя от стула.

Первым делом Марина сбросила свою разорванную в кло­чья рубашку и надела новую, закуталась в теплую накидку, по­том закрыла окно и выбежала в коридор.

Безотчетный страх гнал ее в детскую комнату, хоть она и знала, что бандит, выскочивший в окно, не мог проникнуть к ее детям.

Примавера и Роман спокойно спали в своих кроватках, и Марина мысленно возблагодарила Бога за то, что с ними все хорошо.

Агафья, тотчас вскочив, испуганно спросила:

— Это ты, госпожа?

— Это я, не бойся, — шепотом ответила Марина. — Я вдруг проснулась, и мне стало тревожно за детей, вот и пришла про­верить.

— А я к тебе стучалась полчаса назад, но ты не ответила, и я решила, что спишь.

— Да, я спала, но мне снился кошмар, — вздохнула Марина. — А ты почему приходила?

— Сама не знаю... как-то вдруг стало не по себе. И дети беспокойно спали, Вера звала тебя.

— Милые мои сорванцы... — Марина присела перед кроват­ками, поладила шелковистые волосы малышей. — Я теперь не отойду от них до самого утра, здесь буду спать.

Но спать в ту ночь Марина уже не могла; до утра она про­лежала, не смыкая глаз, прислушиваясь к сонному дыханию малышей и чувствуя гулкие, тревожные удары собственного сердца. Агафья в присутствии хозяйки совсем успокоилась и вскоре крепко уснула, а Марина каждую минуту готова была вскочить и метаться по комнате, как зверь, загнанный в клетку.

Вначале она мысленно успокаивала себя, убеждала, что ни­чего страшного не произошло, что она расскажет обо всем До­нато, я он уничтожит пришельца из прошлого, задумавшего отравить им жизнь. Но чем больше Марина об этом думала, тем отчетливее понимала, как трудно будет объяснить Донато все происшедшее. Ведь никто из слуг не видел Нероне, с разбойничьей ловкостью проникшего в дом, а сама она не подняла крик, никого не позвала на помощь и никому ни о чем не рассказала из чувства стыда и боязни огласки. Сохранив в тай­не свое общение с Нероне, она словно бы невольно станови­лась его сообщницей. И как теперь доказать мужу, что генуэ­зец ее не тронул! Ведь этот бандит может привести веские доказательства якобы состоявшейся любовной связи. И если ревность опять ударит в голову Донато — как тогда, на город­ском празднике, то размолвка между супругами может оказать­ся непоправимой. Во всяком она оставит такой болезненный след в их жизни, что они уже не смогут до конца доверять друг другу.

Но еще сильнее, чем грядущая ссора с Донато, Марину пу­гала вероятность Повторного вторжения Нероне в жизнь ее се­мьи. Ведь неизвестно, насколько он опасен, есть ли у сообщники. Теперь Марина ни минуты не могла быть спокойна за себя и своих детей. Конечно, надо рассказать обо всем До­нато, но как и когда? Ведь но сейчас в Кафе и даже не знает, что из таверны «Золотое колесо» за ним, возможно, следит его злейший враг, переодетый в монаха. Что же делать? Самой по­ехать в Кафу и объяснить Донато, что ночью ее тайно посетил Нероне и потребовал большой выкуп! Наверное, это было бы правильным, но Марина не могла решиться посеять зерна недоверия в душе Донато.

«Может быть, и вправду лучше откупиться от разбойника? — мысленно спросила она саму себя. — Откупиться и сохра­нить в тайне. А Донато скажу, что драгоценности украли. Лег­че лишиться драгоценностей чем его доверия». Но тут же Марина вспомнила рассказы опытных людей о том, что вымо­гатели никогда в останавливаются на достигнутом ж если жертва им поддается, то обирают ее до бесконечности.

Она металась в лихорадочных поисках выхода, а сквозь бу­рю ее сомнений пробивалась одна темная и упорная мысль: убить Нероне! Убить негодяя — это будет лучшим и, пожалуй, единственным выходом для нее.

А ведь еще вчера она осуждала Зою, мечтавшую об убийстве ненавистного ей мужа. Сейчас же Марина сама охотно бы наняла убийц, чтобы устранили с дороги ее врага. Зоя что-то говорила о том, будто могла бы отравить мужа, если бы не бо­ялась, что ее заподозрят. Значит, у нее имеется яд?

К концу ночи Марина уже почти додумала свой замысел от­равить генуэзца, явившись на встречу с ним под густой вуалью, чтобы никто не узнал. Под утро ее даже сморил короткий и тяжелый сон, в котором она видела себя и Нероне.

А разбудил Марину звонкий смех малышей. Примавера и Роман, проснувшись, кидались подушками и щебетали, как жаворонки.

Марина взглянула на детей — и вдруг поняла, что сейчас, пока она беременна, не сможет взять на душу такой тяжкий грех, как убийство. Значит, надо искать иной выход... Она сно­ва мысленно заметалась.

Беспокойное, нервное состояние хозяйки в то утро ощути­ли на себе и слуги. Марина кричала, что усадьбу плохо охра­няют, что ночью она слышала под окнами подозрительные звуки, что сторожа беспробудно спят, хотя должны и по ночам следить за домом. Татарку Файзу она выбранила за пыль на коврах, а повариху Теклу — за пересоленное кушанье. Такая суровость госпожи была непривычна, и даже верная Агафья посматривала на нее с тревогой, но, видимо, посчитала, что Марина просто не выспалась.

Зоя вышла к завтраку с робким видом, но вскоре осмелела и прямо спросила у подруги:

— А почему ты сегодня не такая, как вчера? Что-то случи­лось?

— Нет, ничего... У беременных женщин бывают перепады в настроении, — нервно передернув плечами, ответила Марина.

Зоя, умытая, причесанная и одетая в подаренное Мариной платье, выглядела значительно лучше, чем накануне. Теперь она напоминала ту, прежнюю Зою, которой Марина когда-то поверяла свои сердечные тайны как лучшей подруге.

И вдруг память о прошлом, а может, и привычка юных лет, всколыхнули в Марине желание облегчить душу, поделившись с Зоей своими горестями хотя бы в общих чертах, не сообщая подробностей и не называя имени Нероне.

Она позвала Зою в уединенный уголок сада, где их точно ни­кто не мог подслушать. Молодые женщины сели на скамью, утопавшую в зарослях можжевельника, и Марина, не мешкая, начала свой разговор:

— Зоя, вчера я укоряла тебя тем, что ты мечтаешь об убий­стве ненавистного тебе человека. Вчера я не решилась тебе признаться, а сегодня скажу, что и сама я не так безгрешна в мыслях, как мне бы того хотелось. Не буду скрывать: я тоже ненавижу одного человека, ненавижу смертельно, и, наверное, убила бы, если б имела такую возможность. Так что я тебя по­нимаю и не вправе осуждать.

— В самом деле? — обрадовалась Зоя. — А кто он, тот чело­век, которого ты ненавидишь? Надеюсь, это не твой муж?

— Что ты! Донато — самый близкий мне человек, я жить без него не могу! А тот, кого я ненавижу, — враг Донато и мой враг. Я недавно узнала, что он приехал из Генуи, чтобы строить нам козни. Наша жизнь будет в постоянной опасности, если я не избавлюсь от него.

— Почему это должна сделать ты? Пусть Донато, как муж­чина, расправится с ним.

— Нет, это должна сделать я. Донато пока не знает, что наш враг уже в Кафе, и я не хочу, чтобы узнал. Негодяй может окле­ветать меня перед мужем. Не спрашивай, каким образом, но, поверь, он сумел раздобыть оружие против меня.

— Он вымогает у тебя деньги? — догадалась Зоя.

— Да. И ты ведь понимаешь, что если я заплачу один раз, то буду вечно в его руках. А потому у меня один выход — избавить­ся от него. Об этом я и думала всю ночь, потому и проснулась та­кой взволнованной. Как видишь, у нас с тобой похожие несча­стья, и мы можем помочь друг другу хотя бы советом. — Марина сделала паузу и, решившись, произнесла слова, казавшиеся ей роковыми, как прыжок в омут: — Ты говорила о наемных убий­цах. Наверное, ты знаешь, где их найти? А я бы дала тебе денег...

Щеки Зои порозовели не то от волнения, не то от тайной радости, что и у благополучной подруги не все гладко в судь­бе. Возможно, в словах Марины она усмотрела надежду для се­бя отыскать какой-то выход. Подумав лишь пару секунд, Зоя предложила:

— А если бы нам и вовсе обойтись без наемников? Зачем лишние свидетели, когда мы и сами можем помочь друг другу?

— Сами? Что ты имеешь в виду?

Зоя придвинулась ближе, взяла Марину за руку и горячо за­шептала:

— Твой враг не знает меня, а мой муж не знает тебя. И если твой враг умрет в Кафе в то время, когда ты будешь находиться здесь, в поместье, то кто же подумает на тебя? А если мой муж умрет, когда я буду в Кафе, то кто же меня заподозрит? Ты по­няла, о чем я говорю? Мы с тобой можем... обменяться убий­ствами.

Марина невольно вздрогнула:

— Ты предлагаешь мне убить моего врага, а я за это должна буду убить твоего мужа? Нет, Зоя, я не могу на такое пойти!

— Я понимаю, это звучит страшно, но... — Зоя перекрести­лась. — Я верю, что Бог простит, ведь покарать злодея — не грех. И потом, ты не будешь видеть ни крови, ни страданий. Мы с тобой уберем их тихо, по-женски. У меня есть яд, кото­рый убивает не сразу, а в течение нескольких часов. Никто и не подумает на тебя, если ты, к примеру, отобедаешь с ним днем, а умрет он только вечером.

— Нет, Зоя, ты не понимаешь... — Марина судорожно сжа­ла руки на груди. — Как я могу пойти на убийство сейчас, ког­да жду ребенка?

— А в другое время могла бы? — не без лукавства спроси­ла Зоя.

— Может быть... ради спасения чьей-то жизни. — Марина опустила глаза, вспомнив тот день, когда ей пришлось, защи­щаясь, вонзить кинжал в разбойника из шайки Заноби Грассо.

— Ну что ж, — вздохнула Зоя, искоса поглядывая на подру­гу, — тогда придется мне искать наемных убийц, а на это уй­дет время. Видно, ты не очень спешишь избавиться от своего врага.

— Напротив, очень спешу! — невольно вырвалось у Ма­рины.

— Вот как? — Зоя незаметно усмехнулась краем губ. — А я бы могла сделать это уже завтра, как только приеду в Кафу. Я ведь не жду ребенка и не так щепетильна, как ты. Навер­ное, потому, что больше твоего настрадалась.

Слова Зои манили возможностью быстрого избавления от Нероне, и Марина, немного поколебавшись, объявила:

— Хорошо, я принимаю твои условия. Поезжай сегодня или завтра в Кафу и убери с моей дороги одного негодяя. Разуме­ется, я щедро тебя награжу. А потом, когда мы убедимся, что этот яд действует безотказно и незаметно, я поеду в Сурож. Ты подскажешь мне, как познакомиться с твоим мужем, и я по­стараюсь... помочь тебе.

— И ты меня не обманешь? — слегка прищурившись, спро­сила Зоя. — Не откажешься от своих слов после того, как я сде­лаю дело?

Марина, в глубине души понимая, что вряд ли когда-нибудь сама решится отравить незнакомого ей человека, сейчас гото­ва была пообещать Зое все, что угодно, лишь бы поскорее из­бавиться от опасного генуэзца.

— Зоя, я никогда не откажусь тебе помочь, — заявила Ма­рина с твердостью в голосе, хотя такой ответ звучал несколько уклончиво. — Только, умоляю, поезжай в Кафу поскорей, мне надо со всем этим покончить до того, как Донато вернется в поместье. Твое же дело может немного подождать, ведь ты не связана сроками и твой муж не знает, где тебя искать.

— Хорошо, я согласна. Я уже на все согласна, лишь бы из­менить свою судьбу. Да ведь и ты меня не оставишь после то­го, как нас свяжут такие дела, правда?

Марина понимала, что, решаясь на подобный сговор, попа­дает в зависимость от подруги, не всегда искренней, но уже не видела для себя иного выхода.

— Я никогда не оставлю тебя, Зоя, — заверила она. — Если ты выручишь меня в таком страшном деле, то, уж поверь, я до конца дней буду тебе благодарна.

— Ну, по рукам. — Зоя слегка напряглась и заговорила ко­роткими, отрывистыми фразами: — А теперь перейдем к сути. Кто этот человек? Где его найти? Как к нему подобраться?

— Подобраться к нему будет нетрудно: он остановился в го­стинице при таверне «Золотое колесо». Живет он там под име­нем некоего монаха фра Бернардо.

— Он и вправду монах?

— Нет, конечно. Но его настоящего имени я не могу тебе назвать. Да и зачем? Под тем именем в Кафе его все равно ни­кто не знает.

— Он опасный человек? Разбойник, вор?

— Да, но знатного происхождения, из генуэзских дворян.

— А сколько ему лет?

— По виду — лет тридцать пять.

— Это хорошо, что он достаточно молод. Значит, я могу по­дойти к нему просто как женщина к мужчине? Ведь в «Золотом колесе», кажется, околачивается немало разных красоток. При­ду под покрывалом, чтобы случайно не попасться на глаза кафинским знакомым. Хотя, наверное, сейчас меня трудно узнать...

— Тебя нетрудно узнать, и покрывало тебе, пожалуй, при­годится. Но подойти к нему под видом гулящей девки — нет, не то... Кажется, он не интересуется женщинами. Понимаешь, о чем я говорю? Лучше представься ему богомолкой, которая ищет благословения у странствующего монаха. Он выдает се­бя за паломника, поэтому расспрашивай его о святых местах. Главное, чтобы он не догадался, что ты имеешь отношение ко мне. И еще. Если увидишь, что нет способа незаметно подсы­пать яд в его питье, то лучше отойди, не рискуй. Он очень опас­ный человек.

— Не волнуйся, за эти годы я научилась хитрить и быть осто­рожной. Горькая жизнь делает из простодушных девиц изво­ротливых лисиц. — Зоя встала со скамьи. — Что ж, я готова ехать в Кафу хоть сегодня. Яд — при мне, а остальное... день­ги, одежда, повозка с кучером...

— Об этом не беспокойся, это моя забота! — Марина под­нялась вслед за подругой и взяла ее за плечи, заглядывая в гла­за. — Зоя, мы на страшное решаемся! Давай поклянемся, что эта тайна останется между нами!

— Я готова. Клянусь!

— И я клянусь!

Они замолчали, глядя друг на друга — бледные, с горящими глазами и сжатыми губами. В этот миг Марина испытала чув­ство падения в бездну, которое иногда посещало ее в кошмар­ных снах.

Одна из стен внешней крепости Кафы совпадала с за­щитной линией цитадели, прочие же куртины[8] были включены в состав обширного общего кольца, оги­бавшего город. Внешнюю крепость начали возводить несколь­ко лет назад по распоряжению генуэзского дожа Антонетто Адорно, и вот сейчас, при нынешнем консуле Кафы Бенедет­то Гримальди, ее строительство было почти завершено.

Донато оглядывал кладку морского фасада крепости и ди­вился мастерству фортификаторов, сумевших даже при не­достатке местных монолитов соорудить надежную защиту от ветра и волн. Устойчивость обеспечивалась особым стро­ением стен, выдвинутых к морю треугольниками, и земля­ной насыпью, скреплявшей подножия куртин и башен из­нутри.

Бенедетто Гримальди вызвал Донато как одного из своих во­енных советников, чтобы тот осмотрел новые укрепления на предмет удобства вести с них бой в случае нападения врага. Кафа, надежно защищенная с моря, сильная искусством генуэз­ских мореходов, не раз подвергалась разрушительным атакам с суши, а потому должна была постоянно заботиться о своих укреплениях.

По поручению консула Донато привозил для отделки ба­шен особый мелкозернистый камень охристо-серого оттен­ка, который добывали в предгорьях поблизости дороги на Солхат.

Обязанности службы, порой обременительные, отнимали время, но зато помогали заводить влиятельных друзей и заклю­чать выгодные договора.

Однако на этот раз за две недели пребывания в Кафе Донато так соскучился по жене и детям, что не хотел более задерживать­ся лишнего дня. И потому он был не на шутку раздосадован, когда утром Бенедетто Гримальди заговорил с ним о том, что надо бы поехать к хану Тохтамышу в Солхат и разведать, что он замышляет в отношений генуэзских владений. Тохтамыш зна­чительно усилился и загордился после успешных сражений в Москве и на Кавказе и теперь даже послал к мамлюкскому сул­тану своего крымского бея Хасана ибн Рамазана, которого при­няли в Египте с большим почетом. Естественно, консул был обеспокоен усилением непредсказуемого восточного деспота, чья ставка располагалась столь близко от Кафы.

Но Донато, уже настроившемуся на возвращение в Подере ди Романо, не хотелось ехать в Солхат. Чтобы отделаться от до­садного поручения, он заверил консула, что сейчас Тохтамыш для Кафы не опасен, поскольку есть сведения, что он собира­ется в ближайшее время воевать где-то в Закавказье, а потому поездку в Солхат вполне можно доверить Кристофано — по­мощнику Донато.

Договорившись таким образом с Бенедетто Гримальди, До­нато наутро собирался отправиться в свое поместье, где толь­ко и мог по-настоящему отдыхать душой и телом.

Поднимаясь от морского фасада крепости наверх, он подо­шел к мосту, переброшенному через ров, и оглянулся на при­брежную часть города, залитую пурпуром осеннего заката. Сен­тябрь был теплым, как шесть лет назад, когда он впервые ступил на таврийскую землю и встретил девушку, ставшую его судьбой...

Не успел Донато перейти мост, как сзади его тронула чья-то рука и раздался знакомый грубоватый голос:

— Мессер Донато, позвольте вам сказать!

Неожиданным собеседником оказался трактирщик Фестино из «Золотого колеса». С тех пор как из Кафы в Геную уехал один из совладельцев таверны — Лукино Тариго, бывший кор­сар, с которым Донато связывали приятельские отношения, единственным хозяином «Золотого колеса» стал пожилой вдо­вец Гульельмо Ванитози. Он был не то дальним родственни­ком, не то опекуном девицы Бандекки, которая благодаря сво­ей привлекательной наружности и веселому нраву пользовалась успехом у мужчин и сделала таверну весьма известной в Кафе. Но, впрочем, самой Бандекке это не придало доброй славы; как она ни старалась, ей не удалось заполучить в мужья ни До­нато, ни Лукино Тариго, ни других молодых благородных дво­рян. В конце концов она довольствовалась ролью законной хо­зяйки «Золотого колеса», женив на себе Гульельмо, который в последние годы стал совсем слаб головой и безропотно отдал бразды правления таверной и гостиницей в руки своей ново­испеченной жены. Теперь Бандекка полностью заправляла в «Золотом колесе», а старый верный Фестино был ее главным помощником.

Остановившись, Донато вопросительно посмотрел на трак­тирщика, и тот вполголоса затараторил:

— Синьор, в нашей гостинице сейчас остановился мессер Лукино Тариго, и он хочет с вами встретиться. Но так как мес­сер Лукино приехал в Кафу тайно, то он просит вас никому об этом не сообщать, а пойти к нему прямо сейчас. Он остано­вился в той комнате, в которой жил и раньше.

— Лука приехал тайно? — удивился Донато. — Странно, по­чему? Он сам тебе об этом сказал?

— Нет, хозяйка велела передать. Хорошо, что я вас быстро отыскал. Но я ведь знал, что вы где-то возле новой крепости.

Поскольку хозяйкой трактира была Бандекка, Донато такое приглашение показалось немного подозрительным, ведь он давно знал, что разбитная красотка ищет повода с ним встретиться. Но он был слишком заинтересован возможностью уви­деть своего давнего знакомца Лукино Тариго, чтобы отказать­ся последовать за Фестино.

Шесть лет назад, когда Донато приехал в Кафу, генуэзский купец и корсар Тариго был одним из первых местных жителей, с которыми он познакомился. Впоследствии именно Лукино помог ему, хоть и небескорыстно, добраться до поля сражения на Руси, чтобы спасти сыновей искусного лекаря Симоне, ко­торый лишь один мог исцелить смертельно раненную Марину...

Воспоминания о прошлом нахлынули на Донато по дороге к «Золотому колесу», заставив невольно ускорить шаг в пред­чувствии встречи и беседы с веселым проходимцем Лукино.

Между тем незадолго до этого в таверну робко проскользну­ла женщина, закутанная в грубое темное покрывало. Она была похожа на нищую странницу-богомолку, и в ней вряд ли кто-то разглядел бы дочь кафинского корабельщика Зою, даже если бы среди посетителей случайно оказались ее знакомые.

Впрочем, как ни странно, но в этот вечерний час таверна была почти пуста; лишь два-три завсегдатая допивали за сто­лом свое вино, да и тех хозяйка поспешно выталкивала, ссы­лаясь на какой-то церковный праздник и консульский указ за­крывать питейные заведения до темноты.

Зоя узнала хозяйку «Золотого колеса», небезызвестную Бандекку, которая за прошедшие годы пополнела, однако не утра­тила своей былой красоты — чуть грубоватой, но броской. Те­перь, будучи замужней женщиной, Бандекка прятала волосы под чепец, хотя все же ухитрялась выпустить наружу несколь­ко упругих темно-пепельных локонов, а платье с облегающим лифом и глубоким вырезом соблазнительно приоткрывало ее пышную грудь.

Когда завсегдатаи были выдворены из таверны, хозяйка не­довольно взглянула на нежданную посетительницу, скромно притаившуюся в углу:

— А тебе, сестрица, что здесь делать? Милостыню пришла просить?

— Нет, госпожа... хотя и не откажусь, если подадите бедной страннице, — с поклоном ответила Зоя. — Я слышала, что в вашей гостинице остановился один благочестивый монах — фра Бернардо, который совершил паломничество к святым местам. Так я бы хотела его видеть и получить у него благо­словение.

— А я и не знала, что этот монах — святой человек, — усмех­нулась Бандекка, обращаясь к помогавшему ей слуге. — Слы­шишь, Ваноццо, а я тебе еще говорила, что он похож на вора, сбежавшего из тюрьмы. Вот ведь как можно ошибиться! Ока­зывается, фра Бернардо — паломник, знаменитый среди на­ших богомольцев.

— Так он здесь, в «Золотом колесе»? — уточнила Зоя, скры­вая волнение.

— Здесь. Должно быть, молится в своей келье, — хихикну­ла Бандекка. — Ступай, Ваноццо, проводи ее к нашему свято­му гостю.

Слуга повел Зою через внутренний двор, по сторонам кото­рого располагались помещения для постояльцев. Комната фра Бернардо находилась в конце двора, там, где жили бедные по­стояльцы, и оказалась такой маленькой и темной, что и вправ­ду напоминала келью.

Мужчина в монашеском одеянии как раз зажигал светиль­ник, когда к нему, коротко постучавшись, вошел трактирный слуга и насмешливо объявил:

— Принимай гостью, святой отец! К тебе паломница-бого­молка пришла.

Ваноццо пропустил вперед Зою и удалился. Нероне цепким взглядом охватил закутанную женскую фигуру. Зоя поежилась, заранее холодея от страха при мысли, что придется вступить в поединок с этим опасным человеком, который одним взгля­дом был способен внушить страх. На миг она пожалела, что осмелилась на такой риск, но теперь отступать было поздно.

— Я не привык разговаривать с людьми, которые скрывают свое лицо. — Нероне мрачновато усмехнулся. — Или ты бо­ишься меня, сестрица? Но тогда почему пришла?

— Нет, святой отец, я скрываюсь не от вас, а от злых лю­дей. — Зоя откинула с лица покрывало. — Бедную монахиню всякий может обидеть.

Вероятно, выговор Зои, путавшей латинские и греческие слова, насторожил собеседника, и он спросил:

— Так ты монахиня римской веры? А почему у тебя такой странный выговор?

Зоя заранее посоветовалась с Мариной, как надо отвечать в случае такого вопроса:

— Не удивляйтесь, падре. Вы приехали из Италии, а я всю жизнь провела здесь, в Кафе, где у нас перемешались языки и обычаи. Трудно сохранить правильную речь, когда ее почти не слышишь.

— Слуга сказал, что ты паломница. Зачем же отправилась странствовать одна? Ведь ты достаточно смазлива, тебя в са­мом деле могут обидеть по дороге. Жила бы себе лучше в оби­тели.

— Я дала обет, что пройду по всем святым местам Тавриды.

— Вот как? За какие же грехи тебе велели дать такой обет?

— О, не спрашивайте, падре...

Зоя притворно вздохнула и, потупившись, незаметно осмо­трела комнату, сразу же заметив на столе кувшин и кружку.

— А чего ты хочешь от меня? — уточнил лжемонах.

— Благословения и рассказа о святой земле, — смиренно прошептала Зоя.

— А как ты вообще узнала обо мне?

— Я слышала разговор о вас в церкви Святой Агнессы... — Зоя вдруг покачнулась и, схватившись рукой за стену, медлен­но опустилась на скамью. — Я так устала, святой отец... Простите... можно попросить у вас воды?

Она с жадностью посмотрела на кувшин, а Нероне, усмех­нувшись, заметил:

— Но в этом кувшине, сестрица, вовсе не вода, а вино. Как видишь, я не такой уж святой человек.

— Мне все равно, что пить, я умираю от жажды, — пробор­мотала Зоя с видом полного изнеможения.

Нероне, досадливо поморщившись, до половины наполнил кружку вином и протянул ее незваной гостье.

А в это время Донато вошел в таверну и, обнаружив, что она пуста, с удивлением оглянулся на Фестино:

— Где же Лука?

— Мессер Тариго ждет вас в своей комнате, — поспешно по­яснил трактирщик. — Вы ведь помните, где он жил в былые времена? Там же и сейчас остановился. Пройдите к нему, а мне надо прибраться в таверне.

Осторожно ступая по темной улице, Зоя все время в мыс­лях прикидывала, какую выгоду может извлечь из соз­давшегося положения. Вначале она решила сказать Марине, будто сама покончила с ее врагом и теперь вправе тре­бовать от подруги вознаграждения. Ведь главным было то, что злодей уничтожен, а уж чьими руками — Марине знать не обяза­тельно. Но потом Зое пришло в голову, что ее обман может рас­крыться, когда Донато вернется в поместье и, вполне вероятно, расскажет жене о своем столкновении с этим фра Бернардо или Нероне, как он его назвал. И ведь еще не известно, знает ли До­нато, что Зоя была подослана Мариной. Вдруг Нероне перед смертью сказал об этом своему противнику? В таком случае Зоя будет выглядеть перед подругой чуть ли не предательницей.

«Я Марине больше не нужна, — мысленно произнесла Зоя и на мгновение остановилась. — Ее враг уничтожен, а мой муж еще долго проживет. Вряд ли Марина теперь выполнит свое обещание».

Чувствуя досаду и растерянность, Зоя огляделась по сторо­нам и невольно вздрогнула: она находилась сейчас недалеко от того места, где Донато с Бандеккой бросили тело Нероне. Поежившись, молодая женщина ускорила шаг.

Но далеко отойти ей не пришлось: за спиной она вдруг услы­шала странный шорох, а в следующую секунду сзади ее обхва­тили чьи-то крепкие руки. Она хотела крикнуть, но ей зажали рот, и у самого уха знакомый голос прошипел:

— Молчи, если хочешь жить.

В лунном свете перед ней возникло лицо Нероне — блед­ное, с выпученными, лихорадочно горящими глазами, с при­липшими к щекам мокрыми волосами. Решив, что на нее напал оживший покойник, Зоя мгновенно лишилась чувств.

Нероне усадил ее на землю, прислонив спиной к стволу де­рева, и пару раз ударил по щекам, чтобы очнулась. Но, едва она открыла глаза, как уже снова была готова закричать от ужаса. Нероне с угрожающим жестом произнес:

— Не ори, глупая баба, я не призрак, а живой человек. И те­бя не собираюсь убивать, не бойся.

Зоя дрожащим голосом пролепетала:

— Но как ты... как ты выжил? Я же видела, как они сброси­ли твое тело в ров с водой...

— Нероне Одерико не так-то просто убить, — мрачно усмех­нулся генуэзец. — Я умею притворяться мертвым, когда нуж­но. Если бы Донато был умней, он бы понял, что не додушил меня до конца.

— Нероне Одерико... Тебя зовут Нероне Одерико? — не­вольно переспросила Зоя.

— Тебе лучше забыть это имя, — нахмурился зловещий со­беседник. — Нероне больше нет, как нет и фра Бернардо. Те­перь у меня будет новое имя. Но о том никто не должен знать. И меньше всего — Донато и его женушка.

Все еще дрожа от страха, Зоя удивилась, почему ее не­давний душитель говорит с ней миролюбиво и даже как будто откровенно. А он, словно распознав ее мысли, усмех­нулся:

— Что, небось, гадаешь, для чего ты мне нужна? Хочу тебя расспросить, большую ли награду тебе обещала Марина за мою жизнь? Да и вообще, кто ты такая? Ты ведь не монахиня и не латинянка, я это сразу понял. Почему Марина выбрала для та­кого дела именно тебя?

Глядя в его страшные, колючие глаза, Зоя не в силах была выдумать какую-нибудь ложь и сразу же призналась:

— Я давняя подруга Марины, мы жили в Кафе в соседних кварталах. Не знаю, чем ты ей опасен, но она попросила меня сделать то, что я сделала... и дала за это денег.

— Золотых?

— Да.

— Давай их мне.

Зоя вытащила из-за пояса кошелек и протянула Нероне. Он пересчитал монеты и покачал головой:

— Мало. Неужели она так дешево оценила мою голову? Или это задаток, а остальное заплатит потом?

— Мне не столько деньги нужны, сколько нужна ее ответ­ная услуга...

— Гм... ответной услугой за убийство может быть только другое убийство. Так или нет?

— Да... — прерывисто выдохнула Зоя.

— И кто же тебя довел до такого греха?

— Моя жизнь ужасна, и испортил ее один человек, от кото­рого я хочу избавиться... Это мой муж.

— И Марина обещала его убить? Неужели ты ей веришь? Эта благочестивая матрона никогда не пойдет на такой риск!

— Да, вряд ли она сама это сделает, но, может быть, наймет кого-нибудь или мне даст денег, чтобы я наняла...

— Вот как? Что ж, деньги мне нужны, и как можно больше! Зачем тебе искать наемных убийц, если я сам могу прикончить твоего муженька? Так что поскорей бери у Марины положенную плату и отдавай ее мне, а уж я в этом деле не подведу.

— Но что она скажет, если узнает, что ее врага убила не я, а другой человек... и, кажется, это был ее муж?

— Да, это был он. А разве вы с Донато не знакомы?

— Нет, не знакомы. Меня выдали замуж в Солдайю, и с тех пор мой муж ни разу не отпустил меня в Кафу, и я не видела никого из своих прежних подруг. Но совсем недавно я сбежала от него и нашла приют в поместье у Марины. А Донато в это время уже был в Кафе.

— Понятно. Это хорошо, что Донато не знает тебя в лицо. Вряд ли он запомнил ту бедную монашку, которую я пытался задушить.

— Ты ведь не рассказал Донато, что это Марина подослала меня к тебе?

— Нет, не рассказал, не успел. И вижу, что это к лучшему. Вряд ли и Марина скажет ему, что пошла на убийство. А вот ты теперь можешь держать в руках свою подружку. — Он злорадно усмехнулся. — Эта чертовка вздумала меня перехитрить, а тебя послала на риск, так уж теперь мы заставим ее раскошелиться! Впрочем, за обман я ей уже отомстил. У них с Донато больше не будет мира! Я выпустил между ними черную кошку!

Зоя, почувствовав, что теперь каким-то образом будет свя­зана с преступником, растерянно пробормотала:

— Но что я скажу Марине? Как мне обрисовать ей твое... убийство?

— Расскажешь все, как было: в комнату ворвался какой-то незнакомый тебе человек, ты испугалась, убежала, а потом слу­чайно подсмотрела, как этот человек с Бандеккой сбросили меня в ров. Это ведь была Бандекка? — Глаза Нероне злобно засверкали, и он одной рукой принялся разминать другую. — Так ударила меня своим башмаком, что чуть кость не раздро­била. И, кажется, именно она столкнула меня в ров?

— Да, это сделала Бандекка, я видела.

— Мерзкая шлюха! Ну, она у меня за все поплатится!

— Говорят, Бандекка была любовницей Донато, — как бы невзначай обронила Зоя.

— Наверное, он и сейчас с ней спит. Кстати, не худо бы те­бе рассказать о том своей подружке.

— Но я ведь должна делать вид, что не знаю ее мужа.

— Ну, ты могла догадаться, кто он такой, когда Бандекка назвала его по имени. Потом, увидев, что они меня... гм, уби­ли, ты поняла, что твоим спасителем был Донато Латино. И тогда ты решила пойти в гостиницу, чтобы его поблагодарить.

Но, когда ты его искала, случайно открыла дверь в одну ком­нату и увидела, что они с Бандеккой там кувыркаются в по­стели. Вот так ей все и расскажи.

— Тем более что почти так оно и было, — пробормотала Зоя и бросила быстрый взгляд на Нероне. — А ты ненавидишь Ма­рину не меньше, чем она тебя. Хочешь, чтоб ей было больно?

— У меня есть причины ненавидеть ее и Донато, — ответил он глухим голосом. — Они виновны в смерти двух самых близ­ких мне людей. И я отомщу им, клянусь своей головой! Еще и заставлю заплатить большой выкуп за мою месть!

Руки генуэзца непроизвольно сжались в кулаки, глаза сверк­нули, и лицо его в призрачном свете луны стало похоже на какую-то зловещую маску. Зоя вся сжалась от страха и нере­шительно произнесла:

— Мне пора идти. Скоро закроются городские ворота, а я ночую в загородном доме...

— Ты пойдешь туда пешком по темноте?

— Нет, возле ворот предместий меня ждет повозка.

— Повозка? Это хорошо. Вывезешь и меня из города, мне здесь ни к чему оставаться. Да не трясись ты, я к тебе в гости не напрашиваюсь, заночую в одной заброшенной хижине. До­везешь меня до окружной дороги, а там я сойду.

— Но ведь на повозке кучер, он тебя увидит и расскажет Ма­рине, что я кого-то везла...

— В темноте он не рассмотрит мое лицо, а ты ему скажешь, что подвезла до хижины нищего калеку. Я умею притворяться хромым.

Зоя подумала, что, раз уж ей придется терпеть столь непри­ятного спутника, то надо хотя бы извлечь из этого пользу, и осторожно спросила:

— А ты вправду можешь мне помочь... избавиться от моего мужа?

— За этим дело не станет. Только уж ты постарайся вытре­бовать у своей подруги побольше денег на это... — он криво усмехнулся, — на наемного убийцу.

— А если... если она много не даст? Тогда ты откажешься?

Нероне искоса взглянул на собеседницу.

— Если мало будет денег — отплатишь мне другими услуга­ми. Да не бойся, я многого не потребую! А пока главное — мол­чание. Никто не должен знать, что я жив. Будешь молчать — скоро станешь благополучной вдовой. Но если проболтаешься своей подруге или еще кому — берегись! Ты уже имела случай убедиться, что со мной шутки плохи.

— Нет, я умею держать язык за зубами! — заверила его Зоя. — Жизнь меня многому научила.

— Что ж, тогда мы с тобой сговоримся. Только я ведь до сих пор не знаю, как тебя зовут, кто твой муж и где его найти.

— Меня зовут Зоя, а мой муж — купец Варух Обол из Солдайи. Дом его там находится недалеко от церкви Святой Вар­вары, найти нетрудно.

— Найду, не сомневайся. А ты где будешь в ближайшие дни?

— У Марины в поместье. Я ведь сейчас скрываюсь от свое­го супостата. Только давай сразу условимся, где мы с тобой встретимся после того, как ты сделаешь дело, а я добуду денег. Надо в таком месте, чтобы никто нас не увидел.

— Ничего, через неделю-другую я сам тебя найду. Только ты каждый день после обеда выкраивай часок, чтобы пройтись в одиночестве по дороге от поместья к морю. Поняла?

— Конечно. — Зоя готова была на все согласиться, лишь бы поскорее уехать из города и расстаться с Нероне.

Но он и сам не хотел задерживаться на улицах Кафы до того времени, когда, согласно Уставу, приставы начинают ловить го­рожан, оказавшихся дальше восьми домов от своего жилья.

Через минуту странная пара, связанная теперь опасной и зловещей тайной, заспешила к воротам предместий. Скоро генуэзец стал заметно припадать на одну ногу, и Зоя подиви­лась его умению изображать хромого. Одежда Нероне, изо­рванная и перепачканная во время падения в ров, вполне со­ответствовала образу нищего калеки, за какого Зоя выдала его кучеру, поджидавшему ее на повозке.

Они выехали из города, когда начал звонить колокол на башне Криско. С последним ударом этого колокола затворя­лись городские ворота, а в городе повсюду следовало гасить свет и закрывать лавки, таверны и притоны.

Нероне не обманул и действительно спрыгнул с повозки у окружной дороги. Но перед тем, как расстаться с Зоей, успел прошипеть ей на ухо:

— Ни слова о том, что я жив, если сама хочешь жить!

Зоя молча кивнула и, посмотрев вслед генуэзцу, суетливо перекрестилась. Через пару мгновений он исчез во тьме, слов­но его и не бывало. Но, увы, теперь он был в Зоиной жизни, и она знала, что отныне ей не удастся избежать зависимости от этого человека.

В октябре по Кафе разнеслась новость о несчастье, постиг­шем таверну «Золотое колесо». Это злачное место, дав­но имевшее худую славу у добропорядочных горожан, теперь само оказалось жертвой жестокого нападения. Неиз­вестные грабители, вломившись ночью, не только забрали деньги, которые им удалось найти, но перебили посуду, поре­зали мешки и корзины с продовольствием и, что самое страш­ное — убили хозяйку «Золотого колеса», Бандекку, молодую бойкую красотку, заправлявшую всеми делами от имени сво­его престарелого слабоумного мужа. Ее нашли заколотой кин­жалом; и на лице у несчастной застыло такое выражение ужа­са, словно она увидела перед собой призрак.

Никто не мог описать внешности преступников и даже назвать их числа. Трактирный слуга Фестино, которого в на­чале нападения оглушили ударом по голове и связали, оч­нувшись, утверждал, что бандитов было человек пять. А по­стоялец гостиницы, не спавший в ту ночь, говорил, что видел только одну подозрительную фигуру, выбегавшую из таверны. Впрочем, в темноте он мог просто не рассмотреть остальных.

Город полнился слухами, приставы осматривали местность вокруг таверны, проверяли приезжих, опрашивали рыночных торговцев. Но никто из горожан не верил, что преступники бу­дут найдены, — уж слишком отчаянными и ловкими они бы­ли, если решились напасть на такое известное заведение, как «Золотое колесо», издавна находившееся под негласным покровительством местных корсаров.

И лишь один человек в Кафе догадывался, кто мог стоять за дерзким преступлением...

Зоя вернулась из Сурожа в Кафу и поселилась у родных, кото­рые приняли ее весьма приветливо, — ведь теперь она была не за­блудшей овцой, а пристойной и даже довольно состоятельной вдовой. Едва оправившись от всех своих несчастий и потрясений, Зоя уже начала подумывать о том, что может начать новую жизнь и, когда истечет срок траура, благополучно выйти замуж.

Но преступление, вдруг прогремевшее в Кафе, заставило мо­лодую женщину внутренне содрогнуться и вновь ощутить угро­зу дамоклова меча, нависшего над ее судьбой. Она еще раз убе­дилась, что Нероне не шутит ни в чем: он отомстил Бандекке и точно так же не пощадит ее, Зою, если она пойдет ему напе­рекор. Он каждую минуту мог появиться в ее жизни и потребо­вать исполнения того рокового договора, который она неволь­но с ним заключила. Мысль об этом темным пятном омрачала ее надежды и виды на будущее.

Впрочем, преступления, подобные разгрому в «Золотом ко­лесе», были не столь уж редки в шумном приморском городе, а потому слухи мало-помалу стали утихать и к концу октября сошли на нет.

Именно в это время близ кафинской пристани появился мужчина лет тридцати пяти в длинном темном плаще и круг­лой шляпе, низко надвинутой на лоб. В нем не было ничего примечательного, кроме разве что густой бороды, закрывав­шей пол-лица. Этим он отличался от большинства латинян, обычно бривших бороды, но зато такой заросший вид делал Нероне Одерико почти неузнаваемым.

Прохаживаясь вдоль берега и вроде бы рассеянно огляды­вая стоявшие в гавани суда, генуэзец был незаметен среди сну­ющих по пристани грузчиков, моряков, торговцев, любопыт­ных зевак и жуликоватых бродяг. Но сам Нероне замечал каждую мелочь и с особым вниманием скользил по лицам ко­рабельщиков, недавно прибывших в порт или, наоборот, го­товившихся к отплытию.

Впрочем, сейчас, в разгаре осени, когда уже дули холодные ветра, а море часто штормило, в кафинском порту было не так оживленно и многолюдно, как летом. Далеко не все судовладельцы решались отправить в плавание свои корабли, зная, как переменчив и опасен бывает в это время года Понт Эвксинский. Хотя все же находились смельчаки, готовые презреть опасность ради тех выгод, которые сулил морской торговый путь, соеди­нявший порты Запада и Востока. Кафа находилась в центре это­го пути, и какие только товары не переправлялись через нее во все концы Европы и Азии! Это были не только жизненно необ­ходимые зерно и соль, но также предметы роскоши и драгоцен­ные камни, шелка и бархат, стеклянная и фарфоровая посуда, пряности и благовония, металл и оружие.

Но одним из самых доходных промыслов была работоргов­ля, и в ней кафинские купцы весьма поднаторели. Живой то­вар с Кавказа и славянских земель им поставляли татары, а уж дальше морем генуэзцы развозили пленников по всей Европе. И даже сейчас, на пороге зимы, в припортовом квартале не утихал невольничий рынок, где отчаянные генуэзские море­ходы могли купить по дешевке рабов, чтобы везти их по бур­ному морю в Константинополь и Италию.

Но не торговые и транспортные корабли интересовали Не­роне; его наметанный глаз искал среди моряков и судовладель­цев тех, кто был связан не столько с купеческими делами, сколь­ко с корсарским промыслом. Впрочем, такой источник доходов, как пиратство, признавался в Кафе почти официально, — толь­ко захваченной добычей надо было, согласно Уставу, делиться с общиной. Консул мог даже оказывать покровительство тем корсарам, которые приумножали доходы кафинской казны «честным образом» — то есть отдавая половину своих трофеев.

Скоро опытному генуэзцу повезло: он увидел человека не просто подходящего, но еще и знакомого. С первого взгляда Не­роне узнал своего случайного товарища по несчастью, с кото­рым год назад бежал из пизанской тюрьмы. Генуэзец помнил его имя — Яунисио Тетро — и род занятий, коим было пиратство, едва прикрытое сверху вывеской честного торговца. Нероне подошел поближе. Яунисио его не заметил, потому что в это вре­мя на пирсе отдавал распоряжения каким-то оборванцам, за­гружавшим тюками вместительную лодку.

— Яунисио Тетро, лихой бродяга, тебя ли я вижу? — негром­ко произнес Нероне, остановившись за спиной у старого зна­комца.

Тот резко обернулся и, вглядевшись в бородатое лицо, удив­ленно присвистнул:

— Нероне Одерико?.. Неужели это ты?

— Тсс, приятель... — генуэзец приложил палец к губам. — Запомни: Нероне Одерико больше нет. Он умер. Я теперь кор­сар Элизео Вакка.

Элизео Вакка был третьим компаньоном, с которым Яуни­сио и Нероне бежали из тюрьмы и который погиб в нелепой трактирной драке.

— Ты теперь живешь под именем Элизео? — Яунисио в не­доумении пожал плечами. — Но почему? Его имя ничем не лучше твоего. Ты от кого-то скрываешься? Как тебя вообще занесло в Кафу?

— А тебя?

— Я — другое дело, я мореход, знаю все побережье от Кади­са до Трапезунда, — не без гордости заявил Яунисио. — А ты, насколько я помню, сухопутный разбойник и картежник.

— Ну, ты потише, — недовольно поморщился Нероне. — Нам с тобой кое-что известно друг о друге, но лучше об этом молчать. Знаешь, Яунисио, я рад, что тебя встретил.

— А я не знаю, рад ли видеть тебя, Нероне... то есть Элизео.

— Вот именно — Элизео! Мое прежнее имя забудь. Так вот, приятель, я рад тебя видеть, потому что ты мне можешь по­мочь.

— Гм... а захочу ли я тебе помочь?

— Думаю, захочешь, если я дам тебе несколько золотых ду­катов.

— О! Ты снова стал богат? Когда же успел?

— Пока не стал, но надеюсь разбогатеть, если займусь по­лезным промыслом.

— Чем же ты займешься, позволь полюбопытствовать?

— Тем же, чем и ты, — корсарством. — Нероне выразитель­но усмехнулся. — То есть я хочу сказать — честным корсар­ством.

— О-о! И ты думаешь, что Кафа для этого подходящее место?

— Я не шучу. — Нероне внезапно стал очень серьезным. — У меня есть немного денег, чтобы для начала купить лодку и присмотреть гнездо для ночлега. А дальше — дальше буду ловить удачу, которую мне пошлет бог или дьявол, уж не знаю кто.

Яунисио понял по глазам собеседника, что тот и вправду на­мерен вести серьезный разговор, и отвел старого знакомого в сторону, за стену вблизи малых морских ворот, где было не так ветрено и людно, как на причале.

— Ну, ладно, слушаю тебя... Элизео, — сказал он не слиш­ком приветливым голосом, и на его смуглом, обветренном ли­це морского волка отобразилась насмешка. — Чего ты хочешь от меня?

— О, совсем немногого. Хочу, чтобы ты показал мне побере­жье Таврики. Хотелось бы изучить здешние места, знать все бух­ты, бухточки, гроты и щели, где можно укрыться от бури и спря­таться от преследователей. Для начала возьми меня в плавание на своей галере, я же видел, что ты готовишь ее в путь.

— Да, «Лоба» сегодня отплывает в Константинополь.

— «Лоба»? Это в память о твоей неверной подружке, да?

— А тебе какое дело? — недовольно пошевелил густыми бро­вями Яунисио. — Меньше всего нуждаюсь в замечаниях тако­го содомита, как ты.

— Ну, ну, не сердись, я же пошутил, — примирительно ска­зал Нероне. — Мне все равно, как называется твоя галера, лишь бы она плыла вдоль таврийского побережья и останавливалась в тех местах, где обитают честные корсары... я хочу сказать, та­кие, которые не предают друг друга и нападают только на языч­ников, мусульман, а также разжиревших купцов, не желающих делиться с ближними. Если возьмешь меня на борт своей гале­ры, внакладе не останешься.

— Хорошо, я согласен, — кивнул Яунисио после некоторо­го раздумья. — Только плыть ты будешь не со мной, я остаюсь в Кафе. «Лобу» поведет один из моих помощников. Но ты не сомневайся: он не хуже меня знает все побережье Таврики, а по пути в Константинополь зайдет еще в Монкастро[9].

— Галера плывет в Константинополь? — слегка нахмурился Нероне. — Не опасно ли плыть так далеко, когда на носу зима?

— А что, ты боишься? — усмехнулся Яунисио. — Тогда жди весны. Или высаживайся где-то по дороге. Скажем, в Джалите. Но только как ты потом оттуда доберешься об­ратно в Кафу?

— Пожалуй, мне полезно будет проделать весь этот путь до Константинополя, — кивнул генуэзец. — Пойдем, познако­мишь меня со своими людьми.

У причала ждала лодка, которая должна была доставить не­скольких матросов к «Лобе», стоявшей на якоре в полумиле от берега. Среди этих матросов выделялся высокий стройный юноша лет девятнадцати-двадцати, в камзоле, перехваченном на талии кожаным поясом с пряжкой, и в плотном темном пла­ще, небрежно откинутом за спину. Из-под шляпы с узкими полами и высокой тульей выбивались непокорные каштановые волосы, почти закрывавшие уши и затылок. Этот молодой че­ловек по виду казался благородней своего окружения, но, ког­да Нероне заметил, как он ругается и награждает тумаками не­радивых помощников, то сделал вывод, что юноша ничем не лучше других корсаров.

— Вот этот парень и поведет «Лобу», — указал на него Яунисио.

— Этот? Да он же совсем еще юнец! — возмутился Неро­не. — И ты ему доверяешь вести корабль в такую неспокойную погоду?

— Именно потому и доверяю, — усмехнулся Яунисио. — Не каждый за это возьмется. Я и сам предпочитаю в холодное вре­мя сидеть на месте, а не носиться по волнам. Но можешь не беспокоиться: Ринальдо хоть и молод, но уже достаточно опы­тен, к тому же смел и силен. Среди моих людей он единствен­ный, кому я моху доверить корабль. Ну что? Ты не передумал пускаться в путь?

— Нет, не передумал. Я даже уплачу тебе все деньги вперед, только прикажи этому Ринальдо, чтобы останавливался в тех бухтах, которые меня заинтересуют.

Яунисио подозвал молодого человека и представил ему сво­его знакомца:

— Вот, Ринальдо, это мессер Элизео Вакка, он поплывет с вами на «Лобе».

— Воля ваша, вы хозяин корабля, — пожал плечами юно­ша. — Но знает ли этот синьор, что...

Светло-карие глаза Ринальдо вопросительно глянули на Яу­нисио, а потом на Нероне.

— Да, он знает, что мы... гм, не совсем купцы, — усмехнул­ся владелец галеры. — Но он и сам такой. Элизео в Таврике не­давно, здешние места не изучил, а потому хочет, чтобы ты по дороге показывал ему побережье и объяснял, где есть удобные укрытия. Ты все понял?

— Он поплывет с нами до Константинополя и обратно? — уточнил Ринальдо, и Нероне показалось, что во взгляде юно­ши мелькнуло недовольство.

— Это уж как ему будет угодно, — усмехнулся Яунисио. — Он заплатил мне за то, чтобы мы его взяли на борт, а дальше — не мое дело.

Оказавшись на корабле, Нероне скоро убедился, что мо­лодой капитан «Лобы» смотрит на него не только с оттен­ком недовольства, но даже с плохо скрываемым презрени­ем. Да и Нероне испытывал к Ринальдо невольную неприязнь, с самого начала посчитав его самоуверенным и надменным юнцом.

Галера была небольшой, но быстроходной и маневренной — как раз такой, чтобы догнать тяжелый купеческий корабль или уйти от погони, нарвавшись на парусники турецких пиратов. О боевом предназначении «Лобы» свидетельствовало наличие платформы для воинов, размещенной на носу корабля, и за­остренного, выступающего вперед тарана. Также на палубе были установлены большие дальнобойные арбалеты, тетива на которых натягивалась воротом.

Впрочем, Нероне изучал не столько судно, сколько его обитателей, стараясь найти себе среди них временных союз­ников. Скоро он обратил внимание на некоего Гоффо — неповоротливого увальня, чье прозвище вполне соответствова­ло его характеру[10]. На корабле он выполнял обязанности не матроса, а кока и при малейшей опасности спешил спрятать­ся в камбуз. Над ним подсмеивались, но Гоффо не обижался и, отличаясь болтливостью, был рад любому собеседнику. Не­роне быстро смекнул, что даже этому трусоватому толстяку хочется, чтобы его уважали, и принялся заговаривать с Гоф­фо, называя его бывалым моряком и самым необходимым на судне человеком. Результат не заставил себя ждать: скоро странный пассажир «Лобы» стал пользоваться особым распо­ложением кока, от которого узнал много подробностей об экипаже галеры. Больше всего Нероне интересовал капитан Ринальдо, по-прежнему вызывавший у генуэзца скрытую не­приязнь. Однажды, оставшись наедине с Гоффо, Нероне пря­мо у него спросил:

— Интересно, почему Яунисио доверил командование ко­раблем этому юнцу Ринальдо, когда есть моряки старые и опытные?

— Не все согласятся командовать кораблем, идущим по Черному морю в осеннюю непогоду, — поежился Гоффо. — Я вот сел на эту посудину только потому, что нет у меня дру­гого выхода: крупно задолжал хозяину, господину Яунисио.

А Ринальдо — он отчаянный, ничего не боится. Иногда так се­бя ведет, будто сам ищет своей погибели.

— Странный человек этот Ринальдо, — осторожно заметил Нероне. — С виду не похож на простого моряка.

— А он не простой! — охотно пояснил Гоффо. — Знаете, синьор, говорят, что Ринальдо — из семьи флорентийских нобилей[11].

— Да? И как же он оказался здесь?

— О, неисповедимы пути Господни, — вздохнул Гоффо. — Несколько лет назад, когда он плыл из Италии в Константи­нополь, на корабль напали турецкие пираты, захватили в плен всех пассажиров, среди которых были Ринальдо и его родичи. Уж не знаю каким образом, но Ринальдо удалось бежать, и он нашел пристанище в Галате[12]. С тех пор он сделался корсаром и старается, где только может, нападать на турецких разбой­ников.

— Он не любит мусульман? Мстит им за свой плен?

— Не знаю. По-моему, в вопросах веры он довольно терпим.

— Да, я заметил, что в вашей команде не все христиане. Вот, например, этот смуглый, курчавый, горбоносый... как его...

— А, Исмаил! Да, он зих или, иначе говоря, черкес. А в при­морской Черкесии много лихих пиратов. И сколько бы консу­лы Кафы ни заключали соглашений с князьями Черкесии, гор­цы все равно их нарушают. Особенно часто перехватывают галеры кафинских купцов возле пролива, на пути в Копу и Батияр[13]. Но у нашего капитана Яунисио и его друзей есть твердый договор с зихскими пиратами: они ловят свою добычу к восто­ку от Кафы и Амастриды, а мы — к западу. Что же до Исмаила, так он еще мальчиком попал в Кафу, знает здешние обычаи и всегда помогает в переговорах генуэзцев с черкесами.

— Еще я туг приметил двух парней явно не латинской ве­ры — не то греков, не то албанцев.

— А, это Мирча и Стефан, они валашского рода. Их имение возле Монкастро. С ними нам полезно дружить, они знают все морское побережье от Дуная до Днепра.

— А кто из моряков у Ринальдо первый помощник?

— Карло.

— Карло? Это такой невысокий бойкий крепыш?

— Да. Говорят, они вместе бежали из плена.

— Понятно. А скажи, Гоффо, почему Яунисио так доверя­ет этому юнцу Ринальдо? Может, он ему чем-то обязан?

— Да, синьор, обязан. И не чем-нибудь, а жизнью. Однаж­ды Ринальдо спас его во время морского боя с турками.

Больше Нероне не расспрашивал Гоффо об экипаже «Лобы». Теперь генуэзца интересовали прибрежные бухты, мимо которых проплывала галера. В одной из таких бухт к востоку от большого мыса, ограждавшего путь к Солдайе, корабль сделал остановку. Береговая линия здесь была причудливой: крутые обрывы чере­довались с пологими участками и каменными гривами, спускав­шимися к морю, словно хвосты гигантских ящеров. Выше под­нималась горная гряда, частично покрытая лесом. Место вокруг было совершенно безлюдное, но моряки его хорошо знали: здесь, укрытый среди прибрежных гор и остатков древней сте­ны, сложенной, вероятно, еще таврами или эллинами, находил­ся дом из дикого камня, служивший пристанищем для морских искателей удачи. В доме можно было развести очаг и даже най­ти запас сухарей, оставленный моряками для тех, кто потерпит бедствие близ этих берегов. Источником пресной воды являлся родник на горном склоне.

В доме не было постоянных обитателей, а ближайшее к не­му селение находилось довольно далеко, и вряд ли кто-то из поселян рискнул бы заглянуть сюда, в пиратское гнездо. К то­му же, как объяснил генуэзцу Гоффо, дом был известен лишь тем таврийским морякам, которые входили в компанию по­священных — то есть «честных» корсаров, и это место они на­зывали Рифуджио[14]. Здесь была их перевалочная база, здесь они также могли укрыться от бурь и преследователей. Никто не имел права грабить, разрушать или выдавать властям сие укромное строение.

Довольный, что узнал о тайной гавани таврийских корса­ров, Нероне уже мысленно довел до конца задуманный план и даже готов был сойти с корабля, — но надо было следовать дальше, чтобы пополнить сведения о побережье и не вызвать подозрений у попутчиков. «Ничего, у меня еще много време­ни до весны», — бормотал он, улыбаясь своим мыслям.

Последующие две остановки не вызвали у Нероне интере­са, поскольку были гораздо дальше от нужных ему мест, да к тому же бухты там казались опасными и неудобными — особенно та, что находилась западнее скалистого города-крепо­сти Горзувиума.

Нероне уже начинало тяготить плавание на галере, капитан которой, как и некоторые моряки, смотрел на него косо. Впро­чем, скоро наблюдательный генуэзец заметил, что и у Ринальдо были недоброжелатели на корабле. Один из матросов, ря­бой здоровяк лет сорока по имени Бетто, явно не испытывал особой симпатии к молодому капитану, никогда не спешил выполнять его приказы и не раз бормотал ругательства, погля­дывая в сторону Ринальдо. Улучив минуту, Нероне разгово­рился с Бетто и, вызвав его на откровенность, узнал, что тот считает несправедливым, когда опытные моряки вынуждены подчиняться «чванливому юнцу», каким он считал Ринальдо. Нероне решил про себя, что со временем такой человек, как Бетто, может ему пригодиться.

Погода, на удивление, была почти спокойной для этого вре­мени года, да и плавание вдоль таврийского побережья казалось безопасным — ведь в случае шторма корабль всегда мог причалить к берегу. Но затем путь лежал в Монкастро, а это означало выход в открытое море, чего генуэзцу совсем не хотелось.

Он уже начал подумывать о том, как бы поскорее оказаться на суше, но тут события его опередили.

В этот день с утра светило неяркое осеннее солнце, но уже к полудню моряки заметили на восточном горизонте низкие облака, которые могли быть предвестником бури. Впрочем, опасений это у них не вызвало, потому что корабль уже при­ближался к удобной бухте возле селения Мелос.

И тут вдали появился парусник, который, поймав ветер, стремительно шел к таврийским берегам. С мачты раздался го­лос впередсмотрящего:

— Турецкая галера!

Ринальдо тотчас подбежал к левому борту и, напряженно вглядываясь вдаль, позвал своего помощника:

— Карло! Разрази меня гром, если это не галера Ихсана!

— Почему ты думаешь, что это Ихсан? — пожал плечами Карло. — Я не уверен.

— Это он, он, я узнаю его галеру!

— Она такая же, как многие другие турецкие корабли, — возразил Карло.

— Говорю тебе, это Ихсан! Я заметил хвостатую тряпку, ко­торая служит ему флагом! — с ненавистью сказал Ринальдо и тут же решительно вскинул голову: — Мы должны догнать этого душегуба! Наверняка везет полные трюмы христианских пленников!

— Нет, он еще не успел загрузиться. Ты же видишь: плывет не отсюда, а сюда, в Таврику.

— Все равно! Я поклялся, что расправлюсь с ним!

Ринальдо взбежал на капитанский мостик и отдал команду идти навстречу турецкой галере. Но турок явно не спешил при­нимать бой, потому что, развернувшись, поплыл в обратную сторону. Тем временем и ветер поменял направление, помо­гая турецкому паруснику стремительно удаляться от таврийских берегов.

Порывы ветра все усиливались, вызывая тревогу у моряков, но «Лоба» не прекращала упорной погони, хотя Карло кричал своему капитану, что это вовсе не корабль Ихсана и не стоит так безрассудно удаляться от берега. Ринальдо никого не слу­шал и с горящими глазами продолжал преследование, не за­мечая, как тучи заволокли небо, а на волнах вздымаются пен­ные гребешки.

А турецкая галера, словно дразня противника, уходила все дальше, но при этом оставалась на виду. Казалось, еще одно усилие — и «Лоба» ее догонит.

Ветер уже свистел в парусах, и штормовые волны с угрожа­ющим треском бились о борт корабля, но капитан, одержимый погоней, этого не замечал.

Внезапно вокруг потемнело, горизонт заволокло густым ту­маном, и в этой непроницаемой мгле турецкий парусник ис­чез, будто растворился без следа. Кто-то из матросов даже предположил, что тот корабль не настоящий, а призрак, зама­нивавший встречные суда на погибель.

Но, как бы там ни было, теперь «Лоба» оказалась в опасном отдалении от берега, а шторм все усиливался, и в поисках спа­сительной гавани корабль мог налететь на подводные скалы.

Опомнившись, Ринальдо наконец осознал всю серьезность положения и стал громко отдавать команды:

— Убрать грот и кливер! Шевелитесь, бездельники! Фабио, лево руля! Бетто, болван, а ты чего ждешь? Убавляй паруса, ну!

Нероне заметил, как скривился Бетто, выполняя команду молодого капитана.

Ветер усиливался, волны становились все выше, и по кора­блю теперь можно было передвигаться, лишь хватаясь за мач­ты и цепляясь за борта. В зловещем тумане уже не было видно берега, и Нероне мысленно выругал себя за то, что не сошел с галеры днем раньше. Он заметил Гоффо, ползком пробирав­шегося к укрытию, и, решив разыграть перед моряками трусо­ватого пассажира, последовал за коком.

— Ну, теперь капитану достанется от Яунисио за такое не­осторожное своеволие, — пробормотал Гоффо, когда они с Не­роне скрылись в камбузе. — Ведь чуть не погубил корабль!

— Дай Бог, чтобы и в самом деле не погубил, иначе все тут пропадем, — хмуро заметил Нероне.

— Ничего, до берега недалеко, Ринальдо справится, — ска­зал кок, подбадривая сам себя.

Корабль сильно качнуло, и Нероне с Гоффо попадали на пол, хватаясь за ножки стола.

— Ничего, здесь все-таки лучше, чем на палубе, — прошеп­тал кок, крестясь, и через какое-то время добавил: — Кажет­ся, удалось причалить... только неизвестно куда.

Нероне и Гоффо несколько минут сидели молча, не реша­ясь выйти, потом в камбуз заглянул кто-то из матросов и крикнул:

— Эй, вы, трусы, выходите, мы у берега!

— И куда нас занесло, в какую бухту? — дрожащим голосом спросил Гоффо.

— До Чембало[15] недотянули, пришлось бросить якорь возле Брозони, — ответил матрос.

Нероне и Гоффо нехотя вышли на палубу. Лил дождь, и в его туманной пелене терялись очертания берега.

— А что это за место такое — Брозони? — поинтересовался генуэзец.

— Так называется крепостенка на прибрежном холме, — по­яснил Гоффо. — В этом месте мы, слава Богу, будем в ветро­вой тени, образуемой мысом, так что переждем шторм. Наде­юсь, хозяину Брозони не придет в голову грабить нашу галеру, ведь у нас в команде бывалые бойцы, а не какие-нибудь тру­соватые торгаши.

— А что, в крепости Брозони живет береговой пират?

— Да, вроде того. Уже лет десять, как обосновался тут один разбойник с кучкой головорезов. Место здесь небезопасное, часто меняются ветра и прибрежные течения, так что купече­ские корабли и рыбацкие барки иной раз могут и на скалы на­лететь. А владелец крепостцы как увидит сверху, что есть до­быча, так и забирает ее себе. Небось, никогда не поможет тем, кто терпит бедствие. Скорей сундук спасет, нежели человека.

— И кто же этот пират? Наверное, татарин?

— Нет! То-то и возмутительно, что он знатного генуэзско­го рода!

— Да неужели? — заинтересовался Нероне. — Я хорошо знаю многих генуэзских дворян. Не помнишь, из какой он фа­милии?

— Кажется, Грилло, если мне не изменяет память.

— Грилло! — довольно воскликнул Нероне. — Так это же наверняка Джованни Грилло!

Нероне хорошо помнил историю знатной генуэзской семьи, в которой много лет назад разразился скандал с одним из млад­ших отпрысков, оказавшимся паршивой овцой среди уважаемых и почтенных родичей. Джованни смолоду пристрастился к разгульной и развратной жизни, пьянству, карточной игре и, в конце концов, проворовавшись, пошел на убийство, а после, спасаясь от тюрьмы и виселицы, сбежал из Генуи в неизвестном направлении. Теперь Нероне был уверен, что в таврийской кре­пости, пользующейся дурной славой, живет именно Джованни из рода Грилло. По опыту Нероне знал, что в таких людях, как Джованни, жестокость и дурные наклонности часто сочетают­ся с сентиментальностью при воспоминаниях о детстве и род­ных. Нероне тут же припомнил все, что ему было известно о се­мействе Грилло, и решил пожаловать в гости к береговому пирату, пробудить в нем чувствительные воспоминания и, вы­звав его доверие, пожить у него некоторое время, а потом сухо­путной дорогой отправиться на восток, переезжая из города в го­род, чтобы к весне добраться до нужного места. Путешествовать морем в компании отчаянного капитана Ринальдо генуэзец больше не хотел. Немного подумав, он решил завербовать себе в попутчики Бетто, посулив ему денег за службу и подогревая язвительными замечаниями его нелюбовь к Ринальдо.

Итак, наметив план действий, Нероне объявил Карло и Ринальдо, что болен, а потому вынужден сойти на берег.

Поскольку все его денежные расчеты велись через Яунисио, никто не стал удерживать Нероне на корабле. Когда шторм утих и «Лоба» продолжила свое плавание, обнаружилось, что вместе с пассажиром исчез и один из матросов — а именно Бетто, который находился у капитана не на лучшем счету. Отсут­ствие на корабле и того и другого отнюдь не огорчило Риналь­до. Он с самого начала ощущал инстинктивную неприязнь к «мессеру Элизео», как представил генуэзца Яунисио. И теперь, избавившись и от неприятного пассажира, и от угрюмого, не­радивого матроса, капитан почувствовал только облегчение.

После шторма установилась почти спокойная погода, и ко­рабль при попутном ветре продвигался на северо-запад, на­правляясь к гавани Монкастро, где должны были высадиться валашские купцы Мирча и Стефан.

За полгода своего вдовства Зоя успела вполне оправиться от потрясений прошедшей осени и даже начала подумывать о новом замужестве — тем более что наметился и претен­дент — корабельный мастер Орест Форнери, наполовину гену­эзец, наполовину грек. Ее отец был хорошо знаком с Орестом и отзывался о нем как о человеке благочестивом и надежном. Нельзя сказать, чтобы Зоя испытывала к будущему жениху осо­бые чувства, но ей хотелось поскорее устроить свою судьбу.

Нероне за это время ни разу не дал о себе знать, и Зоя уже почти успокоилась на его счет, надеясь, что он покинул таврийские пределы и, может быть, исчезнет из ее жизни на­всегда.

От Марины Зоя не имела никаких известий и сама почему- то не решалась ни поехать в Подере ди Романо, ни написать туда письмо. Но в конце апреля, возвращаясь из церкви, Зоя почти столкнулась с Таисией — матерью Марины и, любезно раскланявшись, принялась расспрашивать ее о дочери. Таи­сия сообщила, что Марина уже на сносях и должна родить со дня на день, а Донато, как на грех, пришлось уехать по делам в Тану[17]. Разговор получился недолгим, поскольку Таисия очень спешила: она собиралась прямо сегодня отправиться в поместье, чтобы присутствовать при родах.

Зоя посмотрела вслед этой статной и все еще красивой, несмотря на возраст, женщине. По рождению Таисия была киевской боярыней и умела держаться с достоинством. Рано овдовев в условиях славянского лихолетья, она вышла замуж за пожило­го армянского купца из Кафы Андроника Таги, который при­езжал в Киев по торговым делам. У Таисии в то время уже была шестилетняя дочь Марина, а через год у Андроника и Таисии родился сын Георгий. Когда Георгию исполнилось десять лет, Андроник умер, и Таисия постаралась, чтобы ее сын стал един­ственным наследником, купеческого дома Таги. После смерти Андроника она вышла замуж за известного кафинского врача Лазаря, и сплетники поговаривали, что Лазарь ей нужен был лишь как опора, чтобы оградить ее и Георгия от притязаний на наследство Андрониковых родичей. Как бы там ни было, но Та­исия умела постоять за себя и своих детей и при этом соблюсти все внешние приличия.

После разговора с матерью Марины Зоя в некоторой задум­чивости прошла вперед. В ее душе добрые чувства к подруге бо­ролись с досадными уколами зависти: ведь Марина, несмотря ни на что, была по-прежнему счастлива и любима, готовилась в третий раз стать матерью, в то время как Зое не оставалось ни­чего другого, как выйти замуж за совершенно безразличного ей человека. Почему-то она вдруг вспомнила Константина и вздох­нула, понимая, что даже от этой былой любви в ее сердце не осталось ничего, кроме болезненной досады. Зоя несколько раз мельком встречала Константина в Кафе и не могла не заметить, что он за эти годы как-то потускнел, утратил стройность, и на его лице проявились признаки пристрастия к пьянству. Наверное, его дела шли не очень хорошо и он не был доволен жизнью. Еще совсем недавно Зоя испытывала по этому поводу мститель­ную радость, теперь же почему-то иногда даже жалела своего бывшего любовника.

Вздохнув, она огляделась по сторонам, заметив красоту ве­сеннего дня. Апрельское солнце разогрело землю, воздух был напоен ароматом цветущих деревьев и трав. Зеленые холмы Кафы уступами сбегали к синему простору моря, купола церк­вей сверкали на фоне безоблачной голубизны неба. Постепен­но грустная задумчивость Зои уступила место умиротворенно­му и почти радостному настроению.

И вдруг, когда она проходила мимо армянского фонтана, ее кто-то тихо окликнул по имени. Зоя вздрогнула и оглянулась. На ступеньке под деревом сидела с кувшином в руке Евлалия — жена Константина. Зоя давно уже не испытывала к своей со­пернице прежней ненависти, а сейчас, увидев сильно подур­невшую и постаревшую Евлалию, даже пожалела ее. Евлалия и раньше не была особенной красавицей, но богатые наряды и здоровый цвет лица оживляли ее внешность, делали по-своему привлекательной. Уж во всяком случае в прежние го­ды Евлалия никогда не выглядела жалкой. Ее отец, грек по происхождению, занимал должность генерального синдика — одного из высших судейских чиновников, группа которых, со­гласно Уставу, состояла из двух генуэзских граждан и двух жи­телей Кафы. Правда, при консуле Джаноне дель Боско он эту должность потерял и денежные дела его пошатнулись. Но по­том он каким-то образом сумел войти в доверие к консулу Джа­комо Спиноле и вновь стал чиновником консульской канце­лярии, хотя и не таким влиятельным, как прежде. Впрочем, вряд ли печальный внешний вид Евлалии объяснялся положе­нием дел ее отца. Скорее всего, жизнь с Константином оказа­лась для бывшей богатой невесты совсем не сладкой.

— Что тебе нужно? — Зоя посмотрела на Евлалию сверху вниз.

— Садись, поговорим, — сказала та вполне миролюбивым тоном.

Зоя опустилась с ней рядом на ступеньку, затененную от солнца выступом стены.

— О чем нам говорить?

— Аты все еще сердишься на меня? — удивилась Евлалия. — До сих пор? А ведь это я должна на тебя сердиться, за то что ты своими проклятиями напророчила мне несчастье.

— Как будто бы у меня было счастье! — криво усмехнулась Зоя.

— Не думай, что тебе бы лучше жилось, если бы ты вышла за Константина. Он и тебя любил бы не больше, чем меня.

Зоя немного помолчала, искоса взглянув на соперницу, по­том вздохнула:

— Наверное, он вообще не способен никого любить, кроме себя. Да еще и слабаком оказался. Когда дела у него пошли плохо, он сразу запил, опустился. Разве не так?

— Так да не так, — покачала головой Евлалия. — Я тоже вна­чале думала, что он никого не любит и ничему не рад, а потом догадалась, что есть в его сердце зазноба. Да только это не ты и не я.

— Кто же? — спросила Зоя, невольно подавшись вперед.

— Твоя подружка Марина, — горько усмехнулась Евла­лия. — Наверное, если бы он с нею жил, то не ходил бы хму­рый, а радовался бы всему на свете.

— Да с чего ты взяла, что ему нравится Марина? — удиви­лась Зоя. — Если так, то почему он в свое время к ней не по­сватался?

— Не знаю. Может, не сразу понял, что любит. Может, бо­ялся, что ему откажут, а он ведь гордый. Но, скорей всего, это родня на него повлияла. Им ведь хотелось породниться с генеральным синдиком.

— Но, кажется, Константин тоже нравился Марине... — пробормотала Зоя, не глядя на собеседницу.

— А кому он не нравился, такой красавец? — вздохнула Ев­лалия. — А я ведь не сразу поняла, кто у него на уме, поначалу к тебе ревновала. Тем более что Марина в то время исчезла из Кафы, а после сошлась со своим латинянином. Разве я дума­ла, что это из-за нее Константин ко мне холоден? Не любит меня, а при этом упрекает, что у нас нет детей... Потом уж я обо всем догадалась. Пару раз замечала, что он подстерегает Ма­рину на улице, пытается заговорить. А иногда, если выпьет, называет меня ее именем. Еще хорошо, что она не часто при­езжает в Кафу, да и муж у нее не такой, у которого можно же­ну отбить. А то бы трудно мне пришлось... — Евлалия вдруг по­рывисто повернулась к Зое и даже схватила ее за руку: — Вот скажи, чем эта твоя подружка лучше других женщин, лучше нас с тобой? Ведь ничего в ней особенного! Ну, смазлива, но разве она одна? Почему ее любят, почему ей такое счастье, а нам нет?

— Не знаю, — вздохнула Зоя. — Сама не могу понять. Ведь Марина, между нами говоря, не так уж и умна. И происхожде­ние у нее сомнительное. Хоть ее мать и утверждает, что она княжеского рода, но, по слухам, отец Марины был простым воином.

— И воспитания она хорошего не получила! — с готовно­стью подхватила Евлалия. — И это неудивительно: какое мог­ло быть воспитание в доме торговца Андроника Таги? У него и родные дети были непутевыми, а уж падчерица без роду и племени...

Обсуждая с бывшей соперницей подругу, Зоя в глубине ду­ши понимала, что Марина не заслуживает такого злословия, ибо образованностью и благородством манер значительно превосходит Евлалию, да и многих других жительниц Кафы. Но удержать от язвительно-завистливых высказываний жену Кон­стантина, да и себя самое Зоя уже не могла.

Собеседницы, говорившие по-гречески, вдруг услышали за спиной насмешливое замечание на итальянском языке:

— Две женщины часто сходятся во мнении, обсуждая третью.

Зоя и Евлалия разом оглянулись. Из-за дерева на них смо­трел мужчина в черном плаще с капюшоном; верхнюю часть его лица прикрывала маска в виде птичьего клюва. Это было одеяние «чумных» врачей, работавших в Карантине[18] и следив­ших, чтобы в город не проникла зараза. Увидев эту зловещую фигуру, Евлалия вскрикнула и, расплескав воду из кувшина, убежала прочь.

Зоя же застыла на месте, узнав голос и смех Нероне. Генуэ­зец тотчас сбросил маску, откинул на плечи капюшон и, оскла­бившись, спросил:

— Что, испугалась? Я этот наряд одолжил у одного врача, чтобы надеть во время майского маскарада. Не ожидала встре­тить меня снова, да еще в таком виде?

— Ну, от такого, как ты, всего можно ожидать, — сказала Зоя, тяжело переводя дыхание. — Однако тебя ведь долго не было в городе, и я думала, что ты уже уехал из Таврики.

— Уеду, когда соберу дань. А я, знаешь ли, за это время до­статочно освоил греческий язык, чтобы понять, о чем ты тут говорила с этой пугливой курицей. — Нероне кивнул вслед убе­жавшей Евлалии. — Похоже, вы обе не любите Марину. Но это хорошо. Тем легче тебе будет выполнить мое задание.

— Какое задание? — нервно вскинулась Зоя.

В этот момент к фонтану подошли две женщины с кувши­нами в руках, и Нероне сделал знак Зое следовать за ним в уединенное место между церковью и крепостной стеной.

— Ты, наверное, давно не была у своей подруги? — спросил он, пристально глядя в лицо собеседнице. — Так вот, милаш­ка, теперь настало время тебе ее навестить. Поезжай к Мари­не, погости у нее немного.

— Но Марине сейчас не до гостей, — пробормотала Зоя, ста­раясь не встречаться взглядом с колючими глазами Нероне. — Ее мать мне сегодня сказала, что Марина на сносях, должна родить со дня на день.

— Вот как? — обрадовался Нероне. — Но это хорошо! Нач­нутся роды, суета, беготня... А твой приезд будет кстати. По­можешь присмотреть за детьми.

— Но я не хочу ехать к Марине! — пробовала протесто­вать Зоя.

— Не хочешь? А хочешь, чтобы все узнали, как ты заплати­ла за убийство своего мужа?

В насмешливом голосе Нероне появились угрожающие нот­ки. Зоя поняла, что слишком рано успокоилась, питая надеж­ду, что зловещий генуэзец больше не появится в ее жизни. От сознания своего бессилия перед ним у нее мороз пошел по коже и во рту пересохло.

— Хорошо, я поеду, — сказала она сдавленным голосом. — Хотя не думаю, что в поместье будут рады моему приезду.

— Но ведь не выгонят же тебя, верно? — ухмыльнулся Не­роне. — Ты все-таки считаешься ее подругой.

— А что я там должна делать?

— Я же сказал: поможешь присмотреть за детьми. У них ведь там мальчишка и девчонка, верно? Поведешь их на прогулку, пока все домашние будут заняты хлопотами вокруг роженицы.

— Что ты задумал?

— А уж это тебя не касается, милашка. Ступай домой и го­товься к отъезду в поместье. И не вздумай меня обмануть: я буду следить за тобой издали и, когда понадобится, сам те­бя найду.

С этими словами Нероне исчез так же внезапно, как и по­явился. Зоя немного постояла на месте, потом удрученно по­брела к своему кварталу.

Плавание из Константинополя в Кафу, несмотря на яр­кость весенних дней, было для Ринальдо Сантони окрашено в куда более мрачные цвета, нежели его предыдущая дорога из Кафы в Константинополь, полная опас­ностей и бурь. Ведь тогда, хмурой ненастной осенью, он был полон надежд на будущее, а сейчас, солнечной весной, подав­лен грузом разочарований.

А ведь все начиналось так радостно и волнующе...

Приехав в Константинополь, Ринальдо продал часть своей добычи, чтобы купить роскошный подарок Гайе, которую те­перь надеялся назвать своей невестой. Но, когда он пришел к дому любимой девушки, ее родители ему объявили, что их дочь вышла замуж за богатого и знатного мессера Колино и скоро уезжает с ним в Геную. Потрясенный Ринальдо сперва не поверил их словам, думал, что они принуждают дочку к браку с ге­нуэзцем. Потом, рискуя нарваться на скандал, он подстерег Гайю возле церкви и потребовал у нее ответа. И красавица, ничуть не смутившись, с приветливой улыбкой объяснила ему, что долго размышляла после их разлуки и пришла к выводу, что для любой женщины важна в жизни надежность, а стать женой почтенного мессера Колино — это, уж конечно, надежней, чем разделить судьбу корсара, пусть даже такого привлекательного, как Ринальдо. Но при том, добавила Гайя, она отнюдь не отказывается от своих слов о любви, и ее замужество не помешает им с Ринальдо тайно встречаться, а даже будет придавать этим встречам особую остроту. Однако Ринальдо заявил, что хотел видеть Гайю своей женой, а для плотских утех он теперь скорее предпочтет шлюх из портовой таверны, потому что они, по крайней мере, честнее иных знатных дам. Гайю оскорбила та­кая грубость, но Ринальдо, если бы мог, оскорбил бы ее еще сильнее, потому что слишком велика была его душевная боль.

И теперь, закончив зимние дела в Константинополе и про­пив изрядное количество денег в тавернах, он возвращался в Кафу все на той же «Лобе», которая еще несколько месяцев тому назад везла его в страну радостных надежд...

И вот — все надежды рухнули, и он по-прежнему чувствует себя отверженным скитальцем морей. Родные и близкие лю­ди погибли, любимая девушка предала. И рядом — никого, кроме моряков-корсаров, которых и друзьями-то не назовешь: ведь все они по натуре — одинокие волки, готовые драться за добычу не только с чужими, но и друг с другом. Пожалуй, лишь только в Карло он мог быть полностью уверен.

А Карло, некогда готовивший себя к духовному поприщу, об­ладал определенной проницательностью и догадывался о вну­треннем состоянии друга, но не расспрашивал его ни о чем, так как знал по опыту, что Ринальдо никогда и никому не призна­ется в своих душевных терзаниях.

К концу апреля весна так полно вступила в свои права, что даже самые черствые и угнетенные печалью сердца не могли не откликнуться на это яркое и пышное цве­тение природы, особенно ощутимое после изнурительно-за­тяжных зимних холодов. Обитатели крепости Монкастро радо­вались, что удалось пережить зиму, избежав голода, повальных болезней, татарских набегов и прочих бедствий.

Вместе со всеми радовалась и Примавера, для которой кре­пость Монкастро уже десять лет была основным местом оби­тания. Девушка давно забыла свое настоящее имя, как и свое детство в родительском доме, откликалась лишь на «Веру» и считала, что ее полное имя — Вероника, и это в честь нее на­зван корабль, которым командует дядя Ринальдо и его первый помощник Карло.

Когда-то, будучи еще маленькой девочкой, она по ночам, во сне, звала маму, но, пробудившись, не могла вспомнить ни имени, ни внешности своих родителей. Ринальдо говорил, что они погибли во время нападения турецких пиратов на их ко­рабль по дороге из Генуи в Константинополь.

Раннее детство покрывал туман забытья, и первые воспоми­нания Веры были связаны с Ринальдо, который спас ее от каких-то ужасных, темных людей.

Потом было море, палуба корабля, шум парусов на вет­ру, плеск весел, одновременно рассекающих воду... Вначале девочке было страшно и от зыбкости деревянной опоры под ногами, и от завываний ветра, и от вида угрюмых, прикован­ных к веслам гребцов, которых она разглядела, случайно про­бежавшись на нижнюю палубу... Но рядом был дядя Риналь­до, и с ним она чувствовала себя под защитой, а его друг Карло умел рассмешить девочку веселыми сказками. И по­степенно Вера не только перестала бояться моря, но и полю­била его, почувствовав детской душой красоту и силу стихии.

Потом Ринальдо привез ее в городок Монкастро, окружен­ный крепостными стенами, и отдал под опеку неулыбчивой, но доброй женщины, которую велел называть «тетушка Невена». Впоследствии Вера узнала, что Невена действительно при­ходится тетушкой, но не ей, а валашскому купцу Стефану, свя­занному с Ринальдо торговыми интересами. Разумеется, никто не объяснял девочке, что Стефан и его друг Мирча помогают корсарам сбывать трофеи, добытые в морских набегах и при­прятанные от кафинской общины. Но, подрастая, она и сама начала понимать, что жизнь окружавших ее людей не совсем обычна и полна опасностей.

Невена, будучи женщиной одинокой и бездетной, скоро привязалась к девочке, которую ей поручил опекать Стефан по просьбе Ринальдо.

Женщина догадывалась о незаконном промысле Ринальдо, но не осуждала молодого латинянина — тем более что он ча­сто делал ей подарки и всегда нахваливал ее стряпню. А забо­та корсара о маленькой племяннице даже умиляла пожилую благочестивую болгарку, у которой давно не осталось других родственников, кроме Стефана, сына ее покойной сестры. И потому друзья племянника всегда были желанными гостя­ми в ее скромном жилище.

Домик Невены стоял в ряду других таких же приземистых строений маленького города, расположившегося между двумя оборонительными стенами крепости Монкастро. Здесь же находились склады, таверны, мастерские и лавки ремесленников. Чуть в стороне возвышался консульский замок и храмы, като­лические и православные. Невена была православной веры, но девочку, как племянницу латинянина, водила в католическую церковь, где правил службу пожилой строгий падре Доменико. При храме была прядильня, в которой четыре монахини обучали девочек рукоделию. Это занятие Примавере совсем не нра­вилось, и она не проявляла старания, из-за чего ей часто пере­падало от наставниц. Еще падре Доменико заставлял детей заучивать молитвы, что Примавере удавалось довольно успеш­но благодаря ее хорошей памяти, хотя в смысл молитвенных книг она не вдумывалась и к чтению так и не приучилась.

Однообразный уклад крепости казался Вере очень скучным; к девочкам, с их куклами и перешептываниями, она относи­лась с оттенком презрения, мальчиков-ровесников тоже счи­тала глуповатыми, а наставления пожилых людей вызывали у нее досаду.

Настоящая жизнь для Веры начиналась лишь в те месяцы, когда Ринальдо и Карло брали девочку на корабль. Море было ее всегдашней мечтой и отрадой. Во время плаваний дядя позволял ей одеваться как моряку, и она с удовольствием меняла юбку на штаны, в которых чувствовала себя гораздо удобней как на берегу, так и на шаткой палубе. Она умела взбираться на мач­ты, знала все корабельные команды и не боялась нырять в мо­ре прямо с палубы. Ей нравилось, когда матросы, прищелкивая языками, называли ее морским чертенком и говорили, что она смелее многих мальчишек. Пожалуй, она с удовольствием отре­зала бы свои роскошные волосы, которые ей только мешали, но Ринальдо строго запретил, пояснив, что это грех, когда девушка хочет быть похожей на мужчину. Волосы Примаверы, в детстве темно-каштановые, с годами еще больше потемнели, стали чер­ными, и лишь на солнце в них поблескивали бронзовые искры. Однажды во время сильного ветра у Веры упала шапка с голо­вы, и ее пышные кудри взметнулись вокруг лица, словно тем­ное облако. Увидев эту картину, Карло не то с удивлением, не то с восторгом воскликнул:

— Вера, да у тебя волосы как грозовая туча!

Пересмешник Габриэле тут же подхватил:

— Вера и сама у нас — грозовая туча! Настоящая пиратка, гроза морей!

Девушке понравилось это сравнение, несмотря на его шут­ливость. У многих корсаров имелись прозвища, и она не прочь была называться Грозовой Тучей.

В опасные и дальние рейсы Ринальдо ее не брал, но побере­жье по обе стороны от Монкастро она знала уже очень хоро­шо. К юго-западу находился городок Ликостомо, который местные жители называли Килией. Там река Дунай вливалась в Черное море могучим и бурным потоком. Генуэзцы владели портами по обоим берегам Дуная, и оба эти порта защитили одной крепостью, которая возвышалась на скальных выступах. Здесь было очень выгодно иметь укрепленную факторию, по­тому что через эти места проходило много торговых путей, в том числе и Великий шелковый путь.

А к северу от Монкастро располагался городок Джинестра^[20], прилепившийся к небольшой крепостце, что возвышалась на приморских склонах, густо поросших ракитником. Несмотря на свой скромный вид, Джинестра была для моряков очень важным местом, потому что в море здесь выходили два лима­на, в которых можно было переждать непогоду, когда в откры­той части залива суда во время бури нередко выбрасывало на берег. А еще в этих лиманах добывалась соль, которой издав­на торговали местные купцы.

В прошлом году по пути из Джинестры в Таврику корабль проплывал мимо длинной отмели, и Ринальдо рассказал Вере, что эта причудливая коса называется Ахиллов бег^[21], потому что в древности здесь будто бы устраивал ристания греческий ге­рой, который был родом с северных берегов Понта.

Но осмотреть заманчивые таврийские берега Вере удалось лишь с западной стороны; дальше следовать было опасно, по­тому что богатые генуэзские и греческие города — такие как Кафа, Солдайя, Мангуп — подверглись разгрому сначала вой­сками татарского хана Тохтамыша, а потом — грозного вос­точного завоевателя Тимура, «Железного хромца», наводив­шего ужас на всю Европу. Моряки говорили, что страшней Тимура могут быть только турки-османы, неуклонно расши­рявшие свои владения за счет христианских земель. Осман­ский султан Баязид, прозванный Молниеносным, захватил большую часть Византийской империи, Сербию, Болгарию и уже третий год блокировал с суши Константинополь.

А прошедшей осенью на Дунае, под Никополем, войска Баязида разбили армию крестоносцев, в которой были венгер­ские, французские, английские, немецкие, итальянские, польские и валашские рыцари. Так потерпел поражение крестовый поход против османов, и христиане, предвидевшие неотврати­мо-грозную опасность, стали молиться: «Господи! Защити нас от дьявола, комет и турок».

Турок боялись все. Невена рассказывала Вере о страшной битве на Косовом поле, в которой погибло много сербов, бос­нийцев, хорватов, болгар и валахов. А иногда принималась на­певать печальную песню о том, как оплакивает погибших ге­роев Милица, жена сербского царя Лазаря. Песня пелась на славянском наречии, которое Вера с трудом понимала, хотя порой в этих певучих звуках ей чудилось что-то знакомое и дав­но забытое.

Впрочем, от Ринальдо девушка точно знала, что она проис­ходит из древнего итальянского рода, не имеющего отноше­ния к славянам. Но не мудрено было привыкнуть к славянско­му языку, как и ко многим другим, живя в черноморской фактории, управляемой генуэзским консулом, но населенной в основном валахами, болгарами и греками, которых Вера ма­ло отличала друг от друга, только знала, что почти все они пра­вославной веры. А еще здесь были татары и арабские купцы, но они жили в мусульманском квартале, куда Невена старалась девушку не пускать.

Вера с детства была наслышана, что турецкие пираты оста­вили ее и дядю без близких и без имущества, а потому, как и Ринальдо, поклялась мстить им. Ее не смущало, что ради ме­сти морским разбойникам-иноверцам ее дядя и сам сделался корсаром. Напротив, она гордилась, что Ринальдо, занимаясь этим промыслом, соблюдает особые законы чести. Находясь на корабле среди мужчин, Вера и сама порой чувствовала се­бя юношей, и ей хотелось когда-нибудь командовать корсар­ским кораблем, подчинив своей воле всех этих грубых и дерз­ких морских бродяг, как умел подчинять их ее дядя.

Но в жизни Ринальдо находилось место и женщинам, толь­ко виделся он с ними не на корабле, а на берегу. Вера хорошо помнила миловидную улыбчивую девушку Терезу — не то болгарку, не то валашку, которая жила в рыбацком селении возле Джинестры. Однажды — это было лет шесть или семь назад — Ринальдо привез Веру в гости к Терезе, и молодая рыбачка ласково встретила племянницу своего возлюбленного. А вече­ром девочка украдкой подсмотрела, как Ринальдо и Тереза страстно обнимаются, и поняла, что существует какая-то тай­на, соединяющая мужчин и женщин. Также ее удивило, что у стройной и ладной Терезы живот почему-то несоразмерно велик. Она спросила об этом у Карло, и он пояснил, что в жи­воте у Терезы растет ребеночек, который скоро должен по­явиться на свет и отцом которого будет Ринальдо. Девочка почув­ствовала что-то вроде ревности и не удержалась от вопроса:

— Значит, теперь Ринальдо поселится в хижине Терезы, а ко мне перестанет и приезжать?

— Ну что ты, детка, он тебя никогда не оставит, — успокоил ее Карло. — Да и не поселится твой дядя в Джинестре. Скоро он построит дом в предместье Монкастро и перевезет туда Терезу с ребеночком. А ты будешь нянчить братика или сестрицу?

— Братика... — повторила Вера, и что-то смутно знакомое промелькнуло в ее памяти, но тут же улетучилось. Она резко мотнула головой: — Не знаю! Не хочу я братьев и сестер! Нян­читься с какими-то плаксами!

Ринальдо и в самом деле скоро построил дом в окрестностях Монкастро, как раз напротив бухты, где останавливались купе­ческие и корсарские корабли. Но привезти туда свою невенчанную жену не успел: в Джинестре вспыхнула чума, от которой умерло много людей, и в их числе — Тереза с двумя новорож­денными мальчиками-близнецами.

Ринальдо молча, но глубоко переживал эту утрату. После нее женщины появлялись в его жизни лишь как случайные эпизоды, Вера о них даже ничего не знала.

Но полгода назад он вдруг поселил в своем доме Клаудию — красивую рыжеволосую девушку, которая была наполовину ве­нецианкой, наполовину гречанкой. Откуда Ринальдо ее вывез, осталось тайной для Веры, да, впрочем, девушка и не пыталась как-то сблизиться с Клаудией и что-то о ней узнать. Любовни­ца дяди ей сразу не понравилась, и Вера говорила тетушке Невене, что у Клаудии лживые глаза. Невена пожимала плечами и отвечала, что молодому и здоровому мужчине нельзя без жен­щин, и лучше, если в его жизни будет постоянная женщина, же­на, а не случайные красотки из портовых таверн. Вера и сама была уже достаточно взрослой, чтобы это понимать, но все-таки не могла отделаться от мысли, что Ринальдо поступает непра­вильно. Однажды она спросила об этом у Карло:

— Скажи, а разве хорошо будет, если Ринальдо женится на Клаудии? Неужели она ему так понравилась? По-моему, она гораздо хуже Терезы.

— Я тоже не думаю, что Клаудия — подходящая жена для Ринальдо, — заметил Карло. — Но он пока не собирается свя­зывать себя узами церковного брака ни с ней, ни с какой-ли­бо другой.

— Это потому, что не может забыть Терезу? Ведь с Терезой дядя собирался обвенчаться, хоть она была простая рыбачка? Значит, ее-то он любил?

Карло снисходительно посмотрел на девушку:

— Он бы ценил Терезу как жену и мать его детей, это верно. Но насчет любви... Скажу тебе по секрету, ведь ты уже доста­точно взрослая: ни Тереза, ни Клаудия, ни кто-либо другой из женщин не пробудили в нем настоящей любви, потому что его чувства давно перегорели. В молодости Ринальдо пережил слишком сильное разочарование и теперь выбирает женщин не сердцем, а разумом. Если, покончив с корсарством, он взду­мает начать жизнь добропорядочного купца, то вряд ли посчи­тает Клаудию подходящей женой, хотя как любовница она его устраивает. Но, впрочем, эта хитрая бабенка еще сможет убе­дить его в своей преданности...

Упоминание о прошлых чувствах Ринальдо пробудили в Ве­ре такое любопытство, что она не успокоилась, пока не заста­вила Карло рассказать историю любви Ринальдо к Гайе. А узнав всю правду, девушка возмущенно воскликнула:

— Неужели эту Гайю, которая принесла ему только боль и обиду, он мог любить сильнее, чем такую хорошую и любя­щую Терезу? Да и другие женщины, наверное, в его жизни бы­ли лучше, чем Гайа!

— Увы, люди не могут выбирать себе любовь, она сама их выбирает, — развел руками Карло.

— А я не понимаю такой любви! — топнула ногой Вера. — Как можно любить того, кто не любит и не ценит тебя?

— Ты так рассуждаешь, детка, потому что сама еще не лю­била, — улыбнулся Карло. — А вот когда Амур попадет в тебя стрелой, то поймешь, что сердцу приказать невозможно.

— Глупости! — фыркнула Вера. — Только безвольные люди могут страдать из-за тех, кто их предал.

— Ты что же, считаешь Ринальдо безвольным человеком?

— Нет, но... может, в молодости он был слишком доверчи­вым? Вот ты, Карло, ты другой. Наверняка ты не позволил бы себе влюбиться в какую-нибудь корыстную и лживую красотку.

— Разумеется, я другой, — усмехнулся Карло. — Во-первых, я бывший монах и умею обуздывать свои порывы. А во-вторых, я ростом не вышел, чтобы мечтать о красивых, высоких и строй­ных девушках. Смотри, я чуть ли не на полголовы ниже тебя, а ведь тебе еще нет и шестнадцати, ты еще можешь подрасти. — Он стал плечом к плечу Веры, шутливо меряясь с ней ростом. — Куда же такому невзрачному бродяге, как я, примерять на себя лавры пылкого любовника? Нет, с меня вполне хватит трактир­ных служанок, которым я могу заплатить.

— И ты не собираешься начать добропорядочную семейную жизнь, о которой помышляет Ринальдо?

— Семейную? Да ни за что! Не думаю, что и Ринальдо к ней готов. Корсарская вольница слишком затягивает.

— Да, я это понимаю! — воскликнула Вера, и глаза ее засвер­кали. — Будь я мужчиной, тоже никогда бы не сидела на месте в каком-нибудь скучном городке, а носилась бы по морю, что­бы повидать мир и поймать свою удачу!

— Но ты не мужчина... и, может быть, это к счастью для те­бя. Не так уж хороша жизнь морского бродяги, поверь. Всегда помни, что ты женщина и твой удел — хранить семейный очаг, рожать детей. Мы с Ринальдо все сделаем для того, чтобы твоя жизнь была спокойной и благополучной. Ринальдо уже кое-что накопил, а сейчас «Вероника» отправляется в торговое плавание, после которого мы рассчитываем оказаться с большой прибылью. И уж тогда точно Ринальдо устроит так, что у его дорогой племянницы будет и хороший дом, и большое прида­ное. Останется только найти тебе состоятельного и порядоч­ного мужа, который был бы достоин такой красавицы, как ты.

— Вы хотите выдать меня замуж? — скривилась Вера.

— А разве не пора? Многие твои ровесницы уже имеют му­жей или хотя бы женихов.

— Но жизнь домашней клуши совсем не по мне!

— Да, ты не такая, как другие девушки, — вздохнул Карло. — Но это скорее плохо, чем хорошо. Ты не мальчишка, чтобы ме­тать ножи и лазать по вантам. Присматривайся к подругам. Учись быть женственной, подчеркивать свою красоту.

Через два дня после этого разговора Ринальдо и Карло от­правились в то самое торговое плавание, от которого ожидали большой прибыли, а Вера крепко задумалась. До сих пор она считала себя выше других девушек — своих ровесниц, но сло­ва Карло о том, что ей надо бы кое-чему у них поучиться, за­ставили ее внимательнее взглянуть на многие стороны жизни. Карло говорил, что она красива, но не умеет подчеркивать свою красоту; Вера не раз замечала, что девчонки посмеива­ются и перешептываются у нее за спиной, и теперь была поч­ти уверена, что они обсуждали ее внешний вид и слишком про­стое платье. Она и в самом деле не думала о том, чтобы как-то украсить свою одежду и прическу, хотя другие женщины и де­вушки разных сословий украшали себя, чем могли, особенно в праздничные дни.

Решив и в этом превзойти других, Вера уселась перед малень­ким венецианским зеркалом, которое Ринальдо привез из Кон­стантинополя, и принялась себя изучать. Из стеклянного овала на нее глянуло смугловатое лицо с правильными чертами, об­рамленное пышным ореолом темных волос, освещенное лучи­стыми глазами, в которых словно плескалась морская лазурь. Это лицо было красиво строгой и немного дерзкой красотой. Вера слышала, как иных девушек называют куколками и милашечками; но, глядя на свое отражение, понимала, что к ее типу красоты такие слова не подходят. И все же она понравилась са­ма себе и решила, что непременно должна нравиться другим — надо только сделать так, чтобы все заметили ее превосходство.

Приближался день королевы мая, и Вера, достав из сунду­ка кусок белого атласа, привезенного Ринальдо из последнего плавания, решила сшить нарядное платье к празднику, о чем и попросила тетушку Невену. Сама Вера была не искусна в ши­тье, но обещала Невене во всем помогать, прилежно учиться рукоделию и стряпне. Болгарка удивилась такому неожидан­ному рвению строптивой воспитанницы и взялась шить для девушки красивый наряд.

Поскольку в доме Невены не было украшений, благовоний, белил и румян, Вера решила пойти за всеми этими женскими премудростями к Клаудии.

Ринальдо, впрочем, подарил «племяннице» несколько дра­гоценностей, но Вера была к ним равнодушна, а Невена боя­лась хранить их в своем доме, чтобы не подвергнуться нападе­нию грабителей. И потому шкатулка с драгоценностями была помещена в тайник, имевшийся в загородном доме Ринальдо, где жила Клаудия. И сейчас, направляясь туда, Вера вдруг пой­мала себя на мысли, что даже не знает толком своих украше­ний и не сможет отличить их от тех, которые принадлежат Клаудии.

Усадьба Ринальдо располагалась за пределами крепости, на­против корабельной бухты. Вокруг Монкастро было несколько таких предместий с садами и виноградниками. При приближении врага население предместий уходило в крепость, пополняя ряды ее защитников. А со стороны воды генуэзцы оградили кре­пость земляным валом. Впрочем, в последние годы жизнь тор­гового города текла спокойно, без войн и набегов. Ордынцы, часто тревожившие Кафу и Сугдею, сюда уже не доходили со времен Ногая. Что же касается литовского и молдавского князей, то они видели выгоду для своих торговых людей в мирном существовании генуэзской фактории. Ведь купеческие карава­ны теперь предпочитали Via de Moncastro дороге через Кафу, поскольку, идя вверх по Днестру, можно было миновать труд­ный переход по татарским степям. Приплыв по Черному морю от Кавказского побережья, купцы останавливались в Монка­стро, чтобы дальше следовать сухопутным и речным путем в Польшу, Германию и Италию. Сюда же часто прибывали и ко­рабли из Кафы за зерном, которое доставлялось в Монкастро из Молдавии и Валахии.

Оглядывая мирное, оживленное цветением весны предме­стье, сады которого спускались к лиману, Вера невольно радо­валась красоте солнечного дня, и в ее сердце зрело предчув­ствие каких-то ярких, близких перемен. Слова Карло о том, что ей пора становиться женщиной, девушка восприняла со всей непосредственностью своей натуры и теперь истово сле­довала советам наставника.

Дом Ринальдо, одноэтажный, каменный, с высоким крыль­цом, выходил окнами в сад. Во дворе Веру встретила лаем со­бака, которую быстро придержал садовник, возившийся на грядке. Вокруг буйно цвели вишни, почти заслоняя пышны­ми ветками находившиеся в глубине двора хозяйственные по­стройки.

Вера повернулась к крыльцу, на ступенях которого уже сто­яла Клаудия. В первый момент молодая женщина не сдержала настороженного удивления, но тут же приветливо улыбнулась и пригласила гостью в дом, хотя эта приветливость почему-то показалась Вере фальшивой. Ступив на порог, девушка огляде­ла дом, в котором не была уже месяца два, и отметила, что за это время здесь прибавилось дорогой посуды, а из раскрытого сун­дука в углу виднелась шелковая и парчовая одежда. Как видно, Ринальдо не скупился на подарки своей любовнице.

В услужении у Клаудии были две служанки и садовник, ко­торыми она с удовольствием командовала. «Гм, эта бывшая куртизанка, видно, чувствует себя знатной дамой», — с непри­язнью подумала Вера, хотя у нее не было никаких оснований считать Клаудию бывшей куртизанкой.

Оглядев придирчивым взглядом дорогое платье Клаудии, узорчатый пояс и нить жемчуга, которой были перевиты ее ры­жие волосы, Вера с усмешкой сказала:

— А ты хорошо живешь, дядя щедро тебя одаривает.

— Ты будешь жить гораздо лучше меня, когда выйдешь за­муж, — лучезарно улыбнулась Клаудия. — Ринальдо соберет тебе такое приданое, что ты сможешь выбрать себе лучшего жениха в Монкастро. Или даже уедешь в Константинополь. Ринальдо мечтает, чтобы его племянница жила в большом го­роде и чувствовала себя королевой. Оно и понятно: своих де­тей у него пока нет, а ты ему вместо дочери.

В словах Клаудии Вере послышалась не то скрытая зависть, не то какие-то неприятные намеки. Впрочем, девушке неког­да было разбираться в особенностях характера дядиной любовницы, от которой ей сейчас нужна была некоторая помощь.

— Знаешь, Клаудия, почему я к тебе пришла? — спросила она напрямик. — Просто я вдруг догадалась, что веду себя как мальчишка и мне не хватает женственности. Вот я и решила появиться на празднике королевы мая красиво одетой и укра­шенной. Платье мне сошьет Невена, а украшения, духи и вся­кие помады я хочу взять у тебя. Тем более что моя шкатулка с драгоценностями — здесь, в этом доме.

— Давно тебе пора заняться собой! — хлопнула в ладоши Клаудия. — Ты ведь не босоногая девчонка из рыбацкого по­селка, а девушка благородной фамилии. Разумеется, я с радо­стью помогу, да и Хлоя тоже, она мастерица делать приче­ски! — Клаудия кивнула на молодую служанку.

И в этот момент Вера подумала, что, может, возлюбленная Ринальдо вовсе и не плоха, просто с ней надо чаще видеться и разговаривать о тех вещах, которые ей понятны.

Клаудия самолично сходила за драгоценностями, принесла девушке жемчужное ожерелье и серебряный браслет с бирю­зой, пояснив, что для белого атласного платья такие украше­ния подходят более всего. Затем Клаудия с Хлоей тщательно расчесали волосы Веры деревянным, а потом костяным греб­нем, украсили их обручем с подвесками, после чего обрызга­ли девушку лавандовой водой и слегка подкрасили ей щеки румянами. Клаудия отступила на шаг и, оглядев Веру, с доволь­ной улыбкой заметила:

— Ну вот, все эти женские хитрости будут отличным допол­нением к нарядному платью. На празднике тебя непременно выберут королевой мая!

А Хлоя восторженно добавила:

— Такой красивой девушке, как она, и белила с румянами не нужны! У нее лицо прямо как у греческой статуи!

— Это правда, — подтвердила Клаудия. — Только надо еще научиться вести себя как женщина: ходить плавно, слегка при­подняв юбку, улыбаться скромно, но с тайным призывом, разговаривать певучим голосом. И пора тебе зваться полным име­нем — Вероника.

— А еще надо смотреть на мужчин таким вот взглядом, чуть искоса и лукаво! — подхватила болтливая Хлоя. — И конечно, научись танцевать, ведь на празднике будут танцы!

— Да, королева мая должна хорошо танцевать, — кивнула Клаудия. — Ты ведь видела, как пляшут на городских празд­никах?

— Мне кажется, танцевать я сумею, — заявила Вера, кото­рой не хотелось, чтобы эти две наставницы считали ее совсем уж дикаркой.

Она еще немного побыла в доме, угостилась сладким вином, сыром, яйцами и фруктами, поговорила о Ринальдо, обещавшем вернуться в конце июня, и ушла, преисполненная искренней бла­годарности к женщине, еще недавно глубоко ей неприятной.

После удачного преображения своей внешности, а может, от­части и под влиянием выпитого вина, мир казался Вере таким радостным и просветленным, что она не захотела сразу возвращаться в крепость, а пошла на морской берег и там, найдя уеди­ненное место, принялась танцевать, вспоминая все движения танцоров, какие наблюдала во время праздничных гуляний.

Ей казалось, что она совершенно одна на этом берегу, но ка­ково было ее удивление, когда за спиной вдруг раздался весе­лый мужской голос:

— Эй, прелестная плясунья!

Вера быстро обернулась, раздосадованная и слегка смущен­ная. Из-за прибрежной ивы вышел юноша лет восемнадцати. Он был строен, хорош собой, а бархатный камзол и золотая пряжка, скреплявшая полы плаща, указывали на его принад­лежность к богатому сословию. «Должно быть, сын какого-ни­будь приезжего купца», — успела подумать Вера, а юноша тут же спросил:

— Для кого вы танцуете, красавица? Для этого пустынного берега? Если бы я случайно сюда не пришел, то некому было бы и полюбоваться на ваш танец.

— А разве танцевать надо только напоказ? — пожала плеча­ми Вера. — Я это делаю просто по зову души.

— Как чудесно вы это сказали! А почему я вас раньше не ви­дел в Монкастро, прелестная незнакомка? Или вы приезжая?

— Нет. Скорее, это вы чужеземец, потому что я вас тоже ни­когда не видела, хотя живу здесь с детства.

— Чужеземец? Гм, можно сказать и так. Я в Монкастро толь­ко полгода — с тех пор, как мой отец назначен сюда консулом.

Вера тотчас вспомнила сплетни местных кумушек о том, что у консула, принадлежавшего к знатной фамилии Торселло, есть сынок по имени Федерико — молодой красавчик и щеголь, успевший вскружить голову не одной девице. Ей стало лестно, что он выразил восхищение ее красотой, и она подумала, что наверняка многие девушки сейчас хотели бы оказаться на ее ме­сте. До сих пор Вера не придавала значения похвалам мужчин, теперь же, почувствовав себя женщиной, начала их ценить.

Она не привыкла теряться даже перед знатными господами и скоро болтала с Федерико как с равным и смеялась его неза­мысловатым шуткам. Но, когда юноша попытался обнять ее за талию, Вера выскользнула из его рук и рассерженно взгля­нула исподлобья:

— Хоть вы и сын консула, а я не позволю вам вести себя раз­вязно со мной! Я умею за себя постоять!

Она уже хотела идти прочь, но Федерико удержал ее со сло­вами:

— Неужели такую красавицу до сих пор никто из мужчин не обнимал? Ни за что не поверю! Ты ведь не дикарка и не мо­нашка?

Несмотря на внешнюю браваду, Вера была неопытна и сей­час подумала о том, что наверняка ведет себя неправильно, а то и глупо. Она тряхнула головой и заявила с вызовом в голосе:

— Я не дикарка и не монашка, но требую к себе уважения.

— И ты его получишь! — заверил ее Федерико. — Только не убегай, я ведь даже не успел спросить твоего имени, хотя ты знаешь мое.

— Меня зовут Вероника, но больше я ничего не скажу. Про­щайте, мне пора домой!

— Приходи завтра ближе к вечеру на это же место! — Он умоляюще, но вместе с тем дерзко посмотрел ей в глаза. — Я буду ждать тебя, Вероника! Я расскажу тебе много интерес­ного!

— Не знаю, приду ли. — Она с бессознательным кокетством стрельнула в него глазами и, подобрав юбку, кинулась прочь. Но, взбежав на крутой берег, оглянулась и небрежно добави­ла: — Впрочем, я не запрещаю тебе меня ждать. Может, и при­ду. Только не вечером, а днем.

В девушке стремительно пробуждалось женское начало. Не­сколько слов, сказанных Карло, заронили зерно в подготов­ленную почву ее здоровой и непосредственной натуры, и те­перь Вера наверстывала то, в чем отстала от других девушек. Дома она пела и кружилась, вспоминая восхищенные взгляды Федерико, и мысленно говорила кому-то невидимому: «Я во­все не нуждаюсь в том, чтобы мне искали жениха! Он сам ме­ня нашел! И это не кто-нибудь, а сын самого консула, моло­дой генуэзец знатной фамилии, о котором другие девушки могут только мечтать!»

Невена удивилась беспричинной веселости девушки, но ни о чем не расспрашивала, только качала головой, считая причи­ной такого настроения игру молодой крови и бурный нрав Веры.

На следующий день болгарка напекла пирогов и понесла их Стефану, корабль которого готовился к отплытию. Ее отсут­ствие было кстати для девушки: не пришлось ничего объяс­нять строгой наставнице. Одевшись как можно тщательней и украсив себя полученными от Клаудии драгоценностями, Вера помчалась на свидание с юношей, которого по наивно­сти уже готова была считать своим женихом.

Теперь, проходя мимо внутренней оборонительной стены города, она с особым интересом посматривала на консульский замок, хотя раньше он казался ей довольно угрюмым строени­ем, обиталищем важных чиновников, от которых лучше дер­жаться подальше. Но знакомство с сыном консула заставило ее смотреть на мрачноватые башни по-другому.

Выйдя из городских ворот, она легким шагом заспешила на берег, к пустынной бухточке, где вчера так неожиданно встре­тила юношу, занимавшего теперь все ее мысли.

Прячась за прибрежными кустами, она еще издали замети­ла лиловый плащ Федерико и нарочно помедлила, чтобы он несколько лишних минут потомился. В ней пробуждался природный инстинкт женского кокетства, хотя она сама еще это­го не сознавала.

— Как славно, что ты пришла! — воскликнул Федерико, протягивая к ней руки. — А я, признаться, уже и не надеялся. Ты вчера так строго себя повела...

— Благородные девушки должны держать себя строго, — за­явила Вера, вспомнив наставления, которые слышала от падре Доменико.

Юноша слегка улыбнулся:

— Да, в тебе чувствуется благородство, Вероника. Хотя я до сих пор не знаю твоего происхождения. Может, присядем и ты немного расскажешь о себе?

Он расстелил плащ на плоском, нагретом солнцем камне у прибрежного обрыва и, усадив девушку рядом с собой, по­ложил руку ей на плечо. Она не стала отстраняться, только с усмешкой спросила:

— А вы всегда так самонадеянны, сын консула?

— Для тебя я не сын консула, а просто очарованный тобой юноша, — сказал он, приблизив свое лицо к ее лицу. — Но ты держишься так гордо, словно дочь генуэзского дожа.

— Хотя я и не дочь дожа, но принадлежу к уважаемой гену­эзской семье Сантони.

— Сантони? Не слышал об этой семье.

— Наверное, потому, что мы давно покинули Геную и с тех пор претерпели много бедствий.

— А как твои родители очутились в Монкастро?

— Мои родители погибли. Меня вырастил дядя Ринальдо, брат матери.

— И кто же твой дядя?

— Он купец, ходит в торговые плавания на своем корабле. У него есть дом в южном предместье.

— Да? И его корабль останавливается в бухте напротив юж­ного предместья? — Федерико усмехнулся. — Говорят, это излюб­ленная гавань корсаров. Впрочем, если корсары генуэзские, а не турецкие или валашские, то их вполне можно терпеть.

Веру оскорбил снисходительный тон юноши, и она вспых­нула:

— Мой дядя не морской разбойник, а...

— Знаю, знаю, он честный корсар, — со смехом перебил ее Федерико. — Многие генуэзские и венецианские мореходы так себя называют. Но я ведь их не осуждаю. Даже крестоносцы частенько превращаются в корсаров. Особенно когда охотят­ся на турецких разбойников, которые с каждым годом стано­вятся все наглей. — Федерико помолчал, продолжая одной ру­кой обнимать Веру за плечи, а другой поправляя пышную прядь ее темных волос. — Но мне нравится, как горячо ты за­щищаешь своего родственника. Должно быть, он заботится о тебе, о твоем будущем...

Вера усмотрела в словах юноши вполне объяснимый инте­рес к семье предполагаемой невесты и с гордостью ответила:

— Да, мой дядя никогда не допустит, чтобы я чувствовала себя бедной сиротой. Он сказал, что скоро у меня будет свой дом и самые роскошные наряды.

— Гм... наверное, когда это случится, он подарит тебе не фальшивый жемчуг, а настоящий, — сказал Федерико, пере­бирая бусины ожерелья, украшавшего шею Веры.

Девушка вскинулась:

— Ты хочешь сказать, что я ношу фальшивый жемчуг?

— Думаю, да. В лучшем случае он речной, но не морской, уж точно. Поверь, я в этом разбираюсь.

— Ринальдо никогда не подарил бы мне подделку, — про­бормотала Вера, и вдруг ее осенило: — Клаудия! Это она подме­нила ожерелье! Я так и думала, что она лживая притворщица!

— Кто такая Клаудия? — полюбопытствовал Федерико.

— Это... это жена дяди, — ответила девушка, постеснявшись употребить слово «любовница».

— Обычная история: мачехи всегда обижают падчериц, а тетки — неродных племянниц, — развел руками юноша. — Но ты не огорчайся: я подарю тебе настоящее украшение. Ес­ли, конечно, ты будешь мила со мной.

Он вдруг запрокинул голову девушки, целуя в губы, но уже через несколько мгновений оторвался от нее и удивленно спросил:

— Почему ты не разжимаешь губ? Или тебя еще никто не целовал?

Строгая Невена всегда учила Веру, что целоваться и обни­маться честная девушка может только со своим женихом, а по­тому вопрос Федерико показался ей неуместным, и она с вы­зовом ответила:

— Конечно, никто! У меня ведь еще нет жениха!

Он тихонько рассмеялся и повторил свой поцелуй, продол­жая все крепче стискивать девушку в объятиях.

Вера, всегда находчивая, сейчас не знала, как себя вести. Ей незнакома была мужская страсть, хотя она с детства много вре­мени проводила на корабле среди мужчин. Но даже грубые ма­тросы, ощупывая взглядами девичью фигурку, не смели касать­ся ее руками, испытывая невольное почтение к племяннице своего капитана. Так и получилось, что девушка, не чуждая муж­скому обществу, была менее искушена, чем иные воспитанни­цы монастыря. А Ринальдо и Карло ей говорили, что любой мужчина будет рад назвать ее своей женой.

И теперь, находясь в объятиях Федерико и слушая взволно­ванные похвалы своим прелестям, Вера не сомневалась, что юноша намерен сделать ей предложение.

Но, когда рука Федерико скользнула под вырез ее платья и сжала упругую девичью грудь, Вера немедленно отстрани­лась и решительно заявила:

— Так нельзя! Это я могу тебе позволить только после свадьбы!

— Что?.. — опешил Федерико. — После какой свадьбы?..

— Как это после какой? Ведь если юноша просит девушку о встрече, говорит,-что она ему нравится, целует ее и обнима­ет — значит, он хочет на ней жениться?

— Кажется, ты совсем дикая! — рассмеялся Федерико. — По правде говоря, я не думал, что в этом портовом городишке мо­гут быть такие наивные девушки. Ты всерьез считаешь, что ес­ли я тебя поцеловал, то обязан жениться? Ну, подумай, разве такое возможно? Я сын консула, принадлежу к знатной семье, и у нас принято выбирать жен из своего круга. А ты девушка неизвестно какого рода, хоть и красивая. Мне и не позволят на тебе жениться, даже если я буду очень просить. Но, поверь, стать моей возлюбленной ничуть не хуже, чем женой. Я умею быть щедрым. У тебя будут такие наряды и украшения, что все девушки в Монкастро тебе позавидуют.

— Не надо мне твоих подарков! — в ее голосе зазвенело не­годование.

Он снова потянулся к ней, но она оттолкнула его и вскочи­ла на ноги.

— Ого, какая ты сильная! — воскликнул Федерико и тоже встал с камня. — Руки у тебя грубоватые, как у прачки. Навер­ное, лазаешь по канатам на дядюшкином корабле?

Вера посмотрела на свои руки — изящные, с длинными тон­кими пальцами, но с жесткими ладонями, — и тут же спрята­ла их за спину.

— Да, я достаточно сильная, чтобы дать отпор любому на­халу! — заявила она, откинув с лица растрепавшиеся волосы. — Если бы я знала, что у тебя нечестные мысли обо мне, то не пришла бы сюда, хоть ты и сын консула.

— О, какая гордость у племянницы корсара! — засмеялся Федерико. — Кстати, передай своему дядюшке, что за пират­ский промысел можно и в тюрьму угодить.

Это уже была явная угроза, и Вера внутренне содрогнулась. Она помнила рассказы о незавидной судьбе Яунисио, прежне­го хозяина галеры, на которой теперь плавал Ринальдо. Не поладив с консулом Кафы, Яунисио оказался в крепости, откуда корсары тщетно пытались его вызволить. Пробыв в застенках больше года, Яунисио был убит при попытке побега.

Вера не знала, насколько слова Федерико серьезны, но да­же само предположение о том, что Ринальдо может оказаться в тюрьме, было для нее нестерпимо. И потому девушка, уже устремившаяся бежать, остановилась и, вздохнув, примири­тельным тоном сказала:

— Кажется, я ничем не заслужила, чтобы меня и моего дя­дю обижали.

— А разве я тебя обидел, красавица? — пожал плечами Фе­дерико. — Но чем? Тем, что все честно объяснил? А мог бы об­мануть, наобещать лишнего.

— Спасибо за честность, благородный синьор. — Она неве­село усмехнулась и пошла прочь.

— Но хотя бы дай слово, что будешь танцевать со мной на празднике королевы мая! — крикнул он ей вдогонку.

— Даю слово!

Быстро удалившись от берега, Вера в два прыжка вскараб­калась на песчаный склон, потом сбежала по тропинке вниз и скоро скрылась за зарослями ракитника.

Теперь путь ее лежал к дому Клаудии, у которой девушка не­пременно хотела выяснить насчет поддельного ожерелья.

По дороге Вера обдумывала свою короткую и бурную встречу с Федерико. Самолюбие не позволяло девушке признать себя наивной простушкой, вообразившей, что так легко может стать невестой знатного юноши. Но это же самолюбие побуждало ее к новым действиям: она решила непременно доказать себе и дру­гим, что она всех лучше, и на празднике королевы мая будет та­кой красивой и веселой, что покорит заносчивого красавчика. К пробудившемуся в ней женскому тщеславию прибавилось еще и опасение за судьбу Ринальдо, которому раздосадованный ее гордым поведением юнец может, чего доброго, навредить.

«Какая спесь! — думала она, вспоминая слова Федерико. — Он не считает меня достойной парой, смотрит как на продажную девку, годную лишь для развлечений. И все потому, что с моей семьей случилось несчастье и я оказалась среди простых людей».

Проходя мимо рыбацкой заводи, она скользнула взглядом по фигурам рыбаков, которые или чинили снасти на берегу, или, закатав штаны, возились в воде возле своих лодок. Эти бедные морские и речные труженики вызывали у нее сочувствие и ува­жение, потому что она знала, сколь нелегка и опасна их доля.

Вера вспомнила Терезу, которая тоже была рыбачкой, но Ринальдо ее не презирал и не кичился своей родовитостью. Не­вольно сравнив Ринальдо с Федерико, Вера отметила, насколь­ко ее дядя лучше, потому что он истинный христианин, хоть и занимается непочтенным промыслом. Цепкая память девуш­ки вдруг подсказала слова из старинной книги, которые од­нажды ей зачитал Ринальдо: «Природа создает людей одинако­выми, как это видно при их рождении. Нет подлых иначе, как по своим порокам, и благородство зависит от доброго сердца, без которого ничего не стоит родовое дворянство»[22].

Девушка с горечью подумала о том, что судьба несправед­ливо обделяет счастьем такого человека, как Ринальдо: често­любивая Гайа его предала, добрую и любящую Терезу забрала смерть, а теперь вот лицемерная Клаудия льстит в глаза, но ста­рается хитрить даже в мелочах.

Сообразив, что не знает толком своих украшений и не смо­жет отличить их от тех, которые принадлежат Клаудии, Вера явилась в дом к дядиной любовнице в воинственном настрое­нии, желая сразу же разоблачить ее обман с ожерельем.

Но боевой порыв девушки мгновенно остыл, как только она увидела на пороге дома двух растерянных и оборванных ма­тросов с «Вероники» — Фабио и Габриэле. Их появление мог­ло означать только одно — дурную весть.

— Что случилось? Почему вы вернулись из плавания так ра­но? А где Ринальдо? — кинулась она к ним с тревожными рас­спросами.

Фабио устало опустился на ступеньку крыльца. Даже весель­чак Габриэле выглядел измученным и, закашлявшись, выда­вил из себя:

— Попали мы в переделку...

Появилась Клаудия и, распахнув дверь перед гостями, ска­зала:

— Входите, только снимите свои грязные башмаки.

Вера последовала за матросами, продолжая спрашивать:

— Какая беда случилась? Что с Ринальдо? Что с Карло?

— Жив твой дядя, только ранен, — скривился Фабио. — Я вот тоже ранен, но легче. — Он показал на повязку, уже до­вольно грязную, которой была обмотана его рука выше локтя.

— Хлоя, позаботься о них, дай вина, воды и хлеба, — при­казала Клаудия.

Служанка захлопотала вокруг матросов; особенно старалась помочь Фабио, который был недурен собой и пользовался успехом у женского пола. Пока она меняла ему повязку, Га­бриэле, напившись вина, слегка приободрился и принялся рас­сказывать:

— Мы уже возвращались из Трапезунда с ценным грузом на борту, когда Ринальдо заметил корабль Ихсана — того самого турецкого пирата, за которым он охотился много лет...

— Это тот, который погубил нашу семью! — воскликнула Вера, подавшись вперед и сверкая глазами.

— Да, только нападать на него было некстати, когда на на­шем корабле имелся дорогой товар, — хмуро заметил Габриэ­ле. — Но разве капитана Ринальдо остановишь! Он велел ата­ковать турка. А Ихсан, видно, был уверен в себе — даже не стал от нас убегать, хотя корабли находились ближе к таврийскому берегу. На турецкой галере оказалась бомбарда — уж не знаю, где они ее раздобыли. Впрочем, она успела сделать только один выстрел, который не нанес нам ущерба. Зато потом, когда ко­рабли сблизились и мы уже приготовили абордажные крючья, турки пустили в нас несколько зажженных стрел. И пока мы вели бой на палубе турецкой галеры, на «Веронике» вспыхнул пожар, и у нас уже не было возможности его потушить. Ри­нальдо заботил только поединок с Ихсаном, которого он все-таки убил, хотя и сам был тяжело ранен. Но командование ту­рецким кораблем тут же взял на себя брат Ихсана. Неизвестно, чем бы закончился бой, особенно после того, как раненый Ри­нальдо упал, если бы Карло не догадался выпустить из трюма галеры невольников, которых пираты везли на продажу. Осво­божденные пленники и помогли нам одолеть турок. Но наш корабль сгорел, и нам пришлось оставить его, чтобы пожар не перебросился на турецкую галеру, куда все мы перешли. На ней-то и доплыли до таврийского берега. Зато с Ихсаном и его разбойниками Ринальдо наконец покончил.

— А ценный груз, значит, пропал? — вскрикнула Клаудия, хлопнув себя по коленям. — Как же глупо поступил Риналь­до! Погнался за турком, словно сумасшедший мальчишка! Безумец!

Она встала и нервно зашагала по комнате. Женщина была так сердита, что даже оттолкнула ногой свою любимую соба­ку, и та, взвизгнув, отбежала прочь.

— Ты только о товарах и думаешь?! — набросилась на Кла­удию Вера. — А то, что Ринальдо ранен, что он в опасности — это тебя не волнует?

— Ранен... но ведь он ранен не очень серьезно? — опомнив­шись, спросила Клаудия.

— Серьезно ранен. Когда мы с Фабио отплывали, он был в горячке, — хмуро ответил Габриэле. — Нам пришлось бро­сить якорь в маленькой бухточке возле мыса Ай-Тодор.

— А кто его лечит? — забеспокоилась Вера. — Карло?

— Да. И Гоффо тоже разбирается в снадобьях.

— Этого недостаточно! — воскликнула девушка и тут же ре­шила: — За Ринальдо нужен уход, за другими ранеными тоже. Я должна немедленно ехать туда! А ты со мной поедешь, Клаудия?

— Но... — замялась любовница Ринальдо, растерянно огля­дываясь по сторонам. — Я не думаю, что это будет правильно. Да и на чем мы поедем? По правде сказать, я никогда на кораб­лях не плавала и боюсь моря...

Ее поддержал Фабио, которому Хлоя уже сменила повязку:

— Ринальдо только рассердится, если вы к нему приплыве­те. Да и кто в Монкастро возьмет вас на корабль, женщины?

— Я знаю кто! — тут же нашлась Вера. — Невена говорила, что ее племянник Стефан завтра отплывает в Кафу. Значит, его путь будет проходить мимо мыса Ай-Тодор.

— Так это просто удача! — оживился Габриэле. — Ведь Кар­ло прислал нас сюда не только затем, чтобы сообщить о слу­чившемся, но и чтобы как можно быстрей привезти помощь. Галера, которую мы захватили, после боя нуждается в почин­ке, нужны канаты, кожа для снастей, смола, да и много чего еще. Также требуется продовольствие, ведь все наши запасы остались на сгоревшей «Веронике». А сидеть в бухточке воз­ле мыса нам придется еще долго, пока раненых поставим на ноги и починим корабль. Мы с Фабио добрались сюда на ры­бацкой барке, едва дотянули до лимана. Нам велено было взять денег у Клаудии, найти попутный корабль и привезти на нем хотя бы самое необходимое. Остальное уже купим там, на месте.

— Денег? — Клаудия нахмурилась. — Я, конечно, дам вам денег, но где у меня уверенность, что вы их довезете?

— А то, что я буду их спутницей, тебя не убеждает? — вспы­лила Вера. — Или ты думаешь, что я тоже могу деньги пропить и проиграть? В конце концов, деньги и драгоценности ты по­лучила от Ринальдо, значит, обязана отдать все, что нужно, ес­ли настала трудная минута. Сейчас главное — чтобы дядя вы­здоровел, а уже после он будет думать об остальном.

— Он уже показал, как думает о будущем, пожертвовав со­стоянием ради глупой мести, — проворчала Клаудия.

— Не тебе судить об этом! — воскликнула Вера. — Риналь­до поклялся отомстить тому, кто сломал его и мою жизнь, и он бы потерял к себе уважение, если бы не выполнил клятвы! Не забывай, что он дворянин, человек чести!

— Честный корсар, — хмыкнула Клаудия. — Но, должна ска­зать, что денег у меня не так много, как вы думаете. Недавно мне пришлось дать большой куш консульскому чиновнику, который утверждал, что Ринальдо ограбил его знакомого купца.

— И чем же ты откупилась от чиновника? — с язвительной насмешкой спросила Вера. — Уж не моим ли жемчужным оже­рельем, взамен которого ты отдала мне подделку?

— Что?! — возмущенно вскрикнула Клаудия. — Да я не при­касалась к твоей шкатулке! А штраф отдала из тех денег, кото­рые Ринальдо оставил мне! А иначе чиновник грозился ото­брать у нас участок земли!

— Довольно вам ссориться, не время, — вмешался Габриэ­ле. — Ты, Клаудия, будешь объяснять все свои расходы Ри­нальдо, а пока дай нам столько, чтобы хватило на необходи­мые покупки.

— И немедленно! — добавила Вера. — Нам сейчас же надо бежать в гавань и договариваться со Стефаном.

— Прямо сейчас? — поморщившись, спросил Фабио. — Я не могу, у меня рана болит. Да и, потом, мы еще не пришли в се­бя с дороги, ведь правда, Габриэле?

Вера метнула в сторону Фабио хмурый взгляд, потом выжи­дательно посмотрела на Габриэле. Но, к ее удивлению и облег­чению, весельчак ответил вполне серьезно:

— Если мы будем долго приходить в себя, то, боюсь, оста­немся ни с чем. Вероника права: надо спешить. Чем раньше успеем, тем лучше. А твоя рана не так уж тяжела.

— Но она воспаляется, а это опасно! — возразил Фабио, и его тут же поддержала заботливая Хлоя.

— Ладно, пусть остается, обойдемся без него, — решила Ве­ра. — Главное — поскорей договориться со Стефаном, пока он не уплыл.

Клаудия принесла кошель, который Вера буквально выхва­тила у нее из рук, заявив напоследок:

— По-моему, Ринальдо заслуживает более любящей и пре­данной подруги, чем ты.

За спиной она услышала глухое ворчание Клаудии:

— Наглая девчонка, чертово отродье...

Но Вере некогда было вступать в пререкания, и она, не оста­навливаясь, направилась вперед, увлекая за собой Габриэле.

По дороге к пристани девушка наконец догадалась спро­сить, как здоровье Карло, не ранен ли он в бою, и, получив ответ, что не ранен, вздохнула с облегчением: значит, можно быть спокойной за дядю, верный помощник о нем позабо­тится.

Также Вера вспомнила слова Федерико о корсарах, прозву­чавшие с явной угрозой, и высказала опасение, как бы консул не начал преследовать судовладельцев, подозреваемых в кор­сарстве.

Габриэле даже рассмеялся:

— Откуда в твоей юной голове такие серьезные мысли, Гро­зовая Туча? Могу тебя успокоить: консул Монкастро не так си­лен и влиятелен, как хочет показать. Ведь город хотя и управ­ляется генуэзцами, но находится на землях Молдавского княжества, так что за пределами крепости власть консула не­велика. А с местными купцами наш капитан хорошо ладит.

Успокоившись на этот счет, Вера вскоре перестала даже ду­мать о дерзком юнце Федерико.

Корабль, на котором Стефан собирался в торговое плава­ние, не принадлежал ему; он арендовал его у генуэзского су­довладельца. Это была галера, настолько похожая на «Верони­ку», что у девушки при взгляде на нее невольно защемило сердце: ведь гибель парусной тезки казалась ей горька почти как потеря близкого человека.

Стефан, руководивший погрузкой корабля, удивленно огля­нулся на Веру и Габриэле, которые окликнули его еще издали. Как и тетушка Невена, он был неулыбчив, но добродушен, и, с сочувствием выслушав весть о несчастье, постигшем Ри­нальдо, не колеблясь, согласился помочь. Однако, когда Вера заявила, что тоже собирается в плавание, он решительно от­клонил ее просьбу:

— Негоже одинокой девушке находиться на корабле. Я не твой дядя и не хочу за тебя отвечать. Лучше оставайся дома. Ринальдо и Карло меня не поблагодарят, если привезу тебя в бухту Ай-Тодора. Место там небезопасное.

Но Вера не хотела слушать его возражений. Она просто не воспринимала отказа, считая его чем-то нелепым и невозмож­ным. Вначале девушка настаивала на своем спокойно, потом перешла на крик и топанье ногами. Матросы и грузчики уже стали посматривать на нее с усмешкой, а один что-то выкрикнул на валашском наречии, и Стефан хмуро ему ответил. Но Вере и дела не было до того, как ее поведение выглядит со стороны.

В конце концов Стефан, знающий своевольный нрав девуш­ки, усталым голосом произнес:

— Хорошо, так и быть, я возьму тебя на корабль. Но только после того, как ты предупредишь тетушку Невену и она собе­рет тебя в дорогу. И помни: мы отплываем завтра на рассвете. Если опоздаешь — ждать не будем.

— Да я... да я еще сегодня прибегу! — воскликнула Вера. — И заночую на корабле, мне не привыкать. Ведь эта галера — точно как наша сгоревшая «Вероника».

— «Вероника»... — вздохнул Стефан. — Одна «Вероника» сгорела, другая появится. Небось, Ринальдо все свои корабли будет называть этим именем.

— Ну, я лечу собираться, мне еще и лекарствами для дяди надо запастись! — сказала Вера и повернулась к Габриэле: — А ты, весельчак, купи все, что нужно для починки корабля.

— Об этом не беспокойся, — пообещал Габриэле, и Вера успела заметить, как он переглянулся со Стефаном.

Впрочем, девушке было все равно, что о ней скажут и поду­мают; сейчас главным было поскорее добраться туда, где в ее помощи нуждается единственный на свете родной ей человек. Она вдруг остро ощутила свою незащищенность, свое одино­чество в этом жестоком мире, где лишь Ринальдо всегда был ее надежной опорой. Правда, был еще Карло, не связанный с ней родством, но верный друг ее и дяди. Она вспомнила слова Карло о том, что ей, как и всякой девушке, нужен муж, ко­торый будет спутником жизни и защитой. Вера невольно вздохнула при мысли о прерванном знакомстве с Федерико и о несостоявшейся мечте стать королевой мая.

Вернувшись домой, она с удивлением обнаружила, что Невене уже все известно и о ранении Ринальдо, и о намерении Веры самолично отправиться к дяде. На вопрос, кто же ей со­общил, болгарка лишь скупо улыбалась и отвечала, что, де­скать, слухами земля полнится. Вера решила, что тетушке Не- вене обо всем донесла болтливая Хлоя.

— Неважно, кто мне сообщил, важно, что я тебя в это пла­вание не отпускаю, — заявила Невена. — Девушке не место на корабле, среди матросов.

— Но я ведь уже плавала на корабле, и не раз! — возразила Вера.

— Тогда Ринальдо все решал: он твой дядя и за тебя отвеча­ет. А сейчас Ринальдо ранен, без памяти, и я не могу отпустить тебя одну.

— Ты говоришь совсем как Стефан! Но даже его я убедила взять меня на корабль, так неужто ты сможешь меня остано­вить? Пойми, я нужна дяде, я буду за ним ухаживать, лечить его! Да я попросту не смогу оставаться здесь, на месте, и ниче­го не делать! Я с ума сойду от тревоги!

В конце концов Невена сдалась, побежденная напором сво­ей юной воспитанницы. Вера принялась поспешно складывать в дорожную сумку травы, бальзамы, полотно для перевязки, а Невена тем временем собрала ей в дорогу еды.

Закончив приготовления, Вера переоделась в куртку и шта­ны, а волосы закрутила в узел и спрятала под капюшон.

Невена так и ахнула, увидев превращение девушки в маль­чика:

— Да разве ж это по-христиански — носить штаны? Ты ж не татарка и не сарацинка какая-нибудь!

— В штанах удобней путешествовать! Я всегда так одеваюсь на корабле.

— Не нравится мне все это, — поджала губы Невена. — И от­пускать тебя не хочу на ночь глядя. Богом прошу: переночуй все-таки дома, а утром пойдешь на пристань.

— Но утром я могу не успеть! Твой племянник меня пред­упредил, что отплывает рано, на рассвете, и ждать никого не будет.

— А я тебя еще до рассвета разбужу! — поспешно вызвалась Невена.

Однако у девушки не было уверенности, что ее разбудят, и ждать до утра она не согласилась.

— Ну, ладно, — вздохнула Невена, — поезжай, так и быть. Только сперва поешь, голодной я тебя не отпущу. Ты и так весь день где-то бегала, отдохни чуток перед дорогой.

Вера и впрямь почувствовала, что голодна, и с готовностью набросилась на пироги с мясом и сыром, запивая их отваром из сушеных фруктов. После ужина ее слегка разморило, и она не заметила, как несколько минут пробыла в полудреме, отки­нувшись на спинку скамьи.

Отдаленный удар колокола заставил девушку вздрогнуть и мгновенно очнуться.

— Что это?.. Где это?.. — воскликнула она, вскочив на ноги.

Вечерний свет, проникая в маленькое окошко, скупо осве­щал комнату. У порога стояла Невена, скрестив руки на груди и чуть заметно улыбаясь.

— Городские ворота закрывают на ночь, — сказала она спо­койно. — Так что, дитя, сам Бог велит тебе оставаться дома хо­тя бы до утра.

Вера тряхнула головой:

— Теперь я понимаю: вы со Стефаном нарочно сговорились! Видно, он прислал к тебе человека предупредить, чтобы ты ме­ня задержала! И зачем я только согласилась ужинать?.. Ты хитрая, Невена: знаешь ведь, что на рассвете я крепко сплю, сама не проснусь, а ты меня уж точно не разбудишь! Еще и мако­вым отваром напоишь, да?

Болгарка слушала упреки молча, с бесстрастным видом, и это окончательно убедило девушку в том, что хитрость Невены и Стефана удалась.

— Ну, так вот, я все равно попаду на корабль уже сегодня! — заявила Вера, топнув ногой. — Ворота закрыты, но я знаю дру­гой путь!

Из крепости Монкастро к берегу был подземный ход, про­ложенный генуэзцами еще во времена Ногая. Этим заброшен­ным ходом уже давно не пользовались, но Вера узнала о нем еще в детстве: подсмотрела, как местные мальчишки, играя, прятались в подземелье, и однажды сама его обследовала, выйдя из города на берег.

— Ты знаешь другой ход? — забеспокоилась Невена. — Уж не о старом ли подземелье ты говоришь?

— Именно о нем! — торжествующе заявила Вера. — Я хоро­шо знаю этот подземный ход, и ты меня не остановишь!

— Но там темно, опасно... там разбойники ютятся, — рас­терялась болгарка.

— Да никого там нет! Разве что пара малолетних сорванцов, так они мне не страшны! И потом, этот ход совсем короткий, я даже испугаться не успею!

— Ну что мне с тобой делать! — всплеснула руками Неве­на. — И все же я тебя одну не отпущу.

— Пойдешь со мной в подземелье? Нет, тетушка, этого я те­бе делать не советую! Там очень низко, надо идти согнувшись, а у тебя больная спина.

— Но я хоть проведу тебя, постою возле входа.

Скоро две женщины, крадучись, пробрались к прибрежно­му участку городской стены, где среди обломков старой клад­ки и зарослей орешника Вера отыскала прикрытую сухими вет­ками плиту, отодвинув которую можно было проникнуть в подземный ход. Здесь Вера распрощалась со своей наставни­цей, которая даже слегка всплакнула:

— А я-то думала, повеселимся с тобой на празднике коро­левы мая. Я и платье твое почти закончила...

— Ничего, тетушка, платье мне еще пригодится для других праздников, — бодрым голосом сказала Вера. — Не грусти, мы ведь ненадолго расстаемся. Как только Ринальдо окрепнет — сразу же вернемся в город.

Взяв фонарь, девушка низко пригнулась и юркнула в узкую расщелину входа.

Невена перекрестила ее вслед и постояла, вглядываясь в глу­бину туннеля, пока отсвет от фонаря Веры не исчез. Не услы­шав и не увидев ничего подозрительного, женщина немного успокоилась и побрела по темной улице домой.

А Вера, выбравшись из подземного хода и отряхнувшись от пыли, заспешила к пристани, заранее предвкушая, как удивит­ся Стефан при ее появлении.

Окружающий мир вдруг стал появляться вначале про­блесками, а затем все отчетливей. Ринальдо увидел над собой потемневшие от копоти балки потолка, край голубого неба в окошке, потом в проеме полуоткрытой двери заколыхалась зеленая листва, сквозь которую просве­чивало солнце. После изматывающих горячечных видений эта спокойная земная явь словно проливала бальзам на его душу.

«Я жив! Я жив!» — осознал он с внутренним ликованием. И тут же услышал рядом знакомый голос:

— Ну вот, наконец-то ты смотришь на мир осмысленным взглядом. И, кажется, даже пытаешься улыбнуться.

Карло склонился над раненым и помог ему выпить из дере­вянной чашки травяного отвара. Сделав несколько глотков, Ринальдо смог заговорить:

— Где это я валяюсь? В какой-то хижине?

— Да уж не во дворце, — усмехнулся Карло, присев на край лежанки. — И, боюсь, дворец теперь ты не скоро построишь. Но зато не отказал себе в удовольствии расправиться со своим злейшим врагом.

— Да... Ихсана я послал прямо в ад. — По лицу Ринальдо скользнула довольная улыбка. — Я должен был это сделать.

— Но при этом ты лишился корабля вместе с грузом, на ко­торый так рассчитывал. Правда, взамен мы приобрели гале­ру Ихсана, которую, если подлатать, можно вполне исполь­зовать для новых плаваний. На ней-то мы сюда и доплыли. Помнишь?

— Смутно... Как это меня угораздило так пораниться? — Он сдвинул вниз овечью шкуру, которой был укутан по шею, и оглядел повязки на своей груди.

— Неудивительно, приятель, ты ведь сражался, как лев. Не думал о защите, а лишь о нападении. Правду сказать, рана у те­бя оказалась опасная. Но, слава Богу, горячка прошла, значит, теперь ты выкарабкаешься.

— Мы в Таврике?

— Конечно. В бухте у мыса Ай-Тодор.

— А где все наши? Где другие раненые?

— Матросы сейчас на берегу, чинят корабль, а некоторые пошли в горы охотиться. Здоровые и те, кто был легко ра­нен, ночуют в палатке и на корабле. А здесь, в доме, кроме тебя лежало еще двое тяжело раненных, но один умер, а дру­гой уже поправляется и сейчас побрел к морю радоваться солнышку.

— А эта хижина... — Ринальдо осмотрелся вокруг, хотя гла­за болели от движения зрачками. — Она была здесь раньше?

— Ну, конечно, не мы же ее построили! Кстати, это не хи­жина, а дом, сложенный из камня, хотя и основательно обвет­шалый. По-моему, он сохранился еще с древних времен. Ко­нечно, пришлось его подлатать. Хорошо, что хоть кирпичи и черепицу можно было взять недалеко — в развалинах рим­ской крепости. А на восточной стороне мыса еще сохранились колонны монастыря святого Феодора Тирона. Его когда-то по­строили греки-иконопочитатели, бежавшие в Таврику от пре­следований. От них-то и пошло название Ай-Тодор. Но рим­ская крепость Харакс, конечно, древнее. Жаль, что от нее остались одни развалины.

— Крепость Харакс... так вот возле какой древности мы ока­зались! — улыбнулся Ринальдо, которого сейчас, когда он по­нял, что жив, радовало буквально все.

— Ну, это еще не самое древнее сооружение в окрестностях. Если пройти чуть на запад, то можно набрести и на таврские дольмены^[23]. Однако что нам думать о древностях, у нас хвата­ет нынешних забот. Спастись-то мы спаслись, хоть и не все, а вот добычу потеряли. Люди недовольны. Я еле сдерживал двух обозленных, которые хотели поднять бунт и взять на се­бя командование кораблем.

— И кто это? — Ринальдо попытался приподняться, но тут же, глухо застонав от боли и слабости, снова рухнул на постель.

— Неважно кто, лежи. Они уже нас покинули. Но за ними ушли еще двое.

— Итак, четверо... А в бою мы потеряли... сколько?

— Лучше не занимайся подсчетом, — поморщился Карло. — Но скажу тебе в утешение, что к нам присоединилось несколь­ко человек из тех пленников, которых мы освободили на ту­рецкой галере. Однако если мы здесь надолго застрянем, то, боюсь, люди разбредутся кто куда в поисках пропитания. Еда уже на исходе, да и материалов для починки судна не хватает. Я послал Фабио и Габриэле в Монкастро, чтобы привезли са­мое необходимое или хотя бы взяли денег у Клаудии, а уж мы сделаем закупки в ближайшем городке.

— Не нравится мне, что ты послал людей в Монкастро, луч­ше бы без этого обойтись, — нахмурился Ринальдо. — Зачем волновать женщин? Особенно Веронику...

— Ну, Вера-то как раз не только огорчится, но и обрадует­ся, что уничтожен погубитель ее семьи. — Карло невесело усмехнулся. — Она ведь свято верит, что является отпрыском знатного генуэзско-флорентийского семейства.

Ринальдо не понравилась ирония в словах друга, и он, сер­дито дернувшись, заявил:

— Черт возьми, но так оно и есть! Так должно быть! Я сам давно поверил, что эта девочка — родное мне существо, и ни­кто не должен в этом усомниться!

— Но с таким дядюшкой ее судьба всегда будет висеть на во­лоске. — Карло внимательным и серьезным взглядом посмо­трел в лихорадочно блестевшие глаза Ринальдо. — Ты не дума­ешь, что зря пошел на этот обман тогда, десять лет назад? Надо было искать родителей девочки, надо было саму Веру по­казать какому-нибудь знахарю, чтобы вернул ей память. На­верняка она родом из богатой семьи, и с настоящими родите­лями ее жизнь была бы куда спокойней и благополучней, чем с таким ненадежным опекуном, как ты.

— Но в чем ты меня упрекаешь? — вспылил Ринальдо. — Разве мы не обыскали побережье от Солдайи до Брозони, где этот пес Элизео мог ее похитить? А память у нее отшибло на­мертво, и чем старше она становилась, тем труднее было воз­родить в ней воспоминания о раннем детстве. И не говори мне, что я плохой опекун для Вероники. Клянусь жизнью, я еще сделаю ее богатой и счастливой! Она ни в чем не будет нуж­даться!

— Дай-то Бог, — вздохнул Карло. — Но, может быть, ты зря скрываешь от девушки правду? Может, лучше ей сказать? Вдруг она сама захочет отыскать свою настоящую семью? Ведь этот медальон при ней — может, это ключ к разгадке? Вера уже достаточно взрослая и все поймет...

— Да как тебе такое в голову пришло?! — гневно прервал его Ринальдо. — Ты ни за что не скажешь Вере, кто я, если ты мне не враг! Я не хочу, чтобы она считала меня лжецом, это может ранить ей душу, и Вероника навсегда разуверится в людях!

— Не кричи, тебя могут услышать, и тогда эту тайну будет знать еще кто-нибудь кроме нас двоих, — спокойно сказал Карло и, подойдя к двери, выглянул наружу. — Ого! Кажется, сюда прибыли гости!

Дом находился на возвышенности, откуда хорошо просма­тривалась бухта, где сейчас покачивалось на волнах вновь при­бывшее судно, в котором Карло без труда узнал галеру Стефа­на. От берега по выбитым в скалах ступеням поднималось вверх несколько человек. Габриэле и Стефана Карло разгля­дел еще издали, остальные были матросы, нагруженные тюка­ми. А впереди всех мелькала высокая стройная фигурка в шта­нах и куртке с капюшоном. Порыв ветра откинул капюшон на плечи и растрепал закрученные узлом волосы.

— Клянусь головой, сюда прибыла наша Грозовая Туча! — воскликнул Карло, обернувшись к раненому другу. — Малют­ка Вероника приехала ухаживать за своим дядюшкой!

— Что?.. — Ринальдо приподнялся, опершись на локоть. — Но это же просто безумие! Почему Невена ее отпустила, а Сте­фан взял на корабль?

— Как будто ты не знаешь упрямства этой юной фурии! — усмехнулся Карло. — Если она что-то задумала — ее никто не остановит!

Через минуту Вера уже ворвалась в дом и, кинувшись к Ри­нальдо, обняла его с радостным восклицанием:

— Слава Богу, дядя, ты жив, ты выздоравливаешь!

— А тебе сказали, что я уже на краю могилы? — пытался шу­тить Ринальдо. — Нет, меня не так-то просто туда загнать.

— Наверное, почувствовав твое приближение, он сегодня очнулся после лихорадки, — объявил Карло.

Тут только Вера заметила присутствие верного друга и, огля­нувшись на него, воскликнула:

— Какой ты молодец, Карло, что спас моего дядю! Теперь мы вместе будем ухаживать за ним. — Она потрогала влажный лоб Ринальдо и сокрушенно покачала головой: — Жар еще не прошел, несмотря на испарину. Но я привезла с собой лекар­ства от самого фра Агостино, монастырского лекаря. Среди них есть бальзам, который исцеляет даже гнойные раны.

Ее торопливая речь была прервана появлением новых лиц. Стефан, Габриэле, а вслед за ними Тьери и Гоффо вошли в дом, улыбаясь при виде очнувшегося Ринальдо.

— А я знал, что капитан не будет долго валяться в бреду! — воскликнул Габриэле. — Не такая у него натура! А теперь так и вовсе пойдет на поправку, ведь мы привезли из Монкастро жирных кур, которых разводит Клаудия. Говорят, куриный бульон лучше всего помогает восстанавливать силы. Так что скоро наш мессер Ринальдо радостно закукарекает!

— Ты молодец, весельчак, что быстро вернулся, — похлопал его по плечу Тьери. — Мы даже не ожидали от тебя такой ис­полнительности, больше надеялись на Фабио.

— А вышло наоборот! — засмеялся Габриэле. — Красавчик Фабио со своей царапиной слег в заботливые объятия моло­дой служанки, а я поспешил к нашим раненым сорвиголовам!

— Нам повезло, что корабль Стефана уже приготовился к отплытию в Кафу, — вставила Вера. — Спасибо Стефану, что взял нас с Габриэле и с нашим грузом.

— Да разве ж я мог отказать старым друзьям и бойкой ма­лышке Вере? — развел руками Стефан. — И как славно, что к нашему приезду Ринальдо очнулся!

— Это мы с Карло лечили капитана! — с гордостью заявил толстяк Гоффо, хлопнув себя в грудь. — Я ведь разбираюсь в целебных растениях.

После нескольких минут всеобщего шумного разговора Карло заметил, что Ринальдо слегка побледнел и тяжело ды­шит. Это было признаком того, что больному пора отдохнуть, и Карло тут же велел всем выйти. В доме остался только Сте­фан, которому некогда было надолго задерживаться в бухте Ай-Тодора, и потому он хотел перед отплытием немного по­беседовать с Ринальдо. Вера тоже осталась, но не принимала участия в разговоре, тихо сидела в углу, никому не мешая, а только слушала и смотрела на собеседников.

Стефан рассказал, что везет в Кафу зерно из Молдавии и Ва­лахии, а из Кафы вывезет на продажу в Польшу и Германию меха, добытые в русских землях и доставленные кафинским перекупщикам через Тану. В последние годы добыча зерна и пушнины упала, отчего возросла конкуренция между купца­ми, и Стефану даже пришлось — не без помощи Ринальдо — припугнуть одного генуэзца, пытавшегося перехватить его тор­говые связи в факториях.

Ринальдо давно не был в Кафе и теперь с интересом слушал разговоры Стефана о том, что город уже опомнился после Тохтамышевых и Тимуровых набегов и жизнь в нем возвращает­ся в привычное русло.

— Кафа и не такое переживала, но каждый раз возрождает­ся, как Феникс из пепла, — заметил Карло.

Ринальдо даже загрустил при воспоминании о шумном при­морском городе, самом величественном в Таврике, «второй Ге­нуе» на краю другого мира. Когда-то в этом городе он мечтал о славе, богатстве и высоком положении, но судьба распоря­дилась так, что Кафа не стала началом его восхождения к но­вой жизни, а, напротив, оказалась закрыта для него на долгие годы. После истории с неудачным побегом Яунисио Риналь­до вынужден был обходить стороной главный генуэзский го­род Таврики. Бросив взгляд на сидевшую в уголке Веру, он вдруг понял, что был таким осторожным из-за нее, не имея права рисковать своей жизнью и свободой и оставлять без за­щиты это юное создание, ставшее для него родным.

А Вера слушала разговоры о Кафе, и у нее порой возникало странное ощущение, словно этот город, в котором она никог­да не была, как-то связан с ее детством. Закрывая глаза, она представляла его высокие неприступные башни, купола хра­мов, широкий залив с множеством кораблей. Кажется, она ви­дела все это в одном из своих полузабытых сновидений...

Встретившись глазами с Ринальдо, девушка улыбнулась и спросила:

— Мы ведь тоже когда-нибудь поедем в Кафу?

— Конечно, — пообещал Ринальдо. — Непременно побы­ваем и в Кафе, и в Константинополе. Я хочу, чтобы ты посмо­трела большие города. А если наши дела пойдут успешно, то поедем в Венецию или Геную.

— Как бы я хотела везде побывать, посмотреть мир! — всплеснула руками Вера. — Только ты поскорей выздоравли­вай, дядя.

— Уж он постарается, — усмехнулся Карло, бросив при­стальный взгляд на девушку.

Вскоре Стефан ушел, а Вера принялась располагаться с до­роги. Она занавесила покрывалом часть помещения с лежанкой и скамьей, отделив таким образом для себя угол, в который поставила сумку со своими вещами. Затем взялась выкладывать на стол перед постелью Ринальдо мешочки с травами и баночки с бальзамами.

— Ну, кажется, жизнь в этой скромной хижине скоро нач­нет бурлить, — пошутил раненый.

— Хоть мы и потеснимся, зато почувствуем женскую руку, которая наведет уют в корсарском вертепе, — в тон ему доба­вил Карло и тут же спросил у Веры: — Ты ведь уже превратилась из маленькой пиратки во взрослую синьорину?

Она весело откликнулась:

— После твоих советов, Карло, я старалась быть похожей на других девушек. Даже попросила Невену сшить мне платье к празднику королевы мая. Из того белого атласа, что привез Ринальдо в прошлом году.

Ринальдо и Карло переглянулись и одновременно подума­ли о том, что девушка и правда за это время как-то неуловимо изменилась, стала более женственной.

К вечеру Ринальдо стало хуже — возможно, виной тому бы­ло возбуждение от встреч и разговоров, но только вдруг возоб­новилась лихорадка, хотя и в более легкой форме, без бреда.

Пришел Гоффо с миской куриного бульона и, увидев со­стояние капитана, заметил, что лечение сухими травами не так действенно, как свежими, которые можно найти в окрест­ностях.

Вера тут же вызвалась идти на поиски целебных растений, но Гоффо и Карло пояснили, что вечером, в сумерках, это де­лать бесполезно, лучше начать с утра.

До полуночи Вера и Карло поочередно дежурили возле Ри­нальдо, клали ему на лоб повязки, смоченные в воде с уксу­сом, поили бульоном и отваром липы. Наконец, жар уменьшился, лихорадка отпустила, и раненый уснул.

Крепко уснула и Вера, измученная дорогой и волнениями. Утром ее разбудили громкие мужские голоса. Выглянув из-за занавески, она увидела у постели Ринальдо Тьери и еще одно­го матроса, которые рассказывали капитану, как идет почин­ка корабля.

Девушке даже стало неловко, что так долго спала, пропустив рассветные часы и позволив беспокоить дядю до того, как она сама позаботится о нем и удостоверится, что ему стало лучше. Вера мысленно пообещала сама себе, что станет в этом вре­менном жилище настоящей хозяйкой, пока Ринальдо не вы­здоровеет.

Хоть раненому и стало лучше, но пришедший вслед за ма­тросами Гоффо заметил, что это скорее всего лишь временное облегчение, характерное для утренних часов, а вечером лихо­радка может возобновиться. Ринальдо тут же запротестовал, уверяя, что уже почти здоров, однако Вера разделяла опасения Гоффо и сразу вспомнила о своих намерениях пойти в горы за лечебными растениями. Противиться ее напору было трудно, и Карло вначале согла­сился отпустить девушку вдвоем с Гоффо, но потом решил и сам пойти их сопровождать.

Оставив заметно взбодрившегося Ринальдо на попечение Тьери, Вера с двумя своими спутниками отправилась искать целительные дары природы.

Вечером девушка толком не разглядела окружающие домик места, теперь же ей все было интересно и ново. Дорога прохо­дила мимо римской стены с руинами двух башен, мимо полуразрушенного маяка на самой высокой точке прибрежного холма. Карло пояснил, что именно ради этого маяка римляне когда-то и построили здесь крепость, дабы оказывать помощь потерпевшим бедствие судам и не допускать грабежей со сто­роны местных варваров.

— Здесь был римский храм с алтарем Юпитера, были даже бани и бассейн, — рассказывал Карло, шагая вдоль стены из огромных камней, в древнюю кладку которых вцеплялись корнями вековые можжевелы. — Пол в термах был выложен кирпичом, под полом пролегали глиняные трубы, и по ним подавался горячий воздух. Вода поступала по водопроводу из горных источников. И все это много веков назад построили здесь, далеко от своей родины, римляне. Ты ведь знаешь, кто такие древние римляне, Вера?

— Да. — Она вспомнила, что ей рассказывали о римлянах и греках Ринальдо и падре Доменико. — Это предки нынеш­них итальянцев. Значит, и мои тоже.

— Ну, примерно так, — усмехнулся Карло и помог ей спу­ститься по обломанным ступеням каменной лестницы вниз, где на дне древнего бассейна еще сохранились остатки рим­ской мозаики, а на стенах виднелись полустертые временем надписи, на которые он указал девушке: — Сможешь прочесть эти латинские буквы?

Карло смотрел на нее, улыбаясь, а Вера недовольно поджа­ла губы. Она так и не научилась толком читать, и ей не нрави­лось, когда ее пытались в этом уличить.

— Сам черт не разберет, что написано на этих выщерблен­ных камнях, — сказала она хмуро. — Да и не время сейчас раз­глядывать древности. Если тебе, Карло, интересно, то и оста­вайся в этих развалинах, а мы с Гоффо пойдем искать целебные травы.

Она легко взбежала по обломкам лестницы, не воспользо­вавшись помощью Карло, который проворчал, поднимаясь следом:

— Боюсь, что мои советы не пошли тебе впрок.

Вера стремительно зашагала впереди своих спутников — вы­сокая, тоненькая, в ладно сидевшем на ней мужском костюме: узкие штаны заправлены в короткие мягкие сапожки, куртка перетянута в талии кожаным ремнем с пряжкой, капюшон от­кинут на плечи. Свои буйные волосы девушка перехватила об­ручем и небрежно заплела сзади в косу. Проследовав немного вперед, она вдруг сообразила, что не знает, куда идти дальше, и оглянулась:

— Эй, Гоффо, показывай дорогу!

Кок отозвался, слегка запыхавшись:

— А ты не лети, как стрела, если не знаешь дороги.

Вера замедлила шаг, пропуская вперед своих спутников. Скоро все трое поднимались вверх по тропинке, огибающей склон лесистой горы. До сих пор Вере не приходилось бывать в таврийском лесу, и теперь, когда аромат весенних деревьев и трав, смешанный с запахом моря, кружил ей голову, девуш­ке казалось, что в этом благодатном краю одна лишь красота природы способна исцелить тело и душу.

Между тем ее спутники занялись сбором лечебных расте­ний, и Вера, наблюдая за ними, открывала для себя много нового.

Среди дубов, сосен и можжевельника стали попадаться фи­сташковые деревья, с которых Гоффо собирал смолу, полез­ную для заживления ран. Вокруг зарослей барбариса гудели пчелы, привлеченные сладковатым запахом его цветков, а Гоффо обрывал листья этого кустарника, отвар из которых обладал кровоочистительным и противолихорадочным дей­ствием. На луговинах обильно цвела ромашка, покачивались на ветерке корзиночки бессмертника и белые щитки тысяче­листника, который Карло назвал солдатской травой, потому что он хорошо заживляет свежие и гноящиеся раны и останав­ливает кровь. На одной из полянок рос кипрей, пух которо­го Гоффо использовал вместо корпии. Вера старательно все запоминала, решив непременно научиться искусству враче­вания.

Постепенно путники дошли до источника ключевой воды, спрятанного в корнях крупной сосны. Запах хвои и смолистой коры приятно освежал после нелегкого подъема вверх. Впро­чем, Вера, хоть и не была привычна к горным тропам, нисколь­ко не устала. После степной местности вокруг Монкастро таврийские скалы и леса казались ей необыкновенным чудом. Если бы не забота о здоровье Ринальдо, девушка бродила бы среди этих красот до самого вечера.

Пока тучный Гоффо, запыхавшись, уселся отдохнуть на ствол поваленного дерева, а Карло собирал живицу с сосновых стволов, Вера решила немного прогуляться по окрестностям.

Она прошла через сосновый бор и, спустившись по камен­ным уступам вниз, увидела перед собой довольно обширную поляну, поросшую папоротником и мелкими кустами шипов­ника. Посреди этой поляны возвышалось сооружение из боль­ших каменных плит, две из которых были поставлены на ре­бро, а третья, горизонтальная, лежала сверху. Осколки плит, разбросанные рядом, свидетельствовали о том, что когда-то у каменного ящика могла быть и еще одна стена. А чуть поо­даль, в тени окружавших поляну сосен, возвышалось несколь­ко вертикально поставленных камней.

Вера сразу поняла, что эти странные сооружения созданы не природой, а руками человека, но кто и зачем притащил сю­да эти глыбы? Она остановилась, задумавшись.

Внезапно за ее спиной раздались шаги, а вслед за ними — голос Карло, который словно ответил на немой вопрос де­вушки:

— Это дольмены, древнее чудо. Говорят, их поставили здесь тавры. А для чего? Никто не знает. Некоторые думают, что в эти каменные ящики они складывали своих покойников. Но я так не считаю. Если живые варвары обитали в землянках, то с чего бы они так надрывались, таская огромные камни для мертвецов? Нет, я уверен, что дольмены — не гробницы, а ал­тари. Они хранят какие-то тайны древних жрецов и, возмож­но, обладают магической силой.

На поляну спустился Гоффо с мешком трав на плече и от­кликнулся на последние слова Карло:

— Да, эти каменные ящики обладают силой, они даже лечат многие болезни. Тьери мне рассказывал о дольменах. Он ви­дел их во Франции и Британии, где они гораздо больше наших.

Услышав о целительных свойствах древнего сооружения, Вера сразу же подумала о Ринальдо. Она подошла к каменной глыбе, провела по ней рукой и, повернувшись к мужчинам, спросила:

— А что надо делать, чтобы камень дал человеку свою силу? Просто постоять рядом и о чем-то попросить?

— Э, нет, — покачал головой Гоффо. — Надо долго сидеть под этой плитой, прикрыв глаза и беспрестанно думая о сво­ем желании. Тогда человек словно погружается в сон, а про­снувшись, чувствует себя исцеленным. Но делать это следует ночью, потому что наибольшую силу дольмены могут дать пе­ред восходом солнца.

— Ты тоже этому веришь? — обратилась девушка к Карло.

— И да, и нет, — пожал он плечами. — Когда-то я пытался встретить зарю возле дольмена, но никакой новой силы в себе не почувствовал. Правда, увидел странный сон — может, это было послание из прошлого, не знаю.

— Какой сон, о чем? — полюбопытствовала Вера.

— Да я уже забыл, это было давно, — махнул рукой Карло. — Пора возвращаться, мы слишком долго бродим.

Они двинулись в обратный путь. Карло и Гоффо негромко переговаривались между собой, но Вера к ним не прислуши­валась, а шла позади, то и дело незаметно оглядываясь, чтобы лучше запомнить дорогу к укромной поляне с таинственными сооружениями. Она почему-то сразу поверила в загадочную силу древнего алтаря и теперь у нее из головы не шла мысль о том, что эта сила может помочь ее дяде.

К вечеру девушка уже твердо решила, что попросит у маги­ческих камней не только скорейшего выздоровления Риналь­до, но и счастья для него, и возвращения всего, что он утратил. Бойкая и насмешливая с виду, Вера была еще очень ребячли­ва в душе и верила волшебным сказкам.

Между тем самочувствие раненого заметно улучшилось; по­могли ли целительные таврийские растения или просто креп­кий организм справился с кризисом, но жар прошел, раны почти не болели, и вечером Ринальдо уснул не лихорадочным, а здоровым сном.

Карло сказал, что этой ночью волноваться о раненом уже не надо, и тоже лег спать, пожелав и Вере спокойного сна.

Но девушка только сделала вид, что засыпает, на самом же деле чутко прислушивалась к звукам в доме. Наконец, убедив­шись по ровному дыханию Ринальдо и Карло, что они спят, она выскользнула из-под одеяла, натянула штаны, куртку и ти­хонько вышла из дома. Ноги ее в мягких сапожках ступали не­слышно, и Вера никого не разбудила. За камнем позади дома Вера заранее приготовила мешок сухой травы, на котором со­биралась сидеть до рассвета возле дольмена.

Небо было ясное, и в свете полной луны можно было про­двигаться без фонаря. Внизу, под отвесными скалами, тихо плескалось и дышало прохладой море, посеребренное лунной дорожкой. Вера пошла мимо древней стены на северо-запад, потом повернула по тропинке вверх. Скоро ее глаза привыкли к слабому ночному свету, и она уже уверенно ступала по гори­стой местности, пробираясь к своей цели.

И вот наконец поляна с каменным алтарем. Вера вначале обошла те плиты, что стояли чуть поодаль и, видимо, когда-то составляли круг, потом приблизилась к дольмену и, опустив­шись на колени, обратилась к неким таинственным силам с просьбой о здоровье и счастье Ринальдо. Легкий ветерок ше­велил волосы девушки, остужал ее лицо, разгоряченное после ночной ходьбы среди скал и зарослей. Она прислонилась лбом к плите, которая, как ни странно, не казалась холодной, и за­мерла на несколько минут.

А потом вдруг заморосил дождик — мелкий, теплый, без грозы, но тем более неожиданный в эту ясную ночь. Вера за­бралась под каменный навес, подстелив на землю охапку су­хой травы. Ей не было холодно и неуютно; напротив, мерное постукивание дождевых капель по каменному своду убаюки­вало ее, и девушка не заметила, как погрузилась в дремоту. Причудливые, разрозненные видения мелькали перед ней; из звездной тьмы выплывали чьи-то лица, в ушах звучала отда­ленная музыка и звуки голосов.

Она очнулась от этого странного полусна перед рассветом. Небо, еще темное, уже светлело на востоке, пели ранние пти­цы. Дождь давно перестал моросить, оставив в воздухе влаж­ную свежесть и запах мокрой травы. Вера вспомнила слова Гоффо о том, что воздействие дольменов возрастает перед вос­ходом солнца, и обрадовалась, что смогла вовремя проснуть­ся и попросить магические силы о самом близком ей на свете человеке. Она несколько раз повторила, как заклинание:

— О, древние маги, исцелите Ринальдо, дайте ему счастье и душевный покой, надежных друзей и верную любовь! А еще помогите вернуть знатное имя и богатство, чтобы он перестал быть вечным скитальцем, ловцом удачи, игрушкой перемен­чивой судьбы! Если он будет счастлив и благополучен, — то и я вместе с ним. Прошу вас, древние силы, помогите мне и мо­ему дяде...

И вдруг ей показалось, что камень под ее рукой потеплел и даже издал какой-то неясный звук. Девушка вначале испу­галась, а потом затрепетала от радости, что ее призывы услы­шаны.

Между тем рассвет становился все заметнее, на востоке уже горела яркая полоска зари, и Вера поняла, что пора возвра­щаться в дом, пока ее не хватились.

Легкая и радостная от сознания исполненного долга, она поспешила в обратный путь. Капли с мокрой листвы иногда падали ей на голову, но она этого не замечала и даже забыла прикрыть капюшоном свои растрепавшиеся волосы.

Выйдя из зарослей на каменистую тропку, ведущую к морю, Вера вдруг услышала где-то совсем близко странный свист, ко­торый явно не мог быть птичьим. Она настороженно огляну­лась по сторонам и заметила за кустарниками, под кроной пу­шистого дуба некое сооружение из веток, напоминающее шалаш. В следующую секунду из-за дубового ствола появился тот, кто свистел, — молодой высокий мужчина в потрепанных кожаных штанах и такой же куртке. Он сделал к Вере несколь­ко шагов, и, когда на его лицо упал свет, девушка разглядела, что незнакомец довольно красив, но заметила также его хищ­ную улыбку и колючий взгляд рысьих глаз. В лохматых черных волосах мужчины застряла хвоя и травинки, что могло свиде­тельствовать о ночлеге в шалаше или под открытым небом. Он был похож на горного или лесного бродягу, встреча с которым не сулила ничего хорошего. Незнакомец, продолжая так же зловеще улыбаться, снова шагнул к ней, и Вера отступила на шаг. Машинально притронувшись к поясу, она вспомнила, что, отправляясь в ночную вылазку, не взяла нож. Сейчас это испугало девушку, и она уже хотела закричать, но незнакомец ее опередил, приложив ладони ко рту и снова издав характер­ный протяжный свист. В ту же секунду Вера услышала сзади шорох и, оглянувшись, увидела в трех шагах от себя второго бродягу — сутулого коренастого детину с рябым бородатым ли­цом. В отличие от первого он был отталкивающе некрасив.

— Эй, вы, не подходите ко мне! — крикнула девушка, заме­тавшись между ними.

— Отчего же не подходить? — ласково сказал первый, при­ближаясь к Вере кошачьей походкой хищного зверя, готового к прыжку. — Ты хорошенькая девчонка, хоть и напялила на се­бя штаны. А мы с Убальдо давненько не тешились женской красотой.

— Прочь от меня, иначе наведу на вас порчу! — попыталась запугать их Вера.

— Ой, как страшно! — хохотнул бородатый детина. — Слышь, красавчик, она изображает из себя колдунью.

— А нам сейчас хоть колдунья подойдет, хоть дьяволица, — осклабился «красавчик». — Уж очень мы изголодались по жен­скому телу. А тут такая ягодка... Держи ее, Убальдо!

Вера едва успела закричать и метнуться в сторону, как сза­ди ее схватили грубые лапищи бородача Убальдо. Одной рукой он зажал ей рот, а другой крепко притиснул девушку к себе. Она лягнула его каблуком по ноге и одновременно укусила ему ладонь, и, когда он, зарычав от боли, на мгновение ослабил хватку, громко крикнула:

— Грязные псы, вы за это поплатитесь! Здесь рядом мои друзья!

Разъяренный Убальдо с размаху ударил девушку по лицу и свалил наземь. Тут же рядом очутился «красавчик», кото­рый поспешил перетянуть рот Веры какой-то тряпкой. Пря­мо у своего уха она услышала его прерывистый голос:

— Так-то лучше, а то вдруг и вправду эта сучка до кого-ни­будь докричится. Теперь держи ее, увалень, да покрепче. Моя очередь первая, я же первый ее заметил.

— Ты всегда сливки снимаешь, красавчик, — пробурчал Убальдо, присев у Веры над головой и железной хваткой при­жав к земле ее руки.

Тем временем «красавчик», схватив девушку ниже пояса, принялся стаскивать с нее штаны. Она хрипела, брыкалась, даже попыталась ударить его каблуком в лицо, но он, грязно выругавшись, дал ей пощечину, а потом, опершись коленом на ее ноги, стал раздвигать их в стороны. Расширенными от ужаса глазами Вера смотрела, как он с ухмылкой расстегива­ет на себе пояс и спускает штаны. Разорвав на девушке одеж­ду, насильник кусал и тискал ее обнаженное тело, а потом с плотоядным урчанием вонзил в него свою плоть. От боли Вера почти лишилась чувств и, зажмурив глаза, сквозь кош­мар страданий и отчаяния: услышала удивленное восклицание насильника:

— Ого, Убальдо, мы на девственницу нарвались!

— Скорее, красавчик, мне тоже не терпится! — хрипел у нее над ухом бородач.

— Погоди, и тебе хватит, — бормотал его напарник и вдруг, схватив девушку за лицо, потребовал: — Ну, посмотри же на меня, цветочек! Я хочу, чтобы ты на меня смотрела!

Вера открыла глаза — но не потому, что он требовал, а что­бы запечатлеть в памяти его лицо — лицо злодея, которого она отныне будет люто ненавидеть и не успокоится, покуда не ото­мстит, не уничтожит его, кем бы он ни был и как бы далеко от нее ни скрылся.

Наконец, удовлетворенно застонав, насильник откатился в сторону. Но муки девушки не кончились, потому что на его место тут же заступил другой, на несколько мгновений выпу­стив руки Веры. Этих мгновений хватило, чтобы девушка, со­рвав со рта повязку, закричала. Но тут «красавчик» стиснул ее лицо своей пятерней так, что она почти задохнулась. По­ка Вера пыталась отбиться от душителя, Убальдо вонзился в нее не менее грубо, чем его напарник, и девушка содрогну­лась от боли.

Но в следующую секунду что-то произошло, потому что на­сильник, глухо вскрикнув, вдруг отпустил свою жертву и по­пытался встать, но тут же рухнул рядом с Верой, больно при­давив ей плечо своим телом. Она увидела над ним бледное, искаженное гневом лицо Карло. Он вытащил нож, который перед тем вонзил в спину Убальдо, и кинулся ко второму на­сильнику, одновременно крикнув куда-то в сторону:

— На помощь, парни, бейте грязных ублюдков!

«Красавчик», подхватив спущенные штаны, опрометью ки­нулся в заросли. Вера застонала, отодвигая от себя окровавлен­ное тело Убальдо, и сдавленным голосом попросила Карло:

— Скорей, догони второго, убей его!

Карло метнулся было за беглецом, раздвинул заросли, огля­дывая сверху каменистый склон, но никого не увидел.

Вера попыталась встать, чтобы помочь ему, но от острой бо­ли у нее потемнело в глазах, и она не смогла сдержать стон. Карло тут же вернулся к ней, помогая подняться, но она, пре­возмогая боль, запротестовала:

— Со мной потом, вначале догони того подонка!

— Я не могу тебя оставить, — возразил Карло. — Если нач­ну его искать, он может сюда вернуться и убить тебя. Ведь ты видела его лицо.

В этот момент Убальдо дернулся и издал какой-то хрип­лый звук.

— Надо же, еще не сдох, — заметил Карло. — Ая думал, что прикончил его.

— Допроси этого пса, пока не околел, — пробормотала Ве­ра, едва ворочая разбитыми губами. — Пусть расскажет о сво­ем напарнике.

Карло пинком ноги перевернул раненого с живота на спи­ну и, приставив к горлу нож, потребовал:

— Говори, кто этот второй ублюдок, где его можно найти! Ну, отвечай!

Убальдо открыл помутневшие глаза и хрипло простонал:

— Зачем отвечать? Мне все равно не жить...

— Я перевяжу тебя, если ответишь! — пообещал Карло. — Если хочешь выкарабкаться — говори! Как зовут твоего дружка?

— Не знаю... У нас его называли Красавчик. Он ворует мо­лодых девиц на продажу. Пытался украсть и дочь моего хозя­ина... Хозяин бросил его в подземелье, а я помог ему бежать... Красавчик обещал мне много денег...

Речь раненого прервалась, глаза закатились. Карло стал тря­сти его, повторяя вопрос:

— Кто твой хозяин? Где он живет?

Но Убальдо, похоже, уже ничего не видел и не слышал. Че­рез несколько секунд последние признаки жизни покинули его с хриплым дыханием и судорогой.

— Проклятье!.. — прошептала Вера, снова пытаясь поднять­ся с земли. — Но я все равно найду негодяя и отомщу ему! Кля­нусь своей загубленной душой!

Карло посмотрел на девушку и даже испугался того нечеловечески-злобного выражения, которое сейчас исказило ее ли­цо. Следы насилия и побоев, разорванная одежда, кровь на ее ногах — все это было слишком явным свидетельством беды, которая самой Вере казалась непоправимым позором. Девуш­ка сжалась в комок, пряча глаза от Карло и стараясь подавить подступившую к горлу тошноту.

— Пойдем, девочка. — Он наклонился к ней. — Отсюда на­до уходить. Вдруг этот ублюдок нападет исподтишка? Он ведь может догадаться, что наших поблизости нет, а я звал их, что­бы его спугнуть.

Он помог Вере встать на ноги. Ее одежда свисала лохмотья­ми, едва прикрывая тело. Карло накинул ей на плечи свой плащ и, поддерживая девушку за плечи, повел за собой. Она шла, спотыкаясь, и бормотала сдавленным голосом:

— Как я могу вернуться?.. Ведь стыдно, стыдно, какой позор!..

— Об этом никто не узнает, кроме нас с Ринальдо. Мы по­стараемся за тебя отомстить. А ты забудешь об этом несчастье. Время тебя излечит.

— Нет, никогда не забуду, никогда!.. — Вера закусила гу­бу. — Я ненавижу себя, ненавижу свое тело!.. Оно теперь на­веки осквернено!

— Не говори глупостей, малышка. Да, ты пережила кошмар. Но такое, увы, случается со многими женщинами.

— А я не хочу быть женщиной! — вдруг вскрикнула Вера и даже содрогнулась от недавно пережитого ужаса и отвраще­ния. — Ты учил меня, Карло, что я должна становиться жен­ственной, но теперь я ненавижу свою женскую природу! И со­итие мужчины с женщиной — это так противно, так гнусно!.. Я никогда больше ни с кем не буду, я никогда не выйду замуж!..

— Не говори так. Не все мужчины насильники. Ты еще встретишь такого, который докажет тебе, что мужская любовь совсем не плоха. Ведь ты юная красивая девушка, ты создана для любви. Слышишь, Вера?

— Нет!.. — воскликнула она, задохнувшись. — Я не создана для любви и слышать о ней не хочу! И не зови меня «Вера»! Я больше не девочка, не малышка, не невеста на выданье! Я Вероника — Грозовая Туча! Я хочу быть таким же мореходом, корсаром, как вы с Ринальдо! И только вам двоим на целом свете я доверяю!

— Нам двоим? А как же другие матросы? Они ведь тоже те­бя ничем не обидели.

— Да, потому, что мой дядя — капитан, и они меня не тро­гали из страха перед ним. Но я иногда замечала на себе их взгляды, и теперь понимаю, что в этих взглядах была похоть. Но, клянусь, отныне я стану такой, что смогу себя защитить даже без дяди!.. — Она поморщилась от боли, но взгляд ее по­темневших глаз при этом оставался упрямым и жестким.

— Какой бы ты ни была сильной, ты все-таки девушка, — вздохнул Карло. — Ты переоценила свои силы, когда отправи­лась бродить по окрестностям одна. Наверное, ходила к доль­менам? Просила у них здоровья для Ринальдо?

Вера кивнула.

— Я догадался... Я не должен был говорить тебе о могуще­стве древних камней. Тем более что это могущество не доказа­но. Когда на рассвете мы с Ринальдо обнаружили, что тебя нет, я сразу помчался к дольменам.

Перед спуском вниз Вера присела на камень, тяжело пере­водя дыхание, которое сбивалось от боли. Карло тоже сел ря­дом, настороженно поглядывая по сторонам. Заросли остались позади, и лишь несколько колючих кустов темнели между кам­нями.

До дома уже оставалось рукой подать и, казалось бы, опа­саться было нечего, но какой-то неясный звук встревожил Карло. Он вскочил, как пружина, стал у Веры за спиной, — и тотчас сзади, из-за куста, Метнулась чья-то тень. Вера огляну­лась и вскрикнула, узнав «красавчика». Почти одновременно с ее криком от подножия тропинки раздался голос Ринальдо. «Красавчик» тотчас юркнул в кусты и скрылся. В первую се­кунду Вере показалось, что ничего не произошло, но потом она с ужасом заметила на плече Карло кровавое пятно. Девуш­ка, забыв о собственной боли, кинулась к раненому другу:

— Карло!.. Он ударил тебя ножом?..

— Пустяки, — натужно улыбнулся раненый. — Это всего лишь царапина, нож прошел по касательной. Я успел повер­нуться, а вы с Ринальдо своими криками вспугнули злодея.

— Сейчас мы тебя перевяжем, до дому-то два шага...

Вера и Карло, поддерживая друг друга, спустились по тро­пинке вниз. Навстречу им так же тяжело поднимался Ри­нальдо.

— Дядя, зачем ты встал, ты еще слаб, — пробормотала Ве­ра, пряча от него глаза.

— Мне уже намного лучше. А где ты была, что с тобой слу­чилось?

— Пусть Карло тебе обо всем расскажет, а у меня нет сил, — вздохнула девушка.

Ринальдо ни о чем не спрашивал до тех пор, пока, оказав­шись в доме, Вера не перевязала рану Карло. Рана действи­тельно оказалась поверхностной, и кровь после перевязки остановилась. Затем, сменив лохмотья на новую одежду, де­вушка взяла чистое белье и пошла за загородку возле дома, где стоял чан с водой. Пока она смывала с себя следы грязного на­силия, Карло рассказал Ринальдо обо всем, что случилось с де­вушкой, и, когда она вернулась в дом, Ринальдо уже ни о чем ее не спрашивал, а только, скрипнув зубами, пробормотал:

— Я сниму шкуру с этого ублюдка!

Вслед за тем он вышел из дома, и Карло пояснил Вере:

— Сейчас прикажет людям прочесать все окрестности и найти «красавчика».

Карло полулежал на топчане, и было видно, что рана, хоть и не опасная, все же доставляет ему страдания. Вере стало му­чительно стыдно оттого, что ее благой порыв обернулся таким несчастьем и для нее самой, и для ее верного друга, и для дя­ди, который тоже будет страдать из-за неразумной девчонки, навлекшей на себя беду и позор. Она чуть не расплакалась, опустив голову на грудь Карло, и прошептала:

— Я только горе приношу тебе и дяде...

— Да, нам было бы куда спокойней, если бы ты сидела в Монкастро, под присмотром тетушки Невены, — вздох­нул Карло.

— Но разве я могла сидеть там, когда Ринальдо оказался в беде? — вскинулась Вера.

— Да, вы с Ринальдо на редкость преданы друг другу, — словно про себя заметил Карло.

— И это неудивительно: ведь у нас с ним больше нет родных людей на всем белом свете, мы двое только и остались из на­шей семьи.

Карло помолчал, внимательно вглядываясь в лицо Веры, и вдруг, слегка напрягшись, вполголоса произнес:

— А ведь меня сегодня, пожалуй, могли убить. Да и в любой другой день могут. И тогда некому будет рассказать тебе прав­ду о прошлом. А я почему-то думаю, что ты должна знать...

Какие-то слова готовы были сорваться с его уст, но этому помешал громкий голос Ринальдо:

— Конечно, Вероника должна знать, что ты уже однажды спасал ее, когда ей было пять лет.

Вера оглянулась. Ринальдо стоял на пороге и смотрел на Карло таким пронзительным взглядом, словно хотел его загип­нотизировать.

Карло судорожно сглотнул и подтвердил неуверенным го­лосом:

— Да, когда-то мы с Ринальдо спасли тебя от разбойников, ко­торые хотели похитить маленькую девочку и продать в рабство.

— Тогда вы спасли меня от несчастья, а теперь оно меня все-таки настигло... — прошептала Вера и, чувствуя, что сейчас за­плачет, стремительно вышла за дверь.

Ей не хотелось даже близким людям показывать свои сле­зы, свою слабость. Отныне она решила стать сильной, как мужчина, который не плачет, когда ему больно и трудно, а лишь стискивает зубы и упрямо продолжает борьбу.

Присев на плоский камень у подножия дуба, она прислони­лась лбом к шершавому стволу и глубоко вздохнула, стараясь подавить постепенно утихающую, но все еще слишком ощу­тимую боль в своем поруганном и отныне как бы чужом теле.

А Ринальдо, оставшись наедине с Карло, тут же приступил к нему с допросом:

— Ты хотел рассказать Веронике, что мы с ней — не роди­чи? Не отпирайся, я сразу догадался!

— Ну... должен признаться, да, хотел. Мне вдруг стало тре­вожно, что если меня убьют, то девочка так никогда и не узна­ет правду.

— Но я ведь уже говорил: ни к чему ей эта правда! — с раз­дражением заметил Ринальдо и, немного помолчав, доба­вил: — Я хочу быть уверен, что ты не проговоришься. А по­тому дай мне клятву, что ничего не расскажешь Веронике. Клянись Богом, своей душой и памятью своих родителей!

— Клянусь, я не скажу ей ни слова! — пообещал Карло и, перекрестившись, трижды повторил свою клятву.

— Для Вероники эта правда была бы слишком большим потрясением. — Ринальдо тяжело опустился на лежанку. — Ей и так досталось от несправедливой судьбы. Бедная девоч­ка... В ней только начала пробуждаться женственность — и тут эти подонки испоганили ей тело и душу. Спасибо тебе, друг, что убил одного. А второго я постараюсь достать из- под земли.

— Боюсь, что это сделать будет непросто. Кажется, красав­чик дьявольски хитер. До ночи он затаится, как крот в норе, а на рассвете куда-нибудь уплывет или уедет.

— Надо искать на побережье того хозяина, у которого этот ублюдок сидел в подземелье.

— Но, кажется, он со своим дружком шел сюда издалека. А откуда — мы не знаем. Может, от Кафы, может, от Чембало. А то и от Мангупа. Не обыщешь ведь всю Таврику. Нет, тут на­до надеяться на случай или удачу.

Ринальдо помолчал, сжимая кулаки и сосредоточенно раз­думывая, а потом вдруг поднялся с места:

— Пойду посмотрю, как там Вероника. Вдруг ей придет в го­лову что-нибудь с собою сделать.

— Нет, она не из тех слабонервных девиц, которые падают в обмороки или накладывают на себя руки. У нее хватит силы все это пережить.

Посмотрев вслед вышедшему Ринальдо, Карло чуть слыш­но произнес:

— Я поклялся ничего не говорить Вере, но ведь я не клялся ничего не сообщать в письме. Хотя, впрочем, она все равно не умеет читать...

Заслонившись рукой от яркого майского солнца, Вера вглядывалась вдаль, на проплывавшие по правому бор­ту берега. Корабль приближался к Константинополю с севера, от Черного моря. Девушке впервые в жизни предсто­яло увидеть знаменитый город, продолжавший именоваться столицей империи, которой, по существу, уже не было. Власть византийских императоров теперь распространялась лишь на Константинополь, узкую полосу земли вокруг него и несколь­ко маленьких владений на Пелопоннесе и островах.

Два века назад крестоносцы нанесли сокрушительный удар по великому городу, но империя после этого еще смогла восста­новиться, теперь же, в кольце османской осады, она, казалось, доживала последние дни. И все же защитники христианской столицы верили, что чудо спасения еще возможно. Несмотря на турецкую блокаду с суши, несмотря на бесчинства османских войск, опустошавших окрестности Константинополя, город держался благодаря тому, что султан не имел флота для морской блокады. А полгода назад император Мануил II отплыл из Кон­стантинополя, чтобы заручиться помощью Европы. Он надеял­ся, что европейские государи организуют крестовый поход про­тив османов. Но Вера слышала, как Ринальдо и Карло говорили между собой, что вряд ли такой поход соберется, хотя это очень прискорбно: ведь вслед за византийской столицей перед «сара­цинами» падут и другие христианские города.

Когда корабль вошел из Черного моря в Босфор, Вера про­сто любовалась красивым проливом, его причудливо изре­занными берегами, то скалистыми, то поросшими лесом, его холмами, между которыми иногда мелькали стены древних крепостей, но чаще — приземистые строения бедных дереву­шек, лепившихся вокруг старых церквей. А для Ринальдо и Карло открывшиеся картины имели и другой смысл. Вера слышала, как вздыхал Карло, повторяя: «Так проходит мир­ская слава... древняя слава Рима... Раньше здесь по обеим бе­регам были владения ромеев, роскошные виллы и богатые монастыри, а теперь?..» В самом узком месте пролива с азиатской стороны высилась крепость, несколько лет назад воз­веденная султаном Баязидом. Издали окинув взглядом ее мощные стены, Ринальдо заметил, что если туркам удастся построить такую же с европейской стороны пролива, то Кон­стантинополь будет отрезан от Черного моря и не выдержит такой жестокой блокады.

Но Веру, хоть она и привыкла прислушиваться к суждени­ям Ринальдо и Карло, судьба христианской империи заботила лишь постольку, поскольку это могло отразиться на ее собственной судьбе и на судьбе ее дяди. Девушка знала, что лишь немногие суда сейчас решаются плыть в Константинополь, и «Вероника» оказалась в числе таких кораблей, подвозивших к византийской столице зерно. Это плавание было выгод­ным именно в силу своей опасности: ведь константинополь­ские купцы готовы были хорошо платить капитанам кораблей за риск.

Ринальдо не хотел брать в это плавание Веру, но сопротив­ляться ее настойчивости было бесполезно. Она постоянно на­поминала ему, что он давно обещал показать ей большие го­рода — такие, как Константинополь. А еще твердила, что другие корабли плавают туда благополучно, ведь у султана по­ка, слава Богу, нет сильного флота, чтобы этому помешать. Когда наконец он согласился взять Веру на борт, вслед за ней напросилась в дорогу и Эмилия — новая подруга Ринальдо.

Вера с некоторой досадой покосилась на молодую женщи­ну, робко передвигавшуюся по палубе. Эмилия появилась в жизни Ринальдо недавно. Вера не была от нее в восторге, хо­тя признавала, что, безусловно, Эмилия лучше корыстной и вероломной Клаудии.

Девушка невольно вспомнила события трехлетней давно­сти, когда добытая в бою турецкая галера, переименованная в «Веронику», после починки вернулась из бухты Ай-Тодора в Монкастро. То было страшное время для Веры, пережившей насилие и не сумевшей отомстить за него до конца, посколь­ку следы «красавчика» так и не удалось найти. Тогда девушка, навсегда решившая отринуть свою женскую природу, была полна мрачных мыслей. Жизнь среди корсаров, жизнь девуш­ки-воина представлялась для нее единственно приемлемой.

А Ринальдо в те дни надеялся, что после возвращения в Монкастро, после бесед с Невеной, Клаудией и падре Доме­нико настроение Веры все же смягчится. Но так не случилось. Напротив, возвращение домой принесло новые разочарования не только Вере, но и самому Ринальдо. Оказалось, что за вре­мя его отсутствия Клаудия, испугавшись, что ее любовник тя­жело ранен и безнадежно разорен, решила сбежать. И не про­сто сбежать, а прихватить с собой все то ценное, что имелось в доме, включая шкатулку с драгоценностями Веры. Причем уехала она не одна, а в компании смазливого моряка Фабио, который, видимо, и уверил красотку в том, что капитан Ринальдо уже не поднимется. Правду об их побеге рассказала возмущенная Хлоя, и Вера сразу поняла, чем вызвано него­дование служанки: очевидно, Фабио, к которому Хлоя была неравнодушна, обещал взять ее с собой, а потом обманул, предпочтя служанке госпожу.

Предательство Клаудии еще больше убедило Веру в том, что отношения мужчины и женщины редко бывают искрен­ними. Она потом не раз говорила Ринальдо, что, если уж муж­чина в силу потребностей плоти не может обойтись без жен­щины, то лучше взять в любовницы женщину глупую — такая, по крайней мере, не обманет, как эта хитрая притворщица Клаудия.

Когда в жизни Ринальдо появилась Эмилия — дочь обеднев­шего купца из Горзовиума, — Вере показалось, что она именно такая и есть, недалекая, робкая женщина, с которой можно примириться. Эмилия недавно осиротела, и ей грозила бы участь трактирной девки, если бы Ринальдо не взял эту хорошенькую простушку себе в любовницы. Вера смотрела на нее снисходительно и даже готова была опекать — особенно после того, как Эмилия призналась, что беременна от Ринальдо. Сама Вера не понимала материнского инстинкта, как, впрочем, и других жен­ских инстинктов, но считалась с чувствами Эмилии и особенно Ринальдо, который, как она подозревала, любил детей, несмо­тря на свою внешнюю грубоватость. Ведь ни привычка к опасностям, ни суровый быт морехода не вытравили из него то, что было заложено хорошим воспитанием в благородной семье. Ве­ра думала о прошлом своего дяди с невольным уважением и по­рой сожалела о том, что ее саму судьба слишком рано выдерну­ла из того круга, к которому она принадлежала по рождению.

Но меняться и вести себя как женщина и воспитанная дама она не собиралась. За прошедшие три года Вера лишь тверже укрепилась в мысли, что ей прежде всего надо быть сильной и уметь за себя постоять при любых обстоятельствах. Она не только научилась владеть саблей и метко стрелять из арбалета, но и освоила те ловкие приемы борьбы, с помощью которых более слабый противник может победить даже силача. В этом ей помог Тьери, изучивший подобные приемы во время свое­го путешествия по восточным странам. Женские платья Вера уже почти не надевала и, казалось, прочно забыла о своей жен­ской сущности, как забыла о волнующих встречах с Федерико и о мечте стать королевой весеннего праздника. Сознательно огрубляя себя, она добилась того, что мужчины теперь едва ли видели в ней женщину. Лишь Ринальдо и Карло не уставали напоминать девушке, что она должна строить свою женскую судьбу, а не превращаться в бесполое существо.

Вера знала, что Ринальдо старается обеспечить ей достой­ное будущее, но после предательства Клаудии удача словно от­вернулась от него. Дом под Монкастро отнюдь не процветал, высокие покровители не появлялись, а галера «Вероника» оставалась единственным средством существования. При этом Ринальдо использовал корабль лишь для торговых плаваний, почти отказавшись от корсарства, которое раньше приносило ему основной доход.

Однажды Вера намекнула Ринальдо, что он стал избегать риска, потому и не имеет большой добычи. Он ответил, что да, не хочет лишний раз рисковать до тех пор, пока не устроит Ве­рину судьбу, поскольку, окажись он в плену или в тюрьме, де­вушка останется совсем одна и без защиты. На это Вера тут же заявила, что она не какая-нибудь нежная девица или избало­ванная дама и готова рисковать вместе с ним. А еще добавила, что для нее все равно не существует таких понятий, как репу­тация и положение в обществе.

И вот недавно Ринальдо повстречались люди, подсказав­шие, как совместить корсарство с законом и сделать грабежи мусульманских кораблей почетным промыслом, освященным церковью. В Монкастро приехали картографы Хорхе Риберо и Фернандо Оливес. Они были родом из Каталонии, но долго жили в Афинском герцогстве, где до недавнего времени пра­вила Арагонская династия, а потом в Константинополе, сре­ди купцов богатого торгового квартала. Составляя портоланы[24] они немало путешествовали по Средиземному морю, останав­ливались и на Родосе, где была главная цитадель рыцарей-госпитальеров[25]. Боевые галеры родосских рыцарей в последние годы стали бичом Божьим для кораблей турецкого и мамлюкского султанов. Их основные пути проходили по Средиземному морю, хотя изредка галеры ордена прорывались и в Черное море, чтобы атаковать гнезда мусульманских пиратов, давно там существовавшие.

Хорхе Риберо был хорошо знаком с ныне покойным Вели­ким магистром ордена Хуаном Эредиа и его племянником Ро­дриго Алонсо, которому было поручено поддерживать связи родосских рыцарей с Константинополем и черноморскими портами. К нему-то картографы и посоветовали обратиться ка­питану «Вероники». Испанцы говорили, что такие шкиперы, как Ринальдо, хорошо знакомые с черноморскими берегами и течениями, могут стать союзниками родосских рыцарей на Черном море, заручиться их благословением и поддержкой.

Родриго Алонсо сейчас находился в Константинополе, но, чтобы рейс «Вероники» туда не был порожним, Хорхе посове­товал загрузить галеру зерном, которое богатый константинопольский купец Юлиан Кидонис, хорошо знакомый испан­ским путешественникам, купит по выгодной цене — дай только Бог, чтобы корабль благополучно добрался до осажден­ного города.

Сам Хорхе Риберо сейчас не мог путешествовать по морю ввиду ухудшения здоровья, но его более молодой помощник Фернандо Оливес был заинтересован в скором возвращении в Константинополь и охотно сел на корабль, пообещав капи­тану свое содействие в делах.

И вот «Вероника» приблизилась к константинопольской га­вани. Из тех, кто находился на борту галеры, не все бывали здесь раньше. По крайней мере двое — Вера и Эмилия — ви­дели знаменитую столицу впервые в жизни. Город, многое утративший за годы грабежей и осады, был все еще великоле­пен. За лесом корабельных мачт гавани возвышались стены и крыши дворцов, по холмам карабкалось вверх множество зданий, четко выделялась на фоне ясного неба древняя остро­верхая Галатская башня, издали просматривались арки старин­ного акведука. Но величественней всех был купол Святой Со­фии, царившей над городом, «словно корабль над волнами моря». Сияли в лучах солнца разноцветные мраморы и позо­лота. Город произвел на Веру впечатление еще до того, как она ступила на его землю.

Рядом с ней разговаривали Фернандо Оливес и Ринальдо. Девушка услышала, как испанец сказал капитану:

— Здесь, конечно, уже не те порядки, что были раньше. В городе бедность, власть слаба, а потому развелось много во­ров и мошенников, особенно в порту. Но со мной вам нече­го бояться, я знаком со многими важными людьми, и порто­вые стражники меня знают. Я вас сразу же отведу в дом купца Юлиана Кидониса, который купит ваше зерно. Здесь, несмотря на общий упадок, на базарах и причалах все еще полно товаров. Однако греческие, славянские и мусульман­ские купцы предпочитают вести дела в старом городе, неже­ли торговать с генуэзцами на северном берегу Золотого Рога, в Галате.

— Но я ведь тоже, между прочим, генуэзец, — невесело усмехнулся Ринальдо.

Оливес сделал вид, что не расслышал его слов, и продолжал рассказывать о своих связях в городе и порту, а также расхва­ливать Юлиана Кидониса, которого называл самым просве­щенным из местных купцов.

Вера покосилась на испанца с некоторым подозрением, считая, что путешественник просто набивает себе цену. При­щурив глаза, Оливес внимательно вглядывался в приближаю­щийся берег. Он был скорее среднего роста, чем маленького, но рядом с высоким плечистым Ринальдо казался низеньким и щуплым. Впрочем, лицо его не было лишено приятности, как и почтительно-сдержанная манера себя вести. Вера даже замечала, что испанец словно бы немного робеет перед ней — во всяком случае, его явно настораживала мужская одежда и независимый вид племянницы капитана. И девушка отме­тила про себя, что ей нравится производить именно такое впе­чатление на мужчин. Это казалось куда лучше, чем похотли­вые взгляды или двусмысленные комплименты.

Очутившись в порту, Вера была поражена его многолюдно­стью и неразберихой. Девушке еще не приходилось бывать в столь оживленных местах, и в первые минуты ей показалось, что в разношерстной толпе и бесконечной суете нет никакого порядка. Но потом она поняла, что все эти грузчики, торгов­цы, проводники, попрошайки, жулики и зеваки подчиняются неким определенным, хотя и негласным законам. Разумеется, помощь Фернандо Оливеса очень пригодилась экипажу «Ве­роники». В порту уже ждали заранее оповещенные люди от Юлиана Кидониса, портовые чиновники не придирались, и скоро началась разгрузка корабля.

Впрочем, Вера не слишком вникала в деловую сторону по­ездки, ее больше интересовал сам город и его обитатели.

Шагая по главной улице, называемой Меса, она беспрестан­но оглядывалась по сторонам, удивляясь размаху, непривыч­ному для жителей маленьких городков и селений. Старый императорский дворец хоть и был заброшен, но даже в таком виде привлекал внимание, и на его территории чудесно сохра­нились базилика Василия и церковь Фаросской Богоматери. Поблизости находился знаменитый Ипподром, постепенно разрушавшийся, напротив него — патриарший дворец, в ко­тором сам патриарх уже не осмеливался жить. Только собор Святой Софии был по-прежнему прекрасен — как последний символ былого величия города, на который уходили остатки оскудевшей казны.

Пройдя затем мимо колонны Константина и форума Фео­досия, приезжие под предводительством Фернандо Оливеса свернули к Золотому Рогу, вдоль которого тянулись наиболее заселенные и богатые купеческие кварталы. По пути иногда попадались роскошные дома и здания монастырей, встреча­лись и богато одетые горожане, передвигавшиеся верхом или на носилках. Но чаще можно было видеть полуразрушенные строения и пустыри, а также поля и сады на месте некогда гу­сто заселенных улиц. Впрочем, этих признаков упадка Вера почти не замечала; ей даже нравилось, что в городе так много зелени, что участки домов перемежаются целыми рощами, в которых поют соловьи, шелестят листвой платаны, кипари­сы, оливы, пальмы и другие южные деревья, восхищавшие сво­ей красотой. Но она слышала, как сетовали ее спутники на об­нищание города, похожего в отдельных районах на село, где жители разобрали брошенные дома, чтобы отапливать жилье. Разумеется, люди, бывавшие здесь раньше, могли с чем-то сравнивать, для Веры же все было в новинку, и она не замеча­ла руин.

Перед тем как направиться к дому Юлиана, Фернандо устро­ил Ринальдо, Карло, Тьери и Веру с Эмилией в гостиницу не­далеко от южной гавани. Остальным же матросам и гребцам предстояло ночевать на корабле.

Эмилия, жалуясь на плохое самочувствие после плавания, осталась в гостинице, а Вера, так и не сменив мужское платье на женское, пошла вместе с мужчинами к дому купца.

Они обогнули базарную площадь, проследовали вдоль бе­рега, мимо верфей и складских помещений, свернули к стене из дикого камня, отделявшей один квартал от другого и, нако­нец, оказались в нужном месте.

Дом Юлиана Кидониса находился недалеко от морского за­лива и представлял собой богатую усадьбу, окруженную пыш­но цветущим садом и огороженную забором с крепкими воротами.

Гости вошли в прихожую, затем проследовали в роскошный зал. Веру многое в этом доме удивляло: витражи, мебель, зер­кала, светильники, мрамор, но она не подавала виду, стараясь держаться гордо и независимо, как полагается потомку родо­витых, хоть и обедневших аристократов.

Купец Юлиан Кидонис оказался немолодым, грузным, но весьма подвижным и говорливым человеком. Он вышел к го­стям в сопровождении двух своих помощников и с порога ра­достно поприветствовал Фернандо, с которым был хорошо знаком, и Вера сделала вывод, что испанец часто привозит к Юлиану выгодных клиентов. Фернандо тут же представил купцу Ринальдо и Карло, затем, несколько озадаченный, по­вернулся к Вере и Тьери, не зная, что сказать о них. Но они из­бавили его от затруднений, скромно поклонившись и незамет­но усевшись в сторонке. Вере даже показалось, что греки не догадались о ее принадлежности к женскому полу, и девушку это немного позабавило. Купец, видимо, решил, что беседо­вать нужно только с Ринальдо и Карло, и пригласил их к сто­лу. Тут же были поданы вина и фрукты. Слуга также поднес угощение Вере и Тьери, но девушка отказалась от вина, а взя­ла лишь несколько невиданных ею раньше южных плодов.

Неожиданно деловая беседа Юлиана и Ринальдо была пре­рвана появлением еще одного лица. В гостиную вошел уже весьма пожилой, но статный мужчина в белой одежде, держав­шийся с большим достоинством. Юлиан с гордостью объявил, что это его родственник — знаменитый в Константинополе ученый и философ Дмитрий Кидонис. Вера насторожилась, опасаясь, что своего ученого родственника купец пригласил нарочно, дабы отвлечь гостей от важной сделки.

Узнав, кто такой Ринальдо и откуда он прибыл, Дмитрий поинтересовался, какое впечатление произвел на генуэзца из Таврики нынешний Константинополь.

— Увы, довольно грустное, — прямо ответил Ринальдо. — И все же радует, что здесь еще осталось много прекрасного и город не покинули художники и ученые.

— Да, слава Константинопольского университета пока не померкла, — подтвердил Дмитрий. — А новые мозаики и фре­ски в церкви Хоры могут служить образцом совершенства. Но художества и науки не в силах остановить наше скорое па­дение.

— Варвары, нас окружившие, слишком сильны, — вздохнул Юлиан.

— Не только в этом дело, — покачал головой Дмитрий. — Хуже всего то старое зло, которое причинило общее разорение. Я имею в виду раздоры между императорами из-за призрака власти. Ради этого они не раз служили турецкому султану.

Всякий понимает: кому из них варвар окажет поддержку, тот и возобладает.

— Но ведь нынешний император Мануил, говорят, благо­родный и ученый человек, — заметил Ринальдо.

— Это верно, Мануил II лучше многих, — согласился Дми­трий. — В юности, среди семейных междоусобиц и войн, он единственный остался верен своему отцу Иоанну V и даже вы­зволил его из долговой тюрьмы в Венеции. А став императо­ром, он пожертвовал университету и монастырям все деньги, какие только мог выделить. Но, увы, он получил в наследство лишь печальные обломки империи. Что он может сделать для ее спасения? Только обратиться за помощью к государям За­пада. Но они напуганы поражением от турок при Никополе. Да и слишком скупы — надеются, что беда их не коснется. Правда, в прошлом году в Константинополь прибыл со своим отрядом французский маршал Бусико, но это столь малая по­мощь...

— Среди защитников Константинополя есть также испан­цы и генуэзцы, — вставил Фернандо.

— Да, но эти отдельные отряды наемников слишком малы, чтобы дать настоящий отпор мусульманам.

— Однако я слышал, что сейчас Мануила с большим поче­том принимают в Европе, — заметил Ринальдо.

Дмитрий скептически улыбнулся:

— Боюсь, что этот почет выразится только в славословии, но не в материальной помощи. Да, император произвел впе­чатление в Англии и Франции благородством манер, учено­стью, безукоризненной белизной одежд, достойной свитой. Да, его принимают в лучших резиденциях, с ним беседуют, им восхищаются — и что дальше? Его просьбы о помощи вызыва­ют только жалость. Знаете, что написал придворный юрист ан­глийского короля? «Я подумал, как прискорбно, что этому вели­кому христианскому государю приходится из-за сарацин ехать с далекого Востока на самые крайние на Западе острова в поисках поддержки. О боже, что сталось с тобой, древняя слава Рима?»

На несколько мгновений в комнате повисло грустное мол­чание, потом Карло осторожно спросил:

— А правда ли, что на Западе к Мануилу обращались как к «императору эллинов», а не «ромеев»?

— Да, — подтвердил Дмитрий, — хотя еще несколько деся­тилетий назад мы употребляли слово «эллин» лишь в приме­нении к греку-язычнику, а не христианину. Но теперь все из­менилось. Наша империя уже фактически перестала быть Римом, и слово «ромей» почти вышло из употребления. А ев­ропейцы все больше восхищаются Древней Элладой, и наши ученые стали гордиться своим античным наследием. Напри­мер, Николай Кавасила из Фессалоник называл свой избран­ный круг «Наше сообщество Эллада».

— А не собираетесь ли вы стать ближе к Западу, приняв цер­ковную унию? — спросил Фернандо.

— Может, это и было бы разумно, но... — Дмитрий покачал головой. — Мануил вряд ли откажется от своих религиозных убеждений, как и большинство его подданных. Византийская империя всегда держалась на православии.

Неожиданно вставил слово почтительно слушавший учено­го родственника Юлиан:

— А говорят, один прорицатель предсказал, будто помощь Константинополю придет не с Запада, а с Востока. Правда, это будет лишь временное облегчение...

— С Востока? Откуда же? — недоверчиво усмехнулся Дми­трий. — Может, кто-то надеется на славян греческой веры? Правда, двадцать лет назад они, по сути, спасли княжество Феодоро, когда выступили против Мамая. Но Константинополь они не спасут: слишком далеки от нас, и у них хватает своих врагов. Нет, спасти нас может только чудо. И глупо надеяться, что это чудо придет с Востока...

— Однако что мы ударились в столь высокие и отвлеченные рассуждения? — Юлиан развел руками и бодрым голосом про­возгласил: — Людям надо жить и думать о повседневных нуж­дах в любые, даже самые смутные, времена.

Ринальдо и Юлиан принялись обсуждать цену на зерно и Вера внутренне насторожилась, надеясь, что ее дядя все-таки не даст себя обмануть этому ловкому греку и что торговая сдел­ка будет выгодна Ринальдо и принесет ощутимую прибыль. Вместе с тем она понимала, что главные переговоры для ее дя­ди еще впереди. Ринальдо не скрывал от Веры своих планов заручиться поддержкой родосских рыцарей и стать их сорат­ником на Черном море. Подвиги иоаннитов были популярны в Европе, о них ходили легенды, и, совершая набеги под их знаменами, таврийский шкипер мог не опасаться преследова­ний со стороны местных властей. Рассчитывая таким образом совместить корсарство с законом, Ринальдо и предпринял эту поездку, целью которой была встреча с неким испанским аван­тюристом, негласно представлявшим интересы ордена.

Позади Веры было полуоткрытое окно в сад, и легкий вете­рок доносил запахи цветов и молодой листвы. Девушке не си­делось на месте. Она понимала, что сейчас ничем не может помочь Ринальдо, а слушать его разговоры с купцом у нее уже не было сил. Шепнув Тьери, что ей надо выйти на воздух, Вера неслышно выскользнула из комнаты. Кажется, за столом ее ухода никто не заметил, кроме Ринальдо, который быстро оглянулся на девушку.

Миновав прихожую, Вера вышла в сад. Ей показалось, что в этом мире сказочной природы она может бродить бесконеч­но, любуясь красотой невиданных ею ранее деревьев и цветов. Особенно привлекли ее внимание крупные душистые розы всевозможных оттенков — от сиреневого до ярко-алого. Розарий полукольцом огибал маленький искусственный пруд с фонтаном посередине. Склонившись к розовому кусту, девушка вдохнула его сладкий аромат и коснулась губами росистых ле­пестков.

Сзади раздались шаги, и, быстро подняв голову, Вера огля­нулась. По дорожке, что вела от ворот к цветочным клумбам, шел незнакомый мужчина в богатой одежде. Солнце светило Вере в лицо, и она не могла толком разглядеть незнакомца, за­метила только, что он молод, высок и строен. Она подумала, что это к Юлиану явился еще какой-нибудь родственник или сосед, как вдруг мужчина обратился к ней:

— Я рад приветствовать вас, сеньорита! Как приятно видеть розу среди роз!

То, что он назвал ее «сеньорита», а не «синьорина», выдава­ло в нем испанца, и Вера решила, что этот велеречивый незна­комец пришел к своему соотечественнику Фернандо Оливесу. Ее удивило, что он так быстро, да еще издали, распознал в ней девушку, и она не удержалась от вопроса:

— Как вы узнали, что я сеньорита, а не сеньор?

Он усмехнулся:

— Никакая мужская одежда, даже самая нелепая, не может скрыть женской прелести. Да и потом, вы с такой грацией на­клонились к розовому кусту... Только женщины так тонко чув­ствуют красоту цветов.

Вера слегка нахмурилась. Ей было неловко обнаруживать свою чисто женскую слабость к цветам: ведь до сих пор един­ственной природной красотой она признавала морскую сти­хию. А намек незнакомца на нелепость ее мужского наряда Ве­ру даже разозлил, и она довольно резко ответила:

— Я пришла в этот дом не для того, чтобы здесь обсуждали мою внешность и одежду.

Он улыбнулся:

— Но я не обсуждаю, а скорее восхищаюсь. И позвольте узнать, для чего вы пришли в этот дом?

Теперь незнакомец стоял близко, свет падал ему на лицо, и Вера смогла хорошо его разглядеть. Он был красив: большие черные глаза, мужественный профиль, твердо очерченные гу­бы, смоляные волосы, крупными кольцами падавшие на вы­сокий лоб. Может быть, раньше Вера поддалась бы его обая­нию, но после встречи с «красавчиком» она уже привыкла настороженно относиться к мужской красоте. Однако разго­вор незнакомца был так приятен и дружелюбен, что девушка посчитала нелепым дичиться и ответила вполне миролюбиво:

— Я здесь потому, что сопровождаю своего дядю, который продает купцу Юлиану зерно.

— Вот как? А ваш дядя — генуэзец из Таврики Ринальдо Сантони?

— Откуда вы знаете?

— Наверное, я по натуре очень догадлив. — Он пристально посмотрел ей в глаза, и Вера невольно отвела взгляд. — Ведь я же сразу догадался, что вы не мужчина. А вот греки, бьюсь об заклад, этого не поняли.

— И мне так показалось.

— Должно быть, они приняли вас за евнуха или женствен­ного мальчика.

— Возможно. — Вера не сдержала улыбки. — Но откуда вы знаете моего дядю?

— Мне сообщил о нем Фернандо Оливес. Я и пришел сюда, чтобы встретиться с Ринальдо Сантони. Думаю, что ваш дядя тоже заинтересован в этой встрече.

Внезапная догадка мелькнула в голове Веры, и девушка вос­кликнула:

— Так, значит, вы Родриго Алонсо, племянник Великого магистра?

Он слегка поклонился:

— Позвольте представиться: Родриго Алонсо де Кампореаль, сын арагонского дворянина и племянник ныне покой­ного Великого магистра ордена госпитальеров Хуана де Эре­диа. А вы?..

— Вероника ди Торелло. Мои родители были генуэзскими дворянами. Они давно погибли, и меня воспитал Ринальдо Сантони, брат моей матери.

Представляясь своему обаятельному собеседнику, Вера и са­ма хотела выглядеть как можно лучше, но именно из-за этого старания вдруг сделала лишний шаг и неловко тряхнула голо­вой, так что ее шапка, зацепившись за ветку дерева, упала на землю, и волосы, собранные в небрежный узел, рассыпались по плечам.

Чтобы скрыть свое смущение, девушка быстро наклонилась за шапкой, но Родриго наклонился одновременно с ней, и они, стукнувшись лбами, невольно рассмеялись.

— Не прячьте свои роскошные кудри, — попросил испа­нец. — Они у вас словно водопад или темное облако...

— Вернее — туча. Корсары даже дали мне прозвище — Ве­роника Грозовая Туча.

— Вам приходится жить среди корсаров? Бедная девушка, я вам сочувствую, я ведь и сам рано лишился родителей.

— Можете не сочувствовать, я не люблю, когда меня жале­ют, — слегка нахмурилась Вера. — И бедняжкой я себя вовсе не считаю.

— А вы гордячка. Хотя, наверное, такой и должна быть пле­мянница корсара.

Родриго улыбнулся, но теперь в его обаятельной улыбке Ве­ре почудилось что-то хищное. Она не знала, как дальше себя с ним вести, и, кивнув на дверь дома, заметила:

— Наверное, там вас давно ждут. Дядя очень хотел встре­титься с вами.

— Надеюсь, эта встреча будет нам обоим полезна. — Не­сколько мгновений он помолчал, глядя на Веру. — А вы со мной не пойдете?

— Нет, я хочу побыть в саду.

— Ну что ж, мы еще увидимся.

Он зашагал к дому, но на полдороге вдруг оглянулся, и Ве­ра не успела отвести устремленный вслед ему взгляд. Солнеч­ные блики и тени от листвы скрыли от девушки выражение его лица. Вера поспешила скользнуть под шатер росшей у пруда плакучей ивы, как будто столь зыбкая преграда могла спрятать ее досадное смятение. В эту минуту она не понимала, на кого сердится: на неотразимого в своей веселой дерзости Родриго или на саму себя.

«Подумаешь, разряженный щеголь, павлин, — шептала она, нервно расхаживая по дорожке сада. — Должно быть, он толь­ко и умеет, что любезничать с дамами да вести переговоры от имени своих покровителей из ордена. Хотела бы я посмотреть на него во время бури или в сражении с турецкими пиратами. Уж там этот изнеженный краснобай не чувствовал бы себя так уверенно и не пытался бы меня смутить. Как гордо звучит: Ро­дриго Алонсо де Кампореаль! Впрочем, какое мне дело до не­го? Главное, чтобы встреча с ним принесла пользу Ринальдо».

Но, как ни старалась Вера убедить себя, что ей безразличен Родриго, а все же с невольным интересом ловила обрывки раз­говоров о нем. Так, вечером в гостинице она случайно услыша­ла, что Родриго Алонсо на самом деле не племянник, а побоч­ный сын Великого магистра, рожденный вдовой аристократа из арагонской династии, обосновавшейся в Афинском герцогстве. Узнав об этом, Вера даже обрадовалась, что положение Родри­го не такое уж бесспорное, что он — не законный потомок гра­фа де Кампореаль, а бастард, на которого, вероятно, знатные родичи смотрят свысока. Ведь это означало, что между ним и бедной племянницей корсара вовсе не пролегает пропасть и он не сможет ей сказать, как некогда Федерико: «Ну, поду­май, кто ты и кто я?» Еще Вера узнала, что молодой испанец не имеет семьи и в силу разных обстоятельств — а может, и по собственному желанию — ведет жизнь авантюриста. Все эти сведения неизвестно почему обрадовали девушку, и, хотя она никак не связывала свою будущность с Родриго, все же ей хо­телось чувствовать себя равной ему.

На следующий день после визита к Юлиану, торговая сделка с которым завершилась к обоюдной выгоде сторон, Ринальдо был приглашен в дом к Родриго Алонсо, куда отправился вдвоем с Карло, приказав Вере оста­ваться в гостинице. Но девушке на месте не сиделось, и, по­скольку Тьери ушел в порт, а Эмилия занялась рукоделием, Вера выскользнула из гостиницы, чтобы незаметно следовать за Ринальдо и Карло.

Дом Родриго, не такой роскошный, как у купца Юлиана, но достаточно большой и добротный, располагался в богатом квартале возле Золотого Рога. Испанец заранее предупредил Ринальдо, что сегодня хочет познакомить его с важным пред­ставителем родосских рыцарей — приором Гарсилосо Тимонедой. Ринальдо, немного осведомленный об устройстве «ордена рыцарей Иерусалимского госпиталя Святого Иоан­на», знал, что высшей властью в нем обладает Великий ма­гистр, ему напрямую подчиняются восемь великих приоров, каждый из которых возглавляет один из «языков» рыцарско­го братства: французский, итальянский, английский, про­вансальский, германский, арагонский, кастильский и пор­тугальский. Великим приорам подчиняются приоры, а тем, в свою очередь, — командоры. Столь жесткая и четкая си­стема помогала госпитальерам выстоять в череде бесконечных войн.

Ринальдо понимал, что, если такой значительный предста­витель ордена, как приор, желал познакомиться с таврийским корсаром, это могло означать серьезный интерес. Вероятнее всего, рыцари намеревались распространить свое влияние на Черное море, где все заметнее господствовали турки.

Приор Гарсилосо Тимонеда оказался пожилым сухопарым человеком с бледным суровым лицом. Он только что вернул­ся с торжественной мессы в соборе и был облачен в парадный костюм представителей ордена — черный шерстяной плащ с нашитым на левом плече белым восьмиконечным крестом Святого Иоанна, символизирующим восемь языков братства.

Окинув Ринальдо цепким взглядом и расспросив его о про­шлой судьбе и настоящем положении, приор пустился в про­странные рассуждения об ордене иоаннитов, причем делал это с таким воодушевлением, словно собирался предложить го­стям вступить в ряды родосских рыцарей. Впрочем, вряд ли он мог думать, что генуэзский купец-корсар из Таврики захочет принять обязательный для членов ордена обет послушания, целомудрия и бедности. Ринальдо насмешливо покосился на Родриго, который с показным почтением слушал — уж, конеч­но, не в первый раз — высокопарные речи приора. Судя по все­му, молодой испанец, хоть и был племянником (а если верить слухам — то незаконным сыном) покойного магистра Эредиа, тоже не собирался приносить обеты и ограничивать тем самым свою свободу в выборе земных удовольствий. Скорее всего, Ро­дриго вполне устраивало сотрудничество с госпитальерами, но не вступление в их ряды.

Между тем рассказ приора был весьма познавателен, и Ри­нальдо заметил, с каким вниманием слушает его Карло.

— Тамплиеры давно разгромлены, их вожди погибли на ко­стре. Да и тевтоны вряд ли долго продержатся в своих войнах со славянами. Наш же орден не утратил влияния даже после того, как пал последний оплот крестоносцев на Святой земле. Иоанниты остались единственным духовно-рыцарским сою­зом, защищающим рубежи христианского мира от сарацин. А все почему? Потому что наш орден мудро устроен, и его бо­гатства идут на благородные цели. Ведь только мы, в отличие от тамплиеров и тевтонов, построили многочисленные госпи­тали для болящих паломников и раненых воинов. В наших го­спиталях и дворяне, и простолюдины получают одинаковую помощь, еду и одежду. Наш великий основатель Раймунд де Пюи хорошо понимал, что среди крестоносцев есть люди с раз­ными устремлениями и навыками, а потому разделил всех чле­нов ордена на три разряда. В первом разряде — воины, защи­щающие святое дело с оружием в руках; они набираются из рыцарей-дворян. Во втором — капелланы и священники, ис­полняющие духовную миссию молитв и сострадания недуж­ным. В третьем — простые люди, сервиенты, которые ухажи­вают за больными и ранеными. Каждый находит свое место! Такому разумному и милосердному устройству отдавал долж­ное даже непримиримый враг крестоносцев — Саладин. И да­же после того, как более ста лет назад рыцарям пришлось по­кинуть Палестину, их святой героизм не иссяк. Теперь, благодаря госпитальерам, Родос сделался форпостом христи­анства на Востоке.

— Я не бывал на Родосе, но слышал, что Родосская кре­пость — одна из лучших в Европе, — сказал Ринальдо.

— Истинно так, — кивнул приор, бросив быстрый взгляд на собеседника. — Вы можете в том убедиться собственными гла­зами, если отправитесь с нами на Родос. Я отплываю туда послезавтра на корабле Родриго Алонсо и приглашаю вас, мессер Ринальдо, поехать вместе с нами. Великий приор итальянского языка охотно познакомится со своим соплеменником, готовым служить нашему общему делу на Черном море.

Ринальдо колебался лишь несколько мгновений, потом от­ветил:

— Я охотно поеду на Родос, но не сейчас. Прежде чем от­правиться в путь, я должен доставить домой двух женщин, ко­торые прибыли со мной в Константинополь: мою племянни­цу и мою подругу.

Тут в разговор вмешался Родриго:

— Но их вполне могут доставить на вашем корабле и без вас. Кажется, у вас опытный и преданный помощник.— Он кивнул на Карло, а потом чуть заметно улыбнулся: — Да и к тому же мне кажется... не знаю, как насчет вашей подруги, но ваша пле­мянница не так слаба и боязлива, чтобы побояться путеше­ствовать без дяди.

Ринальдо не понравилось замечание Родриго, которое он посчитал развязным, и генуэзец ответил довольно резко:

— Нет! Я должен сам доставить свой корабль в гавань. Путь через Босфор слишком опасен. И разве для того, чтобы дого­вориться о совместных действиях на Черном море, мне надо немедленно ехать на Родос?

Гарсилосо и Родриго быстро переглянулись, потом приор немного вкрадчивым тоном спросил:

— Может, вы нам не до конца доверяете? Я знаю, что здесь, в Константинополе, а также в Таврике многие греческие свя­щенники часто порочат родосских рыцарей, называют их пи­ратами. Да, у нас действует правило corso — захвата всех му­сульманских судов с продажей найденного на них груза. Но ведь вырученные от продажи деньги идут на благие цели! На­ши корсарские действия укрепляют орден и наносят ущерб са­рацинской торговле.

— Да, — кивнул Ринальдо, — я даже знаю, что некоторые мусульманские купцы во избежание опасности начали возить свои грузы на христианских судах.

— Но разве в данном случае цель не оправдывает сред­ства? — слегка прищурившись, спросил приор.

— Оправдывает, — согласился Ринальдо. — И, поверьте, я сейчас не могу отправиться на Родос вовсе не из-за каких- либо предубеждений. Мне действительно надо сначала доста­вить женщин домой.

— Но, боюсь, тогда вы разминетесь с Родриго Алонсо, — хмуро заметил приор. — Сейчас май, впереди время, благопри­ятное для плавания судов по Черному морю. А мы были бы очень заинтересованы, чтобы ваша галера действовала в паре с галерой Родриго.

Ринальдо чуть скептически покосился на молодого испан­ца, полагая, что этот надушенный щеголь вряд ли может быть стоящим партнером в корсарском рейде. А Родриго, не заметив насмешки в глазах генуэзца, стал пояснять мысль приора:

— Зажать турецкое судно в ловушку удобнее всего, курси­руя по морю двумя галерами. Одна из галер пристраивается за неприятельским кораблем и гонит его к мысу или прибрежной скале, где ожидает в засаде вторая галера. Я неплохо освоил подобную тактику морского боя, но я привык к Эгейскому мо­рю, усеянному множеством островов, а вы хорошо знаете от­крытое водное пространство Черного моря, его побережья и течения, и мы с вами могли бы действовать слаженно. Ваша «Вероника» и моя «Альба» будут дополнять и поддерживать друг друга.

— Но для этого надо, чтобы великие приоры Италии и Ара­гона встретились с мессером Ринальдо и заключили с ним до­говор, — заявил Гарсилосо.

— Так и будет, — пообещал Ринальдо. — Поверьте, я сам в этом глубоко заинтересован. Обещаю, что отсрочка окажет­ся недолгой. Но, чтобы следовать на Родос со спокойной ду­шой, я должен быть уверен, что две самые близкие мне жен­щины находятся в безопасности.

Когда непростая дядя Ринальдо беседа завершилась и они с Карло направились к выходу, Родриго шепнул приору по-испански:

— Не думал, что генуэзские корсары могут быть так сенти­ментальны. Впрочем, может, это даже к лучшему...

Едва Ринальдо и Карло появились на улице, как Вера, не­терпеливо их поджидавшая, встрепенулась и спряталась за де­рево, приготовившись продолжить свою незаметную слежку.

Генуэзцы свернули от залива направо, прошли под акведу­ком Валента, двухъярусные аркады которого нависали над до­мами и улицами.

— А все же это почетно и лестно, что рыцари-госпитальеры проявляют к нам интерес, — вдруг сказал до сих пор сосредо­точенно молчавший Карло. — В нашей семье всегда почитали орден Святого Иоанна Иерусалимского. И для тебя лучше, ес­ли будешь действовать не как корсар-одиночка, а в содруже­стве с членами ордена.

— Но думаю, что их интерес ко мне объясняется не только духовными мотивами, — слегка улыбнулся Ринальдо. — За­ключив договор с родосскими рыцарями, я ведь тоже буду дей­ствовать по правилам согзо. А согласно этим правилам, при­быль от захваченной добычи делится между папой римским, магистром ордена и корсаром, захватившим мусульманский корабль. Впрочем, я согласен с тобой, мне это тоже выгодно, ведь я...

Ринальдо вдруг умолк на полуслове, уставившись на жен­щину, вышедшую из дверей довольно обветшалого дома, фа­сад которого, однако, украшала арка с двумя амурчиками. Женщина была сравнительно молода и весьма хороша собой. Она улыбалась зазывной улыбкой, но, вглядевшись в Риналь­до, вдруг испуганно ахнула, схватилась руками за голову и сде­лала к нему два неуверенных шага.

— Кажется, мы забрели в квартал Афродиты, и в этом доме живут продажные девки, — заметил Карло. — Похоже, сия пре­лестница тебя знает? Ты бывал у нее раньше?

Но Ринальдо, не слушая товарища, тоже шагнул навстречу красавице и удивленно пробормотал:

— Гайа?.. Ты здесь?..

— Ринальдо!.. — воскликнула она и, кинувшись к генуэзцу, положила руки ему на плечи. — Ринальдо, ты узнал меня! Зна­чит, за эти годы я еще не очень состарилась?..

— Но... что ты делаешь в этом доме? — Ринальдо бросил взгляд на заведение, из окон которого высунулись два ярко на­крашенных женских лица.

Гайа быстро огляделась по сторонам и, схватив Ринальдо за руку, потянула его к двери:

— Пойдем, я расскажу тебе свою печальную историю. Судь­ба обошлась со мной жестоко, но ты не должен меня осуждать.

Ринальдо, как завороженный, почти не сопротивляясь, по­следовал за Гайей. Карло несколько мгновений стоял на ме­сте, потом, вздохнув, побрел в сторону гостиницы.

Но внезапно, словно порыв бури, к нему подлетела Вера и, показав рукой на дом, в котором скрылся Ринальдо, требова­тельно спросила:

— Кто эта распутная баба, которая его увела? Мне послы­шалось, что он назвал ее «Гайа»?

— Да, это Гайа, — подтвердил слегка опешивший Карло. — А ты как здесь оказалась? Следила за нами?

— Это неважно, — отмахнулась Вера. — Лучше скажи, по­чему ты его не удержал? Ведь эта женщина уже однажды обма­нула, предала Ринальдо, обманет и сейчас!

— Ринальдо не ребенок, чтобы я его удерживал. Он все рав­но сделает так, как хочет. Когда-то Гайа слишком сильно заде­ла его сердце, и теперь он не сможет просто так уйти, не выслу­шав ее историю. А она, похоже, не поднялась наверх, а наоборот, опустилась на дно жизни. И, знаешь, может, это даже к лучше­му, что Ринальдо увидел Гайю такой: скорее в ней разочаруется и забудет ее окончательно. Пойдем в гостиницу!

Карло взял Веру за руку и почти силой повел за собой. Неко­торое время она молчала с мрачным видом, потом вдруг спро­сила:

— А если не разочаруется? Может, она овдовела, впала в бед­ность и теперь Ринальдо почувствует к ней жалость, простит ее?

— Овдовела, впала в бедность? — Карло скептически усмех­нулся. — Это бы еще куда ни шло. Но, похоже, красотка ска­тилась в болото, которое похуже бедности.

— Что ты имеешь в виду?

— Дом, в котором она обитает, — отнюдь не пристанище для вдов и сирот.

— А что это за дом? — Вера даже приостановилась от удив­ления. — Ты хочешь сказать, что...

— Да, дитя мое, это лупанар, публичный дом. Я не знаю, ка­ким образом Гайа в нем очутилась, но, похоже, сама судьба от­платила ей за предательство.

Вера несколько секунд молчала, сосредоточенно раздумы­вая, потом вдруг всплеснула руками и воскликнула:

— Кажется, я сегодня в церкви потеряла свой платок! А он мне очень дорог — ведь это подарок дяди! Пойду поищу, наде­юсь, его никто не украл!

Карло не успел и слова сказать, как Вера крутнулась на ка­блуках и через несколько мгновений скрылась за углом бли­жайшего дома. Карло растерянно посмотрел ей вслед: он го­тов был поклясться, что минуту назад видел означенный платок у Веры на шее. В голове его мелькнула догадка, что порыви­стая девушка сейчас может поступить необдуманно, даже глу­по, но удержать ее не представлялось возможным.

Разумеется, Вера устремилась не к церкви, а к дому, в кото­ром скрылся Ринальдо. Ее первой мыслью было ворваться туда и помешать встрече дяди с этой «подлой бабой», как мысленно называла она Гайю. Но по мере приближения к лупанару ре­шительность девушки ослабевала, и Вера некоторое время топ­талась на месте, не зная, как появиться в доме, куда вход по­рядочным женщинам был заказан. От растерянности она даже забыла, что на ней сейчас мужской костюм и ее вполне могут принять за юношу.

А в эти минуты Ринальдо, охваченный внезапной и грубой страстью, тискал в объятиях податливую Гайю, и во взаимных ласках любовников было что-то звериное, от дикой природы. Слишком долго Ринальдо ненавидел предавшую его возлю­бленную и слишком презирал ее сейчас, чтобы быть с ней неж­ным. Когда закончилось их бурное соитие, Гайа прерывистым голосом прошептала:

— Я всегда любила тебя, Ринальдо, все эти годы...

— Да? И потому вышла замуж за другого. Ты говорила, это будет выгодный брак, но, похоже, просчиталась.

Гайа льнула к нему, но Ринальдо, утолив свою похоть, оста­вался безучастным к ее ласкам.

— Мой муж оказался подлецом... — вздохнула Гайа. — Мы с ним приехали сюда из Генуи, когда мои родители заболели. И в это время турки взяли город в осаду. Муж испугался и убе­жал на первом же корабле, а меня оставил у постели умираю­щих родителей, да к тому же забрал с собой все деньги. После смерти родителей я осталась без средств, и мне пришлось...

Гайа всхлипнула, собираясь заплакать, но в этот момент внизу, на первом этаже, раздался шум и чьи-то голоса. Риналь­до тотчас вскочил и стал поспешно натягивать штаны, потому что ему послышался голос Веры.

Это действительно была она. Девушка ворвалась в дом и, оглядевшись по сторонам, сразу же поняла, что это и впрямь то самое заведение, о котором говорил Карло. Свет сквозь мали­новые шторы тускло освещал прихожую, служившую одновре­менно гостиной: стены, разрисованные обнаженными фигура­ми, стол с чашами вина и остатками еды, зеркало в простенке между окнами, ворох одежды, небрежно брошенной на кресло. В воздухе витал запах, в котором перемешались благовония, винные пары и пот. Две накрашенные женщины выглянули из- за ширмы и, хихикнув, тут же скрылись. Навстречу Вере из-за стола поднялась высокая пожилая дама и, подслеповато щурясь, спросила:

— Что тебе, юноша? Ты кого-то ищешь?

Девушка поняла, что эта женщина — хозяйка лупанара и что она приняла посетительницу за существо мужского пола. От стены отделился смуглый коренастый крепыш — видимо, слу­га — и, скрестив руки на груди, тяжелым взглядом уставился на Веру.

— Я ищу Гайю! — заявила девушка, стараясь говорить низ­ким голосом. — Где она?

— Гайа сейчас занята, подожди, — сказала хозяйка и, недо­верчиво покачав головой, усмехнулась: — Зачем тебе Гайа, ты такой молодой! Возьми Хризу, ей четырнадцать лет, она тебе больше подходит, а стоит ненамного дороже.

— Мне нужна Гайа! — упрямо повторила Вера. — Где ее комната?

— На втором этаже, — махнула рукой хозяйка. — Только по­дожди, у Гайи сейчас ее старый знакомый.

Но Вера, не слушая возражений, устремилась к лестнице. Хозяйка пронзительно закричала, приказывая слуге задер­жать дерзкого юнца. Крепыш бросился к Вере, однако де­вушка, успевшая за три года освоить приемы драки с более сильным противником, вначале ловко увернулась, а потом подставила подножку и, когда слуга упал, оглушила его, уда­рив ребром ладони по шее. Две накрашенные красотки взвизг­нули и снова спрятались за ширму. Не встречая более препят­ствий, Вера взбежала по лестнице и, открыв пару дверей, увидела за одной из них обнаженную Гайю, бесстыдно разва­лившуюся на постели, и Ринальдо, торопливо натягивающе­го на себя одежду.

— Вот как?.. Вот ты где?.. — задыхаясь, воскликнула Вера. — Ты с этой подлой шлюхой, которая тебя уже однажды обману­ла, предала!

— Кто эта девица в мужской одежде? — спросила Гайа, при­крываясь покрывалом. — Твоя жена или любовница?

— Дура, это моя племянница Вероника, — сквозь зубы от­ветил Ринальдо и тут же накинулся на Веру: — Ты как здесь оказалась? Следила за мной?

— Следила, ну и что? — с вызовом ответила девушка. — Я услышала, как ты назвал эту девку Гайей, и все поняла. Ска­жи спасибо, что не сразу вошла в этот дом и дала тебе время натешиться с нею. Карло сказал, что это даже к лучшему, что так ты быстрее в ней разочаруешься.

— Карло знает, что ты здесь? Как он тебя отпустил?! — воз­мутился Ринальдо.

— Он не знает, — тряхнула головой Вера. — Он бы мне, ко­нечно, не позволил даже приблизиться к этому лупанару...

Дверь за спиной Веры резко распахнулась, и на пороге по­явилась хозяйка, а за ее спиной — разъяренный слуга, готовый броситься на своего «обидчика».

— Простите, господин, что этот юнец сюда ворвался, — об­ратилась хозяйка к Ринальдо. — Мы не смогли ему помешать, он был как бешеный...

— Сейчас я выбью из него все бешенство, — прошипел кре­пыш, с кулаками подступая к Вере.

— Стой! — прикрикнул на него Ринальдо и заслонил девуш­ку, потом сорвал шапку у нее с головы. — Разве вы не поняли, что это не мужчина? Уходите, мы сами между собой разберемся.

Вытолкав за дверь хозяйку и слугу, он обратился к Вере:

— А теперь немедленно ступай отсюда! Подождешь меня на улице.

— Не забывай, что у тебя есть Эмилия, которая ждет ребен­ка! — напоследок сказала Вера и с хмурым видом покинула комнату.

Когда она была уже за дверью, до ее слуха долетел взволно­ванный голос Гайи:

— Ринальдо, но ты ведь не оставишь меня здесь?!

Вере хотелось бы подслушать весь разговор, но в конце коридора стояли хозяйка со слугой, внимательно следившие за ней.

Сбежав на первый этаж и оказавшись на улице, девушка глу­боко вдохнула весенний воздух, который после душных запа­хов лупанара показался ей чуть ли не целебным.

Поджидая Ринальдо, она боялась, что он появится вдвоем с Гайей, и облегченно вздохнула, когда он вышел один.

— Ну что? — кинулась она к нему. — Наверное, ты хочешь забрать эту подлую бабу из лупанара?

— Молчи, Вероника, и не рассуждай о том, чего не зна­ешь, — нахмурился Ринальдо. — Гайа не столько подлая, сколько несчастная женщина.

— Ты можешь ее жалеть после того, как она причинила те­бе столько боли?!

— Она сполна расплатилась за эту боль, и теперь ей самой очень плохо.

— А ты ей веришь? Думаешь, все так и было, как она гово­рит? Она сумела тебя разжалобить?

Ринальдо быстро зашагал вперед, так что Вера едва поспе­вала за ним. А все ее попытки заговорить натыкались на его угрюмое молчание. Казалось, он о чем-то сосредоточенно раздумывал.

Но утром следующего дня девушка испытала настоящее об­легчение, узнав, что «Вероника» немедленно отплывает из Константинополя. Карло объяснил ей, что Ринальдо хочет по­скорее доставить женщин домой, чтобы потом самому отбыть на Родос.

Вера догадывалась, что поездка к родосским рыцарям как- то свяжет судьбу ее дяди с Родриго, и не могла понять, вызы­вает это у нее радость или тревогу.

Перед отплытием молодой испанец пришел в гостиницу по­прощаться, и девушка в душе была раздосадована тем, что не догадалась к его приходу надеть женское платье и красиво уложить волосы. Ей отчего-то хотелось, чтобы этот самоуверен­ный щеголь увидел ее в женском обличье.

Прощаясь, Родриго протянул девушке лист бумаги, на ко­тором было что-то написано крупными каллиграфическими буквами.

— Я дарю вам этот сонет, милая сеньорита, — улыбнулся ис­панец. — Прочтите его в те минуты, когда будете наедине с со­бой и в умиротворенном настроении.

Вера сдержанно поблагодарила, не осмелившись признать­ся, что почти не умеет читать. После его ухода она незаметно от всех сложила листок и спрятала у себя на груди, решив в ближайшие месяцы непременно выучиться грамоте.

Когда девушка взошла на корабль, ею вдруг овладела бес­причинная грусть. Ей не хотелось покидать Константинополь, но в то же время она была рада, что отплыть пришлось так бы­стро и Гайа не успела вновь опутать Ринальдо своими сетями.

Но на выходе из Босфора в Черное море Веру поджидало не­приятное открытие.

Она стояла у поручней, задумчиво провожая глазами евро­пейский берег и не замечая, что экипаж во главе с капитаном был занят наблюдением за азиатским берегом, где в малень­кой бухточке возле крепости им что-то показалось подозри­тельным.

В этот момент к Вере подошла Эмилия и, остановившись рядом, вздохнула:

— Море начинает волноваться. Опять меня будет тошнить от этой качки...

Вера окинула снисходительным взглядом хорошенькое и, как ей казалось, глуповатое лицо Эмилии и пожала плечами:

— Ты же сама напросилась в плавание. Надо было сидеть дома — тем более что беременна.

— Но мне ведь тоже охота посмотреть другие края, — ка­призно надув губки, сказала Эмилия. — Да и не хотелось отпу­скать Ринальдо одного в такой большой город. Говорят, в Константинополе полно притонов с опытными шлюхами, которые так и бросаются на шею матросам, а тем более — капитанам кораблей.

— Одна уже успела броситься, — пробормотала Вера, отвер­нувшись от собеседницы.

— Но сегодня мне как-то особенно дурно, — продолжала жаловаться Эмилия. — А тут еще эта новая служанка напоила меня каким-то сонным отваром. Говорит, он целебный, но я...

— Что за служанка? — быстро спросила Вера. — Ринальдо никакой служанки не нанимал.

— Разве? — удивилась Эмилия. — Но, когда мы отплыли, она уже сидела у меня в каюте.

— Она и сейчас там?

— Наверное... ой-ой, кажется, у меня начинается рвота...

Эмилия кинулась к фальшборту и слегка перегнулась через поручни, а Вера побежала на нижнюю палубу. Открыв дверь в полутемную каюту, девушка не сразу обнаружила в ней незваную пассажирку. Лишь приглядевшись, заметила какое- то шевеление в углу.

— Это ты, Гайа? — резко спросила Вера.

Отодвинув занавеску, Гайа вышла в полосу света, падав­шую из маленького окошка вверху. Она была закутана в тем­ный бесформенный плащ, на голове — платок, надвинутый на самые брови.

— Неудивительно, что глупышка Эмилия приняла тебя за служанку, — усмехнулась Вера. — Где же ты раздобыла та­кую старушечью одежду? Уж, конечно, не в своем лупанаре. И как ты здесь оказалась? Можешь сбросить это одеяние, теперь ведь уже поздно возвращать тебя обратно, мы мино­вали Босфор.

Гайа сдвинула на плечи платок, но плащ не сняла, и со сми­ренным видом обратилась к девушке, обдав ее запахом хмель­ного напитка:

— Прости, Вероника, что я самовольно пробралась на ко­рабль, но я люблю твоего дядю! Я действительно люблю Ри­нальдо и хочу быть с ним!

— Так любишь, что предала его, заставила страдать?

— Поверь, я не по своей воле вышла за Колино. Меня вы­дали мои бедные родители. А потом...

— Не верю я ни клятвам твоим, ни слезам! Но дело не во мне. Что толку тебе оправдываться передо мной? У Ринальдо есть жена, и она беременна.

— Я оправдываюсь перед тобой, потому что, как мне кажет­ся, для Ринальдо важней твое мнение, а не Эмилии. Почему бы нам с тобой не договориться, ведь мы обе умны? И я не пре­тендую на роль супруги Ринальдо, хотя мне известно, что и с Эмилией он не обвенчан. Я просто хочу быть рядом с ним. Как служанка, как приживалка — все равно...

— Это потому, что ты в конце концов надеешься занять ме­сто глупенькой доверчивой Эмилии, — нахмурилась Вера. — А Ринальдо знает, что ты на корабле?

— Пока нет, но...

— Тоща немедленно иди, покажись ему на глаза! — глухим голосом приказала Вера. — Иди, проси у него разрешения остаться, или я опозорю тебя перед командой и ты станешь шлюхой для всех матросов!

Гайа молча выскользнула из каюты, но напоследок метну­ла в сторону Веры злобный взгляд, невольно выдавший всю ее скрытую неприязнь к племяннице капитана.

Девушка несколько секунд сидела в задумчивости, переби­рая чулочки и чепчики, которые Эмилия вязала для своего бу­дущего ребенка. Потом вдруг какое-то необъяснимое предчув­ствие позвало ее из каюты на палубу.

Матросы собрались у правого борта, что-то с тревогой об­суждая, а с левого борта Вере послышался чей-то сдавленный крик, и девушка кинулась туда. На том месте, где несколько минут назад она оставила Эмилию, теперь стояла Гайа и, на­клонившись, смотрела на пенящуюся вдоль бортов воду.

— Почему ты не пошла к Ринальдо? — обратилась к ней Вера.

— Он сейчас очень занят, я после с ним поговорю...

— А где Эмилия? — Вера быстро оглянулась по сторонам. — Она была здесь.

— Не знаю, — пожала плечами Гайа; вид у нее был непри­нужденный, но Вера заметила, что она взволнованно дышит. — Наверное, пошла на корму, там меньше качает.

Вера кинулась в указанном направлении, потом вернулась обратно. Эмилии поблизости не было, и это показалось ей по­дозрительным.

— Так где же Эмилия? — снова приступила она к Гайе. — Ты ей что-нибудь сказала? Ты испугала ее?

— Я испугала эту дурочку? — наигранно засмеялась Гайа. — Ее и пугать не надо, она и так всего боится. Зачем было брать ее в плавание?

Вера проследила за взглядом Гайи, по-прежнему устремлен­ным на воду, и вдруг ее осенило:

— Ты... ты столкнула Эмилию в море? — Она схватила Гайю за плечи и изо всех сил тряхнула. — Ты утопила ее? Отвечай!

— Если она и упала в море, то не по моей вине, — пробор­мотала Гайа, пытаясь высвободиться. — Ничего, может, еще выплывет.

— Бедняжка не умела плавать, и ты об этом догадалась! — воскликнула Вера и, внезапно толкнув Гайю к поручням, при­казала: — Отвечай, сумасшедшая пьяная шлюха! Говори прав­ду, или я сейчас отправлю тебя вслед за Эмилией!

Гайа, изловчившись, повернула голову к Вере и, глядя на нее расширенными от испуга глазами, сдавленным голосом простонала:

— Это получилось само собой... Пойми же: в любви, как и на войне, каждый за себя...

— Это ты говоришь о любви? Разве ты когда-нибудь люби­ла моего дядю?

Она снова перегнула Гайю через поручни, та пронзительно закричала, и в этот миг сзади раздался голос Ринальдо:

— В чем дело, Вероника? Что происходит? Кто эта жен­щина?

Он осекся, увидев Гайю. А она, высвободившись из рук Ве­ры, кинулась к капитану и, цепляясь за него, воскликнула:

— Прости меня, Ринальдо, что я самовольно пробралась на корабль! Но я не могу с тобой расстаться, я хочу быть рядом!..

— И для этого она избавилась от Эмилии! — крикнула Вера и, бросившись к Гайе, дернула ее за волосы. — Она столкнула в море твою жену, слышишь, Ринальдо?!

— Это неправда! — взвизгнула Гайа. — Я не трогала Эми­лию и не знаю, где она!

Глаза Ринальдо потемнели, и он рывком отстранил от себя Гайю. И в этот момент к нему подбежал Тьери с тревожным известием:

— Турецкая галера вышла из-за мыса и гонится за нами! Скорее, капитан, надо приготовиться к защите!

Ринальдо бросил быстрый взгляд на женщин и, прежде чем взбежать на капитанский мостик, приказал:

— Вероника, распорядись, чтобы спустили шлюпку с ны­ряльщиком, пусть ищет Эмилию. Потом иди в каюту, а с Гайей я после сам разберусь.

Вера не надеялась, что Эмилию еще можно спасти, но все же приказала искать ее поблизости от корабля. Затем броси­лась к Гайе, озиравшейся безумным взглядом по сторонам, и потащила ее в каюту. Женщина не сопротивлялась, но, ока­завшись с Верой наедине, стала бормотать слова оправдания и клясться в вечной преданности Ринальдо и его племяннице. Девушка, не слушая, толкнула ее в угол, вышла из каюты и за­перла дверь, опасаясь еще какой-нибудь выходки со стороны Гайи.

Сама Вера, вопреки приказу Ринальдо, не собиралась пере­жидать опасность в каюте, а устремилась на палубу, где уже ца­рила тревожная суета. Галера, вышедшая из-за мыса, увенчанного сторожевой турецкой башней, имела угрожающий вид: на ней были установлены не только мощные арбалеты, но и бомбарда, вдоль бортов собралось множество воинов, вооруженных саблями и абордажными топорами, слышались гортанные крики командира. Гребцы дружно налегали на вес­ла, и судно на всех парусах приближалось к «Веронике», явно готовясь взять ее на абордаж. Где-то рядом Вера услышала взволнованный голос Карло:

— Кажется, это Охотник Бекир! Если так, то плохи наши дела...

Девушка вспомнила, как в Константинополе кто-то из гре­ков рассказывал об Охотнике Бекире — турецком пирате, ко­торый известен тем, что подстерегает христианские суда на вы­ходе из Босфора; при этом его галера, словно охотник в засаде, прячется за укрепленным мысом, и никто не знает, в какую минуту можно ожидать атаки. Из-за вылазок «охотника» в по­следнее время многие христианские корабли избегали плавать в одиночку мимо лихого места.

И вот теперь опасность подстерегла «Веронику», которая, хоть и плыла налегке, без груза, но сама по себе была добычей для пиратов, рассчитывавших присвоить корабль и продать в рабство его пассажиров. Ате дукаты, что Ринальдо получил от купца за зерно, окажутся для турок дополнительным призом.

Увидев, что от Бекира не уйти, на «Веронике» спешно гото­вились к бою. Ринальдо отдавал команды, стоя на капитан­ском мостике, и Вера напряженно следила за ним, боясь, что­бы в него не попала вражеская стрела.

В какой-то момент она встретилась взглядом с Ринальдо, и он, сердито сверкнув глазами, опять приказал ей спрятаться в каюте. Она тотчас покинула палубу, но не с намерением спрятаться, а чтобы, подобно другим матросам, превращав­шимся во время боя в воинов, надеть на себя кожаную куртку с толстой войлочной подкладкой, выполнявшую роль доспе­хов, и взять в руки саблю и кинжал. Девушка решила ни в чем не уступать мужчинам и доказать свое право называться Гро­зовой Тучей.

Снова появившись на палубе, Вера увидела, что турецкая галера неумолимо догоняет христианскую.

Грохнула бомбарда, но ее выстрел не достиг цели, ядро вспе­нило воду рядом с «Вероникой». Ринальдо что-то крикнул Тье­ри, и тот кинулся к арбалету. Тьери был самым метким стрел­ком на корабле, и Вера сразу разгадала намерение дяди: нельзя допустить, чтобы бомбарда выстрелила еще раз, поскольку вто­рой выстрел может оказаться удачнее первого, а на «Веронике» не имелось такого редкого пока оружия, как бомбарда, и отве­тить туркам на огнестрельную атаку было нечем, — значит, на­до убрать бомбардира. Вряд ли у турок наличествует больше одного мастера по пушечному делу, и после его убийства их не­уклюжее, но опасное орудие окажется бесполезным.

Арбалет Тьери выстрелил одновременно с бомбардой. Пронзительный крик раздался со стороны турецкой галеры, и ядро снова не достигло цели. На «Веронике» же меткий вы­стрел Тьери встретили приветственными возгласами и хлопа­ньем в ладоши.

Пушечная атака заглохла, и теперь мусульманские и христи­анские воины обменивались выстрелами из арбалетов. Одна­ко это было лишь преддверие боя. «Охотник» стремительно приближался к «Веронике» и скоро сцепился с ней абордаж­ными крючьями. Под ноги турецким пиратам, прыгающим на палубу атакуемого корабля, были брошены металлические оре­хи с остриями и разлита маслянистая жидкость, что нанесло туркам ущерб, но не остановило их. Генуэзцы явно уступали численностью своим противникам. Вера быстро поняла, что силы неравны и спасти экипаж «Вероники» может только ка­кой-нибудь невероятный маневр или чудо. Девушка знала, что поражение «Вероники» означает для Ринальдо гибель, а для нее — насилие и унизительный плен, и решила биться до кон­ца, чтобы скорее умереть рядом с Ринальдо и Карло, чем по­пасть в руки турецким пиратам.

Лязг оружия и крики раненых на несколько мгновений по­вергли девушку в растерянность, но потом она увидела рядом с собой Габриэле, упавшего на палубу, и турка, который уже занес над весельчаком кривую саблю. Не раздумывая, девуш­ка кинулась вперед и отвела своим клинком клинок турка, на­целенный в шею Габриэле.

Волосы Веры были спрятаны под шлем, и мусульманский пират, не угадав в ней девушку, с яростью набросился на нее, как на юнца, помешавшего ему расправиться с опытным вои­ном. Вера дралась с турком на саблях, мысленно возблагода­рив Тьери за науку, но уже очень скоро поняла, что противник гораздо сильнее. Ей бы пришлось туго, если бы Габриэле, пре­возмогая боль от раны, не поднялся на ноги и не вонзил кин­жал в бок турецкому пирату.

— Спасибо, весельчак, ты спас меня! — повернулась к не­му Вера.

— А ты меня! — откликнулся Габриэле.

— Но ты ранен! Иди в камбуз, Гоффо тебя перевяжет!

— Потом, рана пустяковая...

В этот момент Вера увидела, что сразу два противника об­ступили Карло, и кинулась к нему на помощь. Одного турка она сзади ударила саблей, с другим Карло справился сам. И тут же напустился на девушку: 

— Зачем ты здесь?! Ринальдо велел тебе идти в каюту!

— Сказал бы спасибо за помощь! — воскликнула Вера, но, чтобы не отвлекать и не тревожить Карло, не стала с ним спо­рить, а быстро отступила в сторону, словно и впрямь собиралась спуститься в каюту.

Присев возле кормовой надстройки, она быстро поправила выбившиеся из-под шлема волосы и подтянула ремень на ко­жаной куртке, которая была девушке немного великовата.

Краем глаза Вера заметила, что из люка, ведущего на ниж­нюю палубу, высунулась чья-то голова, но не придала этому значения, решив, что оттуда следит за битвой трусоватый Гоффо.

Однако в следующий момент, бессознательным чутьем ощу­тив опасность, она резко повернула голову в сторону люка — и тут же вскочила, упреждая направленный на нее удар стилета, зажатого в побелевших пальцах Гайи. Вере некогда было раздумывать, как эта женщина выбралась из запертой каюты и где раздобыла оружие, — девушка поняла лишь одно: Гайа видит в ней врага, от которого необходимо избавиться.

Вера быстро перехватила руку женщины повыше запястья и, резко вывернув, заставила выронить нож. Гайа издала глу­хой стон, а Вера с криком: «Гадина ядовитая, я вырву твое жа­ло!» хотела ударить противницу под дых, но та успела отвер­нуться, и удар пришелся ей по спине. Поскользнувшись на шаткой палубе, Гайа отлетела на несколько шагов вперед и по­пала под абордажный топор турецкого пирата, который замах­нулся, чтобы сбоку ударить Тьери, дравшегося на саблях сра­зу с двумя противниками.

Услышав предсмертный вопль женщины, Вера вздрогнула и на мгновение почувствовала неловкость оттого, что Гайа по­гибла не без ее помощи. Конечно, по справедливости только

Ринальдо должен был решать судьбу своей коварной любов­ницы. Но все случилось слишком быстро, и у Веры не было времени для раздумий о законном суде.

В этот момент девушка увидела Ринальдо в гуще битвы, и тут же всякие мысли о раскаянии покинули ее. Разве это справед­ливо, что ее дядя, такой красивый, смелый, умный и благород­ный, не познал настоящего счастья в жизни? Он, конечно, хо­тел иметь семью и детей, но Терезу вместе с детьми забрала чума, а бедняжку Эмилию и ее нерожденного ребенка убила женщина, которая в судьбе Ринальдо оказалась не лучше чу­мы. Что ж, если случай, словно знак свыше, вынудил Веру не­вольно отомстить Гайе — значит, так тому и быть.

Теперь девушке некогда было думать и сомневаться. Стара­ясь, чтобы ее не заметили Ринальдо и Карло, она ринулась на защиту рулевого, к которому подбирались турки. Окинув взглядом палубу, Вера успела заметить, что силы генуэзцев та­ют; отовсюду уже слышались торжествующие возгласы турец­ких пиратов, предвкушавших победу.

И вдруг впередсмотрящий, который каким-то чудом остал­ся жив и не был сброшен со своего возвышения вражеской стрелой, закричал, стараясь перекрыть шум битвы:

— Мы спасены! Испанец идет на подмогу!

Стройная быстроходная «Альба», принадлежавшая Родри­го Алонсо, на всех парусах приближалась к месту сражения. Теперь два христианских корабля против одного мусульман­ского могли почти наверняка рассчитывать на победу.

Команда «Вероники» воспрянула духом. Турки, переско­чившие при абордаже на палубу атакуемого корабля, остави­ли без присмотра противоположный борт своего судна, к кото­рому стремительно подошла испанская галера. Когда корабль Бекира был взят на абордаж, его палуба оказалась основным полем битвы, и туркам пришлось сражаться на два фронта. В пылу атаки Вера тоже перескочила на турецкое судно — и тут же взгляд ее выхватил из толпы стройную фигуру Родриго, ко­торый с мечом в одной руке и кинжалом в другой сражался сразу с несколькими противниками. Она невольно подивилась смелости и ловкости этого красавца, которого при первой встрече посчитала самонадеянным краснобаем и щеголем. Действия молодого испанца, умелым маневром атаковавшего турецкую галеру, а теперь отважно дравшегося в самой гуще битвы, да еще успевавшего отдавать толковые команды своим людям, неоспоримо свидетельствовали о том, что Родриго Алонсо де Кампореаль не просто аристократ с замашками авантюриста, но настоящий морской капитан и опытный во­ин. А это не могло не вызывать уважения и восхищения Веры. Девушка так засмотрелась на Родриго, что не заметила наце­ленной на нее турецкой сабли, и лишь в последний миг чуть успела отклониться в сторону, так что удар не задел ее, а толь­ко сбил шлем с головы. Турок на мгновение остолбенел, обна­ружив, что ему противостоит женщина, но тут же набросился на отважную воительницу, выкрикивая проклятия.

Теперь Вера уже не отвлекалась, билась сосредоточенно, вспоминая все, что усвоила от Тьери, Ринальдо и Карло. Ее пышные волосы развевались, глаза сверкали, в движениях по­явилась та поразительная быстрота и ловкость, какая порой приходит к человеку в минуту опасности и высокого напряже­ния сил. Она казалась вдохновенной и стремительной амазон­кой в толпе мужчин, из которых одни подбадривали ее с грубо­ватым восхищением, а другие обзывали шайтановым отродьем.

В какой-то момент она вдруг поймала на себе удивленно­восторженный взгляд Родриго, а вскоре испанец оказался ря­дом, заслонив девушку от противника. Она услышала его взволнованный и в то же время веселый голос:

— Вероника, скройтесь в каюте, мы справимся уже и без вас! Эти турецкие клинки могут испортить вашу дивную кожу!

Она не успела ничего ответить, потому что сзади ее кто-то резко дернул за плечо. Оглянувшись, Вера встретилась глаза­ми с Карло, который гневно ей приказал:

— Сейчас же убирайся отсюда! Или ты хочешь, чтобы Ри­нальдо из-за тебя сошел с ума?

Девушка увидела Ринальдо на палубе «Вероники». Он вме­сте с Тьери и Габриэле теснил к борту и добивал оставшихся там противников, но при этом успевал бросать тревожные взгляды в сторону турецкого корабля, где находилась Вера. Де­вушка поняла, что дядя из-за нее отвлекается и может пропу­стить удар, а потому без возражений вернулась на «Веронику» и даже скрылась в каюте. Теперь, когда исход сражения был ясен, когда миновала опасность гибели и плена, Вера могла позволить себе передышку. Она перевязала две небольшие ранки — на ноге и повыше запястья, смыла с лица кровь и грязь. Затем, вытащив из своей дорожной сумки зеркало и гребень, расчесала спутанные волосы. Еще Вера вдруг поду­мала, что не худо бы переодеться в женское платье, но все же решила этого не делать. «Если судьба — он еще увидит меня в женском платье, а если нет...» Девушка поняла, что мысля­ми невольно возвращается к Родриго, и щеки ее вспыхнули, а сердце забилось сильнее. Теперь она уже вполне отдавала се­бе отчет, как сильно ее волнует мнение молодого испанца.

Окончание морской битвы ознаменовалось победными Криками христианских моряков. Вера хотела подняться на па­лубу, но остановилась на полпути, услышав где-то рядом го­лоса Ринальдо и Родриго. Генуэзец благодарил испанцада по­мощь, а в ответ услышал:

— Я рад, что мы с приором вовремя узнали о засаде Бекира и смогли вмешаться. Не будь у нас надежных лазутчиков, «Аль­ба» спокойно бы последовала на Родос, а «Вероника» осталась бы один на один с турками. Теперь вы понимаете, как важно сражаться не в одиночку , а в содружестве с кораблями ордена? У нас есть опыт, и мы повсюду стараемся вербовать в наши ряды верных людей.

— Да, сегодня я в этом убедился.

— Тогда не следует вам терять время на плавание в Монка­стро. Вы ведь можете прямо сейчас отправиться на Родею вме­сте со мной и приором на моей «Альбе». Вашу племянницу можно безбоязненно отпустить домой одну, без вашего присмотра.

На пути уже не должно быть таких опасностей, как здесь, близ турецких берегов. К тому же я видел Веронику в бою — она сра­жалась, как настоящая амазонка. Девушка может постоять за себя не хуже мужчин. Кажется, она обучена всем боевым искус­ствам. — Родриго немного помолчал и добавил с улыбкой в го­лосе: — Скорее, ей надо осваивать искусство быть женщиной.

— Наверное, вы правы, — вздохнул Ринальдо. — Но у Ве­роники была трудная судьба — не такая, как у большинства женщин.

— Но мои доводы о немедленном отплытии на Родос вас убедили? — уточнил Родриго. — Или, может, ваша жена...

— Эмилия погибла, — глухим голосом сказал Ринальдо. — Видно, мне не суждено стать мужем и отцом... Ну, а насчет Ве­роники вы правы. Сегодня я и сам убедился, что племянница вполне может за себя постоять. Так и быть, она отправится до­мой под защитой Карло и других матросов, а я вместе с Тьери перейду на «Альбу». Чем раньше получу благословение и по­мощь родосских рыцарей — тем лучше.

— Это разумное решение, — послышался характерный, чуть скрипучий, голос приора.

Потом собеседники удалились, и до Веры долетел насмеш­ливый ропот и кряхтение Габриэле:

— Гоффо, бездельник, где ты взял такой пекучий бальзам? Не иначе как приложил мне к ране перец! Лучше бы ты сда­бривал этим перцем жареную баранью ногу!

Девушка не стала больше таиться, а вышла на палубу, где услышала в свой адрес приветственные возгласы. Матросы из команды Ринальдо с гордостью говорили о ней: «Это наша Ве­роника — Грозовая Туча! Настоящая предводительница корса­ров!» Прозвище девушки тут же подхватили моряки «Альбы», провожавшие жадными взглядами и грубоватыми похвалами ее стройную фигуру с копной темных волос, тучей разметавших­ся вокруг красивого и строгого лица.

Вера, поискав глазами Ринальдо и Родриго, решительно на­правилась к ним. Она еще не остыла от азарта битвы, внезап­но сблизившей ее с испанцем. Он сражался рядом с ней, обе­регал ее, она видела восхищение в его глазах — и ей хотелось сейчас же, немедленно, показать ему, что она его тоже оцени­ла по достоинству. А еще из ума у нее не шли услышанные ми­нуту назад слова Родриго: «Веронике надо осваивать искусство быть женщиной». Что он имел в виду, так отзываясь о ней? Ведь не только умение наряжаться и делать прически?

Ринальдо, Родриго и Карло сейчас стояли рядом, приор чуть отошел в сторону. Мужчины разом оглянулись на Веру, и Ри­нальдо сказал:

— Вероника, я должен похвалить тебя как воина, но как де­вушку и свою племянницу — никогда.

— Прости меня, дядя, за непослушание... — Она на не­сколько мгновений прижалась лбом к его плечу. — Но я не могла сидеть и ждать, когда все закончится. Решила: лучше умереть в бою, чем попасть в позорное рабство. Ведь турки могли победить, если бы мессер Родриго не пришел на по­мощь. — Вера метнула быстрый взгляд на испанца, который смотрел на нее, не отрываясь, и чуть заметно улыбался. — А еще, знаешь, дядя... Гайа погибла. Она каким-то образом выбралась из каюты и...

— Знаю, мне доложили, — быстро сказал Ринальдо. — Знаю также, что Эмилию не спасли, она утонула. По всему выходит, что мне не суждено иметь семейный очаг. Я моряк, скиталец, корсар — таково мое предназначение. Я сегодня же отправля­юсь на Родос вместе с Родриго Алонсо. На время моего отсут­ствия капитаном «Вероники» оставляю Карло. Он поведет ко­рабль в Монкастро.

— Карло будет капитаном, а я его помощником! — Глаза Ве­ры заблестели. — Ты ведь доверяешь мне, правда, дядя? Я же показала себя неплохим моряком?

— Может быть, даже слишком неплохим, — пробормотал Ринальдо словно про себя.

— А когда вы вернетесь с Родоса? — забеспокоилась девуш­ка. — Долго ли вас ждать?

Ринальдо вопросительно глянул на испанца, и тот ответил, обращаясь к Вере:

— К концу июля мы уже должны быть в Константинополе. Ну, а оттуда — в Монкастро, где к «Альбе» присоединится «Ве­роника». — Он многозначительно улыбнулся, словно, произ­нося «Вероника», имел в виду не галеру, а девушку.

В этот момент Тьери позвал капитана и помощника, и они отошли в сторону, оставив Веру радом с Родриго. Не зная, что сказать испанцу, она оглянулась вокруг. Всюду были следы ожесточенной битвы. Тяжело раненных матросы перенесли в каюту. Тех, кто был ранен легко, перевязывали Гоффо и корабельный лекарь с «Альбы». Трупы турецких пиратов сбросили в море, а убитых христиан готовились отпеть по церковному обряду. Галерные рабы уже смывали с палубы кровь и грязь, а матросы готовились делить захваченную на турецком корабле добычу.

Вере вдруг пришла в голову мысль о том, как мало значит человеческая жизнь в этом мире, где идет вечная борьба за су­ществование и люди без всяких сомнений и без боязни греха убивают друг друга.

Впрочем, не все последствия битвы были мрачны: на веслах у турок оказалось несколько пленных таврийских христиан, и теперь, освободившись из цепей, они помогали своим спасителям.

Внезапно рука Родриго легла девушке на плечо, и его голос прозвучал с удивительной теплотой:

— Я восхищен твоей отвагой, Вероника.

Она, даже не заметив, что он перешел на «ты», невольно улыбнулась в ответ:

— А что же мне оставалось делать, как не драться? Я реши­ла, что лучше умру, чем стану рабыней басурманов. Спасибо вам, сеньор Родриго, вы наш спаситель. По правде говоря, я тоже была восхищена вашей смелостью и боевой сноровкой.

— Но я ведь мужчина. А вот ты, девушка, показала себя бо­лее мужественной и умелой, чем иные воины. И все-таки мне очень обидно за тебя.

— Обидно? Почему? — она удивленно и настороженно взглянула ему в глаза.

— Подумай сама. Ты же не проведешь всю жизнь на корсар­ском корабле, переодевшись моряком? Рано или поздно тебе придется стать женщиной. Но сможешь ли? Кажется, ты избе­гаешь мужчин. А ведь, чтобы принести мужчине наслаждение, надо и самой его испытывать. Ты же хочешь быть счастливой и любимой? А этому надо учиться.

Вере показалось, что он подзадоривает ее, и она ответила с вызовом:

— Разве это такая уж трудная наука?

— Гм, смотря кто учитель. Хотя и от ученицы многое зависит.

В этот момент приор подошел к Родриго и, окинув недобро­желательным взглядом девушку, увел его в сторону. Уходя, ис­панец оглянулся на Веру, которая смотрела ему вслед и мыс­ленно повторяла его слова о науке быть женщиной.

Чем больше времени проходило после расставания с Ро­дриго, тем яснее Вера понимала, что образ молодого испанца сладкой занозой проник ей в сердце. Впервые она думала о мужчине не как диковато-наивная девчонка и не как независимая, приравнявшая близость к насилию, амазон­ка, а как женщина, готовая к любви. Она еще не умела любить так, чтобы самой испытать счастье и подарить его мужчине, но уже была уверена, что усвоит эту таинственную науку не хуже, чем усвоила премудрости морского боя. Она знала, что умеет быть упрямой в достижении цели, а ее цель была — завоевать любовь Родриго.

Еще на корабле, по пути из Константинополя в Монкастро, она уже начала просить Карло научить ее грамоте, так как хо­тела прочесть стихи, которые подарил ей испанец. Карло вна­чале удивился ее рвению, но потом, увидев однажды Веру, сто­явшую на корме и задумчиво разглядывавшую исписанный листок, тут же высказал догадку:

— Ты хочешь знать грамоту, чтобы прочесть чье-то послание?

Может, кто-то другой и смутил бы Веру этим вопросом, но не Карло; к нему она относилась как к старшему другу или род­ственнику, которому с детства привыкла доверять почти все свои тайны. И потому, не мудрствуя лукаво, девушка протяну­ла Карло листок и попросила:

— Прочти, что здесь написано. Я, конечно, и сама скоро на­учусь читать, но...

— Но тебе не терпится прочесть это как можно быстрей? — усмехнулся Карло. — Может, скажешь, какой счастливчик за­интересовал Грозовую Тучу столь скучным для нее делом, как письмо? Впрочем, я догадываюсь... Не этот ли красавец аван­тюрист из арагонской фамилии?

— А чем он тебе не нравится? — вспыхнула Вера. — Он наш спаситель, разве не так? И он оказался отважным воином!

— Не спорю, — вздохнул Карло. — Но я совсем мало знаю этого Родриго Алонсо, чтобы судить о его достоинствах и по­нимать его намерения. Только мне кажется, все эти отпрыски аристократических родов, даже бастарды, слишком горды и вы­сокомерны, и простой девушке, вроде тебя, не стоило бы на него засматриваться.

— Мы с дядей тоже аристократического рода! — вскинула голову Вера. — И то, что мы обеднели, не сделало нас хуже. Мы так же можем и разбогатеть, если у Ринальдо хорошо пойдут дела на службе у родосских рыцарей. И я хочу стать грамотной, чтобы не только это послание читать, но и многое другое. Что же до Родриго, то при расставании он не показался мне высокомерным. А этот сонет он сочинил для меня.

— Что ж, посмотрим... — Карло присел на тумбу у кормо­вой надстройки и, развернув лист с посланием, четко проде­кламировал:

Карло прервал чтение и ироничным взглядом посмотрел на Веру:

— Сонет хорош, хотя Родриго сочинил его не сам, а пере­писал у флорентийского поэта Петрарки. Но, по крайней ме­ре, испанца можно похвалить за вкус к поэзии.

— Но, кажется, ты прочел не до конца, — нахмурилась Ве­ра. — Что там дальше?

— Совсем немного, — усмехнулся Карло и завершил чтение:

Вера выхватила лист у Карло и, отбежав на другой конец ко­рабля, долго стояла в задумчивости, прижав письмо Родриго к своей груди.

«Она, быть может, друг себе самой, но нам с Амуром враг не­примиримый... Гордый взгляд... Робость вечная моя... Он с умыс­лом выбрал эти стихи, чтобы намекнуть мне о своих чувствах, — улыбаясь, думала девушка. — Он считает меня гордячкой, чуждой любви, «врагом Амура», а потому втайне робеет передо мной, хотя старается казаться насмешливым. Но, как только мы встретимся вновь, я дам понять ему, что тоже думаю о нем, готова полюбить...»

Она с незнакомым ей раньше волнением представляла, как при встрече посмотрит в глаза Родриго и прочтет в них под­тверждение его любви. Но к началу августа, когда он обещал приехать, она должна стать другой — настоящей женщиной, образованной, изящной, умеющей любить. Чтению ее на­учит Карло, изящным манерам — кто-нибудь из благород­ных матрон в Монкастро, а вот любви... здесь у нее учителя не было.

Вечером корабль бросил якорь вблизи древнего городка Месемврия, расположенного на острове, соединенном с сушей узким перешейком. Этот городок был раньше болгарским, по­том византийским, а недавно в нем начали хозяйничать тур­ки, которые, правда, здесь еще не обосновались окончатель­но. Карло назвал Месемврию «ничейным городком», где пока могут найти передышку во время плавания как христианские, так и мусульманские суда.

Команда «Вероники», однако, не решилась к ночи выса­диться на малознакомый берег, а лишь только утром, при све­те зари, Карло приказал отрядить в городок две шлюпки, что­бы пополнить запасы воды и продовольствия, а также купить парусину. До Монкастро было уже недалеко, но Карло опасал­ся, что погода испортится и плавание может затянуться. В од­ну из шлюпок сел Карло с двумя матросами, в другую — кок Гоффо, корабельный плотник Рустико и двое носильщиков, выполнявших и роль гребцов. В последнюю минуту Вера не удержалась и вскочила в лодку следом за Карло, хоть он и воз­ражал. Матросы взялись за весла, и шлюпка быстро засколь­зила к берегу.

На месемврийском базаре было немало турок и татар, про­мышлявших работорговлей, а потому итальянцы старались держаться вместе, не удаляясь друг от друга ни на шаг.

Но, когда, купив самое необходимое, они вернулись к бере­гу, Вера невольно отвлеклась и отошла в сторону от своих спут­ников, погружавших в шлюпки мешки с продовольствием и бочки с водой и вином. Внимание Веры привлекло неболь­шое парусно-гребное судно — фуста; такие чаще всего приме­нялись таврийскими купцами для перевозок по Черному мо­рю. Этот корабль, в отличие от «Вероники», остановился не на расстоянии от берега, а прямо у причала бухты, — видимо, вла­делец фусты хорошо знал местных обитателей и никого здесь не опасался. Корабль явно готовился к отплытию, но трап еще не убрали, по нему матросы заносили какие-то ящики, а ка­питан сверху что-то им кричал. По обрывкам фраз Вера поня­ла, что это купеческое судно из Кафы и сейчас туда направля­ется. Девушка знала, что Кафа — большой город, сравнимый с Генуей и даже с Константинополем, и ей давно хотелось там побывать, но дядя почему-то не любил ездить в Кафу и ни разу не взял туда племянницу. Однако теперь, после встречи с Родриго, Вера вдруг подумала, что ей непременно следует побывать в Кафе, Солдайе и во всех таврийских городах. Ведь если Родриго, с благословения святых отцов, станет черномор­ским корсаром, то должен будет изучить таврийское побере­жье во всех подробностях, и в этом могла бы ему помочь его подруга... нет, жена!

С мыслью о Родриго Вера бросила рассеянный взгляд на го­товую отчалить фусту — и вдруг замерла, почувствовав, как хо­лод пробежал по спине. На палубе стоял, опершись о перила, молодой мужчина в красном полукафтане-таперте, перехва­ченном в талии зеленым поясом, и синей суконной шляпе, украшенной ярко-желтой лентой.

И этот пестрый пассажир фусты был не кто иной, как тот самый «красавчик», о котором Вера помнила все три года, мечтая отомстить! Она побледнела, и крик застыл у нее в гор­ле — так хотелось ей сейчас же, сию минуту, кинуться с но­жом на насильника, погубившего в зародыше рассвет ее жен­ственности. В этот миг «красавчик» встретился с ней глазами и, кажется, узнал ее. Ответив насмешливой улыбкой на пол­ный ненависти взгляд Веры, он тут же отвернулся и покинул палубу.

А Вера, опомнившись, бросилась бежать к Карло, который уже готовился сесть в шлюпку и оглядывался по сторонам, ища девушку. Увидев, что Вера побледнела и вся дрожит, он кинул­ся ей навстречу:

— Что такое? Тебя кто-то испугал?

— Там... там, на той фусте — тот самый «красавчик»... на­сильник. Клянусь, это он! Я должна ему отомстить!

— На какой фусте? — Карло посмотрел Вере через плечо. — На той, что сейчас отчалила?

Вера оглянулась. На корабле кафинского купца уже отдали швартовы, и полоса воды между судном и причалом медленно увеличивалась.

— Нет!.. Он не должен уйти от расплаты! — вскрикнула Ве­ра. — Я поклялась жизнью, что убью его! Карло, мы должны догнать этот корабль!

Увидев, какое лихорадочное выражение появилось в глазах девушки, Карло не стал ей противиться и приказал матросам как можно быстрее грести к стоявшей на якоре «Веронике».

Но Вере казалось, что они гребут медленно, и она, нетерпе­ливо постукивая кулаком по борту шлюпки, готова была сама взяться за весла.

— Не горячись, — вполголоса увещевал ее Карло. — Даже если мы догоним этот корабль, то как сможем приказать ка­питану выдать «красавчика»? А если он приходится ему родственником или другом?

— Все равно я до него доберусь! — упрямо тряхнула головой Вера.

— Прикажешь драться с командой фусты? Идти на абордаж?

— Если надо — да! — В глазах Веры плескалась безумная ре­шимость.

— Мы, хоть и корсары, но христиане и не нападаем на еди­новерцев! — пытался урезонить ее Карло.

— Тот подонок — не христианин, а дьявольское отродье! — заявила она, стиснув зубы, и Карло понял, что спорить с ней бесполезно.

Оказавшись на корабле, он отдал команду сниматься с якоря и следовать за фустой, уже значительно удалившейся от берега.

Вера стала рядом с Карло на капитанском мостике, чтобы лучше было видно стремительно скользивший по волнам ка- финский корабль.

— Они спешат на всех парусах, пока дует западный ветер, он помогает им двигаться к Таврике, — заметил Карло. — А вот для нас этот ветер не будет полезным, когда повернем на Монкастро.

— Сейчас главное — догнать фусту, а в Монкастро потом как-нибудь доберемся, — заявила девушка.

Карло, заметив темное облако на северном краю горизон­та, покачал головой:

— Боюсь, что погода скоро может испортиться, и тогда мы уж точно рискуем долго носиться по морю.

— Если погода испортится, то не только для нас, но и для них! — Вера напряженным взглядом следила за быстро удаляв­шейся фустой. — Черт!.. Кажется, они идут со скоростью не меньше восемнадцати узлов.

— Попутный ветер помогает, а потом, ближе к Амастриде, им поможет черноморское течение, которое там поворачива­ет на север.

— Но ведь наша галера должна быть быстроходней фусты, почему же мы не можем их догнать?! — сердито топнула ногой Вера.

— Не забывай, что во время боя у нас были повреждения. В Месемврии Рустико собирался заняться починкой парусов и мачт, но ты не дала на это времени.

— Если с парусами не все в порядке, то вели гребцам при­налечь на весла!

— Гребцы измотаны, а сегодня им еще не успели дать еды.

— Пусть едят на ходу! — Вера была само нетерпение.

Карло бросил на девушку осуждающий взгляд, но спорить не стал. Скоро расстояние между галерой и фустой немного сократилось, но это, кажется, вызвало беспокойство у коман­ды кафинского купца, и фуста прибавила ходу.

— Похоже, они знают, что «Вероника» — корсарское судно, и боятся, что мы хотим их ограбить, — заметил Карло. — Если погоня будет продолжаться с той же быстротой, мы рискуем зайти далеко в море, а сейчас нам это ни к чему.

— Что же делать?

— Я велел впередсмотрящему дать сигнал купцу, что у нас мирные намерения и мы хотим переговоров. Но, кажется, на фусте нам не верят.

— Как глупо с их стороны! А они не боятся, что мы начнем стрелять из больших арбалетов?

Карло снова оглянулся на темную линию горизонта и по­жал плечами:

— Наверное, надеются, что непогода нас отвлечет и мы от­станем.

— Вели дать еще один сигнал о переговорах!

Через какое-то время стало ясно, что кафинский купец все же решился на переговоры, и фуста замедлила ход.

После сближения кораблей Вера первая перешла по шкафу­ту на палубу фусты и обратилась к капитану:

— Синьор, у нас нет плохих намерений! Мы только хотим, чтобы вы нам выдали одного человека, который находится у вас на корабле. Мы должны наказать его за преступление!

Капитан купеческого судна — немолодой, но крепкий гену­эзец с обветренным лицом, хмуро спросил у стоявшего на ка­питанском мостике Карло:

— А почему переговоры со мной ведет этот молокосос-юнга?

— Это не юнга, а мой помощник! — заявил Карло. — И я по­вторю его просьбу о выдаче одного вашего пассажира.

Рядом с Верой стали Габриэле и еще один матрос с «Веро­ники», получивший за быстроту прозвище Джованни-Ураган. Они трое выразительно взялись за рукояти своих сабель, давая понять, что юный переговорщик находится под их защитой.

— Какого пассажира вы имеете в виду? — спросил капитан фусты.

— Я не знаю, как его зовут, но могу описать приметы, — от­ветила Вера. — Это молодой темноволосый мужчина в крас­ном кафтане и синей шляпе с желтой лентой.

Капитан переглянулся со своим помощником, и тот с усмеш­кой объявил:

— Догадываюсь, о ком речь! Это тот красавчик, который проиграл мне пятьдесят дукатов, но пообещал отдать эти день­ги лишь в Кафе.

— Да, его можно назвать красавчиком, — подтвердила Ве­ра, чувствуя, как ее охватывает азарт охотника, приблизивше­гося к добыче. — Выдайте нам этого красавчика немедленно! Мы даже заплатим вам его долг, только выдайте!

Помощник, который, в отличие от хмурого капитана, был явно веселого нрава или, может, успел приложиться к фляге, ответил с широкой улыбкой:

— Да мы бы и рады, но этот плут Угуччоне сбежал! В послед­нюю минуту перед отплытием покинул корабль, и мы даже не заметили, как ему это удалось.

— Угуччоне? Его зовут Угуччоне? — невольно переспроси­ла Вера.

— Да, так он нам назвался.

— Я не верю, что он сбежал, вы его где-то прячете! — Де­вушка не в силах была смириться с тем, что погоня оказалась напрасной. — Клянусь, я обыщу всю вашу посудину, и, если вы лжете...

Она кинулась вперед, готовая сразиться с вооруженной охраной фусты, но в этот миг порыв ветра сорвал шапку с ее головы и взметнул водопад темных блестящих волос. Возгла­сы удивления раздались со стороны кафинцев, а потом кто-то из них крикнул:

— Да это же Вероника Грозовая Туча! Говорят, она сража­лась с турками не хуже мужчин! Настоящая фея корсаров!

Вера лишь мимоходом удивилась тому, как быстро слухи о ее участии в битве с турецкими пиратами распространились по побережью. Ей некогда было задумываться, кто стал источ­ником этих слухов: какой-нибудь турок с корабля Бекира, сбе­жавший в Месемврию, или один из христианских пленников, спасенных из галерного рабства и добравшихся до берега.

Сейчас все внимание девушки было приковано к тем пре­пятствиям, которые не давали ей осуществить долгожданную и, казалось бы, такую близкую месть.

По приказу капитана фусты его помощник и боцман вста­ли у Веры на пути, не давая осмотреть каюты и трюм. Она чуть отступила назад, оказавшись между Габриэле и Джованни, после чего обнажила саблю и, оглянувшись на Карло, подала ему знак. Тотчас сразу несколько вооруженных матросов с галеры переместились на палубу фусты. Хмурый капитан и его вмиг посерьезневший помощник быстро оценили обстановку и, по­нимая, что имеют дело с корсарами, поднаторевшими в мор­ских битвах, решили не доводить дело до серьезной ссоры. По­сле недолгих переговоров они отступили, давая возможность Вере под охраной четверых матросов осмотреть внутренность корабля. «Красавчика» там действительно не оказалось, и разочарованная девушка, вернувшись на палубу, потребовала хо­тя бы рассказать ей, кто таков этот Угуччоне и где его можно найти.

— Синьорина Грозовая Туча, мы ничего не знаем об этом мошеннике, — с шутливым поклоном заверил ее помощник капитана. — Он вместе со своим приятелем попросил отвезти его в Кафу, обещал хорошо заплатить. А вчера вечером затеял с нами карточную игру, но был пойман на шулерстве. Мы его чуть не убили, тогда под страхом смерти он стал играть честно и проиграл мне пятьдесят дукатов. Остальное вы знаете — в по­следнюю минуту он сбежал.

— Куда? У него какие-то связи в Месемврии? Где он там живет?

Вместо ответа собеседник только пожал плечами и развел руками.

— А сами вы чем промышляли в этом городке? — продол­жала допытываться Вера. — Может, возили туда христианских пленников на продажу туркам?

— Побойтесь Бога, синьорина Вероника! Мы честные тор­говцы, возим в Византию кожи и меха, которые нашему хозя­ину поставляет его компаньон из Таны.

Впрочем, Вере было все равно, чем торгует владелец фусты. Ее волновало другое, и она, на мгновение задумавшись, спросила:

— Значит, Угуччоне сел на ваш корабль вместе со своим приятелем?

— Да. Теперь мы надеемся с этого приятеля взыскать дол­жок. Ему-то сбежать не удалось, потому что, в отличие от Угуч­чоне, он вечером перепил, а утром поздно проснулся.

— Зови его сюда! — потребовала Вера.

Тут в разговор вмешался капитан:

— Не кажется ли тебе, девушка, что это беззаконно — тре­бовать отдать вам нашего должника?

Вера оглянулась на стоявших за ее спиной вооруженных ма­тросов с галеры и чуть насмешливо сказала капитану:

— Мы бы могли поступить беззаконно — здесь, в открытом море, сила на нашей стороне. Но мы вас не обидим и не огра­бим. Если бы вы нам отдали самого Угуччоне, мы бы вам за­платили все пятьдесят дукатов. А за его дружка заплатим по­ловину. Так будет справедливо.

Помощник оглянулся на капитана, что-то быстро ему ска­зал, потом с двусмысленной улыбкой обратился к девушке:

— Что ж, пожалуй, мы согласимся. Хотя, правду сказать, этот Луиджи тоже красавчик, не хуже Угуччоне, и стоит боль­ше, чем двадцать пять дукатов. Но, так и быть, с такой красот­кой воительницей мы не можем торговаться.

Вере не понравился игриво-насмешливый тон помощника, как и ехидные усмешки окружавших его матросов, но она ре­шила не обращать на них внимания.

Скоро на палубу привели молодого рослого мужчину, руки которого были связаны за спиной, а одежда порвана в несколь­ких местах, что могло свидетельствовать о недавней драке. Видно, приятель «красавчика» отчаянно сопротивлялся зато­чению в трюме.

Вера отсчитала двадцать пять дукатов из кошелька, висев­шего у нее на поясе, и бросила их помощнику капитана. А тот, в свою очередь, подтолкнул пленника к девушке и с усмешкой объявил:

— Эй, Луиджи, ступай туда, на корсарский корабль! Тебя выкупила Вероника по прозвищу Грозовая Туча. Теперь бу­дешь у нее рабом!

Луиджи взглянул на Веру и чуть заметно улыбнулся. У него действительно было красивое лицо, которое портил лишь бе­гающий взгляд слегка выпуклых зеленовато-серых глаз.

Джованни-Ураган схватил пленника за плечо и перевел с фусты на галеру. Вслед за ними перешли Вера, Габриэле и остальные. Затем доски шкафута водворили на галеру, уло­жив по бортам вровень с баком.

Корабли стали медленно удаляться друг от друга. Вера на минуту задержалась у поручней, провожая глазами фусту, и ей послышались оттуда насмешливые выкрики:

— Ха, Грозовая Туча берет дань молодыми красавцами! Это только с христианских кораблей или с мусульманских тоже?

Девушка вскипела от ярости и, будь ее воля, немедленно бы догнала и покарала насмешников. Впрочем, немного пораз­мыслив, она поняла, что силой бороться со злоязычием бес­полезно, до него надо просто не снисходить.

Вернувшись к пленнику, стоявшему между Джованни и Га­бриэле, она велела матросам развязать ему руки. Он с много­значительной улыбкой поблагодарил девушку. Взгляд его был смиренным и одновременно дерзким. Нахмурившись и стара­ясь не встречаться с ним глазами, она приказала:

— Расскажи все, что знаешь об Угуччоне!

— Но я мало что знаю о нем, — вкрадчивым голосом отве­тил Луиджи.

— Врешь!

Рассердившись, она толкнула его, он упал на тюк с паруси­ной и так, в сидячем положении, глядя на девушку снизу вверх, удивленно воскликнул:

— А вы настоящая предводительница корсаров, Вероника! Клянусь своей головой, я действительно мало знаком с Угуч­чоне, но расскажу вам все, что мне о нем известно! Может, вы допросите меня наедине, в каюте?

— Наглый дурак!

Она хотела ударить его ногой в лицо, но он ловко увернул­ся и, перекатившись по палубе, поднялся на ноги у самого бор­та. Опасаясь, что он может прыгнуть в воду, Вера невольно сде­лала шаг к нему.

— Я догадываюсь, почему вы ловите Угуччоне, — быстро сказал Луиджи. — Он причинил вам зло, как многим другим девушкам и женщинами

Вера на мгновение растерялась, не понимая, каким образом Луиджи мог прослышать об ее злосчастной встрече с насиль­ником. Но его следующие слова все прояснили:

— Наверное, Угуччоне продал туркам какую-нибудь вашу родственницу или подругу. А может, и вас пытался похитить. Это ведь его основной промысел — заманивать молодых деву­шек, притворяясь влюбленным, а потом увозить их на прода­жу в гаремы. Он и меня пытался приохотить к этому делу, но я не согласился.

— И давно ты знаком с этим негодяем?

— Два года назад познакомился с ним в Солдайе.

— Он там живет?

— Кажется, у него нет постоянного жительства, но он оби­тает где угодно: в Кафе, Солдайе, Лусте, Тане. Часто приезжа­ет в Галату. И в турецких владениях Угуччоне свой человек. Вот сейчас он ездил продавать девушек в Эдирне — так турки назвали захваченный у Византии Адрианополь.

— Значит, он возвращался в Кафу с деньгами от продажи живого товара? Но отчего тогда не заплатил помощнику капи­тана карточный долг?

— Угуччоне подвела его страсть к игре. Часть денег он про­играл еще в Эдирне, другую — в Месемврии.

— Но он не бедный человек, значит, мог бы отдать свой долг по приезде в Кафу. Зачем же было сбегать с корабля, оставать­ся в Месемврии?

— Это и мне непонятно. Но, видно, что-то его испугало.

Вера вспомнила, каким взглядом посмотрел на нее Угуччо­не, когда стоял на палубе фусты. Она готова была поклясться, что насильник узнал свою жертву. Так неужели же он испугал­ся именно ее мести и решил сбежать, замести следы?

Корабль сильно качало на высоких волнах, и Вера с Луид­жи разговаривали, крепко держась за поручни.

— А сам ты почему оказался в Месемврии? — внезапно за­интересовалась девушка.

— По несчастью. Корабль одного генуэзца, направлявший­ся из Галаты в Кафу, был захвачен турками, и лишь несколь­ким пассажирам удалось спастись. В их числе оказался и я. Был поздний вечер, бушевала непогода, и турки не заметили, как мы спустили шлюпку на воду и добрались до берега. Потом по суше добрели до ближайшего городка — это и была Месемврия. Там я встретил своего знакомца Угуччоне, который по­обещал, что поможет мне уехать в Кафу. Дальше вам известно.

— Значит, если сейчас мы вернемся в Месемврию, то заста­нем там Угуччоне?

— Не уверен. Этот ловкач может быть где угодно. Он даже без денег прекрасно устроится. Соблазнит какую-нибудь со­стоятельную вдовушку или девицу с приданым...

— Угуччоне — его настоящее имя?

— Кажется, да. Но он часто живет и под другими именами.

— А откуда он родом, из какой семьи?

— Отец у него генуэзец, а кто мать — не знаю. Он уверяет, что его родители знатного рода и живут в Генуе, но отец решил все наследство передать старшему сыну, а двух младших опре­делить на духовное поприще. Однако Угуччоне не захотел но­сить рясу и отправился искать счастья в генуэзских колониях на Черном море. Он быстро смекнул, какое доходное дело ра­боторговля. В Таврике много красивых девушек, поскольку там издавна смешалось множество кровей, да и татары приво­зят туда светловолосых славянок с севера, весьма ценимых на востоке, вот Угуччоне и решил заняться продажей красавиц в мусульманские гаремы. Мало того что это прибыльное занятие, так еще и приятное, поскольку Угуччоне до женских пре­лестей весьма охоч.

— А тебе известна фамилия или прозвище этого негодяя?

— Фамилии не знаю, а прозвище у него одно — «красавчик».

Вера хотела бы еще продолжить расспросы, но в этот мо­мент ее окликнул Карло. Она повернулась уходить, но Луид­жи удержал ее за рукав:

— Синьорина, а что вы хотите сделать со мной? Для чего я вам нужен?

— Ты поможешь нам найти Угуччоне, а затем будешь сво­боден, — бросила она через плечо и заспешила к капитанско­му мостику, где стоял Карло.

Беспокойство капитана и всей команды «Вероники» было вызвано стремительно надвигающейся бурей. Внезапно подул резкий северный ветер, волны стали высокими, острыми, с пенными гребешками, небо заволокло тучами.

— Видишь, к чему привела наша бессмысленная погоня, — заметил Карло, указывая девушке на почти непроглядную ли­нию горизонта, за которой скрылась купеческая фуста. — Кафинцам ветер пока помогает, а за Амастридой они уйдут от бури. А мы рискуем попасть в самый водоворот. Теперь или утонем, или нас пригонит к турецкому берегу.

— Ты хочешь сказать, что шторм разразится только в этой части моря?

— Так бывает. Черное море капризное. Но, если даже кафинцы пострадают не меньше нас, разве нам от этого легче?

В следующее мгновение раздался громкий голос Габриэле до хрипоты старавшегося перекричать рев бури:

— Капитан, кормчий уже не может удержать руль! Нас не­сет в открытое море!

— Убрать паруса, идти только на веслах! — скомандовал Карло и сам бросился к рулю.

Но усилий гребцов не хватало, чтобы изменить ход корабля, уносимого бурей неведомо куда. Скоро и матросам, и гребцам не оставалось ничего иного, как только молиться Богу о сво­ем спасении.

Шквалистый ветер, казалось, дул со всех сторон, волны бросали корабль, как щепку, и уже начали захлестывать па­лубу, а темное небо готово было слиться со вздыбленным морем.

Понимая, что галера теперь полностью отдана во власть сти­хии и носится в морском пространстве по воле волн, Вера по­чувствовала что-то вроде угрызений совести и прокричала на ухо Карло:

— Прости меня! Это все из-за моего желания отомстить...

— Ты совсем как Ринальдо, который ради мести Ихсану по­губил галеру и сам едва не погиб, — откликнулся Карло.

— Я готова умереть, лишь бы ты и все матросы остались живы!

— Не говори глупостей, Вероника. Мы или погибнем все вместе, или спасемся разом.

Несколько часов галеру носило по бушующему морю, и ее пассажиры переходили от отчаяния к надежде. Наконец, под вечер буря немного стихла и люди увидели вдали темные очертания берега.

— Теперь главное — не разбиться о скалы! — прокричал Карло, обращаясь к кормчему. — По всей видимости, нас при­бьет к берегу где-то западнее Амастриды.

— Значит, мы попадем к туркам? — встревоженно спроси­ла Вера.

— Сейчас надо беспокоиться, чтобы мы не попали к Харону, — ответил Карло.

— Но оказаться в плену у нехристей — это не лучше! — про­кричала девушка.

— У нас есть надежда выбраться отсюда — если, конечно, останемся живы, — ободрил ее Карло. — Турки ведь не держат охрану по всему побережью. А мы, скорей всего, попадем в пустынное место где-нибудь между скал.

Оглянувшись, Вера внезапно увидела Луиджи, о котором со­всем забыла во время бури. Он стоял на кормовой палубе, смо­трел на девушку пристальным взглядом и, казалось, не замечал бушующей вокруг опасности. Вера невольно отметила про се­бя, что этот красивый генуэзец, видимо, не робкого десятка и вряд ли похож на своего случайного приятеля Угуччоне.

В последних лучах тусклого от непогоды дня корабль нако­нец благополучно достиг берега. Впрочем, благополучие это было относительное: мачты и паруса нуждались в ремонте, корпус в одном месте получил повреждение и дал течь. Рустико, выполнявший на судне обязанности плотника и мастера парусов, имел в своей кладовой необходимое количество бру­сков, досок, парусины, пакли и различного инструмента, но починка корабля требовала времени, а устранить все повреж­дения надо было как можно быстрее, чтобы не задерживаться у чужих и враждебных берегов.

Карло объявил, что на рассвете вся команда должна занять­ся ремонтом, помогая Рустико. А пока, в преддверии ночи, га­леру поставили в укромную бухточку за изогнутым скальным мысом, так что со стороны моря ее не было видно, а с суши удалось бы разглядеть, только поднявшись на вершину при­брежной горы.

Промокшие до нитки матросы нашли укрытие под нависа­ющей скалой и разожгли костры, возле которых сушили свою одежду и отогревались сами. Для укрепления бодрости их ду­ха Карло всем дал вина, и ужин, приправленный горячитель­ным напитком, быстро склонил усталых путников ко сну.

Вера ночевала отдельно от других, в маленькой пещерке, ко­торую заметил между скал не кто иной, как Луиджи. Убедив­шись, что ее со всех сторон не видно, девушка сбросила с себя мокрую одежду и развесила ее над костром у входа в пещеру. Вокруг своего обнаженного тела она обернула узкий кусок су­хой ткани из дорожного кожаного мешка. Такой же тканью, но пошире, Вера накрыла подстилку из мха, найденную в пе­щере. Видимо, это скальное укрытие уже кто-то использовал и раньше, из чего следовало, что место здесь не такое уж укром­ное и надо отсюда поскорее убираться восвояси.

Девушка легла на свое спартанское ложе и, прежде чем унес­тись в царство Морфея, успела вновь подумать о Родриго. Ей хотелось приблизить встречу с ним, а это можно было сделать только одним путем: не дожидаться, когда Ринальдо и Родри­го прибудут в Монкастро, а самой отправиться в Константи­нополь. Но для такой поездки нужен был веский предлог, ко­торый убедил бы Карло и всех остальных... С этими мыслями Вера погрузилась в странный сон, полный туманных, порой пугающих, а порой до странности упоительных видений.

Проснулась девушка внезапно, ощутив чье-то близкое при­сутствие рядом. Она вскочила, огляделась. Была еще ночь, но ранний майский рассвет уже разогнал тьму, и первые его лучи проникли в пещеру, слегка посеребрив ее каменные своды. В таинственном полумраке рядом с собой Вера увидела Луид­жи. Склонившись, он разглядывал девушку, а потом вдруг при­ник горячим поцелуем к ее обнаженному плечу. Вера вспом­нила, что накрыта лишь куском ткани, а ее одежда все еще сушится над догоревшим костром. Непроизвольно отшатнув­шись от генуэзца, девушка прикрыла грудь, но он быстрым движением отвел ей руки в стороны и зашептал:

— Я уже видел тебя нагую, когда ты вечером раздевалась у костра. Спрятался за камнем и подсмотрел. Ты была так хо­роша... я не смог удержаться, пришел еще раз на тебя взгля­нуть. Не отталкивай меня, Вероника, тебе будет со мной при­ятно, я хороший любовник. Чутье подсказывает мне, что ты неопытна в любви, хоть и красавица, хоть и живешь среди муж­чин. Но все они — грубые корсары, разве они могут как следу­ет приласкать женщину? Наверное, кто-то из них тебя оскор­бил, и ты теперь избегаешь мужчин, боишься мужской плоти? Но со мной все будет иначе, поверь...

Свой страстный шепот Луиджи прерывал быстрыми поце­луями, от которых по телу девушки пробегала легкая дрожь. Вера вдруг поняла, что ей приятен этот красивый и, наверное, опытный в любви генуэзец, который мог бы сделать из нее, ди­карки, настоящую женщину, способную принести блаженство любимому мужчине.

Может быть, в другое время девушка решительно бы оттолк­нула дерзкого соблазнителя, но сейчас она была беззащитна перед ним: почти нагая, еще не остывшая от чувственных сно­видений, взволнованная внезапными ласками Луиджи, кото­рый явился к ней, словно фавн из колдовской ночи, и застал ее врасплох. В порыве откровенности она не удержалась и открыла ему правду о своем первом неудачном знакомстве с мужской плотью:

— Меня не корсары оскорбили, нет! Эти грубияны и голо­ворезы всегда были со мной почтительны. Может, из-за мое­го дяди, а может, потому, что знали меня с детства. Но три го­да назад твой знакомец Угуччоне со своим дружком поймали меня, тогда беззащитную девчонку, в горах и надругались. Ме­ня спас Карло; он убил одного из негодяев, а Угуччоне убежал. С тех пор я поклялась отомстить этому подонку, где бы и ког­да бы его ни встретила. О том случае, как и о моей клятве, зна­ли только Карло и Ринальдо. Теперь вот еще знаешь ты...

Он заглушил слова девушки поцелуем, а после, оторвавшись от ее губ, прерывистым голосом сказал:

— Что ж, мне понятно, почему ты ненавидишь Угуччоне. Он в самом деле скотина, мразь. Насильники сделали тебе больно, и ты думаешь, что так будут делать все мужчины? Но с такими мыслями ты никогда не станешь женщиной, не узна­ешь телесных радостей!

— Я хочу быть женщиной — настоящей женщиной! — тихо вскрикнула Вера, вспомнив обещание, которое в мыслях дала Родриго. — Я хочу научиться любить и быть любимой!

— Тогда доверься мне! — Луиджи, уже не сдерживаясь, ти­скал девушку в объятиях и покрывал поцелуями ее тело, с ко­торого уже полностью соскользнула ткань. — Не бойся, боли теперь не будет, а будет наслаждение. Обними меня, при­жмись, отвечай на мои поцелуи...

Вера, словно послушная ученица, выполняла все, к чему призывал ее Луиджи, и скоро его страстные ласки пробудили непонятное желание где-то в глубине ее естества. Девушке ка­залось, что еще миг — и она узнает нечто невообразимое, не­кую тайну, на которой держится мир, и после этого уж точно станет настоящей женщиной.

Когда Луиджи вошел в нее, она обвила его шею руками и сделала движение ему навстречу, надеясь тут же испытать не­земную радость, но... ничего не почувствовала. Любовник при­ ходил в неистовство, целовал ее, покусывал, двигался все бы­стрее, все резче, а Вера ощущала досадное разочарование, которое через минуту сменилось горьким раскаянием и даже стыдом. Образ Родриго промелькнул перед ее мысленным взо­ром, и что-то вроде презрительного упрека почудилось ей в вы­ражении его лица. Она вдруг подумала, что это неправильно и даже гадко, позорно — любить одного, а изучать науку люб­ви с другим. И когда Родриго говорил ей о любви, разве он имел в виду иного учителя, кроме себя? И что будет, если он узнает, что, желая стать женщиной, она отдалась сомнитель­ному и случайному в ее жизни человеку?

Едва эта мысль пришла ей в голову, как Вера с силой оттолк­нула любовника, который уже дошел до крайней степени воз­буждения. Он не ожидал столь внезапного и резкого сопротив­ления еще минуту назад податливой девушки, а потому не успел ее удержать, и она ловко выскользнула из-под него. Лу­иджи зарычал от ярости, грязно выругался, потом, скорчив­шись, несколько мгновений что-то делал с собой и, наконец, издав протяжный стон, затих.

Вера наскоро помылась водой из фляги, натянула на себя просохшую за ночь одежду. Прикрыв свою наготу, девушка сразу же почувствовала себя более сильной и защищенной.

Но тут сзади ей на плечи легли тяжелые руки Луиджи. Раз­вернув Веру к себе, он посмотрел ей в лицо с нескрываемой злобой.

— Решила подшутить надо мной, красотка? Со мной еще никто так бессовестно не играл! Сначала распалила меня, по­зволила делать с собой все, что хочу, а в последнюю минуту оттолкнула так, что я вынужден был изливаться в собственные руки! Тебе такие шутки даром не пройдут, так и знай!

Он тряхнул ее за плечи, словно собирался бросить наземь, но Вера, наученная защищаться от любого нападения, удари­ла его коленом в живот, заставив на мгновение согнуться, а сама отскочила в сторону и вытащила из-за пояса кинжал. Но Луиджи, видимо, и сам понял, что не следует ему гневить эту странную предводительницу корсаров, в логове которых он находился, и даже попросил у нее прощения с кривой улыбкой.

Вера ничего не успела ответить, потому что в этот миг ее окликнули Карло и Габриэле. Кинувшись на их голоса, девуш­ка увидела, что матросы, ночевавшие на берегу, все сгрудились у выступа скалы и напряженно вглядывались в морскую даль. За ночь шторм утих, море было почти спокойным, и у гори­зонта, подсвеченного с востока золотисто-розовыми лучами, четко обрисовывались очертания большого парусника.

— Клянусь спасением, это турецкий корабль, — сказал Рустико, прикладывая к глазам сложенные ладони. — Я издали узнаю их по оснастке и парусам.

— И флаг мусульманский, — немного погодя, добавил Га­бриэле.

— Почему они идут в это пустынное место? — Вера с трево­гой взглянула на Карло. — Может, это турецкие пираты, кото­рые хотят захватить наш корабль?

— Но галеру не видно из-за скалы, и они не могли ее заме­тить, — покачал головой Карло. — Скорей всего, турки тоже пострадали во время шторма и теперь готовы пристать к пер­вому попавшемуся берегу.

— Если так, то нам не избежать столкновения с ними! — воскликнула девушка и, быстро оглядевшись по сторонам, до­бавила: — Но у нас есть одно преимущество: мы их видим, а они нас пока — нет! Хорошо, что вы все догадались спрятать­ся за скалой.

— Да. Сейчас выиграет тот, кто нападет первым и неожидан­но, — подтвердил Карло. — Глубина прибрежных вод здесь большая, и турки, скорей всего, причалят у самого берега. Как только они выйдут на сушу, мы нападаем сразу с нескольких сторон.

— А может, не ждать их высадки, а напасть на них с гале­ры? — предложил Габриэле.

— Нет. Сейчас, после шторма, наша галера не выдержит еще одной морской битвы, — покачал головой Карло и велел всем готовиться к сухопутной атаке.

Матросы «Вероники», снова превратившись в воинов, с ору­жием в руках укрылись среди прибрежных скал и сосновых за­рослей. Карло хотел отправить Веру назад, в ее ночное укрытие, но девушка не послушалась и заняла место рядом с Габриэле и Джованни. Все трое напряженно следили за турецким парус­ником, который, разрезая волны, стремительно приближался к берегу.

И вдруг Вера вздрогнула оттого, что чья-то рука обняла ее за плечи. Оглянувшись, девушка встретилась взглядом с Луид­жи. Он улыбался как-то слишком уж дерзко, а обнимал ее слишком уверенно, по-хозяйски. Вере это не понравилось, но особенно ее смутило, что нахальный жест Луиджи заметил на­смешник Габриэле и быстроглазый Джованни-Ураган. Она тут же, резко развернувшись, сбросила руку Луиджи со своих плеч и прошипела сквозь зубы:

— Не смей допускать таких вольностей! Что ты себе вооб­разил? У тебя нет никакой власти надо мной!

Глаза Луиджи потемнели, и брови сдвинулись к переноси­це, но дерзкая улыбка не сошла с его лица. В следующий миг Габриэле и Джованни подались вперед, наблюдая за подходом корабля к берегу, а Луиджи придержал Веру за локоть и сказал ей на ухо:

— Желаешь быть только наверху? С такими мужскими ухватками ты никогда не станешь настоящей женщиной!

Она через плечо бросила на него презрительный взгляд и с вызовом ответила:

— Стану, но не с тобой!

Сейчас Вера испытывала стыд и досаду оттого, что в мину­ту слабости и чувственного любопытства отдалась этому слу­чайному любовнику, который теперь может подорвать к ней уважение матросов. Но самое главное — о ее близости с ним могут узнать Карло, Ринальдо и Родриго. Эти трое мужчин за­нимали слишком большое место в ее жизни, и она не могла по­зволить уронить себя в их глазах.

Но на мысли об этом у Веры не оставалось времени. Ее вни­мание, как и внимание всей команды «Вероники», было прико­вано к турецкому кораблю, который, как и предполагал Карло, причалил у самого берега. Турки по одному стали высаживать­ся на сушу, а их капитан с верхней палубы оглядывал местность и отдавал распоряжения. Не заметив ничего подозрительного, турецкая команда скоро вся оказалась на берегу. Именно в этот момент Карло и подал сигнал к атаке.

Внезапность нападения застала турок врасплох; многие, вы­садившись на берег без оружия, заспешили обратно к кораблю, но итальянцы преградили им этот путь и, пользуясь своим пре­имуществом, со всех сторон стали теснить противников, зажав их в кольцо.

Вера, сражаясь рядом с другими матросами, в какой-то мо­мент оглянулась на Луиджи и заметила, что он стоит чуть поо­даль, прислонившись к большому камню, и не спешит на подмо­гу генуэзцам, хотя они вооружили его абордажным топориком. Девушку невольно возмутило бездействие этого бывшего плен­ника, выкупленного у кафинцев, и она кинулась к нему:

— Почему стоишь в стороне? Помогай нам!

Он с ленивым видом отделился от камня, сделал шаг к Ве­ре и, недобро усмехнувшись, заявил:

— Не вижу резона сражаться за твоих корсаров! Я для вас — чужак, и ты ясно дала мне это понять. Зачем же мне рисковать жизнью в чужой драке?

Мгновенно девушка вскипела от ярости и в ней вдруг про­будилась некая странная сила, которая не проявляется в по­вседневной жизни, но может прийти к воину в пылу битвы. Охваченная этой силой, Вера подлетела к Луиджи и толкнула его в самую гущу сражения.

Он не успел даже поднять топорик, как спереди и сбоку на него набросились двое турок, отчаянно прорывавшихся к сво­ему кораблю. От первого Луиджи смог отбиться, второй же уда­рил его саблей прямо в шею.

Расширенными от ужаса глазами Вера смотрела, как Луид­жи, обливаясь кровью, упал на острые камни и захрипел в предсмертной судороге. Девушка тут же вспомнила Гайю, ко­торую так же толкнула под удар турецкого пирата, и, холодея в душе, подумала: «Я снова оказалась убийцей!..» Эта мысль настолько ее потрясла, что она на несколько мгновений засты­ла, забывая следить за ходом битвы, и ее бездействием тут же воспользовался турок, зарезавший Луиджи. Он кинулся на нее с окровавленной саблей, и Вера могла бы последовать за сво­им случайным любовником в мир иной, если бы не Карло, ко­торый спас девушку, поплатившись за это тяжелым ранением в плечо. Опомнившись, Вера вновь стала собранным и реши­тельным бойцом и вместе с Джованни-Ураганом заслонила ра­неного Карло.

Через несколько минут уже не оставалось сомнений, что су­хопутную битву выиграл экипаж «Вероники». Турецкий капи­тан, пытавшийся командовать своими людьми с палубы ко­рабля, был сбит стрелой генуэзского арбалетчика, и это внесло еще большую сумятицу в ряды турок. Скоро самые отчаянные из итальянских моряков во главе с Габриэле проникли на ту­рецкий корабль и узнали, что он принадлежит богатому купцу из Синопа, который вез в своих трюмах груз пряностей с Вос­тока. Сам купец тоже оказался на корабле и, увидев, что поч­ти вся его охрана перебита, а капитан тяжело ранен, обратил­ся к генуэзцам с мольбой о пощаде. Поскольку капитан «Вероники» тоже был ранен, в переговоры с купцом вступила Вера, которая, будучи помощником Карло, теперь взяла на се­бя командование галерой. Корсары, видевшие храбрость в бою своей Грозовой Тучи, без возражений согласились признать командиром отчаянную племянницу Ринальдо.

Вера пояснила купцу, что его корабль захватили «честные» корсары, которые без нужды не убивают людей, а даже отпу­скают их на свободу за определенный выкуп. Купец тут же предложил девушке, которую, очевидно, принял за юношу, за­брать груз пряностей, но оставить ему корабль, дабы он мог до­браться домой. Вера, осмотрев турецкое судно и убедившись, что оно пострадало во время бури не меньше «Вероники» и тре­бует ремонта, решила оставить его купцу, чтобы не задержи­ваться лишнее время на чужой земле. Скоро ценный груз с ту­рецкого корабля был перенесен на генуэзскую галеру, которую Рустико вместе с матросами спешно готовил к отплытию.

На рассвете следующего дня «Вероника» вышла из укром­ной бухты в открытое море. Ветер переменился и теперь дул с юга, помогая судну плыть в нужном направлении.

Вера решила первым делом доставить в Монкастро ранено­го Карло, дать некоторую передышку команде, а потом, не те­ряя времени, плыть в Константинополь. Она знала, что Карло, Габриэле и другие будут отговаривать ее от этого рискованно­го плавания, напоминая, что Ринальдо велел племяннице ждать его в Монкастро. Но девушка также знала, что все рав­но не откажется от своих намерений.

Если и раньше, до столкновения с турецким кораблем, она думала о плавании в Константинополь и искала для этого предлог, то уж теперь, когда «Веронике» достался груз ценимых в Европе восточных пряностей, такое плавание было вполне оправданным. Пряности в Константинополе можно будет продать, уж во всяком случае, не менее выгодно, чем Ри­нальдо продал пшеницу, и, таким образом, «Вероника» не по­тратит впустую целых два месяца, самых выгодных для судо­ходства в Черном море. И вряд ли кто-то из матросов поймет, что Вера стремится в Константинополь не ради выгоды, а что­бы приблизить встречу с Родриго. Может, только проницатель­ный Карло догадается, но он будет об этом молчать.

Думая о Родриго, Вера помимо желания вспоминала свою нелепую близость с Луиджи и его бессмысленную гибель, к ко­торой она невольно приложила руку. От этих воспоминаний ей становилось не по себе, со дна души поднимался какой-то мутный осадок. Девушке хотелось вычеркнуть все происшед­шее из памяти, из своей жизни, и она надеялась, что никто не был свидетелем ее отношений с Луиджи и никто никогда ей об этом не напомнит.

Однако через три дня пути, когда раненому Карло стало луч­ше и он захотел поговорить с Верой, она узнала, что полностью сокрыть свою стыдную тайну ей не удалось.

— Сядь, Вероника, я хочу тебе кое-что сказать. — Голос Карло звучал еще слабо, но внятно. — Думал начать этот раз­говор, когда прибудем в Монкастро, но... не буду откладывать. Мало ли что может случиться в пути...

— А ничего не случится! — живо откликнулась Вера. — По­года нам благоприятствует, скоро будем в Монкастро, там ты подлечишься, а я поведу «Веронику» в Константинополь, что­бы мы вовремя успели продать пряности. Я ведь уже доказала, что могу командовать кораблем, правда?

— Я так и знал... Ты думаешь о Родриго, потому и рвешься в Константинополь... — Карло вздохнул, и его проницатель­ные серые глаза в упор взглянули на Веру, заставив ее неволь­но потупиться. — Но разве достойно честной девушки — ду­мать об одном, а спать с другим? Не вздрагивай, об этом знаю только я, но от меня никто ничего не узнает. Я случайно видел и слышал, как вы с Луиджи расстались возле пещеры. Также от меня не укрылось, что это именно ты толкнула Луиджи сра­жаться с турками... Словно стремилась избавиться от того, кто склонил тебя к греху...

— Нет! Я не желала ему гибели! — вскрикнула Вера, словно оправдываясь. — А то, что случилось в пещере... Я просто хо­тела понять, могу ли быть женщиной...

— И все это ради Родриго? — Карло невесело усмехнулся и тут же скривился от боли. — Если ты и в самом деле любишь этого испанца, то совершай ради него хорошие поступки, а не плохие. Например, научись грамоте. Почаще ходи в церковь. Читай книги. Тебе надо познавать не только мир действий, но и мир духовности. В молодые годы многие люди думают лишь о том, чтобы есть, пить, совокупляться. Но приходит зрелость — и даже самые беспутные из людей начинают хоть смутно, но понимать, что есть и другая жизнь — жизнь духа...

— Почему ты заговорил об этом? Осуждаешь меня? Хочешь, чтобы я ходила в церковь каяться в своих грехах?

— Твой грех не так уж велик, он от неведения... Просто я хочу, чтобы ты была духовно зрелой и мудрой... и сама все мог­ла бы объяснить в этой жизни, даже когда меня не будет ря­дом, чтобы дать тебе совет...

— Как это тебя не будет рядом? — встрепенулась Вера. — Ты что же, собрался на тот свет? Твоя рана не смертельна, и в Мон­кастро мы с Невеной тебя живо поставим на ноги!

— Я не о смерти говорю, — слегка улыбнулся раненый. — Конечно, я рассчитываю выжить. Но только вряд ли останусь на корсарском корабле.

— Неужели пойдешь в монахи? Сидеть на одном месте и чи­тать молитвы? Да сможешь ли ты без моря?

— Можно совместить духовную службу с морем. Когда Ри­нальдо вернется с Родоса, я сам поеду туда и буду просить, что­бы меня приняли в орден.

— В орден иоаннитов? — Вера задумалась. — Может, и дя­дя уже стал членом этого ордена?

— Ринальдо — вряд ли. У него есть мирские дела, он захо­чет устроить твою судьбу... а может, и свою.

— Дай Бог, чтобы он устроил свою судьбу. — Вера перекре­стилась. — Ринальдо, как никто, заслуживает счастья.

— Да... Может, только ищет его не там, где надо, — вздох­нул Карло и, помолчав, добавил: — А в Константинополь я те­бя одну не отпущу. Так что придется тебе, Грозовая Туча, до­ждаться, когда я оправлюсь от раны и смогу повести корабль.

И, не слушая возражений, Карло молча отвернулся к стене.

Ничто не могло остановить Веру, когда она стремилась к какой-то цели. Ни трудности опасного пути, ни не­довольство Карло и Невены, ни предостережения бы­валых моряков не заставили ее отказаться от плавания в Кон­стантинополь.

Единственное, чего добился Карло, — это отсрочка плава­ния до тех пор, пока он не выздоровеет после ранения, чтобы принять на себя командование кораблем. Вера, вынужденная согласиться, ухаживала вместе с Невеной и Хлоей за Карло, стараясь приблизить день отплытия.

Впрочем, из невольной задержки в Монкастро девушка из­влекла пользу для себя: не теряя времени, она с истовым рвени­ем училась грамоте и через месяц уже умела читать и даже пи­сать — пусть коряво и с ошибками, но вполне сносно. Однажды Карло, похвалив ее за успехи, пробормотал словно про себя:

— То, чего монастырские учителя не вложили в голову за несколько лет, молодой красавец-удалец сподвигнет выучить за один месяц.

— Что ты там бормочешь? — вспыхнула Вера, но тут же, нервно рассмеявшись, выбежала из комнаты.

Она уже вполне отдавала себе отчет, что страстно влюблена в Родриго, и даже перестала стесняться Карло — своего верно­го друга и исповедника. Но никому другому — а пуще всех Ринальдо — она бы не хотела показать своих тайных чувств к мо­лодому испанцу.

В начале июля Карло уже полностью оправился от раны, а галера, отремонтированная и обновленная за это время, была готова к плаванию. Теперь ничто не могло воспрепятствовать решительному намерению девушки повести «Веронику» в Кон­стантинополь.

Правда, перед самым отплытием одна неприятная новость испортила настроение Веры. Какие-то моряки, прибывшие из Кафы, рассказали, что в Кафе и Солдайе распространились слу­хи о предводительнице корсаров Веронике Грозовой Туче, кото­рая нападает даже на христианские суда и охотится не только за золотом, но и за молодыми красавчиками. Можно было не сомневаться, что источником слухов явились люди с того самого кафинского корабля, на котором побывали Угуччоне и Луиджи.

Сначала Вера пришла в ярость, но потом успокоилась и да­же пояснила Карло свое отношение к подобным слухам:

— Умные люди этому не поверят, а с дураками спорить бес­полезно. Они все равно верят любой клевете.

— К сожалению, умные люди тоже часто готовы верить кле­вете, — вздохнул Карло. — Уж такова природа человека — счи­тать других хуже себя.

— Ну что ж, — деланно засмеялась Вера, — по крайней ме­ре теперь в таврийских городах меня будут бояться. Лучше дур­ная слава, чем никакой. Спутница храброго и благородного корсара не должна быть пустым местом.

— Гм, ты уже видишь себя спутницей корсара? — пробор­мотал Карло и нахмурился. — Не такую судьбу для тебя хотел Ринальдо...

— Судьбу человека определяет Бог! — заявила Вера, вновь оживившись при мысли о предстоящем плавании.

Словно повинуясь ее неукротимому стремлению к желанной цели, море не стало воздвигать ей препятствий, и «Вероника» благополучно дошла до Константинополя при попутном ве­тре, избежав столкновений с турецкими пиратами.

В константинопольской гавани Вера узнала, что «Альба» Ро­дриго Алонсо уже прибыла сюда два дня назад, и в душе похва­лила саму себя, что все так удачно совпало. Гордясь своей грамотностью, девушка собственноручно написала записку купцу Юлиану с предложением купить выгодный товар.

В порту Веру сначала приняли за юношу, но потом кто-то из слуг Юлиана ее узнал, и слухи о девушке с корсарского ко­рабля быстро расползлись по окрестностям. Впрочем, Вера не обращала внимания на любопытные взгляды и перешептыва­ния зевак; ей это даже нравилось и казалось доказательством собственной значительности.

Предоставив Карло заниматься переговорами с портовой службой, девушка прохаживалась вдоль пристани, разглядывая корабли, прибывшие из разных стран в город, который, несмо­тря на переживаемые им тяжкие времена, все еще оставался ве­ликим. Когда она остановилась напротив большой, богато укра­шенной венецианской галеры, сзади ее кто-то вдруг крепко схватил за руку.

Она оглянулась, готовая дать отпор какому-нибудь дерзко­му незнакомцу, но гнев ее в ту же секунду сменился радостью: перед ней стоял Ринальдо.

— Дядя, это ты! — Она бросилась ему на шею, но он сдер­жанно отстранился и строго отчитал ее:

— Зачем ты прибыла сюда, если я велел ждать меня в Мон­кастро? Как можно было пуститься в такой опасный путь, ког­да Карло еще толком не оправился после ранения?

— Ну, не будь таким суровым!.. — Вера капризно надула гу­бы и какой-то миг была похожа на растерянную маленькую де­вочку, опекаемую Ринальдо. — Я же хотела как лучше! Мы привезли груз пряностей, которые можно выгодно продать.

— Карло уже сообщил мне о последних событиях, — сказал Ринальдо, смягчаясь. — Сейчас слуги Юлиана помогут разгру­зить галеру, а Тьери присмотрит за порядком.

Из-за спины Ринальдо вынырнул Тьери и с улыбкой попри­ветствовал девушку:

— Я вижу, Вероника, моя наука пошла тебе впрок! Из тебя получилась настоящая воительница. Габриэле рассказал мне о сражении на турецком берегу.

Вера едва успела улыбнуться в ответ Тьери и похлопать его по плечу, как Ринальдо чуть ли не силой потащил ее прочь от пристани.

— Это в сражении у турецких берегов ранили Карло? — спросил он, искоса поглядывая на девушку. — И ты приняла на себя роль капитана?

— Слава Богу, все обошлось, как видишь, и Карло уже здо­ров, — заверила девушка и, оглядевшись вокруг, удивилась: — А куда ты меня ведешь? В какой дом? Где ты остановился? В го­стинице?

Она стеснялась спросить о Родриго, но Ринальдо сам о нем заговорил:

— На этот раз я остановился в доме у Родриго, куда тебя и веду.

Вера почувствовала радостное возбуждение и с нервным смехом спросила:

— Значит, ты теперь гость этого высокородного корсара-идальго?

— Скорее, не гость, а компаньон или соратник. Теперь мы связаны общей клятвой, которую дали ордену, и общим бла­гословением на корсарские подвиги в Черном море, где нам надлежит, по мере наших скромных сил, отстаивать интересы христианского флота.

— И грабить турецкие корабли, — добавила Вера с усмеш­кой. — Теперь вы и меня можете записать в ваше содружество. Карло вам подтвердит, что это именно я подсказала организо­вать береговую засаду для нападения на турецкий корабль.

— Расскажешь о своих подвигах в доме Родриго. Я нарочно не взял испанца с собою в порт, чтобы ты при виде его не сму­тилась.

— Да с чего ты взял, будто я его смущаюсь?! — Вера даже рассердилась. — На свете нет такого мужчины, который бы ме­ня смутил!

Ринальдо приостановился, глядя на ее вспыхнувшее лицо и горящие глаза цвета морской волны. Девушка была красива, даже несмотря на мужской костюм, нелепую шапку, из-под которой выбивались растрепанные волосы, и загар, слегка огрубивший ее нежную от природы кожу.

— А ведь она могла быть женственной, — вздохнув, пробор­мотал Ринальдо про себя, а вслух сказал: — Мне сообщили, что ты собственноручно написала письмо Юлиану. Это правда? Неужели ты научилась грамоте?

— А ты сомневался в моих способностях? — тряхнула голо­вой Вера. — Карло убедил меня, что девушки благородного происхождения должны быть образованны. А ведь мы с тобой из благородной семьи, правда?

Вместо ответа Ринальдо после некоторого молчания заметил:

— Я думаю, Родриго понравится, что ты умеешь читать и писать.

— При чем здесь Родриго? — снова вспыхнула Вера. — А впро­чем, я не скрою, что оценила смелость этого испанца, когда уви­дела его в морской битве. К тому же вы с ним теперь соратни­ки, а этого достаточно, чтобы я к нему хорошо относилась.

Они уже приблизились к дому Родриго, и тут вдруг Риналь­до остановился, взял девушку за плечи и, глядя ей в глаза, вну­шительным тоном произнес:

— Хорошо относиться можно и к другу, и к брату, но Родри­го Алонсо тебе ни то, ни другое. И я не знаю, кем захочет быть для тебя этот потомок испанских грандов. Я не уверен, что те­бе стоит думать о нем как о своем будущем женихе. Можешь относиться к нему с симпатией и теплотой, можешь даже им восхищаться. Но не пускай его в свое сердце, пока не убедишь­ся, что и он тебя любит.

— Дядя, да что ты говоришь?.. — растерялась Вера, досадуя, что Ринальдо угадал ее мечты о Родриго. — У меня и в мыслях не было...

— У тебя в мыслях, конечно, это было и есть. Но ты разум­ная девушка, и я надеюсь на твой здравый смысл.

И, более не возвращаясь к разговорам на щекотливую тему, Ринальдо повел Веру в дом, где ее ожидала втайне желанная встреча, которую девушка старалась приблизить, презрев все опасности и препятствия.

Дом Родриго крыльцом выходил в сад, и, когда Вера и Ри­нальдо ступили на садовую дорожку, на крыльце появился Ро­дриго. Лучи солнца осветили его статную фигуру в малиновом камзоле, из-под которого выглядывал ворот тонкой белой ру­башки.

Сбежав по ступенькам навстречу Вере, он приветствовал ее с радостной улыбкой, и девушка не могла не улыбнуться в ответ.

— Ваша племянница восхищает меня своей смелостью, — сказал испанец, обращаясь к Ринальдо. — Не каждый мужчи­на сейчас решается пускаться в плавание на одиночном кора­бле через Босфор, а она... — Родриго оглянулся на Веру, и от его горячего взгляда ее невольно бросило в дрожь. — Это уди­вительно, когда в столь прелестном женском облике таится та­кое мужественное сердце.

— Вы еще не обо всех ее подвигах наслышаны, — пробор­мотал Ринальдо. — Хотя, по-моему, Вероника уже достаточно проявила себя в роли корсара, пора ей взяться за другую роль.

— И я так думаю, а потому кое-что приготовил для сеньо­риты, — улыбнулся Родриго.

Заинтригованная его словами, Вера проследовала в дом. Сердце ее билось не менее учащенно, чем перед морским сра­жением.

В гостиной был богато накрытый стол со стеклянной и се­ребряной посудой. Вера опустила взгляд на свой просолен­ный волнами мужской костюм, на свои не слишком чистые и огрубевшие от корабельной жизни руки. Ее вид не соответ­ствовал изысканной обстановке гостиной, и девушка это со­знавала, а потому с невольной растерянностью оглянулась на Ринальдо, словно ища у него поддержки, на которую с дет­ства привыкла рассчитывать. Однако сейчас Ринальдо хму­рился и не смотрел в ее сторону. Зато Родриго, хлопнув в ла­доши, объявил:

— Позвольте вам представить почтенную донью Эльвиру! Она служила дуэньей у моей кузины, пока та не вышла замуж. А теперь эта уважаемая дама следит за порядком в моем доме.

Вера оглянулась, удивившись, что не заметила появления в гостиной еще одного лица. Но, очевидно, представленная хо­зяином дама умела ходить плавной и неслышной походкой, какая была не присуща самой Вере.

Донья Эльвира оказалась пожилой сухопарой женщиной с некрасивым, но приятным лицом. Одета она была строго и скромно, но со вкусом. Присев в глубоком поклоне, дама поприветствовала гостей, а Родриго тут же пояснил:

— Донья Эльвира весьма опытна не только в хозяйственных делах, но и во всем, что касается одежды и манер знатных дам. Она поможет сеньорите Веронике привести себя в порядок по­сле трудного пути.

Вера взглянула на Ринальдо, и он ей чуть заметно кивнул, словно давая согласие, после чего девушка проследовала за до­ньей Эльвирой в другую комнату.

Дама, казавшаяся весьма строгой с виду, повела себя при­ветливо и объяснила, что молодой сеньорите прежде всего следует помыться с дороги, а затем надеть женское платье и уложить волосы. Скоро рядом с пожилой дуэньей появи­лась молодая служанка, и они вдвоем захлопотали вокруг гостьи.

Для Веры была приготовлена ванна с теплой душистой во­дой, и, после того как девушка помылась и вытерлась мягкой тканью, донья Эльвира накинула на нее покрывало и повела в гардеробную, где гостью ожидало роскошное платье из крас­ного шелка, украшенное кружевами и расшитое по лифу мел­кими жемчужинками.

Вера с некоторым опасением надела непривычный наряд и, взглянув в круглое венецианское зеркало, не без смущения от­метила, что глубокий вырез открывает ей даже ложбинку меж­ду грудей. Но донья Эльвира, не давая девушке опомниться, защебетала о том, что сеньорита от природы очень хороша, ей только надо больше следить за собой и не скрывать своих пре­лестей под грубой одеждой.

Вдвоем со служанкой дуэнья расчесала и красиво уложила еще немного влажные волосы Веры, прикрыв их легкой кру­жевной мантильей.

Наконец, внимательно оглядев «сеньориту» и, видимо, оставшись довольной результатом, донья Эльвира повела де­вушку в гостиную.

Здесь Вера сразу же убедилась, что опытная дуэнья не зря по­трудилась над превращением необработанного алмаза в сверка­ющий бриллиант. Ринальдо, Родриго и присоединившийся к ним за это время Карло взглянули на девушку так, словно уви­дели перед собой ожившую статую. Ринальдо чуть не выронил кубок с вином, а Родриго, вскочив с места, опрокинул скамью.

Довольная произведенным впечатлением, Вера с улыбкой заметила:

— Донья Эльвира и впрямь разбирается в женских нарядах. Я вижу, вам понравилось это платье.

— Платье — только оправа для жемчужины, которая раньше скрывалась в раковине, а теперь засияла во всей красе, — заявил Родриго и, подойдя к девушке, подвел ее к столу и усадил в при­готовленное для нее кресло. При этом, как ей показалось, он за­глянул сверху в глубину ее выреза. Впрочем, Веру это не смути­ло, хотя она и бросила на него строгий взгляд через плечо. Он тут же сказал, словно объясняя свое нескромное любопытство:

— Какой у вас необычный медальон, сеньорита Вероника.

— Необычный? — переспросила она, слегка приподняв це­почку с украшением, к которому привыкла с детства и не раз­глядывала, поскольку почти всегда носила закрытую одежду, нередко мужскую.

— На нем, кажется, что-то написано, — заметил Родриго. — Наверное, ваше имя?

Впервые девушка обратила внимание на надпись с внутрен­ней стороны медальона и медленно, по слогам, прочла:

— Примавера...

— Примавера? Весна? Должно быть, вас так называли в дет­стве? — спросил Родриго.

— Нет, это имя ее бабушки со стороны отца; она подарила Веронике медальон при рождении, — с некоторой поспешно­стью пояснил Ринальдо.

Карло бросил на него быстрый взгляд, а Вера с удивлением заметила:

— А ты никогда не рассказывал мне о моей бабушке, дядя.

— Что рассказывать? — пожал плечами Ринальдо. — У си­ньоры ди Торелло была такая же печальная судьба, как и у всей нашей семьи. Давайте говорить не о прошлом, а о будущем.

Карло тут же включился в разговор:

— Да, я бы хотел более подробно узнать о вашей поездке на Родос.

Но Вера почти не слушала разговоры мужчин, которые в дру­гое время были бы ей весьма интересны, и мало притрагивалась к изысканным блюдам на столе, хотя еще совсем недавно ощущала голод. Все ее внимание было поглощено близким сосед­ством Родриго, его восхищенными взглядами, звуком его бар­хатного голоса, в котором девушке чудился тайный призыв.

Вера не могла дождаться минуты, когда останется с испан­цем наедине, чтобы можно было поговорить без свидетелей. А в том, что такой разговор состоится, она почти не сомневалась.

Наконец, через какое-то время в дом явился слуга купца Юлиана, сообщивший, что хозяин приглашает Ринальдо и Кар­ло к себе для переговоров о торговой сделке.

Родриго передал Веру на попечение донье Эльвире, а сам вышел проводить гостей за порог. Уже у двери Ринальдо вдруг оглянулся и бросил на девушку пристально-тревожный взгляд, на который она ответила спокойной улыбкой, словно давая понять, что дядя зря волнуется за свою сильную и здравомыс­лящую племянницу.

Едва мужчины вышли, как донья Эльвира увела девушку во внутренние покои и показала отведенную для нее комнату с кроватью в алькове, застеленной роскошным покрывалом.

Вечерело, но до ночи было еще далеко, и Вера слегка уди­вилась, что дуэнья заранее привела ее в спальню, словно соби­ралась приготовить гостью ко сну. Решив, что так принято в здешних знатных домах, Вера ничего не сказала, лишь во­просительно взглянула на донью Эльвиру, ожидая ее поясне­ний. Но почтенная дама только поклонилась и с загадочной улыбкой выскользнула за дверь.

Вера пожала плечами и, оглядевшись вокруг, подошла к изящ­ному столику, на котором стояла ваза с фруктами и кувшин с вином. Съев несколько виноградин, девушка рассеянно выглянула в полуоткрытое окно, из которого доносились пряные запахи южных цветов, и ей тут же захотелось погулять по саду.

Как всегда стремительная, она порывисто бросилась к две­ри и едва не столкнулась с вошедшим Родриго. Он придер­жал ее за плечи, заглядывая в глаза, а она, чуть отступив, спросила:

— Вы не ушли вместе с Ринальдо и Карло?

— Нет, я только проводил их до ворот. — Он слегка улыб­нулся. — А вас нарочно оставил на попечение Эльвиры, что­бы Ринальдо и Карло были спокойны. Они ведь, наверное, все еще считают вас маленькой девочкой, которую нельзя остав­лять наедине с молодым мужчиной.

— О нет, я вполне самостоятельна! — тряхнула головой Ве­ра, и волосы ее, выбившись из-под заколки, рассыпались по плечам. — Я сама способна распоряжаться своей судьбой.

Лицо Родриго внезапно стало сосредоточенно-серьезным, во взгляде появился странный огонь, а в голосе прозвучали волнующие интонации затаенной страсти:

— Вероника, давай не будем играть в прятки, ведь мы не де­ти. За время нашей разлуки я понял, что люблю тебя. А сего­дня, увидев, какая ты красавица в женском наряде, я оконча­тельно потерял голову... Что ты мне на это скажешь?

Вера не смогла избежать ответа или слукавить и, облизнув пересохшие от волнения губы, тихо промолвила:

— Кажется, я тоже люблю тебя, Родриго.

В следующий миг он заключил девушку в объятия и поце­ловал так страстно, что у нее перехватило дыхание. Ответив на его поцелуй, она тут же встрепенулась и невольно бросила взгляд на дверь, опасаясь появления каких-нибудь случайных свидетелей.

— Не бойся, сюда никто не войдет, — прошептал испанец, коснувшись губами ее уха. — Слуги в моем доме скромны и знают свое место, гостей я не жду. Что же касается твоего дя­ди и Карло, то, думаю, они пробудут у Юлиана допоздна, а по­том еще могут засидеться в портовой таверне. Впрочем, если ты чего-то опасаешься, я запру дверь.

Он быстро метнулся к двери, запер ее, потом подошел к стоявшей посреди комнаты Вере и, подняв ее на руки, от­нес в альков.

Она словно со стороны увидела себя лежащей на постели в объятиях Родриго и, вспомнив совет Ринальдо быть благо­разумной, нашла в себе волю отстраниться от испанца и реши­тельным голосом спросить:

— Кто я для тебя, Родриго? Может быть, случайная забава?

— Ты моя королева! Моя будущая жена! — ответил он пылко.

— Жена?.. — Вера затрепетала от радости. — А твои родите­ли и родичи не станут возражать против брака с небогатой де­вушкой, сиротой, у которой нет никого, кроме дяди-корсара?

— Родители мои умерли, а родственники на меня не имеют влияния. Никто, кроме моего покойного дяди, Великого ма­гистра Хуана Эредиа, не мог бы мне ничего приказать. Но он не стал бы возражать против племянницы благородного кор­сара, который действует с благословения ордена.

— Ты любил и почитал своего дядю Хуана Эредиа? — спро­сила Вера, вспомнив, что Родриго считают незаконным сыном великого магистра.

— Да. Он дал мне все, что я имею в этой жизни. Но перед смертью потребовал от меня клятвы верно служить ордену и в течение трех лет не заводить семью.

— Вот как?.. — Вера ощутила холодок неприятного удивле­ния. — Значит, он не хотел, чтобы ты женился? Но почему?

— Не знаю. Может, надеялся, что я приму духовный сан. Но если в течение трех лет я на это не пойду — значит, мирская жизнь мне нужнее и я могу завести семью. Дядя так решил, и мне пришлось дать ему такой обет. Видишь, я честен с тобой и ничего не скрываю.

— Значит, мы три года не сможем пожениться? — опечали­лась девушка.

— О, половина этот срока уже прошла, — улыбнулся Родри­го, снова сжимая ее в объятиях.

— Осталось полтора... — прошептала Вера и невольно по­думала о том, что такой страстный молодой мужчина, как Ро­дриго, не сможет так долго обходиться без женщин.

Словно угадав ее мысли, Родриго вздохнул:

— Да, я не монах, и мне трудно будет выдержать это время без женской ласки. Особенно когда рядом буду видеть ту, ко­торую желаю больше всех на свете... Что же мне делать?

— Ты называешь меня будущей женой и при этом собира­ешься спать с другими женщинами? — вскинулась Вера.

— Нет, совсем не так! Я хочу все свои желания утолять толь­ко с тобой! Мы обвенчаемся, когда закончится срок моей клят­вы, а до этого... будем просто невенчанными супругами.

— То есть любовниками? — уточнила Вера.

— Тебя так пугает это слово? — Он наклонился, целуя ей грудь. — Или, может, тебя пугает близость с мужчиной? Ты еще невинна?

— Нет, — вздохнула Вера. — Несколько лет назад, когда я была беззащитной девчонкой, меня изнасиловали двое не­годяев. И этот случай отвратил меня от мужчин, помешал стать настоящей женщиной...

Она замолчала, не решившись рассказать еще и о Луиджи. Родриго взял ее лицо в свои ладони и прошептал:

— Моя Грозовая Тучка... такая сильная и при этом уязви­мая... Со мной ты забудешь о своем печальном опыте. Ты на­учишься брать и давать наслаждение. Что мешает нам стать близкими прямо сейчас? Ведь я люблю тебя, хочу!.. И ты меня хочешь... разве нет?

Он стал целовать ее все более страстно и требовательно, а его руки тем временем расстегивали ей платье, обнажая плечи и грудь. И в какой-то момент Вера вдруг ощутила, что весь мир, с его заботами, тревогами, страхами и предрассудками померк перед желанием любви и счастья, которое мог ей дать только этот мужчина. Лишь где-то в глубине сознания вдруг шевельнулась мысль о Ринальдо, о том, как стыдно ей будет перед ним за свое безрассудство, и Вера глухим от волнения голосом про­изнесла:

— Погоди, остановись... ты порвешь мне платье, и все дога­даются о нашей связи... а я не хочу, чтобы дядя узнал.

— Но ведь ты говорила, что вполне самостоятельна, — на­помнил ей Родриго. — А впрочем, можно сделать так, что Ри­нальдо не узнает... по крайней мере не сразу. А после он привык­нет, что мы вместе, и смирится. Главное, чтобы ты мне верила.

Родриго на минуту выпустил девушку из объятий, и она, вскочив с постели, непослушными пальцами расстегнула и сняла платье, оставшись в одной тонкой нижней рубашке. Повернувшись к Родриго, Вера увидела его уже совершенно обнаженным, похожим на античного бога. Он подошел к ней и, сняв с нее последнюю невесомую преграду между их тела­ми, заключил девушку в объятия и увлек на постель.

— А если... если я забеременею? — вдруг спросила Вера в по­следнем проблеске благоразумия.

— О, не волнуйся, я достаточно опытен в этих делах. Один ученый медик подсказал мне несколько способов, как избе­жать зачатия. Но, если даже такое случится, я сразу же признаю нашего ребенка. А потом мы ведь все равно обвенчаемся, моя дорогая... — горячо шептал он между поцелуями.

— Я верю тебе, любимый...

Дальше все для нее происходило в тумане страстного безумия, после которого девушка еще долго не могла прийти в себя, обуреваемая противоречивыми чувствами. Да, она познала лю­бовь, но вместе с этим сладостным познанием пришла и горечь сомнений. Удивленный ее неподвижностью и молчанием, Ро­дриго наклонился к ней и шепотом спросил:

— Ты довольна? Тебе хорошо было со мной?

— Да... — Вера посмотрела на любовника влажно блестев­шими глазами и коснулась рукой его лица. — Жизнь так нена­дежна, опасна, и я могла бы умереть, не познав любви. Но, сла­ва Богу, ты пришел в мою судьбу и принес мне любовь... Вот только... а благословили ли бы нас наши родители?

— Не думай об этом.

— Не буду. Но не могу не думать о своем возвращении в Мон­кастро. Я жила там с детства. Что скажут соседи, тетушка Неве­на, священник, когда узнают, какую жизнь я веду сейчас?

— Что нам за дело до них? И зачем тебе вообще возвращаться в Монкастро? Теперь твой дом в Константинополе. Мы будем здесь жить зимой, а весной, когда начинается судоходство на Чер­ном море, мы с Ринальдо отправимся в один из черноморских городов. Но не в Монкастро, поскольку его расположение не очень подходит для корсарских рейдов. Нам нужна гавань в центре таврийского побережья, и мы решили, что подойдут Джалита или Луста — эти городки расположены в удобных бухтах.

— Значит, в теплое время года мы будем находиться в Таврике? Это меня радует. Мне нравится таврийская земля. Она мне как будто родная. Ты построишь для нас дом в Джалите или Лусте?

— Построю или куплю готовое строение, если таковое най­дется.

— Как хорошо! Зима в Константинополе, лето — в Таврике! И все это время рядом с тобой, любимый! Да, я буду рядом с то­бой и в радости, и в беде, и на пиру, и в сражении! И даже не думай отговаривать меня от морских походов! Я ведь не изне­женная девица и не благочестивая матрона! Я Вероника Гро­зовая Туча! Если ты полюбил меня такой, то не пытайся пере­делать, я другой не стану!

С этими словами она бросилась его целовать, и Родриго, вос­хищенный внезапным пылом еще совсем недавно насторожен­ной и неопытной девушки, тут же ощутил новый прилив стра­сти, завершившийся неистовым любовным поединком.

Наконец, ближе к полуночи, утомленные любовники усну­ли. Вера была счастлива даже во сне: теперь она знала, что мо­жет быть настоящей женщиной, что она желанна и любима — любима тем мужчиной, которого любит сама. Мысленно она поклялась, что не отдаст Родриго никому на свете.

Однако после ночи любви для молодых людей наступило беспокойное утро. Они проснулись от громкого стука в дверь и не менее громких окриков. Вскочив на ноги, Вера заметалась, пытаясь в темноте найти свою брошенную где-то рубаш­ку. Родриго был более спокоен и, натянув штаны, подошел к дрожавшей от ударов двери и прислушался.

— Вероника! Вероника, ты спишь? Откликнись! — звучало из коридора.

Вера вздрогнула, узнав голоса Ринальдо и Карло.

— Я здесь, я сплю! — отозвалась она ломким от волнения голосом.

— Открой нам! — потребовал Ринальдо.

— Но зачем? Что вам надо? — растерялась Вера.

— Ты там не одна! — крикнул Ринальдо. — Открой или мы выломаем дверь!

Вера нашла наконец свою рубашку и, поспешно натянув ее на свое голое тело, шепотом спросила у Родриго:

— Что будем делать?

— Придется открыть, — пожал он плечами. — Глупо скры­ваться, если мы с тобой и дальше собираемся жить вместе.

С этими словами он отодвинул засов и впустил в спальню взволнованных и почти разъяренных мужчин. Ринальдо во­рвался первым, за ним последовал Карло, державший в руке светильник. Вера почувствовала от них запах вина и поняла, что, как и предполагал Родриго, они побывали в портовой таверне.

— Что это значит? — спросил Ринальдо, окидывая гневным взглядом Веру и Родриго. — Вы заперлись, чтобы провести вместе ночь? Объяснитесь, дон Родриго! Ваше гостеприимство заключается в том, чтобы соблазнить неопытную девушку?

Испанец не успел ничего ответить, как Вера, кинувшись вперед, заслонила его и объявила Ринальдо:

— Дядя, он меня не соблазнял! Я сама согласилась стать его возлюбленной и невестой!

— Невестой? Он сделал тебе предложение? — Ринальдо обернулся к Родриго. — А как же ваш обет, данный покойно­му магистру?

— Очень хорошо, дядя, что ты знаешь про этот обет, — от­ветила за возлюбленного Вера. — Родриго не может его нару­шить, а потому наше венчание придется отложить на некото­рое время. Но мы с Родриго не хотим жить порознь — тем более что судьба корсара ненадежна, в ней нет уверенности в завтрашнем дне.

— Ты хочешь сказать, что вы собираетесь сожительствовать, как любовники? — уточнил Ринальдо.

— Как невенчанные супруги, — поправил его Родриго и, став рядом с Верой, обнял ее за талию. — Я с самого начала был честен с вашей племянницей и не стал от нее скрывать, что мы не сможем обвенчаться сразу. Но жить мы будем вместе с это­го дня — таково наше обоюдное решение.

— А вы не понимаете, дон Родриго, что такое сожительство оскорбительно для честной девушки? — запальчиво спросил Ринальдо. — Или вы думаете, что если она сирота, то ее неко­му защитить?

— Дядя, не ссорься с моим будущим мужем! — воскликну­ла Вера. — И не надо меня защищать, я не маленькая девочка и сама отвечаю за свои поступки! Если я решила жить с Родри­го — значит, так оно и будет!

Ринальдо тяжело дышал, и чувствовалось, что он усилием воли пытается смирить свой гнев. Карло тронул его за плечо и тихо сказал:

— Пойдем, пусть они сами во всем разберутся. Вероника не из тех, кто учится на чужом опыте. Ей придется Пройти че­рез свой.

Ринальдо бросил на Веру тяжелый взгляд исподлобья и сквозь зубы проговорил:

— А я-то надеялся, что ты благоразумная девушка и умеешь себя ценить. Дай Бог, чтобы его чувства к тебе оказались серьез­нее, чем я думаю. — И, обратившись к Родриго, добавил: — А с вами, сеньор, после такого вашего поступка я бы не стал иметь дела, если бы не наша совместная клятва, данная ордену.

— Простите, мессер Ринальдо, что я не сдержал своих чувств к Веронике! — со смиренным видом сказал испанец. — Кля­нусь, вы очень скоро убедитесь, что я честный человек, и мы с вами будем искренними друзьями!

Ринальдо только вздохнул и, махнув рукой, вышел из ком­наты, а вслед за ним и Карло.

Вера тотчас прильнула к возлюбленному и прошептала:

— Слава Богу, кажется, дядя смягчился. Ты подружишься с ним и с Карло, я уверена! Да разве можно долго гневаться на такого обаятельного человека, как ты? Даже я не смогла относиться к тебе сердито, а уж как старалась!

Родриго засмеялся, поцеловал Веру и прошептал ей на ухо:

— Грозовая Туча пролилась на меня счастливым дождем.

Зато Ринальдо, в отличие от Веры и Родриго, был далеко не в радостном настроении. Выйдя в сад, он подставил свое раз­горяченное лицо порывам прохладного ночного ветра и глу­хим голосом пробормотал:

— Не верю, что этот надменный идальго всерьез любит Веронику... И, уж тем более, что он когда-нибудь женится на ней...

Карло, шедший следом за ним, со вздохом заметил:

— Я всегда тебе говорил, что ложь порождает множество не­счастий — причем иногда с самой неожиданной стороны. Может, все сложилось бы иначе, если бы Вера знала правду о своем происхождении и не считала бы себя генуэзской ари­стократкой и твоей племянницей.

Ринальдо резко повернулся к другу:

— Опять ты все о том же! Ты дал мне клятву, что не скажешь Веронике правды о ее происхождении! А теперь тем более та­кая правда никому не нужна! Если испанец узнает, что Вероника... или Примавера — найденыш неизвестного рода и пле­мени, то будет ее презирать и тогда уж точно не женится на ней. А я не хочу, чтобы Вероника испытала такое горькое разочарование.

— Ничего не поделаешь, она сама сделала свой выбор. Ей нравилось быть племянницей корсара, а теперь нравится быть возлюбленной корсара.

— Ее ли это выбор? Просто ничего другого жизнь не могла ей предложить. И я тоже...

— Ринальдо, хватит метаться и корить себя! Время все рас­ставит на свои места. — Карло подтолкнул друга к дому. — Иди проспись, а утром многое для тебя будет в другом свете.

Родители Аврелии не часто ссорились между собой, но, ес­ли такое случалось, она приходила в полную растерян­ность и ей начинало казаться, что мир вокруг рушится и рассыпается на куски. Когда Аврелия была маленькой, то в та­кие минуты со слезами бросалась умолять мать и отца не ругать­ся; это действовало на них, и они умолкали, а после старались не показывать своих разногласий в присутствии дочери.

Повзрослев, девочка поняла, что ссоры в любой семье неиз­бежны и нельзя воспринимать их так остро. Она видела, что в дру­гих домах, даже очень почтенных, бывают куда более бурные столкновения, чем допускали между собой Марина и Донато. И все же Аврелия оставалась довольно чувствительна к семейным разногласиям — может, именно потому, что понимала: ее роди­тели по-настоящему любят друг друга, а всякая грубость оскор­бляет и принижает любовь — чувство, которое девушка в глуби­не души считала священным, хотя сама его еще не испытала.

Вот и в этот весенний день, вбежав в дом с букетом полевых тюльпанов, собранных у холма, Аврелия сразу же помрачнела, услышав сердитые голоса Марины и Донато. Раньше она бы, наверное, без промедления кинулась бы в родительскую спаль­ню, чтобы прервать разгоравшуюся ссору, но сейчас что-то за­ставило девушку остановиться и прислушаться.

— И ты собираешься уехать сейчас, когда у меня плохие предчувствия? — упрекала мужа Марина. — Значит, поручение консула для тебя важнее, чем благополучие семьи? Однажды ты уже покинул дом ради подобного поручения, хотя я тогда была на сносях. И именно во время твоего отсутствия пропа­ла Примавера, а у меня случились тяжелые роды, и после Ав­релии я уже не могла иметь детей. Теперь ты снова нас поки­даешь, хотя консул мог бы найти и другого посланца! У тебя вообще нет необходимости нести службу, нам вполне хватит доходов от наших земельных владений и от торговых кораблей!

— Ты хочешь, чтобы я превратился в домоседа-помещика или заурядного купчишку? — Донато старался говорить прими­рительным тоном, и все же в его голосе прорывалось недовольство. — Пойми, жена: я мужчина, я еще не старик и не калека, а потому должен заниматься деятельностью и иметь какое-то влияние в городе, а не ограничивать свою жизнь стенами соб­ственного дома. Если я сделаюсь простым скучным обывателем, то скоро и тебе не буду интересен, уж поверь. Да и можно ли прожить в таком неспокойном городе, как наш, отгородившись от гражданских дел? Если уж Кафа стала моей второй родиной, то я должен служить для ее благополучия. Разве ты забыла, как еще три года назад татары разорили наш город? Да, Кафа вос­становилась, как и всегда после подобных испытаний. Но ведь лучше не допускать, чтобы ее снова и снова проверяли на проч­ность! Если в ближайшее время какой-нибудь Едигей или Тохтамыш снова нападет на Кафу, то, боюсь, нам и нашим детям не удастся отсидеться даже в Подере ди Романо. Беда настигнет везде, если не трудиться над ее предотвращением.

— Но чем ты можешь помочь в этом деле? — с нотками раз­дражения спросила Марина. — Ехать в такую даль, в Москов­ское княжество, только потому, что туда отправил своего по­сла хан Шадибек?

— Да, консул опасается переговоров крымского хана с мо­сковским князем. Генуэзские владения в Таврике сейчас слиш­ком уязвимы, и нам непременно нужно знать, о чем будут пе­реговоры Шадибека с князем. А кому же, как не мне, ехать в Москву? Ведь я бывал в тех краях, я знаю славянский язык... наконец, я женат на славянке. — В голосе Донато при послед­них словах почувствовалась улыбка.

Марина несколько секунд молчала, потом со вздохом заме­тила:

— Но это еще не повод, чтобы посылать тебя на такие опас­ные переговоры. Там тебя могут посчитать врагом и князь Ва­силий Дмитриевич, и татарский мирза. И пользы от твоего вмешательства никакой не будет, только вред.

— Но я ведь еду туда не в качестве консульского посланни­ка, а просто как купец. Буду ко всему прислушиваться, заво­дить знакомства с влиятельными людьми.

— Еще лучше! — нервно воскликнула Марина. — Ты едешь не как посланник, защищенный, по крайней мере, охранной грамотой консула, а как лазутчик, шпион, которого в любую минуту могут схватить и бросить в застенки!

— Да успокойся, тут нет никакого риска! Ведь мы с Рома­ном будем заниматься торговыми делами у всех на виду, никто не заподозрит...

— С Романом?.. — у Марины даже голос прервался от вол­нения. — Ты хочешь и сына взять с собой? Мало тебе Примаверы, так ты и его подвергаешь опасности?

— Не забывай, что Роману почти двадцать лет, он очень де­ятельный юноша, и ему не хочется сидеть дома, под матушки­ной опекой. Он жаждет себя проявить, хотя тебе об этом и не говорит. Знаешь, что он надумал? Плыть к родосским рыца­рям, чтобы помогать им защищать Смирну, которую уже двад­цать лет осаждают турки. А теперь кто-то из восточных купцов распустил слух, будто Смирну хочет захватить этот железный хромец — Тамерлан. И наш сын тут же загорелся жаждой мор­ского крестового похода. Посуди сама: разве не безопасней бу­дет Роману ехать со своим отцом в Москву, чем с компанией отчаянных юнцов плыть в Смирну?

— О боже... каков отец, таков и сын... И почему вы не соз­даны для спокойной жизни?.. Уехать сейчас, когда Аврелия вступила в пору юности и так нуждается в защите... А у меня после смерти матери и нашего мудрого Симоне даже хороших советчиков не осталось... Вдруг за время твоего отсутствия опять что-нибудь случится? Ведь я никогда этого не прощу ни себе, ни тебе...

— Клянусь, Марина, мы с Романом возвратимся осенью живые и невредимые. А за Аврелию тебе нечего бояться. Она благоразумная девушка и послушная дочь.

— Но ей только шестнадцать лет, а в этом возрасте девушке способен вскружить голову какой-нибудь красивый или слад­коречивый проходимец. Ведь она может встретить такого в любую минуту! Я даже предстоящего праздника святого Георгия боюсь! Повторяю: предчувствие мне подсказывает, чтобы ты не уезжал!

— Но моя поездка — дело решенное. А что касается Авре­лии, то у нее хватит здравого смысла, чтобы самой оценить лю­бого поклонника. Ведь она же отвергла ухаживания этого Бальдасаре Гамацо, который так не понравился тебе, да и у ме­ня не вызвал доверия. Хотя другая девушка, менее рассудитель­ная, могла бы не послушаться родителей и настоять на своем просто из упрямства и сумасбродства. Будь на месте Аврелии Примавера, я бы, может, и волновался. Но за Аврелию можно быть спокойным: она тебя никогда не огорчит.

Однако похвала отца невольно огорчила саму Аврелию. Де­вушка даже рассыпала часть цветов из своего букета и, не слу­шая больше разговор родителей, ушла к себе в комнату. Она давно догадывалась, что пропавшая шестнадцать лет назад Примавера была любимицей Донато, и даже своенравность и упрямство старшей дочери ему по-своему нравились. А вот Аврелия была совсем другая — не из-за врожденных свойств натуры, а из-за того воспитания, которое с согласия отца дала ей мать. Марина после исчезновения Примаверы буквально тряслась над детьми, не позволяя им сделать ни одного не­осторожного шага. Но если Роман, как мальчик, все же сумел выбиться из-под материнской опеки, то Аврелии это не уда­лось. Марина заботилась о ее воспитаний, образовании и хо­зяйственных навыках, но совершенно ограждала девочку от занятий, в которых видела какую-то опасность для нее. Она не разрешала Аврелии ездить верхом, взбираться на горы, плавать по морю даже в тихую погоду, не позволяла одной гулять за пределами поместья Подере ди Романо. А когда семья Латино пребывала, как этой весной, в своем кафинском доме, девуш­ка почти не появлялась на улицах города без сопровождения. Марина стремилась все узнать о подругах дочери и редко от­пускала ее к ним в гости.

Самой близкой подругой Аврелии — и единственной, кото­рую по-настоящему одобряла Марина, была Кириена — де­вушка из греко-готской семьи Триволис, хорошо знакомой с семьей Латино. А когда стало заметно, что Кириена и Роман питают друг к другу симпатию, Марина уже готова была видеть в Кириене будущую невестку, а потому без опасений отпуска­ла с ней Аврелию даже на городские праздники.

Зато другая девушка, упорно набивавшаяся в подруги Авре­лии и Кириене, совсем не нравилась синьоре Латино. Это бы­ла Раиса, дочь корабельного мастера Ореста и Зои — бывшей злосчастной подруги Марины. Аврелия догадывалась, что мать не приемлет Раису именно из-за Зои: какие-то неприятные и тяжелые воспоминания отвращали синьору Латино от все­го, что было связано с ее бывшей подругой. А год назад Зоя умерла от лихорадки, но перед смертью позвала к себе Мари­ну и исповедалась в своем давнем тайном грехе. После этого Марина пришла домой бледная, как стена, долго молчала, а потом разразилась бурной истерикой. Пришлось позвать ее брата Георгия, ставшего священником, и он привел с собой монаха-целителя, который заговором и наложением рук успо­коил безутешную женщину. Придя в себя, Марина передала слова Зои, открывшей тайну исчезновения Примаверы. Ока­зывается, Зоя всю жизнь мучилась угрызениями совести, но боялась признаться подруге, что помогла Нероне выкрасть ее дочь. К тому же Зою не отпускал страх перед новым появле­нием зловещего генуэзца, с которым она когда-то заключила роковую сделку. Но незадолго до своей смерти Зоя почему-то поняла, что Нероне уже нет в живых, а тайну нельзя уносить с собой в могилу, и во всем покаялась перед бывшей подругой.

«Я чувствовала, что девочка моя жива! — повторяла Мари­на сквозь слезы. -- Я никогда не могла смириться со смертью Примаверы. Но теперь не знаю, что было бы лучше для нее: утонуть в море или быть проданной в рабство». «Малышку Примаверу невозможно представить рабыней», — сказал тог­да Донато, на которого вести из прошлого тоже произвели тя­желое впечатление.

Когда Аврелия узнала всю правду об исчезновении своей старшей сестры, ей многое стало ясно. Конечно, она разделя­ла грусть родителей, но вместе с тем девушке было обидно и за себя; ей казалось, что родители, особенно отец, невольно срав­нивают ее с Примаверой, которая, судя по всему, была бойкой и своенравной непоседой. Может, тем она их и умиляла, но младшей дочери они не позволили стать такой. Аврелию с дет­ства приучили к мысли, что родителей, особенно мать, нельзя огорчать и тревожить капризами, плохим поведением, дерзки­ми и неосторожными поступками. Девочка любила родителей больше себя, а потому согласилась ради спокойствия матери смирять свой нрав и порой поступаться своими желаниями. Ее хвалили, но в то же время Аврелия чувствовала, что, если бы старшая дочь не исчезла, то, конечно, сейчас она бы первенствовала в семье.

Зато у бабушки Таисии, умершей два года назад, Аврелия была любимицей — может, потому, что внешностью очень на­поминала Марину. «Наша кровь, славянская, — иногда шеп­тала Таисия, прижимая девочку к себе. — Роман и Примавера в отца пошли, а ты вся в мать — и лицом, и статью. Разве что глаза отцовские, южные».

Подрастая, Аврелия все чаще смотрела на себя в зеркало и то­же отмечала свое большое сходство с матерью: те же миловид­но-округлые черты лица, тонкий гибкий стан, золотистые волосы. И на этом нежном лице, белую кожу которого чуть оттенял легкий румянец, выделялись жгучие черные глаза, обрамлен­ные густыми темными ресницами. Ей говорили, что она краси­ва, и это не могло не льстить юной девушке. Но слышала она и о том, что Примавера тоже была хорошенькой и могла бы вы­расти настоящей красавицей, только похожей скорее на отца, чем на мать. «Наверное, у моей сестры лицо было бы правиль­ным, как у римской статуи, а у меня вздернутый нос и пухлые губы», — думала Аврелия, разглядывая себя в зеркало. Впрочем, она не огорчалась из-за «неправильности» своих черт, так как уже понимала, что тоже хороша и привлекательна.

Едва у Аврелии начали появляться поклонники, как Мари­на еще строже стала следить за девушкой. Она решила, что ря­дом с ее дочерью должен быть только очень умный, надежный и состоятельный человек — такой, который защитит Аврелию даже в самые трудные времена и в самых жестоких испытани­ях. Аврелия же еще не загадывала так далеко и ни в кого все­рьез не влюблялась, а потому не спорила с матерью.

Когда пару месяцев назад девушке начал уделять повышен­ное внимание некий приезжий генуэзец Бальдасаре Гамацо, Марина отнеслась к нему с подозрением, да и Донато он почему-то не понравился. Что же касается самой Аврелии, то она была невольно польщена ухаживаниями Бальдасаре — мо­лодого красавца, который сам себя называл богатым наслед­ником знатного генуэзского рода. Но Донато сомневался в его происхождении и говорил: «Если он и вправду богат и знатен, то зачем поехал искать счастья в отдаленных генуэзских коло­ниях? В Кафу обычно едут либо люди, обделенные судьбой, либо отъявленные авантюристы». Марина, подтверждая сло­ва мужа, отмечала, что никому из соседей в точности не извест­но, кто таков, откуда родом и чем торгует этот самый Бальда­саре Гамацо. Аврелия не стала спорить с родителями, когда они дали понять Бальдасаре, что он нежелательный гость в их доме. Может, девушка и не согласилась бы с ними так легко, если бы красивый генуэзец затронул ее сердце. Но кроме обыч­ного женского тщеславия, этот поклонник никаких чувств в ней не пробудил. Причем Аврелию, в отличие от родителей, не отпугивала сомнительность его происхождения; ей не нра­вилось в нем другое — слишком наглый раздевающий взгляд и вульгарные замашки, которые пробивались сквозь показную почтительность генуэзца. Ей казалось, что Бальдасаре смотрит на нее, да и на других девушек, как-то слишком уж оцениваю­ще, и это ее настораживало. «Он похож на лошадника, выби­рающего породистую кобылу, а не на благородного нобиля», — сказала она однажды Кириене.

Генуэзец, отвергнутый семьей Латино, на какое-то время исчез, а сейчас, перед праздником святого Георгия, вновь по­явился в городе и, встретив на улице Аврелию с Кириеной и увязавшуюся за ними Раису, преградил девушкам дорогу и с нахальной улыбкой воскликнул:

— Приветствую первых красавиц Кафы!

Слова его соответствовали действительности, поскольку и стройная золотоволосая Аврелия, и Кириена, с ее ладной фи­гурой и красивым, ярким лицом в обрамлении темно-русых во­лос, были очень хороши и вполне могли считаться первыми кра­савицами Кафы. Но тон и ужимки Бальдасаре так покоробили девушек, что они едва удостоили его взглядами, а отойдя на не­которое расстояние, еще и высмеяли плебейские манеры гену­эзца. Зато Раиса нашла Бальдасаре весьма привлекательным мужчиной и даже несколько раз оглянулась ему вслед. Дочь по­койной Зои была младше Аврелии и Кириены на год, но, не­смотря на свой юный возраст, проявляла заметный интерес к мужскому полу и, кажется, уже имела некоторый любовный опыт. Природа не наделила Раису ни красивым лицом, ни стройной фигурой, но девушка старалась восполнять недостат­ки своей внешности модной одеждой и кокетливыми манера­ми. Так, она одной из первых в Кафе стала носить высокий остроконечный чепец — эннин, похожий на сахарную голову. Этот головной убор, недавно введенный в моду французской королевой Изабеллой Баварской, Аврелия находила смешным, похожим на шутовской колпак, зато Раиса, которая была ма­ленького роста, в таком «колпаке» казалась выше. Корабельный мастер Орест, отец Раисы, овдовев, потакал многим прихотям дочери, позволял ей одеваться на свой вкус и, наверное, не стал бы противиться, если бы она самолично выбрала себе жениха. Подумав об этом, Аврелия со смехом сказала Раисе:

— Если красавчик Бальдасаре пришелся тебе по нраву, то постарайся потанцевать с ним на празднике святого Георгия! Кажется, он не прочь найти себе в Кафе жену.

Аврелия понимающе переглянулась с Кириеной. Они обе замечали, что Раиса давно поглядывала на Романа, хотя он ни­когда не воспринимал ее всерьез. А накануне отъезда Донато с сыном в Москву было объявлено о помолвке Романа и Кириены, после чего Раиса уже не могла питать каких-либо на­дежд сблизиться с семьей Латино. И все-таки она не переста­ла навязываться в подруги Аврелии и Кириене, очевидно, считая, что дружба с одними из красивейших девушек Кафы сделает и ее более заметной в городе.

Когда отец и брат уехали, мать повела Аврелию в церковь Святого Стефана, где они долго молились о благополучной до­роге и счастливом возвращении своих близких. И, хотя в се­мье Латино дети исповедовали католическую веру, а церковь Святого Стефана была православной, Марина все же иногда приводила сюда дочь, объясняя, что иконы и фрески в этой церкви имеют чудодейственную силу, так как написаны вели­ким художником Феофаном. Бывала Аврелия и в армянской церкви Святого Саркиса, где правил службу Георгий, брат Ма­рины по матери. Аврелию особенно привлекал скрипторий, которым славился храм Святого Саркиса. Здесь монахи не только переписывали книги, но и создавали искусные мини­атюры и гравюры. Дядя Георгий, поощрявший тягу племянни­цы к книгам, позволял ей приходить в скрипторий и обучаться каллиграфии и рисованию.

Именно потому, что в Кафе были церкви разных конфес­сий и Аврелии разрешалось их посещать, девушка выросла не только любознательной, но и убежденной в том, что любовь к Богу как к истине гораздо важнее различий в религиозных обрядах и подчиненности. Веротерпимость ее католическо- православной семьи естественным образом сочеталась с веро­терпимостью Кафы.

И предстоящий праздник святого Георгия — героя и муче­ника, равно чтимого христианами западного и восточного об­рядов, был убедительным тому подтверждением. К этому дню готовились, его радостно отмечали все, кто населял многоли­кий город: греки, армяне, готы, татары, грузины, славяне, чер­кесы, евреи, венгры. И, разумеется, итальянцы, главным об­разом генуэзцы, правившие колонией. К началу пятнадцатого века они уже находились здесь в меньшинстве по сравнению с другими народами, и все же власть в Кафе принадлежала генуэзскому консулу, в его распоряжении была казна, солдаты, полицейские, стражники, чиновники, а также цитадель с ее неприступными стенами и запасами оружия. И жизнь города уже не один век подчинялась строгому распорядку, который определялся Уставом Кафы и постановлениями Генуи. Поэтому немногочисленные латиняне были в городе наиболее заметны, поскольку либо занимали влиятельные должности, либо были богатыми купцами и землевладельцами.

Аврелия гордилась тем, что по отцу принадлежит к итальян­скому нобилитету, а по матери — к славянскому княжескому роду. И Хотя девушке не свойственны были сословные предрассудки, все же фамильная гордость, внушенная ей с детства, проявлялась в ее манере держаться, вскидывать голову и с пре­зрением смотреть на людей грубых и наглых, которых она на­зывала плебеями. Может, и красавчик Бальдасаре не очаровал ее именно потому, что она причислила его к плебеям.

Впрочем, отвергнув Бальдасаре, Аврелия не могла не думать о других возможных женихах, что было естественно для шест­надцатилетней девушки.

А праздник святого Георгия, с его музыкой, танцами и уве­селениями, как раз предоставлял возможность молодым лю­дям и девушкам познакомиться и приглядеться друг к другу.

Конечно, под бдительным надзором матери Аврелии это сделать было бы непросто, но после отъезда мужа и сына Ма­рина немного приболела и на празднество не пошла, отпустив дочь с Кириеной. Разумеется, она была уверена в благоразу­мии дочери и ее подруги, ставшей к тому же невестой Романа, только боялась, что во время праздничных гуляний девушки могут натолкнуться на лихих людей, действующих под благо­образной личиной мирных купцов и христиан.

Среди таких людей, конечно, подразумевались и генуэзские корсары, способные ради выгоды на любой безбожный посту­пок вплоть до похищения девушек и продажи их туркам. Аврелия помнила строгие наставления духовника своей матери, ныне уже покойного греческого священника отца Панкратия, который осуждал даже благородных по-своему корсаров-иоаннитов, уважаемых в христианском мире.

В последнее время по городу ходили слухи об отважных рей­дах неких родосских рыцарей против турецких пиратов, хозяй­ничавших в Черном море. Эти рыцари-корсары не трогали христианские корабли, потому кафинские судовладельцы мог­ли их не опасаться.

Зато другие слухи были довольно зловещими: поговарива­ли о какой-то женщине — предводительнице корсаров до име­ни Вероника Грозовая Туча. Нашлись купцы и моряки, уверявшие, что видели эту пиратку собственными глазами и были свидетелями того, как она грабит все корабли подряд — и му­сульманские и христианские, да еще и забирает в плен моло­дых и красивых мужчин.

Аврелия не верила этим слухам, считая их досужими домыс­лами, но нашлось немало людей, которые вполне серьезно тол­ковали о таинственной морской ведьме с волосами горгоны Медузы.

Отношение к корсарам у Аврелии вообще было двойствен­ное как и у многих кафинцев. В городе, богатевшем в основ­ном за счет морской торговли, купцы нередко совмещали коммерческие экспедиции с корсарскими рейдами, а купеческие суда при необходимости быстро переоснащались для военных нужд. В дальних морских походах любой купец поневоле ста­новился воином и держал при себе на случай нападения груп­пу хорошо подготовленных и вооруженных людей. На море ча­сты были стычки генуэзцев не только с турками, но также с венецианцами и греками, а иногда вспыхивали настоящие морские войны между кланами генуэзских нобилей. Аврелия запомнила, как однажды отец сказал матери: «Корсары не ху­же и не лучше всех других охотников за богатством: они выбе­рут войну, если она сулит им доходы более высокие, чем те, что могут быть получены в мирных условиях».

Девушка была наслышана о подвигах генуэзских капитанов, не раз отстаивавших Кафу и ее торговые пути. Еще живы бы­ли моряки, помнившие знаменитый поход старого морского волка Симоне ди Кварто, который, вооружив семь торговых галер, разгромил отряд пиратов Синопа, состоявший из две­надцати галер и нескольких других кораблей. Тот рейд был предпринят в ответ на действия синопского эмира, предатель­ски захватившего несколько генуэзских галер и вырезавшего их экипажи. А через двадцать лет после подвига Симоне ди Кварто, когда пиратский флот Синопа восстановился и совер­шил новое нападение на Кафу, генуэзцы снарядили в Кафе и Галате боевые галеры и, настигнув синопскую эскадру, на­несли ей сокрушительное поражение. Но воевали они не толь­ко с мусульманами, а и с христианами за владение Босфором, через который шла черноморская торговля.

Разумеется, отвага этих полукупцов-полукорсаров объясня­лась прежде всего их корыстными интересами, но, рискуя в сражениях ради собственной выгоды, они одновременно приносили пользу Кафе. Да и трудно было, живя в морском торговом городе, разобраться, чем отличаются корсары от авантюристов-удальцов, искателей удачи, которых итальянцы называли словом, заимствованным у татар — казаки. В семье Латино не раз вспоминали подобного удальца по имени Луки­но Тариго, прошедшего некогда на своей фусте через Керчен­ский пролив, Азовское море, реки Дон и Волгу в Каспийское море и грабившего все встречные корабли. И, хотя благонравием и бескорыстием этот пират не отличался, все же родите­ли Аврелии отзывались о нем с теплотой, поскольку в их судь­бе он сыграл совсем не плохую роль.

А еще девушка знала, что ее отцу в молодости пришлось по­бывать и корсаром, и наемным воином, чего он не скрывал, хотя старался не говорить об этом с дочерью.

Таким образом, Аврелия, как истинное дитя своего города и своей семьи, не относилась ко всем корсарам одинаково, а делила их на «честных» и «безбожных».

И сейчас, готовясь к празднику, она, вопреки предостере­жениям матери, даже хотела познакомиться с кем-нибудь из этих ловцов удачи — разумеется, с теми, кого можно было от­нести к разряду «честных». Люди, проводившие жизнь в путе­шествиях и приключениях, вообще были интересны девушке, выросшей под крылом родителей, ограждавших ее от всего беспокойного и опасного.

Любопытство Аврелии подогревалось еще и слухами о том, что на днях консул принял у себя капитанов, имевших корсар­ское свидетельство от ордена иоаннитов. Впрочем, как гово­рили соседи по кварталу, вряд ли представители родосских ры­царей захотят посетить городской праздник; скорей всего, они уже отплыли из Кафы в свою корсарскую гавань, которая, по слухам, располагалась где-то близ Горзувиума.

Весенний день святого Георгия выдался, на радость горожа­нам, солнечным и ясным, но при этом не знойным. С утра тол­пы кафинцев спешили в храмы на торжественные богослуже­ния, а затем — к Кайгадорским воротам, откуда начиналась праздничная церемония, возглавляемая консулом. Аврелия и Ки­риена в сопровождении двоих слуг тоже отправились посмо­треть на важное шествие, хотя их больше интересовали увесе­ления и турниры, которые должны были начаться после полудня. За девушками тут же увязалась Раиса, одетая в ярко-оранжевое платье со смелым вырезом на груди и складчатым шлейфом, который девушке приходилось придерживать рукой, чуть от­крывая при этом ноги в остроносых башмачках.

Аврелии ради праздника тоже было позволено модно и да­же кокетливо одеться, и она заранее позаботилась о своем на­ряде. Шелковое платье малинового цвета поверх голубоватой камизы было перехвачено чуть выше талии широким темно­синим поясом с серебряной пряжкой и подчеркивало строй­ные линии девичьей фигуры. К пряжке мысом спускался от плеч воротник, расшитый серебряной нитью, такая же вышив­ка была и на пышных манжетах, которыми заканчивались уз­кие рукава. Свои светлые волосы, заплетенные в свободную косу, Аврелия не стала украшать чепцом или сеткой, а лишь надела на них серебристый обруч, из-под которого на виски и уши ниспадали легкие игривые локоны, подчеркивавшие де­вическую нежность лица. Ее декольте в форме трапеции, су­живающейся книзу, было не столь глубоким, как у Раисы, по­этому фамильный медальон на цепочке прятался под платьем, зато на виду сияло жемчужное ожерелье, которое изящным кольцом охватывало высокую шею девушки и сочеталось с жемчужными подвесками серег.

Кириена тоже оделась богато, но более строго: ведь она те­перь была невестой уехавшего в далекие земли купца-воина, и на празднике, в отличие от Аврелии, хотела лишь наблюдать за веселыми торжествами, но не привлекать внимания моло­дых горожан. Она сразу же заявила подруге, что не будет при­нимать участия в танцах, но Аврелия ей ответила, что это из­лишняя строгость, и даже самый ревнивый жених не имеет права осуждать девушку за веселье на главном городском празднике. Впрочем, Кириена грустила без Романа не по обя­занности, а по велению сердца, и это еще больше располагало Аврелию к ее лучшей подруге.

Пока длились шествия, конные скачки и торжества возле Дворца Коммуны, слуги неотступно следовали за девушками, но потом, когда на улицах появились виночерпии с бочками вина, стали заметно отставать. Вино и угощение на празднике оплачивалось из городской казны, и это не могло не привле­кать простых горожан. Скоро изрядно охмелевшие слуги Ав­релии и Кириены уже распевали песни в толпе, окружившей уличных фигляров. Девушки были только довольны тем, что избавились от надзора, и, хихикнув, побежали на площадь пе­ред фонтаном, где начинались танцы.

Здесь все уже было украшено гирляндами и цветными флаж­ками, на помосте расположились музыканты с трубами, флей­тами, лютнями, виолами и тамбуринами. По другую сторону от фонтана была отгорожена площадка для игрищ: горожане там соревновались в беге с перепрыгиванием через сложенные на земле палицы, в метании маленьких дротиков в круглые мише­ни, в драке на деревянных мечах. Это были шуточные состяза­ния простонародья, а настоящий турнир, в котором принима­ли участие солдаты и конные стражники из свиты консула, должен был начаться немного позднее и в другом месте.

Подруги появились на площади, когда уже заиграла музыка и начался первый или второй танец. К Аврелии сразу же подбе­жал Филипп — сын купца из квартала Айоц Берд, живший ря­дом с домом Таги. Этого юношу Аврелия знала с детства, а по­тому танцевала с ним, не опасаясь ни сплетен, ни подвохов. Она догадывалась, что нравится Филиппу, но сама не испытывала к нему никаких чувств, кроме шутливо-дружеских.

Кириена, как и обещала, остановилась в стороне, не при­нимая участия в танцах. Рядом с ней крутилась Раиса, высма­тривая, очевидно, Бальдасаре.

Потом Аврелия потеряла из виду подругу, а Филиппа оклик­нул кто-то из его приятелей. И как раз в этот момент к Авре­лии направился человек, встречи с которым она хотела бы из­бежать. Это был некто Ошин — сын купца Варадата Хаспека, когда-то пытавшегося стать женихом Марины. Теперь сын, словно переняв эстафету у отца, принялся так же преследовать Аврелию, как некогда Варадат преследовал ее мать. Внешность и повадки Ошина были Аврелии до крайности неприятны, и она пожалела, что, подобно некоторым горожанам, не пришла на праздничное гулянье в маске — это помогло бы ей скрыть­ся от назойливого поклонника. Теперь же оставалось только спасаться бегством сквозь толпу.

И вдруг, кинувшись в сторону от Ошина, Аврелия лицом к лицу столкнулась с незнакомцем, заставившим ее на какой-то миг забыть обо всем на свете. Он показался девушке вопло­щением той благородно-мужественной красоты, которая по­рою грезилась ей по ночам, когда в девичьи сновидения являлся молодой и прекрасный бог, открывавший ей таинство объятий и поцелуев. Аврелия знала, что это грешные сны и тот бог был языческим, античным, но отделаться от очарования ночных грез не могла. И вот теперь герой ее сновидений сто­ял перед ней, и она замерла на бегу, глядя в его сверкающие глаза. Впрочем, через несколько мгновений она все-таки опом­нилась и осознала, что на нее смотрит вполне земной человек, молодой мужчина, по виду приезжий. В одежде и во всем его облике угадывался некий аристократизм, не свойственный большинству местных купцов. Синий камзол ладно облегал его стройную фигуру с широкими плечами и узкой талией, бе­лый воротник подчеркивал загорелую кожу лица и шеи. Не­знакомец был без шапки, и густые черные волосы, кольцами падавшие на лоб, только усиливали его сходство с романтиче­скими героями эллинских и латинских мифов.

Аврелия уже начала чувствовать себя неловкой и растерянной девчонкой, как вдруг молодой человек поклонился и спросил:

— Сеньорита, не соблаговолите ли подарить мне танец?

Незнакомец говорил с легким испанским акцентом, и де­вушка убедилась, что он приезжий. Она уже хотела протянуть ему руку и войти с ним в круг танцоров, как вдруг сбоку на нее налетел Ошин и громогласно заявил:

— Я первый решил пригласить эту девушку на танец!

Аврелия с досадой взглянула на него и пожала плечами:

— Это ты решил, но я не давала тебе согласия!

Ошин растерялся, но лишь на миг, а в следующую секунду уже кричал, привлекая внимание толпы:

— Если не пойдешь со мною танцевать, я расскажу твоей ма­тери, что ты тут строишь глазки всяким залетным чужеземцам!

Аврелия невольно покраснела, оглядываясь по сторонам, но тут незнакомец заслонил ее от Ошина и презрительным то­ном объявил незадачливому кавалеру:

— Если грубый плебей оскорбляет красивую благородную девушку, его следует проучить.

Ошин так и задохнулся от возмущения, но, прежде чем он успел еще что-либо сказать, испанец неуловимым движением плеча толкнул его, и в следующий момент назойливый поклонник Аврелии плюхнулся на землю, сбив по пути какого-то фи­гляра, тут же поднявшего его на смех. Вскочив на ноги и от­ряхнувшись, Ошин хотел схватиться за кинжал, но, так и не обнаружив его у пояса, предпочел скрыться в толпе.

Вновь грянула музыка, и Аврелия, вмиг забыв неприятную стычку, вошла с незнакомцем в круг танцующих. Она уже не сле­дила глазами за толпой, не высматривала там Кириены, Раисы или Филиппа, Ее занимал лишь танец с прекрасным чужезем­цем, и ей хотелось, чтобы этот танец длился бесконечно долго.

На праздничных гуляниях даже знатные господа, по приме­ру простонародья, во время танца порой хватали своих парт­нерш в объятия и слегка приподнимали над землей. Испанец же пошел дальше: он вдруг поднял Аврелию на руки и закру­жился вместе с ней. Впервые в жизни девушка оказалась на ру­ках у мужчины; ее это смутило, но, вместе с тем, восхитило.

Потом, когда они, выполняя танцевальные движения, шли рядом и держались за руки, партнер спросил Аврелию:

— Вы постоянно живете в Кафе?

— В Кафе, а иногда в поместье ближе к Солдайе.

— Удивительно, что такую красавицу муж отпустил одну на праздничное гулянье.

Ей польстил его комплимент, и она улыбнулась с безотчет­ным кокетством:

— А я не замужем и ни перед кем не должна держать ответ, кроме своих родителей.

— На праздник вы пришли вместе с родителями?

— Нет, с подругой. А вы, судя по всему, приезжий?

— Да, я родился и жил далеко от этих мест. Но мне понра­вилась Кафа.

— Кафу недаром называют королевой Таврики и Понта.

— Пожалуй, она того заслуживает. Я хотел бы здесь чаще бывать.

— Вы купец?

— Гм... и купец тоже.

— Наверное, сегодня вы будете участвовать в турнире?

— В турнире? Я не собирался, но с удовольствием это сде­лаю, если вы, сеньорита, позволите мне сражаться в вашу честь и повяжете мне на копье свой платок.

— Но ведь мы с вами даже не знакомы!

— Это можно исправить. На празднике ведь не обязательно соблюдать церемонии и знакомиться при посредничестве тре­тьих лиц.

Аврелия сама себе удивлялась: как легко и свободно разго­варивает она с этим молодым красавцем, которого видит впер­вые в жизни!

И вдруг девушка почувствовала, что за ними кто-то наблю­дает. Это было не обычное любопытство зевак в толпе; нет, чей-то пристально-жгучий взгляд неотступно следил за молодой парой. Но туг музыка смолкла, танец закончился, и Аврелия оста­новилась, невольно ожидая дальнейших расспросов обаятельно­го незнакомца. Но внезапно рядом с ним возникла та, чей взгляд прожигал Аврелию сквозь толпу. В первый миг девушке даже по­казалось, что к ее партнеру подошел мужчина, а не женщина: причиной тому был мужской наряд и маска. Но в следующую се­кунду маска вместе с шапкой была сброшена и взору Аврелии явилось красивое женское лицо, обрамленное пышным орео­лом черных волос, которые на солнце отсвечивали каштаном. Большие глаза незнакомки смотрели пристально, недобро, но девушка машинально отметила, что они цвета аквамарина, с детства любимого Аврелией, ибо это был цвет глаз ее матери.

— Довольно танцев, нам пора в путь! — требовательно ска­зала темноволосая красавица и, подчеркнуто отвернувшись от Аврелии, взяла молодого человека за руку.

— Как ты здесь оказалась? — было видно, что испанец не­приятно удивлен.

— Так же, как и ты! — язвительно и одновременно сурово прозвучало в ответ. — Пойдем, тебя все ждут!

Аврелия, почувствовав неловкость момента, слегка отсту­пила в сторону, и тут же ее сзади кто-то тронул за плечо. Огля­нувшись, она увидела Филиппа.

— Потанцуешь со мной? — было заметно, что юноша уже под хмельком. — А то, гляди, тебя опять пригласит какой-ни­будь чужак или этот липучка Ошин.

Девушка невольно бросила взгляд в сторону красивого не­знакомца, но он и темноволосая уже скрылись в толпе.

— Так потанцуем? — повторил Филипп, протягивая ей руку.

Заиграла музыка, но Аврелия вдруг почувствовала, что ее боль­ше не радует ни музыка, ни танцы, ни царящее вокруг веселье. Праздник словно бы померк, потерял половину своих красок.

— Не обижайся, Филипп, но я больше не могу танцевать, — сказала она, пожимая плечами. — Я... я подвернула ногу.

Юноша что-то хотел возразить, но тут из-за его спины по­явилась Кириена, словно по наитию пришедшая на помощь подруге.

— Ты подвернула ногу? Пойдем в сторонку, посидим.

Кириена увела нарочно прихрамывающую Аврелию подаль­ше от толпы, к ступеням у фонтана, где можно было сесть.

— Что, после того жгучего красавца тебе уже ни с кем не хо­чется танцевать? — спросила она игриво. — А кто он такой? Я никогда его раньше не видела.

Аврелия вздохнула при мысли, что так и не успела познако­миться с красивым чужеземцем и они даже не узнали имени друг друга. И кто эта девушка с такими красивыми и злыми глазами, которая его увела? Кто она ему? Жена, сестра, любовница? Опомнившись, Аврелия с заминкой ответила на вопрос подруги:

— Я... я тоже его раньше не видела. Он приезжий. По-моему, испанец.

— Возможно. Я слышала, в Константинополе и Афинском княжестве живет немало арагонцев. Кажется, к нему потом по­дошла какая-то девица в маске?

— И, когда она сняла маску, я увидела, что девица весьма красива, — с отсутствующим видом сказала Аврелия.

В этот момент к подругам подбежала оживленная Раиса и, усевшись рядом, объявила:

— Бальдасаре сообщил мне такую новость, что вы сейчас упадете!

— Да ну? — повела бровью Кириена. — А кстати, где он, твой Бальдасаре? Что-то его не видно на празднике.

— Он сейчас беседует с моим отцом.

— Неужели просит у мастера Ореста твоей руки?

— Может, скоро и попросит. Но пока они договариваются с отцом о постройке корабля. Но слушайте, какая новость! — Раиса чуть не подпрыгивала от возбуждения и желания пора­зить собеседниц. — Бальдасаре сказал мне по секрету, что сегодня видел Веронику Грозовую Тучу. Представляете, эта пиратка здесь, в Кафе, на нашем празднике!

Кириена недоверчиво усмехнулась, а Аврелию новость не­ожиданно заинтересовала, и она спросила Раису:

— А что, Бальдасаре знаком с этой Вероникой?

— Во всяком случае, ему приходилось ее видеть! Бальдаса­ре вообще много чего повидал в своей жизни! — заявила Раи­са не без гордости и, вскочив с места, побежала — видимо, ис­кать других знакомых, чтобы поделиться с ними новостью.

— Странно... — прошептала Аврелия. — Мне вдруг пришло в голову, что та девушка в маске... вдруг она и есть Вероника Грозовая Туча?

— Что? — рассмеялась Кириена. — По-твоему, эта пиратка не побоялась бы явиться в Кафу на праздник? Ее же могли схватить стражники!

— Может, потому она и была в маске. Хотя, я думаю, разго­воры о ее разбойных подвигах преувеличены и стражники за ней не охотятся. — Аврелия немного помолчала, задумав­шись. — А маску она сняла, чтобы увести того испанца... на­верное, хотела показать мне свою красоту, прожечь взглядом...

— Выходит, она дьявольски ревнива? Да, ведь говорят, что эта Вероника похищает молодых красавцев, что взгляд ее стра­шен, как у горгоны Медузы. А волосы — словно туча змей. Ты этого не заметила?

— Волосы у нее действительно как туча, но не змеиная. По­жалуй, о них можно сказать словами Овидия:

— Ну, я не такая ученая, как ты, не так много понимаю в поэзии, но зато я поняла другое: этот парень, которого уве­ла девица, похожая на пиратку, тебе очень понравился. Да, не отпирайся! Ведь лишь только он ушел — так и ты загру­стила, даже плясать не хочешь, а ведь как готовилась к празд­нику!

— Ты чепуху говоришь, Кириена! — с досадой возразила Ав­релия. — Как мне может понравиться человек, которого я се­годня увидела впервые в жизни и больше, наверное, не увижу? Да я ведь даже имени его не знаю, как и он моего! Я завтра же о нем и думать забуду!

— Вот и правильно. Ведь, если он близко знаком с этой Гро­зовой Тучей, значит, и сам из корсарской компании.

— А по-твоему, корсары не бывают благородными? — спро­сила Аврелия, вспомнив о своем отце.

— Я этого не говорю, но... но лучше тебе все-таки думать о каком-нибудь честном, мирном купце или землевладельце. А корсары... они ведь для семейной жизни не годятся.

— Господи, Кириена, да я так далеко не загадываю! — с де­ланной беспечностью рассмеялась Аврелия и потянула подру­гу смотреть гонку парусных судов, а затем — конный турнир.

Но, как бы девушка внешне ни бодрилась, на душе у нее все- таки остался смутный осадок. И она знала, что еще долго бу­дет перебирать в памяти свою случайную встречу с мужчиной, показавшимся ей реальным воплощением ее девичьих грез, и с темноволосой красавицей, которая столь уверенным тоном позвала его за собой. Кто бы ни была эта странная незнаком­ка — даже если та самая зловещая Вероника Грозовая Туча, — она, безусловно, привлекательна и обладает властью над муж­чинами. И, наверное, в эти минуты она вполне довольна собой.

Но, думая так, Аврелия ошибалась. Та, что была прозва­на Грозовой Тучей, отнюдь не чувствовала себя довольной и счастливой.

В прошлом остались те радостные дни, когда окрыленная и опьяненная любовью девушка верила, что ее счастье незы­блемо, что возлюбленный всегда будет с нею рядом и она не увидит лжи или отчуждения в его глазах.

Поначалу все складывалось счастливо. Как подруга и невен­чанная жена капитана «Альбы», Вера сопровождала его повсю­ду — на суше и на море. Родриго построил укрепленный дом- усадьбу между Джалитой и Горзовиумом, над маленькой бухтой, где находили свое укромное пристанище «Альба» и «Вероника», когда возвращались после корсарских рейдов с добычей и по­вреждениями. Этот дом, названный Кастель Серено — Тихая Крепость, стал основным местом обитания Веры и Родриго; зи­му же они проводили в Константинополе, а Ринальдо и Кар­ло — в Монкастро, где Вера уже и не появлялась.

В течение полутора лет девушка верила, что они с Родриго обвенчаются и ей не придется больше чувствовать себя греш­ницей и избегать зачатия, дабы ребенок не родился бастардом. Но к марту закончился срок обета, данного Великому маги­стру, а Родриго по-прежнему не спешил узаконить отношения с Верой, и холодок сомнения проник ей в душу. Девушка не могла понять: то ли любовь Родриго угасает, то ли он с самого начала не любил ее так глубоко и серьезно, как она надеялась. Ей вспоминались предостережения Ринальдо, и девушка вну­тренне сжималась от стыда, встречая его внимательный и, ка­жется, всепонимающий взгляд. Но жаловаться Ринальдо или, тем более, просить его воздействовать на Родриго она не ста­ла бы ни за что на свете.

Вера сама решила начистоту поговорить с возлюбленным, хотя и боялась услышать в ответ, что его чувства остались в прошлом. Но такого ответа не последовало; Родриго уверял, что по-прежнему любит ее, а венчание откладывает по другой причине.

— Давай немного подождем, дорогая, — говорил он ей. — Сейчас слишком опасное время. Османский султан готовится двинуть свои войска на Константинополь. Говорят, импера­тор Мануил уже спешит к своей столице, чтобы отразить на­падение. Никто не знает, чем все это закончится. Если падет Константинополь — мы с тобой там уже не сможем жить.

— Будем жить в Таврике или в Монкастро! — возражала Вера.

— После падения Константинополя таврийские города то­же долго не продержатся. Но я верю, что самого страшного не произойдет. Один мудрый прорицатель недаром вещал, что Константинополь еще продержится полвека, хотя помощь к нему придет не с запада, а с востока. Говорят, Тамерлан со­бирается в поход на османские земли. Этот железный хромец скорее справится с Баязидом, чем разрозненные и утратившие волю европейские государи. Дождемся, когда столкновение восточных варваров их обоих ослабит, а тогда вернемся в Кон­стантинополь и обвенчаемся в главном храме Галаты.

Объяснения Родриго показались девушке не очень убедитель­ными, но ей хотелось верить ему, и она заставляла себя верить.

Впрочем, были обстоятельства, удручавшие ее больше, чем отсрочка венчания. Ей стало казаться, что возлюбленный уже не так пылко к ней относится, что во взгляде его порой мель­кает не то скука, не то насмешливая холодность. Все чаще он стал говорить то, чего раньше от него нельзя было услышать: что Вера небрежно одевается, не следит за своими руками, хо­дит размашистой походкой, а голос ее звучит слишком резко. И все чаще она замечала, что Родриго бросает заинтересован­ные, а иногда и похотливые взгляды на других женщин — будь то элегантные константинопольские дамы или оборванные пленницы, которых корсары «Альбы» и «Вероники» освобож­дали из трюмов турецких кораблей.

Однажды, не сдержавшись, Вера в гневе набросилась на Ро­дриго, заявляя, что не отдаст его никому, а если он нарушит клятву верности и изменит ей, то она убьет и его, и любовни­цу. Во время этой яростной вспышки Родриго схватил девуш­ку в объятия, уверяя в своей любви, и все закончилось страст­ными ночными ласками.

Но и после этого у нее не было уверенности в чувствах Ро­дриго. И, когда перед праздником святого Георгия он объявил, что вместе с Ринальдо отправляется в Кафу на переговоры с генуэзским консулом, которому должен передать письмо от ве­ликого приора, девушка тут же вызвалась его сопровождать. Но Родриго и Ринальдо отговаривали ее, поясняя, что Веро­нике Грозовой Туче опасно появляться в Кафе, где злые язы­ки распустили слух о жестокой предводительнице морских раз­бойников. Корсары-мужчины были в Таврике привычным явлением, но женщину, выступившую в такой роли, многие считали ведьмой, одержимой дьяволом, призывали бросить в тюрьму и допрашивать с пристрастием. Родриго заявлял, что одна из целей его поездки — это как раз найти источник кле­ветнических слухов, а также объяснить консулу и его чинов­никам, что Вероника — богобоязненная девушка, которая во­лей судьбы оказалась втянута в корсарскую жизнь.

Вера сделала вид, что согласна с доводами Родриго, но пе­ред самым отплытием незаметно пробралась на галеру, кото­рая при попутном ветре за день одолела путь от бухты за Горзовиумом до Кафы. Договорившись с Габриэле, девушка при его содействии скрыла свое пребывание на корабле, объяснив, что хочет подшутить над капитаном. И потом, когда Родриго ходил по городу, Вера незримо его сопровождала. Она убеди­лась, что он действительно был принят во дворце консула и в других важных домах, но не уехал после этого из Кафы, а остался на праздник святого Георгия. Это не понравилось Вере, но она и тут не показалась на глаза Родриго, а продолжа­ла следить за ним. Обстановка городского праздника, во вре­мя которого многие носили маски и вычурные наряды, позво­лила девушке быть незаметной в толпе.

Лишь один раз она отвлеклась и сняла маску, чтобы попра­вить волосы и напиться воды из фонтана. Но именно в ту ми­нуту ей почудился чей-то пристальный взгляд. Быстро подняв голову, девушка заметила лицо человека, который тотчас скрыл­ся в толпе. Вера готова была поклясться, что это не кто иной, как Угуччоне, и уже хотела броситься за ним, но тут увидела, что Родриго направляется к площади, где играла танцевальная му­зыка. Это ее сразу насторожило, и она, опять скрыв лицо под маской, пошла вслед за возлюбленным. Сперва девушка поду­мала, что он решил посмотреть на уличные пляски просто из любопытства, но, пробравшись сквозь толпу, увидела то, от че­го ее бросило одновременно в жар и в холод. Родриго, ее Родри­го, гордый аристократ, который не каждую знатную даму удо­стаивал своим вниманием, сейчас танцевал, ничего вокруг не замечая, с какой-то смазливой кафинской девчонкой, подни­мал ее на руки и смотрел на нее глазами влюбленного юнца. Ве­ра несколько минут не могла опомниться. Что это с его сторо­ны? Случайный каприз? Или, может, он откуда-то знает эту светловолосую девицу и нарочно приехал в Кафу, чтобы встре­титься с ней? Вера едва дождалась окончания танца и тут же по­дошла к Родриго, поразив его своим внезапным появлением. Да и в черных глазах кафинской девицы она увидела растерянность и удивление. Впрочем, Вера не стала удостаивать юную горо­жанку лишним взглядом, а просто увела от нее Родриго, вос­пользовавшись его замешательством. Сознание собственной правоты придавало ей уверенности.

Она вела его на пристань, к кораблю, а он, опомнившись, стал недовольно спрашивать:

— Ты следила за мной? Зачем ты потащилась в Кафу? Я же говорил тебе, что это рискованно!

— Но сам ты, как видно, думал не о моем риске, а о танцах и развлечениях! — язвительно и мрачно усмехнулась Вера. — Если бы ты хоть немного заботился обо мне, то постарался бы найти моего врага Угуччоне! Ведь он наверняка пришел на кафинский праздник! И я, кажется, видела его.

— Да тебе он повсюду мерещится! Забудь этого Угуччоне, как страшный сон. А что касается моего танца на празднике, так что в этом дурного? Разве это грех?

— Но во время танца совсем не обязательно было пялиться на эту белокурую девицу взглядом голодного волка, носить ее на руках и обхаживать, словно королеву!

— Ревнивица моя! Я бы и с тобой танцевал так же галантно.

— Со мной? Да я и забыла уже, когда ты на меня смотрел та­ким восхищенным взглядом, как на эту кафинскую верти­хвостку!

— По-моему, она не вертихвостка, а вполне достойная и се­рьезная девушка.

— Ах, ты ее уже защищаешь? Вот как далеко зашло! Когда же ты успел с нею познакомиться?

— Да успокойся, я с нею вовсе не знаком и вряд ли еще ког­да-нибудь встречусь.

— Ну, не с этой, так с другой, — недовольно поджала губы Вера. — Если уж ты начал поглядывать на сторону, то теперь не остановишься. И наше венчание... я уже не верю, что оно когда-нибудь состоится. Ты дал мне слово, как благородный идальго, но нарушаешь его, как обычный корсар.

— Я сдержу свое слово! — заявил Родриго с некоторым раз­дражением в голосе. — Мы обвенчаемся, но позже, как толь­ко сможем поехать в Константинополь.

Ей так хотелось верить его обещаниям, но что-то мешало. И она молча шла рядом, не замечая праздничной толпы и в ко­торый раз повторяя про себя, что все равно никому не отдаст любимого мужчину.

Но, когда они взошли на «Альбу» и корабль стал медленно удаляться от берега, Вера вдруг ощутила какое-то внутреннее опустошение, усталость и грусть. Отношения с Родриго изма­тывали ее своей неопределенностью, ей уже не хватало терпе­ния ждать и бороться за него, но и отказаться от этой борьбы она не могла.

«Да, я добьюсь своего, не будь я Вероника Грозовая Туча!» — прошептала девушка, упрямо тряхнув головой.

— Тебе понравилась Кафа? — внезапно услышала она голос Ринальдо.

Вера даже не заметила, как он оказался рядом, и не обрати­ла внимания, что Ринальдо не удивился ее присутствию здесь. Зато она вдруг подумала о том, что, поглощенная слежкой за Родриго, не замечала красоты Кафы, хотя минутами что-то знакомое чудилось ей в этом городе — словно смутные обра­зы из давно забытого сна.

— Да... понравилась, — ответила она с заминкой. — И такое впечатление, что я здесь когда-то бывала... может, в раннем детстве?

— Просто Кафа очень напоминает Геную, в которой мы с тобой родились, — ответил Ринальдо, отводя взгляд.

— Да... наверное, — пробормотала она рассеянно, думая со­всем о другом.

Жизнь шла своим чередом, и Аврелия все реже вспо­минала праздник святого Георгия и свою случай­ную встречу с красивым чужестранцем. Она бы, может, вовсе перестала об этом думать, если бы ее увлекли но­вые впечатления. Но все было по-прежнему, и такие поклонни­ки, как Филипп и тем более Ошин, не занимали ее ум и сердце.

Зато Раиса бегала радостная и рассказывала подругам, что у нее с Бальдасаре уже все слажено, дело идет к свадьбе. Она явно гордилась обретением такого красавца жениха, хотя Кириена не очень-то верила в честные намерения Бальдасаре.

— Наверное, этот ловкач хочет получить какую-то выгоду от мастера Ореста, а потом бросить нашу глупышку Раису, — говорила она Аврелии.

— Но будем все же надеяться, что дело закончится пристой­но, — отвечала Аврелия, которой, несмотря ни на что, было жаль оставшуюся без матери Раису. — У них свадьба уже назначена на конец августа, после дожинок[28]. А осенью, когда Ро­ман с отцом вернутся, тебя тоже выдадим замуж.

— Дай-то Бог, чтоб вернулись поскорей. — Кириена пере­крестилась, а потом с улыбкой подзадорила подругу: — Тогда и тебе пора замуж, чтоб от нас не отставала!

— О, мне, наверное, еще долго предписано ходить в дев­ках, — смеясь, махнула рукой Аврелия.

— Заморского принца ждешь?

— Нет, чтобы ждать принца, надо самой быть принцессой.

— Уж тебе-то жаловаться! Такая красавица, да еще из бла­городной и состоятельной семьи! Только погляди вокруг — столько женихов увидишь!

— Женихи, может, и есть, да все не мои.

— Неужели же твое сердечко ни разу не екнуло и не подска­зало: вот он, мой!

— Ну, я хоть и родилась весной, а сердце у меня какое-то зимнее, холодное, все время молчит!

Так, отшучиваясь, Аврелия уходила от щекотливых разго­воров и сама почти поверила в то, что не думает о сердечных делах.

И то сказать, не до свадебных мыслей было в городе, охва­ченном тревожным ожиданием. На кораблях прибывали в Ка­фу вести о том, что Баязид Молниеносный, несколько лет блокировавший Константинополь с суши, теперь готовится окончательно завоевать византийскую столицу и перекрыть выход к Черному морю, тем самым нанеся непоправимый урон и таврийским городам, живущим в основном морской торговлей.

Священники в православных и католических храмах Кафы молились об избавлении христианских стран от османской угрозы. Отважные генуэзские капитаны, проникавшие в Чер­ное море через наполовину перекрытый Босфор, сообщали о зловещих приготовлениях и обстреле с азиатского берега пролива. Но потом в город стали проникать и другие вести, не менее грозные, но в чем-то и обнадеживающие: будто войско Тимура двинулось в Малую Азию и уже захватило города Кеман и Сивас. Следующей его целью могла стать османская сто­лица Анкара. Невозможно было предугадать, чем закончится битва двух азиатских драконов, но их столкновение по край­ней мере давало надежду, что они ослабят друг друга.

По вечерам, собираясь на улицах, возле храмов или в тавер­нах, кафинцы спорили, чья победа для них предпочтительнее: Баязида или Тимура. Одни склонялись к тому, что Тимур, хоть и ужасен, но не так опасен, потому что его главные владения находятся дальше от Таврики, чем земли османов, стремящих­ся прибрать к рукам все Черное море. Другие же вспоминали, как семь лет назад Тимур уже проникал в Таврику, грабил Ка­фу и другие города, и сейчас нет уверенности, что, разбив Баязида, он не двинется дальше, угрожая северному побережью Черного моря. Аврелия, как и все жители Кафы, особенно женщины, боялась неспокойных времен, грозивших войной, и с грустью думала о том, что теперь не скоро повторится в го­роде такой праздник, как был в начале мая, на день святого Георгия.

И вдруг в августе Кафа внезапно приободрилась, словно об­надеживающее поветрие пришло к ней из-за моря вместе с ве­стью о том, что войска Баязида разгромлены в битве при Анкаре, а сам он взят в плен. Поражение султана было спасением для Константинополя, но никто не знал, как поведет себя дальше победитель. Генуэзцы поспешили поднять штандарт Тимура над башнями крепости Пера в бухте Золотой Рог, а император Кон­стантинополя и султан Египта назвали себя его данниками. Да­же европейские короли поздравили эмира с победой. Но озна­чало ли это спокойную жизнь для Кафы и других таврийских городов? Ибо кто знал, куда двинется дальше непредсказуемый Тамербек?

Но скоро тайные генуэзские посланники, прибывшие к консулу, доложили, что восточный завоеватель после захва­та турецких городов собирается повернуть свое войско назад, к Самарканду, чтобы готовить большой поход на Китай. Это означало, что северным берегам Черного моря наступление Тимура не грозит.

Известие было для Кафы столь важным, что заслуживало праздника. К тому же консул Константине Леркари, мать ко­торого была гречанкой, не мог не выразить свою радость по поводу спасения Константинополя. Торжественные службы и шествия были приурочены к наступившему в это время празднику Перенесения из Эдессы в Константинополь Неру­котворного Образа (Убруса) Господа Иисуса Христа[29], который православные христиане еще называли Спасом на полотне. Разумеется, танцев и гуляний, как надень святого Георгия, не предполагалось, но настроение в городе все равно царило праздничное, приподнятое.

А в семье Латино к Священному Убрусу всегда было особое отношение — как и к Святой чаше, первым местом хранения которой в древности тоже был город Эдесса. Аврелия знала, что с чашей связана какая-то семейная легенда, но в подроб­ности родители ее не посвящали. Когда она спрашивала их об этом, мать-православная рассказывала ей о чаше Евхаристии, а отец-католик — о Святом Граале. И оба они утверждали, что след Святой чаши издавна оставлен в пещерных храмах Таврики, где побывали первые христиане, жившие в те времена, когда церковь еще не делилась на западную и восточную.

К празднику была приурочена ярмарка, на которую съеха­лись со своим урожаем поселяне из окрестных деревень, и, как обычно к Спасу на полотне, начались первые торги холстами из недавно собранного льна. Это торговое оживление радова­ло Аврелию уже тем, что ее мать со служанками была занята покупками и позволяла дочери проводить праздничный день с подругами.

Аврелия не преминула воспользоваться этой относительной свободой и поспешила с Кириеной на берег моря, к корабель­ным причалам, где чаще всего горожане и узнавали последние новости из разных стран света.

Скоро их догнала Раиса в сопровождении Бальдасаре, уже официально объявленного ее женихом. Она показала новый браслет, подаренный ей отцом к обручению, и похвасталась, что Бальдасаре заказал для нее у ювелира ожерелье, которое вот-вот будет готово. Затем, оглянувшись на жениха, игриво спросила:

— А как же парусные гонки? Ты говорил, они сегодня бу­дут. Мои подруги тоже хотели бы на них посмотреть.

— Похоже, что консульский казначей поскупился выделить на это деньги, — с усмешкой заметил Бальдасаре. — Однако, если моя невеста и ее подруги желают морских развлечений, мы с Гварко можем это устроить.

Он оглянулся на своего спутника — невысокого, но крепко сбитого генуэзца, который, выйдя из-за спины Бальдасаре, молча поклонился девушкам.

— Вы будете обгонять друг друга на парусниках? — засмея­лась Кириена.

— Нет, они будут загонять в море скупых консульских чи­новников, — в тон ей сказала Аврелия.

Раиса всплеснула руками, покачала головой и с победонос­ным видом объявила девушкам:

— Хоть вы и насмешницы, но ужасно непонятливые! Баль­дасаре и Гварко покатают нас по морю на парусной лодке! Раз­ве это не интересно — посмотреть с моря на Кафу?

— По-моему, очень интересно! —обрадовалась Аврелия. — Правда ведь, Кириена?

Подруга тоже была охвачена праздничным настроением, но все-таки засомневалась:

— А твоя матушка не будет возражать? Она же тебя к морю не подпускает.

— А мы ничего не скажем синьоре Марине! — с беспечным видом заявил Бальдасаре.

— И правда, — поддержала его Раиса, — зачем вашим ма­тушкам знать о каждом вашем шаге? Или, может, вы боитесь, подруги? А с виду такие смелые! Да вы не сомневайтесь, лод­ка прочная, надежная, ее мой отец строил, а он мастер своего дела.

— И море сейчас спокойное, — добавил Бальдасаре.

Аврелия мечтательно посмотрела вдаль, на сверкающую под

солнцем синюю равнину. Жизнь Кафы была так тесно связа­на с морем, что оно казалось для города средоточием всего са­мого важного и интересного. По морю прибывали не только товары, но и новости со всех концов света, обычаи, слухи, мо­ды. По морю приплывали не только купцы, солдаты и авантю­ристы, но также образованные люди, привозившие с собой но­вые учения, знания, изобретения, книги и картины. Морская дорога не раз выручала город, когда он осаждался с суши. Но море могло быть и источником скорби — особенно для плен­ников, которых увозили на кораблях в далекие края, чтобы продать в рабство. Эта вольная стихия, омывавшая берега Ка­фы, бывала и ласковой и грозной, но никогда не оставляла рав­нодушными тех, кто хоть раз прочувствовал ее красоту и силу.

Море всегда влекло Аврелию, но родители старались дер­жать ее подальше от берега. Она понимала, что это из-за Примаверы: вначале они думали, что их девочка погибла в морской пучине, потом узнали, что разбойники увезли ее по морю. Так или иначе, получалось, что море отняло у них старшую дочь, и они оберегали от него младшую.

Но Аврелия, понимая родительские опасения, все же чув­ствовала подспудную обиду оттого, что ее лишили доступа к стихии, которая казалась девушке самой прекрасной и могу­чей на свете. Лишь раз Аврелии довелось плыть на отцовском корабле из Кафы в Солдайю. И, хотя близко к борту ее не под­пускали, все же это плавание осталось в ее памяти как одно из самых ярких впечатлений жизни.

И вот сейчас ей вдруг представился случай вновь соприкос­нуться с морем — и даже еще ближе, чем раньше. Теперь она сможет смотреть на волны не с высоты палубы, а дотронуться до них рукой, чувствуя мягкое покачивание лодки и соленые брызги на своем лице. Могла ли девушка отказаться от такого удовольствия!

— Мне давно хотелось на морскую прогулку! — объявила она весело. — Отчего бы и не сейчас, во время праздника? Ну же, Кириена?

Подруга, которая тоже была не прочь покататься на лодке, не стала возражать, и, отбросив всякие сомнения, девушки пошли вслед за Бальдасаре и Раисой мимо причалов, где сто­яли галеры, каракки, фусты и тяжелые купеческие навы, в ту сторону, где у самого берега покачивались маленькие суда — лодки, шлюпки и баркасы.

Парусная лодка, изготовленная в мастерской Ореста, вы­глядела внушительно, словно маленький кораблик: прочный широкий корпус, высокие борта, руль. Разместившись на удоб­ном сиденье, девушки возбужденно зачирикали, когда здоро­вяк Гварко оттолкнулся веслом от причала и лодку качнуло. Аврелия не без опаски огляделась вокруг: как бы поблизости не оказалось людей, которые могут рассказать Марине, что ее дочь самовольно отправилась на морскую прогулку. Но, не увидев знакомых лиц, она успокоилась.

Бальдасаре сел к рулю и весело подмигнул девушкам:

— Ну что, первые красавицы Кафы? Еще немного — и вы почувствуете себя морскими принцессами!

Раиса весело рассмеялась, довольная, что ее, сидящую ря­дом с Аврелией и Кириеной, тоже причислили к первым кра­савицам.

Гварко, ловко управлявшийся с парусом, направил его по ветру, и скоро прочная, но легкая лодка уже резво скользила по волнам в сторону мыса Святого Ильи, что выступал далеко в море и был западной границей кафинского залива.

Быстрота парусника, пронзительная синева и опьяняющий запах моря, крики чаек, плеск волн, дыхание ветра, вид при­брежных холмов в лучах солнца — все это привело Аврелию в такой восторг, что она, раскинув руки, закричала:

— Ура, мы летим!.. Эвоэ!..

Подруги разделяли ее настроение и хохотали вместе с ней, радуясь красоте стихии, кипению жизни и собственной моло­дости.

Они и не заметили, как лодка, обогнув мыс, оказалась за пределами кафинской бухты и город скрылся из виду.

Впереди на якоре стоял корабль, на который девушки вна­чале не обратили внимания — тем более что судно по виду бы­ло христианским и могло принадлежать какому-нибудь куп­цу. Но через несколько минут Аврелия вдруг заметила, как Бальдасаре и Гварко перемигнулись и один тихо сказал дру­гому:

— Коршун на месте, это хорошо.

— Коршун? Вы сказали «коршун»? — повторила Аврелия громко — так, чтобы слышали подруги.

Девушки разом насторожились. По городу с недавних пор бродили слухи о турецком корабле, который под христианским флагом появляется у берегов Таврики, чтобы набить свои трюмы живым товаром. Капитан этого корабля — человек неиз­вестно какой национальности и веры — был прозван за стре­мительность и свирепость Морским Коршуном.

— Успокойтесь, красавицы, — рассмеялся Бальдасаре. — Разве плохо покататься на таком быстром корабле, как этот?

Он кивнул на подозрительный парусник, который, сняв­шись с якоря, начал медленно сближаться с лодкой.

— Сейчас же поворачивайте назад, в Кафу! — срывающим­ся голосом крикнула Аврелия.

Но Бальдасаре только посмеивался, делая какие-то знаки Гварко, а лодка продолжала скользить в направлении корабля.

— Вы собираетесь продать нас Коршуну?! — с ужасом дога­далась Кириена.

— Не Коршуну, а Грозовой Туче! — объявил генуэзец, пе­реглянувшись с сообщником.

— Бальдасаре, опомнись! — воззвала к жениху Раиса. — Не пугай нас такими шутками! Ты же обещал, что это будет весе­лая прогулка!

— А она и будет веселой! — ответил он, ухмыляясь. — А глав­ное — прибыльной.

Раиса подалась вперед, пытаясь схватить за руку Гварко, на­правлявшего парус, и тогда Бальдасаре крикнул ему:

— Эй, здоровяк, сними с нее браслет, пока она случайно не свалилась в воду! Пожалуй, отцовский подарочек стоит дороже, чем сама невеста.

Гварко хотел уже выполнить указание сообщника, но тут случилось неожиданное: Раиса, встав во весь рост, прыгнула за борт и быстрыми саженками поплыла к берегу.

Бальдасаре ругнулся от досады, но не выпустил руль.

— Эту держи! — крикнул он Гварко, указывая на Кириену. — А золотоволосая никуда не денется, не умеет плавать!

Здоровяк железной хваткой сжал руку Кириены и кивнул в сторону уплывающей Раисы:

— А как же эта? Ведь уйдет! Еще и расскажет обо всем в Кафе!

— Вряд ли у нее хватит сил доплыть до берега, — махнул ру­кой Бальдасаре. — Ладно, эта дурнушка не такая уж большая потеря, браслет больше жалко, чем ее. Ты, главное, удержи этих двух красоток — уж они-то дорогой товар. Особенно зо­лотоволосая. Слышишь, Аврелия, ты не захотела принести мне удовольствие в постели, так теперь принесешь хорошую при­быль. Может, окажешься во дворце султана или эмира.

Еще никогда в жизни Аврелия так не жалела, что не умеет плавать. Она с завистью посмотрела вслед удаляющейся Раи­се, голова которой мелькала между волнами, и вдруг, в порыве отчаяния, решила, что лучше оказаться на морском дне, чем в рабстве.

— Прости, Кириена! — крикнула она подруге, которую крепко удерживал за руку генуэзец, и, перекрестившись, на­клонилась к борту лодки.

— Куда?! — крикнул Гварко, схватив ее за плечо своими цепкими пальцами. — Эй, Угуччоне, ты же сказал, что эта дев­ка не умеет плавать!

— Не умеет, но, видно, решила утопиться, — пробурчал его сообщник и, бросив руль, кинулся к Гварко, помогая удержи­вать пленниц. — Черт бы побрал этих набожных красоток! Предпочитают стать кормом для рыб, чем нежиться в роскош­ном гареме.

— Угуччоне? Тебя зовут Угуччоне, а не Бальдасаре? — Ав­релия с ненавистью посмотрела на своего бывшего поклонни­ка. — Недаром мои родители и я с самого начала почувствова­ли твою фальшь. Бедная, глупая Раиса, только она могла тебе поверить!

— Но и вы с Кириеной сегодня мне поверили, когда сели в лодку, — ухмыльнулся Угуччоне, заламывая девушке руки.

— Будь проклята та минута, когда мы вам поверили! — вос­кликнула Кириена, тщетно пытаясь вывернуться из медвежьих объятий Гварко.

Одновременно с ней и Аврелия предприняла попытку осво­бодиться, изо всей силы ударив Угуччоне каблуком по ступне, а зубами вцепившись ему в руку. Генуэзец взвыл от боли и с яростью дернул девушку за волосы, а потом резким толч­ком повалил ее на дно лодки.

— Придется связать этих фурий, чтоб не брыкались, — ска­зал он злобно. — Давай веревку, Гварко!

Кириена, осознав, что выхода нет, стала просить похитите­лей повернуть лодку обратно, обещала, что родители ее и Ав­релии заплатят за дочерей хороший выкуп.

— Поздно! — Угуччоне захохотал каким-то демоническим смехом. — Коршун уже увидел свою добычу и ни за что ее не выпустит! Да и не хочу я иметь дело с вашими родителями, слишком это рискованно! Куда надежней вас продать!

Пока генуэзцы связывали девушек, лодка, потеряв управле­ние, кренилась то в одну, то в другую сторону. Аврелия мыс­ленно просила Бога, чтобы злосчастное суденышко перевер­нулось и помогло ей утонуть. Рядом она услышала тихий голос Кириены, которая просила о том же:

— Господи, сделай так, чтоб эту лодку поглотила пучина!

Чувствуя свою невольную вину перед подругой, Аврелия об­ратилась к ней:

— Прости меня, Кириена, что я подбила тебя на эту прогул­ку! Ты пыталась меня предостеречь, напоминала о матушки­ном запрете, а я...

— Не только твоя вина, я тоже оказалась глупой, — отклик­нулась Кириена. — Давай молить Бога, чтоб он дал нам свободу или забрал на небеса!

— Тщетные мольбы! — засмеялся Угуччоне, услышав разго­вор девушек. — Лодку не поглотит пучина, и скоро вы будете на корабле. А уж корабль тем более не перевернется и доставит вас, как лакомство, к столу восточных владык.

Через минуту Аврелия уже лежала, связанная, на дне лодки и с ужасом наблюдала, как на фоне синего неба все крупнее, все ближе становятся, нависая, паруса турецкого корабля, ко­торые напоминали ей сейчас серые крылья коршуна, приле­тевшего за своей добычей, или грозную тучу, готовую обру­шиться на несчастных пленниц стрелами молний.

Главная мысль девушки сейчас была о близких: о том, ка­ким безысходным отчаянием закончится для матери светлый праздничный день и каким горьким будет возвращение отца и брата в Кафу.

Вера не знала, как отнестись к известию о том, что Баязид побежден Тимуром и осада Константинополя сня­та. С одной стороны, это радовало ее как христианку и давало ей надежду на скорое венчание с Родриго, но с дру­гой... исчезновение внешнего препятствия только сильнее обнажило истину, которую девушка всеми силами старалась не замечать: Родриго сам не хочет связывать себя с нею неразрыв­ными узами. Но что тому причиной? Любовное охлаждение? Или он с самого начала не считал Веру достойной называться сеньорой Алонсо де Кампореаль?

И, когда Родриго в очередной раз стал откладывать поездку в Константинополь, Вера прямо его спросила:

— Значит, я гожусь тебе только в любовницы, а не в жены? Почему же ты не сказал мне это два года назад, когда мы толь­ко сближались?

По красивому, породистому лицу Родриго скользнула тень, и он с усилием ответил:

— Видит Бог, когда я это говорил, то говорил искренне. Просто с тех пор корсарская жизнь нас так закрутила, что мне трудно представить себя степенным и оседлым семьянином.

— Вот как? Не значит ли это, что ты отказываешься от дан­ного мне слова?

— Нет... разумеется, нет, — ответил он после паузы. — Я уже готовлю «Альбу» к плаванию в Константинополь. Мы отплы­ваем... через три дня.

— Через три дня? Это точно?

— Слово дворянина!

Вера положила руки ему на плечи, и Родриго привлек ее к себе, погладил по растрепавшимся волосам, поцеловал в ви­сок. «Все-таки я добилась своего!» — подумала она, чувствуя, как сердце сильнее застучало в ожидании давно желанной по­беды. Да, именно ее победой станет тот день, когда гордый идальго даст ей клятву любви и верности перед алтарем.

А сейчас они стояли на берегу моря, у маленькой бухты, над которой расположился дом-усадьба, названный Кастель Се­рено, и девушка верила, что все теперь навсегда, и Тихая Кре­пость в Таврике, как и роскошное жилище в Константинопо­ле, будет их с Родриго семейным гнездом.

«Как жаль, что уехал Карло! — внезапно подумала она. — Уехал и не дождался этого часа, не узнал, что мы с Родриго, несмотря на все препятствия, все-таки обвенчаемся! Ну, ни­чего, я передам ему на Родос письмо. Пусть мой друг пораду­ется за меня!»

Вера хорошо помнила тот день, когда Карло объявил, что едет на Родос в числе других паломников, чтобы вступить в ор­ден. Это было почти год назад, и попрощался он с Верой здесь, возле бухты, в которую вошел корабль Стефана, следовавший в Монкастро. Лишь только Вера услышала, что Карло отправ­ляется в Монкастро, а оттуда — на Родос, как сразу же спро­сила:

— И Ринальдо едет вместе с тобой?

— Нет. Пока нет. — Карло посмотрел на девушку внима­тельным, словно изучающим, взглядом. — Возможно, он уедет туда после того, как выдаст тебя замуж за Родриго. Но я не дождусь вашего венчания.

Вере послышался в словах Карло какой-то скрытый намек, и она с легкой досадой ответила:

— Ты же знаешь, что пока существует препятствие для на­шего венчания.

— Надеюсь, что когда-нибудь оно исчезнет. — Карло по­молчал. — Вероника, сейчас я еду в Монкастро, где ты не бы­ла с тех самых пор, как сошлась с Родриго.

— Да, так уж получилось, что зимой мы жили в Константи­нополе, а в остальное время — здесь, в Таврике.

Вере не хотелось признаваться, что, пока они не пожени­лись с Родриго, ей неловко встречаться с людьми, которые зна­ли ее с детства.

— Прошу тебя, Вероника, обязательно побывай в Монка­стро и повидайся с тетушкой Невеной до того, как обвенча­ешься с Родриго. Не забудь об этой моей просьбе.

Вероника удивленно вскинула глаза и тут же потупилась: опять тот же внимательный, изучающий взгляд, которым Кар­ло словно стремился проникнуть ей в душу.

— Обещаю тебе, Карло.

И сейчас, вспомнив свое прощание с давним и лучшим дру­гом, Вера также вспомнила и о том, что не выполнила данное ему обещание побывать в Монкастро. А ведь Карло просил, чтобы она сделала это перед венчанием с Родриго. Наверное, хотел, чтобы тетушка Невена дала ей наставления перед свадь­бой. А может, сам оставил в качестве свадебного подарка ка­кую-нибудь книгу с религиозными и моральными наставле­ниями, — ведь все-таки Карло лицо духовное.

В какой-то момент Вере стало неловко, что не выполнила просьбу верного друга, и она чуть было не предложила Родри­го посетить перед Константинополем Монкастро, но осеклась на полуслове, решив, что не стоит отдалять событие, к кото­рому так долго стремилась.

Родриго не нарушил своего слова, и через три дня «Альба» вышла из бухты. Вместе с Верой и ее женихом на борту нахо­дился и Ринальдо, без которого девушка не мыслила своей свадьбы. «Вероника», получившая повреждения во время по­следнего рейда, осталась в бухте, и Тьери было поручено сле­дить за ее ремонтом, а также за порядком в Кастель Серено.

Плавание начиналось спокойно, и Вера уже пребывала в со­стоянии радостного подъема от близости своей долгожданной цели; лишь грустный взгляд Ринальдо, который она порой ло­вила на себе, минутами поселял в ее душу смятение. «Дядя опять сомневается в Родриго», — вздыхая, думала она, но тут же отгоняла сумрачные мысли и предчувствия.

Дул юго-восточный ветер, и Вера вдруг подумала, что этот ветер, как нарочно, сделал бы удобным плавание в Монка­стро — словно сама судьба подталкивала ее выполнить прось­бу Карло. Но девушка быстро отогнала от себя эти мысли, по­тому что опасалась любой задержки в пути.

Скоро послышались крики впередсмотрящего, который за­метил по правому борту быстро приближавшийся корабль. Но уже через несколько минут стало понятным, что незнакомое судно не собирается преследовать «Альбу», а просто борется с ветром и идет галсами, стремясь следовать в южном направ­лении.

— Галера под христианским флагом, а рвется к турецким бе­регам, — пробормотал Родриго, вглядываясь в очертания ко­рабля, который вызывал у него все больше подозрений.

Скоро ветер и волны приблизили незнакомца к «Альбе» на­столько, что можно было различить лица людей на палубе. И вдруг Габриэле, подавшись к борту, воскликнул:

— Святые угодники, да это же Коршун! Это его посудина!

Ринальдо, Родриго и матросы разом насторожились. Слухи о мусульманском пирате, плавающем под христианским фла­гом, уже несколько месяцев будоражили таврийские города. В отличие от большинства итальянских работорговцев, выво­зивших на продажу в основном татар, половцев и черкесов, Коршун охотился за христианами, а рейды свои совершал под видом христианского купца, чтобы обезопасить себя от напа­дения родосских рыцарей.

Родриго, убедившись, что Габриэле не ошибся, воскликнул:

— Черт меня побери, если я не прикончу этого гада!

Увидев, как напряглось лицо Родриго, а рука непроизволь­но легла на эфес сабли, Вера попыталась его остановить:

— Зачем тебе это сейчас? Коршун не собирается нападать, а нам какой резон? Какая прибыль? Ведь он торгует рабами, а нам они ни к чему!

— Прибыль? Да если мы прикончим этого губителя христи­анских душ, то заслужим награду от самого Великого магистра!

— Родриго, ты хочешь поступить в угоду своему тщесла­вию! — воскликнула Вера. — Но это вопреки разуму! Вы с Ри­нальдо всегда совершали рейды на двух кораблях, а сейчас твоя «Альба» одна, и половина команды осталась на берегу!

— Ничего, мы справимся и на одной галере! — В глазах Ро­дриго сверкнул азарт борьбы, когда он повернулся к Риналь­до: — Что скажете, капитан «Вероники»?

— Скажу, что этого стервятника надо подбить! — заявил Ри­нальдо. — А наши люди всегда готовы к бою, и никто из них не станет возражать.

— Кроме меня! — поморщилась Вера, которая вдруг поня­ла, что плавание в Константинополь теперь может быть отло­жено. Но уже в следующий миг, когда ее зоркие глаза вгляде­лись в лица людей на палубе мусульманского корабля, она возбужденно воскликнула: — Нет, я не буду против! Я хочу сра­жения! Там Угуччоне! Он помогает Коршуну торговать христианскими пленниками! А чего еще ожидать от этого подонка?

— Вероника, успокойся и иди в каюту, — обратился к ней Ринальдо. — Обещаю, мы приведем к тебе связанного Угуччо­не, и ты придумаешь ему кару.

— Нет, я не буду сидеть и ждать! — упрямо тряхнула головой Вера. — Тем более что вы не знаете его в лицо, только я знаю!

Скоро на «Альбе» все пришло в движение, и уже ни Риналь­до, ни Родриго не могли помешать девушке, настроенной бо­лее чем решительно.

Приготовление к бою было замечено на галере работоргов­ца, и, видимо, там рассудили, что могут проиграть, а потому предпринимали все усилия, чтобы уйти от «Альбы». Но Родри­го уже отдал приказ отсечь кораблю Коршуна путь к азиатско­му побережью. Быстрым маневром обойдя мусульманскую га­леру с юга, «Альба» вынудила противника повернуть в другую сторону. Сильный южный ветер помогал отгонять корабль Кор­шуна к северу. И, едва работорговцы пытались вывернуться от преследования, повернув на юго-восток, как «Альба» снова преграждала им путь.

Вера рвалась немедленно вступить в бой, но Родриго и Ри­нальдо решили не идти на абордаж до тех пор, пока не отгонят мусульманский корабль на север, поближе к бухтам между Монкастро и Ликостомо, где у Коршуна уж точно не могло отыскаться сообщников.

На галере работорговцев пока еще не совсем поняли наме­рения преследователей, и даже раздавались голоса вступить с генуэзцами в переговоры. Против этого были Коршун, двое его помощников и Угуччоне, который твердил, что от «Альбы» надо только уходить, потому что ее капитан — человек ордена иоаннитов, безжалостный к мусульманским пиратам и рабо­торговцам. Угуччоне приходилось слышать об успешных рейдах «Альбы» и «Вероники», он не верил в мирный исход пе­реговоров и советовал Коршуну, уж коль отрезан путь к азиат­скому берегу, стремиться дотянуть до Месемврии, возле кото­рой могут прийти на помощь турецкие корабли.

Тревога на палубе передалась и пленникам, запертым в трю­ме. Они не знали, что надвигается: шторм или бой, но и то и другое могло грозить им как гибелью, так и освобождением. Впрочем, гибель была гораздо более вероятным исходом...

Думали об этом и Аврелия с Кириеной, которых работор­говцы посадили не в трюм, а отдельно, в крошечную каюту, где кроме них были заперты еще три молодые красивые девуш­ки. Это оказались поселянки из окрестностей Кафы, которых схватили у ручья, когда они стирали белье. Старших женщин не тронули, ловили только молодых и привлекательных, а это означало, что пленницы предназначены для гаремов и борде­лей. Из троих лишь одна девушка плакала, убиваясь от разлу­ки с родителями, а двое других выглядели безразличными. Они были сиротами, и, видимо, жизнь в родной деревне казалась им не лучше того, что их ждет впереди.

Когда на корабле начался шум и суета, Аврелия приникла к са­мой двери, пытаясь хоть что-нибудь услышать. Вскоре дверь рас­пахнулась, едва не сбив ее с ног. На пороге стоял Угуччоне, за его спиной маячил Гварко. Генуэзец с порога обшарил каюту беспо­койным, цепким взглядом, словно хотел убедиться, что все плен­ницы на месте. Аврелия тут же кинулась к нему с вопросом:

— Что там происходит наверху? Вы за кем-то гонитесь или от кого-то убегаете?

Угуччоне оттолкнул девушку от двери и раздраженно про­изнес:

— Сидите тут и помалкивайте!

Аврелия не сдержалась и с ненавистью выкрикнула ему в лицо:

— Уж мы не будем помалкивать, когда ты, душегуб, пред­станешь перед судом!

Генуэзец сделал неопределенную гримасу и вышел, резко захлопнув за собой дверь.

— Зря ты так сказала, раньше времени не надо его озлоб­лять, — вполголоса заметила Кириена.

И, словно в подтверждение ее слов, Аврелия, снова приник­нув к двери, услышала, как Угуччоне приказал сообщнику:

— Эти две кафинские девки из благородных семей, от них в случае опасности надо избавиться, а то хлопот не оберешь­ся. Ты понял меня, здоровяк?

— А нам как быть, если Коршуна захватят? — растерянно спросил Гварко. — Не погибать же вместе с этими турками? Дьявольщина! Ты обещал, что никакой опасности не будет!

— Заткнись, трус! Надо спустить на воду шлюпку и незамет­но уйти, пока наши и чужие пираты будут кромсать друг друга.

Затем голоса удалились, но Аврелия уже поняла главное: на корабле готовятся к бою с какими-то пиратами. Ничего хоро­шего пленницам это не сулило, поскольку даже в случае побе­ды нападавших девушки могли попасть из огня да в полымя. К тому же Угуччоне приказал Гварко не оставлять в живых Ав­релию и Кириену — видимо, боялся их как опасных свидете­лей, боялся мести со стороны их семей, а потому хотел, что на­зывается, спрятать концы в воду.

Подруги обнялись и замерли в лихорадочном ожидании раз­вязки.

— Если побеждают люди Коршуна — мы будем проданы в раб­ство, — прошептала Аврелия. — Если они проигрывают, то Угуч­чоне и Гварко нас убьют. А если даже не убьют, то мы попадем в плен к другим пиратам, которые наверняка не лучше этих.

— А вдруг лучше? — предположила Кириена с видом утопа­ющего, который хватается за соломинку. — Ты ведь сама го­ворила, что веришь в честных корсаров.

— Если так... то дай Бог, чтоб они победили. — Аврелия пе­рекрестилась.

В этот момент за дверью послышался шум и скрежет ото­двигаемого засова.

— Гварко пришел нас убивать!.. — вскрикнула Кириена.

Мысль Аврелии сработала почти бессознательно: схватив ряднину, которой был накрыт какой-то ящик в углу, девушка набросила ее на голову вошедшего Гварко и, пока он выпуты­вался, кинулась вон из каюты, увлекая за собой Кириену. Де­вушки, подхватив юбки, взбежали по лестнице на палубу, но на последней ступеньке их настиг Гварко. Оглянувшись, Ав­релия увидела нож в его руке и закричала, но бандит все же успел взмахнуть оружием. Удар пришелся Кириене по бедру, она с глухим стоном упала, а Гварко нацелился теперь уже на Аврелию, однако чей-то увесистый удар свалил генуэзца с ног, а затем клинок сабли проткнул его правую руку. Аврелия, при­сев возле раненой подруги, испуганно огляделась вокруг. На палубе шло настоящее сражение, мелькали люди в доспехах, слышались крики и лязг оружия. Внезапно чей-то резкий го­лос раздался поблизости, перекрывая шум битвы:

— Где Угуччоне?! Найдите мне этого ублюдка немедленно!

Голос показался Аврелии женским, и, подняв голову, она увидела прямо над собой знакомое лицо с пронзительными ак­вамариновыми глазами. Почему-то она сразу поняла, что темноволосая красавица — враг Угуччоне, и поспешила крикнуть:

— Угуччоне собирался сбежать на шлюпке!

Женщина, облаченная в кожаные доспехи, издала какой-то неопределенный звук и кинулась к борту галеры. Аврелия скло­нилась над Кириеной, через юбку зажимая ей рану и одновре­менно пытаясь подтащить подругу поближе к кормовой над­стройке, чтобы ее не задели сцепившиеся в драке противники.

А в это время Вера, увидев с высоты палубы шлюпку, на ко­торой Угуччоне поспешно греб от корабля, выстрелила из ар­балета, но задела лишь руку генуэзца. Угуччоне упал, пытаясь заползти под сиденье шлюпки, но тут же следующая стрела, пущенная Ринальдо, попала ему прямо в шею, и он, дергаясь и захлебываясь кровью, скоро замер. Вера смотрела сверху на поверженного врага, который наконец-то заплатил своей жиз­нью за надругательство, за то, чего простить девушка не смог­ла бы никогда и никому.

— Ты сейчас похожа на фурию... богиню мести, — раздался рядом голос Ринальдо.

— Спасибо тебе за то, что помог его добить, — сказала Вера.

— Я понимаю тебя, и сам когда-то так же гонялся за Ихса­ном. Но слишком грозный у тебя вид.

Вера вдруг вспомнила, что лицо девушки, сообщившей, где искать Угуччоне, показалось ей знакомым, и, бросив взгляд в сторону Аврелии, хлопотавшей возле подруги, спросила:

— А разве пленников уже выпустили из трюма? Откуда здесь эти девчонки?

Ринальдо в два прыжка оказался возле девушек и, склонив­шись над ними, увидел, что одна из них, оторвав полосу тка­ни от своей камизы, пытается перевязать рану другой.

— Вы пленницы на этой галере? — спросил он.

— Да, синьор. — Аврелия, подняв голову, увидела перед со­бой мужчину лет тридцати пяти, высокого, статного, с благо­родным лицом и седеющими висками. Он сразу вызвал у нее доверие, и она поспешила пояснить: — Нас выкрали из Кафы. Мы с подругой и еще три девушки были заперты в каюте, остальные пленники — в трюме. Нам удалось вырваться на па­лубу, но один из бандитов ранил мою подругу.

В этот момент Родриго, охваченный азартом боя, с окро­вавленной саблей в руке, подбежал к Ринальдо с победным криком:

— Коршун смертельно ранен, а почти вся его команда сда­ется на милость победителя! Осталось только добить самых наглых!

Услышав знакомый голос, Аврелия посмотрела в его сторо­ну — и тут же встретилась взглядом с Родриго.

— Сеньорита, вы здесь?.. — В его глазах заплескалось ра­достное изумление. — Эти бандиты похитили вас и хотели про­дать в рабство?

— Да... — Аврелия слегка задохнулась от растерянности. — А вы спасли нас, синьоры, пусть вас Бог вознаградит... Но моя подруга ранена, ей надо остановить кровь...

Родриго взглянул на бесчувственную Кириену, платье ко­торой уже пропиталось кровью, и сразу же решил:

— Вам с подругой надо перейти на наш корабль, там лекарь ее перевяжет.

Он непроизвольным движением подался к девушкам и, ка­залось, если бы не пристальный взгляд Веры, сам доставил бы их к лекарю. Но тут Ринальдо подозвал здоровяка Джованни и велел ему перенести раненую на «Альбу». Джованни подхва­тил Кириену на руки, и Аврелия пошла следом, с ужасом пе­реступая через окровавленные тела и обломки снастей. Она чувствовала, что в спину ей кто-то смотрит, но не решилась оглянуться.

Джованни доставил девушек в каюту, где передал на попе­чение корабельного лекаря, и сразу же исчез.

По бормотанию, с каким немолодой и суровый с виду эску­лап склонился над Кириеной, Аврелия догадалась, что он грек, и поскольку она, как многие жители Кафы, знала несколько языков, то тут же заговорила с ним по-гречески:

— Господин, вы ведь спасете мою подругу?

Лекарь взглянул на девушку более приветливо, чем в пер­вую минуту, и сказал:

— Зови меня Филимон. Рана у твоей подруги сама по себе не смертельна. Я перевяжу ее и остановлю кровь. Но опасность со­стоит в том, что рана может воспалиться, начнется жар... — Он сосредоточился, капая какую-то жидкость в банку с мазью. — Однако будем надеяться на молодость и крепкий организм этой девушки.

Пока Филимон прикладывал к ране бальзам, останавливая кровь и облегчая боль, Аврелия напряженно вглядывалась в бледное лицо подруги. Наконец, когда рана была перевяза­на и боль, видимо, слегка утихла, Кириена очнулась и, глядя лихорадочно заблестевшими глазами на Аврелию, спросила:

— Где мы? Что со мной?

— Успокойся, Кириена! — кинулась к ней Аврелия. — Мы уже не на корабле Коршуна, а на другом! Угуччоне убит, а мы спасены! Тебя ранили, но ты поправишься!

— Если я умру, передай Роману, что я всегда его любила и буду любить даже на том свете!.. — взволнованно прошепта­ла Кириена.

— Он тоже тебя любит, и ты не умрешь! — воскликнула Авре­лия. — Господин Филимон — хороший врач, он вылечит тебя.

— А мы больше не пленницы? — спросила Кириена, обво­дя каюту воспаленным взглядом. — Нас не продадут в рабство?

— Я надеюсь, что те, кто нас освободил, — благородные лю­ди, сказала Аврелия и бросила вопросительный взгляд в сто­рону лекаря.

Он слегка ухмыльнулся и заметил:

— Благородство — редкий товар в наши дни, особенно сре­ди корсаров.

— Вы намекаете, что нас освободят за выкуп? — спросила Аврелия.

— Не знаю, что придет в голову моим хозяевам, — пожал плечами Филимон. — Может, они просто пожалеют таких юных и, кажется, образованных девушек. Ведь вы, похоже, из уважаемых семей? Как это ваши родители за вами не догляде­ли? Или бандиты-нехристи схватили вас где-нибудь в дороге?

Кириена начала было с жаром рассказывать, как их обма­ном выманили из Кафы, но лекарь тут же заметил, обращаясь к Аврелии:

— Твоя подруга слишком возбуждена, ее надо успокоить. К тому же ей вредно говорить. Пусть уснет, а ты мне все рас­скажешь.

Он дал Кириене какого-то лекарства, и вскоре она, затих­нув, погрузилась в глубокий сон.

Аврелия же поведала Филимону историю их с Кириеной по­хищения и пребывания на корабле работорговцев. Выслушав ее, лекарь горько усмехнулся:

— Что же обвинять турок и татар, если христиане сами им помогают? Похоже, что алчность правит миром, а вера для многих — только прикрытие.

— Неужели ваши хозяева такие же? — осторожно спроси­ла Аврелия. — То есть, я хочу сказать... они честные корса­ры или...

— Честность не бывает абсолютной, дитя мое. Но, во вся­ком случае, работорговлей ни синьор Ринальдо, ни синьор Ро­дриго не занимаются.

— Расскажите мне о них, господин Филимон, — попросила Аврелия.

— Прежде выпей вот это, тебе тоже надо успокоиться и при­ободриться.

Он дал Аврелии какой-то настойки, имеющей винный при­вкус, и, напившись, она уже через несколько секунд почув­ствовала прилив энергии. Но собственное состояние интере­совало ее не так сильно, как личности людей, на корабле которых она оказалась.

— Значит, ваших хозяев зовут Ринальдо и Родриго? — снова обратилась она к Филимону. — Но Родриго — имя испанское.

— Да, Родриго Алонсо де Кампореаль — испанец. Он из тех арагонских переселенцев, которые давно уже обосновались в Афинском княжестве и в Константинополе. А Ринальдо Сан­тони — генуэзец.

— А кто капитан этого судна?

— Родриго. Он владелец и капитан «Альбы». А у Ринальдо — другой корабль, тоже довольно большая галера. Он назвал ее «Вероника» в честь племянницы.

— Вероника? — сразу же насторожилась Аврелия. — Это та красивая девушка с пышными темными волосами? Не ее ли называют Вероника Грозовая Туча?

— Да, говорят, именно из-за волос ее смолоду так и прозва­ли. О ней, конечно, много лишнего болтают, людская молва горазда на вымыслы. А наверняка можно сказать лишь то, что Вероника — отважная девушка, не хуже других корсаров. Она даже однажды командовала кораблем, когда Ринальдо был в отъезде, а его помощника ранили.

— Какая странная девушка... — пробормотала Аврелия. — И что же, она все время живет среди корсаров? А как же семья?

— У нее нет семьи, она сирота. Ее с детства воспитывал дя­дя, а он — морской бродяга, так уж сложилась его судьба.

— А муж или жених у нее есть? — Аврелия с трудом реши­лась на этот вопрос.

— Да как тебе сказать, девушка... — Филимон усмехнулся. — Она ни с кем не обвенчана, но, кажется, собирается замуж за Родриго. Во всяком случае они давно уже вместе.

Аврелия ожидала подобного ответа, и все же после слов Фи­лимона ее словно что-то царапнуло изнутри. Конечно, Родри­го и Вероника — любовники или будущие супруги, а потому темноволосая красавица имеет на него право. И она не из тех, кто уступит своего возлюбленного каким-то случайным дев­чонкам. Но, не показывая Филимону своего невольного уны­ния, Аврелия бодрым голосом сказала:

— Буду надеяться, что ваши хозяева достаточно благородны и освободят пленников. А когда нас с Кириеной доставят в Ка­фу, наши родители, конечно, отблагодарят синьоров. Только бы Кириена поправилась...

— Может, она и поправится, но не думаю, что вы скоро по­падете в родной город. Кафа отсюда далеко.

— Далеко?.. — растерялась Аврелия. — А где же мы оказа­лись? У западных берегов Таврики?

— Нет, Таврика отсюда — на восток. Ближайшие гавани — возле Ликостомо и Монкастро. Слыхала о таких?

— Да. Я знаю, что там есть генуэзские крепости.

— Есть крепости, и консул есть, только самих генуэзцев очень мало, — усмехнулся Филимон. — Да ведь и в Кафе их не­много, зато они правят... по договору с татарами. Так вот, сейчас мы, девушка, направляемся скорее всего в Монкастро. Там у мессера Ринальдо есть дом. Я думаю, он разрешит вам с по­другой пожить в этом доме, пока она не поправится. А после сможете добраться до Кафы на попутном корабле.

Больше он ничего не успел добавить, потому что в каюту, рывком распахнув дверь, вошла Вера.

— Ступай, Филимон, пора тебе заняться нашими ранены­ми матросами, а не возиться с этими девицами, — сказала она, окинув взглядом всех присутствующих. И, когда грек, взяв сумку с лекарскими принадлежностями, вышел, объявила, об­ращаясь к Аврелии: — Мы решили высадить пленников в бли­жайшей гавани, а это будет у устья Дуная. Там неподалеку го­род Ликостомо, в нем и найдут вспомоществование, чтобы добраться домой. И пусть скажут спасибо, что мы их освободили. — Она с вызовом посмотрела на Аврелию. — Тебя это тоже касается, выйдешь на берег вместе со всеми. Мы не мо­жем всех вас тащить в Монкастро.

— Но я не могу оставить свою подругу, она ранена, ей ну­жен уход! — воскликнула Аврелия, раскинув руки над Кириеной, словно пытаясь защитить ее от невидимого врага.

Вера, у которой не было в жизни настоящих подруг, на мгно­вение заколебалась, увидев это проявление женской дружбы, но тут же резким тоном возразила:

— Ничего, в Монкастро найдется кому подлечить твою раненую. А потом отправим ее домой на попутном корабле.

Она не заметила, как во время этих слов за ее спиной по­явились Ринальдо и Родриго.

— Нет, я не оставлю Кириену! — упрямо тряхнула головой Аврелия, и этот ее жест показался Ринальдо знакомым: так де­лала Вера, когда настаивала на своем.

— В самом деле, зачем разлучать подруг? — с некоторой по­спешностью вступил в разговор Родриго. — Отвезем их обеих в Монкастро. И пусть за раненой ухаживает эта сеньорита... как ваше имя?

— Аврелия! — девушка бросила быстрый взгляд на испан­ца, но тут же опустила глаза.

— Может, ты еще захочешь открыть монастырскую больни­цу в доме моего дяди? — недовольно проворчала Вера, поко­сившись на Родриго.

— Но я тоже считаю, что мы должны дать приют этим де­вушкам, — заявил Ринальдо. — Ты же видишь, Вероника: они из благородных семей, им трудно будет оказаться одним на чу­жой земле, среди простолюдинов.

— Какое сочувствие к девкам, которых наверняка заманил на корабль красавчик Угуччоне! — фыркнула Вера и поверну­лась уходить. — Прямо не корсары, а святые угодники!

Ринальдо кинулся вслед за ней и, догнав ее на палубе, схва­тил за локоть и требовательным тоном спросил:

— Что с тобой, Вероника? Откуда такая злоба на эту девуш­ку, Аврелию? Впрочем, кажется, я понимаю: она слишком кра­сива. Ты ревнуешь к ней Родриго? Но как же ты будешь даль­ше с ним жить, если так мало в нем уверена?

— Ах, дядя... — глаза ее заметались, избегая его прямого взгля­да. — Я, кажется, уже вообще ни в ком не уверена... кроме тебя.

И, отвернувшись, она пошла прочь, к группе матросов, со­бравшихся вокруг Габриэле, который после напряжения бит­вы всегда входил в роль весельчака и рассказчика. И никто из них не заметил, как, быстро моргая, девушка сумела прогнать из глаз набегающие слезы.

Как ни была Аврелия неопытна и, в сущности, наивна, но и она не могла не заметить, что нравится Родриго. Он пользовался любой возможностью и всяким пред­логом, чтобы заглянуть в каюту, где поместили двух кафинских девушек, и с интересом расспрашивал об истории их похище­ния. Иное дело, были ли его чувства глубоки, или, что казалось Аврелии более вероятным, — он просто ради разнообразия ре­шил приударить за хорошенькой девушкой и, по возможности, склонить ее к греху. Она старалась делать вид, что не замечает его пристальных, обжигающих взглядов, и, чтобы не смотреть на Родриго, наклонялась к Кириене, которая не переставала бредить и метаться в лихорадке. А испанец в такие минуты то­же подходил поближе к раненой и, словно невзначай, касался руки или плеча Аврелии. Она чувствовала, как при этом горят ее щеки, учащенно бьется сердце, и несколько раз хотела на­помнить Родриго о его невесте, но не решалась.

Зато Вера сама напоминала ему о себе: она обычно загляды­вала в каюту через пару минут после Родриго и под каким-ни­будь предлогом звала его за собой. При этом Аврелии она ни­чего не говорила, даже не удостаивала ее взглядом.

Двусмысленное внимание Родриго и скрытая ревность Гро­зовой Тучи становились для Аврелии невыносимы — тем более в условиях закрытого пространства, на корабле, где она боялась лишний раз выйти из каюты, чтобы не нарваться на грубые шут­ки морских вояк, на их бесцеремонное разглядывание, словно она голая стояла между ними. При этом, как заметила Аврелия, с Вероникой моряки обращались уважительно, словно она бы­ла не только равной им, но и лучшей из них. Нет, Аврелия не завидовала Веронике, даже когда видела ее силу и сноровку; девушке, воспитанной в благородном доме, с детства внушали, что женщина должна быть женственной и нежной, обладать хоро­шими манерами, что в этом ее достоинство и привлекательность. Да и книги, которые она читала, учили тому же. И все-таки было в Грозовой Туче нечто такое, что помимо воли внушало Аврелии уважение. Она видела в Веронике ту внутреннюю свободу и смелость, которых ей так не хватало самой и к ко­торым она всегда бессознательно стремилась. Даже беглых на­блюдений за темноволосой красавицей Аврелии оказалось достаточно, чтобы понять: эта женщина умеет себя поставить, с ней всерьез считаются мужчины, включая ее дядю и жениха. И от таких мыслей Аврелии становилось грустно, и сама себе она начинала казаться глупой и беспомощной девчонкой.

Но, наконец, спустя четверо суток, в которые входила и вы­садка освобожденных пленников близ Ликостомо, закончи­лось тягостное для Аврелии пребывание в замкнутом и кача­ющемся мирке корабля. «Альба» прибыла в гавань Монкастро.

Вера еще в дороге заявляла, что Кириену с подругой следу­ет поместить в дом тетушки Невены, находившийся внутри крепостных стен; там за раненой будет ухаживать и сама те­тушка, и лекарки из паствы падре Доменико. Но оказалось, что Невены нет в Монкастро: больше месяца назад она с не­сколькими богомолками отправилась к какому-то скальному монастырю в Добрудже[30] поклониться отшельникам-целителям и попросить у них живой воды, а ее маленький домик в Монкастро пока стоит заколоченный.

Это обстоятельство помешало Вере поселить кафинских де­вушек подальше от жилища Ринальдо, а следовательно, и от гавани, в которой стояла «Альба».

В доме Ринальдо было четыре жилые комнаты, сени, кла­довая, погреб и пристройка, в которой обитали служанка Хлоя и садовник Ивайло, недавно ставший ее мужем. Супруги присматривали за домом и вели нехитрое хозяйство скромной усадьбы.

Теперь в одну из комнат поселили Кириену и Аврелию, в другой обосновалась Вера, а третью Ринальдо предоставил тем морякам с «Альбы», которые в бою получили тяжелые ра­ны и увечья; остальные же привычно разместились на галере.

К удивлению Веры, Родриго отказался поселиться в доме Ринальдо, предпочтя быть со своими людьми на корабле. Ав­релии же вдруг подумалось, что он сделал это нарочно для нее, давая понять, что не так уж близок со своей нареченной невестой.

Оказавшись на суше, хоть и в чужом доме, Аврелия почув­ствовала некоторое облегчение. Позади остались теснота, кач­ка, наглые взгляды морских вояк. Теперь можно было при со­действии расторопной Хлои помыться в чане с теплой водой и постирать свою одежду, временно облачившись в рубашку из простого, но чистого полотна. Да и пища на берегу оказа­лась получше. За Кириеной здесь тоже было легче ухаживать, чем на корабле, и уже через два дня раненая подруга очнулась от лихорадочного забытья, жар у нее начал спадать, а рана за­тягиваться.

Хорошо представляя горе и отчаяние своей матери, Аврелия сразу же попросила Ринальдо передать с попутным кораблем весточку в Кафу о том, что девушки спасены и, лишь только Кириена окрепнет, вернутся домой. В это время из Монкастро в Кафу как раз отправлялось судно кафинского купца Лазаря Никтиона, и Ринальдо передал капитану корабля письмо от Аврелии к ее матери.

Когда стало ясно, что жизнь Кириены уже вне опасности, Аврелия предложила свою помощь по уходу и за другими ра­неными. Четверо моряков с тяжелыми ранениями лежали че­рез комнату от той, в которой находились Аврелия и Кириена, но до девушек все же долетали их стоны и выкрики. Когда Ав­релия заходила туда, чтобы помочь Филимону сменить им по­вязки или приготовить лекарства, она пару раз столкнулась с Верой, которая тоже навещала раненых. Аврелии порой хо­телось заговорить с загадочной Грозовой Тучей, выразить ува­жение к ее мужеству, но она не решалась, потому что взгляд Веры оставался холоден и непроницаем, и она подчеркнуто не замечала бывшую пленницу.

За пределы усадьбы Аврелия пока не выходила, хотя ей бы очень хотелось побывать на берегу моря и в заливе, где стояли корабли. Вера же туда убегала каждый день, и Аврелия понимала, что Грозовая Туча стремится быть поближе к возлюблен­ному. Порою сердце юной кафинской девушки сжималось от тягостного чувства, которое она не решалась назвать ревно­стью, потому что считала себя не вправе вздыхать о чужом женихе. Но чем дальше, тем упорнее ее тайные помыслы устремлялись к Родриго, тем мучительнее было сознавать, что впереди — неизбежная разлука с ним. То, в чем Аврелия не хо­тела признаться самой себе, уже расцветало пышным цветом в ее сердце, и она жила ожиданием встреч и надеждами, на ко­торые, по сути, должна была бы наложить запрет.

А встречи с Родриго были нередки, потому что он каждый день, обычно по вечерам, приходил в дом к Ринальдо. Аврелия старалась не попадаться ему на глаза, но он сам заглядывал в комнату девушек, спрашивал о здоровье Кириены и самочув­ствии Аврелии, задавал также вопросы об их семьях, о жизни в Кафе. Аврелия отвечала сдержанно, кратко, без улыбок и кокетливых ужимок; да и Родриго не позволял себе вольного или игривого слова, — тем более в присутствии Кириены и часто навещавшего ее лекаря. Но то, чего не могли сказать уста, го­ворили глаза; взгляды, которыми обменивались Аврелия и Ро­дриго, невольно приближали их друг к другу и были похожи на безмолвные признания.

В такие минуты Аврелия была даже рада, что Вероника с ней почти не общается и не заходит в комнату — демонстрируя, видимо, свое презрение к кафинской девушке. Пусть так! — думала Аврелия. Пусть так, лишь бы не нарушала их с Родри­го странный, спокойный с виду, но такой волнующий по сути диалог.

Но однажды Вера все же явилась в комнату бывших плен­ниц и снизошла до объяснений с Аврелией.

Этому предшествовала беседа Аврелии с Родриго, пришед­шим, как обычно, под вечер. Теплый и ясный, но не знойный день, какие часто бывают в начале осени, клонился к закату, розовеющие лучи проникали в окно сквозь еще зеленую ли­ству, ветер доносил аромат поздних цветов и отдаленный за­пах моря. И было не удивительно, что в такой погожий вечер Родриго завел разговор о домоседстве Аврелии:

— Теперь, сеньорита, когда вашей подруге стало значитель­но лучше, пора и вам хоть немного подумать о своем здоровье. Пойдите, погуляйте, Аврелия, вредно все время сидеть на ме­сте. Ведь вы, по-моему, никогда не покидаете пределы дома. В лучшем случае бываете в саду. А могли бы осмотреть окрест­ности, город, залив. Здесь, может, нет особых красот, но ведь всегда интересно поглядеть на новые места, в которых раньше не бывал. Разве не так?

Голос Родриго звучал спокойно, ровно, но горячий блеск его глаз завораживал Аврелию. Она посмотрела на него не ме­нее сияющим взглядом и с легкой улыбкой ответила:

— Я обязательно погуляю по окрестностям, но вместе с по­другой, когда она поправится. Мне интересны здешние края. Кажется, недалеко отсюда тосковал в своей понтийской ссылке Овидий. С тех пор мир так изменился, расширился... Но в те далекие времена римскому поэту казалось, что здесь — край света, обиталище дикарей... «Изнемогая, лежу за преде­лами стран и народов...».

— Да, он много жаловался в своих элегиях. Помню там та­кие строки:

Аврелия подхватила:

Как это точно сказано, ведь правда? Духовные богатства по­могают человеку выстоять даже в самых тяжких испытаниях. Овидий благодарил Музу, Боэций в тюрьме перед казнью на­ходил утешение в философии...

— Вы и Боэция читали? — удивился Родриго. — Не ду­мал, что в таврийском городе можно получить такое обра­зование.

— В Кафу приезжает много просвещенных людей с разных концов света. А в кафинских монастырях и храмах есть библио­теки. Поэтому тот, кто стремится к новым знаниям, всегда мо­жет их найти в нашем городе.

— И все же удивительно, когда к книжным знаниям стре­мятся такие юные и прелестные девушки, как вы. Кажется, ваше место в лучших городах Европы, при дворах знатных вельмож.

Теперь в голосе Родриго прозвучала нежность и даже игри­вость, но Аврелия не поддалась его интонации, а ответила сдержанно и серьезно:

— Таврика не такой уж край земли, у нас тоже встречаются семьи, где дочерям дают образование. Тем более что мой отец — потомок древнего римского рода, а мать — из рода славянских князей. Многие генуэзцы приезжают в Кафу лишь на время, чтобы обогатиться, мои же родители считают этот город своей второй родиной. И я никогда не соглашусь, что Кафа — не из лучших городов.

Видимо, Родриго понял, что девушка не желает, чтобы к ней относились как к простой пленнице из отдаленной провин­ции, а требует уважать ее достоинство и фамильную гордость. Он слегка поклонился и сказал:

— Мне бы хотелось познакомиться с вашими родителями.

— Я думаю, они с радостью познакомятся со спасителями своей дочери и изъявят самую горячую благодарность, — от­ветила Аврелия, невольно взволновавшись, поскольку расце­нила его слова как намек на то, что он собирается поехать в Ка­фу вместе с ней.

Кириена, которая вначале, полусидя на подушках, посма­тривала на Аврелию и Родриго, в какой-то момент решила так­тично отвернуться, легла на бок и сделала вид, что засыпает.

Но собеседники не догадывались, что их разговор слушает еще одно лицо.

Вера, которой давно уже не терпелось отправить бывших пленниц восвояси, сегодня узнала, что через неделю из Мон­кастро в Кафу отплывает большой торговый корабль. Она, не теряя времени, договорилась с капитаном, чтобы взял на борт двух девушек, родители которых с радостью заплатят челове­ку, доставившему в город их дочерей.

И теперь, собираясь объявить об этом Аврелии и Кирие­не, Вера подошла к их комнате, но, услышав голоса, остано­вилась на полдороге. Она знала, что Родриго навещает плен­ниц, но бывает там недолго — минуту-другую; она обычно следила за ним издалека. Сегодня же он вошел к ним в ее от­сутствие, и разговор Веру заинтересовал. Она прислонилась спиной к стене возле неплотно закрытой двери и слушала, как Родриго и Аврелия говорят о каких-то, на первый взгляд, незначительных вещах: вспоминают римского поэта, его сти­хи, рассуждают о книжных знаниях, которые можно получить в Кафе. Но под конец разговора Родриго вдруг изъявил же­лание познакомиться с родителями Аврелии, что совсем не понравилось Вере. «Эта девчонка, притворяясь невинной овечкой, стремится очаровать его своими бархатными глаз­ками и нежным голоском, которым лепечет стихи, чтобы по­казать свои познания в поэзии, — с досадой подумала Вера. — Но неужели я уступлю его этой хорошенькой кукле, этому комнатному растению? Нет, не бывать тому!»

Она уже хотела распахнуть дверь и прервать беседу, но тут Родриго сам вышел из комнаты. Он, видимо, все еще был под впечатлением разговора с Аврелией, потому что на лице его блуждала глуповатая, по мнению Веры, улыбка, а рассеянный взгляд не замечал ничего вокруг. Не заметил он и Веру, при­жавшуюся к стене, а она, подождав, когда Родриго выйдет из дома, скользнула в комнату к девушкам.

Аврелия подняла на нее смятенный взгляд, а Кириена при ее появлении снова закрыла глаза и отвернулась к стене, про­должая притворяться спящей.

— Не пугайся, ты... как тебя там... Аврелия, — с нарочитой небрежностью обратилась к девушке Вера, — Я тебе хорошую новость принесла. Скоро в Кафу отправляется корабль из на­шего порта, и капитан соглашается взять на борт вас двоих. А за дорогу ваши родители с ним расплатятся. Ведь вы с по­другой хотите домой, правда? Да и в доме моего дяди вы уже слишком загостились.

— Но... мессер Ринальдо нам этого не говорил, — слегка растерялась Аврелия. — Мы с подругой, конечно, рады поско­рее вернуться домой и вас не обременять, но... но ведь Кири­ена еще не здорова, ей надо окрепнуть.

— Вот как, нездорова? А Филимон говорил, что она быстро поправляется, воспаление прошло, и не сегодня завтра ей уже можно будет вставать с постели.

— Но не забывайте, синьорина, что она ранена в бедро, и ей еще опасно ходить. И потом, она ослабела от потери крови.

Боюсь, что плавание на корабле Кириена пока не перенесет. Особенно если, не дай Бог, откроется рана.

— Что за изнеженные девчонки! — недовольно фыркнула Вера. — Не такая уж у нее опасная рана. К тому же корабль ведь отплывает не завтра, а через неделю.

— Ну, если... если к тому времени Кириена окрепнет, то, ко­нечно, мы уедем.

— «Если!» — передразнила Вера, и глаза ее сузились, слов­но взглядом она хотела проникнуть в тайные мысли Авре­лии. — По-моему, красотка, ты просто не хочешь отсюда уез­жать! И я даже знаю почему. Тебе нравится внимание синьора Родриго, не так ли? Ты думаешь, что можешь его очаровать, прибрать к рукам?

— Что вы, да я... — пролепетала Аврелия, густо покраснев. — Да я даже и мысли такой не допускала!..

— Правильно, и не допускай! Тем более что ты не знаешь мужчин — особенно таких, как Родриго и Ринальдо. Это воль­ные, отчаянные люди, их не возьмешь на такую хилую при­манку, как жеманные манеры и чтение стишков. Что ты вооб­ще знаешь о мире, ты, избалованная девчонка, всю жизнь прожившая под крылом у родителей, в тиши, в безопасности, в полном достатке?

Аврелия вначале сникла под градом этих упреков, но по­том выпрямила спину и, встав лицом к лицу с Верой, нервно спросила:

— За что вы меня так не любите, синьорина? В чем я перед вами виновата?

Девушки в упор глядели друг на друга, и Вера, несмотря на уколы ревности, невольно отмечала, что облик Аврелии ее странным образом привлекает, и в чертах лица этой юной кафинской девушки ей даже чудится что-то родное, давно забы­тое... Тряхнув головой, чтобы отрешиться от внезапного на­важдения, Вера резким голосом сказала:

— Пока ни в чем. Но боже тебя упаси позариться на чужое и стать у меня на пути!

С этими словами она вышла, хлопнув дверью.

Какое-то время в комнате висело напряженное молчание, потом Кириена негромко, но отчетливо произнесла:

— А ведь она ревнует тебя к Родриго.

— Что?.. Ты не спишь? — повернулась к подруге Аврелия.

— Конечно, нет! — тихонько рассмеялась Кириена. — Я только делала вид, что сплю. Да ты не смущайся! На твоем месте я бы даже гордилась, что могу отбить жениха у этой гру­бой и высокомерной фурии.

— Не забывай, Кириена, что ей мы так же обязаны своим спасением, как и всему экипажу «Альбы». И, по-моему, имен­но Вероника убила этого злодея Угуччоне.

— Ну, значит, у нее были свои счеты с ним. Да я бы о ней слова плохого не сказала, если бы она так не злобилась на тебя!

— Ее можно понять...

— Но разве же ты виновата, что нравишься Родриго? И не­удивительно, что ты, а не она! Ведь эта пиратка совсем не жен­ственна, даже когда одевается в женское платье. — Кириена вдруг лукаво подмигнула. — И подозреваю, что он тебе тоже нравится. Конечно, такой красавец и отважный капитан...

— Ах, молчи, Кириена, — прервала подругу Аврелия. — Для всех будет лучше, если мы с ним поскорей расстанемся. Он давно уже связан с Вероникой, и она не отдаст его без боя. Да и я боюсь оказаться для него просто временной забавой... По­этому дай Бог, чтобы ты поскорей поправилась и мы бы вер­нулись домой.

Через два дня после этого разговора Кириена уже ходила, опираясь на руку Аврелии, по двору усадьбы. Да и раненые ма­тросы постепенно выздоравливали. Отмечая такие перемены к лучшему, Вера собралась поторопить Родриго с отбытием в Константинополь. И Ринальдо, предвидя близость этого пла­вания, уже договаривался с молдавскими землевладельцами о покупке зерна для купца Юлиана.

Но однажды утром, когда Ринальдо отлучился по торговым делам, в дом пришел взволнованный Родриго и сообщил Вере, что корабль, накануне прибывший в Монкастро из Констан­тинополя, привез тревожные вести. Речь шла о взятии Ти­муром Смирны, занятой крестоносным гарнизоном рыцарей-иоаннитов. Крепость, которую турки осаждали двадцать лет, Железный Хромец взял за несколько дней, а когда на по­мощь осажденным прибыли венецианские и генуэзские ко­рабли, воины Тимура забросали их из катапульт головами крестоносцев. Снова замерли в страхе европейские госуда­ри, но после разграбления Смирны Тимур дальше не пошел, а, по слухам, собирался повернуть обратно, в свою азиат­скую державу.

Веру эти новости потрясли главным образом потому, что с рыцарями-иоаннитами теперь был прочно связан Карло.

— Боже мой!.. — воскликнула она, стиснув руки на гру­ди. — А если Карло в это время находился там, в осажденной Смирне?..

— Но почему же обязательно там? — пожал плечами Родри­го. — Карло мог быть на Родосе или в других местах, где дей­ствуют иоанниты.

— Будем надеяться на это. — Вера перекрестилась перед рас­пятием, висевшим на стене. — Господь всеблагой, сделай так, чтобы наш верный друг был жив...

Молясь о Карло, девушка внезапно вспомнила о своем не­выполненном обещании, но эта мысль тут же улетучилась из ее головы, как только Родриго сообщил:

— А еще шкипер корабля передал мне письмо из Ликосто­мо, куда он заходил по пути. Так вот, тамошний консул пишет, что пленники, которых мы спасли и высадили в устье Дуная, теперь безобразничают в городе и требуют, чтобы их бесплат­но отправили в Таврику. И консул считает, что, если я их вы­ручил из плена, то должен теперь за них отвечать и доставить их домой на своем корабле или заплатить за них городской коммуне. Как видишь, Вероника, ни одно доброе дело не оста­ется безнаказанным. Придется мне ехать в Ликостомо и там на месте во всем разобраться.

— И долго ты будешь отсутствовать? На каком судне поплы­вешь? — забеспокоилась Вера.

— Я поеду верхом, так будет быстрее. Тем более что сегодня в Ликостомо собираются несколько местных купцов, пристро­юсь к их обозу. Я уже купил у них коня. Надеюсь вернуться через неделю.

Девушка быстро прикинула в уме, что за время отсутствия Родриго она успеет отправить в Кафу Аврелию и Кириену, а Ринальдо договорится о покупке зерна. И тогда отплытие в Константинополь станет не только желательным, но и необ­ходимым — дабы успеть до осенней непогоды, грозившей штормами.

— Ну что ж, если надо — поезжай, — ответила она, стараясь не показывать, что довольна его решением.

— Но у меня к тебе есть просьба, Вероника. — Родриго улыбнулся, игриво потрепав ее по плечу. — Ты ведь хорошо знаешь здешние края, верно? Покажи моим людям лиман и побережье вокруг. Пусть наловят рыбы или купят ее у мест­ных рыбаков.

Может, в другое время просьба Родриго показалась бы Ве­ре немного странной, но теперь, когда она была заинтересова­на в его отъезде, ей не хотелось ему перечить в таких мелочах, и она согласилась.

— Тогда соберись в дорогу и пойдем, — поторопил ее Ро­дриго. — Эльяно и Франко уже взяли лодку и ждут тебя на берегу.

Веру обрадовало, что на этот раз он даже не заглянул в ком­нату девушек, и она, сменив женское платье на привычную ей мужскую одежду, ушла вместе с Родриго, поручив Ивайло и Хлое приглядывать за домом и его временными обитателями.

Вскоре она убедилась, что Родриго действительно уехал, присоединившись к небольшому купеческому обозу, двигав­шемуся в юго-западном направлении.

Сама же она села в лодку, которой правили два растороп­ных моряка с «Альбы» — Эльяно и Франко. Они налегли на весла и поплыли вдоль южного берега лимана, постепенно уда­ляясь на северо-запад, к месту впадения Днестра, где степные пейзажи сменялись пойменными лугами и редкими рощица­ми. Когда Эльяно и Франко причалили к берегу и стали рас­ставлять сети, Вера сразу поняла, что эти двое — весьма неваж­ные рыбаки и вряд ли смогут преуспеть в непривычном для них деле. Тогда, чтобы не терять времени даром, она предложила им завернуть в рыбацкую деревушку, где можно недорого ку­пить свежей рыбы, пока ее еще не отвезли на рынок к стенам крепости. Моряки тут же согласились, и Вера мимоходом от­метила, что ведут они себя с беспечным видом — словно капи­тан и не давал им указания осмотреть берега лимана и снаб­дить уловом экипаж «Альбы».

Вскоре лодка причалила у небольшой, поросшей камышом заводи. Здесь располагалось селение рыбаков, жены которых частенько приходили на городской рынок и в предместья, по­рой надоедая жителям своими пронзительно зазывающими го­лосами.

Но, едва Вера в сопровождении моряков ступила на берег, как тут же удивленно приостановилась: навстречу ей шла по­жилая рыбачка, которую девушка хорошо знала, но не ожида­ла увидеть здесь и сейчас. Это была болгарка Веляна, подруга Невены, часто посещавшая ее домик в Монкастро.

— Тетушка Веляна! — воскликнула Вера, разводя рука­ми. — Оказывается, ты осталась дома? А я думала, что ты по­шла с тетушкой Невеной и другими богомолками в мона­стырь к целителю.

— Вера, это ты?.. — Рыбачка подслеповато прищурилась, разглядывая девушку. — Давно я тебя не видела, детка, со­всем ты позабыла наши края. А мы с Невеной часто тебя вспо­минали. И святых старцев за тебя просили, хоть ты и латин­ской веры.

— Святых старцев? Значит, и ты была в том монастыре?

— Была, конечно была! И я, и Невена, и Тодорка, и Елица, и другие. Старцы нам дали живой воды. Я вот глаза ею промы­ла, и, кажется, они теперь зорче стали. Вот тебя ведь сразу узна­ла, хоть и не виделись мы давно.

— А когда же вы вернулись с богомолья?

— Вчера вернулись. Все село бегало на нас посмотреть.

— Значит, и тетушка Невена уже дома?

— Дома, а где ж ей быть? Только она, наверное, не знает, что ты тоже здесь, думает, что в Таврике.

— Вот как... — Вера посмотрела вдаль, вспоминая что-то очень важное, связанное с тетушкой Невеной. И вдруг ее осе­нило: — Карло! Ведь он оставил у Невены письмо для меня! Как же я могла забыть?.. Чем была занята моя голова?..

Наскоро попрощавшись с Веляной, девушка приказала мо­рякам грести обратно и даже не стала слушать их возражений. Мысль о Карло гнала ее вперед. Карло, верный друг, который, может быть, сейчас в опасности, а то уже и на другом свете, оставил ей послание, а она его так и не прочитала. Но теперь, когда тетушка Невена вернулась в свой дом, можно ли хоть на минуту откладывать встречу с ней и чтение заветного письма? Ни о чем другом девушка сейчас и думать не могла.

Когда время уже перевалило за полдень, Аврелия вышла погулять в саду. Сентябрьский день выдался почти без­облачным, ясным, словно умытым после легкого ночно­го дождя, а сочетание зеленой и желтой листвы придавало осо­бое, немного грустное, очарование осеннему саду. Девушка бродила между деревьями, наслаждаясь возможностью побыть наедине со своими мыслями. В последнее время она поняла, что одиночество тоже может быть своеобразной роскошью, спасе­нием от несвободы. В доме Ринальдо Аврелии постоянно каза­лось, что чужие и порой недобрые взгляды замечают ее ду­шевные метания, и это было ей тягостно. И даже оставаясь наедине с Кириеной, Аврелия чувствовала невольное смуще­ние, ибо подруга слишком многое угадывала и понимала.

Но сейчас Кириена уснула, из четверых раненых матросов в доме осталось только двое, но и они спали после снадобий Филимона, Ринальдо еще на рассвете уехал по делам, Хлоя от­лучилась на базар, где любила подолгу болтать с товарками, а Ивайло, пользуясь отсутствием жены, пошел к приятелю пропустить чарку-другую. Но самое главное — в доме не было Вероники, чье присутствие кафинская девушка ощущала осо­бенно болезненно и остро.

Утром Аврелия случайно услышала, что Родриго уезжает на неделю в Ликостомо, а Вероника до самого вечера будет на ли­мане. Теперь, наедине с собой, у Аврелии было время обду­мать, как ей следует поступить. Да, она уже вполне осознала, что любит Родриго, и, несмотря на все преграды и опасности этой любви, такой неподходящей и безнадежной, не может из­гнать ее из своего сердца. Но она уверила себя, что причиной тому — ее частые встречи с Родриго, которые подпитывают за­претное чувство, а вот если разлука положит конец этим встре­чам, то и мучительную тайную любовь можно будет одолеть.

Возможно, отъезд Родриго — это знак судьбы, думала Авре­лия, и до его возвращения ей надо обязательно попасть на ко­рабль, отплывающий в Кафу, что сделать будет нетрудно, поскольку и Вероника в этом очень заинтересована.

И тогда — свобода от оков упрямой любви, возвращение до­мой, радость встречи родных людей...

Все это Аврелия хорошо понимала умом, но сердце ее бун­товало против доводов рассудка. Сердцу хотелось еще одной встречи, еще одного взгляда и, самое главное — решительно­го и открытого объяснения, после которого можно будет либо поставить крест на всех своих робких надеждах, либо...

Но додумать это «либо» девушка не успела, потому что услы­шала за своей спиной скрип открываемой калитки и звук ша­гов. Она вздрогнула, словно застигнутая на месте преступле­ния, и первой ее мыслью было, что это Вероника вернулась раньше времени. Но, оглянувшись, она увидела того, кого хо­тела, боялась и уже не надеялась увидеть: по садовой дорожке к ней приближался Родриго. Девушка невольно сделала пару шагов ему навстречу и остановилась. Несколько мгновений они молча смотрели глаза в глаза, потом Родриго чуть хриплым голосом произнес:

— Аврелия, я, может, буду сейчас говорить с тобой сбивчи­во и нескладно, но я волнуюсь, как мальчишка.

Она даже не заметила, что и сама перешла с ним на «ты»:

— А я думала, ты уехал отсюда на целую неделю...

— Мне пришлось обмануть Веронику и остальных; это был единственный способ поговорить с тобой наедине. Я не мог до­пустить, чтобы ты уехала в Кафу до того, как мы объяснимся.

Аврелия чувствовала одновременно и радость, и смятение, и страдание. Она прижала руку к груди, словно хотела унять торопливые, гулкие удары сердца.

Родриго, чуть коснувшись ее талии, повел девушку к ска­мейке, окруженной, словно шатром, навесом из дикого вино­града. Это было самое укромное и уединенное место в саду.

Когда они сели, Аврелия вдруг, неожиданно для себя, заго­ворила первой:

— А может, лучше расстаться без всяких объяснений... и со­хранить друг о друге ничем не омраченные воспоминания?

— А ты считаешь, что мое признание их омрачит? — Горя­чий взгляд Родриго заставил ее смятенно опустить глаза. — Можешь как угодно отнестись к моим словам, но я их скажу. Иначе всю жизнь буду мучиться, что не сказал, не выяснил все до конца... Так знай же, Аврелия, что я люблю тебя! И, Богом клянусь, душой своей, что никогда и ни к кому еще не испы­тывал такого светлого чувства! Да, я не ангел, на моей совести немало грехов. Обычно мужчины вроде меня называют любо­вью вожделение, обладание женщиной. Но к тебе у меня все иначе! Я ведь даже не коснулся тебя, не поцеловал твоей руки, не осмелился смутить нескромной шуткой. Это, конечно, не значит, что мое тело не жаждет близости с тобой, но я бы не посмел предложить тебе близость прежде, чем ты согласишь­ся стать моей женой и нас соединят святые узы у алтаря. — Он замолчал, взволнованно переводя дыхание. — Что скажешь мне, Аврелия? Теперь все от тебя зависит.

Они были так поглощены своим объяснением, что не заме­чали ничего вокруг. Порывистый ветер шелестел живой листвой на ветках и опавшей — на земле, и сквозь этот шелест молодые люди не уловили звук шагов Ринальдо, вошедшего во двор как раз в тот момент, когда они усаживались на скамейку. А он, увидев их издали, догадался, что это не случайная встреча, и его первым побуждением было вмешаться, уличить Родриго в вероломном обмане. Но жизненный опыт подсказал Риналь­до действовать осторожно, и он решил прежде выяснить, на­сколько честны Родриго и Аврелия и как далеко зашли их отно­шения. Приблизившись к увлеченным собеседникам со спины, он стал за скамейкой, где заросли дикого винограда делали его незаметным. Ответ Аврелии на прямой вопрос Родриго сразу же подтвердил то, о чем Ринальдо, впрочем, и так догадывался: мо­лодых людей пока еще не за что осуждать.

— Мне трудно говорить, Родриго, — вздохнула Аврелия. — Видит Бог, я старалась не думать о тебе и старалась не замечать твоих взглядов. Считала, что для тебя это просто забава, игра. Ведь о таких, как ты, говорят: у него в каждом порту по возлю­бленной. Но как мне быть теперь, когда ты признался в люб­ви... и я так хочу верить, что это серьезно...

— Это более чем серьезно! — пылко воскликнул испанец.

— Хочу верить, но не могу... слишком трудно. И перед гла­зами такой красноречивый пример твоего непостоянства — Вероника. Говорят, вы с ней уже два года вместе, она невеста твоя. Наверное, ей ты тоже клялся в любви, обещал сделать своей женой. Ведь она гордая девушка и не сдалась бы так про­сто, если бы ты не убедил ее в своей любви и верности, как сей­час убеждаешь меня...

— Аврелия, до чего же мне тяжелы твои упреки!.. — в голо­се Родриго звучало страдание. — Да, я виноват перед Верони­кой, но, клянусь, я не думал ее обманывать! Когда я призна­вался ей в любви, то действительно любил... или мне казалось, что люблю. Ведь на нее нельзя было не обратить внимания — такая необычная, смелая, яркая, словно диковинный цветок, совсем не похожая на других женщин. Сперва меня очень при­влекала эта новизна, потом стала утомлять, мне не хватало в Веронике женского начала. Со временем я понял, что это не любовь, а лишь увлечение, сила которого постепенно ослабе­вала. Я уже не мог себе представить, что проживу с Вероникой всю жизнь. Видно, мы не предназначены Богом друг для дру­га. Но до конца я это понял, лишь встретив тебя. Ты — моя судьба, Аврелия, с тобой я хочу быть рядом до глубокой старо­сти и знаю, что никогда мне это не наскучит и никогда я не взгляну на другую женщину, если ты будешь моей.

— Молчи, Родриго!.. — Она легонько прикрыла его рот сво­ей ладонью. — Мне больно тебя слушать, потому что... потому что я тебя тоже люблю, но не имею на это права. Между на­ми — неодолимые преграды...

— Какие преграды, ангел мой? — Он поцеловал и прижал к своей груди ее руку. — Слышишь, как бьется мое сердце? Это от радости, оттого, что ты тоже призналась мне в любви. Мы лю­бим друг друга, а это главное! Я уже давно сам распоряжаюсь сво­ей судьбой, и мне никто не запретит выбрать жену себе по серд­цу. Что же касается твоих родителей, то я надеюсь убедить их, что буду хорошим мужем для тебя. Я достаточно богат, чтобы ты ни в чем не знала нужды. Я знатного рода, с которым никому не за­зорно вступить в союз. Или, может, их отпугнет мой корсарский промысел? Но я действовал под покровительством ордена иоаннитов, высоко чтимого во всем христианском мире. И потом, раз­ве в Кафе мало купцов, которые начинали как корсары? Нет, я не думаю, что это такое уж неодолимое препятствие...

— Ты не о том говоришь, Родриго! — прервала его Авре­лия. — Дело не в моих родителях и не в твоем корсарстве. Не­одолимое препятствие — это твоя клятва Веронике. Ты не мо­жешь ее нарушить. И Вероника тебя не простит.

— Да, мне неловко перед ней, — вздохнул Родриго. — Но разве любовь — это обязанность? Нет, это чувство, и чувство свободное, оно не терпит насилия над собой. И если я буду лю­бить тебя, а женюсь на Веронике — кому из нас троих это при­несет счастье?

— Не знаю, что тебе сказать...

— Скажи «да»! Скажи, что согласна стать моей женой, и мы немедленно уедем отсюда в Кафу, и я буду просить твоей руки у твоих родителей!

— Прежде чем дать тебе ответ, я хочу, чтобы ты честно во всем объяснился с Вероникой. Она должна понять и простить нас, а иначе... иначе не будет нам с тобою счастья.

— Аврелия, дитя мое, ты просишь о невозможном!.. — вос­кликнул Родриго почти с отчаянием в голосе. — Ты не знаешь Грозовую Тучу! Да она из упрямства не откажется от задуманного! Будет добиваться своего до победы, а любую уступку по­считает поражением! Если мы станем дожидаться ее понима­ния и прощения, то не поженимся никогда!

— Как бы там ни было, Родриго, но без твоего откровенного разговора с Вероникой и наш разговор не имеет смысла. — Ав­релия резко поднялась с места и выдернула свою руку из руки испанца. — Мы не должны сговариваться тайно и обманывать Веронику. Это будет нечестно. Прости...

Не оглядываясь на него, девушка побежала в дом. А Родри­го еще немного посидел на скамейке, потом, вздыхая и пону­рив голову, пошел прочь со двора.

В то время как Родриго и Аврелия объяснялись между со­бой, Вера спешила поскорее встретиться с тетушкой Невеной. По дороге она вспомнила, что приготовила для Невены подар­ки, и повернула к дому Ринальдо, чтобы взять их с собой.

Проходя мимо причала, где стоял корабль, прибывший из Константинополя и принесший тревожную весть об осаде Смирны, Вера снова подумала о Карло и о его письме, о кото­ром так долго забывала, а теперь нетерпеливо хотела прочесть.

И чем дальше, тем медленнее становился ее шаг. Девушке вдруг пришло в голову, будто Карло может сообщить в письме нечто такое о Родриго, что сразу же ее разочарует и заставит отказаться от союза с испанцем. Вера боялась этого, но краем сознания чувствовала, что это может в какой-то мере даже при­нести ей облегчение: слишком устала она от неопределенно­сти отношений с Родриго и минутами чуть ли не начинала со­мневаться в своей любви к нему. «А вдруг это уже и не любовь, а лишь мое вечное упрямство в достижении цели?..» — внезап­но подумала она и сама испугалась этой мысли.

Но все ее сомнения разом улетучились, как только девушка увидела Родриго. Он шел от дома Ринальдо, задумавшись, гля­дя себе под ноги, и не заметил Веру, отпрянувшую за широкий ствол старого дуба, что рос у ворот усадьбы.

У девушки похолодело в груди: значит, он обманул ее, как наивную простушку, выдумал историю с поездкой в Ликостомо, а сам свернул с дороги, чтобы броситься в объятия Аврелии!

И как ловко устроил, чтобы никто не помешал их свиданию — и в первую очередь — она, Вероника Грозовая Туча!

Так чем же эта кафинская девчонка смогла его околдовать, заставить идти на обман и риск?!

Вера негодовала — и снова любила Родриго или свою лю­бовь к нему, и снова ревновала, и снова страдала из-за уязвлен­ного женского самолюбия.

Несколько мгновений она колебалась: бежать ли за Родри­го и требовать у него объяснений, или кинуться к Аврелии и за­дать ей хорошую трепку, а потом немедленно выдворить их с подругой из Монкастро. Немного подумав, Вера останови­лась на последнем.

Она пришла к выводу, что всем этим хитростям Родриго на­учила Аврелия — ловкая притворщица, решившая соблазнить и привязать к себе возлюбленного Грозовой Тучи. Думая плохо о сопернице, Вера испытывала хоть какое-то облегчение и даже чувствовала себя вправе отомстить юной интриганке, каковой считала Аврелию.

Толкнув калитку, она вошла во двор и тут же вздрогнула, встретившись с Ринальдо.

— Ты уже дома? — удивилась Вера. — Давно ли вернулся?

— Только что. А ты где была? — Он смотрел на нее внима­тельным и каким-то напряженным взглядом.

— Я? По просьбе Родриго показывала его людям рыбацкие деревушки на лимане. — Она нервно рассмеялась. — А сам Ро­дриго с утра уехал в Ликостомо улаживать какие-то дела с бывшими пленниками. Да, видно, не доехал, потому что я сейчас видела его здесь недалеко. А он меня даже не заметил. Навер­ное, был под впечатлением от свидания со своей красоткой. Я обо всем догадалась, дядя.

— Вероника, мне не нравится твое состояние. — В голосе Ринальдо сквозила тревога. — У тебя сейчас такое лицо, будто ты что-то недоброе задумала.

— Нет, дядя, что ты, дорогой, не беспокойся! — Она снова нервно рассмеялась и вдруг стала очень серьезной, даже мрачной. — Скажи... наверное, я не женщина, я хуже других, если Родриго полюбил ее?..

Руки Веры судорожно сжались в кулачки, она поднесла их к груди, а Ринальдо накрыл сверху своей ладонью и глухим го­лосом сказал:

— Ты прелестная женщина, но женское в тебе подавлено, нужно его возродить. А Родриго, видно, по-настоящему этого не смог... или не захотел. Ты еще будешь любима, ты достой­на самой большой любви. Но Родриго — не твоя судьба.

— Хочешь сказать, что я должна отдать его этой маленькой интриганке?

— А если Аврелия гораздо лучше, чем ты о ней думаешь?

— Вот как, ты ее защищаешь? Может, она и тебя очаровала?

— Вероника! — Ринальдо отступил от нее на шаг, и между его бровями пролегла глубокая, хмурая складка. — Мне не нра­вится, как ты говоришь об этой девушке. Что ты задумала? Что ты собираешься делать?

— Что я собираюсь делать? — Она передернула плечами. — Сейчас собираюсь пойти к тетушке Невене, она вчера верну­лась с богомолья. Вот только возьму подарки для нее.

С этими словами девушка заспешила в дом, а Ринальдо тре­вожно посмотрел ей вслед.

И тревога его была не напрасна, потому что не за подарком направилась Вера; ворвавшись в комнату девушек, она с по­рога испугала их гневными восклицаниями:

— Лживая, распутная негодяйка! Значит, ты все-таки не успокоилась, решила обманом заполучить Родриго?! Я только что видела его возле дома! Он был у тебя?

Аврелия растерянно отступила к стене, а Кириена, проснув­шаяся от крика, испуганно таращилась на разъяренную фурию.

— Что смотришь на меня своими невинными глазками, ли­цемерка? — Вера подошла к Аврелии вплотную и вдруг схва­тила ее за шею. — Я задушу тебя, подлая тварь!

Кириена завизжала, а через секунду в комнату ворвался Ри­нальдо и, схватив Веру сзади за плечи, оттащил от Аврелии.

Но, цепляясь за соперницу, Вера успела разорвать ей платье на груди, и в прорехе блеснул золотой медальон. Увидев при­метное украшение, Вера на миг застыла, а потом порывистой птицей кинулась к Аврелии и, взяв цепочку с медальоном в ру­ку, взволнованно спросила:

— Откуда это у тебя? Где ты взяла?

— Это... это фамильное украшение, — сдавленно прогово­рила Аврелия. — Оно у меня с самого детства.

— А что на нем написано? — Вера присмотрелась. — «Авре­лия»?

— Да. Отец решил всем своим детям надевать на шею оди­наковые медальоны с их именами.

— Но у меня точно такой же! — Вера вытянула из-за пазухи цепочку с медальоном. — Дядя говорил, что это фамильное украшение семьи Сантони.

Она оглянулась на Ринальдо, но он молча отвел глаза в сто­рону. Зато Аврелия так и вскинулась при взгляде на медальон Грозовой Тучи и, быстро осмотрев его, потрясенным голосом произнесла:

— Примавера!.. Не может быть!..

— Да, так звали мою бабушку, — сказала Вера и снова огля­нулась на Ринальдо, ища подтверждения, но он снова промол­чал, отводя взгляд.

— Это невозможно, таких совпадений не бывает! — вос­кликнула Аврелия. — Мою старшую сестру звали Примавера, и это точно ее медальон! Где ты его взяла, Вероника?

— Ты намекаешь, что я его украла?! — с угрозой накинулась на Аврелию Вера, но Ринальдо снова ее удержал. — Ты смеешь считать меня воровкой? Не я, а ты воровка, тайком крадущая чужих женихов!

— Замолчи, Вера! — прикрикнул на нее Ринальдо. — Авре­лия не хотела уводить Родриго тайком, она требовала, чтобы он честно с тобой объяснился. Я случайно услышал их разго­вор и могу поклясться, что эта девушка вела себя достойно.

Аврелия растерянно переводила взгляд с Веры на Риналь­до, потом, снова сосредоточившись на медальоне, ломким го­лосом спросила:

— Ради Бога, объясните, синьор Ринальдо, как к вашей пле­мяннице попал медальон моей сестры?

— Да этот медальон у меня с самого детства, сколько себя помню! — воскликнула Вера. — Скажи ей, Ринальдо!

Вместо ответа он обратился к Аврелии:

— А где сейчас ваша сестра?

— Примавера исчезла шестнадцать с половиной лет тому назад, — вздохнула Аврелия. — Долгое время все думали, что она упала со скалы в море и утонула, но недавно одна женщи­на открыла нам тайну, что Примаверу украл некий страшный человек, враг нашей семьи.

— Он был генуэзец? Как его звали? Не Элизео? — быстро спросил Ринальдо.

— Его настоящее имя было Нероне Одерико, но он мог скрываться и под другими именами.

— А откуда он ее выкрал?

— Из нашего имения Подере ди Романо — это к востоку от Солдайи.

— Да... кажется, все сходится... — Ринальдо повернулся к Ве­ре. — Прости, если то, что ты сейчас услышишь, потрясет тебя. Ты не племянница мне, Примавера, а сестра этой девушки, Аврелии. — Он сделал паузу, взволнованно переводя дыхание — Когда-то один негодяй выкрал маленькую девочку не то на про­дажу, не то ради получения выкупа, а мы с Карло спасли эту бедняжку. Но так и не смогли узнать, кто она и откуда, потому что ее похититель был убит в драке, а девочка потеряла память, помнила только свое имя — Вера — и все время его повторяла. Она была чем-то похожа на мою маленькую племянницу Веро­нику, погибшую вместе с моей сестрой на корабле Ихсана. Эта спасенная малышка так тронула мое сердце, что я решил выдать ее за свою племянницу — тем более что у меня не осталось на свете близких людей, а она своих напрочь забыла или, может, как мне думалось, была сиротой. Шло время, ее родители так и не отыскались, а я привык к этой новой Веронике как к род­ной. Когда она подросла, Карло убеждал меня открыть ей прав­ду, но я боялся, что для нее правда будет лишь большим разоча­рованием. А потом, когда она влюбилась в гордого испанского идальго, я и вовсе не мог рассказать, что моя Вероника, по сути, найденыш, девушка неизвестно какого рода и племени. — Ринальдо помолчал, искоса поглядывая на Веру. — Так и полу­чилось, что я скрыл правду о твоем происхождении. Но правда все равно открылась. Не знаю, как ты к этому отнесешься, Ве­роника... то есть Примавера... но мне сейчас стало легче, слов­но камень свалился с души.

Пока он говорил, Вера смотрела на него застывшим взгля­дом, и в ее памяти внезапными проблесками стали высвечивать­ся картины давно забытого прошлого. Но если раньше первым детским воспоминанием девушки было лицо молодого Риналь­до, его сильные руки, вызволившие ее из жадных лап страш­ного человека, то теперь время углубилось дальше в прошлое. Перед мысленным взором Веры мелькали зеленые лужайки кра­сивой усадьбы, улицы шумного портового города, комнаты уют­ного дома, а главное — лица, лица людей, казавшиеся такими близкими и дорогими, что защемило сердце. Тряхнув головой, чтоб отрешиться от странных, разрозненных воспоминаний, она неуверенно обратилась к Аврелии:

— Выходит, мы с тобой — сестры? Но я совсем тебя не помню.

— Конечно. И не вспомнишь, даже если к тебе вернется па­мять. Ведь я родилась в тот день, когда ты исчезла. Тебе тогда ис­полнилось пять лет, а нашему с тобой брату Роману — три года.

— Брат?.. Роман?.. — Вера потерла виски руками. — Я пом­ню — маленький мальчик... Он подпрыгивал за какой-то игрушкой, а я поднимала ее вверх...

— Да, да! Это, наверное, была деревянная разукрашенная лошадка, которую он очень любил! Мама рассказывала, как вы играли.

— Мама?.. — Слово, которого Вера уже и не вспоминала, за­ставило ее встрепенуться и пристально посмотреть в лицо Ав­релии. — Мне кажется, я могла бы ее узнать, если б увидела...

— Говорят, я очень похожа на маму, — мягко улыбнулась Аврелия. — Только глаза у меня отцовские. Зато твои глаза — точно как у мамы, такого же цвета.

— Маму зовут Марина? — внезапно спросила Вера. — А отца...

— А отца — Донато! — подсказала Аврелия. — Донато Лати­но. Наши родители знатного рода. У нас состоятельная и ува­жаемая в Кафе семья. А Роман уже не маленький мальчик, а взрослый юноша, очень умный и достойный. Кстати, Кири­ена — его невеста.

Аврелия вдруг обратила внимание, что подруги нет в ком­нате. Во время напряженного объяснения собеседники были так возбуждены, что не заметили исчезновения Кириены.

— Наверное, она испугалась и побежала звать на помощь... — пробормотала Аврелия.

И, словно подтверждая ее слова, через несколько мгнове­ний в комнату ворвался Родриго. За ним, прихрамывая, с тру­дом поспевала Кириена.

— Что здесь происходит? — Родриго обвел глазами всех при­сутствующих и тут же кинулся к Аврелии: — Она пыталась те­бя душить? Сделала тебе больно?

— Нет... нет, ничего. — Аврелия слегка отстранилась от Ро­дриго и, глядя на задумчивую Веру, поспешно сказала: — Бла­годаря ее горячности мы с ней нашли друг друга. Видишь, у нас одинаковые медальоны. Настоящее имя Грозовой Тучи — Примавера, и она моя родная сестра.

Родриго изумленно и растерянно уставился на Аврелию, по­том перевел взгляд в сторону Ринальдо и Веры:

— Что все это значит? Кто здесь кого обманывает? Вы всег­да утверждали, что родом из Генуи, из семьи Сантони. А у Аврелии отец — римлянин, мать — славянка. Или я что-то неправильно понял?

Примавера мельком взглянула на Родриго и внезапно, мах­нув рукой, усталым голосом произнесла:

— Ах, объясните ему все сами, а мне надо побыть одной.

И она пошла из дома походкой сомнамбулы.

Родриго и Аврелия неподвижно смотрели друг на друга, а Кириена от пережитого потрясения и телесной слабости ста­ла медленно оседать, держась за стенку. Ринальдо подхватил ее на руки и уложил на кровать, а потом кинулся вслед за При- маверой. Он догнал ее во дворе и остановил вопросом:

— Погоди, что ты задумала?

— Пока ничего, мысли мои разбегаются. Хочу побыть в оди­ночестве, прийти в себя.

— А на меня ты не держишь обиды? — Он внимательно и тревожно смотрел ей в глаза.

— Нет. Но мне еще надо привыкнуть к мысли, что мы с то­бой не родственники... и что меня зовут не Вероника, а При­мавера...

— Да, мы не родственники, зато у тебя теперь есть семья: отец, мать, брат, сестра. Они состоятельные и уважаемые лю­ди. А меня прости за то, что я, может быть, недостаточно усерд­но искал твоих родных. Если б я их раньше нашел, ты жила бы в окружении знатных людей, а не морских бродяг... Но отны­не твоя жизнь изменится к лучшему.

— Не говори мне ничего, Ринальдо. И оставь меня в покое, я хочу сама во всем разобраться.

— Но куда ты направляешься?

— Не очень далеко. Но ты не иди за мной, лучше поговори с этими... женихом и невестой. — Она невесело усмехнулась и зашагала прочь со двора.

Ее путь лежал к крепости Монкастро, между двумя стенами которой среди прочих строений приютился домик тетушки Невены.

Примавера шла, не замечая никого и ничего вокруг, углуб­ленная лишь в свой внутренний мир. Назвав Родриго и Авре­лию женихом и невестой, она словно бы смеялась над соб­ственной ревностью, и ревность, как ни странно, с каждой минутой угасала. «И что это я ополчилась на эту девушку... гм, мою сестру? — мысленно рассуждала Примавера. — Ведь, ка­жется, Аврелия — славная девчонка, добрая, смелая... и со мной вела себя честно, не хотела тайком отбивать Родриго, а требовала, чтоб он сперва со мной объяснился. Да, она со­всем не плохая. Так старательно ухаживала за подругой, да и за другими ранеными тоже. И у нее такое хорошее, милое лицо... как у мамы...»

На глаза Примаверы навернулись слезы от наплыва детских воспоминаний, что высвечивались из пелены забвения, слов­но огоньки из тумана.

Но было еще что-то, кроме воспоминаний, тревожившее ум и душу Примаверы. Она пока не могла этого понять, но чув­ствовала, что разгадка где-то рядом, совсем близко...

Невена встретила девушку радостно, но и с оттенком оби­ды за то, что два года Вера ее не навещала.

— Карло мне рассказывал, что ты себе нашла какого-то знатного жениха, так уж, верно, и стыдилась перед ним нашей простоты, потому сюда и не заезжала, — приговаривала бол­гарка, застилая стол полотняной скатертью и расставляя гли­няные миски с фруктами и пирожками. — А я-то тебя не забы­вала, и подруги мои тоже. Молились за твое счастье. Садись, угощайся, рассказывай, что у тебя нового в жизни.

— Нет, тетушка Невена, не хочется мне есть, — вздохнула Вера.

— Отчего это? Ты же всегда любила мою стряпню! Детка, да ты будто не в себе? Или обманул тебя тот заморский жених? Так уж твой дядя и Карло ему отплатят за обиду!

— Знаешь, Невена... а Ринальдо мне не родной дядя. Карло тебе об этом не говорил?

— Нет... — Болгарка от удивления округлила глаза и тяже­ло опустилась на скамью. — А как же ты узнала? Когда?

— Только что. Потом расскажу. А пока дай мне письмо Кар­ло. Ведь он оставлял для меня письмо?

— Письмо?.. Конечно! Как же я, старая, забыла? Вот, возьми! Невена вытащила из шкатулки, хранившейся в сундуке, ту­го скрученный свиток.

— Спасибо, тетушка. Я скоро вернусь.

Примавера вышла из дома и побрела по улице все той же сомнамбулической походкой, что появилась у нее после пере­житого потрясения. Свернув в укромное место за старой ча­совней, она села на сруб заброшенного колодца и, развернув свиток, принялась читать.

Сон редко посещал Марину с того самого дня, как ис­чезла Аврелия. То был злосчастный день, хотя начи­нался он как праздничный, и Марина, отправляясь с Агафьей на ярмарку, даже не подозревала, каким страшным известием он завершится.

Возвратившись домой с купленным полотном и другими то­варами, она сначала просто удивилась тому, что Аврелия до сих пор не вернулась с прогулки, на которую пошла вместе с Кириеной. Но оснований для беспокойства пока не было, и Марина присела отдохнуть у окна. В ту минуту ей почему-то вдруг вспомнилась вся ее жизнь: детство, юность, встреча с До­нато, их трудная, но пылкая любовь, счастливые первые годы супружеской жизни, омраченные лишь одной серьезной раз­молвкой, когда Донато в порыве безумной ревности и гнева изменил жене с Бандеккой. С тех пор не было между ними ни измен, ни крупных ссор, и даже свою ревность Донато укро­щал, боясь обидеть жену. И все-таки их жизнь после исчезно­вения Примаверы уже нельзя было назвать полноценно счаст­ливой...

Отрешившись от раздумий и воспоминаний, Марина заня­лась домашними делами. Однако скоро ее начало одолевать беспокойство: время близилось к вечеру, а дочери все не бы­ло, и Марина отправилась к родителям Кириены, надеясь, что Аврелия задержалась у подруги. Но, когда выяснилось, что обе девушки не вернулись с прогулки, заволновалась и Евдокия, мать Кириены. Женщины решили пойти к главной площади, где чаще всего собиралась по праздникам молодежь. Волнение Марины усиливалось еще и оттого, что муж и сын были в отъ­езде и не могли поддержать ее в трудную минуту. Впрочем, и Евдокии приходилось не легче, поскольку муж ее, хоть и был дома, но тяжко болел и нуждался в уходе, а два маленьких сы­на, девяти и семи лет, едва ли могли помочь в поисках сестры.

Но, выйдя на улицу, Марина и Евдокия столкнулись с Ра­исой, вид которой вызвал у них не просто волнение, а насто­ящий ужас. Мокрая, изможденная, растерянная, она, шата­ясь, брела к дому отца. Первой мыслью женщин было, что несчастную девушку изнасиловали, и они тут же испугались за своих дочерей. Но когда Раиса, полубезумная от страха и измученная долгой борьбой с морскими волнами, расска­зала, что вплавь добиралась до берега, в то время как Аврелию и Кириену удерживали на лодке двое разбойников, один из которых — Бальдасаре, Марина и Евдокия поняли, что их дочерей постигло бедствие не меньшее, чем насилие: они попали в плен и теперь будут проданы в рабство. Скоро вокруг собрались люди, прибежал и Орест, отец Раисы, и девушке пришлось повторить свой рассказ, причем теперь она доба­вила, что Бальдасаре — вовсе и не Бальдасаре, а Угуччоне, злодей, поставляющий христианских девушек на турецкие корабли, и что Аврелию с Кириеной он собирался продать не то Коршуну, не то Веронике Грозовой Туче.

После этого убийственного известия настали для Марины черные дни и бессонные ночи. Вначале она проклинала не только похитителей дочери, но и всех, кто был поблизости, но не помог, в том числе и Раису, которая спаслась, хотя де­вушки оказались в плену именно из-за ее жениха. О, не зря этот негодяй Бальдасаре сразу не понравился Марине, не зря и Аврелия охотно его отвергла! Марина готова была прокли­нать даже собственного мужа, который не послушался ее и уехал по делам, и вновь именно в его отсутствие с дочерью случилось несчастье! История повторилась — и повторилась не менее горько, чем шестнадцать лет назад, когда пропала маленькая Примавера.

Марина металась без сна, чувствуя, что близка к безумию. Лишь в молитвах находила она слабое утешение да в совмест­ных с Евдокией хождениях в порт, где они расспрашивали всех прибывающих в Кафу моряков, не слышно ли что-нибудь о де­вушках, похищенных не то Коршуном, не то Грозовой Тучей.

И вот, через несколько беспросветных дней ожидания, по­явился проблеск надежды: до Кафы дошли слухи о том, что ко­рабль Коршуна потоплен корсарами ордена иоаннитов. О судь­бе пленников, правда, ничего не было известно, но утешала мысль, что устав родосских рыцарей запрещает торговать хри­стианами и, стало быть, пленников могли высадить в каком-нибудь порту.

Теперь храмы и корабельные причалы были теми един­ственными местами, которые посещала Марина. Она почти не ела и не спала, забросила домашнее хозяйство, общалась толь­ко с Евдокией, Агафьей, своим братом Георгием и другими священниками. Однажды Марина с Евдокией даже пошли к известной в округе прорицательнице, которую раньше избе­гали, потому что она была язычницей. И когда после долгих бормотаний над закопченным котлом старуха возвестила жен­щинам, что их дочери живы, Марина и Евдокия ухватились за это прорицание, как утопающий за соломинку.

«Аврелия жива! Она вернется!» — шептала Марина днем и ночью и жадно ловила новости о прибывших в Кафу кораб­лях или купеческих обозах.

В конце сентября до горожан дошли сведения о том, что у мыса вблизи Солдайи потерпел крушение корабль кафинского купца Лазаря Никтиона. В Кафе был созван совет, по­становивший отправить в Солдайю опытных людей, чтобы со­брать имущество с потонувшей галеры.

На Марину известие о кораблекрушении подействовало угнетающе: ей вдруг стало казаться, что на той галере, шедшей из Монкастро в Кафу, могла быть ее дочь. Она отгоняла эту страшную мысль от себя и ничего не говорила Евдокии, но с удвоенным усердием стала молиться святому Николаю, по­кровителю мореходов, прося о спасении потерпевших бед­ствие на море.

И, словно в ответ на ее молитвы, через две недели в Кафу прибыло несколько матросов с галеры Никтиона, спасшихся во время крушения. Марина и Евдокия поспешили поговорить с каждым, и один из них вспомнил, что перед отплытием к их шкиперу приходил известный многим купец и корсар Риналь­до и передавал письмо от какой-то девушки к ее родным. Но, увы, шкипер погиб при кораблекрушении, а другим ничего не известно об этом письме.

Хоть новость и не сулила ничего определенного, но Мари­на невольно воспрянула духом и даже стала подбадривать Ев­докию:

— Мне кажется, это было письмо от Аврелии! Кто бы другой мог написать своим родным в Кафу? Грамотные девушки у нас только среди знати, а разве кто-то из уважаемых семейств Кафы имеет дочерей в Монкастро? По-моему, нет. А если Аврелия сейчас там, то и Кириена с ней! Они ведь не оставят друг дружку!

— Дай Бог, чтобы все было так, как ты думаешь, — вздыха­ла Евдокия. — Только если наши дочери там, то почему не воз­вращаются домой?

— Мы же не знаем, какие обстоятельства мешают им вер­нуться! Может, как раз в этом письме они и просили за ними приехать. Боже, скорей бы возвращались Донато и Роман!..

В этот вечер Марина молилась в церкви, обращаясь к Бого­родице и ко всем святым, а еще мысленно попросила проще­ния у Донато за то, что в первые дни после исчезновения Ав­релии гневалась на него, обвиняла в несчастье и готова была проклинать.

А ночью — впервые за все тягостные недели ожидания — уснула глубоким сном. И под утро ей вдруг явственно приви­делась Матерь Божья, распростершая свой покров над дороги­ми Марине людьми: Аврелией, Романом, Донато и маленькой Примаверой, которая вдруг неожиданно превратилась во взрослую девушку.

Марина проснулась со слезами на глазах — но это были сле­зы не горькие, а принесшие сердцу облегчение. Она сразу же вспомнила, что сегодня — праздник Покрова Пресвятой Богородицы и, значит, сон ей приснился не случайно.

С каким-то просветленным состоянием души она пошла в храм Пресвятой Богородицы, где с утра началась торжествен­ная служба, и покинула церковь после всех прихожан.

А выйдя на улицу, Марина неожиданно столкнулась с Раи­сой. С того самого дня, как случилось несчастье, эта девушка избегала матерей исчезнувших подруг, но сейчас вдруг сама подбежала к Марине, заулыбалась и воскликнула:

— Здоровья вам, тетушка Марина! С праздником вас пресветлым! Сегодня в порт прибыл корабль под названием «Аль­ба». Радость вам от него будет большая!

— О какой радости ты говоришь? — настороженно взгляну­ла на нее Марина.

— Идите домой, там все и узнаете!

— Что, что тебе известно?.. Мне кто-то передал письмо? Го­вори ясней!

Она хотела схватить Раису за руку, но та ловко увернулась и со словами: «Дома все узнаете!» скрылась в уличной толпе.

Марина, волнуясь, заспешила к своему дому и, войдя во двор, едва не обомлела от счастливого потрясения: прямо пе­ред ней стояла Аврелия — живая, здоровая, улыбающаяся.

После объятий, поцелуев и слез радости Марина наконец обратила внимание, что дочь находится во дворе не одна: чуть поодаль за ее спиной стояли двое высоких статных мужчин, один постарше, другой помоложе, и красивая темноволосая девушка лет двадцати — двадцати двух, лицо которой показа­лось Марине смутно знакомым. Аврелия повернулась к своим спутникам, представила их матери:

— Эти люди спасли нас от разбойников-работорговцев с ко­рабля Коршуна. Но Кириена была ранена, и мы с ней какое-то время находились в Монкастро, где нас приютил в своем доме синьор Ринальдо Сантони. — Аврелия указала на мужчи­ну постарше. — Он по моей просьбе сразу же послал в Кафу весточку с попутным кораблем, но, как нам стало известно, корабль купца Никтиона потерпел крушение...

Марина кинулась горячо благодарить спасителей дочери, обратив внимание, что все трое чем-то смущены.

— Мама, я еще многое тебе должна рассказать об этих лю­дях! — волнуясь, объявила Аврелия и, видя, что мать напряг­лась и насторожилась, решила не начинать с самого ошеломительного для нее известия: — Мессер Ринальдо Сантони принадлежит к генуэзско-флорентийским нобилям, а дон Ро­дриго Алонсо де Кампореаль — из знатного арагонского рода. А еще они отважные капитаны, владельцы боевых галер, и оба пользуются покровительством ордена иоаннитов. И еще... Ро­дриго Алонсо — мой жених.

— Да, сеньора, я люблю вашу дочь и имею честь просить ее руки, — с поклоном объявил Родриго.

— Господи, как неожиданно... — растерялась Марина. — Даже не знаю, что вам сказать...

— Мама, ты всегда говорила, что не будешь неволить меня в выборе супруга. Так вот, этот выбор я сделала сама и от него не отступлюсь! — Аврелия упрямо тряхнула головой и стала рядом с испанцем, коснувшись его плеча.

— Боже мой, дочка, какая ты стала взрослая и решитель­ная! — всплеснула руками Марина. — Я ведь совсем не против твоего выбора, но давай дождемся возвращения отца. Они с Ро­маном будут не меньше моего потрясены такими новостями...

— Но это не самое большое для вас потрясение... — Авре­лия собралась с духом и выпалила: — Посмотри внимательно на эту девушку с такими же глазами, как у тебя, и с таким же медальоном, как у меня и Романа.

Она слегка подтолкнула вперед сестру, которая, вытащив свой медальон из-под платья, пристально и тревожно смотре­ла на Марину.

Через несколько секунд разглядывания, изумления, узнава­ния Марина наконец пришла в себя, осознав, что не спит и не грезит, и кинулась к обретенной дочери:

— Примавера, девочка моя!.. Я молилась столько лет об этом чуде!.. Богородица мне помогла!.. И медальон пригодился!.. Недаром Донато верил в силу древнего золота!.. Ты мне снилась сегодня и была совсем как наяву!.. Маленькая моя, какая же ты стала большая и красивая!..

Восклицания Марины, со стороны казавшиеся бессвязны­ми, для Примаверы были исполнены особого смысла и ожив­ляли в ее памяти звуки родного материнского голоса, касание ласковых рук, из которых маленькая девочка когда-то была грубо вырвана на долгие годы.

— Мама... — с усилием произнесла она слово, столь непри­вычное для Грозовой Тучи, но сейчас возвращавшее ее край­нему детству, к чистым истокам, пробившимся сквозь пепел некогда прерванной памяти.

Наконец, уверовав до конца в чудо возвращения дочери, Марина опомнилась и заметила, что вокруг приезжих собра­лись любопытные слуги во главе с Агафьей, радостно причи­тавшей на весь двор.

Тогда Марина, распорядившись, чтобы слуги занялись де­лом, а именно приготовили праздничный обед и наилучшим образом убрали гостевые комнаты, обняла своих дочерей и обратилась к их спутникам:

— Прошу в наш дом, синьоры, мы отпразднуем сегодня огромную радость семьи Латино! Отныне наш дом будет и ва­шим домом, где вы всегда найдете дружбу и помощь.

— Погоди, мама, — вдруг остановила ее Примавера. — Пре­жде чем мы войдем в дом, я хочу тебе объявить, что Ринальдо Сантони — тот человек, который когда-то вызволил меня из рук Нероне Одерико. Много лет Ринальдо был для меня дру­гом, братом, покровителем, почти отцом... а недавно стал мо­им венчанным мужем.

— Так ты замужем, дитя мое? — переспросила Марина и тут же обратилась к Ринальдо: — Я счастлива иметь такого зятя, как вы, синьор. Но почему так получилось, что за столько лет вы не могли найти родителей Примаверы?

— Ринальдо не знал, кто мои родители, — ответила за мужа Примавера. — А я от потрясений потеряла память и не могла ему ничего объяснить. Лишь совсем недавно, после встречи с Аврелией, я узнала, кто я такая, и стала многое вспоминать.

— А как же ты жила все эти годы, доченька? Где, в каком окружении?

— Я была пираткой Грозовой Тучей, мама, — вздохнула Примавера. — Но теперь с этим покончено.

— Вероника Грозовая Туча?.. — вскрикнула Марина. — Не может быть!..

Она внимательно оглядела девушку с головы до ног и не на­шла в ней ничего, что бы соответствовало как описанию Гро­зовой Тучи, которое разносили кафинские сплетники, так и представлению самой Марины о подобных особах. Прима­вера была одета в элегантное платье красного шелка, ее пыш­ные темные волосы кокетливо выбивались из-под кружевной повязки, в выражении лица, как и во всем облике, сквозила яркая женственность.

— Не могу поверить... — снова повторила Марина.

— Вы представляли Грозовую Тучу совсем другой, не так ли, синьора? — слегка улыбнулся Ринальдо. — Злые языки обри­совали ее кровожадной ведьмой, убийцей со свирепым лицом и змеями вместо волос. Но знайте, что Вера использовала ору­жие или для защиты, или против турецких пиратов, которые везли в неволю пленных христиан. Да, она жила среди корса­ров, носила мужскую одежду. Но теперь у нее будет совсем дру­гая судьба — женская.

— Да... глядя на вас, Ринальдо, и на нее, я верю в эту судь­бу, — тихо промолвила Марина. — Но как много я еще долж­на узнать про свое дитя!.. Пойдемте в дом, там и переговорим.

В доме все уселись вокруг большого стола, и начались раз­говоры наперебой, иногда бессвязные, иногда с женскими сле­зами, но чаще — с радостными улыбками и удивленными восклицаниями.

Скоро пришли Кириена с Евдокией и внесли дополнитель­ное оживление в беседу.

Слуги тем временем постепенно заполняли стол празднич­ными блюдами и напитками, но собеседники, не замечая уго­щений, продолжали без умолку говорить.

Когда послышался шум со двора, первой на него обратила внимание Кириена и, выглянув в окно, воскликнула:

— Роман и господин Донато приехали!

В ту же секунду девушка, позабыв о недавнем ранении, стре­мительно кинулась навстречу жениху, а Марина, перекрестив­шись, с благодарной улыбкой прошептала:

— Спасибо тебе, Матерь Божья, что всю нашу семью ты се­годня собрала под свой покров! Сон мой был вещим!

Аврелию, которая хотела бежать навстречу отцу и брату, Ма­рина жестом остановила:

— Погоди, дочка. Мне надо их сперва предупредить, подго­товить.

И она вышла во двор, к мужу и сыну, оставив дочерей и их возлюбленных с волнением дожидаться той встречи, которой как раз не хватало для полной радости необыкновенного дня.

Когда через несколько минут появился Донато, обе девуш­ки поднялись ему навстречу. Но Аврелия, предоставив стар­шей сестре первой обнять отца, сама подошла к стоявшему чуть поодаль брату и с улыбкой посмотрела на счастливо-по­трясенных Донато и Примаверу.

Праздник радостного соединения семьи был так похож на чудо небесное, что скоро новость о нем разнеслась по всем кварталам Кафы.

До ночи продолжалось веселое торжество в доме Латино, и каждого, кто в столь знаменательный день заглянул в этот дом, хозяева были рады приветить и попотчевать.

А за стенами дома жил своей шумной жизнью многолюдный и многоязычный город — город купцов и корсаров, моряков и зодчих, ремесленников и земледельцев, священников и врачей, чиновников и стражников, трактирщиков и грузчиков, уче­ных книжников и отчаянных авантюристов; кипела жизнь в об­ширной гавани, куда заходило множество кораблей с Запада и Востока, перевозивших рабов и вино, зерно и пряности, шел­ка и фарфор, меха и кожи, оружие и драгоценности.

Почти три четверти века было еще отмерено городу оставать­ся Кафой — важнейшей гаванью Черного моря, расположенной на пересечении торговых путей, населенной разными народа­ми, управляемой предприимчивыми итальянскими купцами. А потом, после османского нашествия, Кафа на три века пре­вратилась в Кафе — владение турок и татар, называемое ими еще Кучук-Истанбулом — Маленьким Стамбулом. А в конце во­семнадцатого столетия славяне отвоевали Крым у Османской империи и вернули городу его древнее греческое название — Феодосия.

Сколько веков миновало... но, кажется, до сих пор в старин­ной части Кафы-Феодосии, между башнями, храмами, полураз­рушенными стенами цитадели и холмами, сбегающими к причалам, бродит память о романтических героях прошлых лет...