Тяжелый наконечник копья чертил в стылом воздухе подземелья замысловатые узоры. Багровые отблески двух факелов подрагивали на его отточенных кромках, а острие приковывало взгляд, как раздвоенный язык гадюки связывает волю полевой мыши. Не зря же копье прозывалось — Злое Жало. Викинги хоть и любят свое оружие, а именами нарекают далеко не всякое. Лишь самое любимое, надежное, верное.

Вратко сидел на корточках у холодной стены, покрытой капельками воды, которые играли в факельном свете не хуже драгоценных адамантов, и смотрел, как бородатый Гуннар выполняет ежедневное воинское правило. Бывший кормщик из дружины Хродгейра Черного Скальда остался нынче за старшего в крошечной горстке уцелевших бойцов.[1] Ему полагалось показывать товарищам пример во всем. Соломенноволосый здоровяк Олаф, о котором злословили, что, мол, не уступает силищей северным йотунам,[2] предпочитал меч. Веснушчатый Игни — самый молодой из викингов — следовал его примеру. Он вообще старался во всем подражать Олафу. Вратко заприметил это еще на «Слейпнире» — так в честь восьминогого коня верховного урманского бога Одина назывался дреки[3] Хродгейра. Где они теперь? И красавец корабль, быстрый, верткий, с бортами из прочных просмоленных досок и клыкастой драконьей мордой, вознесшейся на высоком штевне, и его владелец — умелый скальд и беспощадный воин, верный товарищ и мудрый вождь?

«Слейпнир» остался лежать, наполовину вытащенный из воды, у небольшой крепостицы Риколл, поставленной саксами в месте слияния Уза и Уарфа. Там остался и весь остальной флот норвежского конунга Харальда Сурового, который прибыл на земли Англии в поисках короны, но нашел лишь злую смерть. Рядом с конунгом в сражении у Стэмфордабрюгьера погибли лучшие его воины — цвет северного края.

Друг и наставник Вратко — скальд Хродгейр — потерялся чуть позже, когда пытался отвести от измученных товарищей безжалостную погоню. Уже направляясь к нежданно-негаданно открывшемуся входу в Полые Холмы, новгородец слышал, что отчаянный вожак викингов рубится с рыцарями из числа саксов, преданных Эдгару Эдвардссону.[4] С тех пор прошло вот уже десять дней. Несмотря на обещание помочь разыскать Черного Скальда и вызволить его, если норвежец попал в плен к врагам, королева Маб не торопилась. Как будто и не нуждалась в ответной помощи и верной службе Вратко, которого она считала могущественным чародеем.

Молодой словен до сих пор не свыкся с ролью колдуна и всякий раз искренне удивлялся, если кто-то вслух называл его волшебником или, как говорят на севере, ворлоком. Какой, скажите на милость, колдун из купеческого сына, да еще не встретившего семнадцатую весну?

Чародей должен быть старым, седым, с длинной бородой и мудрыми глазами. Он должен носить мантию до земли и опираться на посох, проводить время в ученых размышлениях и составлении все новых и новых заклятий, а не таскаться за бородатым кормщиком, с замиранием сердца разглядывая приемы боя с копьем.

А Гуннар все чаще и чаще, не говоря ни слова, хватал под мышку Злое Жало и уходил подальше, в одну из необжитых пещер под холмами, втыкал факел между двумя каменными сосульками и сражался с невидимым противником, пока не покрывался потом. Вратко, чувствуя подспудную вину, шел за ним. Садился в сторонке и наблюдал, как исходящий паром кормщик наносит резкие короткие удары острием, подсекает ноги, отбивает вражеские удары окованным древком, рубит наотмашь широким мечеподобным лезвием. Танец Гуннара завораживал. Хотелось самому взять в руки Злое Жало и задать жару воображаемым врагам.

Наконец факел начинал шипеть и плеваться искрами. Это означало, что пришла пора возвращаться в отведенные им для жилья палаты. Там горел очаг, который топили не дровами, а кусками торфа — диковинка для новгородца, не привыкшего видеть горящую землю. Там низкие каменные ложа были покрыты медвежьими и волчьими шкурами. Хоть и сыро, и стыло, как и везде в подземельной державе, но согреться можно. Однако возвращаться не хотелось. Ведь там сидела, не отрывая безучастного взгляда от пламени очага, Мария Харальдовна.

Дочь конунга беззвучно шевелила губами, словно разговаривала с бесплотными тенями, обступившими ее в полумраке. Она и до злополучного похода Харальда Сурового слыла… ну, не юродивой, конечно, но уж «не от мира сего» — это точно. Иногда про таких людей говорят — он беседует с духами. А кто-то считает, что они слышат голоса богов. Как там было на самом деле, Вратко судить не решался, но пророчество Марии, когда она еще на Оркнейских островах предсказала неудачу норвежского войска, если они не разыщут некий предмет, укрытый в сланцевых холмах, помнил. Одно время ему хотелось верить, что талисман, необходимый для победы, — это Рианна, девушка-пикта, которую они и в самом деле сыскали благодаря предчувствиям Марии Харальдовны в подземном жилище Скара Бра. Но, скорее всего, он ошибался. Вернее, убедил себя, выдал желаемое за сущее, и это оказалось ошибкой. Сокрушительное поражение войска норвежского конунга было тому подтверждением.

Уже здесь, в Полых Холмах, словен, не без помощи Рианны, пришел к выводу, что заветным талисманом, владение которым обеспечило бы победу, должна была стать Чаша. Та самая, которой поклонялась ветвь пиктского народа, обитавшая на Оркнеях, племя, которое Рианне предстояло рано или поздно возглавить. Но прознать о предназначении Чаши мало, нужно до нее добраться, а как это сделать — не знал никто. Даже великая королева малого народца йоркширских холмов — чародейка Маб. Ведь именно ради обладания Чашей она пригласила, если можно так сказать, их в гости. Королева хотела узнать о местонахождении Чаши от Рианны, но пикта ничем не могла ей помочь — в их племени все знания о Чаше передавались главе рода лишь по достижении совершеннолетия, во время особого обряда инициации. Воины Модольва Кетильсона, хевдинга[5] по кличке Белоголовый, перебили всех родных Рианны, и теперь оставалось надеяться лишь на чудо. Или случай…

Гуннар хрипло выдохнул и замер, опустив копье наконечником вниз.

Вратко поднялся. Покачал головой и сказал:

— Еще как алчет… — буркнул Гуннар. — Почему я должен сидеть сложа руки, когда Хродгейр, возможно, погиб?

— Мария Харальдсдоттир, говорит, что он жив, — возразил новгородец.

— Она же не колдунья!

— Но она иногда прорицает будущее.

— Да, это так… — согласился кормщик. Но тут же вновь возмутился: — Почему эта королева… — Он опасливо зыркнул по сторонам, будто бы опасаясь сторонних глаз или ушей. — Эта королева с холодным взглядом и змеиным языком… Почему она молчит? Почему не выполняет своего обещания? Ведь она поклялась, что поможет нам спасти Хродгейра!

Вратко развел руками. Ну, что он мог ответить? Возмущение Гуннара совершенно справедливо. Словен и сам начинал злиться…

Королева Маб нуждалась в его заклинаниях. Вернее, заклинаниями она — да и многие другие — называла висы, складывать которые парня научил Черный Скальд. Да, иногда, когда он произносил строки, наполненные созвучиями, кеннингами и хейти,[7] желаемое сбывалось. Но не было ли это случайностью? Вратко не знал и не мог поручиться, что в очередной раз все выйдет по его слову. А вот правительница малого народца, похоже, верила в колдовскую силу его строк. Потому и предложила союз против ненавистных ей монахов, служителей Белого Бога или Иисуса Христа, которые набирали все большую и большую силу на островах. Вратко не держал зла против христиан, но вот от отца Бернара, монаха, сопровождавшего войско норвежского конунга в походе и, как оказалось, возглавившего заговор в поддержку Вильгельма Нормандского, добра не видел. Отомстить ему парень не просто мечтал, он жаждал изо всех сил, готов был жизнь отдать, лишь бы наказать подлого святошу.

Но месть местью, а позволять королеве-волшебнице нарушать договор — помощь в борьбе с монахами в обмен на жизнь друга и учителя — Вратко не собирался. Он уже несколько раз за истекшие десять дней пытался поговорить с Маб, но молчаливая стража из воинов народа динни ши не пропускала его. На расспросы не отвечали. Вообще эти наследники некогда могущественного племени Туата Де Дананн относились к людям с изрядной долей презрения. Олаф как-то сказал, что ему давно уже хочется взять парочку заморышей за шивороты и хорошенько приложить головами друг о друга, если они не перестанут кривиться и морщить носы при виде викингов. Узнают, мол, тогда, что люди не грязные свиньи…

— Гуннар, — тихо проговорил парень. — Я сейчас пойду к королеве и добьюсь, чтобы она выполнила свое обещание. Веришь мне?

Кормщик долго молчал. Вратко даже начал опасаться, что бородач обиделся всерьез… А за что обижаться? Можно подумать, он сам не хочет спасти Хродгейра! В конце концов он тоже обязан скальду жизнью, а долги нужно платить.

— Я верю тебе…

Услышав голос Гуннара, словен дернулся от неожиданности:

— Правда, веришь?

— Верю, Подарок Ньёрда. Как же мне не верить тебе?

Парень улыбнулся. Если называет его привычной кличкой, значит, зла на сердце не держит.

— А можно… — словен замялся.

— Чего тебе? — приподнял мохнатую бровь кормщик.

— Я хотел просить тебя… Научи меня биться копьем.

— Копьем? А зачем тебе?

— То есть как это зачем? — опешил Вратко. — Ты думаешь, мне не надо уметь защитить себя?

— Да нет! Надо, надо! — быстро проговорил Гуннар. — Ты теперь наш, а викинг должен уметь постоять за себя. Просто… Копье… Ведь Олаф учил тебя мечу, насколько я помню?

— И многого я достиг? — усмехнулся парень. — Верно Сигурд говорил: ногу уже не отрублю, но драться с воином и думать нечего.

— Меча толком не понял, а уже к копью примеряешься? — нахмурился кормщик.

— Ну… Я только попробовать хочу. — Вратко уже пожалел, что попросил Гуннара о помощи. — Мне показалось… Я подумал…

— Что подумал?

— Подумал: вдруг копье — это мое оружие? Ведь так бывает… Кому меч, кому секира, а кому и копье.

— Да? Что ж, парень… Может быть, ты и прав. — Гуннар вдруг улыбнулся и сунул новгородцу в руки Злое Жало. — Держи!

Вратко сжал пальцы на древке — гладком, отшлифованном ладонями викинга.

— Не так! — командовал бородач. — Правую посредине! Хват нижний! Левую — ближе к пяте. Да верхним хватом! Держи свободно.

Парень выполнял все указания наставника, радуясь в душе. Если с мечом он чувствовал себя неловко, скованно — клинок был явно лишним, отягощал руку и мешал двигаться, постоянно норовил выкрутиться из ладони и если не зацепить ногу незадачливого мечника, то, по крайней мере, улететь куда-нибудь подальше, — то держак копья лежал удобно и привычно. Будто бы Вратко всю жизнь только и делал, что ходил с боевым копьем наперевес. Словно вилы или грабли, которые должны быть более привычны простому пареньку, не воину по рождению.

— Неплохо, Подарок Ньёрда, неплохо, — одобрил и Гуннар. — Мне нравится, как ты стоишь, как держишься. Попробуй уколоть.

— Кого?

— Да никого! — рассмеялся кормщик. — Ткни вперед, перед собой!

Вратко ткнул.

— Неплохо. Только ты слишком сильно сжимаешь пальцы. Мягче… Хорошо! А теперь крутани, будто руну рисуешь! Молодец! В запястье мягче!

Молодой человек старался исправно выполнять все распоряжения кормщика. Ему было легко и радостно. Злое Жало слушалось малейшего поворота кисти, хоть он и держал это оружие первый раз в жизни — Гуннар обычно очень ревностно относился к своему любимому копью.

— Мягче, мягче, Подарок! Теперь представь, что тебя бьют в лоб! Как будешь отбивать?

Вратко показал.

— Без пальцев останешься! Отводи чужой клинок так, чтобы твой кулак был выше! Тогда меч или топор соскользнут по оковке древка, а пальцы твои целы будут! Понял?

Радостно кивнув, новгородец повторил движение, но уже учитывая замечание Гуннара. Заслужил скупое одобрение:

— Ничего. Годится… А может быть, Подарок, из тебя толк и выйдет.

Увидев улыбку до ушей, озарившую лицо парня, кормщик нахмурился и добавил:

— Толк выйдет, одна бестолочь останется. Ты не зазнавайся. Ишь ты, не успел копье в руки взять, а уже великим воином себя возомнил.

— Да я…

— Не перебивай старших. Тебе, чтобы настоящим бойцом стать, нужно до седьмого пота прыгать. И не один год. И то не знаю, как еще жизнь повернется. Иному не дано бывает: учись, не учись — подмастерьем и помрет. А помрет обязательно. И не своей смертью, ибо имеют обыкновение такие горе-мастера о себе возомнить больше надобности. Бросаются драться и нарываются на стóящего бойца.

— Да я не собираюсь драться с кем ни попадя…

— Это хорошо. Только ты сейчас так говоришь, а получаться начнет…

— Правда начнет?!

— Сказал — не перебивай! — рыкнул Гуннар. — Я, парень, загадывать не берусь, но вижу — задатки у тебя есть. Если трудиться будешь до ломоты в костях и кровавых мозолей, то чего-нибудь и достигнешь. Понял?

— Понял.

— Вот и славно. Давай сюда Злое Жало…

Вратко невольно задержал копье в ладонях несколько лишних мгновений. Не поймешь этого бородача: то обещает учить и хвалит, то начинает обвинять в несуществующих проступках и недостойных замыслах. Даже немножко обидно… И вдруг новгородец почувствовал спиной чей-то взгляд.

Он обернулся. Рядом с толстым каменным столбом, который соединял свод пещеры с неровным «полом», стоял один из военачальников динни ши. Как и все воины народа холмов, малорослый, но отлично сложенный — благородная осанка, гордый постав головы, дерзкий разворот плеч. Серебристые волосы указывали на его почтенный возраст. Не мальчик. Хотя вряд ли кто-то мог бы сказать точно, сколько зим встретил житель Полых Холмов. Может, двести, а может быть, и тысячу. Но, если подумать, двести годков для динни ши — ранняя юность. Значит, Лохлайну — Вратко лишь сейчас вспомнил имя подземельщика — не меньше тысячи.

— Чего надо? — неприветливо буркнул Гуннар, приближаясь к факелу, начинающему уже тухнуть. На динни ши он старался не смотреть. Кормщик опасался, что может не сдержаться и наговорить злых, возможно, даже несправедливых слов, а то и ударить карлика. К чему это привело бы, нетрудно догадаться. Королева Маб вряд ли спустила бы викингам непотребство. Тут и защита ворлока по имени Вратко не помогла бы. Она и так согласилась оставить урманов среди залов и коридоров Полых Холмов только после настойчивых уговоров новгородца. Счастье, что он ей нужен, и волшебница готова терпеть его капризы и потакать им.

Говорил Гуннар, ясное дело, на северном наречии, которое динни ши не понимали. Но Лохлайн, похоже, догадался — вскинул подбородок, сверкнул глазами-сапфирами. Проговорил, брезгливо искривив губы:

— Не дикому зверю, которого приютили из жалости, задавать вопросы хозяину. Можно и плети отведать.

Кормщик тоже не понимал ни единого слова из речей, произносимых народом Полых Холмов. Говорили они на древнем языке, странной смеси гэльского, распространенного среди скоттов, населяющих горные долины севера Британии, эринского, который использовали уроженцы Смарагдового острова,[8] и пиктского наречия, бывшего старым еще до римского нашествия. Но Гуннар уловил отлично тон, которым они были произнесены. Набычился, сжал покрепче Злое Жало.

Лохлайн опустил ладонь на рукоять меча.

В стылом воздухе подземелья запахло дракой.

— Перестаньте! — решительно вмешался Вратко. — Позволю напомнить тебе о нашем договоре с правительницей народа Холмов, — обратился он к динни ши. А потом добавил для Гуннара по-урмански: — Ты хочешь помочь Хродгейру?

Лохматый кормщик потупился.

— И правда, чего это я, как дите малое… — Он махнул рукой. — Спрашивай его, Подарок, чего он хочет, да пойдем уже.

— Благородному Лохлайну что-то нужно? — взял быка за рога новгородец.

— Какие же вы, люди… — сквозь зубы процедил подземельщик. — Спесивые, грязные и нетерпеливые…

— Уж какие уродились, — отвечал Вратко, а сам подумал: «Зато люди надавали вам хорошенько, когда дело до драки дошло. И все ваше благородство, рассудительность и опыт не спасли. А уж что касается спеси, то тут вас не переплюнет ни один из правителей человеческих королевств, и даже сам Папа Римский, хоть он и мнит себя правителем над всеми людьми, даже королей заставляет себе поклоняться».

— Не уродились, а выродились. Словно дикие звери в лесных логовищах…

— Это все, что ты хотел нам сказать? — словен сам готов был вспылить, несмотря на то что вот только сейчас успокаивал спорщиков. Но наглость динни ши его взбесила. Ишь ты! Прячутся в подземных схоронах, опасаясь нос на поверхность показать, вырождаются, мельчают, сходят с ума от злости и бессилия, а туда же — продолжают мнить себя высшими существами и того и гляди лопнут от презрения.

Парень, не глядя на надменного воина, направился прямиком к выходу из пещеры.

— Погоди, колдун, не так быстро! — остановил его Лохлайн.

«Ага! Вспомнил, что я колдун… Не забудь еще, что это твоя королева ищет моей помощи, а не я к ней прибежал со своими бедами».

— Ее величество приказала тебе явиться к ней, — негромко проговорил динни ши.

Вратко вздрогнул. Неспроста все это. Молчала, не желала удостоить даже встречи и беседы, а тут вдруг такая перемена!

— Ее величество больше ничего не велела передать? — поинтересовался новгородец, не надеясь, впрочем, на внятный ответ.

— Тебе мало услышать королевскую волю, колдун? — Лохлайн дернул щекой, сдерживая гнев.

— Мне достаточно, — пожал плечами Вратко. — Хотелось просто знать больше.

— Меньше знаешь, крепче спишь, — неожиданно ввернул поговорку воин-подземник. На гэллике его слова звучали по-другому, однако новгородец перевел для себя сказанные динни ши слова именно так. — Выслушав волю ее величества, смертным существам надлежит не рассуждать, а исполнять! — с нажимом произнес Лохлайн.

— Я исполню волю великой королевы, — стиснув зубы, ответил парень. — Но знай и ты, дружба и благорасположение королевы Маб не помешают мне прочитать заклинание, обращающее твои кости в студень. Или наслать водянку, чтобы ты перестал проходить в двери собственных покоев.

На самом деле словен не ощущал в себе ни силы, позволяющей заколдовать кого бы то ни было из народа Холмов, ни решимости привести обещанное в исполнение. Но ради того чтобы увидеть — даже в свете догорающего факела — побледневшее лицо военачальника, стоило пообещать и не такое.

Лохлайн сглотнул и невольно отступил на шаг.

— Ну, я пошел, — усмехнулся Вратко. — Можешь не провожать.

Парень заметил, что Гуннар подмигивает ему, и ответил кивком: мол, что поделать — с волками жить, по-волчьи выть.

Плечо к плечу словен с урманом шли к выходу.

— Счастливого пути! — долетел в спину насмешливый голос Лохлайна. — Не заблудись, колдун.

— Я помню дорогу, — не оборачиваясь, ответил словен.

— В тронный чертог, возможно, и помнишь. Но ее величество ждет тебя не там.

Что-то новое… Где же может ждать его королева Маб?

— Куда ее величество велела привести нас? — Парень остановился, прищурился, пристально глядя на Лохлайна. — И будет ли королева довольна, если благодаря твоему презрению к людям будет ждать меня напрасно или очень долго?

— Только поэтому я разговариваю с тобой, колдун. Ее величество никогда не сможет пожаловаться, что я плохо исполнил ее приказ. Или помедлил с исполнением, — не моргнув глазом, промолвил динни ши. — Следуй за мной. А своего медведеподобного спутника отправь отдыхать. Не худо было бы, чтобы он помылся при этом — псиной воняет.

— Чего он зыркает в мою сторону? — пророкотал кормщик. — Того и гляди, дырку в рубашке прожжет глазищами.

— Он хочет, чтобы я пошел к королеве, — пояснил Вратко. — Один. Без тебя.

Гуннар раздумывал недолго.

— Я верю, что ты справишься, какой бы разговор ни предстоял! — Широкая ладонь викинга хлопнула новгородца по плечу. — На! Держи! — Он сунул в руки Вратко копье. — Путь эти бледные черви видят перед собой взрослого мужчину, бойца, знающего цену словам.

— Спасибо, — со всей сердечностью, на которую оказался способен, поблагодарил словен. Злое Жало легло на плечо и примостилось там, будто живая тварь, способная думать и помогать хозяину в трудную годину.

Вслед за горделиво выпрямленным Лохлайном парень пошел по извилистому коридору. Чего же следует ожидать от беседы с королевой-волшебницей?

Всю дорогу Вратко размышлял — куда его ведут, почему королева решила призвать его не в тронный зал? Ответа не находилось, а спрашивать Лохлайна, высокомерно задравшего подбородок, не хотелось. Не дождется… Да и, по правде говоря, новгородец не был уверен, что динни ши снизойдет до ответа «грязному человеку». И плевать воину на союз, заключенный его королевой с человеческим колдуном.

Мертвенно-зеленый свет фонаря, который подземельщик держал в левой руке, скользил по стенам, заставлял двигаться причудливые тени, отбрасываемые каменными наростами и выступами на стенах хода.

Обычным огнем народ Холмов пользовался крайне редко — все больше для обогрева или приготовления пищи, а освещали вырубленные в камне жилища особыми грибами, круглыми, как пылевик, и большими — в два кулака Вратко. Созревая, эти грибы начинали излучать зеленоватый свет, наподобие гнилушек, ровный и достаточно яркий, даже чтобы читать свитки или играть в тавлеи[9] — занятие, которому динни ши уделяли много времени. Правила игры немного отличались от принятых среди урманов, но когда Шефра — сухорукий подземельщик, приставленный к викингам не то прислугой, не то соглядатаем, — обучил Гуннара, то кормщик начал выигрывать у динни ши три партии из пяти. Тот же Шефра рассказал любознательному новгородцу, как они выращивают грибы, называемые подземельщиками деарладс,[10] то есть «сияющие», и обещал даже когда-нибудь показать «грядки». В своих домах народ Холмов держал деарладс в наполненных землей горшках. А чтобы освещать путь, укладывали грибы в плетенные из лыка или лозы корзинки, называя их фонарями.

Викингам, гостившим в Полых Холмах, свет грибов не нравился. Олаф бурчал, что грибы лучше есть, но присвечивать нужно честным пламенем — горячим и живым, а этими гнилушками впору освещать Нифльхель,[11] коли так уж приспичит тамошним обитателям. Хотя, по мнению светлобородого викинга, обиталища под холмами мало отличались от преисподней вечного холода и мрака…

— Пришли! — оборвал раздумья новгородца Лохлайн. Зло так сказал, неприятно. Будто пролаял. А впрочем… У него ведь и имя такое — словно пес злится из-за забора, а достать не может.

Динни ши отступил в сторону, приподнимая лукошко с грибом.

Вратко уставился на каменную плиту, по поверхности которой мастер-резчик пустил виться и переплетаться диковинные травы и побеги. Ну да… У них ведь все коридоры перекрываются такими дверьми. Открывают их, нажав на цветок или лист, но на какой именно, нужно знать наверняка, а иначе можно и в ловушку угодить.

Где ключ к этой двери, парень не знал. Поэтому он молча ждал, когда динни ши соизволит открыть проход.

Но серебряноволосый воин не торопился. Стоял и мерзко улыбался. Вратко переступил с ноги на ногу, посмотрел на провожатого в упор.

— Что, не помогает тебе чародейская сила? — оскалился Лохлайн. — А, колдун?

Новгородец и сам готов был признаться, что нет у него никакой колдовской силы и в помине. И, обратись к нему подземельщик по-хорошему, вместе с ним посмеялся бы над собственной беспомощностью перед хитроумным запором. Но спускать наглому, истекающему презрением к людям Лохлайну? Ни в коем случае! Считают его колдуном? Хорошо! Тогда не обижайтесь!

Строки сложились в вису сами собой:

Серовато-желтая плита задрожала. Гул прокатился по извилистому ходу, отражаясь от стен. «Вот это да! — пронеслось в голове словена. — Неужели получается?!»

— Стой! Остановись, колдун! — побелевший лицом Лохлайн дернулся к новгородцу.

Вскинутая Вратко ладонь заставила динни ши замереть с вытянутыми руками — о болтающемся на поясе мече он забыл.

— Ты этого хотел? — Парень, как мог, попытался повторить нахмуренные брови и строгий взгляд Харальда Сурового. Кажется, ему это удалось, ибо воин подземного народа отвел глаза, сник, как цепной кобель, увидевший крепкий кол в руках незваного гостя. — Так я продолжаю?

— Не нужно… — Лохлайн повернулся к двери, но не успел прикоснуться к резному узору.

Створки дрогнули и поползли в стороны, скрываясь в стенах.

— Ты? — зашипел подземельщик.

— Нет, я! — раздался громкий, исполненный гнева голос.

Королева?

— Входи, Вратко из Хольмгарда! — приказала Маб.

Новгородец шагнул через порог. Лохлайн дернулся было, чтобы опередить (как это благородный наследник Туата Де Дананн уступит первенство жалкому человечишке?), но потом чего-то испугался — то ли недовольства правительницы, то ли гнева чародея — и застыл с поднятой ногой. Вышло смешно. Вратко еле удержался, чтобы не хихикнуть по-мальчишечьи. И хорошо, что пересилил порыв, — не к лицу грозному чародею.

Пещера, прятавшаяся за чудом уцелевшей дверью, выглядела заметно большей, чем тронный зал. Во всяком случае, стены ее тонули в густом мраке. Развешанные то тут, то там на вросших в каменный пол известковых сосульках корзины с деарладс бросали зеленоватые отсветы на низкий продолговатый стол, служивший, скорее всего, алтарем. У его подножья горел очаг. Настоящий, с багровыми углями и рыжеватыми лепестками пламени, трепещущими от малейшего дуновения.

— Входи, Вратко из Хольмгарда! — повторила королева.

Ее лицо, озаренное снизу алым светом очага, а сверху гнилушечной зеленью, напоминало жутковатую маску. Воистину, привидеться такое могло лишь в ночных кошмарах. Застывшая рядом Керидвена выглядела не лучше. Даже хуже — из-за носа, напоминающего вороний клюв, и густых, сросшихся на переносье бровей. Ведьма. Как есть, ведьма.

Новгородец сбросил с плеча копье, пристукнул пятой оскепища о валун — похоже, эту пещеру стремились сохранить нетронутой, не оскверняя ее прикосновением кайла или резца каменотеса, — и поклонился.

— Поздорову тебе, великая королева. И тебе, чародейка Керидвена. — Тут Вратко увидел стоящего в тени Морврана, поклонился военному вождю. — И тебе поздорову, кеан-киннид.[12]

Сын Керидвены, уродливый горбун, которого поставили главенствовать над воинами динни ши, несмотря на презрение последних ко всему роду человеческому, оскалил желтые лошадиные зубы:

— Неужто сам бог Луг со своим копьем Ассалом к нам в гости пожаловал? Или это — Один, Отец Дружин, а копье именуется Гунгниром?

— Помолчи! — дернула плечом колдунья.

Морвран хохотнул злым, каркающим смешком, но послушался.

— Лохлайн! — зазвенел голос королевы Маб.

Воин поравнялся с Вратко, опустился на правое колено, склонил голову.

— Сколько я буду терпеть твои глупые шутки? — королева говорила ровно, без гнева, но от этого ее слова казались еще более весомыми. У словена даже мурашки побежали между лопаток, когда он на краткий миг примерил на себя шкуру провинившегося динни ши.

— Ты даешь волю своим чувствам вместо того, чтобы исполнять приказы, — продолжала правительница. — Ты испытываешь мое терпение, Лохлайн?

— Я… Я прошу простить меня, моя королева… — осипшим голосом произнес воин.

— Терпение твоей королевы не безгранично, Лохлайн, — удрученно покачала головой Керидвена. — Ты разочаровал нас.

— Я приношу свои извинения. Готов искупить вину кровью.

— Я не думаю, что ты достоин прощения, — холодно заметила Маб. — Опрометчивость в словах и поступках простительна для юнца, не разменявшего второй сотни зим. Но ты, Лохлайн… Чему будут учиться у тебя молодые воины?

— Моя королева… Я жизнь готов положить…

— Если будет нужно, то положишь. Сейчас же детской шалостью ты заставил хольмгардского колдуна прибегнуть к заклинаниям такой силы, что этот холм мог сравняться с землей. Зачем ты это сделал, Лохлайн? Может быть, ты хочешь моей смерти? Или смерти Керидвены? Или Морврана? Или, возможно, ты желаешь разрушить в прах наши Полые Холмы?

Плечи динни ши напряглись.

— Тебе известна моя преданность, моя королева.

— Которая перемежается с мальчишескими выходками? Ты разочаровал меня, Лохлайн. Передай Риордану — отныне он командует твоей полусотней. Ты не возражаешь, Морвран?

— Нет, моя королева, — скрипнул сын Керидвены.

— Хорошо. Ступай прочь, Лохлайн.

Воин поднялся с каменным лицом. Отвесил королеве учтивый поклон. Развернулся и прошагал мимо Вратко с гордо поднятой головой.

Чародейки проводили его суровыми взглядами.

Новгородец подумал, что наказание, постигшее динни ши, слишком уж серьезное, не по величине проступка. Хотя, с другой стороны, кто он такой, чтобы оспаривать слова королевы малого народца? И откуда он знает, что вытворял горячий Лохлайн раньше? Может, и вправду чаша терпения уже переполнена? Тогда и леший с ним…

Парень хотел спросить королеву Маб, зачем она его позвала, но потом сообразил, что это будет крайне неучтиво — первым заговаривать с хозяйкой. Пускай сама скажет, чего хочет. Хотелось бы еще узнать, почему в течение десяти дней она скрывалась… Ну да ладно. Не все же сразу.

А пока он решил оглядеться, куда попал.

Пещера мрачная, не похожая на те, в которых словену доводилось бывать раньше. Очень высокая — «потолка» не видать. Широкая. А затаившиеся между стволами каменных деревьев тени наводили на мысль о ее бескрайности. То ли стол, то ли алтарь, стоявший почти у входа, казался вырубленным из цельного камня. Возможно из «пенька» каменного столба. Он был, похоже, единственным, к чему прикасалась рука человека… Ну, или рука Туата Де Дананн, или рука цверга,[13] или кто там еще мог работать с камнем в йоркширских холмах? Даже принятая парнем за очаг груда тлеющих углей лежала просто в углублении, очевидно принесенная сюда с неизвестной целью.

А вот позади алтаря!..

У Вратко глаза полезли на лоб, когда сквозь мутноватый, но прозрачный камень (а может, лед?) он разглядел закостеневшее в нелепой позе тело человека.

Зрелище сразу вызвало в памяти забавные безделицы, виденные еще на родине. Пруссы и жемайты, живущие на берегах Варяжского моря, иногда привозили на новгородский торг осколки медово-желтых, теплых на ощупь камней. Купцы называли его алатырь,[14] ценили не очень дорого за ломкость и податливость огню. Поговаривали, будто из него был некогда построен замок подводной царевны Юрате, разрушенный стрелами-молниями грозного жемайтского бога Перкунаса — он разгневался, что морская владычица предпочла ему простого рыбака. Выточенные из алатыря бусы, благодаря яркому живому цвету, теплу и, что тоже немаловажно, дешевизне, пользовались спросом среди новгородских молодиц и девок. А больше всего ценились те камушки, в которые неведомым промыслом попали всяческие букашки-комашки: мухи, муравьи, жуки-долгоносики, комары…

Вот и заточенный в мутноватый плен мужчина — судя по длинной белой бороде, старик, статный и высокий, не уступающий ростом Гуннару, — напоминал эдакого жука-переростка, попавшего в середку медвяного алатыря. Он воздел руки, будто бы грозя обрушить кару на неведомых врагов. Его глаза сверкали даже сквозь дымку и легкую паутину трещин. Посох, зажатый в мосластой правой руке, и замысловатый оберег на груди не оставляли сомнений — в камне заточен волшебник. Причем силы немалой. Если королеве Маб удалось с ним справиться, то непонятно, зачем ей могла понадобиться помощь Вратко? Да она размелет в мелкую пыль всех христианских монахов, какие найдутся в английских землях, даже если они соберутся в кучу. А после по ветру развеет, чтобы и следа не оставалось от римской церкви на островах. Ей отец Бернар, с его молитвами и мощами-реликвиями, на один зуб. Как воробей степному орлу. Как пескарь щуке. Как мышь-полевка клыкастому волку…

— Это Мирддин, — проследила взгляд Вратко королева. — Искусный бард и могучий друид, в совершенстве владеющий чародейством. Его история очень поучительна и неразрывно связана с именем вождя скоттов Артуриуса…[15] Но стоит ли сейчас тратить драгоценное время на воспоминания былого?

— Если это не помешает нам выполнить то, ради чего мы здесь собрались… — осторожно ответил новгородец.

— Мне кажется, не помешает, — вмешалась Керидвена. — А кое-кому послужит и уроком.

«Кому же это? — подумал парень. — Неужели они нарочно привели меня в эту пещеру, где заточен с незапамятных времен старик чародей, чтобы напугать, показать свою силу?»

— Ты несправедлива к Вратко из Хольмгарда, — на удивление мягко проговорила Маб. — Он еще ни одним поступком не поставил под сомнение крепость нашего договора. И не поставит, я думаю.

«Теперь уж, конечно, не поставлю. Нет у меня ни малейшей охоты оказаться рядом с этим выпучившим глаза старцем. Чем он им насолил, любопытно знать?» — подумал парень. Но вслух сказал:

— Я держу однажды данное слово. Но судьба Хродгейра заботит меня, признаться, больше, чем посмертие этого Мирддина, сколь сильным ворлоком он ни был при жизни.

— Что же именно так заботит тебя, Вратко из Хольмгарда? — чуть-чуть приподняла бровь королева.

— Вот уже десять дней, как мы гостим у тебя, великая королева. А Хродгейр Черный Скальд остался наверху, в окружении врагов. Что, если он ранен и нуждается в помощи лекаря? А вдруг он попал в плен? Слишком много времени…

— Не берись судить о том, что недоступно твоему скудному разуму! — прервала его речь Керидвена. — За время, проведенное вами в Полых Холмах, с Хродгейром не могло ничего случиться!

— Это еще почему? — искренне удивился Вратко. — Разве десяти дней мало?

— Я могу доказать! — воскликнула чародейка, но королева Маб остановила ее движением руки.

— Ты, очевидно, не знаешь, Вратко из Хольмгарда, — сдержанно проговорила она, — что время у нас и наверху течет с разной скоростью.

— Это как? — новгородец разинул рот. Он о подобном даже не слышал никогда. Время, оно время и есть. С ним ничего сделаться не может. Чай, не ручей, чтобы то быстрее, то медленнее течь.

— Так повелось с незапамятных времен, — пояснила Маб. — Догадываюсь, о чем ты думаешь, но это не моя заслуга…

Вратко не думал ни о чем, но едва не вздохнул с облегчением, услышав признание правительницы. Если бы она сейчас сказала, что способна повелевать течением времени…

— По моему мнению, это заслуга Богини Дану, — после долгого молчания произнесла королева. — Она создавала Полые Холмы, она же заложила и законы изменения времени здесь, в пещерах, которые стали последним приютом наследникам племен Туата Де Дананн. Когда наверху проходит один день, здесь — не меньше седмицы. А иногда — четыре или пять.

— Я не понял… — оторопело пробормотал новгородец. Удрученно вздохнул. — Я ничего не понял.

— Чего ты не понял, Вратко из Хольмгарда?

— Я еще могу согласиться, что ты уподобила время реке, великая королева. Что время обладает скоростью… Хотя мне трудно представить себе это…

— Ты еще многого не можешь себе представить, — неприязненно усмехнулась Керидвена. — Это свойственно юности. Недостаток опыта. Недостаток знания о жизни.

— Конечно, я молод, благородная Керидвена. Возможно, я не обладаю мудростью великих чародеев. Несомненно, я не владею оружием, как пристало знаменитым рыцарям и военным вождям, — Вратко говорил, чувствуя, как в груди закипает гнев, и изо всех сил сдерживал его. — И уж каждому ясно, колдун из меня так себе, ни рыба ни мясо. Но… Я — сын купца. Чего-чего, а считать приучен с детства. Не ответит ли мне благородная Керидвена из Ллин Тэдиг, сколько зим видела она на своем веку?

— Пристойно ли задавать женщине такой вопрос? — сверкнула глазами чародейка.

— Ужели ты стесняешься своего возраста?

— Просто воспитанные люди…

— Да перестань ты! — одернула ее Маб. — Хватит ломаться!

Керидвена осеклась.

— Шестьсот восемьдесят четыре… — процедила она сквозь зубы.

— По здешним меркам или по человеческим?

— По человеческим.

— И сколько из них прожила ты в Полых Холмах?

— Пятьсот будет. Что это за допрос?!

— Не торопись, благородная Керидвена из Ллин Тэдиг, не торопись. Ответь мне лишь, как ты могла достичь такого почтенного возраста, если время в Полых Холмах течет быстрее и ты должна была отмеренный обычному человеку век прожить за десять-пятнадцать годов?

Волшебница захлопала глазами, судорожно разевая рот. Королева Маб беззвучно захохотала.

Новгородец в душе торжествовал. Но и ответ на поставленный вопрос хотелось услышать тоже.

— Скудоумный звереныш… — просипела, наконец, Керидвена.

— Довольно, — нахмурилась правительница. — Ты порадовал меня, Вратко из Хольмгарда. Не зря я предложила тебе дружбу и военный союз, ибо ты выказываешь мудрость, достойную просветленного друида, но никак не мальчишки из купеческой семьи…

— Да чего там? — поклонился словен. — Мы, новгородцы, народ ухватистый… Где один новгородский купец прошел, там трем флорентийцам делать нечего. У нас так говорят.

— Я не знаю, насколько остры умом прочие выходцы из Гардарики, но ты сегодня заставил меня задуматься. А Керидвену заставил ощутить неловкость. Не многим это удавалось со времен друида Мирддина, поверь мне. — Она оглянулась на застывшего в камне чародея. — А что до срока жизни в Полых Холмах, то тебе известно уже: большинство их обитателей бессмертны. Это, опять же, заслуга Богини Дану и избранного ею народа — Туата Де Дананн. Нынешний народ Холмов — динни ши — пользуется лишь малой толикой наследия былых времен. Но и люди, попадающие к нам, живут дольше, несмотря на скоротечность времени. И чем дольше они остаются в залах и пещерах Полых Холмов, тем больший век отмерен им, даже если возвращаются они на поверхность земли, к солнцу и листве, к соплеменникам или недругам своим. Избравшие же путь дружбы с народом Холмов, как чародейка и прорицательница Керидвена из Ллин Тэдиг и сын ее, славный воин, Морвран, могут прожить век, в десятки раз превышающий те, что отмерены даже самым крепким телесно людям.

Вратко кивнул. Он понимал, что сказанное королевой с ходу не постигнешь разумом. Можно только услышать, принять и согласиться. А потом уже, по зрелому размышлению, можно будет принять ее объяснения не сердцем, а разумом. Лгать королеве Маб, похоже, нет резонов.

— Не думай, — продолжала она, — что бесконечная жизнь в подземельях, медленная и размеренная, доставляла такое уж удовольствие племенам Туата Де Дананн. А следом за ними и динни ши. Уже рассорившись окончательно с людьми, выдержав не одну войну, они все равно стремились к свежему воздуху и дуновению легкого ветерка, к благоуханию цветов и шепоту листвы, к аромату плодов в садах и горячему дыханию загнанного оленя в буковых лесах. Динни ши не рисковали более покидать убежища днем — люди даже выдумали сказку, что солнечный свет страшит их, а неосторожных, зазевавшихся или просто отчаянно отважных ждет лютая смерть — прикосновение солнечного луча якобы обращает их в камень. Это ложь. Выдумка досужих болтунов. Не солнце страшно народу Холмов, но стрелы, копья и мечи бриттов и скоттов, пиктов и саксов. Страшно пламя факелов в руках монахов-фанатиков и подзуживаемой ими черни. Страшен крест и молитвы, обращенные к Белому Богу южан, чье имя я не желаю даже произносить здесь, в заклинательном чертоге моей страны.

Королева перевела дыхание. Морвран и Керидвена стояли молча, не перебивая и даже не двигаясь, чтобы невольным жестом не сбить правительницу с мысли.

— Иногда динни ши выбирались лунной ночью подставить щеки лучам ночного светила, посмотреть на россыпь ярких звезд. Они танцевали на лугах, водили хороводы среди холмов. Они скакали среди долин, упиваясь бьющим в лицо упругим холодным ветром, преследовали дичь и пугали загулявших поселян. Они наслаждались скоротечностью времени на поверхности земли. Так было до недавнего времени. Люди, поклоняющиеся Лугу и Нуаду, Вотану и Тюру, Цернунносу и Эпоне, кое-как мирились с соседством малого народца. Даже римляне, чтившие Юпитера и Марса, Юнону и Венеру, с грехом пополам терпели Туата Де Дананн, как терпели в рядах своих легионов варваров, поклоняющихся иным богам. Так было долго… Пока с юга, из-за лазурного моря, из-за горячих пустынь и раскаленных жарким солнцем скал, не пришли монахи, которые молились распятому богу. Их бог был добрым и незлобивым, он принял смерть на кресте от рук римских солдат, желая искупить грехи людские, но его последователи принесли на землю Англии непримиримость, жестокость и упорство в искоренении инакомыслящих. Они объявили малый народец приспешниками сатаны. Они зовут праздничные поезда динни ши «дикой охотой». Если они обнаруживают вход в Холм, то срывают наши жилища до основания, а землю засыпают солью, чтобы и воспоминания не осталось о племенах Богини Дану!

Голос королевы звенел праведным гневом, глаза сверкали. Впервые Вратко заметил на ее бледных щеках румянец возбуждения.

Морвран, слушая правительницу, еще больше сгорбился, едва не касаясь кулаками камней под ногами. Кеан-киннид скалился, будто готовясь уже сейчас вцепиться в глотку монахам, принесшим столь много горя малому народцу. Керидвена сохраняла на лице бесстрастное выражение, но буравила глазами каменный столб с заключенным в нем чародеем. Показалось Вратко или нет, но седой бородатый старик легонько покачал головой. Скорее всего, показалось.

— Не пора ли нам приступить к делу, ради которого мы тут собрались? — Керидвена повела костлявым плечом. Она наклонилась к затухающим углям, взмахнула широкими рукавами. Алый отсвет озарил лицо чародейки. Затрепетали тени под потолком и в углах.

Не из-за неровного ли света новгородцу почудилось движение замурованного в камень?

— Да! Пора! — королева Маб кивнула. — Вратко из Хольмгарда!

— Слушаю тебя, великая королева.

— Мне ведомо, что ты затаил в сердце обиду на нас, Вратко из Хольмгарда. И не пытайся возражать! Я не просто чувствую, я знаю. Ты думал, я нарочно скрывалась от тебя, нарушая наш договор?

Парень хотел возразить, но потом не стал кривить душой. Ведь он и в самом деле так считал. Решил просто слушать дальше, не вмешиваясь и не показывая чувств.

— Не пытаешься оправдаться? Это хорошо, — заметила королева. — Этим ты по крайней мере не разочаруешь меня. Люди склонны к подозрительности. Повсеместно нарушая клятвы и обещания, они подозревают всех прочих существ в том же грехе. Но у тебя есть хотя бы мужество не унижать себя оправданиями. Но… Должна сказать тебе, Вратко из Хольмгарда, мы медлили не потому, что нам безразлична судьба твоего потерявшегося друга. Направлять отряд в неизвестность — не входит в мои замыслы. Динни ши осталось слишком мало, чтобы рисковать ими попусту. Мы решили вначале попытаться посредством волшебства определить местоположение этого скальда… Хродгейр, кажется?

Вратко кивнул.

— Так вот. Узнать, где находится Хродгейр, здоров ли он и многое другое, можно при помощи волшебного котла.

— Котла? — не выдержал словен. Слишком уж сильно было его удивление.

Ведь десяти дней не прошло, как королева Маб утверждала, что священная реликвия Туата Де Дананн утрачена, похищена пиктами в седой древности. То есть это для людей — в древности. Для малого народца и прибившихся к ним чародеев — позавчера. Слишком долгую жизнь они ведут. Пикты разрушили семнадцать древнейших святилищ Туата Де Дананн, укрытых под холмами Мерсии, и нашли в одном из них священный Котел Перерождения, который объявили Чашей и начали поклоняться ему. Вот и ветвь пиктского народа, из которой происходила Рианна, как раз служила Чаше.

Правда, от вероломного священника, отца Бернара, новгородец слышал другое. Монах утверждал, что пиктская Чаша — это Святой Грааль, христианская святыня. В нее последователь нового учения, Иосиф из Аримафеи, собрал кровь Иисуса Христа, вытекшую, когда один из римских легионеров пробил копьем бок сына божьего. Кто из них прав? Что на самом деле представляет собой Чаша: Котел Перерождения или Святой Грааль? Не добравшись до реликвии, сказать нельзя. А как до нее добраться, если Рианна, последняя в роду хранителей Чаши, так и не успела получить от матери и бабки древние знания?

— Что тебя удивляет, колдун? — подалась вперед Керидвена.

— Вы говорили, что Котел Перерождения утрачен, похищен у племен Туата Де Дананн.

— Так и есть, — мрачно кивнула королева. — Со времени нашего последнего разговора, ничего не изменилось. Котла Перерождения у нас по-прежнему нет. Но мы изготовили, еще лет триста тому назад, подобие волшебного котла. Признаюсь честно, работа подземных кузнецов-искусников стоила недешево, да и чары, которые мы накладывали на него впоследствии, тоже дорого обошлись — Керидвена восстанавливала силы почти двадцать лет. Но новый котел оказался хотя и небесполезной вещью, однако не достиг и сотой части от силы истинного Котла Перерождения. Вот так вот… — Маб вздохнула. — Но кое-что мы можем творить и с его помощью. В частности, использовать его как волшебное зеркало, позволяющее пронзать пространство и время, заглядывать в близкое будущее и узнавать, что творится за морем. Или вблизи, но когда мы не знаем толком, где искать и куда обратить взор. Тебе понятно? Не слишком туманно я говорю?

— Понятно, — обнадежил ее словен.

— Ты понятливый… — протянула Керидвена. — Для человека очень понятливый.

Она усмехнулась неизвестно чему. Наклонилась, без усилий подняла небольшой котел, скрывавшийся раньше за алтарем.

Вратко залюбовался тонкой работой. Не иначе цверги ковали…

Котел, сработанный, по всей видимости, из бронзы больше походил на плетенную из лозы корзинку. Витые ручки-проушины, стебли и побеги с нераспустившимися бутонами по ободу. Красиво. Очень красиво.

Колдунья установила котел над очагом. Тотчас из темноты появились две мохнатые тени: круглые желтые глаза, заостренные уши, бурая шерстка и длинные тонкие пальцы. Увидев малышей впервые в тронном зале королевы Маб, новгородец принял их за медвежат и уж после узнал, что это — брауни. Вульфер когда-то упоминал о них, называя так здешних домовых. Добрые и трудолюбивые существа, отличная прислуга. Правительница Полых Холмов держала их при себе для всякой домашней работы.

Брауни присели возле очага и принялись раздувать угли, смешно вытягивая губы в трубочку.

Вскоре в котле забурлила вода. Слишком быстро, чтобы усомниться в колдовской силе сосуда.

— Думай о Хродгейре! — приказала королева. — Думай о нем изо всех сил. Представляй его облик, его нрав, вспоминай его речи и поступки.

«Да пожалуйста. Если это поможет…»

Вратко прикрыл глаза, не забывая из-под ресниц поглядывать на волшебниц и скрывающегося в темноте Морврана.

Керидвена встала прямо над котлом. Откуда-то из складок одежды она выхватила полотняный мешочек. Развязала горловину, кинула щепоть неизвестного снадобья в кипящую воду.

— Цвет горлянки! — ломким голосом воскликнула колдунья.

Следующий мешочек.

— Пусторосль!

Еще щепоть.

— Щитовника корень!

Стараясь не отвлекаться на волшебницу, Вратко вызывал воспоминания о Хродгейре. Воин, вождь дружины викингов. Скальд, мастерски связывающий слова в строки, а строки в висы. Мечник, в одиночку стоивший нескольких бойцов.

— Семисильник!

— Думай, думай, Вратко из Хольмгарда! — размеренно повторяла королева Маб.

— Мухомор!

«Ну, же! Где ты, Черный Скальд? Живой ли?»

— Мыльный корень!

Новгородец зашевелил губами, облекая, по сложившейся уже привычке, мысли в кеннинги и хейти:

— Омела! — выкрикнула Керидвена, срываясь на визг. Взмахнула рукавами над колдовским зельем. Завыла, как раненая волчица, задирая подбородок. — Сюда, ворлок, сюда!

«Что ж мне не дают ни одну вису до конца сказать? — подумал Вратко, подходя поближе. — Или боятся? Неужели они больше верят в мою колдовскую силу, чем я сам?»

— Смотри! — Ледяные пальцы колдуньи вцепились в рукав, потянули его к котлу.

Новгородец, затаив дыхание, посмотрел на поверхность отвара. Еще несколько мгновений назад она бурлила, исторгала клубы пара и брызги, теперь же — застыла, словно зеркало. И в этом зеркале отражались лица и фигуры людей. Вратко узнал черную, сильно выделяющуюся среди светловолосых урманов, бороду Хродгейра и серебристый клок седины на подбородке.

Вода в котле застыла, словно отполированное серебряное зеркало.

Новгородец увидел на ней вначале тени, как на глади пруда. Потом эти тени стали четче и яснее, черты людей приобрели узнаваемость. Хродгейр в потрепанной кожаной куртке, в которой он вступил в битву при Стэмфордабрюгьере, сидел, опираясь подбородком о кулак. Лицо Черного Скальда несло отпечаток усталости — темные круги под глазами, отекшие веки. Но норвежец не был напуган или рассержен. Напротив, на губах его играла легкая улыбка, будто бы он беседует со старым знакомцем.

— Смотри внимательно, ворлок! — звенел откуда-то издалека голос Керидвены. — Смотри! Обманывала я тебя?

Вратко не сопротивлялся. Смотрел.

Злое Жало выпало из пальцев, зазвенело стальной оковкой по камням, а он и не заметил потери.

С кем же разговаривает Хродгейр?

Будто бы послушавшись его мысленного приказа, изображение в чародейском котле сместилось, отодвигаясь вглубь.

Парень хрюкнул, едва не подавившись, наклонился над котлом, а потом опустился на колени, опасаясь упустить хоть малую толику из открывшегося его взору.

Напротив Черного Скальда, сложив ладони перед грудью, сидел отец Бернар. Монах нисколько не изменился с того вечера, когда отправил новгородца в лес на съедение диким зверям. Та же худая шея, выглядывающая из воротника черного одеяния, словно голодный птенец из гнезда. Те же впалые щеки, покрытые седой щетиной — еще бы, в лесу бриться негде, хотя обычай латинских монахов и предписывает срезать лишние волосы с лица. Те же мягкие волосы, светлым венчиком окружающие черную шапочку. Губы святоши шевелились. Молитву читает? А почему же Хродгейр сидит так спокойно? Викинг, хоть и говорил, что крещен по обычаю Римской церкви, любви к священникам не имел ни малейшей. Зато при каждом удобном случае, а в особенности в мгновения опасности или душевного напряжения, поминал урманских асов — Одина, Тора, Ньёрда и Хеймдалля, ругаясь, проклинал йотунов и троллей. То есть вел себя не так, как подобает доброму христианину. А тут улыбается, кивает в такт словам Бернара.

— Не может быть… — прошептал Вратко.

— Волшебный котел не обманывает, — жестко проговорила королева Маб. — Во всяком случае, не обманывал до сих пор.

Новгородец заморгал, пытаясь прогнать наваждение. Ущипнул себя за руку.

Достиг он лишь того, что видение в котле сместилось, показав третьего человека, присутствующего при беседе.

Рыцарь в яркой накидке поверх кольчуги-хауберка. Вышитая красным собака стояла на задних лапах, удерживая в передних маленькую корону. Вратко сразу узнал этот герб, как узнал и вытянутое лицо сакса, его темно-русые с проседью волосы и ровно подстриженную бородку. Эдгар Эдвардссон, привезший отцу Бернару священную реликвию — кусочек ногтя Иисуса Христа, остриженный после того, как тело его сняли с креста. Он прибыл в Нортумбрию тайно, скрываясь и от саксов, и от норвежцев. И не зря, ибо служил Вильгельму Бастарду,[16] герцогу Нормандскому. Верой и правдой служил… Хотя насчет последнего Вратко здорово сомневался. Вот о том, что Эдгар рассчитывает в случае победы нормандцев стать, самое малое, наместником Вильгельма в Англии, он знал наверняка. Слышал из уст самого претендента. Тот, разговаривая с покойным Модольвом Кетильсоном в лесу, на берегу Дервента, настолько разошелся, что даже предложил хевдингу графство Нортумбрию на золоченом блюде.

Позже Эдгар Эдвардссон травил маленький отряд викингов, выручивших из плена Вратко и Марию Харальдовну, словно диких зверей. И неизвестно, чем бы все закончилось, не найди Рианна вход в Полые Холмы. Они спаслись, а Хродгейр остался прикрывать беглецов. Словен мог поклясться хоть кровью Христа, хоть молнией Перуна, хоть молотом Тора, что слышал звон мечей и крики — Черный Скальд не шутил с врагами и, по обыкновению, расправлялся с ними быстро и надежно.

Это по обыкновению…

А тут сидит довольный и благостный. Никакой вражды. Да и Эдгар с отцом Бернаром настроены дружелюбно, словно не скальд-урман пред ними, а посланник от Папы Римского.

Что же случилось с Хродгейром? Как они умудрились подкупить его, завоевать расположение? Уж не златом-серебром, это точно, не из тех он людей.

А вот обещанием славы могли? Могли…

Посулили подвиги, сражения, победы. Например, пообещали помочь отомстить саксам за гибель норвежского войска. Ну, или что он будет помогать воздать за кровь друзей и соратников другим, более сильным и могущественным мстителям. Тому же герцогу Вильгельму…

Да нет, вряд ли… Вождь викингов слишком хорошо знает предательскую натуру монаха, которому нельзя доверять ни за какие коврижки. А может быть, отец Бернар взял норвежца «на крючок» чем-то другим? Ну, обманом, например, как это водится у латинян… Сказал, что Хродгейровы друзья захвачены в плен и жизнь их теперь зависит от его сговорчивости. Вот это похоже на правду больше всего остального…

— Ты убедился, Вратко из Хольмгарда, что твой друг жив и здоров? — голос королевы оторвал парня от размышлений.

— Достаточно ли? — вторила правительнице Керидвена. — Мои силы не бесконечны. Такое волшебство требует полной отдачи.

Вратко поднялся с колен. Наверное, у него было такое ошарашенное лицо, что королева повторила еще раз:

— Волшебный котел не лжет.

— Он подчинялся тебе. Твоим мыслям, твоей памяти, — пояснила Керидвена. — Я лишь подтолкнула колдовство в нужное русло. Ну, и для начала оживила его, — добавила она не без самодовольства. — Разожгла волшебство, как разводят костер. Это чтоб тебе было понятнее, ворлок из Гардарики.

— Мне все понятно, — кивнул Вратко. — Я рад, что Хродгейр жив. Знаю, мою радость разделят все мои спутники и друзья. Мне нужно как можно быстрее сообщить им эту новость.

— Новость! — фыркнула колдунья. — Я говорила, что он целехонек, еще при нашей первой встрече!

— И все-таки я должен был убедиться, — твердо ответил парень. — Прости, благородная Керидвена из Ллин Тэдиг, если ты потратила слишком много сил на мою мимолетную прихоть. Я готов был помочь тебе своей волшбой, но ты не захотела…

— Ты мог испортить все, начатое мной, своей топорной работой. Стоит ли молотобойцу заниматься работой златокузнеца?

— Прошу простить меня еще раз…

— Там, где нужен точный укол в самое сердце, ты грозишь обрушить скалу на голову врага!

Вратко скрипнул зубами:

— Я попросил прощения. Я хотел как лучше…

— Ты не знаешь пределов своей силищи, доставшейся тебе не по праву…

— Прекрати, Керидвена! — устало проговорила королева Маб. — Хватит препираться. С годами ты становишься такой мелочной.

Колдунья тряхнула распущенными волосами, вскинула подбородок:

— Хорошо. Я умолкаю!

— Я не потерплю ссор между союзниками, — продолжала владычица Полых Холмов. — А ведь мы все союзники. Вы согласны?

Новгородец пожал плечами, склонил голову, соглашаясь. Керидвена кивнула так легко, что сторонний наблюдатель мог и не заметить, но Маб предпочла сделать вид, что все хорошо, и ее слова достигли сердец спорщиков.

— Теперь, Вратко из Хольмгарда, когда ты видел живого Хродгейра в нашем волшебном котле, как ты собираешься поступать?

— Я хочу найти его, — просто ответил парень. И добавил, опасаясь быть неправильно понятым: — Хродгейр нужен нам. Он отличный мечник, опытный вождь, искушенный в воинском ремесле.

— Полно, да захочет ли он якшаться с порождениями сатаны? Ведь твой викинг так мило беседовал со святошей, чума ему в кровь!

— Не захочет — неволить не стану. — Словен решил стоять на своем до победы. Пускай попробуют переспорить новгородского купца. — Но поговорить с ним хочу. А также отпустить тех урманов, что попали под ваши холмы со мной. Они — люди Хродгейра, его дружина. Если захотят уйти, то…

— Скатертью дорога, — голосом, наполненным презрением, бросила Керидвена.

Опять она вмешивается!

— Да! Скатертью дорога. А еще у нас говорят: вот — Бог, а вот — порог. Они свободные хирдманы,[17] а не рабы. Имеют право поступать по своей воле.

— Что ж… — задумчиво протянула королева. — Боюсь, тебя не переубедить. — Она грозно глянула на колдунью, которая намеревалась вновь вставить язвительное замечание. Та замолчала, нахмурившись. — Хочешь навестить Хродгейра — иди. Думаю, ты помнишь о клятве. Захочешь распустить всех своих людей — я-то вижу, что они уже больше твои, чем прежнего вождя, — распускай. Мне нужна лишь твоя помощь. И конечно, девочки-пикты. Вы останетесь у меня, когда все ваши друзья уйдут. Устраивает тебя такое решение, Вратко из Хольмгарда?

— Устраивает.

— Хорошо. Тогда должна предупредить. Ни один воин динни ши не пойдет с вами. Я не буду рисковать верными слугами ради твоей прихоти. Уяснил?

— Уяснил.

— Но если тебе понадобится моя помощь, просто позови. Мы в йоркширских холмах, я услышу.

— Спасибо, великая королева.

— У тебя есть вопросы ко мне или Керидвене?

Вратко задумался на мгновение. По делу-то и спросить нечего. Еды на дорожку попросить, что ли? Или оружия получше для Игни, Гуннара и Олафа? Захотят ли еще викинги чужие мечи в руки брать?

Эх, ладно! Была не была!

Парень махнул рукой и задал вопрос, который мучил его давно, с той поры, как он переступил камень на входе в заклинательный чертог.

— Этот волшебник… друид Мирддин — живой?

Керидвена сухо рассмеялась.

Маб ответила серьезно:

— Это смотря как считать. Он не спит, не ест, не дышит, но видит, слышит, мыслит… Он живой?

— Живой, — сразу выбрал правильный ответ словен. — Раз мыслит, стало быть, живой.

— Мудрец! — буркнула колдунья. — Латиняне таких философами зовут. Вернее, звали, когда римляне тут были.

Вратко рассеянно кивнул. Не понять — смеется над ним колдунья или вправду хвалит. Наклонился за копьем.

Неожиданно для парня Злое Жало поползло, словно живое, и не далось в руки. Вратко повторил попытку. Копье рванулось, будто наутек.

Обернувшись, новгородец увидел, кто издевается над ним.

Морвран держал в руках Злое Жало и криво усмехался, показывая желтые зубы.

— Отдай! — Парень протянул руку.

Военачальник народа Холмов задумался. Или сделал вид, что задумался. Наклонил жало копья в сторону Вратко, но не успел словен сжать пальцы вокруг оковки, отдернул. Зло хихикнул.

— Отдай, я сказал! — Словен почувствовал нарастающий гнев.

— Сказал он… — Горбун оскалился. — Возьми.

Он слегка подбросил копье вверх и тут же поймал. Взвесил в руках.

— Доброе оружие. На Ассал или Гунгнир, конечно, не тянет, но работа добрая.

— Не тебе его давали…

— Оружие — не застежка на плащ, — возразил Морвран. — Кто сильнее, тот и берет. Хотя… И застежку тоже возьмет тот, кто сильнее.

— Драться я с тобой не хочу, кеан-киннид, — набычился Вратко.

— Или боишься?

— Морвран! — голос Маб стегнул, подобно бичу.

— Моя королева… — съежился, втянул голову в плечи сын колдуньи.

— Ты тоже решил затеять свару? Не хватает мне тебя еще в довесок к Лохлайну!

— Я лишь хотел проверить хольмгардского ворлока.

— Проверил?

— Да, моя королева…

— Отдай копье!

— Оно не для него.

— И не для тебя! Отдай немедленно!

Вратко не оборачивался, глядя в лицо урода-горбуна, а потому не видел королеву, но в ее голоске звучала подлинная властность. Попробуй ослушайся!

Морвран сник окончательно. Отвел взгляд. Перехватил Злое Жало двумя руками, подал оружие новгородцу на раскрытых ладонях:

— Возьми… ворлок…

Вратко принял копье. Попробовал улыбнуться военачальнику. Зачем зло друг на друга держать? И так врагов хватает, новых находить ни к чему. Улыбка вышла кривоватой. Кеан-киннид не счел нужным отвечать на нее. Боком посунулся в темноту, где стоял и раньше.

— Морвран! — остановила его Маб.

— Слушаю, моя королева.

— Проведешь Вратко из Хольмгарда к его друзьям. Потом покажешь выход из Холмов.

— Да, моя королева.

— Они вольны отправиться в верхний мир, как только будут готовы.

— Хорошо, моя королева.

— Ты будешь их дожидаться у входа. Сколько воинов взять, решишь сам.

— А если они не вернутся, моя королева? — Военачальник пошевелил ноздрями, приподнял верхнюю губу. Он все больше и больше напоминал Вратко дикого зверя. И внешностью, и повадками.

— Мы вернемся! — твердо сказал словен.

— Они вернутся, — подтвердила его слова королева. — Клятва была произнесена. Кости Холмов слышали ее. Великие боги, следящие за всеми нашими поступками, тоже. Вратко из Хольмгарда — не дурак. Он знает, что нарушивший такую клятву не найдет больше удачи. Поэтому он вернется. Если викинги решат остаться под солнцем, то он вернется один. Не так ли?

— Я вернусь. — Парень покрепче перехватил Злое Жало. Повернулся к Маб: — Даже если вернусь один. Нужно ли поклясться в этом еще раз?

— Нет необходимости, — легко отмахнулась королева. — Я верю тебе. Дружбу и союз воинский, а ведь мы собираемся сражаться против общего врага, нельзя начинать со взаимных подозрений.

Вратко стало стыдно. По-настоящему стыдно. До горящих ушей и желания спрятаться и не показываться никому на глаза. Почему он постоянно подозревает королеву и ее приближенных? Из-за дурацких выходок Лохлайна или Морврана? Ну, так их поступки можно объяснить завистью. Любой из попавших в Полые Холмы викингов сильнее каждого из динни ши в несколько раз, да и кеан-киннид, пожалуй, в подметки не годится Гуннару или Олафу. Вот и злобствуют напропалую. А вымещать недовольство стараются на нем, новгородце, ибо чувствуют, что он единственный, кто с оружием в руках им уступит. Не говоря уже о возрасте. Не рано ли, ворлок из Гардарики, зазнаваться начал? Почувствовал себя равным с вождями, волшебниками, воинами, которые не одну сотню лет оттачивали мастерство? А сам ведешься на подначки, не умеешь на чужую шутку своей остротой ответить. Как говаривал кожемяка из посада, мальчишка с грязным пузом, зелень зеленая.

— Прошу простить меня, великая королева! — Вратко поклонился в пояс. С чувством, с душой, со всем возможным уважением. — Я, пожалуй, пойду. В дорогу пора собираться.

Его не задерживали. В глазах королевы Маб промелькнула искорка довольства. Но и только.

Вопреки приказу королевы Маб военачальник не стал лично сопровождать викингов к выходу из Холмов. Вместо себя прислал Лохлайна с десятком воинов динни ши. Морвран и раньше не слишком-то нравился Вратко, хоть новгородец пытался усмирить клокочущую в душе неприязнь, убеждая себя, что грешно злобиться на человека, и без того обиженного судьбой, — урод ведь, каких поискать, да вдобавок горбатый. Само собой, прикидывал парень, на месте кеан-киннида любой возненавидит всех окружающих, не отмеченных печатью уродства. Отсюда и склочный характер, и желание выделиться из толпы за счет более слабого, поскольку сильный не пропустит вперед. Но нарушать слово королевы? Тут одной желчностью натуры не объяснишь. Пожалуй, прибавляется изрядная толика наглости и уверенность в безнаказанности. А впрочем… Керидвена, должно быть, не раз и не два выручала «сыночка», оправдывая его поступки и даже проступки перед повелительницей. Они ведь, по всему выходит, подруги — вместе колдуют, вместе вынашивают замыслы касательно мести врагам малого народца…

Лохлайн тоже держался неприязненно, что, впрочем, не удивило никого из северян — Вратко рассказал им о трепке, которую королева задала заносчивому воину. Хотя динни ши не долго ходил в простых дружинниках — суток не прошло, как десятником стал.

Викинги собрались быстро, затратив большую часть времени на подготовку оружия. Хоть и точил Олаф каждый день свой меч, а все равно перед походом погонял оселком по лезвию. Игни проверил — не меньше десяти раз, наверное, — оперение стрел. А Вратко уговорил Гуннара дать ему еще один урок боя на копьях. Кормщик бурчал, что, мол, глупо ворлоку учиться сражаться обычным оружием, но все-таки согласился. Правда, в поход новгородец отправился с мечом Рагнара — щербатый хёрд[22] все равно едва-едва начал вставать, что и не удивительно с такими-то ранами.

Выход из Полых Холмов открылся в заросшую терновником лощину. Именно сюда они прибежали, спасаясь от воинов Модольва и рыцарей Эдгара Эдвардссона.

Динни ши выбрались на поверхность, опасливо поглядывая по сторонам. Дневной свет вызывал у них страх, с которым воины боролись по мере сил, но всегда удачно скрывали.

— Тебя устраивает место, ворлок? — безучастно произнес Лохлайн, отводя глаза.

Вратко так и не понял — стыдится подземельщик неблаговидного поступка у входа в заклинательный чертог или просто ему противно смотреть на людей?

— Устраивает, — кивнул парень.

А что ж ему не устраивать? По своим следам всегда можно вернуться туда, откуда пришел, было бы желание. Да убегать, если дело обернется не так, как задумывалось, будет легче.

— Они точно будут здесь нас ждать? — почесал бороду Гуннар. Народу Холмов он не доверял. Хорошо, что динни ши не понимали его слов, произнесенных на северном языке.

— Обещали… — Новгородец пожал плечами. — А если и уйдут… Это может нас остановить?

— Нет! Клянусь той гадюкой, которую подвесили над связанным Локи!

— Меня так вообще ничего не остановит. — Олаф пристроил ножны с мечом за спиной и все примерялся — удобно ли выхватывать оружие, хватит ли длины руки.

Игни только крякнул. Да его никто и не спрашивал — молодой, право голоса на воинском совете заслужить еще надо. Вратко от всей души надеялся, что он-то заслужил уважение старших и более опытных товарищей. Уж во всяком случае, рот ему никто не затыкает и подзатыльник отвесить не примеряется.

— До леса я иду первым, — тоном, не терпящим возражений, сказал кормщик. — Следом Подарок, потом Игни. Замыкает Олаф.

Новгородец рассеянно кивнул. Он во все глаза рассматривал склон ближнего холма и колючие заросли терна, выискивая подтверждение или опровержение слов волшебниц. Ну, никак не мог поверить парень в то, что время течет под холмами и над холмами по-разному. Да и кто смог бы? Тут нужно быть или настолько высокоученым, превзошедшим разные мудрые науки, о которых заезжие в Новгород греческие купцы только вскользь упоминали, или верить услышанному всем сердцем, сильнее, чем приверженцы Христа в Страшный Суд. А словен, как водится, должен сперва пощупать, а потом уж поверить.

Вот он и щупал. Пока глазами.

Ясеневый лес, уходящий вверх по склону, дышал сыростью. Кое-где у основания стволов серел непротаявший снег. Неужели это от его заклинания? «Встань туман студеный, стылый след укутай…» Если да, то и вправду, прошло сутки-двое, не больше — под небом, затянутым низкими тяжелыми тучами, снег может пролежать столько даже в вересне.[23] А если нет? Вдруг в Нортумбрии такая погода — самая обыкновенная для середины осени? Сырая листва под ногой, холодные капли с листьев, мутный белесый туман, стелющийся между деревьев…

«Что ж, — рассудил Вратко. — Пускай мокреть, пускай холод, зато следы лучше видно. Ведь хочешь, не хочешь, а придется становиться следопытом — на викингов надежды никакой. Гуннар, поди, может различить до десятка цветов неба над окоемом, предсказывая бурю или безветрие, по оттенку воды скажет глубину моря, а по запаху ветерка — далеко ли до берега, но в лесу его хватает только на то, чтобы ходить не ломая хворост под ногами. А Олаф и того хуже, то и дело цепляется курткой за ветки терновника, а после шипит себе под нос неразборчивые ругательства».

Они шагали гуськом. Кормщик нес Злое Жало наперевес, будто бы каждый миг ожидая нападения. Густая трава мягко подавалась под сапогом. Эх, летом бы здесь поваляться, рухнуть лицом вниз и дышать, дышать, дышать… Но сейчас при одной мысли о том, чтобы упасть в траву, парень поежился — голенища очень быстро промокли. То ли дождь недавно прошел, то ли туман садится. Скорее все-таки туман. Да какой! Плотный, поземный, густой, как молоко. Он наползал на холмы, как прилив на прибрежные скалы, медленно и неотвратимо. Длинные языки его выползали из того самого леса, что отделял Полые Холмы от Дервента и оседлавшего реку Стэмфордабрюгьера, леса, в глубине которого прячется убогая хижина, приспособленная заговорщиками для своих встреч. Если уж искать Хродгейра, то начинать нужно оттуда.

— Смотри, Подарок! — Гуннар ткнул концом копья под ноги.

Словен подошел, наклонился. Пригляделся. Да. Точно. Земля взрыта, повсюду разбросаны комья, трава вырвана с корнем. Вратко наклонился, приподнял ошметок дерна, попробовал пристроить его на место.

— Зачем это ты? — удивленно проговорил Игни.

— А! Сам не знаю… — отмахнулся новгородец.

Ямка выглядела округлой, будто срезанной. Точно! Вот оно — отпечаток подковы. Рядом еще один. Выходит, именно здесь Хродгейр сцепился с рыцарями Эдгара Эдвардссона.

— Отойдите все! — решительно скомандовал словен, опускаясь на четвереньки..

Викинги повиновались. Они отлично знали свои слабые стороны и не пытались советовать уроженцу далекой Гардарики.

Света не хватало: солнечные лучи с трудом пробивались сквозь заслон дождевых туч, теряя при этом почти всю силу, а тут еще и туман наполнял воздух влажной дымкой. Но Вратко ясно различал отпечатки копыт… Ого! А вот и ступня. Пятка впечаталась глубоко. Возможно, человек стремительно разворачивался. Зачем? Ответ очевиден. Для удара мечом.

Словен пополз как огромный, нескладный жук. Крови не видно. Ну, так это неудивительно: чародейский снег, потом дождь. Хотя… Дождя могло и не быть.

Еще след!

А вот и буроватый стебелек. Кровь?

Парень потер травинку пальцем. Нет, просто пожухла к осени.

Туман сгущался. Приходилось едва ли не упираться носом в землю. Как собака или как мышкующий лисовин. Вратко усмехнулся, представив себя с хвостом и настороженными ушами.

Глупости какие в голову лезут! А надо делом заниматься.

Он снова пополз, забирая по кругу около найденных отпечатков сапог. Ничего… Никаких иных отметин — только выковырянный дерн и смятая трава. Ни звена от кольчуги, ни осколка от клинка, ни щепки от щита.

Может, это и хорошо?

Хродгейра взяли в плен. Оглушили или договорились полюбовно, это уже не важно…

Нужно сказать викингам.

— Гуннар! — негромко позвал Вратко.

Тишина. Никакого ответа.

— Гуннар!! — пришлось крикнуть погромче.

Вроде бы кто-то откликнулся. Но звук казался слабым, будто бы он пробивался сквозь мешковину.

Ну да, ну да… Это туман. Он всегда глушит, скрадывает любой шум.

Не зря, когда идешь в сырой мгле, душу охватывает страх. Будто бы любой враг может незаметно подкрасться и наброситься на тебя. Зверь какой-нибудь: волк там или медведь. Леший или кикимора болотная, чудо-юдо на мягких лапах… Кое-кто, пытаясь взбодриться, начинает громко петь, разговаривать сам с собой в полный голос, но от этого легче не делается. Голос не успевает пролететь и пары шагов, как вязнет, теряется, как будто глушит тебя кто-то. Или что-то.

Вратко поежился. Не хотелось бы заблудиться и потерять своих.

Парень быстро пошел в направлении, откуда послышался ответ Гуннара.

Да где же эти викинги? Сколько можно идти!

— Гуннар! Олаф! Игни! — Словен прислушался и вновь позвал: — Игни! Гуннар! Олаф!

Ничего.

Мертвая тишина. Липкая, обволакивающая.

— Олаф!!! — заорал Вратко изо всех сил.

— …о-о… — донеслось справа.

Словен побежал на звук, тщетно старясь придушить зарождающийся ужас.

Никого!

— Гуннар!!!

— …ра-а-а…

Теперь уже слева.

Да что же это такое!

Неужели заблудился?

И что теперь делать?

Новгородец заметался.

В глубине души он понимал, что совершает большую ошибку. Нужно передвигаться неторопливо, находя приметные знаки — камни, кусты, промоины в земле. Кричать громко и протяжно. Можно не звать никого по имени, а просто тянуть один и тот же звук. Так викинги гудят в рог, когда их дреки попадает в туман.

Но он испугался и ничего не мог с собой поделать.

Бросался вправо, влево, вперед, назад.

Падал, вскакивал и вновь бежал.

Меч Рагнара бился о лодыжку, норовил попасть между ног — не из-за него ли Вратко свалился во второй раз?

Скоро он окончательно потерял направление и даже под пытками не сказал бы, где север, где юг, в какой стороне лес, а в какой — холмы.

Это же надо! Корчил из себя следопыта, хвастался — хоть и не вслух еще, наглости не хватило — перед товарищами, что запросто по лесу ходит… И что? Потерялся, как оголец голоштанный!

В отчаянии Вратко упал на колени и завыл, разбивая кулаки о невесть откуда взявшийся шершавый валун.

— Дурень! Дурень! Куда ты теперь?

На глаза навернулись слезы бессилия.

Острые камешки впивались в кожу, порты промокли насквозь и пропитались водой. Капли влаги оседали на волосах.

Наконец парень застыл, вцепившись пальцами в метелочки травы. Жесткие, колючие кисточки странным образом успокаивали.

«Может, это одна из волшебных трав, которые Керидвена в котел сыпала? — проскользнула глупая мысль. — Ну, тебе-то они не помогут. И никто не поможет. Рассчитывать не на кого. Сам себя не спасешь — никто не спасет».

За плотной пеленой тумана послышался шорох.

Вратко прислушался.

Показалось?

Нет. Опять…

Вроде как чавканье какое… Будто сырая земля прогибается под тяжелой стопой.

— Ола… — начал парень и осекся.

А если не Олаф? Мало ли кто может блуждать в тумане. Какая надежда, что этот «кто-то» окажется дружелюбным?

А вдруг это вообще не человек?

Зверь лесной. Память услужливо подсказала — в здешних краях здоровенный медведь кормится. Крупный самец. С одной стороны, не так и плохо — других медведей он не потерпит в «своем» лесу, но с другой — встречаться с ним еще раз ой как не хочется.

Может, олень? Или лось?

Нет, с чего бы они здесь бродили? Копытный зверь опасается хищников, от тумана уйдет на верхушку холма.

А если нелюдь?

Вон викинги надо и не надо троллей поминают…

Насколько Вратко успел разобраться, тролли — уродливые твари, выше самого могучего человека и в плечах шире. Тупые и злобные. Так и норовят поймать одинокого путника и сожрать живьем. Правда, умелый воин, вооруженный доброй сталью, защищенный оберегами — лучше всего маленьким Мйольниром, отлитым из золота или серебра, — может их не бояться, но он-то, купеческий сын из Новгорода, ни оберегом не запасся, ни мечом владеть толком не выучился.

И все равно, к любой неожиданности лучше подготовиться заранее.

Вратко вытащил меч из ножен. Обвитая кожаным ремешком рукоять прильнула к ладони, как родная. Словен выставил клинок перед собой, медленно обернулся, изо всех вслушиваясь в туман.

Показалось?

Если так, то хорошо. Парень не чувствовал в себе великих способностей сражаться с нелюдями, да и просто с диким зверем.

Тишина.

Дыхание Вратко понемногу выровнялось, сердце перестало колотиться о ребра.

«Надо что-то делать. Не век же стоять на одном месте? Под лежачий камень вода не течет».

Лучше всего, конечно, забраться на холм. Насколько словен помнил, туман стелился по земле — выше головы пешего человека, но ненамного. Всадник, пожалуй, уже выглядывать может, особенно если в стременах приподнимется. Значит, заполняя низины — овраги, долины, яры, лощины, — мгла не сможет подняться до вершины холма. Вот там следует переждать. Набрать хвороста да развести костер. Кремень с огнивом лежат в кожаном мешочке на поясе, в сумке, переброшенной через плечо, половина копченого кролика и плоская лепешка — динни ши не пекут хлеб в печах, а жарят на раскаленных камнях, — во фляге-долбленке плещется вода из подземного источника — холодная и вкусная.

Знать бы только, в какую сторону идти нужно…

Вратко потоптался на месте, повздыхал, пораскинул умом. А потом зашагал прямо, положившись на удачу. Не зря Хродгейр говорил когда-то:

До сих пор ему везло. Должно повезти и сейчас.

Выйдет к холму, попробует вскарабкаться по склону — только бы не слишком крутой был бы уклон. А выйдет к лесу… Где наша не пропадала! В лесу тоже жить можно.

«Залезу на дерево, осмотрюсь. Глядишь, и до утра пересижу… Или ветер поднимется, разгонит туман. А может, мне поколдовать стоит? Вису сказать. Ведь удавалось до сих пор».

Задумавшись, парень споткнулся и едва не упал. Пришлось опереться на меч, словно на клюку. Лезвие ушло в землю, с хрустом перерезая корешки, скрежеща по мелким камешкам. Казалось, благородная сталь даже застонала от боли. Вратко вскочил, выдернул клинок, вытер его рукавом, извинившись, что по оплошности допустил надругательство над добрым оружием.

За стеной тумана что-то «гукнуло» и замолчало, будто задохнувшись.

Кто там бродит?

Может, викинги его ищут? Тогда хорошо бы окликнуть.

А если враги или неведомые чудища?

Парень задержал дыхание, прислушиваясь.

Вроде бы никого поблизости нет. Но туман обманчив…

Продолжая внимательно прислушиваться к каждому шороху, новгородец шел дальше.

Шагал и шагал.

Вначале пытался считать шаги, но понял, что отвлекается, а нужно быть настороже.

Бросил.

Остановился передохнуть. Огляделся. Похоже, земля по правую руку заметно повышалась. Неужели склон холма? Получается, вместо того, чтобы идти вперед, Вратко возвращался?

И что теперь делать? Искать вход в жилища динни ши? Дать повод Лохлайну обвинять словена в трусости: мол, больше всех кричал, а сам испугался врагов и назад вернулся, бросив товарищей?

Поджарый волк вынырнул из тумана неожиданно и бесшумно, подобно призраку.

Вратко вскрикнул и несколько раз взмахнул мечом, крестя воздух направо и налево.

И только потом сообразил, что зверь не нападает. Хищник присел на задние лапы и внимательно смотрел на человека медово-желтыми глазами. Его морду украшала изрядная проседь, словно у почтенного отца многочисленного семейства.

Новгородец узнал зверя.

Этот загадочный волк спас его от медведя несколько дней назад. Ошибки быть не могло — светло-серая с проседью шкура, проплешина шрама над левым глазом, заостренные уши, рыжеватые пятна подпала на морде. Когда всю ночь простоял со зверем «лицом к лицу», попробуй забудь его… И главное, глаза. Умные, напоминающие человеческие. Цвет их вызывал воспоминания об отборном липовом меде, самом лучшем, из тех колод, что доставляли бортники из-под Полоцка.

— Поди прочь! — воскликнул Вратко, замахиваясь мечом. Все-таки лучше прогнать волчару, несмотря на видимое его добродушие.

Бирюк даже не дрогнул. Только моргнул и наклонил голову.

— Уходи!

С таким же успехом можно было бы разговаривать с корягой. Или с валуном.

Парень решил зайти с другой, так сказать, стороны.

— Ты кто? — спросил он зверя, слегка наклоняясь вперед. Меч, понятное дело, словен убирать не спешил.

Волк молчал. Только слегка приоткрыл пасть, показывая вершковые клыки. На их желтоватой поверхности поблескивала слюна, одна капелька которой повисла на губе.

— Как тебя кличут? Что ты от меня хочешь?

Тишина. И внимательный взгляд желтых глаз.

— Молчишь, волчара?.. Ну, чего ты хочешь от меня? Зачем пришел?

Зверь одним движением поднялся на ноги. Вот только что сидел, а тут уже стоит. Вратко даже не успел испугаться и отшатнуться.

— Ты чего это? — опасливо протянул словен.

Волк повернулся боком и… Парню захотелось протереть глаза, ибо грозный хищник махнул хвостом. Раз. Потом второй. Шагнул в сторону. Повернул лобастую голову к человеку, снова вильнул хвостом. Вратко невольно улыбнулся: матерый зверюга, а ведет себя как дворовая собака.

— Мне за тобой, что ли, идти?

Новый взмах мохнатого хвоста.

— Ну, веди, ежели так…

Серый развернулся и скрылся в тумане.

«И как же я за тобой идти должен? Нюхом след брать?»

Парень нерешительно потоптался на месте, но все-таки решил направиться в указанном волком направлении. После всего, что он повидал и узнал, бояться предательства со стороны обычного зверя казалось смешным. Меч он по-прежнему держал наготове. Мало ли кто или что повстречается на пути?

Волк дал себя увидеть через несколько шагов. Вынырнул из белесой мглы, «улыбнулся», блеснув клыками, вновь поманил за собой.

Словен шагал, недоумевая. Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

Что это за зверь? Откуда взялся? Почему благоволит к нему, купеческому сыну из Новгорода? Неужели в Англии мало своих парней, которые нуждаются в помощи?

Черный провал пещеры открылся неожиданно. Полная завеса тумана позволила его разглядеть с расстояния двух шагов, не больше. Дыра зияла в пологом откосе, как глазница в черепе, отбеленном временем и непогодами.

Вратко присвистнул. Покосился на волка.

Серый сидел рядом с провалом, чуть выше его по склону, «улыбаясь» до ушей и вывалив из пасти розовый длинный язык. Уши, стоящие торчком, и шевелящийся в траве кончик хвоста будто говорили: как, нравится, заработал я горбушку и кусок мяса?

— Ну, спасибо, дорогой, удружил… — Новгородец изобразил шутливый поклон. — Ты меня в Полые Холмы вернуть надумал?

Волк молчал. Да и что он мог сказать? Тварь бессловесная… Хотя и умная, бесспорно.

Парень внимательно, насколько позволяла туманная пелена, оглядел окрестности. Оврага нет и в помине. Терновника тоже. Значит, Лохлайн с верными дружинниками не ждет его там, в темноте.

А кто ждет?

Из пещеры тянуло холодом и сыростью.

А это что такое?

Дерн у входа истоптан и взрыт. Не так, как на поле боя… Скорее всего, здесь прошли люди. До десятка, точнее сказать трудно. Просто прошли, не торопясь. Значит, не убегали, но и сами не преследовали никого. Если подумать, то можно даже сделать вывод, что шли они осторожно. Налегали больше на носки, чем на пятки. Видно, опасались подвоха. Что ж… Он и сам боится неизвестности. Английская земля таит в себе столько опасностей, что русич и помыслить не мог раньше.

Волк зевнул, привлекая внимание.

— Чего тебе?

Зверь поскреб лапами край дыры.

— Мне туда?

Взмах хвоста.

Ну, это вообще ни в какие ворота не лезет! Привел, приглашает зайти…

Вряд ли это волчье логово — слишком широкий лаз, доступный для любого врага: и человека, и медведя, и рыси.

Парень прислушался. В пещере царила тишина.

— В темноту не полезу… — сварливо сказал он волку.

Хищник улегся, примостив голову на передних лапах. Он не возражал. Свою работу сделал, а там будь что будет.

Вратко сломал несколько веток с темнеющего сквозь туман куста. Лещина, скорее всего. Хотя орехов не видно. Скрутил далекое подобие веника, хотя пытался на самом деле сотворить факел. После нескольких безуспешных попыток разжечь сырую древесину от тлеющего в труте огонька словен вспомнил рассказы стрыя Незвана, что надо делать, если тебя дождь в лесу застиг и надо согреться во что бы то ни стало.

Ножом, который дал ему Хродгейр перед последней схваткой с людьми Модольва-хевдинга, парень сострогал отсыревший слой древесины с ветки, сломанной уже давно и успевшей засохнуть. Зверь какой-то или человек ее обломал, никто бы уже сейчас не сказал, а вот гляди ж ты, пригодилась… Несколько тонких стружек из сухой сердцевины Вратко собрал в горсть, немного примял и, пристроил сверху на трут, высек искру… Осторожно раздул слабенькое пламя. Щепки загорелись невысоким, но ровным пламенем.

Несколько мгновений он колебался — а не остаться ли здесь? Добавить в костер хвороста, сесть, погреться, отдохнуть. Но потом решительно отогнал трусливые мысли и поднес связку веток к огню.

Факел долго не хотел разгораться. Шипел, брызгался, пускал пар.

Наконец пламя, сперва лизавшее кору осторожно и как бы нехотя, закрепилось, уверенно побежало по веткам. Как поселенцы на новом берегу. Первое поколение живет еще с оглядкой на покинутую родину и всегда готово подхватить нажитое добро и отправиться восвояси, а уж второе устраивается навсегда — пашня, борти, колодцы и мостки над ручьями, чтобы переходить и ног не замочить.

Бросив прощальный взгляд на волка, Вратко выставил перед собой меч в правой руке, а факел в левой и шагнул в пещеру.

Низкий свод дохнул холодом и сыростью. Рыжие отблески горящего факела заметались по стенам.

Вратко сделал три шага. Оглянулся. Тучи и туман глушили солнечные лучи, да и дело уже шло к сумеркам, но все равно мир снаружи выглядел уютным и притягивал взор.

«А волк-то мой хитрый, как лиса. Зря про них сказки сказывают — ловись рыбка, большая и маленькая… — зло подумал парень. — Меня сюда завел, а сам не захотел лезть в нору. Не боярская, мол, забота».

Трусливая мыслишка, призывающая пойти на попятную, вновь всколыхнулась в душе, но Вратко усилием воли отогнал ее.

«Нет уж… И не проси. Как там в пословице? Взялся за гуж, не говори, что не дюж».

А вдруг в пещере ловушка? И волк вовсе не спаситель и друг, а предатель, заманивший его обманом в западню? Кто знает, что кроется вон там, за поворотом подземного хода, похожего больше на кишку огромного зверя?

Новгородец судорожно сглотнул, покрепче перехватил черен меча.

«Назвался груздем, полезай в кузов, — попытался он подбодрить себя, вспоминая подходящие к случаю поговорки. — В конце-то концов… ворлок я или не ворлок?»

Парень откашлялся и выговорил вслух, чеканя слова:

Ничего не произошло. Только мигнуло пламя факела, погаснув и разгоревшись с новой силой.

«Может, получится заговор на оружие неизвестных врагов?»

Он пошел дальше. Неторопливо, осторожно. Заглядывая за каждый поворот, прежде чем сунуть голову.

Нора закончилась округлой пещерой. Похоже, обычная промоина. Вода — дождевая и талая — вначале сочилась по трещине, раскалывающей холм, все больше и больше расширяя ее. Потом рванулась тонким ручейком, затем потоком, который не уступал реке, да и вымыла тот камень, что послабее. Случилось это много лет или даже сотен лет назад, но даже сейчас можно сказать с уверенностью: когда наверху идет дождь, здесь с «потолка» тоже каплет.

В отличие от пещер, приспособленных народом Холмов для жилья, здесь не свисали известковые сосульки. Зато там и сям были разбросаны гладко окатанные валуны. По несколько пудов каждый. Их размер и вес вполне давали понять, какой немереной силищи поток создал эту промоину в камне.

Дальний край пещеры терялся в темноте, а в круге света, падающего от факела, вповалку лежали люди. Викинги. Это Вратко понял сразу, еще не успев разглядеть лица, измаранные потом, смешанным с пылью и кровью, лохматые бороды, небрежно брошенное оружие и изрубленные щиты. Скорее всего, он почувствовал запах, памятный еще по плаванию на «Слейпнире», — прогорклого масла, селедки, немытых тел, нестираной одежды. Словен осознавал, что и сам пахнет не лучше: все-таки военный поход, и без грязи не обойдешься, но долго приучал себя не морщить нос, когда вплотную подходил Асмунд или Олаф.

Воины спали мертвецким сном. Развалились, что называется, кто где упал. Рыжебородый кудрявый крепыш взгромоздил сапоги на живот плешивому викингу с редкой седой бородой. Молодой парнишка в разодранной рубахе уперся локтем в щеку худощавому воину, прижимавшему к груди меч в вычурно украшенных бронзовыми бляхами ножнах.

Но вот что удивительно! Вратко не услышал ни звука от десятка — это на глазок — спящих мужиков. Ни храпа, ни посвистывания носом… Люди, выдержавшие сражение, не могут спать сном младенца. Молча и неподвижно.

— Эй! — парень окликнул викингов вначале негромко, а потом откашлялся и крикнул в полный голос. — Э-гэй! Деревья доски моря! Не спите — сами себя проспите!

Воины не пошевелились. Никто даже не дернулся.

— Неживые, что ли… — пробормотал новгородец под нос. Потрогал руку ближайшего урмана кончиком клинка.

Рука свободно подалась. Нет. Не окоченела. Значит, не труп.

Тогда парень преодолел страх и, наклонившись, взял викинга за запястье. Кожа северянина была теплой, но он по-прежнему не обращал внимания на бесцеремонного пришельца.

Что-то тут нечисто. Как бы человек ни устал, но когда в него тычут холодной сталью, а потом треплют за руку, опытный воин проснется. Это въедается в плоть и кровь. Опасность? На ноги и за оружие!

Страх Вратко не исчез окончательно, но изменился. Если раньше словен боялся нападения вооруженного врага, то сейчас опаску взывала неизвестность. Непонятное часто страшит.

Парень осторожно, держа меч и факел наготове (ведь что лучше защищает от нечисти и злых чар, чем огонь, брат Перуна, и добрая сталь?), пошел вокруг сгрудившихся в кучу-малу тел. Не забывая поглядывать в темноту, пересчитал спящих по головам.

Одиннадцать.

Десять викингов и еще один. Отважные и сильные воины. Они выстояли в бою с саксами, сумели уйти, отступить, не потерявшись. Сохранили оружие и даже несколько щитов — остальные, видно, разбиты в щепки. Что же могло свалить их с ног, погрузить в глубокий, так сильно походивший на смертельное забытье, сон?

Ответ напрашивался сам собой. Колдовство. Чье-то могущественное, изощренное чародейство.

Но чье?

— Стой! — уже не стесняясь ничего, выкрикнул словен. Хлопнул бы себя по лбу, да руки заняты.

Из кучи тел торчала до боли знакомая голова. Лохматые, непокорные волосы. Бурая с проседью борода, напоминающая круглую лопату. Лицо, правда, полностью скрывала корка грязи и запекшейся крови, и лоб охватывала замусоленная, измаранная тряпка.

Это же Лосси-датчанин! Лосси по прозвищу Точильный Камень!

Вон, и рукоять его любимого топора его торчит.

— Эй, Лосси! Лосси, просыпайся! — Вратко решительно преступил через двух дружинников-датчан и схватил вольного хевдинга за плечи. Тряхнул как следует. И еще раз. — Вставай, лохматая башка! Не смей спать!

Голова викинга болталась из стороны в сторону. Да так, что казалось — вот-вот и оторвется. Но он не открыл глаз, даже когда Вратко — неудобно ведь трясти человека и удерживать в руках меч с факелом — слегка припалил ему волосы. Не со зла, а по неосторожности — факел в руке дрогнул.

— Ты слышишь меня, Лосси?! Это — я, ворлок из Гардарики! Ворлок из дружины Хродгейра! Подарок Ньёрда!

Точильный Камень молчал. Только со свистом выдохнул через сложенные трубочкой губы.

Вот незадача!

Отшвырнув коренастого, похожего на гриб-боровик хевдинга обратно, на кучу соратников, Вратко со злости несколько раз пнул сапогом тех викингов, до которых сумел дотянуться, не сходя с места. Если бы они чувствовали боль, то очнулись бы непременно. Вот тогда бы они и надрали уши назойливому словену. И это еще в лучшем случае — датчане, а в особенности люди, идущие за вольными хевдингами, за вождями, которые отказываются повиноваться своему конунгу, обычно бывают скорыми на расправу и не спускают обид.

— Вставайте, люди! Вставайте, даны! — надрывался Вратко. — Что ж вы спите?! Одином вас заклинаю!

Замахиваясь ногой, чтобы из всех сил ударить мирно улыбающегося неведомым сновидениям викинга, новгородец покачнулся, потерял равновесие и шлепнулся, больно ударившись седалищем об острый камень. Выпавший из ладони факел зашипел в лужице, набежавшей в ямку со стены.

Вратко испуганно подхватил связку веток. Не приведи Господь, погаснет. Тогда он останется в кромешной темноте один с десятком датчан, больше похожих на трупы, чем на живых людей.

Огонь, шипя и рассыпая искры, нехотя разгорелся до прежней силы.

Как бы поступил на моем месте отец? А Хродгейр? А старый Сигурд? Асмунд, Олаф, Гуннар? Бросили бы датчан? Или попытались бы разбудить их во что бы то ни стало?

Трудно ответить…

Норвежцы могли бы и оставить Лосси-датчанина в беде. Северные воины суровы, и не всегда их поступки может понять и объяснить мирный человек, а Вратко продолжал считать себя далеким от войн и сражений, хотя и путешествовал с викингами больше двух месяцев, участвовал в сражениях, видел смерть врагов и гибель товарищей, убивал сам. А вот Позняк, новгородский купец, остался бы, чтобы помочь?

Парень вспомнил, как отец хихикал в усы, когда слышал сказочку о добром купце из Самары. Эту сказку очень любил их уличанский священник, отец Андрей, старый, сухонький и седой, и называл ее мудрено — притчей. Позняк как-то заметил, что если самаритянин был купцом, то ему прежде всего надлежало думать о товаре — ведь разбойники, избившие и ограбившие прохожего, далеко не ушли. А потеряет купец товар, значит, пойдет по миру, семья его голодать будет, дети побираться. Умный торговец, по словам новгородца, должен был быстро доехать до ближайшей заставы и сообщить стражникам о непотребстве, чинимом на дорогах, а он раны взялся перевязывать, масло и вино возливал…

Отец Андрей возражал, ссылаясь на древнюю мудрость: поступай с людьми так, как хочешь, чтобы они с тобой поступали. А отец говорил, что к купцам это высказывание не относится. Их брат, если не будет пытаться выгадать, обмануть, как говорится, «нажухать» чужеземного гостя, быстро пойдет по миру. Священник качал головой, закатывал глаза и напоминал о поступках Иисуса Христа. Позняк отвечал, что Сын Божий не был торговцем, а очень даже наоборот — купцов не любил и, если верить Священному Писанию, изгонял их из храма в Иерусалиме.

Сторонний слушатель, попади такой на беседу новгородского гостя с батюшкой, мог бы упрекнуть Позняка в корыстолюбии и жестокосердии, но и отец Андрей, и родичи купца знали, сколько он раздает милостыни у входа в церковь, как помогает недужным соседям, как частенько упускает выгоду, небрежно обронив: «Зато я доброго имени новгородского не посрамил!»

Пожалуй, Позняк не бросил бы викингов умирать от холода и голода — ведь неизвестно, кто этот сон наслал и сколько времени еще датчане пролежат в забытьи. На голых камнях в сырости. Без еды и питья.

Не бросит и он, Вратко Познякович.

Вот только обдумать нужно что да как. Нахрапом одолеть задачу не удалось. Значит, надо сесть и подумать. В свое колдовство парень верил мало, но есть же обычные способы? Например, пятку прижечь огнем… Правда, это опасно. И не столько для пятки, сколько для здоровья прижигающего. Спасенный викинг, прежде чем разберется, что ему на такой манер жизнь спасали, может и шею скрутить исцелителю.

Хотя, с другой стороны, припалить бороду Лосси — не такой уж и плохой замысел. Немало крови он попил из Вратко, обзывая его ворлоком, обвиняя в черном колдовстве, требуя суда у Харальда Сурового. Может быть, именно он и напророчил? Если человеку долгое время повторять одно и то же, то он, в конце концов, и сам поверит. Так и Вратко теперь прибегает к заклинаниям не по просьбе или приказу сторонних людей, а и по собственному желанию.

Новгородец усмехнулся вовсе даже невеселым мыслям и направился к выходу из подземелья. Думать-то надо, а мерзнуть в темноте зачем? Датчанам хорошо — дрыхнут себе и ничего не чувствуют, а тут уж и пальцы озябли, хоть вересень на дворе.

Долго искать не пришлось. В десятке шагов от пещеры, в ямке под грязно-серым валуном, скопилось несколько пригоршней воды.

Вульфер молча указал новгородцу на лужицу — давай, мол, ворлок, покажи, на что ты способен. А сам легко, со звериной грацией — и не скажешь, что седой весь, — запрыгнул на округлую верхушку камня, уселся на корточки.

Вратко наклонился над ровной, неподвижной гладью воды. Лужица-то всего ничего: две пяди в длину да полторы — в ширину. Несмотря на сгущающиеся сумерки, видна каждая травинка, каждый камешек на дне.

Не заботясь о том, что штанины промокают насквозь, парень опустился на колени, поклонился водной глади.

Нужно прежде всего очень захотеть увидеть Хродгейра. Представить чуть насмешливого викинга с необычно черными для северян волосами и серебряной прядью в бороде. Представить острого на язык скальда, сурового воина и мудрого вождя. Соратника, способного грудью прикрыть товарищей.

И он, Вратко, не может допустить, чтобы с Черным Скальдом что-то случилось. Он обязан ему помочь…

Парень склонился лицом едва ли не к самой воде, едва не касаясь ее носом, и, вглядываясь в глубину, зашептал:

Сверху послышалось одобрительное покашливание Вульфера, но Вратко уже было не до него.

Поверхность воды подернулась рябью, будто от ветерка. Словен даже подумал вначале, что причиной тому его дыхание, но… Дрожь воды улеглась столь же неожиданно, как и возникла. Вода уплотнилась, напоминая больше отшлифованное мастером серебряное зеркало, а потом в нем замелькали образы: очертания человеческих фигур, лица. Все как в волшебном котле Керидвены.

Новгородец узнал место. Вот покосившийся сарай, вот приземистый ясень с очень толстой нижней веткой, а вот и крытая дранкой избушка, которую он назвал для себя «домиком лесника». Сюда викинги Модольва-хевдинга притащили его, Вратко, и Марию Харальдовну, изловив их в лесу после сражения при Стэмфордабрюгьере. Здесь лживый монах рассказывал о Святом Граале и сулил королевне золотые горы за помощь и союз. Отсюда Эйрик повел Вратко на съедение диким зверям в лес по приказу того же монаха. К избушке они вернулись позже с товарищами по оружию: Хродгейром и Гуннаром, Олафом и Рагнаром, Игни и Свеном.

Поляну перед «домиком лесника» освещали три или четыре больших костра. У коновязи помахивали хвостами несколько боевых коней, блики пламени играли на их вычищенных крупах. Вокруг огней суетились воины. Бородатые, в простой одежде норвежцев: темные туники и просторные порты, завязанные у щиколоток. Рядом с ними мелькали люди в одежде чуть более изысканной — куртки с узкими рукавами, куколи[32] на головах. Скорее всего, оруженосцы рыцарей, пришедших с Эдгаром Эдвардссоном.

А где же сам наследник английского престола?

Ага! Вот и он.

Внук Эдмунда Железный Бок сидел за низким столиком, установленным в стороне от толпы. Блики костра играли на его щеках и бляхах перевязи. Напротив него застыл с выпрямленной спиной (словно кол проглотил) черноволосый рыцарь, стриженный в кружок. Следы усталости на его лице и засаленные, слипшиеся пряди волос, падающие на брови, свидетельствовали о долгом пути без удобств, приличествующих благородному путешественнику. И к столу его, по всей видимости, пригласили сразу по прибытии: заодно подкрепиться и узнать, с чем пожаловал.

Черноволосый старательно жевал. Расправлялся с половиной зажаренного на вертеле петуха так, что играли желваки под небритыми щеками. Эдгар Эдвардссон проявлял пока что самые легкие признаки нетерпения: барабанил пальцами по столешнице и то и дело поглядывал на отца Бернара, замершего тут же, между двух рыцарей.

Монах сильно осунулся с того вечера, когда Вратко видел его последний раз. Седая щетина на подбородке — о бритье он, похоже, забыл, — глубоко запавшие глаза и резко очерченные борозды морщин, тянущиеся вниз от крыльев носа. Но никому бы не могла прийти в голову крамольная мысль: пожалеть отца Бернара. Глаза священнослужителя горели неистовым огнем, а сурово поджатые губы заставляли обоих рыцарей опасливо поглядывать на ревнителя веры.

Рыцарь Эдгар внезапно пошевелил губами. Должно быть, что-то сказал.

Движение челюстей черноволосого рыцаря на миг приостановилось. Он пожал плечами и вопросительно глянул на монаха.

Отец Бернар воздел взор к беззвездному небу. Забормотал неслышно — волшебство заставило лужу передавать лишь образы, но не звуки. Черноволосый слушал, не перебивая, а Эдгар Эдвардссон все время пригибал голову, как бычок, собравшийся бодаться. Потом начал коротко возражать, прихлопывая для убедительности ладонью по столу. На каждое его слово Бернар находил не меньше десятка, причем произносил их неторопливо, крестясь и перебирая четки, умильно закатывая глаза. Наконец, когда рыцарь, надо полагать, исчерпал доводы, священнослужитель кивнул и размашисто перекрестился. Обернулся, глянул через плечо.

И тут Вратко увидел Хродгейра.

Черный Скальд стоял, прижавшись спиной к серому стволу ясеня. Грудь, живот и ноги его обвивали толстые, разлохмаченные веревки. Викинги такими привязывают грузы на кнаррах,[33] чтобы не смыло волной за борт. Насколько позволял разглядеть неровный свет от костров, а ясень, кроме всего прочего, стоял довольно далеко от огней, кожаную куртку норвежца пятнали темные потеки, подозрительно похожие на кровь. На скуле Хродгейра наливался порядочных размеров синяк, а один глаз заплыл.

Вот тебе и мирная беседа!

Викинг неподвижно смотрел вдаль, поверх вражьих голов. На его лице застыло презрение, присущее истинным храбрецам. Не будет свободный лесной зверь унижаться перед поймавшими его охотничьими псами и княжескими ловчими, выпрашивая пощаду.

Рыцари — русобородый Эдгар и чернобородый незнакомец — поднялись. Неторопливо, вразвалку приблизились к Хродгейру.

Отец Бернар, сложив ладони пред грудью, беззвучно шевелил губами.

Эдвардссон постоял чуть-чуть почти вплотную к Черному Скальду, а потом коротко, без замаха ударил викинга в живот. Потом еще и еще раз. Лицо Хродгейра не дрогнуло, хотя голова раскачивалась в такт ударам. Он только прикрыл глаза, будто бы испытывал отвращение, глядя в рожи мучителей.

Рыцарь-сакс заорал, сгибая колени. Аж жилы на шее вздулись. Пнул хёрда по голени.

Скальд приоткрыл один, неподбитый глаз. Решительно покачал головой.

Эдгар ударил кулаком снизу в челюсть. Голова викинга мотнулась — Вратко даже испугался, что шея не выдержит, — и ударилась затылком о ствол.

Черноволосый рыцарь мягко придержал Эдвардссона за плечо. Долго растолковывал что-то, наклонившись к его уху. Сакс кивал, притопывая ногой. После позвал оруженосцев. По его приказу развели небольшой костерок неподалеку от ясеня.

Вратко, словно завороженный, наблюдал, как чернобородый вытаскивает из ножен, привешенных к поясу, короткий, около десяти вершков, граненый узкий клинок, осматривает его и возвращает на место. Взамен квиллона[34] он взял в руку охотничий нож, протянутый одним из зубоскалящих викингов Модольва, сунул лезвие в пламя.

Новгородец попытался зажмуриться, поскольку догадался… почти догадался, что сейчас будет. Но не смог. Смотрел в лужу, охваченный оцепенением, которое лишало сил, обездвиживало.

Полыхающее алым лезвие прочертило полосу в воздухе и прижалось к щеке Хродгейра. Скальд оскалился, запрокидывая голову.

Эдгар Эдвардссон с перекошенным от злобы лицом что-то говорил, отмахивая рукой. А черноволосый продолжал прижимать раскаленное лезвие к щеке Черного Скальда. Он убрал нож, лишь когда голова норвежца бессильно опустилась на плечо. Тогда Эдгар быстрым движением схватил Хродгейра за волосы и, приблизив глаза к глазам, выкрикнул длинную тираду.

Хёрд долго смотрел на него. Клиновидная рана на щеке влажно поблескивала в свете костров. Наконец Хродгейр набрал воздуха в грудь и смачно плюнул прямо в глаза внука Эдмунда Железный Бок.

Тотчас на викинга обрушился град ударов. Старались двое оруженосцев, которых Вратко помнил еще по давней беседе их господина с Модольвом Белоголовым. Один — широколицый, коренастый, с высокими залысинами, а второй — тонкокостный юноша с волосами до плеч и глазами херувима. Мальчишка даже опережал своего засидевшегося в сквайрах[35] товарища в стремлении зацепить Хродгейра побольнее.

Эдвардссон тем временем утирался рукавом, а черноволосый рыцарь, посверкивая зубами, вновь калил острие ножа.

Приблизившийся отец Бернар мягко опустил ладонь на плечо Эдгара. Назидательно проговорил пару слов, подняв кверху палец. Рыцарь дернулся, стряхнул руку священника. Чернобородый покачал головой, знаком отогнал оруженосцев. Отдал пару распоряжений.

Юноша отбежал и вернулся с ведерком, которое выплеснул на голову и грудь пленника. Хродгейр вздрогнул и поднял голову. Левый глаз скальда заплыл окончательно, вдобавок его заливала кровь, тонкой струйкой сбегающая из рассеченной брови.

Отец Бернар брезгливо взял хёрда за подбородок, внимательно посмотрел ему в лицо, а потом заговорил. Монах обратился к Черному Скальду, показывая викингу распятие.

Вратко не видел лица святоши, но глаз Хродгейра, слушающего речи монаха, опасно сузился. Губы напряглись…

Он прервал излияния монаха злыми, резкими словами. На разбитой губе скальда вздулся кровяной пузырь.

Бернар отшатнулся. Замахнулся тощим кулачком.

Эдгар Эдвардссон опрометью бросился к костру, голой рукой выхватил головню и, оттеснив монаха плечом, ткнул пылающей веткой Хродгейру в глаз. Замахнулся еще раз…

Новгородец вскрикнул.

Вода пошла рябью, разбивая изображение на тысячу маленьких дрожащих картинок.

Вратко отшатнулся, потом упал лицом в лужу.

Ледяная вода ворвалась в ноздри, хлынула в рот, плеснула в уши. Парень закашлялся.

Вульфер схватил его за шиворот и оттащил в сторону.

— Что ты видел? — спросил старик, наклоняясь над откашливающимся и отплевывающимся словеном.

— Откуда ты знал? — вопросом на вопрос ответил Вратко.

— Что Хродгейр в плену? Видел.

— Как? Как ты мог видеть? Ты…

— Нет. Я не с ними заодно, если ты об этом.

— Тогда как?

— Подкрался. Я ведь всю жизнь в лесу. Ты меня понимаешь?

Вратко кивнул.

— Ну, вот видишь… Морским хищникам ни за что не почуять лесовика. Здесь они как дети. А что говорить о заносчивых рыцарях?

— Они… они Хродгейра… — попытался рассказать парень. Остановился, зачерпнул воды из лужи, плеснул в лицо.

— Пытали?

— Железом каленым жгли. Эдгар Эдвардссон, провалиться бы ему… И чернявый… Не знаю, кто он и откуда взялся.

— Чернявого я не помню… — озадаченно проговорил Вульфер. И добавил: — Ты уже решился будить датчан?

— Да! — Вратко сжал кулаки.

— Вот и молодец. Речь настоящего воина.

— А ты проведешь нас коротким путем к избушке?

— Проведу. Обещаю, — серьезно ответил сакс.

Новгородец поднялся на ноги. Поправил меч, оттягивающий пояс на левом боку.

— Тогда я пошел.

Уже у самого входа в пещеру Вратко вспомнил, что так и не сделал нового факела. Пришлось задержаться. В сгущающихся сумерках он ни за что не нашел бы сухих веток, если бы не помощь Вульфера. Старик помог ему скрутить тонкую вязанку. Она даже разгорелась без особых трудов.

— И не забудь потом разогнать туман, — напутствовал парня Вульфер.

«Интересно, как я должен туман разгонять? — думал словен, вступая под низкий свод. — Я и в том, что разбужу их, не уверен до конца… Хорошо ему рассуждать, а попробовал бы сам. А я поглядел бы».

Викинги лежали все так же неподвижно. Ни один из них не сдвинул руку или ногу. И по-прежнему ни храпа, ни других каких звуков, кроме тихого сопения, свидетельствующего, что они спят, а не умерли.

— Ничего, воины датские, Вальхалла подождет вас… А пока что вы нужны мне.

Вратко вознес огонь факела над головой, попросив помощи и поддержки у Перунова братца, и проговорил:

Вначале ничего не произошло. Не задрожали холмы, не мигнуло пламя, не потянул ветер, как ожидал новгородец.

Несколько ударов сердца сохранялся мертвая тишина. Датчане лежали неподвижно…

Зато потом!

Парень и не надеялся, что сказанная им виса сработает так быстро и неотвратимо.

Викинги охнули одновременно.

Одиннадцать пар глаз уставились на Вратко.

Одиннадцать пар рук схватились за оружие.

«Вот сейчас меня искрошат, как капусту», — мелькнула малодушная мыслишка.

Лосси Точильный Камень первым попытался вскочить на ноги. Застонал, упал на одно колено, выронил топор.

— Тролльи потроха!

Рядом с ним викинг со шрамом на щеке рухнул на четвереньки. Пожилой лысоватый датчанин грязно заругался, ударившись локтем.

И началось!

Хирдманы Лосси падали, цепляясь за одежду друг дружки. Звенели на камнях выскальзывающие из пальцев мечи и секиры. Викинги ругались, поминая кишки троллей и причиндалы йотунов.

В один миг под сводами пещеры стало шумно, как на волинском торгу.

Словен сперва не мог понять — в чем же дело? И лишь потом сообразил: если спать в холоде и сырости, все мышцы затекают и теряют способность двигаться, все суставы начинают болеть. Вот так и получается, что ноги отказываются ходить, а руки — держать оружие.

Викинги продолжали копошиться на полу пещеры, сбившись в еще более беспорядочный клубок, чем во время сна.

— Датчане! — Вратко решил воспользоваться их беспомощностью и хотя бы попытаться договориться добром. — Воины! Вы узнаёте меня?

— Ворлок! — выплюнул рыжебородый дружинник.

— Чародей из Гардарики… — протянул седой.

— Безбожник! — Парнишка в драной рубахе попытался перекреститься. Выходило у него плохо, поскольку ладонь насмерть вцепилась в рукоять топора.

— Ты ворлок из Хольмгарда! — хрипло проговорил сам Лосси. — Ты явился по наши души, порождение Локи?

— Не нужны мне ваши души, — Вратко старался говорить твердо и уверенно, как говорил Хродгейр во время королевского суда на Оркнеях. — Я пришел помочь вам. Мы можем поговорить, Лосси-датчанин?

Точильный Камень озадаченно покрутил головой. Прикрикнул на своих:

— Тише! Раскудахтались тут! Вы воины или трэли?![36]

Хирдманы пристыженно замолчали.

— Чего ты хочешь, ворлок? — Лосси медленно поднялся. Гордость прирожденного воина не позволяла ему разговаривать стоя на четвереньках или на коленях. Он кряхтел, лицо викинга кривилось от боли, но он все же встал, тяжело опираясь на рукоять топора.

— Я разбудил вас… — начал новгородец, но его перебил плешивый датчанин:

— А кто наслал на нас чародейский сон? Сам же и наслал!

— Неправда. — Вратко покачал головой. — Не я вас усыплял. Кто? Не знаю. Но можем попытаться выяснить это вместе. После…

— Не ты нас усыпил? — нахмурился Лосси. — А кто? Кто здесь ворожит, колдует, напускает порчу? Я не знаю другого ворлока, кроме тебя…

— Если ты не знаешь, то это не значит, что их тут нет! — отрезал Вратко, вспомнив королеву Маб и Керидвену. И одна, и вторая запросто могли бы наслать волшебную сонливость на чужаков. Обеим эти чары по силам, обе способны на хитрость, когда им выгодно.

— Да? А кто тогда это сделал? — упрямо наклонил голову датский хевдинг. По обыкновению северян, он не собирался никому верить на слово.

— Сказал же — не знаю. Но если ты потребуешь, выясню. Могу даже поклясться тебе в этом.

— Поклясться? Пустое… Знал бы ты, сколько раз мне приходилось давать клятву, а после брать слова назад. Попробуй убедить меня, что ты тут ни при чем.

— Разве то, что я вас разбудил, не самое лучшее доказательство?

— Нет, — отмахнулся Лосси. — Ворлоки всегда ищут выгоду лишь для себя.

Новгородец вздохнул:

— Пойдем наружу, там, на свежем воздухе, я вам свидетеля покажу. Пускай он нас рассудит.

— А почем мы знаем, что там нас саксы не ждут? — снова встрял плешивый.

— Ждут. Обязательно ждут, — не стал возражать словен. — Но всего один и настроен он дружелюбно.

— Ты стал труслив, как заяц, Бьёрн! — покосился на болтуна Лосси. И снова обратился к Вратко: — Мы выйдем отсюда, ворлок. Не самое лучшее место… — Он поёжился. — Но ты ответишь на мои вопросы. И постараешься, чтобы ответы мне понравились.

— Мои ответы — не марка серебра, чтобы всем нравиться, — пожал плечами новгородец. — Могу пообещать, что скажу тебе правду. А там решишь для себя — друг я вам или враг. Годится?

— По рукам! — впервые за время разговора Точильный Камень улыбнулся. — Пошли!

Выбравшись из-под каменных сводов, Вратко первым делом окликнул старого сакса:

— Вульфер! Вульфер, ты где?!

Ответом была тишина.

Уже совсем стемнело. Туман отражал отблески факела, играя всеми оттенками красного: от багрового до ярко-алого. Мутно-белесая стена приступала совсем близко… Ну, как тут дорогу найти! И старик запропастился куда-то…

— Вульфер!

Тишина…

— И где же твой свидетель, ворлок? — Лосси шагал еще неуверенно, но уже гораздо ровнее.

Его хирдманы выбирались, поддерживая друг друга, опираясь на оружие, хватаясь руками за стены подземного хода. Кто-то, вдохнув полной грудью сырой, но все-таки свежий воздух, садился прямо там, где стоял. Другие с наслаждением впитывали и сырость, и холод — ведь это запах спасения и свободы.

— Откуда я знаю? — Парень развел руками. — Он — вольный человек. Хочет — приходит, хочет — уходит.

— Как селедка, — усмехнулся Бьёрн. — Хвостом махнул и поплыл… То в море, то во фьорд.

Викинги негромко засмеялись.

«Ну, если хохочут, значит, не пропадут, — подумал Вратко. — Для урманов смех — первая радость в жизни… Нет. Вторая. Первая — голову кому-нибудь с плеч снести. И кажется, с моей головы они сейчас и начнут…»

— Вот скажи, ворлок, что мне с тобой делать? — Лосси держал топор наперевес, прижимая к груди, как мать новорожденного младенца. — Я познакомился с тобой нынешним летом, но с тех пор удача развернулась ко мне задом. И лопни мои глаза, если это тот зад, который может соблазнить мужчину. Я уже жалею, что ввязался в поход Харальда Сурового. Ни денег, ни славы не добыл, а почти всю дружину потерял. И корабль… — Лицо Точильного Камня на мгновение страдальчески сморщилось. — Мой дреки… Мой «Жрущий ветер». Где он теперь, ворлок?

— Я-то тут при чем? — Вратко развел руками. — Разве я уговаривал тебя плыть на Оркнейские острова?

— Мои неудачи начались, когда я повстречал тебя, — угрюмо повторил викинг.

— Ну, извини… И позволь мне сделать так, чтобы встречей со мной они и закончились.

— Я тебе не верю. — Лосси перехватил топор покрепче. — Знаешь, что мне хочется сделать?

— Догадываюсь.

— Разрубить тебя на две половинки. А потом еще на две. Да разбросать их подальше одну от другой. Знаешь зачем?

Новгородец молчал, прикидывая, в какую строну лучше убегать, если датчанин от слов перейдет к делу.

— Не знаешь? Так я скажу, — продолжал между тем Лосси. — Чтобы части твоего тела не срослись вместе, послушные чародейским заклинаниям, а душа твоя вечно блуждала во мраке и холоде Нифльхеля!

Его хирдманы одобрительно переговаривались. Двое или трое, выглядевших покрепче прочих, потянули мечи из ножен.

«Сделает хоть шаг в мою сторону, побегу! Чего-чего, а догнать меня будет для них трудновато. Какое-никакое, а преимущество… Эх, втравил меня Вульфер в дельце! А сам удрал. И не попрощался даже. Вот и думай, что знаешь человека…»

Седой волк бесшумно выступил из тумана и остановился между Вратко и датчанами.

Новгородец услышал глухой рык, увидел вздыбленную шерсть на загривке зверя и вполне мог представить себе, как сморщивается верхняя губа, обнажая длинные, чуть желтоватые клыки.

Лосси отшатнулся. Лица его дружинников побелели как полотно.

— Да ты и правда ворлок… — протянул плешивый Бьёрн.

Вратко приосанился, бросил ладонь на рукоять меча. Турс его знает, откуда приходит этот волчара, но он не враг. Это точно. Значит, нужно пользоваться его помощью и поддержкой. Чтобы спасти Хродгейра, ничем пренебрегать нельзя.

— Вы слишком много толковали, что я ворлок, — проговорил парень. — И ты, Лосси Точильный Камень, и епископ Бирсейский, и монах Бернар. Так долго, что я и сам в это уверовал. Уверовал и начал колдовать по мере сил. Знаешь, получается неплохо…

Датчане хмурились, но слушали. Наброситься не пытались.

— Ты зря ставишь мне в вину проигрыш у Стэмфордабрюгьера. Если ты помнишь, многие скальды говорили тогда свои стихи. И я тоже. Ведь сам Харальд Сигурдассон просил меня об этом. Смог бы ты, Лосси-датчанин, отказать великому конунгу? Я говорил вису, и бой начал поворачиваться в нашу пользу. Ты помнишь это? Саксов отбросили от строя, «Опустошитель земель»[37] пошел вперед, на врага… Победа уже улыбалась норвежскому войску. Ты помнишь это, Лосси-датчанин?

— Помню, — коротко ответил викинг. — Но я помню и…

— Правильно! Ты помнишь и развязку. Ту шальную стрелу, что сразила Харальда Сурового. Отвагу и решимость, забурлившие в сердцах саксов, когда они увидели, как пал величайший воитель северных земель. Ты это помнишь?

— Да! Помню!

— Тогда знай, что виной нашему поражению был отец Бернар, вероломный монах. Он приплыл в Англию с войском Харальда, но желал победы саксам. Здесь ему передали священную реликвию римской церкви — ноготь Иисуса Христа. Он читал над ней молитву и тем самым свел на нет мое заклинание.

— Складно болтаешь… — протянул Лосси.

— Откуда он это знает? — буркнул рыжебородый викинг.

— Я знаю это от самого Бернара. После боя он захватил в плен меня и Марию Харальдовну, дочь конунга.

— Она здесь откуда взялась? — Брови датского хевдинга полезли на лоб.

— Тайком приплыла на «Слейпнире».

— Кто в здравом уме поверит в такую чушь?! — воскликнул Бьёрн.

— Хочешь поговорить с королевной? — решил добить его Вратко. — Пусть она подтвердит — прав я или нет!

— Ты уже обещал нам свидетеля! — возразил плешивый. — Не этот ли волк твой свидетель?

— А если и он?

— Как нам проверить твои слова? — рассудительно произнес Лосси. — Ты то обещаешь свидетеля, то говоришь, что он куда-то сбежал. То рассказываешь о Марии Харальдсдоттир, что она в плену у саксов…

— Не только у саксов. Модольв-хевдинг по кличке Белоголовый тоже заодно с монахом.

— Пускай. Разницы нет — что в лоб, что по лбу. Ты говоришь, что она в плену, а потом предлагаешь встретиться с ней…

— Она была в плену, Лосси-датчанин. Была. Хродгейр Черный Скальд отбил нас, потеряв при этом несколько воинов. Но и самого его захватили враги. Он уводил погоню от нас.

— Это возможно, — не стал спорить хевдинг. — Что было дальше?

— Дальше мы решили вызволить его. Мы — это я, Гуннар-кормщик, Олаф…

— Достойные воины. Я рад, что они выжили после Стэмфордабрюгьера.

— Но я потерялся в тумане. Заблудился и случайно наткнулся на пещеру, где вы спали.

— Похоже на правду.

— Я разбудил вас потому, что хочу просить вашей помощи, датские мореходы. Помогите спасти Хродгейра. Я очень прошу вас. Помогите. А после можете возвращаться к Риколлу. Может, вам удастся завладеть «Жрущим ветер»?

Лосси задумался.

— Как я узнаю, что ты не лжешь мне? Кто ворлоку доверится, до утра не доживет… — Викинг покосился на волка.

Зверь сохранял неподвижность. Только кончик хвоста подрагивал.

— Я могу только предложить тебе, Лосси-датчанин, пойти со мной и убедиться, что я говорю правду. — Вратко развел руками. — Если я вру, то…

— То мы угодим в ловушку, — едко заметил плешивый.

— Дело ваше, — новгородец вздохнул. Он уже устал и подумывал, как бы отправиться восвояси. Клыки волка удерживают датчан от опрометчивых поступков. Так чего еще надо?

— Мне не нравится все это, — сказал Лосси, помедлив. — Отступая от Йорвика, мы попали к этому холму. Асгрим, — он кивнул на мальчишку, — заметил пещеру. Шел снег — удивительно для начала осени. Мы решили спрятаться и переждать непогоду. Бьёрн сразу сказал, что чует беду. Как всегда.

— А ты, как всегда, не стал меня слушать, хевдинг, — немного обиженно заметил плешивый.

— Что делать? Ты слишком часто видишь подвох там, где его и быть не может. Но на этот раз ты оказался прав. Я помню далекое пение — у нас говорят, что так поют черные альвы, танцуя на пастбищах в полнолуние… А потом я услышал твою вису, почувствовал, что промерз до костного мозга, увидел твой факел и твою наглую ворлоцкую морду…

Вратко молчал. Не перебивал. Оскорбления можно стерпеть. Небось, глаза не лопнут.

— Теперь ты рассказываешь нам байки, — продолжал Точильный Камень, — про колдующего монаха, про какой-то ноготь Белого Бога, про Хродгейра, которого я знаю как достойного воина, главная беда которого — излишняя любовь к ворлокам и умение встревать в неприятности. Но он не бежит от опасности. И про меня никто никогда не мог сказать, что я — трус. Хродгейру стоит помочь. А там и про «Жрущего ветер» можно подумать… Ты сможешь нас провести, ворлок?

— Я не смогу, — честно ответил Вратко. — А он сможет. — Словен показал на волка. — Я не знаю, откуда он взялся, но к вам меня вывел он.

— Лосси! — Бьёрн схватил вождя за рукав. — Ты ему веришь? Ворлок да вервольф! Вот так парочка! И ты им доверишься?

Точильный Камень резво обернулся к дружиннику. Сграбастал его за грудки.

— Бьёрн! Ты хочешь, чтобы Лосси-датчанина считали трусом? Чтобы я утратил уважение морских хевдингов от Свальбарда[38] до Сикилии?

— Нет, что ты… — пробормотал плешивый. — Просто осторожность…

— Я буду острожен, — пообещал Лосси. — Если ворлок обманет нас, то не проживет дольше, чем нужно для хорошего замаха топором! Но бегать от драки?! — Он отпустил Бьёрна, повернулся к прочим хирдманам. — Датчане мы или нет?!!

— Веди нас! — выкрикнул рыжий.

— Ох, и дал бы я саксам! — поддержал его сутулый длинноусый воин.

— В драку! — ломким голосом прокричал Асгрим, потрясая секирой.

— Так когда же я от доброй потасовки отказывался? — пожал плечами Бьёрн. — Но я тебя предупреждал — ухо востро держи!

— Не учи ученого! — Лосси взмахнул над головой топором. — Я — самый осторожный хевдинг от Варяжского моря до Греческого!

Хирдманы датского вождя заулюлюкали, потрясая кулаками.

— Слышал, ворлок? — Лосси улыбался от уха до уха. — Веди нас к Хродгейру. Или зверь твой пусть ведет. Нам все равно! Только что ты с туманом проклятым сделаешь?

— Попробую разогнать… — Вратко в душе ликовал, но вида не показывал. — Ворлок я или нет?

Парень задумался, складывая кеннинг к кеннингу, а хейти к хейти…

— Вот мое заклинание. Я призову ветер разогнать туман!

Датчане слушали молча, исподтишка озираясь по сторонам. Недоверие хирдманов можно было понять — вроде бы ворлок на их стороне, а все равно боязно. Волшба — дело темное и ждать от нее можно все, что угодно. Например, молния ударит с неба или клыкастое чудовище выскочит из мутной мглы.

Поэтому на лицах отразилось облегчение, когда первый порыв ветра пробежал над холмом, дернул пелену, будто занавесь, потянул ее за угол, безжалостно разрывая на клочки, погнал обломки прочь от леса, за холмы на северо-запад.

В небе выглянули звезды и бледный серп Волчьего Солнышка.

Волк не подвел. Вывел точно, куда следовало. На окраину той самой опушки, памятной Вратко по плену и по схватке с хирдманами Модольва Белоголового. Признаться по чести, проводник из серого вышел — лучше не бывает. Он не торопился, как это случается даже с самыми умными и обученными лайками, не забегал вперед — спокойно и уверенно соизмерял трусцу со скорым шагом датчан, не рыскал по кустам, не вел напрямую через овраги или заросли терновника, выбирал дорогу поровнее, то и дело оглядываясь на людей, которые не уставали шепотом обсуждать на диво умного зверя. Громко говорить о волке урманы опасались — ведь взгляд его янтарных глаз казался по-человечьи разумным.

По дороге Вратко много думал, что сделает с монахом и рыцарями, если те попадут ему в руки живыми. Лживые мерзавцы, убивающие с именем бога на устах, пытающие и калечащие, поминая великое милосердие Иисуса Христа. Одним своим существованием они унижали род людской, а служением Господу оскорбляли его светлое имя. Ведь все, что Вратко слышал о Сыне Божьем еще в Новгороде, противоречило поступкам здешних его служителей. И они еще хотят раскинуть плащаницу веры на все известные земли! Объявляют народы, исповедующие любую другую религию, иноверцами и язычниками. А сами что творят? И дело даже не в Хродгейре, хотя пытки пленного достойным делом не назовешь…

Как объяснить поступок отца Бернара, недрогнувшей рукой обрекшего на смерть сотни, а то и тысячи норвежских воинов? Да и саксов тоже, если подумать. И все ради чего? А просто чтобы хитростью и уловками изменить расклад сил на острове в пользу Вильгельма Нормандского. И как это назвать? Радением за веру? А может, жестокостью и пренебрежением человеческими жизнями?

Да за все их провинности перед людьми и богом и монаха Бернара, и рыцаря Эдгара Эдвардссона стоило бы казнить самой лютой казнью. Например, живьем в землю закопать. Или привязать к скале, которая в прилив покрывается водой, как поступил великан Суттунг с карликами-гостеубийцами Фьяларом и Галаром. Можно вспоминать еще немало изощренных способов. Король Элла посадил Рагнара Кожаные Штаны в яму со змеями, а древлянский князь Мал велел привязать Игоря Рюриковича за ноги к двум березам и сделал две половинки князя киевского.

А уж если жития святых вспоминать… Одного камнями побили, а с другого раскаленными клещами кожу рвали. Тех в печь огненную бросили, а этих — в ров со львами. На крестах распинали, головы секли, вешали, топили, в землю зарывали, да не полностью, а по шею, чтобы дольше мучились.

Может быть, поэтому ревнители Римской церкви так жестоки к поверженным врагам, что с юных лет читают о казнях и пытках, о том, как глумились идолопоклонники Римской империи над апостолами и проповедникам Слова Божьего? И взрастает в душах желание отомстить… Как там в Священном Писании? «Мне отмщение, и аз воздам».[40] Вот только забывают, что слова эти принадлежат богу. И не пристало смертному подменять собой бога, браться за его дело, его работу, его суд… Или отец Бернар считает себя равным богу? Тогда он — хуже самого закоренелого грешника. Так говорил новгородский священник, отец Андрей.

С головой окунувшись в невеселые мысли, Вратко едва не упал, подвернув ногу в небольшой рытвине. Рыжий викинг по имени Торд поддержал его под локоть.

— Глаза не закрывай! — буркнул датчанин. — Нос расшибешь.

— Спасибо!

— На здоровье.

Словен подумал, что хорошо бы присесть и растереть щиколотку, но викинги торопились, а потому пришлось терпеть боль. Ничего, переживем. Не сломал, связки не порвал. Так, растянул слегка…

Зато растяжение и вынужденная легкая хромота отвлекли парня от досужих размышлений о милосердии и жестокости, о мести и всепрощении.

И вот перед их взорами поляна.

Точильный Камень, следует отдать ему должное, почуял запах дыма раньше других и знаком приказал хирдманам хранить тишину. Мореходам его предупреждение не слишком-то помогло. Но они постарались хотя бы не разговаривать на ходу и поменьше топать.

Волк оглянулся в последний раз и, вильнув хвостом, растворился в темноте.

Новгородец понял, что дальше нужно действовать самим, не рассчитывая на помощь и подсказки.

Перед избушкой лесника багрово отсвечивали два потухших костровища. Огонь третьего поддерживался понемногу. Должно быть, дружинники Модольва думали, что свет поможет им лучше охранять покой спящих товарищей. Трое воинов сидели и пялились на язычки пламени, не догадываясь, что после огня окружающий мрак будет казаться еще темнее.

На краю освещенного круга Вратко разглядел Хродгейра.

Черный Скальд по-прежнему стоял привязанный к толстому стволу дерева.

«Раз не отвязали и не выбросили на съедение воронам, значит, еще живой, — подумал Вратко. — Или, по крайней мере, можно надеяться, что живой».

Парень только попытался протолкнуться поближе к Лосси, намереваясь посоветовать викингу напасть молча и стремительно, чтобы застать врага врасплох, но не успел. Крутанув над головой топор, Точильный Камень заорал во всю мощь луженой глотки:

— В бой, даны!!! Руби-круши!

— В бой! В бой! — радостно подхватили хирдманы.

— Лосси! Лосси! Бей-круши! — выкрикнул Торд, со всех ног устремляясь на поляну.

Если дружинники Модольва и намеревались подать знак своим товарищам, то теперь в этом отпала всякая нужда. Сторожа вскочили на ноги, озираясь по сторонам, выхватили мечи. Один из норвежцев свистнул в четыре пальца.

Вратко понял, что должен бежать вместе со всеми, если еще хочет принять участие в потехе. В отличие от датчан, мчащихся со всех ног, чтобы достать врагов наточенным железом, он поспешил к Хродгейру.

В какой-то миг парню показалось, что он вернулся назад во времени. Что там рассказывала Керидвена о потаенных особенностях Полых Холмов? Растягивают время, сжимают время… А туда-сюда человека бросать никакого колдовства еще не придумали? Кто знает… Ведь иногда кажется, что все, что происходит с тобой сейчас, ты уже переживал когда-то. Те же тени, те же мерцающие огни от прогоревших углей. Тот же топот и крик, лязг мечей и хриплые выдохи. Толкотня и острое ощущение опасности. Смерть становится живой и осязаемой, заглядывает пустыми глазницами через плечо, щекочет ноздри запахом сырой земли и смрадом разложения, солоноватым духом пролитой крови и холодным — стали, плетущей в воздухе сложные узоры. Вот так же он бежал десяток — или пару? — дней тому назад. Только рядом с ним были решительный Хродгейр и суровый Гуннар, разгневанный Олаф и сосредоточенный Свен. Рагнар Щербатый подбадривал соратников молодецким «гиканьем», а Игни таращился по сторонам, мало чем отличаясь от самого словена. А сейчас его окружают воющие от жажды крови датчане, доверившиеся словам ворлока. Если кто-то из них погибнет, ляжет ли это на душу Вратко таким же тяжелым камнем, как смерти Асмунда и Свена? Или кровь, пролитая чужими мужиками, не может приниматься так близко к сердцу?

— Бей-круши! — Лосси обрушил топор на голову первого сторожа.

Норвежец рухнул, как сноп. Без звука, даже умирая, не дрыгнул ногами.

Второго свалил Бьёрн, хладнокровно подбежав сбоку, пока воин из дружины Модольва пытался зарубить Асгрима.

Третий оказался датчанам не по зубам. Метнулся в сторону, проскочил между двумя викингами, которые столкнулись и повалились на траву, ругаясь почем зря. Мечом норвежец полоснул по животу курносого усатого датчанина, а зажатый в левом кулаке нож вогнал в горло Торду. Рыжий запрокинулся, булькая кровью, а умелец бросился в темноту, ища передышки и спасения.

Лосси устремился за ним.

— О-о-о-дин!!! — как и большинство урманов, хевдинг в бою забывал о крещении и возвращался к богам предков. — Бей-круши-и-и!!!

«Откуда у него такая голосина, — подумал Вратко, уже поравнявшись с Черным Скальдом. — Сам коротышка-боровичок, а ревет, как медведь, которого среди зимы из берлоги подняли».

В следующий миг новгородец увидел изувеченное, измаранное кровью и копотью, покрытое кровоподтеками лицо Хродгейра. А в особенности — выжженные глаза хёрда.

Время остановилось для Вратко. Есть ли на этом свете более изощренное издевательство над человеком, нежели лишить его зрения? Вот так в одночасье отрезать его от красок жизни. Парень похолодел, представив, что должен ощущать Черный Скальд. Никогда викингу не увидеть крутой, поблескивающий бок морской волны, темно-зеленой в непогоду, лазурной под ярким солнцем, иногда серой, а иногда синей-синей, до пронзительности. Не увидеть неба, нежно-сиреневого на рассвете, багрового на закате, и бегущих облаков, то грязных, как нечесаная шерсть, то белоснежных, подобно лебяжьему перу. Для него теперь недоступны легкое трепетание листвы на ветру, волнующаяся трава на поляне, черно-сизые ягоды на заснеженных кустах терновника и алые гроздья рябин, «озерки» цветущего льна и глазки ромашек. Не следить викингу за стремительным полетом сокола и за парящими над водной гладью чайками. Не командовать ему больше боевым дреки, что, оскалив драконью пасть, венчающую штевень, стремится на врага, не идти впереди строя хирдманов с остро отточенной сталью в руке.

Тяжело утратить ноги или руки, оглохнуть или онеметь, но глаза…

Парень задохнулся от жалости, которая сменилась клокочущим гневом. Да что ж это за люди такие?! Рыцари? Где же ваша честь и доблесть? Монах? Разве этому учил Иисус Христос апостолов и людей, жаждущих света высшей истины? Да вы хуже зверей лесных! Медведь рвет когтями, волк вцепляется клыками, тур поднимает на рога, гадюка жалит… Но они не увечат врага нарочно, стремясь превратить его в жалкого калеку, беспомощного и несчастного.

— Ты живой? — нерешительно проговорил новгородец. Просто, чтобы сказать хоть что-нибудь. Чтобы Хродгейр не стоял неподвижно, словно прикрученный к дереву труп, брошенный на прокорм падальщикам.

Долго, очень долго Черный Скальд молчал. Вратко даже подумал было, что оправдались самые худшие его предположения. Подумал и покрылся липким холодным потом. Но тут губы хёрда дрогнули.

— Кто тут?

— Это я… — не сумел придумать ничего лучшего Вратко.

Но Хродгейру хватило услышать звук его голоса.

— Подарок Ньёрда? Ты? — Хродгейр попытался улыбнуться, но разбитые губы лишь искривились.

— Я! Я! — обрадованно закричал Вратко. Засуетился. — Сейчас… Сейчас я тебе помогу.

Пальцы словена шарили на поясе в поисках ножа. Только ощупав широкий ремень, он вспомнил, что не брал ножа взамен того, что когда-то подарил Вульферу. Тогда он вытащил меч и начал пилить веревку.

— Я рад, что вы живы… — прошептал скальд.

— Живы мы, живы, — трясущимися губами шептал Вратко. — И Мария жива, и даже Рагнар выздоравливает…

Громкий, исполненный боли крик, раздавшийся позади, заставил парня обернуться.

Сеча продолжалась, но…

Удача отвернулась от датчан.

Из темноты выбежали дружинники Модольва. В шлемах, кольчугах, прикрываясь щитами — спали они в доспехах, что ли? Люди Точильного Камня были вынуждены отступать, отмахиваясь от наседавших врагов. Сам Лосси отходил в числе последних. Его огромный топор порхал, как перышко. А около хевдинга данов вьюном вился тот самый норвежец, что убил Торда. Наскакивал, рубил по ногам, пытался обманным движением зацепить хотя бы плечо датчанина.

А кто же кричал?

Вратко пригляделся внимательнее и увидел воина, корчащегося в углях почти догоревшего костра. Датчанин это или норвежец, не сказал бы никто. Ругался он на общем для северян наречии и пытался выбраться из прожигающих одежду углей. Однако нога, должно быть перерубленная в схватке, волочилась безжизненной плетью и мешала ему ползти.

«И это люди Модольва дерутся без лучших своих бойцов: Белоголового хевдинга, Эйрика, берсерка Скафти Медвежья Шкура. Жарятся ли они в христианском аду или пируют в Вальхалле рядом с Одином?»

— Бей-круши! — кричали датчане, но уже без былого запала.

— С нами Бог! — орали в ответ норвежцы. — Deum de Deo, Lumen de Lumine![41]

Извергавшаяся из перекошенных ртов, обрамленных всклокоченными бородами и длинными усами, латынь звучала необычно. Как если бы они заговорили по-арабски или по-хазарски.

— Один! — отвечал им датский хевдинг, рыча от ярости: ну, никак он не мог зацепить верткого бойца, противостоящего ему, и все тут!

Меч и тяжелый нож мелькали, словно молния. Жалили в горло, грудь, живот, секли по ногам, метили в глаза… Вращая топор, будто хворостинку, Лосси успевал пока не только успешно отражать вражеские выпады, но и удерживал противника на расстоянии. Но для победы этого мало! Как говорил когда-то старый Сигурд: нет удара — нет победы.

— Режь веревки… — поторопил парня Хродгейр. Он не видел, что происходит на поляне, но наверняка по звукам мог догадаться о кипящем сражении.

— Ага! — кивнул Вратко и с удвоенной силой принялся елозить мечом взад-вперед.

Толстая конопляная веревка, разлохмаченная и отсыревшая, поддавалась плохо. А может быть, клинок был не слишком острым? Вообще-то новгородец смутно представлял, как нужно правильно точить меч, а никто не подсказал. Хотя, с другой стороны, рубить-то им можно. Викинги никогда не старались довести лезвие до такой остроты, чтобы бриться.

— Крепче стой! — кричал кто-то из датчан.

— Бей-круши! — отвечал ему гундосый голос Бьёрна.

— Deum de Deo! — орали норвежцы Модольва.

«Где же рыцари? Эдгар и тот, второй, смуглый… Если они сейчас ударят, датчанам не устоять. Размажут, расплющат и копытами разнесут… А они наверняка готовятся вступить в бой, — думал Вратко. — Это викинги могли в одежде и сапогах спать — вскочил, шлем на голову, меч в руки и в бой! А благородным рыцарям время нужно, чтобы облачиться в броню, на коня взобраться. И хотя для этого у них слуги с оруженосцами имеются, а в один миг не управиться. Никак не управиться…»

— Ты режешь, Подарок? — пошевелил разбитыми губами Черный Скальд.

— Режу, режу…

— Нож тупой, что ли?

— Мечом режу, — вздохнул словен. — Нет ножа. Не взял…

— Тогда руби. Мечом рубить надо…

— Ага. Точно! — Вратко укорил себя, что раньше не догадался.

Замахнулся, чтобы рубануть с плеча. Увидел… Нет, скорее почувствовал мелькнувшую за плечом тень. Развернулся и рубанул наотмашь.

Бородатый, разлохмаченный викинг поймал его меч на свой клинок. Откинул в сторону. Лягнул в колено.

Вратко успел отодвинуть ногу, и удар пришелся в середину бедра. Тем самым парень спасся от перелома, но его повело в сторону. Пришлось сделать пару шагов, чтобы не свалиться.

Остановившись, словен поднял глаза и успел заметить хищный высверк лезвия, летящего прямиком в голову Хродгейра. Парень устремил свой меч наперерез. От столкновения клинки зазвенели, разве что только искры не брызнули. Кисти заныли, ладони отозвались болью, а черен меча едва не вырвался на свободу.

— Проклятый ворлок! — зарычал викинг.

Снова занес оружие.

Вратко перехватил рукоять покрепче, ткнул закругленным концом лезвия хирдману в лицо. Тот не ожидал такой прыти от словенского мальчишки, да еще и ворлока, как говорят викинги, «мужа женовидного», отшатнулся. Его замах пропал впустую.

— Ну, держись, колдун! — Воин прищурился, его скулы закостенели.

Взмах!

Еще взмах!

Меч целил Вратко в голову.

Справа. Слева. Сверху.

Так бьют, чтобы насмерть, наверняка. Ни о каком плене и речи идти не может.

Новгородец уворачивался, пытаясь заслониться мечом. Он понимал, что прямого столкновения клинков может и не выдержать. Викинг намного сильнее. Да еще и близок к боевому безумию, похоже. Неужели в дружине Модольва Белоголового было больше одного берсерка? Да уж, собрал себе войско Кетильсон — не дружинники, а разбойничья ватага…

Сталь свистнула у самой щеки, обдала холодным ветерком.

— Сдохни, ворлок! Будь ты проклят!

Вратко молчал, не открывал рта, как ни хотелось ответить словом пообиднее. Но он боялся сбить дыхание, а потому лишь крепче сжимал зубы.

Они крутились около дерева с привязанным Хродгейром. Дружинник Модольва изредка вспоминал о Черном Скальде и норовил нацелить удар в него. Приходилось вертеться юлой, отвлекая викинга от беспомощного хёрда. Попытки Вратко отвести его в сторону, выманить в гущу боя, успехом не увенчались. Бородач упрямо возвращался к Хродгейру. Один раз словену даже пришлось отбивать клинок клинком. Снова запястья занемели — если бы держал меч одной рукой, потерял бы.

Урман хрипел и вращал глазами — вот-вот пена изо рта пойдет. На каждый взмах он с сипением втягивал воздух открытым ртом, а на каждый удар — выдыхал с хриплым «хэканьем».

— Сдохни, ворлок! Сдохни!!!

Меч очередной раз взлетел к беззвездному небу.

Новгородец шагнул назад, стараясь увеличить расстояние до врага, и тут ему под ногу попался корень, высунувшийся из земли.

Парень вскрикнул, нелепо взмахнул руками и повалился навзничь, роняя меч.

С радостным рыком викинг прыгнул вперед, без остатка вкладывая в удар всю ненависть и всю жажду победы.

Вратко хотел зажмуриться, но не смог, поскольку оцепенел от ужаса. Даже закрыть голову руками показалось неимоверно трудным делом. Он только смотрел, как тускло отсвечивающий клинок начинает путь, подобно падающему соколу, которым некогда метил щиты дружинников и ближних гридней ладожский князь Рюрик.

Серая тень, вылетевшая слева из кромешной темноты, ударила викинга в плечо.

Крепкий воин пошатнулся. Взмах меча пришелся в пустоту.

Седой волк тоже не устоял на ногах, покатился кубарем. Оттолкнувшись от земли всеми четырьмя лапами, взвился в воздух. Клацнули клыки.

Урман отмахнулся мечом. Не испугался, не дрогнул и не побежал, а встретил зверя сталью.

Волку пришлось изогнуться в прыжке похлеще кота, чтобы избегнуть смертельного удара.

Словно завороженный, Вратко наблюдал, как они кружат друг около друга. Зверь и человек, оба выросшие для того, чтобы убивать. Хищники, смертельно опасные для любого, с кем сталкивает их судьба. Только один на двух ногах, а другой — на четырех. Один пользуется зубами и когтями, а другой — острым железом, прошедшим руки кузнецов.

«Что ты пялишься? — вдруг шепнул тихий голос, таящийся в глубине души, под толстым слоем страха и липкой трясиной беспомощности. — Бери меч, встань и помоги серому».

Пальцы словена зашарили по палой листве. Оружие, как назло, не торопилось находиться. Неужели улетело слишком далеко?

А вот и меч!

Оплетенная кожаным ремешком рукоять легла в ладонь.

Парень хотел картинно вскочить, но замер на одном колене, увидав, как меч урмана коснулся волчьей лапы. Прошел вскользь, но тело зверя судорожно дернулось, меняя направление прыжка. Волк не заскулил, не завыл, даже не зарычал, но приземлился на три лапы. Припал к листве, вздыбив шерсть на загривке.

Хирдман ненадолго задумался, переводя взгляд с Вратко на волка, а потом на Хродгейра. Оценивал, что ли, кто опаснее?

Словен рывком выпрямился, занося меч.

Викинг широко размахнулся, сделал обманный шаг в сторону серого, который отпрянул, скаля клыки, а потом с плеча рубанул Вратко. Мощно, с разворотом корпуса. Такой удар, если достигает цели, разваливает человека до седла, и кольчуга не спасет. На парне кольчуги не было. В один миг он вспомнил, как разлетелся в осколки клинок Асмунда от удара Скафти, но все равно поднял меч в отчаянной попытке защититься.

Лезвие, довершающее смертельный размах, заскрежетало по оковке копья, высунувшегося над плечом новгородца, словно жало гадюки. Поворот широкого, листовидного наконечника, и меч отлетел в сторону, будто пушинка. А копье прянуло злым укусом, вонзаясь бородатому викингу в распахнутый рот. Поперхнувшись сталью, воин упал.

— Держись, Подарок! — Широченная ладонь хлопнула Вратко по плечу.

Олаф?

— Вовремя мы успели! — Гуннар крутанул копье над головой.

Игни ничего не сказал. Он сразу побежал к Хродгейру, вытаскивая на ходу нож.

«Слава тебе, Господи… — подумал словен. — И правда, вовремя… Еще бы чуток, и все…»

— Вы знаете… — начал Вратко, но кормщик не дал ему договорить.

— Монаха ищи! Счетец у меня к нему!

— Ищи, Подарок Ньёрда! Кто, кроме тебя? — оскалился Олаф, поплевав на ладони.

Они обрушились на дружинников белоголового хевдинга, словно лавина, несущаяся по горному склону.

— Хёрды, вперед! — проорал Олаф во всю мощь луженой глотки.

— О-о-один! — поддержал его Гуннар, сбивая с ног зазевавшегося викинга.

Как датчане умудрились быстро разобраться, что подмога подоспела к ним, а не к их противникам, Вратко даже не пытался догадаться. Много в обычаях и знаниях урманов по-прежнему оставалось для него загадкой. В особенности их умение одним мимолетным взглядом оценивать незнакомцев и узнавать не только из каких краев они, но и какому вождю служат. Но, скорее всего, викинги Лосси-датчанина хорошо знали в лицо и Гуннара, и Олафа. Бойцы-то заметные…

«Где же рыцари? Почему медлят? Или струсили? И где может скрываться монах? Тут, пожалуй, и спрятаться негде… Разве что в избушке. Точно! В избушке! Он и раньше там ночевал».

Прежде чем сорваться в бег, Вратко убедился, что Игни справился с веревками, которые удерживали Черного Скальда, значительно лучше самого словена. Молодой хёрд уже укладывал вождя на траву, бережно поддерживая его под плечи и голову.

Новгородец поравнялся с «избушкой лесника» очень быстро. Так парень не бегал, даже когда речь шла о его жизни и смерти. Но месть оказалась более сильным побуждением, чем страх.

Дверь распахнулась.

Тлеющие угли очага давали мало света, но все же достаточно, чтобы понять: лежащий на невысокой лавке человек — не отец Бернар. Тощего монаха не спутать с широкоплечим викингом, даже если бы латинянин вздумал переодеться в необычную для него урманскую одежду.

Раненый — а замотанная тряпками, оставлявшими на виду лишь торчащую бороду и глаза, голова и правая рука, притянутая повязкой к груди, не оставляли в этом ни малейшего сомнения — увидел вбежавшего вооруженного человека. В руке Вратко продолжал сжимать меч, хотя и думать забыл, чтобы им воспользоваться. Викинг заворочался и попытался приподняться.

— Где монах?! — крикнул словен.

— Руби давай, ворлок… — ответил знакомый сиплый голос, от которого мурашки побежали у парня по спине.

Скафти Медвежья Шкура!

Берсерк из дружины Модольва-хевдинга.

Он безжалостно уничтожил все семейство Рианны. Он пытался убить Вратко. Дважды. Он зарубил Асмунда. Правда, в честном бою, один на один, но защищавший новгородца и королевну викинг был ранен… Его вид и его голос вызывали у словена едва ли не суеверный ужас. Скафти казался страшным, как йотун, и непобедимым, пока не столкнулся в схватке с Олафом. Соломенноволосый хёрд посрамил рыжего берсерка, победив его без оружия, голыми руками. И Вратко был уверен, что Олаф сломал врагу хребет. Оказалось — нет. Только покалечил.

— Руби же… — прорычал раненый. — Не томи. Ты победил.

Вратко медленно занес меч.

Один удар и со всеми страхами, сперва скрывшимися, а теперь всколыхнувшимися с новой силой, будет покончено. Убивать человека не так сложно. Главное, попасть клинком по темени или в висок. И не смотреть в глаза. Ибо одно дело, сразить врага в горячке боя, а совсем другое — добивать беспомощного и не пытающегося сопротивляться противника…

— Живи! — Парень опустил оружие. — Скажи только, где монах?

— Лучше убей, колдун.

— Почему ты меня ненавидишь? Что я тебе сделал?

— Ты — исчадье сатаны…

Вратко вздохнул. Пожалуй, проклятия монаха сделали свое дело. Попробуй теперь разубедить этого могучего, но недалекого умом человека… Да и стоит ли пытаться? Ради чего?

— Думай, что хочешь. — Словен махнул рукой. — Делай, что хочешь. Но если Бернар вернется, передай ему, что я никогда не забуду, что он натворил, и не прощу его никогда…

— Да пошел ты… — Глаза Скафти горели бессильной яростью.

— Верно. Ты угадал. Я пошел. Живи! Новгородец развернулся и вышел из избушки, плотно притворив дверь.

— Почему вы меня обманули? — Вратко едва сдерживался, чтобы не кричать, но голос его звенел от затаенной ярости. — Почему твой котел показал неправду?

Синие глаза королевы Маб потемнели. Теперь они не напоминали летнее небо. Скорее море в непогоду.

— Кто дал тебе право разговаривать со мной в таком тоне, Вратко из Хольмгарда?

Они стояли в тронном зале. Друг напротив друга. Глаза в глаза.

Королева на возвышении, поднявшись с каменного кресла, которое казалось теперь сделанным не из розового, а из багрового камня. Самоцветы, украшавшие серебряный ободок короны, сверкали подобно волчьему взгляду.

Новгородец замер, не дойдя до нее трех шагов. Застыл, закаменел плечами. Он не брал с собой оружия, но готов был сейчас же наброситься с голыми руками и на королеву малого народца, и на ее верную помощницу Керидвену, и на угрюмого горбуна Морврана. А если не получится справиться врукопашную, то прибегнуть к заклятиям. Первые две строки подходящей по случаю висы уже крутились у него на языке.

— Я пришел сюда, чтобы спросить ответа за ложь, — раздельно проговорил парень. — Для того ли ты искала моей помощи? Для того ли я соглашался на союз? Я не вижу дружелюбия и доброй воли с твоей стороны, великая королева, и со стороны твоих присных. Одни лишь лживые слова, недомолвки и препоны!

Вратко не лукавил. Препон, в самом деле, хватало. Как и недавно, перед походом, призванным спасти Хродгейра, он добивался встречи с королевой несколько дней.

Они вернулись, когда уже рассвело.

Всю ночь шагали датчане, поддерживая раненых, вынося убитых — мореходы потеряли четверых из одиннадцати. Да еще трое нуждались в помощи лекарей. Асгриму лезвие вражеской секиры скользнуло по голове, срезав кусок уха — сама по себе рана болезненная, но не опасная, однако парень потерял много крови. Плешивый Бьёрн никак не приходил в сознание, получив обухом боевого топора в лоб. И седоватый, осанистый викинг по имени Одд, носящий смешную кличку — Клещ, вышел из боя со сломанными ребрами. Он старался идти сам, но от быстрой ходьбы начинал задыхаться, поэтому часто останавливался.

Лосси с невозмутимым лицом принял благодарность новгородца, выслушал теплые слова Гуннара. Сказал, что считает честью расправиться с мучителями Черного Скальда. А после попросил дозволения похоронить своих павших товарищей согласно обычаю предков. И подлечить раненых настолько, чтобы те выдержали переход до Риколла.

Вратко не возражал. Долг платежом красен. Эти люди проливали кровь по его просьбе. Почему же им нужно отказывать в такой малости? Словен и помыслить не мог, какое возмущение в рядах динни ши вызовет появление у заветного входа в Полые Холмы «лишних» викингов. Лохлайн грудью встал на защиту родных Холмов и уже был готов отдать приказ малорослым воинам браться за оружие.

Датчане тоже обиделись не на шутку. Заворчали, потянулись к топорам и мечам.

Новгородцу пришлось немало потрудиться, чтобы не допустить кровопролития. Он даже напомнил, что способен заколдовать их всех вместе взятых, превратить в свиней или дождевых червей и скормить в первом случае жителям Йорка, а во втором — рыбам в ближайшем ручье.

Спорщики поутихли. Больше не бросали друг на друга взгляды, исполненные ненависти. И тут возникла новая беда. Вратко хотел добиться разрешения для датчан пожить какое-то время в пещере-«предбаннике» — в нее открывался вход со склона холма. Лохлайн отказался наотрез, предложив урманам устраиваться в зарослях терновника и чувствовать себя как дома в глубоком овраге.

Понимая, что дело снова близится к потасовке, словен по мере сил убеждал несговорчивого десятника допустить викингов в укрытие, если он не хочет привлечь внимание рыцарей-христиан и римских монахов. Заинтересовавшись, что же делают викинги в заросшем кустарником овраге, враги великой королевы могут сыскать вход в Полые Холмы. И тогда они упредят попытки Маб нанести удар на поражение.

Лохлайн стоял на своем, упорством напоминая старого глупого барана. Ссылался на личное распоряжение кеан-кинида, на вековечную ненависть между малым народцем и урманскими мореходами, на необходимость чтить святость обиталищ предков.

Вратко уже отчаялся было, но тут вспомнил о начале висы, которую сочинял, когда заносчивый подземельщик пытался насмеяться над ним и выставить дураком перед входом в заклинательный зал.

Звонким шепотом, многозначительно поглядывая на ощетинившиеся копьями ряды динни ши, словен проговорил:

Оттенок лица Лохлайна сравнялся с цветом его волос. Он втянул воздух, будто задыхаясь. Невольно поглядев на вершину холма — неужели ожидал, что крепкий камень немедленно провалится, послушный приказанию ворлока? — десятник кивнул. Но отдал распоряжение своим воинам постоянно следить за викингами, а к двери, перекрывающей проход, приставил усиленную охрану — весь подчиненный ему десяток.

Лосси с товарищами остались в сырой пещере и тут же принялись разводить там костры. Все хорошо помнили, как проснулись закоченевшие, едва не замерзнув до смерти.

А Гуннар с Олафом понесли по длинным переходам Хродгейра. Для Черного Скальда кое-как соорудили носилки: два щита и два копья сослужили добрую службу. Когда вождя хёрдов отвязали от дерева, Вратко ужаснулся. На теле Хродгейра не осталось живого места. Ожоги, порезы, колотые раны — следы пыток. Это не считая сломанной руки и глубокой рубленой раны бедра, рассекающей мышцы почти до кости.

Мария Харальдовна не плакала, как повела бы себя любая женщина или девка у Вратко на родине. Дочь конунга молча подошла к изувеченному скальду, опустилась на колени около носилок и прижалась щекой к плечу. Там, где оставался кусок чистой, не тронутой палачами кожи, шириной не больше двух ладоней.

— Я верила, что ты вернешься, — прошептала королевна.

Губы Хродгейра дрогнули. Здоровая рука тихонько поползла и сжала пальцы Марии.

— Я не мог не вернуться, дроттинг. Я ведь знал, что ты ждешь меня. Как говорил когда-то Торнбьёрнссон?

Мария улыбнулась краешками губ:

— Этот сон, клен клыка кольчуги, вещает, что тебя нужно долго лечить. Теперь уж я не отпущу тебя, Черный Скальд, пловец пролива влаги Вальхаллы.

И она взялась за врачевание Хродгейра с таким рвением, что даже викинги, ревностно относящиеся ко всему связанному с жизнью и здоровьем их любимого вождя, только диву давались. Никто из них, даже Гуннар, поднаторевший в лечении полученных в сражениях ран, не сумел бы справиться лучше. Рианна помогала подруге, стараясь изо всех сил. Очень кстати пришлись знания, которые пикта перенимала от матери и бабки — ведь Мария родилась и выросла в Норвегии, а целебные травы Англии и прилежащих островов отличались от тех, к которым она привыкла на родине.

Вдвоем они целыми днями заваривали остро пахнущие травы, процеживали настои, отстирывали от крови и сукровицы старые повязки, накладывали новые. Промывали раны и ожоги. Попросив о помощи кормщика, зашили разрез на бедре. Наложили лубок на сломанное предплечье.

Хродгейр терпеливо сносил ежедневные заботы. Подшучивал над собственной немощью. Припоминал висы давно умерших скальдов:

А когда целительницы отдыхали от праведных трудов, отвечал на настойчивые расспросы Вратко и Гуннара. Чего добивались рыцари и монах? Кто такой смуглый рыцарь и откуда взялся? Что слышал Хродгейр, находясь в плену?

Ответы получались и ожидаемыми, и не очень.

Монах и два рыцаря хотели вырвать признание, где скрываются Мария Харальдовна и Рианна. Значит, Бернар продолжал верить в то, что дочь Харальда Сурового знает, где находится Святой Грааль. Ну или по-другому… Если не знает, то способна обрести искомое знание. Святоша был недалек от истины, предполагая, что пиктская девчонка, последняя из рода хранителей Чаши, может быть полезна в поисках христианской реликвии. Ведь не зря же и королева Маб с Керидвеной склонялись к тому же мнению. Как там вправду обстоит дело, Вратко не знал, но давно намотал на ус — все, алчущие заполучить Чашу (и неважно, называли они ее Святым Граалем, или Котлом Перерождения, или еще как-нибудь), пытались прежде всего захватить в свои руки пиктскую или норвежскую королевну. А лучше обеих сразу.

Само собой, Хродгейр ничего не сказал. Он попросту не знал, где скрываются его друзья, и не мог знать, ибо остался прикрывать отход прежде, чем Рианна обнаружила вход в Полые Холмы. Да если бы и знал, не сказал бы все равно ничего.

Нужно признать, поначалу с ним пытались договориться добром. Когда ничего не вышло, начали прижигать, резать, бить.

Эдгар Эдвардссон особо усердствовал. Видно, сказывалась его нелюбовь к северянам. Сакс считал, что из-за них он лишился престола Англии, правом на который обладал по рождению. Отец Бернар не особо его сдерживал, только остерегал время от времени, чтобы рыцарь не увлекся и раньше времени не замучил пленника до смерти.

Зато монах много и долго разглагольствовал насчет язычников и вероотступников, сетовал на отсутствие должного рвения у епископа Бирсея и у норвежских иерархов. С его слов, после епископа Гримкеля — друга и спутника Олафа Святого — ни один священнослужитель северных земель не совершил ни единого серьезного и решительного шага для утверждения веры Христовой в Норвегии, Швеции и Дании. Да и короли этих земель, которые обязаны были расширять влияние церкви на север, чаще препятствовали потугам миссионеров, нежели помогали. Достаточно вспомнить попытку благочестивого епископа Адальварда разрушить крупнейший языческий храм в Упсале. Святой отец прибыл в Швецию совместно с епископом Эгино из Сконе, но наткнулся на полное непонимание короля свеев Стенкиля.[44] Его величество, хоть и заявлял на словах о своей приверженности к истинной вере, воспрепятствовал разрушению языческого капища, заявив малодушно, что-де, верноподданные его не поймут излишнего напора и того и гляди учинят бунт: обоих епископов предадут казни, короля изгонят, а те, кто уже перешел в римскую веру, вернутся в язычество.

В Норвегии тоже не все обстояло благополучно. Торжественное шествие веры Христовой, так хорошо начавшееся трудами Олафа Святого, уже при жизни его наследников превратилось во что-то непонятное и откровенно еретическое. Вроде бы и не отрицали норвежцы учения Иисуса Христа, но и поклонялись богу как-то по-особому, примешивая к Святой Вере кучу языческих верований, а также поклонение солнцу. Конунги норвежские сами канонизировали святых и раздавали направо и налево епископские титулы, не спросясь папы Римского. Священники норвежские могли жениться и иметь детей… Когда отец Бернар об этом заговаривал, его глаза закатывались, а голос начинал звенеть столь праведным гневом, что того и гляди призовет выступать в поход по искоренению еретиков.

Вратко задумался: а пойдут ли рыцари вот за такими ревнителями веры, чтобы убивать еретиков и язычников, жечь их посевы и жилища, насаждать гневом и сталью единственную, по их мнению, правильную веру? И вдруг понял: нет смысла рассуждать — пойдут, не пойдут. Они уже пошли. Из Лангедока и Гаскони, Оверни и Пуатье, Анжу и Шампани, Бургундии и Фландрии. Из Нормандии и Франции. И во главе их стоит герцог Вильгельм Бастард, а по правую руку от него — Эвд, епископ Байеский. И несут они впереди строя шитую золотом хоругвь, дарованную папой Римским, а на челе — папское благословение и отпущение грехов.

А все вторжение нормандцев в Англию есть не что иное, как попытка Рима вернуть утраченное было влияние на острове, а также не дать закрепиться на нем урманской ереси, которую нес Харальд Суровый со своим войском. И поход этот можно назвать «крестовым», ибо ведется он от имени и по поручению церкви, желающей утвердить Господний Крест по всему известному миру. А отец Бернар из числа разведчиков, что идут впереди войска, выискивая слабину во вражеском стане, вредят неприятелю, подготавливая победоносное продвижение своих сил. Потому-то он не гнушается подлости и предательства, идет против правил и установлений рода людского, против заповедей Божьих, что рассчитывает на отпущение грехов. Ибо в борьбе за процветание церкви и торжество веры нет запрещенных приемов, любой поступок оправдан, даже самый бесчеловечный.

— А кто этот чернявый рыцарь? — спросил новгородец, уже догадываясь, какой ответ получит. — Откуда взялся?

— От герцога Нормандского взялся, — отвечал Хродгейр. — Вернее, он от герцогского брата, епископа, поклон Бернару передавал. А еще от архиепископа Руанского. Звать этого рыцаря Хьюлам д’Оввэ.

— И как он через пролив переправился? — удивленно теребил бороду Гуннар. — Храбрец! Я думал, нормандцы уж и забыли, что их деды и прадеды славными мореходами были. Сидят теперь на суше, конским потом провонялись…

— А он и правда храбрец, — подтвердил Черный Скальд. — И что такое честь воинская, еще помнит. Хоть я для него и варвар, и язычник, идолопоклонник, а все-таки излишне зверствовать он Эдгару не давал.

— А щеку тебе кто жег? — воскликнул Вратко поражаясь. — Ножичек калил…

— Щеку… Щека — что? Мелочь. Зажило бы как на собаке, — отвечал викинг. — Он пытал, но не калечил.

Хродгейр надолго замолчал, видимо вспомнив, как лишился зрения по милости Эдгара Эдвардссона. Вратко еще подумал, что вождь хёрдов на удивление стойко переносит страшное увечье. Сам бы новгородец выл бы от тоски, грыз бы землю и бился головой о камни, если бы оказался на месте скальда. А он молчит, в себе держит, даже не пожаловался ни разу. А что иногда задумывается, как сейчас, к примеру, так это и незаметно почти.

— Хьюлам д’Оввэ, — продолжал рассказ Хродгейр, — отправился от берегов Нормандии в рыбацкой лодке, в бурю. Сопровождал его всего лишь один оруженосец — надежный и проверенный спутник. Им удалось совершить невозможное — пересечь пролив и добраться до Белого[45] острова. Лодчонка разбилась лишь о скалы пролива Солент.[46] Рыцарь выбрался на сушу, а оруженосец утонул. Каким-то чудом он раздобыл коня и пять дней скакал к Йорвику, чтобы доложить отцу Бернару, когда Вильгельм собирается высаживаться на берегах Суссекса.

— Он что — такая шишка большая? — недоуменно пробасил Олаф.

— Кто? — не понял Вратко. — Рыцарь?

— Да нет! Монашек этот худосочный. Жаль, что он нам в руки не попался, я б его пополам перервал бы — на одну ногу наступил бы, а за другую дернул…

— Погодит ты, йотун злобный, — усмехнулся Гуннар. — Ты спросить хочешь, почему к нему рыцаря погнали?

— Ну да! Целого рыцаря, да еще и не из последних, как я понял, к какому-то монашку шелудивому!

— Думаю, он гораздо важнее, чем со стороны кажется, — покачал головой новгородец. — Видно, сила Бернару дана немалая. От бога или от сатаны, я не знаю…

— Да от какого бога?! — возмутился Олаф. — Врет — куда там Локи, отцу лжи! Язык, что у гадюки, раздвоенный!

— Зато, когда молитву читал, все мое колдовство перебил, — понурился Вратко. — Если оно было, колдовство-то…

— Вот и выходит, что он тоже колдун, — буркнул Рагнар Щербатый, который уже мог ходить и даже выполнять несложную работу: огонь развести, воды согреть… Ведь за время отсутствия Вратко и хёрдов в Полых Холмах прошло никак не меньше десяти дней. — Колдует, а именем Белого Бога только прикрывается!

Из всех викингов дружины Хродгейра Рагнар больше всех был привержен к старым богам, постоянно носил на груди под рубахой оберег в виде серебряного молоточка Мйольнира, никогда не крестился, даже когда Бирсейский епископ служил службу перед отплытием войска Харальда с Оркнейских островов, и никогда не называл христианского бога Иисусом Христом.

— Значит, теперь он понадобился нормандцам! — воскликнула Рианна.

— И даже знаю зачем… — задумчиво проговорила Мария.

— Зачем, дроттинг? — Гуннар забрал бороду в кулак.

— Бернар говорил… — Она задумалась на мгновение. — А был ли уже день Святого Михаила?[47]

— Был, — с уверенностью сказал Хродгейр. — Ибо в день Святого Михаила рыцарь Хьюлам д’Оввэ заявил, что войско герцога Нормандского высадилось на берегах Англии.

— Откуда он узнал? — напрягся Вратко. — Тоже колдун?

— Думаю, он раньше знал…

— И Бернар мне тоже говорил, что Вильгельм Бастард хочет высадиться в этот день…

— Он очень красиво рассказывал, — Черный Скальд говорил медленно, вспоминая события минувших дней. — Будто бы видел все своими глазами. О корабле герцога Вильгельма, плывущем впереди всех…

Вратко зажмурился и тоже представил себе величественно скользящую по волнам пролива флотилию нормандских судов.

Если бы прятавшийся за деревом человек не вышел из тени и не помахал вдобавок рукой, его не заметил бы никто. Ни матерые бойцы Олаф с Гуннаром, ни Вратко, считавший себя в глубине души хорошим следопытом, ни динни ши — местные уроженцы, знающие холмы и леса Нортумбрии не одну сотню лет.

— Это еще что за птица?! — смущенно буркнул кормщик, сбрасывая Злое Жало с плеча.

— Сейчас я его… — угрюмо пообещал Олаф, хватаясь за рукоять меча, торчавшую над правым плечом.

Лохлайн, возглавлявший десяток динни ши, которых королева Маб дала ворлоку с викингами якобы в помощь, но, скорее всего, приказала следить, чтобы северяне не сбежали, нарушив уговор, не сказал ни слова, но дал знак воинам приготовить оружие к бою.

— Эй! Ты кто? — проорал Олаф.

Прежде чем встречный успел ответить, выглянувшая на миг луна осветила его блестящую плешь и седую бородку.

— Вульфер? — недоверчиво спросил Вратко. Человек похож на старого сакса, словно брат-близнец, но что с того? Может, какая-то нечисть приняла его обличье?

— Я! — весело отозвался сакс. — Рад видеть великого ворлока королевы Маб!

Старик бодрым шагом двинулся навстречу. Оружия он не носил, если не считать того самого ножа, который словен подарил ему перед битвой при Стэмфордабрюгьере. Больше того, правая рука Вульфера покоилась в перекинутой через шею петле. Где он успел? Не потому ли пропал, не дожидаясь пока Вратко пробудит датчан?

— Поздорову тебе, почтенный Вульфер! — Новгородец сдержанно поклонился.

— И тебе не хворать, Вратко из Гардарики! Это твои друзья? — кивнул сакс в сторону урманов. А после подмигнул подземельщикам, словно старым знакомым. — Вижу, ты впал в опалу, Лохлайн? Все равно желаю тебе удачи!

— Благодарю… — сквозь зубы процедил десятник.

— Это и есть тот сакс, что спас тебя от бэньши, Подарок? — Олаф отпустил рукоять меча, так и не обнажив клинок.

— Он самый!

— Храбрый человек, — оценил по достоинству поступок Вульфера викинг, не любивший всякую нечисть, в каком бы виде она ни появлялась.

— Где ты успел пораниться, почтенный Вульфер? — осторожно поинтересовался Вратко.

— А! — махнул здоровой рукой старик. — Там многие поранились!

— А куда ты путь держишь? — подозрительно прищурился Гуннар.

— Да никуда! Так блуждаю, куда ноги выведут… Я, понимаешь ли, один остался. Песик мой ушел куда-то… А старику одному жить в лесу скучно. Вот я и решил с вами прогуляться. Не прогоните?

— Какое тебе дело до нашего пути? — неприязненно бросил Лохлайн. — У тебя всегда была своя дорога.

— Это верно! — нисколечко не смутился старик. — Я всегда сам выбирал себе дорогу. Но иногда она совпадала с чьим-то путем. Ведь так бывало, Лохлайн? Не дай соврать старому одинокому саксу.

— Бывало, — вынужденно признал динни ши.

— Вот видишь! — обрадовался Вульфер. — Тогда ты не можешь не признать, что я бывал полезен тем, с кем решал пойти рядом.

— Так. Было, — кивнул подземельщик.

— Видишь, как хорошо!

— Но ты всегда добивался какой-то своей цели, — продолжил Лохлайн.

— А это уж такое свойство и у людей, и у нелюдей, — ухмыльнулся сакс. — Каждый ищет своей выгоды. Кто-то покупает, кто-то продает. Кто-то грабит, кто-то защищает нажитое. Правда, ведь?

Лохлайн не нашелся с ответом. Просто пожал плечами.

— А если кто-то заставит кого-то таскать угольки из очага… Для своей, конечно, пользы… То не убивать же его за это? — подмигнул Вульфер.

Динни ши насупился и отвернулся. Похоже, он уже не возражал против нового спутника. Хотя и не проявлял ни малейших признаков радости.

— Наш путь не близкий! — осторожно проговорил Гуннар.

— А может, я хочу с вами прогуляться? — прищурился Вульфер.

— Прямо в Норвегию? — соврал Вратко, изо всех сил стараясь не покраснеть.

— Ты еще в Хольмгард скажи! — рассмеялся сакс, сверкая не по возрасту крепкими зубами. И вдруг посерьезнел. — Знаешь что, Вратко из Гардарики… Давай договоримся, что ты соврал мне в первый и последний раз. Хорошо?

— Почему соврал?

— Потому. Да я тебя насквозь вижу, парень! Неужели вы бы отправились в Норвегию без Хродгейра и без конунговой дочери?

Словен покраснел. Зарделся, как закат, предсказывающий ветреный день.

— Так куда вы идете? — наседал старик.

— Слушай, дядя! — Олаф сжал кулаки. — По шее получить не хочешь? Меч я, так и быть, доставать не буду…

Вульфер только отмахнулся:

— Ты пугаешь сталью меня, видевшего битву при Брунанбурге?[51] Не смеши меня, викинг!

Здоровяк застыл с открытым ртом. Гуннар выпучил глаза и, отпустив древко копья, схватил себя за бороду. Вратко не понял, в чем дело, но решил воздержаться от расспросов, чтобы не показывать свою неосведомленность.

— Одно из двух, — неторопливо, тщательно взвешивая каждое слово, проговорил кормщик. — Либо ты, дядя, враль, каких поискать. И тогда нам и в сам-деле нет нужды пачкать о твою задницу благородную сталь. Пара пинков — вот все, что заслужил хвастун и обманщик. Либо ты говоришь правду, и тогда… Тогда ты мог бы пойти с нами, не испрашивая разрешения.

Сакс потер лысину. Улыбнулся:

— Приятно видеть умного человека. То, что я хоть так, хоть этак за вами идти могу, — это точно. Вы бы и не заподозрили ничего. Уж это подземные жители наверняка знают. Вишь, Лохлайн губы кусает — злится, а сказать ничего не может.

— Я могу сказать! — возмутился динни ши.

— Да что ты можешь сказать, если королева твоя со мной связываться не хочет?

— Ее величество…

— Знаю, знаю… Раздавить может меня одним пальцем. Если захочет. Возможно… Только мы с ней не враги. Случалось, беседовали задушевно. А сейчас не беседуем. Ее окружение мне очень не нравится в последние годы.

Лохлайн молча вздернул подбородок.

— Так вот, — продолжал Вульфер. — Я с вами пойти хочу не потому, что выслужиться перед королевой Маб вздумал. А потому, что ты, Вратко из Хольмгарда, запал мне в душу. Хороший ты человек, Вратко. Незлобивый и помнишь еще, что такое дружба настоящая. А еще силу я в тебе чую.

— Так-таки и чуешь! — недоверчиво хмыкнул Гуннар. — Зверюга нашелся…

Вульфер расхохотался, не пытаясь ответить на подначку. Потом вытер слезу, набежавшую в уголок глаза. Подмигнул:

— Идем, что ли?

И они пошли.

От окружавших Йорк холмов — на северо-восток, к побережью.

Королева Маб пояснила новгородцу, что артефактом она называет старинную вещь, способную усиливать колдовство. Не всякий артефакт, созданный великими чародеями прошлого, нынешним колдунам по силам заставить подчиниться. Но это только к лучшему, иначе неизвестно, что было бы с нашими миром, начни необученные, но наглые волшебники надо и не надо прибегать к старинным реликвиям. Одним из таких артефактов, к слову сказать, был котел Керидвены, способный предугадывать будущее и показывать настоящее, но лежащее далеко за пределами видимости. К ним же, догадался Вратко, относится и Котел Перерождения, который называют еще Святым Граалем и Чашей. Только сила Чаши несоизмерима с силой всех прочих артефактов. И немудрено, ибо к ее возникновению приложили руки сами боги, а самый могучий чародей еще не сумел превзойти самого слабого из богов.

В стародавние времена было создано много подобных вещиц. Ничего удивительного. Тогда и волшебники были не в пример сильнее, и боги, случалось, разгуливали по земле и одаривали своим вниманием и дружбой смертных.

Позже многие из артефактов потерялись. Погибали в междоусобицах их владельцы, исчезали с лика земли целые народы, терялась память о древнем знании. Но кое-что бережно хранилось, передавалось из поколения в поколение.

Кельтские священники — друиды — владели многими волшебными орудиями. Они не враждовали с малым народцем и его королевой, но и особой приязни не испытывали. Так, терпели друг друга… Друиды не вмешивались в жизнь Волшебной страны, но и к себе чужаков не допускали. Они молились в священных рощах. Ночью при свете луны приносили жертвы почитаемым ими деревьям. Предсказывали будущее и по крупицам собирали рассеянное вокруг знание о природе, силах стихий, деяниях кельтских богов. Когда на Британские острова прибыли римские легионы, неся свою религию, свои обычаи и законы, друиды оказали яростное сопротивление. Многие восстания против римлян возглавляли именно они, а остальные вдохновлялись ими.

Римляне никогда не спускали оскорблений и открытого противоборства. Они включились в борьбу, вырубая священные дубовые рощи, истребляя друидов, их последователей и паству. Так было в Галлии, на землях которой нынче расположилось королевство франков, в Германии и Британии. И волшебство спасовало перед размеренной поступью легионов. Жрецы-кельты отступили в труднодоступные места. Создавали там капища и подземные тайники, где и хранили уцелевшие артефакты.

Позже, когда молодая христианская религия начала победное шествие по миру, друиды уже не представляли серьезной опасности для священников. И тем не менее гонения продолжались. В этом отношении малый народец мог гордиться своим умением выживать и прятаться. Королева Маб не смогла припомнить, живут ли ныне в Нортумбрии или Мерсии хотя бы остатки некогда могущественного клана жрецов. Быть может, в Шотландии, в горах и узких долинах, защищенных от внимания людей самой природой? Зато она хорошо знала, что крестители Британии и Эрина — святой Кеннет и святой Патрик, святой Фёрси и святой Колумба[52] — нередко возводили храмы и монастыри в местах, где раньше стояли языческие капища друидов.

Шли годы, сменялись поколения. Одни монахи уходили, на их место приходили другие. Святые отцы уже и не помнили, что скрывается в подземных хранилищах под их храмами и монастырями. А во многих аббатствах позабыли о самом существовании тайных криптов. Входы в них со временем обрушились или были перекрыты более поздними строениями: подвалами для съестных припасов, кельями аскетов, ощущавших необходимость в подвижничестве, библиотеками — суровое время, частые войны между малыми королевствами Британии, нападения пиктов, саксов, а позднее и датчан понуждали монахов прятать бесценные книги и свитки от тупых варваров.

По признанию королевы Маб, ей самой стоило немалых трудов добыть сведения о тайниках и схоронах. Заклинания, наложенные еще друидами, а после многократно усиленные молитвами и богослужениями христиан, надежно защищали секрет подземелий от любопытства выходцев из малого народца. Ей даже пришлось пойти на сделку с дуэргарами — фейри[53] нелюдимыми, злобными, не склонными оказывать услуги кому бы то ни было.

Говорят, дуэргары возникли из личинок, пожиравших плоть великана Имира,[54] а когда появился дневной свет, они спрятались под землю. Правда, Гуннар возразил, что это цверги зародились в плоти Имира, а о дуэргарах он и слышать не слышал, и знать не знает. Но королева Маб и Керидвена в один голос отзывались о них как о существах большой силы, искусных в волшбе и работе с металлами, а вот о цвергах как раз они ничего не знают. Поразмыслив, Вратко решил для себя: если королева не лукавит и кормщик ничего не путает, то дуэргаров можно считать родичами урманских цвергов, а возможно, просто отдельным племенем, одичавшим и позабывшим общие корни. В отличие от своих северных собратьев, они никогда не брались за работу по заказу богов, людей или других жителей Волшебной страны. Жили особняком — не трогай меня, и я тебя не трону. А если встречали смертного, могли жестоко поиздеваться: сбросить в пропасть, заманить в подземелье и оставить умирать там голодной смертью, свести с ума блеском золота, которое на самом деле могло оказаться всего лишь видимостью.

Чем уж там подкупила или припугнула дуэргаров королева Полых Холмов, Вратко не знал — в золоте и серебре они не нуждались, чужого колдовства не боялись, поскольку сами были волшебниками хоть куда, силой их тоже не слишком-то принудишь к повиновению… Может, пообещала поделиться тайным знанием? Пожалуй, это единственное, что могло прельстить фейри-одиночек.

Родичи цвергов указали королеве место, где до сих пор хранились магический треножник и золотой серп верховного друида. Зачем эти артефакты королеве — Вратко не вникал. Из ее пространных объяснений запомнилось лишь, что котел Керидвены следует водрузить на подставку, не простую, а магическую, чтобы исключить искажение волшебства в следующий раз. А серпом удобно рисовать магические фигуры, призванные помешать нормандцам в сражении с войском Гарольда Годвинссона.

И теперь путь их лежал к развалинам монастыря Стринешальх, на восточное побережье Англии.

— Так куда идем-то мы? — хитро улыбнувшись, поинтересовался Вульфер.

Вратко сделал вид, что не услышал. Неожиданное исчезновение сакса перед боем у избушки лесника заставило парня задуматься — а так ли он хочет помочь, как уверяет? А может быть, старик преследует какую-то свою цель? Новгородец уже начал привыкать, что число людей, которым можно доверять, очень небольшое, да еще и уменьшается с каждым днем.

Слова сакса почему-то возмутили Гуннара.

— Тебе-то какое дело, дядя? Не гоним, и радуйся.

— А вдруг я помогу чем-то? — прищурился Вульфер.

— Да чем ты помочь можешь? — с презрением оглядел худосочного спутника Олаф. — Ты уж извини, старче, но тебя соплей перешибить можно.

Сакс ни капельки не смутился:

— Да разве ж я тебе военную помощь предлагаю? Я давно здесь живу. Глядишь, подскажу что. Опыт ведь тоже немалого стоит, так ведь?

— Верно. Стоит, — согласился викинг. — Да только мы тоже опытные. К примеру, знаем, что нельзя перед всяким первым встречным-поперечным душу выворачивать. Вдруг ты нас с потрохами сдать хочешь?

— Кому?! — выпучил глаза Вульфер. Напоказ оглядел мрачный ночной лес. — Кому вы тут нужны?

— Да мало ли… — пожал плечами Гуннар. — Тому же Бернару. Или Эдвину с Моркаром.[55] Ты же из их рода-племени.

Старик захохотал, не скрываясь.

— Это я, выходит, из рода графа Эльфгара графа Мерсийского? Ну, раз ты меня с его сынами равняешь… Радостно!

— Не то я сказать хотел… — смутился кормщик. — Ты же сакс?

— Я уже, северянин, и сам не знаю, кто я.

— Вот ты какой, значит… Безродный? А золотишко любишь?

— Не люблю. — Вульфер беспечно махнул рукой. — Я и серебро-то не слишком люблю, а ты про золото речь ведешь.

— Видал я таких, непродажных, — угрюмо бросил Олаф. Нахмурился и слегка ссутулился, как он обычно делал перед дракой.

Вратко понял, что нужно срочно вмешаться, иначе кому-то может не поздоровиться. Урманы — его проверенные друзья, но и сакс не давал особых поводов усомниться в своей дружбе. Помогал всегда без просьбы и не требовал за это платы. Эх, если бы не его тогдашнее исчезновение…

— А скажи, почтенный Вульфер, — заговорил словен, — где ты руку поранил?

На удивление, услышав простой и ни к чему не обязывающий вопрос, старик замолчал. Долго шагал, глядя на едва различимые стволы дубов. Потом коротко бросил:

— Да было дело…

— Не хочешь говорить, что ли?

— Хвастать не люблю.

— Ух, ты! — воскликнул здоровяк. — Неужто в сражении? И где же оно было?

— Ты тоже в нем участвовал, — неожиданно резко ответил Вульфер.

— Да неужели?!

— А ты как думал? Только ты явился, когда полдела было сделано. Не припоминаешь?

— Ты что хочешь сказать, старый?

— А то! Датчане Лосси Точильного Камня сделали за тебя всю работу, — слова Вульфера жалили, словно бронебойные стрелы.

— Старик! — Олаф сделал было движение, чтобы схватиться за рукоять меча, но быстро передумал и попытался сграбастать говорливого сакса за ворот.

Тот увернулся легко, будто бы «протек» между пальцами викинга. Отскочил на шаг в сторону и замер, согнув ноги, будто готовясь к драке. Но за оружие не брался. Вратко удивился: он что, рассчитывает справиться с Олафом голыми руками?

Здоровяк, видно, подумал о том же. Позу сакса он воспринял как вызов. И принял его. Покачал головой, поддернул рукава кожаной куртки.

— Ну, погоди, кочерыжка плешивая…

Чтобы не допустить драки, Вратко, не мешкая, встал между задирами:

— Тише! Что вы задумали?

— Что задумали? — пробасил Олаф. — Холку намять этому болтуну. Уйди с дороги, Подарок!

— Не надо ссориться!

— Я первым не начинал. С дороги! Он уже надоел мне!

— В самом деле, — рассудительно проговорил Гуннар. — Сколько можно врать-то?

— Вульфер, — Вратко повернулся к саксу, — ты правда был там? Говори честно, без шуточек. Пожалуйста.

— Эх, не люблю я хвастать… — Старик потер затылок.

— Вот заладил! — Олаф сжал кулаки.

— Вульфер, ты был там? — повторил Вратко. — Если был, почему тебя никто не видел?

— Ладно, — сакс тряхнул головой, — я был. Там. Только… Как бы вам сказать… Это был не совсем я…

— Что ты морозишь?! — рыкнул соломенноволосый викинг.

— Как такое может быть? — поддержал его кормщик.

Лохлайн, с нескрываемым любопытством наблюдавший за людской ссорой, зло усмехнулся:

— А он оборотень. Волка видели?

— Видели… — Слова динни ши не сразу дошли до новгородца. — Что?!

— Правду он говорит. Оборотень я, — развел руками Вульфер. — Чего уж теперь скрывать? Волка видели?

Храбрецы викинги одновременно отшатнулись в стороны. Гуннар сжимал копье двумя руками, нацелив острое жало в лицо саксу. Олаф от волнения замешкался и все никак не мог вытащить меч из ножен, зато левую руку запустил за ворот рубахи, и Вратко знал, что широкая ладонь викинга сейчас сжимает оберег — молот Мйольнир.

Новгородец подумал, что тоже должен был испугаться. А вот не получалось никак. Скафти Медвежью Шкуру, пока тот был здоров и полон сил, Вратко боялся. Эйрика, викинга с угловатым лицом и глазами безжалостного убийцы, тоже боялся. И Модольва Кетильсона, хоть тот никогда не проявлял открытой враждебности. А уж вспоминая бэньши, ночную плакальщицу, парень и сейчас холодел, да между лопатками бежали противные мурашки. А тут… Вроде бы оборотень — человек, умеющий надевать звериную шкуру, — ой как опасен. Столько всяких историй про них рассказывают, спасу нет. А ведь не страшно!

— Серый с проседью, — медленно проговорил Вратко. — Так это ты… — Парень наконец догадался. — Так это тебя лохматый зацепил? Верно?

— Ну, меня, — неохотно ответил старик, поглядывая на норвежцев. Почему-то не оставалось ни малейшего сомнения — он упредит любое их движение.

— И когда меня к дереву привязали… Это тоже ты был?

— Ну, я…

Словен совершил тот поступок, который подсказывала ему совесть. В пояс поклонился плешивому седому саксу:

— Спасибо тебе, почтенный Вульфер. Я-то думал, ты мне один раз жизнь спас, а оно вот каким боком поворачивается. Трижды, самое малое… Спасибо тебе от всего сердца.

И тут старик застеснялся: переступил с ноги на ногу, отвел глаза, попробовал колупнуть дерн носком сапога.

— Два раза, Вратко из Хольмгарда. Только два. На берегу Дервента тебя гилли ду выручил. Пока я подоспел, он бэньши уже прогнал.

— Уберите оружие! — Новгородец повернулся к норвежцам. — Ничего он вам не сделает. Ну же!

— Ты, Подарок Ньёрда, сильно-то не командуй. — Гуннар отступил на шаг, опуская Злое Жало наконечником вниз. — Я об оборотнях мало добрых слов слышал…

— Да хотел бы он нас загрызть, давно б уже справился! — возмутился парень. — Ты его в бою видел?

— В волчьей шкуре? Видел. Мельком.

— И что?

— Не хотел бы я с таким зверем один на один сцепиться.

Олаф, так и не обнаживший клинок, опасливо пробормотал:

— Ага… Такого иначе как серебром и не возьмешь.

— И думать не смей! — прикрикнул Вратко, сам себе дивясь — никогда раньше он не пытался командовать викингами, хотя они всегда прислушивались к его словам и спрашивали совета, если следовало принять важное решение. — Он же, выходит, все время нам помогает!

— Серебром? — переспросил Вульфер. Шагнул вперед, протянул раскрытую ладонь. — Твой оберег серебряный? Клади, не стесняйся.

Олаф отшатнулся, но после взял себя в руки. Отпустил рукоять меча, упер кулаки в бока:

— Еще не хватало!

— Я для твоего же спокойствия, — пояснил старик.

— Ладно, чего там! — пожал плечами хёрд. Отвернулся, выказывая высшее доверие. Уж если бы он продолжал опасаться нападения оборотня, то ни за что не спустил бы с него глаз.

— Если то, что рассказал нам Подарок Ньёрда, правда, я почту за честь сражаться с тобой плечом к плечу, Вульфер-сакс, — подал голос Гуннар. Но поглядывал кормщик все еще настороженно. И копье убирать не спешил.

— Спасибо. Думаю, нам еще предстоит пара-тройка хороших драк. — Вульфер, недобро прищурившись, прошел мимо него, едва не оттолкнув с пути, остановился напротив Лохлайна. — Что, доволен, десятник?

Динни ши закаменел лицом:

— Смотреть, как боятся люди, так забавно.

— А не хочешь ли сам напугаться? По-серьезному, а? Чтобы полные штаны.

От взгляда Вратко не укрылось, что рядовые воины-подземельщики сдвинулись плотнее друг к дружке, выставили, словно невзначай, сулицы остриями вперед.

— Ты хочешь поссориться с великой королевой? — твердо (пожалуй, слишком твердо, что выдавало напряжение) произнес Лохлайн.

— Ты же знаешь, что я не побоюсь гнева ее величества, — негромко проговорил оборотень. — Я достаточно долго живу и многое перевидал на своем веку. Гнев королей и вражду колдунов тоже. И жив, как видишь. А на твоем месте подумал бы семь раз прежде, чем играть с огнем. Ведь ты, Лохлайн, если мне не изменяет память, еще недавно был сотником? Так ведь? Теперь ты десятник, а в скорости можешь стать мертвецом. Будет ли ее величество мстить за опального слугу?

Всего лишь несколько мгновений понадобились динни ши для ответа. Какие доводы он успел перебрать и сколько, Вратко не знал. Но житель Полых Холмов прижал ладонь к сердцу и, изящно поклонившись, проговорил смиренно:

— Я был не прав. Увлекся. Прошу простить.

«Доведет тебя гордыня и длинный язык…» — подумал новгородец.

— Доведет тебя гордыня и длинный язык… — покачал головой Вульфер. Махнул рукой и отвернулся.

— Ну, Вратко из Хольмгарда, — сказал он, немного погодя, — теперь с моей стороны недомолвок нет. Станешь ли ты говорить мне всю правду без утайки?

— Стану, — выдохнул словен. — Идем мы в Стринешальх. Это на востоке, немного севернее Скардаборга, который вы, саксы, зовете, Скарборо.

— Это вы, северяне, зовете наш Скарборо Скардаборгом. А позволишь ли мне узнать, что именно нужно вам в Стринешальхе?

— Монастырь.

— Аббатство ты хочешь сказать?

— Да. Наверное. Только…

— Аббатство давно разрушено. Датчанами. Сыновьями Рагнара Кожаные Штаны.

— Да.

— Значит, вам нужны остатки капища друидов?

— Да. — Вратко на миг показалось, что саксу нет нужды его расспрашивать. Зачем, если предугадываешь ответ на каждый вопрос?

— Пойдем! До рассвета еще не близко — нам шагать и шагать, — рассмеялся старик. — А поговорить мы можем и на привале.

Возражать никто и не думал. До цели путешествия оставалось не меньше полусотни верст, и их еще предстояло преодолеть.

В канун дня Святого Кеннета[56] они заночевали в темном глубоком овраге, разрезавшем крутобокий, как каравай, холм. Вернее, «задневали», поскольку динни ши не слишком хорошо относились к солнечному свету и предпочитали путешествовать ночью. Вообще-то Вратко понял, что истории, гуляющие среди людей, о губительности солнечных лучей для «малого народца» во многом выдумка и порождение необузданного воображения болтунов. Подземельщики и не думали превращаться в камень или таять в воздухе на рассвете, а просто становились вялыми и ленивыми. Если день застигал их в пути, воины Лохлайна начинали спотыкаться, прикрывали глаза ладонями, могли врезаться лбом в дерево. Но это, предполагал новгородец, происходило от привычки народа Холмов к темноте. Яркий дневной свет причинял боль их глазам.

Поэтому перед зарей Лохлайн старался найти убежище: или пещеру, благо путь их лежал через холмы северной Нортумбрии, или заросший лозняком овраг, или, на худой конец, старался забраться в густую чащу. Люди не возражали — ну, что поделаешь, если спутникам невмоготу на солнце? Тем паче урманы тоже считали, что передвигаться ночью безопаснее. Об их племени гуляла по Англии не самая лучшая молва и, как знать, не захочет ли какой-нибудь местный тан[57] по-легкому добыть воинскую славу? Они-то задешево жизни не продадут, и валькирии доставят с честью павших в чертоги Одина, заветную Вальхаллу, но кто тогда позаботится об оставленных друзьях? А спать можно и днем. Для человека, привычного к походам и сражениям, нет никакой разницы.

Поначалу Вратко опасался, что ночью они не смогут продвигаться так же быстро, как шли бы днем, но после присоединения к маленькому отряду Вульфера его сомнения улетучились. Старик время от времени покидал спутников, а после возвращался и показывал самую короткую и удобную дорогу, с тем расчетом, чтобы не нарваться на непреодолимое препятствие — реку с крутыми берегами или обрыв. Проводил мимо изредка попадавшихся замков и деревень, где собаки могли обнаружить путников и выдать их громким лаем.

Однажды именно благодаря его знанию они разминулись с вооруженным отрядом в полтора десятка всадников и почти полсотни пеших воинов. Саксы с севера спешили на помощь своему королю, догадался Вратко. Значит, решающего сражения между Гарольдом и Вильгельмом Бастардом еще не было. Английский правитель стягивает войска на юг. Да уж, если видение, посетившее новгородца в Полых Холмах, не солгало, то саксам нужно очень постараться, чтобы успешно противостоять силище, высаженной нормандцами у Хельсингьяпорта. То есть Гастингса, если говорить на здешнем наречии.

Вызнавал старик дорогу обернувшись волком или в человеческом обличии, Вратко не знал, да и знать не хотел. Какая разница? Жизнь самым безжалостным образом отучила парня от суеверий. Не всяк друг, который выглядит смиренной овечкой, и не каждый, оскаливший волчьи клыки, оказывается врагом. Словену даже интересно стало, откуда у Вульфера способности к оборотничеству, что он чувствует, когда переодевается в звериную шкуру, как умудрился скрываться столько лет? И правда ли, что опытный ворлок может тоже превращаться в зверя?

Опытный может, отвечал Вульфер. Но именно превращаться, либо используя сложные заклинания, либо черпая из окружающей природы очень много силы, либо в мгновения небывалого душевного надрыва. В самом деле, новичку тут нечего и рассчитывать на успех. Или напутает в самой важной части заклинания, или надорвется, не справившись с мощью колдовства. Он же оборачивается. То есть по желанию просто становится волком. Вот становится и все… Как? А как люди дышат? Откуда узнают, как сосать материнскую грудь? Откуда птица узнает, как летать, а рыба — как плавать?

— Когда у нас будет время, я расскажу тебе свою историю, — пообещал Вульфер. — Люди врут, когда говорят, что оборотнем можно стать, если тебя укусил и оцарапал другой оборотень. Трудно сказать, слышал ли я в жизни большую глупость? Когда ты рождаешься, это уже в тебе…

Ветер шелестел в кронах могучих ясеней. Вдалеке перекликались птицы, собираясь в стаю. Им давно пора отлетать в теплые края: Италию, Грецию, Мавританию, Гишпанию…

«Вот чуднó, — подумал парень. — Малые пичуги и птицы покрупнее по осени собираются улетать прочь из Англии, а люди, напротив, только слетаются… Как вороны к трупу. Почему войны начинают осенью? Чтобы крестьяне урожай успели собрать? Тогда и рыцарям спокойнее — сытая зима обеспечена. И есть что грабить на завоеванных землях».

Угли костра прогорели, подернулись седым пеплом. Только поднеся ладонь совсем близко, можно было ощутить ровный жар. Динни ши укрылись в зарослях, натянув плащи, словно полог, и, должно быть, спали. Вратко улыбнулся пришедшему на ум сравнению с совами. Олаф с Гуннаром тоже пристроились — под корнями старого вяза. Закутались с головами — вчера прошел дождь, и, хотя ночью тучи развеялись и звезды сияли с чистого неба, с холмов ощутимо дышало прохладой.

Вульфер и Вратко укладываться спать не спешили. Сакс, казалось, вообще мог не спать сутками, а парню хотелось посидеть, поговорить. Чем ближе к цели путешествия, тем меньше оставалось уверенности в своих силах. Получится ли спуститься в подземелья? А разобраться в хитросплетении друидских схоронов? А вдруг древние волшебники оставили охранять сокровища — а что есть бесценные магические артефакты, как не сокровища? — не только заклинания, но и чудовищ? Мало ли каких демонов можно зачаровать и удерживать силой в темнице? А если туда сунется посторонний, ему не поздоровится.

Старик поковырял остывшие угли палкой. Взметнулись хлопья пепла. И опали. Безветрие.

— Святой Кеннет, — негромко проговорил Вульфер, — крестил пиктов.

— Да? — искренне удивился Вратко. Он-то думал, что пиктов никто и никогда не крестил — варвары, дикари, язычники.

— А ты что думал? — улыбнулся оборотень. — Пикты тоже разные бывают. Ты же знаешь…

— Знаю. Народ Зверя и народ Чаши.

— Вот-вот…

— Люди Чаши, насколько я помню, воспринимали крещение спокойно. Без особого рвения, но и не сопротивлялись чересчур уж.

— За что и поплатились.

— Возможно. Только поверь мне, вырезали людей Чаши не только саксы и скотты. Племя Зверя тоже постаралось. Они оказались между двух огней. Так бывает…

— А свои-то за что взъелись?

— Не знаю. Мне не докладывали.

— Слушай, почтенный Вульфер, — Вратко подался вперед, — ты, правда, все это помнишь? Сколько же тебе лет?

— Не так много. — Старик сверкнул зубами. — Я хорошо помню лишь высадку Рагнара Кожаные Штаны, его вражду с королем Эллой.[58] Когда я был молод, то несколько раз сражался с викингами. Потом понял, что это не поможет. Если Англии суждено быть завоеванной, то она будет завоевана. А Элла этого не понял. За это ему и вырезали «кровавого орла».

— Что вырезали?

— Это казнь такая, — Вульфер почесал бровь. — Ты у своих друзей-урманов спроси. Спину разрезают и ребра выворачивают, как крылья.

Вратко содрогнулся:

— Что за зверство?!

— Ну… — Сакс пожал плечами. — От «кровавого орла» умирают быстрее, чем на кресте. А римляне звали все прочие народы варварами.

— Они и сейчас… — пробормотал парень, вспомнив отца Бернара. А в уме быстренько прикинул возраст Вульфера — чего-чего, а в устном счете сын купца всегда показывал немалые успехи. Получилось: больше двухсот лет. А так и не скажешь…

— Я думаю, — рассуждал между тем старик. — Я думаю, народ Зверя хотел добиться каких-то знаний от своих соплеменников. А те уперлись. Отказались, и ни в какую. Ты бы свою подружку спросил.

Вратко невольно покраснел:

— Она мне не подружка.

— Да?

— Просто путешествуем вместе.

— Я думал, ты путешествуешь с друзьями.

— Ну да… — Парень смутился. Конечно, ему интересно было поговорить с Рианной. Учиться у нее пиктской и гэльской речи. Узнавать обычаи ее народа. Самому рассказывать о далекой родине, о князьях: Славном Рюрике и Вещем Олеге, Святом Владимире и Мудром Ярославе.

— Да что ты раскраснелся, как на солнышке? — усмехнулся старик. — Я же тебя не сватаю. Дружи. Она — девчонка хорошая, хоть я пиктов не сильно люблю. Знаешь, как бежала твоих друзей искать, когда вас с дочерью конунга в плен захватили?

— Ты про Святого Кеннета рассказывал, — новгородец решил переменить разговор.

— Про Кеннета? Ну, да… Он ирландцем был. Говорят, стихи слагал не хуже любого барда. А вот, поди ты, проповедником стал. У себя на родине принял сан, говорят, даже в Рим съездил, но я в это не верю.

— Почему?

— Ирландские монахи с римскими не очень-то друг друга жаловали. Хотя и те и другие — христиане. Но служение богу чуть-чуть по-разному понимали.

— Это как наши, греческие, монахи и те же римляне! — догадался Вратко, донельзя довольный, что разговор ушел в сторону от его отношений с пиктой.

— Все может быть. Мне эти тонкости не ведомы. Я же охотник, а не богослов. Рыбак, а не аббат.

— Да я тоже… Наши с римлянами из-за какого-то символа веры поссорились. Нам отец Андрей пояснял, да я совсем мальчишкой еще был — о другом думал.

— Вот и я про другое думал. Да и сейчас думаю о другом. Брюхо бы набить да живым остаться — вот заботы маленького человечка. А епископские да аббатские дела — не про нас.

— Угу, — Вратко кивнул.

— Об Кеннете вот что интересное вспоминали, — вдруг оживился старик. — Поговаривают, он не то чтобы колдовал, но силой обладал.

— От Иисуса Христа силой?

— Да. Вроде как чудеса творил. Но для меня разницы нет: от Иисуса сила или от Эпоны.[59] Все равно иначе чем волшебством это не назовешь.

— Монахи это по-другому называют. Чудом. А если кто-то другой ворожит, то это черное колдовство и смертный грех.

— Ха! — Вульфер снова ткнул палкой в угли. — Грех — направлять волшебство на злое дело. Что ж не поворожить с погодой или жучков с поля прогнать, если это спасет целую деревню от голодной смерти?

— А обречь тысячи людей на смерть именем Христа?

— Вижу, ты меня понимаешь, — кивнул Вульфер. — Угли совсем прогорели. Уже и крошки жара нет. Спать пора идти.

— А про Кеннета?

— Про Кеннета? Ладно. Я коротко. Они со Святым Колумбой из Айоны приплыли в Шотландию, крестили скоттов и пиктов. В местности Инвренесс дорогу миссионерам загородил пиктский король Бруд Мак Мелхон…

— Зверь или Чаша?

— Думаешь, я помню? Да и короли пиктов часто объединяли на одних землях и тех и других. Пять веков назад многое по-другому выглядело. Не делились на своих и чужих так, как сейчас.

— А дальше?

— Что дальше? Ты меньше перебивай, скорее узнаешь, — сварливо проговорил оборотень. — Бруда Мак Мелхона не очень радовали ирландцы, обращающие его подданных в христианство. Слишком смиренным ему казался Иисус, и король боялся, что воины его станут слабыми и податливыми, а земледельцы и охотники отдадут все добытое монастырям. Поэтому он хотел силой изгнать Колумбу с товарищами. А всем известно, что явились они из Ирландии числом не более дюжины и большой силы не представляли. Так и Мак Мелхон думал: что мне стоит перебить безоружных монахов? Зато избавившись от них, я сохраню королевскую власть над своим народом еще на много лет. И он направился к монахам, которые смиренно читали молитвы, занося копье. Но Кеннет с кроткой улыбкой осенил его крестным знаменем, и ноги короля словно прилипли к камням, руки онемели. Король Бруд застыл как каменный столб. Или как там в Священном Писании христиан?

— Соляной столб.

— Значит, как соляной. Да так и стоял, пока Святой Колумба не сжалился над ним и не перекрестил его повторно. Вот тогда Мак Мелхон уверовал в силу слова Христова. Сам принял крещение и всех своих подданных обязал. Люди говорят, тех, кто отказывался, его дружина ловила, связывала, как баранов, и приносила священникам для крещения. Но мне кажется, — Вульфер хитро подмигнул, — король Бруд просто хотел иметь на своей стороне сильных колдунов. Да еще смиренных и покладистых — друидам ведь пальца в рот не клади.

— Он просчитался, — подытожил Вратко.

— Конечно! Ни его, ни его королевства крещение не спасло! А вот Колумбе и Кеннету славы добавило. Позже Святой Кеннет проповедовал на Гебридах[60] еще при первом короле, которого звали Лливарч Хен. Его хорошо помнят в Инчкеннете и Кил-Хайнехе. Вернулся в Эрин, основал монастыри Килкенни, Або и Оссори. Умер восьмидесятилетним, что для человека, согласись, очень неплохо… Не знаю, совершал ли он еще чудеса именем Иисуса Христа или нет.

Вульфер смолк. Задумался, уставившись куда-то мимо Вратко. Словен понял, что больше он из старика слова не вытянет. Да и усталость брала свое. Лучше уж выспаться. До побережья оставался один переход.

— Пикты! — Клинок Олафа очертил в рассветном воздухе широкую дугу.

Сразу четверо нападающих отпрыгнули, опасливо пригибаясь.

«Умирать не торопятся», — промелькнула в голове Вратко отстраненная мысль.

— Ig, biastan!!![67] — Нехта разрядил самострел прямо в лицо пикта.

— О-о-один! — протяжно прокричал Гуннар, сбивая с ног ударом копейного древка раскрашенного охрой и сажей воина.

Обдавая ветерком, у щеки новгородца просвистело копье. Ударилось о камень и, зазвенев, отскочило.

Вратко впервые попал в такую передрягу. У Гейт-Фулфорда войска саксов и урманов бились по правилам, строем. Воины чувствовали плечо товарища и защищали друг друга. У Стэмфордабрюгьера новгородца в бой не пустили, но сражение опять же происходило чинно — строй против строя, не считая свалки, возникшей под «Опустошителем земель». Здесь же царила неразбериха. Бойцы обрушивались на врагов, как придется, лишь бы зацепить сталью. Презрев благородное искусство, целили клинками в пах и живот, тыкали копьями в глаза, не гнушались ударить в спину. Удивительно, что оружие как бы обминало новгородца. Уже несколько раз отточенная сталь пролетала в волоске от него, но не прикасалась, не ранила.

А вокруг кипел бой.

Пикты размахивали топориками с узкими лезвиями, короткими дубинками, тыкали копьями с наконечниками, напоминающими листья ясеня.

Новгородец, словно завороженный, смотрел, как один за другим падают воины динни ши. Лишь Нехта, бросивший самострел, и Лохлайн с перекошенным от ярости лицом, успешно противостояли натиску, встав спиной к спине. Пикты наседали на них со всех сторон, улюлюкая и рыча.

Гуннар и Олаф тоже отбивались, стоя рядом и громогласно выкрикивая имена валькирий. Как там сказал Хродгейр перед битвой с саксами?

Бородатый пикт, лицо которого покрывали черные и белые полосы, налетел на Вульфера и, прежде чем старик успел закрыться, ударил его в лоб обухом топора. Сакс упал. Кровь заливала ему глаза, и он попытался смахнуть ее рукавом. Изогнувшись, словно дикий зверь, пикт повернулся в прыжке и повторно замахнулся, на этот раз стараясь ударить Вульфера лезвием.

Вратко, позабыв о мече, который и сам не заметил, как вытащил из ножен, ударил дикаря плечом в бок, сбил с ног, но и сам не устоял — упал сверху. Пикт извернулся рысью и попытался ударить парня топором в живот. Без размаха получилось плохо. Словен только охнул и в ответ мазнул противника крестовиной меча по лицу. Почувствовал, как сильные пальцы вцепились в запястье и начинают выкручивать руку.

Он попытался ударить пикта локтем, пнул коленом между ног, но понял, что промазал. Тело дикаря оказалось неожиданно твердым, будто выточенным из дуба. Такого кулаками бить — ничего, кроме синяков, не заработаешь. Даром что ростом на полголовы ниже Вратко. Наверняка опытный воин, на счету которого немало побед и убитых врагов. Словен попробовал «боднуть» пикта, но тот подставил плечо и в свою очередь лягнул парня по голени. Вратко ойкнул, дернулся и выронил меч. С перепугу, должно быть не думая о защите, схватил пикта двумя руками за горло и сдавил что было сил.

Бородач сперва замахнулся топориком, но захрипел, выпучил глаза — видно, Вратко, сам того не ожидая, крепко придавил кадык — и бросил оружие. Принялся отдирать пальцы новгородца от горла, дергаясь при этом, как припадочный. Они покатились, свиваясь, как две змеи. Пикт хрипел и багровел на глазах. Ему почти удалось отцепить пальцы левой руки Вратко, но словен, сцепив зубы, держался, не отпускал. Хотя бы правой.

«Ты мужик крепкий, — думал он. — Но с викингами веслами не ворочал, не греб против ветра…»

Всякий раз, оказываясь сверху, пикт норовил упереться коленом в живот Вратко и расцепиться. Новгородец же встряхивал голову врага, стараясь ударить его затылком о камни, которых было разбросано по двору монастыря великое множество.

А вокруг звенела сталь. На нескольких языках кричали люди и нелюди.

После очередной попытки Вратко вышибить дух из противника пикт дернулся и обмяк.

Неужели получилось?!

Парень отпустил смятое горло врага и встал на четвереньки. Пальцы нащупали гладко отполированную деревяшку, сомкнулись на ней. Древко? Похоже на то…

Краем глаза заметив мелькнувшую тень, Вратко вскочил и ткнул копьем наугад.

Пикт охнул и выронил дубинку. Из оскаленного рта на всклокоченную бороду хлынула кровь. Слабеющие пальцы скользнули по древку. Убитый дикарь медленно осел, увлекая за собой копье. А Вратко все никак не мог оторвать взгляда от его остекленевших глаз.

— Не спи — замерзнешь!!! — Олаф размашистыми движениями меча просто смел двух пиктов. Щеку викинга заливала кровь. Алые капли окропили лоб, но хотелось верить, что это чужая кровь.

Новгородец дернулся. Застрявшее между ребер поверженного врага копье вышло с большим трудом. Но Вратко успел широким полукругом отвести удар топорика. Лезвие оставило глубокую щербину на твердом дереве.

Набросившийся на парня пикт заорал что-то неразборчиво и снова ударил, целясь в голову. Отшатнувшись, Вратко почувствовал, что лопатки уперлись в твердый и холодный камень древних развалин. Отбить вражеское оружие он не успевал…

Седой волк, светлую шерсть которого пятнали там и сям темные, влажно поблескивающие метки, обрушился пикту на спину, сомкнул зубы на затылке. Вратко передернулся от ужаса, но, тем не менее, руки сами довершили начатое движение, воткнув острие копья врагу в горло. Не зря Гуннар старался, учил…

— Не зря я тебя учил! — загремел кормщик.

Он стоял широко расставив ноги. Злое Жало покоилось на плечах, словно коромысло у молодицы. Рядом настороженно озирался Олаф, удерживая меч двумя руками. С широкого лезвия медленно капала кровь.

Лохлайн с непонятным ожесточением вытирал клинок о меховой балахон лежащего у его ног пикта. Нехта тяжело дышал, опустившись на одно колено, по лицу его струилась кровь, заливая глазницу.

Вокруг застыли мертвые тела динни ши и раскрашенных дикарей. Лишь немногие шевелились. Но легкораненых среди них не было.

Несомненно, победа.

Но какой ценой?

И что теперь делать? Не оставаться же в окружении трупов, которые и похоронить-то толком не получится, чтобы не выдать себя.

Кашляющий звук привлек внимание новгородца.

Волк горбился, как блюющая собака, на куче тряпья. Прежде чем парень успел сообразить, что же происходит, конечности зверя начали расти, спина — лысеть на глазах, хвост, будто по волшебству, втянулся, мелькнули дряблые старческие ягодицы…

— Первый раз вижу! — крякнул Гуннар.

Вратко кивнул, не отрывая взгляда от оборотня.

Чего уж тут говорить? Не каждый день выпадает случай понаблюдать обращение волка в человека. Счастье еще, что оба они числят тебя в друзьях.

Голова зверя тоже волшебным образом приобретала человеческий облик: округлялись и прижимались к голове уши, жесткая шерсть на морде превращалась в седоватую бороду, а на темени прорисовалась плешь, втянулась узкая морда, а зубы становились самыми обычными, человеческими, хоть и крепкими не по возрасту.

Голый Вульфер, стоя на четвереньках, утер окровавленную бороду о плечо, сплюнул тягучую розовую слюну.

— Терпеть не могу… — пробормотал он под внимательными взглядами спутников. — Терпеть не могу оборачиваться так быстро, да еще на людях…

— Вот и оставался бы! — с нескрываемым презрением бросил Лохлайн. — Убийца…

— А ты с ними что, в бирюльки играл? — нахмурился, поворачиваясь к динни ши Гуннар.

— Я? Я дрался честно! — вскинул подбородок десятник и быстрым движением вскочил на ноги.

Олаф, перекинув меч в левую руку, в два шага оказался рядом с подземельщиками, сграбастал хрупкого воина за шиворот и почти без усилий оторвал от земли:

— Мы все дрались честно! Понял? Запомни! Мы. Все. Дрались. Честно.

Динни ши смешно дрыгнул ногами, но свой меч он выронил, вернее, оставил в теле последнего убитого им пикта, а потому зашарил по поясу в поисках ножа.

Олаф еще раз встряхнул его. Словно вожак стаи непослушного щенка.

— Ты запомнил? Никаких склок, или я тебя в море выброшу! Хочешь?

Лицо Лохлайна побелело, стало по цвету похожим на окружающие их развалины.

— Не надо. Отпусти… — прохрипел он. Видно, ворот кольчуги передавил горло.

— Пообещай, что не будешь ссор искать, — отпущу, — мрачно пообещал Олаф. — А не то…

— Обещаю…

— Не так. Скажи сам, что не будешь.

Лохлайн зыркнул глазами вправо-влево, ожидая если не помощи, то хотя бы сочувствия Нехты, но тот, отвернувшись, пытался перевязать голову оторванным рукавом рубахи.

— Обещаю. Я не буду искать ссоры.

— Ни с кем, — подсказал здоровяк.

— Я не буду ни с кем искать ссоры.

Олаф разжал пальцы. Пятки динни ши стукнулись о камни. Он охнул, прошипел едва слышно:

— ’S е biastan a th’ annta![69]

На его удачу, хёрды не понимали речь народа Холмов, а Вратко, опасаясь новой размолвки между спутниками, толмачить не собирался.

Гуннар окинул мрачным взором шипящего от ярости динни ши и, повернувшись спиной, отправился осматривать тела поверженных врагов и соратников. Словен видел, как дважды взметнулось Злое Жало, пригвождая к земле пикта, очевидно подающего признаки жизни.

Парень прошел мимо прыгающего на одной ноге Вульфера — сакс пытался попасть в штанину, но выходило почему-то плохо, должно быть, сказывалось возбуждение схватки, а быть может, старик не вполне пришел в себя после превращения в волка и обратно. Остановился Вратко около Нехты, безуспешно обматывающего голову тряпкой. Повязка никак не хотела удерживаться и соскальзывала на заостренное ухо.

— Помочь?

Динни ши пожал плечами:

— Если хочешь.

Словен взял у него из рук лоскут, встряхнул, расправил. Примерился было обязать голову и вздрогнул: глаза у Нехты не было. Вместо него из-под изувеченного века выглядывали красно-черные сгустки и потеки слизи.

— Что, плохо дело? — заметил заминку парня подземельщик.

Вратко честно кивнул:

— Очень плохо. Боюсь, быть тебе без глаза.

Воин скривился:

— Ты же ворлок. Можешь мне вырастить новый глаз?

— Не могу, — ответил новгородец. — Не знаю, есть ли чары, способные вернуть потерянный глаз или руку, например. Ваша королева может?

— Если и может, то я не слыхал, чтобы она снизошла до кого-то из простых воинов.

Подошедший Лохлайн заметил:

— И Керидвена не может. Если бы могла врачевать волшебством, оставила бы она сына горбуном?

— Это точно, — согласился Вратко, заматывая голову Нехты. А сам подумал: «Десятник, кажется, зол на весь свет. Если он в любой миг готов перемывать кости своей королевы, ее советников, то как же достается таким же воинам, как и он, не говоря уже о викингах или оборотне Вульфере?»

— Эй, сереброволосый! — окликнул Лохлайна Гуннар. — Тут один из твоих вроде бы дышит еще!

Десятник скорым шагом поспешил на зов. Может, и правда, удастся помочь раненому.

Вратко еще раз проверил, хорошо ли держится повязка Нехты, и повернулся к Вульферу, который уже справился с портами и застегивал куртку.

— Почти два десятка, — грустно и немного растерянно проговорил оборотень. — Мы еще хорошо отделались. Если бы не урманы…

— Да брось ты! — добродушно отмахнулся Олаф. Он очень быстро переходил от решительных и жестких поступков к легкой ленце и шутливому настроению. — Нелюди тоже постарались. Добрые бойцы, жаль росточком не вышли. А у меня получилось две головы одним взмахом срубить, — похвастался он, подмигнув Вратко. — А то у Асмунда был такой счет. Мы когда-то кнарр у свейских берегов захватили. Бонды глупость сделали — начали сопротивляться, стрелы пускали… Вот Асмунд через борт сиганул и помахал мечом всласть. Пока мы к нему на подмогу подоспели, он пятерых уложил, из них двоих — одним ударом. А я, сколько пытался, все никак не получалось. Зато теперь… Слушай, Подарок Ньёрда, как ты думаешь, смогу я три головы одним ударом снести?

— Да откуда же мне знать? — удивился новгородец.

— Ты и четыре сможешь, если постараешься, — серьезно проговорил Вульфер, шаря глазами по развалинам. Казалось, его мысли витали где-то далеко отсюда.

— Правда?! — обрадовался Олаф. — Надо попробовать!

Он принялся вытирать меч обрывком шкуры и посторонился, уступая дорогу Гуннару.

Кормщик подергал бороду. Спросил невесело:

— Что дальше делать будем?

— Моя вина, — невпопад ляпнул Вульфер. — Надо было осмотреть монастырь…

— Не вини себя. Никто из нас не подумал о засаде, — ответил викинг.

— Я подумал, но не настоял. Поленился.

— Ты предлагал, я помню, — вмешался Вратко. — Лохлайн не захотел.

— Подземельщик — заносчивый гордец, — негромко проговорил Гуннар. — Не могу обещать, что я или Олаф не придушим его в следующий раз. Нелюдь…

— Он не любит никого, кроме себя. — Вульфер потер лоб, где наливался здоровенный кровоподтек. — Среди людей я таких тоже встречал. И немало.

— Все равно придушу. Надоел, — равнодушно бросил викинг. — Что будем дальше делать? Трупы ведь убирать надо. И за дело приниматься. Зачем мы сюда шли? С пиктами на мечах махаться, что ли?

— Трупы размалеванных можно вон за ту стенку закидать, — через плечо сказал Олаф. Он махнул рукой в сторону полуразрушенной трапезной. — А своих подземельщики пускай хоронят. По какому обычаю они своих хоронят? — спросил он у Вульфера.

Старик не ответил, рассеянно пожав плечами. Вратко показалось, что он к чему-то прислушивается.

— Эй, ты что молчишь? — слегка обиженно проговорил Олаф.

Оборотень только отмахнулся, вприпрыжку подбежал к стене монастыря, осторожно выглянул. И тут же спрятался обратно.

— Боюсь, скоро тут станет жарковато… — проговорил он встревоженно.

— Что такое? Что там? — Гуннар подбежал к нему. Выглянул. Выругался. — Тролльи потроха! Надо сматываться. И чем быстрее, тем лучше!

Вратко не смог противостоять любопытству. Высунул один глаз из-за полуразрушенной стены.

Взошедшее солнце позволяло разглядеть широкую береговую излучину. Верстах в трех от монастыря стоял городок. Ну, или большая деревня. Поменьше Скардаборга, который некогда показался новгородцу карликовым городом, хоть и был обнесен стеной с валом. У местного города стены не было. Так… Невысокий частокол по гребню земляной насыпи. Внутри виднелись черепичные крыши. Темнела громада детинца — здешние жители назвали его бергфридом. А по дороге от города медленно приближалась серая лента войска. Вернее, вооруженной толпы, во главе которой гордо шагали несколько всадников в ярких плащах. Следом за благородными воинами — очевидно, местным таном с дружиной — семенила пехтура в кожаных шлемах, вооруженная луками. Двух десятков лучников вполне хватит, чтобы расправиться и с викингами, и с динни ши, не приближаясь вплотную. С двухсот шагов расстреляют. И оборотню тоже не поможет ни ловкость, ни опыт прожитых лет. Разве что только удерет раньше, чем стрелы сорвутся в полет… А за лучниками уже беспорядочной толпой шагали поселяне с вилами, косами, цепами. Ополчение. Так это называется.

— Уходить надо… — прошептал парень.

— Само собой, — согласился Гуннар. — Куда только? — Викинг крякнул.

— По наши души собрались или за пиктами охотятся? — задумчиво произнес Олаф.

— Тебе так интересно? — бросил на него короткий взгляд Вульфер.

— Ну, не то чтобы… А все ж таки. Вдруг, если они за пиктами, можно сговориться, — пояснил здоровяк.

— Ты думай раньше, чем говорить. — Гуннар постучал кулаком себе по лбу. — Они сперва тебя стрелами утыкают, а после дохлых дикарей обнаружат. И правы будут. Я бы на их месте то же самое сделал.

— Далеко не убежим, — с тоской проговорил словен. — Место вокруг монастыря открытое. Конники догонят. А уж лучники…

— Это точно, — грустно заметил Вульфер. — Убежать не выйдет. Надо под землю уходить.

— Да есть ли тут подземелья? — в голосе Олафа звучало нескрываемое недоверие.

— Маб просто так не отправит артефакты искать. — Вратко позавидовал уверенности сакса. Сам он ничего подобного не испытывал. — Должно тут быть что-то… Обязательно должно!

— Тогда искать нужно! — воскликнул новгородец.

— И побыстрее, — не стал спорить сакс. — А ты точно ворожбой не сможешь им глаза отвести?

— Попробовать-то я могу, — честно признался недоученный ворлок. — Что с того выйдет?

— Тогда ты пробуй! — распорядился старик, в голосе которого прорезались командирские нотки. — А мы искать пойдем! Чует мое сердце — в капитуле смотреть надо!

— Тогда давай туда беги! — махнул рукой Гуннар. — А мы с Олафом по тем развалинам пошарим. Глядишь, и повезет. Времени-то есть немного.

— Да, самую малость, но есть… — Сакс припустил трусцой к округлому строению, стоявшему в центре монастырских построек.

Вратко попытался сложить вису. Да такую, чтобы сделал их невидимыми. Или просто взор приближающимся саксам заморочила. Пусть увидят… Да хотя бы стадо оленей! А то и вовсе чудищ каких-нибудь.

Пробормотал под нос и сам скривился. Не очень-то складно получилось. И не особо красиво. Хродгейр не одобрил бы, пожалуй. Поэтому парень и ничуть не удивился, не заметив никакого результата. Его спутники не стали похожими ни на оленей, ни на кабанов, ни на ужасных троллей, ни на лесовиков. Как были усталыми потрепанным людьми, так и остались.

Вратко выглянул, стараясь не выдать себя, из-за камня. Вооруженные люди не думали сворачивать или останавливаться. Шагали все так же размеренно, хотя и не торопились.

Повернувшись лицом к месту недавнего сражения, словен обнаружил, что динни ши подобрали не одного, а двоих раненых и сейчас хлопочут над ними. Темноволосому Руарку они уже перевязали ногу и примотали к ребрам руку, которая, очевидно, была сломана. Кто был вторым, Вратко так и не понял — повязка, наложенная Нехтой, скрывала раненому голову и лицо. Он лежал, не подавая признаков жизни, но вряд ли опытные воины стали возиться бы с мертвецом.

— Эй! Сюда! — вполголоса закричал Вульфер, появляясь в дверном проеме развалин капитула. — Кажись, нашел!

Вратко и Олаф поспели к саксу одновременно.

— Плита в углу! — Старик ткнул пальцем себе за спину.

Внутри развалин света не хватало — солнце еще недостаточно поднялось, и стены отбрасывали глубокую тень, — но парню сразу показалось, что он видит следы недавнего пребывания людей.

«Ну, да… — подумал он. — Пикты прятались здесь перед атакой. Ничего удивительного».

Они пробрались вслед за Вульфером через груды битого камня, головешек и черепицы.

— Здесь! — показал старик.

Плита как плита. Хотя…

Да! Она же расчищена от мусора.

Кем же? Зачем? И когда?

Неужели пикты тоже что-то ищут в Стринешальхе?

Представить это совсем не трудно.

Возможно, дело обстоит так… Отряд пиктов пробирался в монастырь в поисках припрятанных друидами ценностей — почему бы и не тех же самых, которыми жаждет завладеть королева Маб? Или других, какая разница? Воины народа Зверя — а судя по беспощадности и решительности, ни к какой иной ветви пиктского народа они принадлежать не могли — опередили отряд, отправленный владычицей Полых Холмов, но ненамного. Быть может, на полдня или даже четверть. Вернее, ночи, а не дня. Они успели обыскать развалины и нашли вход в подземелье, но тут появились нежданные соперники. Пикты вступили в бой и пали до единого. А до единого ли? Кто-то ведь мог и удрать, чтобы привести подмогу и отомстить за гибель соплеменников.

Но так или иначе, а добрую службу пикты сослужили. Вольно или невольно, не важно.

Вульфер присел у плиты на корточки.

— Она еще и подрыта… А я сразу не разглядел! А ну, давай подымем! — повернулся он к Олафу.

Здоровяк пожал плечами:

— Попробовать можно. Отчего же не попробовать?

Он поплевал на ладони, примерился и вдруг остановился, опасливо отшагнул:

— А ты почем знаешь, что там нечисти нет?

— А я и не знаю, — честно отвечал сакс. — Откуда мне знать: есть там кто или нет?

— Так что же ты лезть туда предлагаешь? Знаешь, как в Гардарике говорят? Не спросясь броду, не суйся в воду.

— А ты знаток пословиц, как я погляжу, — ухмыльнулся Вульфер. — Чего тебе нечисти бояться, когда ты в гостях у нелюдей живешь и с ними путешествуешь?

— Они хоть и нелюди, — засопел Олаф, — а все ж понятные и простые. Из мяса и костей. Оружием обычным пользуются. А что выглядят не по-нашему… Ну что ж. Судьба у них, видать, такая.

— Так чего ты боишься?

— Я не боюсь! — обиделся викинг. Вратко чуть не рассмеялся. Уж он-то знал, что Олаф взаправду боится. Но он также знал, что хёрд способен пересилить свой страх, зажать его в кулак и загнать в глубину души.

— Я не боюсь, я опасаюсь, — продолжал Олаф. — Мертвяков оживших, скелетов всяких. Нечисть — это такое дерьмо, к которому нужно с опаской и недоверием подходить. Мудрые народы сжигают своих умерших… Если труп сжечь, он уже не встанет и не пойдет.

— Чего бояться? С нами ворлок. Или ты не веришь в ворожбу Вратко из Хольмгарда? — прищурился старик.

— Верю. Чего же мне не верить, а все равно подумать надо…

— Не думать надо, а уходить, — Гуннар не вошел, а, скорее, запрыгнул в развалины капитула. — Эти… не знаю, кто они… но сюда они идут быстро.

Следом за кормщиком появились Лохлайн и Нехта. Динни ши волокли под руки раненых собратьев, которые с трудом переставляли ноги.

«Да уж, — подумал Вратко, — далеко точно не убежим».

— Давайте плиту поднимать, — сказал он.

— В ловушку лезем, — упрямо покачал головой Олаф. — Они нас на измор возьмут. Просто будут сторожить у входа. И все. Даже клинки обнажить не понадобится.

— Если это то самое подземелье, — холодно проговорил Лохлайн, — мы найдем запасной выход. Друиды никогда не были дураками.

— А если не то? — осторожно спросил Вратко.

— Тогда мы все умрем, — голос динни ши не дрогнул, хотя в глазах промелькнул слабый отблеск отчаянья.

— Что там думать! Поднимать надо! — прервал их разговор Гуннар. — А ну-ка, Олаф, берись за тот край.

Хёрды поднатужились. Шея кормщика побагровела. Соломенноволосый викинг потоптался на месте, выбирая опору покрепче. Плита не двигалась.

Вратко и Вульфер пришли на помощь спутникам.

Пальцы скользили по камню. От напряжения захрустела спина, потемнело в глазах.

— Еще чуток… — кряхтел рядом оборотень.

— А ну! Разом! Навались! — командовал Гуннар.

«Конечно, ему не привыкать», — отрешенно думал новгородец.

Плита дрогнула и медленно поползла вверх.

— Еще! Навались!

В глубине пола что-то хрустнуло. Будто жердина сломалась. Камень поднялся, открывая черный зев лаза.

— Придержи! — приказал кормщик и, не теряя времени, спрыгнул в подземелье. Копье он прихватить не забыл.

— Ну? Чего там? — несмело позвал Олаф.

Вульфер встрепенулся, и Вратко был готов поклясться, что у старого сакса чутко шевельнулись уши.

— Быстро! Вниз! — хрипло воскликнул оборотень. — Поздно думать!

Он почти столкнул в проем динни ши, не заботясь, сумеют ли те приземлиться на ноги или свернут себе шеи. Дернул за рукав словена:

— Давай, парень, враг близко!

Вратко вдохнул поглубже, украдкой перекрестился и прыгнул, словно в прорубь.

Камень или утоптанная земля больно ударили по пяткам.

Вроде не высоко. Чуток поменьше сажени. Но темно-то как! Хоть глаз выколи.

— В сторону! — голосом Гуннара произнесла тьма. Сильные пальцы рванули за плечо.

Вовремя.

На то место, где только что стоял новгородец, мягко приземлился Вульфер. Вратко узнал его по слабому отсвету плеши. Оборотень шумно принюхался, пробормотал что-то неразборчиво.

За ним спрыгнул Олаф. Он до последнего мига придерживал плиту, которая обрушилась следом за ним, отсекая даже те остатки света, которые с трудом проникали вниз.

Вот тут-то Вратко понял, что такое настоящая тьма. Похоже, в Полом Холме, когда они скрывались от воинов Модольва-хевдинга, не надеясь на спасение, было чуть светлее.

— И куда теперь? — глухо проговорил Гуннар.

— Осмотреться надо, — ответил Лохлайн.

— Ну, тебе виднее, — пошутил кормщик.

— Тут и я не вижу ничего. Похоже, тьма волшебная, — неуверенно заметил Нехта.

— А ну тихо! — шикнул Вульфер. — Паленым пахнет.

— Да ну? — удивился десятник динни ши.

— Я чую…

— Звериный… — начал было Лохлайн, но Олаф рыкнул, будто мастер на нерадивого ученика:

— Сказано тебе — помолчи!

Воцарилась тишина.

Только хриплое дыхание людей и слабый стон раненого подземельщика.

Нет! Не только!

Что это за слабый шорох в нескольких шагах, правее? Дробный костяной перестук.

Вратко почувствовал, как по коже побежали мурашки дурного предчувствия.

Новгородец затаил дыхание.

Что? Что можно ждать здесь?

Какое чудище притаилось во мраке?

— Огонек запалить бы… — хриплым шепотом попросил Олаф.

— Тс-с… — шикнул на него Вульфер.

Но Гуннар поддержал товарища:

— У кого огниво есть? — И удивленно добавил: — О! У меня же…

Одновременно с чирканьем кремня о сталь тьму разорвали блеклые вспышки искр. Настолько слабые, что успевали без остатка раствориться в непроглядном мраке прежде, чем Вратко рассмотрел что-либо, кроме волосатых заскорузлых пальцев Гуннара.

Кормщик ругался в усы — видно, никак не удавалось поджечь трут. Отсыреть он не мог, бережно хранимый в мешочке из навощенной кожи за пазухой. Оставалось списывать неудачу на чародейское вмешательство.

— Хоть бы ты, Подарок, помог… — пробурчал Олаф.

— Как же я ему помогу?

— Поворожи, что ли?

— Поворожить?

— А то? Покажи силу чародейскую, а то мы и забывать стали, что с нами ворлок.

Позже Вратко сообразил, что Олаф, вне всякого сомнения, был ужасно напуган, хоть и старался не подавать виду. Иначе он никогда не сказал бы этих слов вслух. Побоялся бы обидеть товарища незаслуженным упреком. Но… Слово, как говорится, не воробей, вылетит — не поймаешь.

Парень вспылил. Почувствовал, как краска приливает к его щекам, вспыхнули уши. Счастье, что в темноте не видно.

— Ты хочешь, чтобы я поколдовал? — прерывающимся голосом спросил он. — Ну, тогда слушай!

Воздух между его ладонями вдруг стал теплым, сгустился, толкнулся вправо-влево, словно рвущаяся на свободу пичуга, и засветился. Не зеленым призрачным светом деарладс, не оранжевым пламенем смолистого факела, а ровным, белым, слегка желтоватым, солнечным светом. «Как и просил, — удивленно подумал Вратко. — Неужели кусочек Небесного Огня?»

Парень раскрыл ладони, и свет теплого, но необжигающего клубочка озарил усталые, заинтересованные лица его спутников. Олаф выглядел немного смущенно — видно уже начал раскаиваться, что наговорил лишнего сгоряча. Лохлайн наклонился над раненым, и его выражения новгородец не разглядел, но единственный глаз Нехты поблескивал уважением. А Вульфер вообще сиял, будто бы сам все наколдовал.

А кто же это шевелился в темноте, клацал костями?

Вратко обвел глазами подземелье, которое оказалось не таким уж и большим, пять на пять шагов, пожалуй. В дальнем от захлопнувшейся крышки углу вжался в стену русобородый мужичок с затравленным взглядом. Его губы шевелились, правая рука мелкими суетливыми движениями крестила затертую куртку. В облике незнакомца не было ничего опасного. Даже наоборот: сеточка морщин и набрякшие веки говорили об усталости и недосыпе. Словно измученный бессонными ночами переписчик.

И похоже, сам он испуган гораздо больше, чем они. Еще бы… Один-одинешенек, без оружия…

— Человек! — выдохнул Олаф, тоже рассмотревший русобородого.

— Kυ′ριε Iησoυ′ Хριστε′, Yιε′ Θεου′, ελε′ησóν με τoυ αμαρτωλóυ,[71] — ответил ему незнакомец. И перекрестился. На этот раз размашисто и широко.

У Вратко глаза на лоб полезли. Вот уж чего он не ожидал, так это услышать эллинскую речь в далекой Англии, в друидском схороне под разрушенным кельтским монастырем.

— Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого! — ответил парень, осеняя себя крестным знамением. Сказал тоже по-гречески, как учил отец Андрей.

У мужичка округлились глаза, челюсть отвисла. Небось, тоже не ожидал встретить собеседника на дальних западных островах.

— Православные… — проговорил он, быстро справившись с собой. И залопотал скороговоркой: — Боже вечный и Царю всякого создания, сподобивший меня даже в час сей поспеть, прости мне грехи, какие сотворил в сей день делом, словом и помышлением, и очисти, Господи, смиренную мою душу от всякой скверны плоти и духа…[72]

— Что он бормочет? — нахмурился Гуннар. — Колдует, что ли?

— Молится! — ответил Вульфер. — Лопни моя печенка! Это же грек. Или ромей.[73]

— Ну, это я понял, положим… Видал. И не раз. Только речь ихнюю никогда не понимал. Не дано мне, видать.

— Перепуганный он какой-то, — протянул Олаф.

— Так не от хорошей жизни, поди, под землю забрался, — пожал плечами сакс..

— Я с ним поговорю. — Вратко шагнул вперед, но заметил тревожный взгляд грека, брошенный на клубок пламени, по-прежнему парящий над ладонями словена, и замер.

— Православный здесь только я, — сказал он по-гречески, старясь тщательно выговаривать слова. В знании этого языка парень не был уверен — не хватало навыков, да и слова подбирались с трудом. — Зовут меня Вратко. Родом я из города Новгорода, что стоит на берегу реки Волхов. Это…

— Это на Руси, — неожиданно ответил грек. — Я знаю. Бывал. Проездом.

Словен просиял. Вроде бы мелочь, и был-то греческий путешественник в чужой стране день или два, а кажется, будто земляка повстречал.

— Меня зовут Димитрием, — продолжал грек. — А родом я из…

В этот миг наверху затопали, из-под каменной плиты посыпалась земля и каменная крошка. Викинги перехватили оружие поудобнее. Вульфер сгорбился, словно приготовился прыгнуть на неведомого врага с оскаленными клыками.

— Выдержит? — спросил Вратко у нового знакомого, кивая на крышку.

— Не знаю, — развел тот руками. — Там была механика. Хитрая. Замок с секретом.

— Что ты хочешь сказать?

— Надо было ударить кулаком по третьему камню в кладке. В углу, сразу за плитой. Я долго искал… — не без гордости признался Димитрий.

«Это ж надо! — промелькнуло в голове новгородца. — А Олаф без всякой хитрости взял и выломал. Как говорится, на всякую хитрую хитрость есть…»

— Так что выходит?! — воскликнул Вратко. — Запор теперь сломан?

— Выходит так, — грустно согласился грек.

Он потрогал торчащий из стены ржавый рычаг толщиной в руку. Железяка свободно подалась под его пальцами, что навевало смутные сомнения в исправности запора.

— Сломан?

— Сломан, — кивнул Димитрий. — Остается лишь молиться…

— Ну, мы еще поборемся, — подбодрил его Вратко.

Топот наверху не прекращался. К нему примешивались звуки голосов. Толстая преграда заглушала их настолько, что не разобрать, кто и о чем говорит.

— Нужно искать пути отступления, — поднялся с корточек Лохлайн. — Много они потратят времени, чтобы найти вход?

— Ну, так ищи! — огрызнулся Гуннар. Он нацелил на плиту-крышку Злое Жало, и Вратко не позавидовал первому «счастливчику», который обнаружил бы их убежище.

Динни ши приблизился к Вратко:

— Ворлок, спроси это… этого человека. Продолжается ли подземелье? Можно ли пойти дальше?

Словен кивнул. Почему бы и не спросить?

— Послушай, Димитрий… — Наверху заорали. Как пить дать, кто-то догадался, куда ведет единственная в капитуле расчищенная от мусора плита. — Скажи мне, подземелье не заканчивается здесь? Есть ли ход дальше?

Грек рассеянно потер лоб. Кажется, он пропустил слова парня мимо ушей.

— Я вот подумал, — неуверенно проговорил он. — Вот о чем подумал… Если заклинить рычаг, может, плиту станет труднее поднимать?

Вратко с сомнением посмотрел на рукоятку. Ответил, поразмыслив мгновение, другое:

— Хуже уж точно не будет. А чем его заклинить?

— Копьем твоего товарища. Он северянин, да?

— Из Хердаланда. Это в Норвегии.

— Можно попытаться загнать поглубже копье. Оно застрянет, и рычаг заклинится. Может быть…

Гуннар бросил на них косой взгляд. Неужели догадался, что предлагает грек?

Тем временем Олаф примеривался, как бы схватить плиту снизу и придержать ее. Викинг потянул бы на весах пудов шесть — кости и мышцы, но ни золотника жира. Пускай помучаются те, кто рыщет наверху. С таким «довеском» плита, конечно, станет неподъемной. Одна беда — за гладкую поверхность не ухватиться пальцами, как ни старайся. Тогда, и правда, остается только попытаться застопорить запорный механизм.

Вратко подскочил к Гуннару, схватил кормщика за рукав и, сбиваясь, пересказал ему предложение Димитрия. Клубок света при этом подрагивал и мигал. Наверное, его нужно было постоянно удерживать двумя ладонями.

— Я ему, знаешь, куда копье сейчас засуну? — Брови викинга сошлись на переносице, в голосе прорезалась опасная хрипотца. — Тоже мне, мастер-умелец выискался. Замки ломать мастер…

Хёрд отвернулся.

— Видишь? — повернулся Вратко к греку. — Давай другой путь искать.

— Там есть проход, но закрытый перегородкой! — махнул рукой Димитрий.

Из-под плиты снова посыпался мусор. Она дрогнула. Скрипнул, заскрежетал камень о камень.

— Поднимайтесь! Будем уходить! — воскликнул Вратко.

Динни ши подхватили своих раненых.

Вульфер с сожалением провел пальцем по железной рукояти.

— Ведь погонятся… Долго мы под землей прятаться не сможем. Не крысы все-таки…

— Что ты сказал? — дернулся Лохлайн.

— Тихо вы! — прикрикнул на них Гуннар. — Эй, ты, как тебя… Говори, что с копьем делать надо?

— Вот сюда, — ответил Димитрий по-урмански. Оказалось, он не только понимает речь северян, но и довольно сносно на ней говорит. Чего только раньше скрывал?

Грек показал щель между камнем и граненым рычагом. Да, убедился Вратко, как раз для копья. Меч вряд ли засунешь…

— Поможет ли? — проворчал кормщик, с размаху вгоняя Злое Жало в дыру. Налег всем телом, чтобы острие зашло поглубже. Наконечник завизжал, скользя по камню. Потом что-то хрустнуло. Копье застряло намертво, в чем Гуннар не преминул убедиться, попытавшись расшатать оружие. — Слабо мне верится что-то…

— Может, и не спасет, но задержит врагов, — вздохнул Димитрий. — А мы тем временем попытаемся уйти…

— Я теперь совсем безоружный остался, — развел руками викинг. — С ножом много не навоюешь.

Новгородец молча протянул ему меч… И выронил светящийся клубок.

Сорвавшись с ладони словена, сгусток солнечного света истаял, будто капля, и рассеялся, не долетев до камней, устилавших пол.

Они снова оказались в темноте.

Наверху орали. Кто-то возмущался, требовал не притворяться, а работать. Ему отвечал сварливый голос, оборвавшийся после звука смачной оплеухи.

— Засветил бы ты свой огонек, Подарок Ньёрда, — негромко проговорил Гуннар.

— Не получится, — убежденно отвечал новгородец. Он не лукавил. В самом деле, чувствовал, что не сможет повторить… Нет, не вису. Что виса? Слова, связанные созвучиями в строки. Того душевного накала, который вызвал обидные слова Олафа, ему уже не достичь. А заклинание, сказанное холодным разумом, без сердца имеет мало силы. Это он уже успел понять. Кто его знает, как там у других чародеев, а у него именно так дело обстоит.

— А ты попробуй, — мягко попросил кормщик. — Чего тебе стоит?

— Истинно так, ворлок, — поддержал викинга Лохлайн. Едва ли не впервые за все время их совместного путешествия. — Уж очень силен мрак. Даже я ничего не вижу. Может быть, наш друг, надевающий волчью…

— Постойте! — воскликнул Димитрий. — Не нужно ворожбы! Это все не по заветам Господа нашего!

— Что ж ты предлагаешь, мудрец? — настороженно произнес Олаф.

— У меня есть свечи. Сальные. Кто там у вас с огнивом управлялся умело?

Гуннар приглушенно захохотал:

— Что ж ты раньше молчал, грек?

— Так случая не было.

— Если случая ждать, можно всю жизнь в темноте просидеть! Тащи сюда свои свечи!

Послышался шорох шагов, звук удара и жалобный вскрик.

— Ой, лбом в стену, кажется…

— Ты на голос иди да руки вперед выставь, — наставительно проговорил Гуннар. — И стопой дорогу щупай. Эх, что ж вас, ученых людей, такой ерунде суще-глупой, учить надобно?!

— Ну, что ж поделаешь… — виновато отвечал Димитрий. — Иду я. Потихоньку…

В течение последующих мгновений Вратко одним ухом прислушивался к суете, кипевшей наверху, в полуразрушенном здании капитула, а другим — к несмелым, неуверенным шагам нового знакомца. Выходило так, что у копошащихся вокруг плиты саксов ничего не выходило, зато грек показал себя способным учеником, схватывающим уроки осторожности на лету. Добрался до кормщика и нос не разбил даже.

Скоро вновь зачиркал кремень по огниву. Потом Гуннар долго раздувал багровый глазок на теле трута, а там и дрожащее пламя свечи озарило лица людей и динни ши живым веселым светом.

Прикрывая огонек ладонью, Димитрий позвал:

— Идемте… Там проход есть. Только…

— Что «только»? — встрепенулся кормщик.

— Перекрыт этот проход. Завал — земля осела. Я начал было ее разгребать, а там — плита каменная. Резьбой покрытая…

— Пойдем, человек, покажешь свою преграду, — надменно произнес Лохлайн.

— Ну, пойдем…

Узкий извилистый проход вел в глубину земли. Судя по оплывшим стенам, его проложили давным-давно. Похоже, и в самом деле, еще друиды. Пользовались ли подземельем монахи? Скорее всего, да, иначе сейчас тут не смог бы пройти ни один человек. Глинистая почва стенку держит, но во время весеннего таяния снега и осенних дождей ее «пучит», глина становится податливой и «плывет». Потому стенки проходов нужно время от времени подравнивать, а кое-где и закреплять жердями и досками, если не хочешь, чтобы тебя привалило ненароком. За двести лет запустения и так уже подземный путь начал приходить в негодность. В двух местах «потолок» провис, выгибая толстые обаполы[74] настолько, что пришлось пробираться на четвереньках. Еще Вратко насчитал четыре сужения, где нужно было протискиваться боком. Особо тяжело приходилось Олафу. Он ругался под нос, жаловался, что всю жизнь прожил мореходом, а помереть, видать, доведется, как червяку земляному. Еще хёрд добавил, что уже сейчас чувствует, как толща земли давит ему на плечи и голову. А что будет, когда глубже опустимся?

Вратко и сам не испытывал никакого удовольствия от блуждания под землей. Спертый воздух. Сырость и холод. Тяжелое чувство замкнутости в четырех стенах. Тьма, не позволяющая разглядеть что-либо дальше вытянутой руки. Но особого ужаса он не ощущал. Просто неприятно. А вот Олаф, похоже, мучается…

Шагающий рядом Димитрий негромко говорил:

— А родом я из Херсонеса, что в Климатах.[75] У вас на Руси его зовут Корсунем.

— Знаю, — кивнул новгородец. — Его еще Владимир Святой воевал.

— Да! Точно! — закивал грек. — У нас до сих пор сохранился холм от этой осады.

— Зачем холм? Какой холм? — не понял парень.

— А ты не знаешь?

— Нет…

— Когда Владимир Херсонес осаждал, его воины думали насыпать вал вровень со стенами. Или даже выше хотели. Они собирались с этого вала город обстреливать из луков и пороков.[76] Тягали землю и щебень со всей округи. А херсониты подкоп сделали и снизу, из-под насыпи, землю забирали. Что русичи за день насыпали, то наши за ночь прибирали…

— Ловко, — усмехнулся Гуннар. — Только я не думаю, что это можно сделать.

— Ты только думаешь, — обиженно протянул Димитрий, — а я своими глазами холм тот видел.

— Ты еще скажи: насыпал!

— Я не насыпал, но дед мой, когда совсем еще мальчишкой был, жил в Херсонесе. Он помнил и киевского князя, который вытребовал у Византии корону василевса, и Анастаса, который стал первым епископом на Руси, и великую жажду, разразившуюся в городе после того, как русичи перекопали водопровод, и великий пожар…

— Ну, если он мальчишкой был, вряд ли копал сам?

— Конечно, нет, но он видел…

— Или слышал байки взрослых, принимая их за чистую монету.

— Но холм ведь есть!

— Да мало ли кто его насыпал и когда? А молва людская после все додумала.

— Если хочешь знать, — все больше воодушевляясь спором, воскликнул грек, — я нарочно историей интересовался! Я изучал старые книги, хроники, летописи!

— Да мало ли что монахи понапишут? — уже откровенно насмехался кормщик. Вратко даже стало неудобно за товарища. — Они — лжецы всем известные!

— Как ты можешь так говорить? — Димитрий остановился и упер указательный палец викингу в грудь. — Я сам — монах! Я решил всю свою жизнь посвятить поиску истины! Чтобы все люди могли прочитать в книгах правду!

— Видишь, ты сам признаешь, что сейчас там больше вранья, чем правды! — Гуннар небрежным движением отодвинул руку грека.

Димитрий задохнулся от возмущения и хватал ртом воздух, как вытащенная из полыньи рыба.

— Может быть, мы пойдем дальше? — возвышающийся над всеми Олаф, опасливо втягивал голову в плечи и поглядывал на близкий потолок. — Горячие спорщики, корсунянин да хёрд.

Кормщик ответил смешком, а монах стремительно развернулся, едва не затушив свечу, и молча зашагал по подземному ходу.

— Так тебя правильнее называть братом Димитрием? — спросил Вратко.

— Можно и так. Но я не чернец… Хотя при монастыре Святого Климента с десяти лет живу. Слыхал про наш монастырь?

— Нет, — помотал головой Вратко.

— А про священномученика Климента, ученика самого апостола Петра?

— Краем уха слыхал…

— Да как же так можно? — искренне возмутился грек. — Уж о ком о ком, а о папе Клименте ты должен был слышать. Если ты, конечно, истинный христианин… А вот и дверь!

Димитрий остановился и повыше поднял свечу.

Их взорам предстала осыпь буроватой земли, комковатой и сырой даже на вид. Новгородец наклонился и зачерпнул горсть. Размял в пальцах. Точно, глина. Верхняя часть завала была разрыта и обнажала серую плиту из ноздреватого камня — совсем не такого, как та, что скрывала главный вход в подземелье из здания капитула.

— Вот, два дня уже роюсь, — виновато промямлил Димитрий.

— Руками? — поинтересовался Вульфер, выглядывающий из-под локтя Олафа.

— Да. Руками.

— Ну, так это немало без лопаты, — одобрил сакс.

Лохлайн вполголоса процедил по-гэльски:

— Удел червей — копаться в земле.

«А удел кротов — всю жизнь жить под землей», — зло подумал Вратко, но ничего не сказал.

— Будем рыть? — Гуннар придирчиво оглядел кровлю. Не провалится ли?

— По очереди придется, — оценил тесноту коридора Вульфер.

— Да тут и одному развернуться негде… — пробасил Олаф.

— Ничего. Как-нибудь управимся. — Кормщик тряхнул головой и первым подошел к оползню.

— Я огонь подержу! — вызвался Вульфер, принимая у Димитрия свечку.

Всем оставшимся волей-неволей пришлось отойти.

Гуннар загребал землю двумя ладонями, не боясь изгваздаться в грязи. Отбрасывал глину и уминал ее сапогами.

— Расскажи мне о папе Клименте, брат Димитрий, — попросил Вратко.

— Я могу, конечно… — нерешительно протянул грек. — Но будет ли интересен мой рассказ прочим нашим спутникам? — Он бросил косой взгляд на динни ши. Очевидно, непривычная внешность подземельщиков вызывала у монаха подозрения. Эх, знал бы он, что стоит плечом к плечу с нелюдями, то есть богопротивными по сути своей существами, и даже одним оборотнем, которого и вовсе к прислужникам сатаны недолго отнести.

— Говори, монах, говори… — Олаф прекрасно понял его слова, ибо говорил Димитрий по-урмански, чтобы не обидеть никого из присутствующих. — Почему не послушать?

Лохлайн, похоже, ничего из их разговора не понял, но всем видом показал, что не сильно и хотел. Они с Нехтой снова занялись ранеными, один из которых даже постанывать перестал, лежал, как мешок, набитый тряпьем, и не шевелился.

— Ну, коли никто не против… — смущенно проговорил Димитрий. — Пожалуй, я расскажу. Родился Климент в Риме вскоре после мученической смерти Иисуса Христа. В малолетстве он потерял родителей и воспитывался у дальних родственников, людей богатых и приближенных к императорскому престолу, но, к сожалению, закоренелых язычников…

Роющий землю Гуннар хрюкнул себе под нос. Димитрий встрепенулся, но, поняв, что останавливать его никто не собирается, продолжил:

— В юности Климент получил хорошее образование. По римским меркам, само собой. Но его не увлекали языческие развлечения, роскошь, чревоугодие и разврат, присущие римлянам. В те годы, несмотря на гонения, притеснения и жестокие издевательства, христианская вера начала распространяться из Иудеи сперва в Грецию, а после добралась до самого города на семи холмах. Среди римлян истинных христиан было немного, но, познакомившись с ними, Климент приобщился к Слову Божьему. Юноше захотелось узнать больше, и он отправился в Александрию Египетскую, где проповедовал в те годы святой апостол Варнава. Речи сподвижника Христа Климент слушал с глубоким вниманием, всем сердцем воспринимая силу и истину Слова Божия, а после пошел пешком в Палестину.

— Экий неугомонный, — заметил Олаф, но в его голосе звучало что-то похожее на уважение. Еще бы! Кто лучше викинга может понять душу человека, которому не сидится на одном месте?

— В Палестине… — ободренный вниманием Димитрий заговорил громче, все больше воодушевляясь. — В Палестине Климент принял крещение из рук самого апостола Петра, стал его преданным учеником и бескорыстным сподвижником. Незадолго до своей мученической кончины апостол Петр рукоположил Климента в епископы Рима. Не империи, но вечного города, как и поныне называют его италики.

Грек вздохнул, перевел дух. Посмотрел на роющего Гуннара. Хёрд работал размеренно и с виду неторопливо, как привык грести на корабле. Усталости он пока не чувствовал, и Вратко, подумывающий о том, чтобы сменить товарища, решил повременить. Уж больно заинтересовал парня рассказ монаха.

— Итак, Климент вернулся в Рим. Теперь он уже сам проповедовал, неся Слово Божье людям, наставляя заблудших, благословляя взыскующих благодати Небесной. Его добродетельная жизнь, милосердие и молитвенный подвиг обратили многих римлян ко Христу. Так, однажды в день Пасхи, уже тогда считавшейся великим христианским праздником, им были крещены сразу четыреста двадцать четыре человека. Среди удостоенных таинства были люди всех сословий: рабы, правители, члены императорской семьи… Так Климент трудился во славу Господа аж до пять тысяч шестьсот девятого года от сотворения мира.[77] Но язычникам не нравилось, с какой охотой люди принимают новую веру. А потому они замыслили извести знаменитого проповедника и направили донос к римскому императору Траяну. Дескать, хулит и порочит христианин старых богов, недобро отзывается об устройстве империи, о величии ее, мыслит установить новый порядок, — Димитрий перевел дух. Спросил Гуннара: — Не пора ли тебя сменить, уважаемый?

— Пора! — откликнулся кормщик. — Но не ты. Пускай Олаф пороет. Ему полезно! — Гуннар обернулся и усмехнулся, сверкнув зубами.

— Чего это мне полезно? — недовольно пробурчал здоровяк, но беспрекословно подошел к завалу, опустился на колени. Вскоре земля горстями полетела из-под его широченных ладоней. Вульфер поначалу пытался уворачиваться, но Олаф словно нарочно метил в него, и старик махнул рукой — все равно в глине измажешься, так зачем тогда беречься?

— И что там дальше было с Климентом? — не скрывая любопытства, поинтересовался Гуннар, отряхивая глину и каменную крошку со штанов.

— Император сослал его в одну из самых дальних провинций. В Херсонес.

— Вот оно что! — догадался Вратко. — Вот почему ваш монастырь в его честь назван!

— Конечно! Только его не проповедовать сослали, а в каменоломни. Но крепкий телом и выносливый духом, Климент и на каторге продолжал проповедовать, привлекая к вере Христовой множество рабов и осужденных преступников.

— Достойная паства, нечего сказать… — буркнул себе в бороду Олаф.

— Один раскаявшийся грешник Господу дороже, нежели десять праведников! — назидательно произнес грек.

— Это если искренне раскается, — пожал плечами Гуннар. — А если притворяется ради послаблений или других каких выгод?

— О каких выгодах ты говоришь?! — горячо возразил Димитрий. — Климент не был ни надзирателем на каменоломнях, ни их командиром, не распределял он также пищу и воду или другие какие блага. Он просто молился и проповедовал! Люди верили его слову и видели, как Иисус Христос придает сил верному своему слуге. Видели творимые им чудеса!

— Какие такие чудеса? — негромко спросил Вульфер, который продолжать удерживать свечу над головой копающего. — Неужто он похлеще Святого Патрика будет?

— О Святом Патрике я мало знаю, но Климент молился Господу, и посреди бесплодной каменной пустоши забил источник. После этого народ шел креститься к нему нескончаемым потоком, — твердо отвечал монах.

— Рабы и преступники, — добавил Олаф, уже не поворачиваясь.

— А что, рабам и раскаявшимся грешникам Слово Божье не нужно? — обиделся Димитрий. — Иисус уподобил раскаявшихся и возжелавших очищения потерянной овце, когда фарисеи пеняли ему, что принимает он грешников и ест с ними. «Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяносто девять в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее? А нашед, возьмет на плечи свои с радостью…»[78]

— Ага! — не сдавался викинг. — А тем временем волки сожрут оставшихся девяносто девять…

— Или разбегутся они по пустыне твоей! — расхохотался Гуннар.

Грек нахмурился, засопел:

— Если вы смеетесь над учением Христа…

— Мы не смеемся, — попытался успокоить его Вратко. — Просто не так давно сталкивались с монахом, которого впору не пастырю, а мяснику уподобить…

— Я верю вам, — вздохнул херсонит. — Знаю, что не все священники ведут праведный образ жизни, не все очистили помыслы свои… Многие больше полагаются на силу и оружие, чем на кротость и мудрое слово. Они загоняют язычников едва ли не силой в лоно Церкви, забывая, о чем учил Иисус. Поэтому переубеждать я вас не буду.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Только видишь ли, после отца Бернара, мне и креститься-то расхотелось. Нужда прижмет, я лучше Одина призову. Он, хоть и языческий идол, как ты говоришь, а справедливость понимает и честь не растерял, — сказал кормщик.

— Я не говорил, что Один — идол.

— Ты не говорил. Другие говорили. Да! Ты же забрался на край света из города своего ромейского зачем? Небось, души заблудшие уловлять? Наставлять, крестить язычников?

— Нет. Я в поисках знаний приехал.

— Каких таких знаний? — поднял бровь Вульфер.

— О святых ваших, которые острова крестили, о церквях и монастырях ваших…

— И за этим ты в развалины полез? — удивился сакс. — Нашел бы старика, навроде меня, расспросил бы…

— Люди напутать могут. Приврать для красного словца. А книги не лгут. Я тут книги искал. Отец Никифор… Это настоятель наш. Отец Никифор говорил, что в Англии могут быть рукописи, привезенные самим Иосифом Аримафейским!

— Аримафейским? — вскинулся Вратко. — Это тот, который… — начал было парень, но захлопнул рот. Имя Иосифа из Аримафеи в его памяти прочно связывалось с историей о Святом Граале. А Грааль, в свою очередь, с поисками отца Бернара. Кто знает, может, новый знакомый только хитрит, притворяясь добрым и смиренным, а сам норовит к ним в доверие втереться, чтобы завладеть Чашей? Слишком много желающих развелось в последнее время… И каждый думает, что ему нужнее всех.

Поэтому новгородец решил перевести беседу в другое русло:

— Ты, брат Димитрий, так и не дорассказал о Клименте.

— О Клименте? Я-то могу, но твои друзья…

— Они тоже послушают, — с нажимом произнес Вратко, исподтишка подмигивая Гуннару. — Ты говори, а то мой черед копать уже настает.

Парень заступил на место Олафа, отошедшего от дверей без малейшего сожаления. Присел, оглядел завал. Здоровяк поработал что надо. Словену оставалось только подрыть чуть-чуть по краям.

— Ты говори. Я слушаю… — подбодрил он грека.

Холодная сырая глина противно липла к ладоням, забивалась под ногти.

— Да что говорить? Римляне не простили священномученнику его проповедей, не простили народной любви. Когда старший надзиратель каменоломен узнал о чудесах, явленных Климентом, об апостольском служении его, то приказал утопить святого отца. Клименту привязали к ногам корабельный якорь и бросили в Русское[79] море. Но и тут Господь явил чудо. По молению верных учеников Климента — Корнилия и Фивы…

— Все! Достаточно! — неожиданно перебил монаха Вульфер.

— Как достаточно? — удивился грек.

— Почему? — повернулся Вратко.

— Рыть достаточно! — усмехнулся старик. — Давай-ка мы эту дверь толканем… А истории послушать можно и потом.

Он решительно оттеснил поднявшегося с колен новгородца и уперся плечом в когда-то покрытый резьбой, а теперь сгладившиеся от времени камень.

Затаив дыхание, Вратко глядел, как напряглась спина Вульфера, задрожали ноги, пятка отставленной ноги скользнула по глине. Каменная дверь даже не шелохнулась. Сакс переступил, упираясь поудобнее. Повторил попытку. С тем же успехом.

— Может, мне попробовать? — подал голос Олаф.

— Или вдвоем придавить, — добавил Гуннар.

Вульфер отступил от плиты, отер пот со лба. Грудь старика высоко вздымалась.

— Иди пробуй, — кивнул он Олафу.

Здоровяк медленно подошел. Повел плечами, примериваясь, уперся, надавил…

Вратко показалось, что он слышит, как хрустят суставы и гудят сухожилия викинга.

— На месте стоит, проклятая… — прохрипел хёрд.

— Может быть, на себя надо? — несмело проговорил Димитрий. Похоже, он представил себе, как пытался бы открыть дверь в одиночку.

— Глупые людишки! — презрительно бросил Лохлайн. — Запоры друидов не открыть тупой силой. Даже если упрямства в тебе больше, чем в быке, а силы, как у великана.

— И что ты предлагаешь? — повернулся к нему Гуннар.

Динни ши пожал плечами.

— Нет, ты скажи уже! — настаивал кормщик. — А то легко так языком молоть. Я тоже понимаю, что друиды ваши не пальцем деланные. Так что теперь, бросить и не пытаться спастись?

Лохлайн хранил гордое молчание, глядя в стену.

— Нет, коротышка подземный, — побагровел Гуннар, — ты говори, коли начал! А то, выходит, наше общество тебя не устраивает. Мы и грязные, и глупые, и дикие… А вы белые и пушистые. Только когда дело доходит до драки с пиктами, то твои благородные воины подставляют грудь под стрелы и помирают. А нам приходится головы рубить направо и налево. И плиты каменные ворочать, чтобы ваши задницы от врагов спасти. И землю руками рыть, пока вы в холодке отдыхаете. И все хорошо! Все тебя устраивает. А теперь, когда у нас что-то не получается, мы сразу делаемся тупыми зверьми. Тогда давай — иди и открывай эту дверь! Ты же наследник древнего, утонченного и благородного племени. У тебя получится, я знаю. Давай!

Кормщик отшагнул в сторону, освобождая проход. Олаф тоже потеснился. Его взгляд не сулил ничего хорошего динни ши, но, похоже, для начала викинг не прочь был разрешить им хотя бы попытаться.

Лохлайн не сдвинулся с места:

— Я не собираюсь спорить с существами, чье достоинство заключается лишь в звериной силе и ловкости. Мне это ни к чему. Могу сказать одно: если бы великая королева доверяла вам, дикие твари, то не отправила бы сопровождать вас меня и моих воинов, о смерти которых я сейчас скорблю столь глубоко, что не замечаю вашей ненависти и ваших звериных ужимок.

Гуннар заворчал и взялся за меч. Олаф сжал кулаки. Даже Вратко ощутил, как в сердце всколыхнулось возмущение. Подумаешь, древняя раса! В двух шагах от полного вырождения и гибели, а туда же…

— Я хотел вам намекнуть, что догадываюсь о способе открыть дверь, — вел дальше подземельщик. — Получается, зря. Крупиц разума, ютящихся под толстыми черепами, явно недостаточно, чтобы догадаться. Нужно говорить прямо и безыскусно. Так получается?

— Ты говори, да не заговаривайся, — рыкнул Олаф. — Придушу, как цыпленка…

— Я хотел сказать, что открывать эти двери — работа для ворлока. Ну-ка, найдите, что возразить!

Он обвел людей торжествующим взглядом.

Вратко покосился на монаха. Парню очень не хотелось, чтобы новый знакомый заподозрил его в богомерзкой ворожбе. К счастью, гэльское слово «seunadair», то есть «волшебник», Димитрий не понял. Ну и слава Богу.

— Я не уверен, что у меня получится, — промямлил словен. — Если запор магический, к нему надо подход знать. А то, не ровен час, ловушка какая-нибудь сработает, в клочья нас разнесет.

— Вот еще придумал! — вскинул подбородок Лохлайн. — Тебя, выходит, великая королева зря дружбой почтила? Что ты за ворлок, если колдовать не умеешь? Или боишься колдовать? Почему же ты тогда в Полых Холмах хвастал — разнесу, мол, двери в мелкую крошку?

— Я не хвастал! — Жгучая обида вскипела в сердце Вратко. — Я тогда так разозлился, что и правда готов был все холмы разнести! А ты сам виноват…

— Так разозлись сейчас! Что тебе для этого надо? Посмотри — мои воины тяжело ранены, возможно, они умрут. Но они наверняка умрут, если мы не найдем надежного убежища, где они смогут отдохнуть в покое и залечить увечья. Разве ты сам не хочешь поспать, отдохнуть? А твои друзья-варвары? Или этот, меняющий шкуру на волчью, madadh-allaidh?[80] Посмотри — он измучен, он старик… Я слышал, когда-то он спас тебе жизнь. Это верно?

— Не твое дело, — устало отмахнулся Вульфер.

— Спас! Я не отрекаюсь! — подтвердил новгородец.

— А если он тебе помог, почему ты не хочешь помочь ему? Ладно, не надо нам — воины динни ши не унизятся до того, чтобы выпрашивать помощь и снисхождение у человеческого колдуна! Но помоги своим друзьям, тем, кто тебе дорог! Неужели это так тяжело?

Вратко не нашел достойных слов, чтобы возразить. Он посмотрел на осунувшиеся лица товарищей. Хочет ли он им помочь? Безусловно… Тогда почему страшится прибегнуть к волшебству? От того ли, что не уверен в собственных силах? Или по-прежнему считает чародейство неугодным Богу? Но ведь Иисус творил чудеса. Совершали чудесные деяния, не далеко ушедшие от волшебства, если внимательнее приглядеться, и его ученики — апостолы. Не является чудо тем же колдовством, только творимым не от себя, а именем Господа? Запоздало сообразив, до каких глубин крамолы и ереси могут довести его подобные мысли, Вратко передернулся.

— Что кривишься? Слова мои не нравятся? — не замедлил подлить масла в огонь динни ши. — Чистеньким хочешь остаться перед своим Белым Богом? Может, зря великая королева на твою помощь уповает? Может, ты другом только прикидываешься, а на самом деле ничем не лучше тех монахов, что призывают наши Холмы срыть до основания и место, где они стояли, солью засыпать? Конечно, мы же нелюди! А значит, жить на этой земле не имеем права! Нас под корень извести надо! Выжечь гнилое семя каленым железом…

— Перестань! — попробовал вмешаться Вульфер. — Что ты пристал к парню?!

— А ты бы и вовсе молчал бы! Ты в глазах церковников еще большее зло, чем я! Я — просто нелюдь. С моим существованием можно, если не удается уничтожить, попросту смириться, не замечать, сделать вид, будто мое племя — байка, выдумка, плод воображения поэтов и сказочников. Ты же — нечисть, порождение врага их бога. Как там его? Сатана вроде бы… Спроси у монаха, он тебе разъяснит.

— Прекрати! — голос сакса стал похожим на сдерживаемое рычание.

Димитрий, не понимая, о чем идет речь, бегал глазами от одного к другому.

Вратко похолодел: вот еще немного, и его спутники вцепятся друг другу в глотки. Тогда задание королевы Маб останется невыполненным, а надежда найти хоть какой-нибудь путь и убраться из Англии куда подальше истает, как снег под жаркими весенними лучами солнца.

— Погодите! — воскликнул парень, поднимая руки. — Не ссорьтесь! Я попробую открыть дверь колдовством.

Он решительно отодвинул плечом Вульфера и оказался «нос к носу» с серым камнем.

Вздохнув, словен прижал обе ладони к холодной и сырой поверхности. Закрыл глаза.

«Что же придумать? Какую вису сложить? Может быть, закончить ту, что пытался когда-то сказать перед заклинательным покоем королевы Маб? Как там было?

Парень затаил дыхание, опасливо прислушался. А ну, как лопнет сейчас древний камень, посечет мелкими осколками… Ведь коридор, что труба — никуда не спрячешься, не укроешься.

Стоит ли заканчивать вису? Тем более что камень под пальцами никак не отозвался на начало заклинания. Не задрожал, не шевельнулся. Чего-то не хватает…

Вратко закрыл глаза. Попытался прочувствовать дверь. Ее холод, ее усталость и многолетнее одиночество, проведенное в заточении глубоко под землей. Камень помнил прикосновение рук друидов, а после — монахов-кельтов. Словен увидел их суровые лица — седовласые и седобородые. Услышал негромкие размеренные голоса… А кроме того, различил смутные тени нечеловеческого облика. Косматые, с горящими глазами и острозубыми пастями. Они приходили из глубин земли, где жили не одну сотню лет. Они обнюхивали дверь, прикасались к ней длинными языками и черными подвижными носами, но не могли преодолеть запора, наложенного древними чародеями…

— Я не уверен, нужно ли нам туда, — прохрипел Вратко сдавленным горлом. — Там может скрываться такое…

— Такое, сякое… — пробурчал Гуннар. — Толком говори!

— Я не могу толком. Какие-то древние чудища. Вон, спроси Лохлайна — может, он знает, что это такое?

— Глубины земли таят много неизведанного, — тут же отозвался динни ши. — Мой народ некогда сражался с порождениями зла и победил их.

— Видно, не всех, — покачал головой парень.

— А выдержат ли они удар доброго меча? — сурово поинтересовался Олаф.

— Не знаю… Накилеви[81] оказались уязвимы для стали, но едва не угробили всю дружину Лосси-датчанина. Против колдовства не так просто сражаться.

— Ну, так! А ты зачем у нас? — хохотнул Гуннар. Правда, усмешка вышла не очень-то веселая. Скорее безысходная.

— Со своей стороны я готов поддержать молитвой и искренней верой в Иисуса Христа, — несмело проговорил Димитрий.

Разговаривали они по-урмански, и монах вполне мог понять, о чем идет речь. Вратко удивился, что херсонит никак не показал своего недовольства готовящейся волшбой. Будто бы разговор шел о чем-то самом простом и обыденном. Интересно, у ромеев все монахи такие или просто Димитрию плевать на богопротивные делишки новых знакомцев? А может, он нарочно мимо ушей попускает? В доверие хочет втереться, какие-то цели собственные преследует?

— Открывай, парень, открывай… — Вульфер чуть-чуть сгорбился, будто к драке изготовился. — А там поглядим, так ли страшен черт, как его малюют.

Вратко беспомощно огляделся. С ума они сошли все, что ли? Уж лучше сразиться с саксами, которые шныряют сейчас по развалинам монастыря, чем бросаться очертя голову навстречу неведомому страху. Ведь там, на поверхности, все просто и понятно. Копья, мечи, стрелы. А что ожидает в глубине, никто не знает. Ну, возможно, Лохлайн с Нехтой догадываются, но они не скажут. Или обычаи не позволяют, или их обычная гордость.

— Ну, как хотите… — сокрушенно тряхнул головой новгородец. — Мое дело — предупредить.

— Предупредил? — резко бросил Лохлайн.

— Да…

— Тогда открывай.

Поняв, что другого ответа он от товарищей не получит — просто удивительно, как они, еще недавно спорившие и пререкавшиеся едва ли не до драки, стали вдруг заодно, — Вратко решительно кивнул.

— Хорошо. Я снесу эту дверь к лешаковой бабке! Только отойдите подальше.

— И не подумаю, — нахмурился Гуннар. — Хочешь сам-один жизнью рисковать?

— Вот-вот… — поддержал товарища Олаф. — Не годится нам от опасности бегать.

— И я что-то староват туда-сюда по подземельям мотаться, — не отстал от викингов Вульфер. — Я тут с краешку посижу. Пускай косточки мои старые отдохнут, пока дело делается.

Динни ши даже не удостоили новгородца ответом. И правда! Будут гордые воины древнего народа унижаться до объяснений перед людьми, которых считают полуживотными.

«Глупцы, — подумал парень. — Или безумцы. А может, просто не хотят меня бросать в беде?»

Неожиданно на душе потеплело. Будто хлебнул горячего отвара прямо из котелка. Все-таки, пока есть друзья, жить легче. Всегда можно рассчитывать на помощь и поддержку.

Он вновь повернулся к плите.

«Как бы ее так похитрее убрать, чтобы поменьше ущерба нанести? Излишне сильное заклинание способно не только посечь осколками всех, кто собрался тут, перед запертой дверью, но и потолок на головы обрушить. А это уж совсем плохо».

Словен вздохнул, затаил дыхание…

Тишина, воцарившаяся в подземелье, прерывалась лишь жалобными постанываниями тяжелораненого динни ши. Остальные молчали. Прислушивались и верили в его, Вратко, успех.

Нужные слова нашлись сами собой. Сложились в строки.

Парню оставалось только произнести новую вису.

Плита под пальцами словена мелко задрожала, загудела на пределе слышимости и… осела кучей серого песка. Будто ее и не было.

Вратко охнул, недоуменно разглядывая испачканные мелкой пылью ладони.

— Умеешь! — крякнул за спиной Вульфер.

— А то! — самодовольно отозвался Гуннар, будто бы волшебство словена было личной заслугой самого кормщика. — Наш Подарок Ньёрда долго отнекивается, зато уж если колдует, то нам потом не стыдно за него.

— Помилуй нас, Господи, помилуй нас, ибо, не находя для себя никакого оправдания, мы, грешные, приносим Тебе, как Владыке, эту молитву: помилуй нас… — прошептал монах.

Новгородец повернулся, отчаянно борясь с желанием заорать во весь голос, заулюлюкать, подпрыгнуть до потолка. Ведь получилось же! Если раньше он сомневался — в самом ли деле исполняется загаданное в висах? — и частенько подумывал, что прослыл ворлоком только благодаря нескольким совпадениям, то теперь… Тут уж точно вышло, что называется, «по слову его».

— Получилось вроде бы… — прошептал парень.

— Скажешь тоже! — хмыкнул Олаф. — «Получилось…» Не могло не получиться! Теперь не вздумай отнекиваться, когда вдругорядь колдовать попросим. А то, ишь ты, выдумал что: не смогу, не выйдет, может, не надо… О тебе еще сказки рассказывать будут, саги слагать! Помяни мое слово!

— Вот уж без саг я как-нибудь обойдусь, — вздохнул Вратко. Перекрестился, чтобы Димитрий не принял его за полного безбожника и чернокнижника. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

— Зачем ты поминаешь христианского Белого Бога? — Сильные пальцы Лохлайна вцепились словену в локоть, бесцеремонно отодвинули его с дороги. — Ты хорошо справился и без его помощи. Пропусти теперь вперед воинов.

«Тоже мне воин, — подумал Вратко. — От горшка два вершка, а туда же».

Но вслух не сказал ничего. Посторонился, как и требовал динни ши.

Лохлайн нырнул в открывшуюся темноту — жирную, смоляную, поглощающую весь свет без остатка.

— Хоть бы свечку взял! — сокрушенно воскликнул Димитрий.

— За него не переживай, — ухмыльнулся Вульфер. — Народ Полых Холмов темнотой не напугаешь.

— Полых Холмов? — удивился херсонит.

— Ты многого еще не знаешь об Англии, ромей.

— Твоя правда. Мне еще многому нужно учиться.

Гуннар с Олафом тем временем протолкались вперед. Кормщик заглянул в проем.

— Не гоже нам прикрываться коротышкой, который в пупок дышит настоящему бойцу, — пояснил он по-урмански.

— Тихо там что-то… — прошептал Вратко.

— Значит, никто не нападает. — Нехта тоже оказался тут как тут. Он держал заряженный самострел. Холодный прищур единственного глаза сомнений не оставлял — динни ши готов выстрелить в любой миг. На звук. И вряд ли промахнется.

«И все-таки. Почему так долго нет Лохлайна?»

Вратко казалось, что прошло уже очень много времени. Парень успокаивал себя: когда ждешь, мгновения тянутся долго-долго, как ползущая по стеблю улитка. Но тем не менее сердце начало колотиться в ожидании неизвестности.

— Сотворил бы ты свой огонек… — задумчиво проговорил Вульфер. — Свеча-то потухнет вот-вот.

— Не надо пока, — возразил Гуннар. — Себя подсветим. Если там стрелки прячутся…

Тут кормщик понял, что сморозил глупость — откуда стрелки в заброшенном и замурованном много десятилетий назад подземелье? — и замолчал. Потупился и смущенно засопел.

Новгородец оглянулся. Огонек свечи, зажатой в ладони оборотня, дрожал и брызгал мелкими капельками расплавленного сала.

Пожалуй, и правда, придется колдовать…

Голос Лохлайна, прозвучавший под самым ухом, заставил вздрогнуть.

— Никого. Можно идти!

«Подкрался! — с неоправданной злостью подумал Вратко. — Не мог хотя бы кашлянуть?»

Глядя мимо бесстрастного лица динни ши, словен скороговоркой повторил вису, в которой просил солнце дать ему полгорсти огня. Светящийся шар послушно возник над протянутой вперед ладонью. Он получился гораздо слабее, чем в первый раз. Может быть, оттого, что Вратко только что колдовал, а возможно, из-за толщи скал и земли, разделявшей небесное светило и его частичку.

Но, тем не менее, яркости едва теплого огонька хватило, чтобы осветить небольшую пещеру, вход в которую и перекрывала уничтоженная новгородцем дверь. Древние строители потрудились здесь немало. Если в залах королевы Маб сохранялась суровая красота природы: каменные сосульки и столбы, натеки на стенах, промытые подземными потоками ямы и ручейки, даже от обломков скал пещеры расчищались лишь в том случае, когда без этого было не обойтись; то здесь зубила и резцы каменотесов потрудились на славу. На глазок комната, шагов десять в поперечнике, выглядела совершенно круглой. Ровные стены и потолок куполом, которые заставлял припомнить часовни и базилики христианских церквей.

— Это не работа друидов, — покачал головой Вульфер. — Скорее всего, монахи святой Хильды постарались.

— Зачем? — недоуменно пробормотал Олаф. — Разве жрецы Белого Бога творят молитвы в подземных укрывищах?

— Творят, северянин, — назидательно произнес Димитрий. — Примером тому тот монастырь, в стенах которого я получил духовное напутствие на подвиг во имя Веры… В народе так и зовут его: пещеры Святого Климента. Говорят, первые кельи вырубили еще при жизни священномученика. А также первую церковь построили. В честь Святого апостола Андрея Первозванного. Потом их расширили, достроили церкви на поверхности, связали подземным ходом с крепостью Каламита…[83]

— Слишком много болтаешь, — вяло отмахнулся викинг.

— Тут нет ни алтаря, ни скамеек для молящихся, — развел руками Гуннар. — Думаю, что это тайник. Схорон.

— Друиды начали строить, а монахи уж красоту навели, — предположил Вульфер.

— Зачем, не пойму?

— А времена неспокойные были, — подмигнул старик. — В те годы в Англии король на короле сидел, королем погонял. Да каждый себя считал главным и самым достойным, чтобы остальными командовать. И власть свою утверждали сталью. А позже викинги начали вдоль берегов шастать. Помнишь, я же рассказывал, кто Стринешальх разорил?

— Да помню. Сыновья Рагнара Кожаные Штаны, — кивнул Олаф. — Их у него много было.

— Сигурд Змеиный Глаз, Бьорн Железнобокий, Ивар Бескостный… — добавил Гуннар. — А кроме них: Уббе, Харальд, Хальвдан, Хвитсёрк, Фридлейв, Ульв… И все Рагнарсоны, как на подбор. Было, кому за отца отомстить.

Пока они обменивались этими фразами, Вратко продолжал рассматривать убранство пещеры. Стены ее, некогда белые, покрывала искусная роспись: зеленые, вьющиеся побеги — листья похожи то ли на винную лозу, то ли на плющ; алые и небесно-голубые цветы; порхающие птицы и бабочки. За истекшие века краски не утратили своей яркости, но штукатурка потрескалась, местами облупилась и отставала от стены «коржами», от чего рисунки утратили целостность и выглядели разрозненными обрывками. Потолок древние художники разделили пополам, выкрасив одну часть в черный цвет и разбросав по ней золотистые точки звезд, что вели хоровод вокруг выщербленного месяца, а другую — в небесно-голубой с белыми пятнами облаков и животворным ликом солнца. Время не пощадило и эти изображения. Обрамленный венцом извилистых лучей солнечный лик наискось пересекала неровная трещина. Будто шрам.

— Думаю я, монахи тут ценности прятали, — прервал размышления новгородца Гуннар. — Те из них, которые никак не должны были врагам и грабителям в руки попасть.

— Что ж! Можешь поискать! — презрительно бросил Лохлайн. Он уже направлялся к выходу, но приостановился, услышав слова кормщика. — Это будет тебе за труды…

Викинг зарычал от ярости. Вратко даже подумал, что хёрд сейчас бросится на маленького, но наглого подземельщика. Но Гуннар сдержался. Даже не удостоил динни ши ответа. Сказал, повернувшись к Димитрию:

— Мы — воины, а не грабители. И пришли сюда не за золотом.

В глазах монаха промелькнуло уважение. Он кивнул.

— А позволено ли мне поинтересоваться, что же вы ищете в Стринешальхе?

— А ты, ромей? — нахмурился Гуннар.

— Знания. Древние книги, — как на духу отвечал Димитрий. — Я ж говорил уже…

— Боюсь, мы тут чего похуже найдем! — Вульфер в несколько шагов пересек зал и наклонился над чем-то, показавшимся словену при беглом осмотре кучей тряпья.

Только теперь парень различил очертания скорченного мохнатого тельца с вывернутой рукой. Или лапой? Похоже на тюлений ласт. И на человеческую руку тоже… Должно быть, кто-то из малого народца нашел здесь свою смерть.

Вратко подошел поближе. Осветил труп.

Короткая шерсть серо-соловой масти. Продолговатая мордочка и острые, прижатые к черепу уши.

— Мозги ему выели, — заметил Вульфер. — Видишь?

Над выпуклыми надбровными дугами существа виднелась округлая дыра. Сакс легонько толкнул тело. Оно перекатилось на другой бок, будто ничего не весило.

«Высохло, — догадался парень. — В холоде гниль не заводится…»

— Что бы это могло быть? — пожал он плечами. — Надо бы Лохлайна спросить.

— Чего там спрашивать? Селки[84] это! — сказал Гуннар. — Они из твоего племени. Этот, пожалуй, или не успел обернуться в человека, или…

— Или не дали ему, — кивнул оборотень. — Я тоже думаю, что это селки. Только у нас их роанами кличут. Твари безобидные… Зла никому не приносят. Как этот бедолага сюда попал?

Старик огляделся и хлопнул себя по лбу:

— О! Вот же дыра!

Он указал на округлый лаз, в который невысокий человек мог войти, лишь слегка пригнув голову. Вратко удивился — как это они не заметили раньше?

— Эй! — вдруг окликнул их Олаф. — Долго вы дурью маяться будете? Идите сюда!

— Что случилось? — недовольно обернулся Гуннар.

— Идите, идите… — ухмыльнулся здоровяк.

С торжествующим видом он указал на кучу ломаных досок — видно, раньше это был стол или лавка. В свете принесенного новгородцем шара стало видно, что из-под расщепленных деревяшек выглядывает край толстой книги, окованный черненым серебром. Рядом виднелся округлый бок треножника из позеленевшей бронзы, а под ним — копье, древнее даже на вид.

— Твое имя, Господи, славлю! — взвизгнул Димитрий, падая на колени.

Монах потянул на себя книгу.

Тут же узкая ладонь динни ши обхватила ножку магического артефакта.

А Гуннар уже тащил на себя отполированное древко.

— Свети лучше, Подарок! — весело проговорил сакс. — Кажись, справились! Вот он, треножник…

Словен смотрел и не верил своим глазам. Не так он представлял себе волшебный треножник, без которого королева Маб не решалась приступить к некоему важнейшему ритуалу. Грубая работа. Видно, что прочный и надежный, но никакой красоты, которая должна быть присуща, по мнению Вратко, чародейским вещицам. Ни гравировки, ни узора. Темная бронза несет следы молотка, которым его ровняли в давние времена. А может, это отметины ударов, доставшихся артефакту в тот же миг, когда неведомая сила жестоко крушила стол, на котором он стоял? Но динни ши так нежно баюкал находку, что сомнений не оставалось: вот он! Правильно кормщик сказал.

А как же серп?

— Золотой серп никто не видел? — воскликнул Вратко.

— Да вроде нет… — почесал затылок Олаф.

— Давайте искать! Королева просила и его тоже принести!

Он наклонился, разбрасывая обломки досок. Сперва осторожно, потом — когда понял, что, кроме уже вытащенных находок, в куче мусора валяются лишь две треснувшие глиняные кружки да ржавый, сломанный пополам нож, — с неожиданно проснувшейся злостью. Все не то…

— Да перестань! — дернул его за рукав Олаф. — Ну, не нашли и ладно! Подумаешь…

— Золотой серп — не иголка, — поддержал хёрда Вульфер. — Был бы он тут, давно наткнулись бы. А так…

— Не судьба… — прошептал словен.

— Именно что не судьба, — сакс пожал плечами. — Иногда приходится с этим смиряться. Выполнить половину задания — лучше, чем не выполнить его вовсе. Не правда ли?

— Точно, — согласился Вратко. Поднялся, отер ладони о штаны. — Не судьба, значит.

Димитрий в это время очищал рукавом от пыли и каменной крошки толстенный фолиант. Глаза монаха горели фанатичным огнем. Руки дрожали, а из горла вырывалось урчание, заставляющее вспомнить об оголодавшем звере.

— Погляди-ка, Подарок Ньёрда! — раздался спокойный голос Гуннара. — Похоже, тебе как раз по руке будет.

Викинг держал на раскрытых ладонях копье.

С первого взгляда оружие очень напоминало утраченное кормщиком Злое Жало. Но это на первый взгляд. Найденное Гуннаром копье было легче и изящнее. Да и наконечник подлиннее, чем у оружия, обычного для урманов. Стальное лезвие слегка изъедено по краю сыростью, но острое даже на вид. Чуть ниже большого лезвия в стороны торчали острые «рожки», каждый длиной не больше полутора вершков. Оковка древка украшена тонким узором.

— Бери, бери, не бойся! — подбодрил парня Олаф. — По твоему росту и весу копьецо. Нам с Гуннаром не подойдет — легковато.

Вратко несмело протянул руку. Осторожно прикоснулся пальцем к гладкой древесине оскепища.

— Я не удивлюсь, если это само копье Ассал, — глухо проговорил Вульфер. — Почему бы и нет?

Ассал? Легендарное оружие кельтского бога Луга?

— Не может быть… — прошептал Вратко.

— Почему нет? — пожал плечами оборотень. — Такое оружие само ищет себе хозяина. Да и то сказать, будет ли владеющий Ассалом хозяином ему? Скорее соратником. Зато служить оно будет верой и правдой.

Словен решился и взял копье. Оно легло в ладонь, будто никогда ее не покидало.

«Вот что значит — единство воина и оружия… А я не верил раньше!»

Казалось, прикосновение к найденному оружию — Ассал это или не Ассал — вливало в усталое тело новые силы. Даже клубок света, мерцающий в левой руке, загорелся ярче.

Лохлайн поднялся с корточек, бросив на парня завистливый взгляд.

— Мы нашли, что искали, — торжественно сказал динни ши. — Пускай, и не всё. Может, серпа тут и не было никогда. Мало ли что дуэргары наговорят? Осталось выбраться из подземелья…

И тут новгородец вспомнил о заклиненном запоре, о толще земли над головой, о трупе роана и о непонятном лазе.

Вязкая темнота навалилась сразу же, как только Вратко начал клевать носом. По всему получалось — спящий ворлок колдовать не может. Да это и неудивительно. Здравый смысл подсказывает, что сонному или беспамятному заклинания не произнести.

Только исчез светящийся клубок, Олаф забурчал невнятно, поминая прячущуюся в темноте нечисть. Гуннар негромко предложил затеплить свечу. Монах вздохнул в ответ, что свечек осталось не больше полудюжины, а кто знает, сколько им придется просидеть в подземелье? Выспаться можно и без света.

Несмотря на холод и урчащий живот, сон сморил всех. Кого-то раньше, кого-то позже.

После того как Лохлайн с Нехтой устроили в углу раненых, путешественники собрали харчи: сколько у кого сохранилось. Вышло немного. Полкаравая хлеба да несколько сушеных карасей в сумке Димитрия, десяток сухарей, пять луковиц и соль в тряпочке — у Вульфера. Вот и все. Остальное растеряли во время схватки с пиктами.

Еду разделили поровну. С тем расчетом, чтобы осталось еще немного на завтра. И кто знает, не придется ли растягивать запас на три, четыре, десять дней?

Маленький походный котелок динни ши остался наверху — у одного из убитых. Да и толку от него было бы немного. Чтобы вскипятить воду, нужны, самое малое, две составляющие — вода и огонь.

Деревянные щепки, найденные в подземелье, упрямо не хотели разгораться ни от искры, ни от трута. Напрасно кормщик срезал тонкую стружку. Похоже, дерево изменило свои свойства, стало твердым как камень и таким же горючим.

Воду нашли, и об этом стоит рассказать особо.

Посоветовавшись, викинги и оборотень решили обстоятельно обыскать уходящий из схорона проход. Вдруг он если и не приведет к выходу, то хотя бы натолкнет на мысль, где же искать спасение. Вратко пошел с ними, освещая путь кусочком холодного солнца. Саженей двадцать лаз извивался, как кишки у коровы, а потом открылся в новую пещеру. Огромную. Свет не доставал ее потолка и дальней стены. Она гораздо больше напоминала залы дворцового холма королевы Маб. Белесые, грубые наросты известняка на стенах. Торчащие друг навстречу другу каменные сосульки. Пол усеян валунами размером от кулака до двух обхватов. Здесь из-под одной глыбы пробивался крохотный родничок. Напиться вволю не удастся, но от жажды помереть не даст. Продолжая обследовать пещеру, они наткнулись на кучку костей, принадлежащих крупному зверю: меньше человека, но больше козы. Как едко заметил Гуннар, это вполне мог быть двоюродный дядя Лохлайна, а мог быть и баран, похищенный неизвестным хищником наверху, у селян, живущих в окрестностях Стринешальха. Кости были обглоданы, и следы зубов не оставляли сомнений в участи погибшего существа. Или существ. Несколько костей — скорее всего, бедренные или плечевые — оказались расщепленными. Видимо, хищник любил лакомиться костным мозгом.

— Я слышал, в некоторых пещерах находят следы огромных медведей, — поразмыслив, сказал Вульфер. — Они больше нашего лесного раза в два. Когти на лапах такие крепкие, что оставляют царапины даже на камне, и такие длинные, что при ходьбе зверю приходится выворачивать ступню, опираясь на запястье. Говорят, они жили здесь еще до появления на островах человека.

— Можно подумать, нам от этого легче… — пробурчал Олаф и тут же поинтересовался: — А убить его можно?

— Как и любого зверя. Хорошая рогатина с крепким ратищем и длинным наконечником — вот и все.

— Можно подумать, у нас есть рогатина…

— Да медведь в наш лаз не протиснется, — сказал Вратко. — А нам без особой нужды и в одиночку лучше сюда не соваться.

— Это точно, — согласился Гуннар. — Фляги наполнили? Чего еще надо?

— Выход поискать хорошо бы, — напомнил сакс.

— Поищем.

Они прошли вдоль пещеры, считая шаги.

Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят…

Вот и дальний конец.

Олаф полез пятерней в затылок, а Вульфер присвистнул:

— Дырок-то, дырок! Как в старом сапоге.

И правда. Вратко бегло насчитал десяток черных провалов, каждый из которых мог быть проходом, ведущим в новую пещеру, а мог быть и коротким отнорком, пару саженей глубиной. Чтобы исследовать их, могло не хватить двух-трех дней. Но, с другой стороны, один из них мог привести к спасению.

Они заглянули наугад в один лаз, убедились, что он не заканчивается за первым поворотом, и отправились назад — усталость брала свое. Вратко показалось, что он видел на известняке, слагающем стены прохода, длинную царапину. Но парень постеснялся поделиться открытием с друзьями. Того и гляди, на смех поднимут. Только услыхал про пещерного медведя, как его следы начали мерещиться повсюду.

Вернувшись, они застали Димитрия, прижимающего к груди найденную книгу.

— Ну, слава тебе, Господи! — воскликнул херсонит. — Вас так долго не было. Я уж думал, не случилось ли чего?

— Если бы на нас напали, ты услышал бы, ромей, — усмехнулся Олаф.

— А что, есть кому? — округлил глаза грек.

— Ты еще этого не понял, путешествуя по Англии? — Вульфер присел на корточки рядом с монахом. Склонив голову к плечу, оглядел книжный переплет. — Старинная…

— О да! — кивнул Димитрий. — Я даже затрудняюсь определить, сколько же ей лет. Сотни четыре, не меньше…

— Тогда она может помнить руки самого Святого Кутберта.

— Я еще плохо знаю имена крестителей ваших земель… — смущенно улыбнулся монах.

— Будет время, я расскажу. — Вульфер чуть не хлопнул собеседника по плечу, но сдержался в последний миг.

— Если будет… — невольно вырвалось у Вратко. Как ни старался он заглушить рвущееся наружу отчаяние, оно оказалось сильнее.

— Чего-чего, а времени у нас будет сколько угодно! — хмыкнул Гуннар. — Сидеть в подземелье, знаешь, бывает скучно. Хоть послушаем байки нашего оборотня.

— Кого? — поразился Димитрий.

Вульфер скривился, едва ли не сплюнул.

— Я — оборотень, — твердо сказал он после недолгого раздумья. — Превращаюсь в волка. По своему желанию, а не в полнолуние, если тебе это интересно, ромей.

Как ни удивительно, монах не испугался, не выказал презрения или отвращения. Немного позже Вратко сообразил, что человека, отправившегося за тридевять земель в поисках новых знаний, трудно обескуражить такой малостью.

— Но ты собирался рассказывать о святых, учивших народ ваших островов Слову Божьему… — пожал плечами херсонит. — Выходит, ты христианин?

— Самый настоящий. Крещен. И к причастию хожу. Не так часто, как нужно было бы. Но я стараюсь.

Димитрий отложил книгу. Сжал ладонями виски.

— Я не понимаю тогда, — сказал он, будто бы разговаривая сам с собой. — Меня учили, что чародейство от лукавого. Оборотни — нечисть. И что я встречаю здесь, в Альбионе? Юного волшебника, использующего свою силу, силу, как я всегда считал, противную Господу, чтобы спасти меня, божьего человека. Ну, ладно… Я еще согласен думать, что спасал он прежде всего себя, а мое бренное тело подвернулось заодно с остальными его друзьями. Но теперь я вижу перед собой крещеного оборотня, не чурающегося побеседовать о святых и святителях…

— А почему ты думаешь, что оборотень — порождение Люцифера? — Сакс неспешно выбрал обломок деревяшки пошире и уселся на него. Уперся локтями в колени, а подбородок умостил на сомкнутые кулаки. — Я думаю, что Господь наделил меня чудесной силой по промыслу своему, нам, смертным, не понятному. И не один я так думаю.

— Что? А кто еще так думает?

— Я — не единственный оборотень в этом мире. Да, нас мало, но, признаться, я знаю еще нескольких.

— И что, они все христиане?

— Да нет, — усмехнулся Вульфер. — Один из моих знакомых оборотней молится Вотану. Викинги называют его Одином. А лет двадцать назад в Йорк приезжал купец из Сарагосы. Он молился своему богу, которого называл Аллахом. Еще он почитал пророка, именуемого Мухаммедом…

— Он тоже был оборотнем?

— Да. И это не мешало ему слыть наичестнейшим купцом среди подданных эмира Кордовы. И молиться Аллаху пять раз в день. И жертвовать на храмы и на благотворительность.

— Уму непостижимо… — Димитрий тряхнул головой.

— Он оборачивался хищным зверем пардусом. Слыхал о таком? Похож на большую кошку, рыжую в черных пятнах.

— Слыхал… — рассеянно кивнул монах. — А зачем он открылся тебе?

— Он искал встречи с Финном, — просто и буднично пояснил сакс. Заметив, что его никто не понял, а переспросить попросту стесняются, добавил: — Финн первым придумал объединить нас.

— То есть как это? — тут уж не выдержал Вратко. Он еще мог представить себе незлобивого оборотня, отказывающегося охотиться в полнолуние на зазевавшихся поселян, но уж тайное сообщество оборотней…

— Понимаешь ли… — неторопливо начал старик, не замечая косых взглядов динни ши, обосновавшихся в углу подальше от людей. — Сколько живут на свете люди, столько же появляются, живут с ними бок о бок и умирают оборотни. Мы всегда считали себя частью того народа, в котором довелось родиться. Я — сакс. Саксом я родился и саксом умру. Что же до чудесных свойств, то люди все не очень-то равны, согласись. Кто-то поет душевно, а кого-то Господь обделил — блеет, словно обожравшийся чистотела баран. Кто-то видит зорче других, кто-то чутьем не уступит псу. Один играет в тавлеи, а другому бог ума не дал. Зато этот другой превосходит всех воинов в игре клинков. Так бывает?

— Бывает, — согласился Димитрий.

А викингам и Вратко ничего не оставалось, как покивать.

— Вот и оборотничество мы считаем не чем иным, как особым свойством, подаренным нам Господом. Пользоваться им можно, но не во зло…

— А откуда же тогда истории берутся про кровожадных чудовищ, меняющих ради убийства человечий облик на звериный? — не поверил монах.

— Есть и среди нас отщепенцы, — вздохнул Вульфер. — Те, которым гордыня спать спокойно не дает. Ну, таким волю дай, они любой Божий дар во зло обратят к собственной выгоде. Другие обижены кем-то: соседями, знакомцами, а то и правителями. Эти решают мстить — вроде как по-благородному, а все одно выходит только во вред.

— Кому во вред?

— А всем во вред. Простым людям во вред, потому что гибнут чаще они. Нам, оборотням, во вред, ибо один такой выродок всех нас позорит и народ против настраивает. Вот и ходят сказки ужасные о нечистой силе, так и рыщущей: кому бы в горло вцепиться? Финн и придумал. Нельзя давать гулять слухам о нас. Нельзя, чтобы люди думали, будто мы звери кровожадные. Нам нужно друг дружки держаться, помогать и поддерживать. А с предателями и изгоями по-свойски бороться. Не доводить до мужиков с вилами или облавы господской. Молодых учить, что с людьми в мире жить надо. Тех, кто к крови приохотился, отыскивать и уничтожать нещадно.

— Ты гляди! — развел руками Гуннар. — Мудрец ваш Финн. Правильно мыслит.

— И давно он до этого додумался? — спросил новгородец.

— Думаю, что давно. Я и не знаю, сколько ему годков. Финн еще при Святом Патрике седым старцем был. К слову сказать, со Святым Патриком он знакомство водил, и креститель наш замыслы Финна одобрял. А вот Святой Кеннет не слишком нас жаловал. Осуждал в проповедях бесовское семя…

— И что Финн? — Вратко, затаив дыхание, слушал рассказ старика.

А Димитрий так и вовсе рот раскрыл и глаза распахнул, что твой филин.

— Да ничего. Уплыл к себе в Лапландию. С дружиной Ингольва-хевдинга…

— Ингольва-хевдинга? — вскинулся новгородец.

— Да. Жил когда-то такой хевдинг. Из данов, кажется. То ли в Халланде, то ли в Сконе…[85]

— Я не про то! — Вратко довольно невежливо перебил сакса. — Ты знал Ингольва?

— Нет. Откуда? — Вульфер не заметил обиды. Добродушно развел руками. — Я и Святых Кеннета с Патриком не знал. Позже их я родился. Много позже. А об Ингольве-хевдинге мне Финн сказывал, когда последний раз гостил в Нортумбрии. Уже при короле Элле. Я ведь тогда мальчонкой был, но старика слушал… Во! Как вы меня сейчас!

Он подмигнул и улыбнулся до ушей.

— А что тебе говорил Финн об Ингольве?

— Погодите… — Оборотень прищурился. — Вы откуда его знаете?

— У нас его все знают, — пробасил Олаф. — Жадный Хевдинг. Так его теперь кличут.

— Нам одну любопытную легенду рассказали по дороге в Англию, — объяснил словен. — Про Жадного Хевдинга. И про брата его сводного, ворлока…

— А! Вот вы о чем! Это — Асвард. Финн говорил о нем тоже. Ворлок сильный, но человек дрянной. Он тоже был оборотнем. Но когда Финн предложил ему помогать нашему делу, то вначале просто посмеялся над диким лапландцем, как он сказал, а после начал выгоду искать — все выспрашивал, как бы ему для своей пользы и Финна, и всех нас приморочить. Они после пропали где-то на севере, в поисках Свальбарда.

— Не Свальбард они искали, — покачал головой парень.

— А что же?

— Золото. Сокровище, которое дракон охраняет.

— Нашли? — ухмыльнулся Вульфер. И не дожидаясь ответа, махнул рукой. Поморщился, потому что по неосторожности растеребил старую рану. — Можешь не говорить! Даже если нашли, толку с того не вышло бы. Дурная удача, не заслуженная, я хочу сказать, добра не приносит.

— Ну почему же так… — обиженно засопел Олаф. — Удача никогда лишней не бывает. Никакая. Заслуженная — хорошо, незаслуженная — тоже пригодится.

— Пригодится-то пригодится, только гляди, чтобы потом хуже не было.

— Чего это вдруг? — насупился здоровяк. — Помнишь, Гуннар, когда мы с Торкелем Лесным сцепились борт к борту? Что бы мы без удачи делали? Или когда с Лосси Точильным Камнем спорили, кто скорее во фьорд поспеет? Разве там без удачи обошлось?

— Не обошлось! — буркнул кормщик. — Только в деле с Торкелем не столько удача, сколько хитрость Хродгейра помогла. Заставил Черный Скальд врагов за собой погоняться, а потом мы уставших рубили. И одолели, хоть их бойцов в полтора больше, чем наших, было. А когда с Лосси спорили, вспомни, кто заставил «Жрущего ветер» скорость потерять?

— Чего тут вспоминать? Подарок Ньёрда! Да вот и сам он сидит. Скалится, будто гривну серебряную нашел в навозе!

— А перед тем мы его из моря выловили. Обсушили, обогрели, накормили. Хродгейр парня в хирд принял. Так почему ты думаешь, что удача наша там незаслуженная была? Правильно сакс говорит. Дурная удача балует, заставляет на рожон другой раз лезть, оглядку позабыть. А заслуженная удача… Она как благодарность богов за достойные поступки. Вот Подарку Ньёрда удача улыбнулась, что его никакое чудище в пучину не утянуло, чайки глаза не выклевали, не замерз в волнах насмерть, думаешь, почему?

— Почему? — удивился Олаф.

— Потому что против совести не пошел. На купца гамбуржского с кулаками бросился, за отца заступаясь. А если бы струсил, смолчал, то продал бы его Гюнтер на ближайшем рабском торгу. В Роскилле или Хедебю…

— Погодите! — вмешался Димитрий. — Это какой такой Гюнтер?

— Купец из Гамбурга, — пояснил Вратко. И, не сдержавшись, добавил: — Морда жирная, германская… Ох, и дал бы я ему, если бы повстречал!

— Это не тот купец, у которого корабль звался «Морской красавицей»?

— Наверное, тот, — кивнул словен. — Маленький, толстый. Брюхо, что жбан…

— Когда я его повстречал, брюхо у него пообвисло изрядно, — грустно проговорил монах.

— Что так?

— От него охранник ушел. Дитер вроде бы…

— Да. Был такой. Дитер из Магдебурга. Единственный, против кого я зла не держу. Когда я за борт свалился, только Дитер не ржал. И бочонок мне бросил.

— Так вот… Дитер ушел от него. За магдебуржцем еще пятеро охранников расчета попросили. И, Гюнтер говорил, слушок про него нехороший пустили… Короче, никто в Хедебю не захотел на «Морскую красавицу» охранником наниматься. Вот его в двух днях пути от торжища датский морской хевдинг и ограбил. Хорошо, что германцы догадались оружия в руки не брать. Только поэтому живы и остались.

— Конечно, — со знанием дела покивал Гуннар. — Викинги, которые еще верны дедовским понятиям о чести, никогда слова не нарушат. Обещали — отпустят.

— И все равно, грабить нехорошо… — укоризненно нахмурился херсонит.

— Грабить — нехорошо. А воинскую добычу с боя брать никто еще не запрещал, — возразил Олаф.

— В Зунде и Скагерраке испокон веков датчане взимают дань с мимоезжих купцов, — добавил Гуннар. — Кто делится частью товара, сохраняет остальное. Хотя, конечно, если война вдруг начнется…

— Гюнтер всегда жадюгой был, — с ненавистью бросил Вратко. — За что и поплатился.

— Ох, не знаю я… — Димитрий перекрестился. — Во многих землях я был. Сколько держав пересек! А нигде люди по Господним установлениям не живут. Везде сильный слабого обобрать норовит, а хитрый простака обжулить так и целится… — Он вздохнул и скороговоркой прочел молитву. — Вседержитель, Слово Отчее, Иисусе Христе, будучи Сам совершенным, по великому милосердию Твоему, никогда не оставляй меня, раба Твоего, но всегда во мне пребывай. Иисусе, добрый Пастырь Твоих овец, не предай меня мятежу змея и на волю сатаны не оставь меня, ибо семя погибели есть во мне.[86]

— А через какие державы ты до Англии добирался? — решил увести разговор в сторону новгородец.

— Я? — встрепенулся Димитрий. — До Англии? А обычным путем…

— Через Греческие моря или через Варяжское?

— По северу… — Черты лица монаха разгладились. Он, казалось, весь погрузился в воспоминания, словно и не было неприятного разговора о грабежах. — Сперва Соляным трактом до Борисфена.[87] Потом с купцами на стругах. От половцев два раза отбивались, но Господь не выдал. Кочевники стрелы побросали-побросали с берега, да и убрались восвояси. Как до Киева добрались, я в Десятинную церковь направился, по наказу отца Никифора.

— Зачем? — удивился Вратко.

— Разве ты не знаешь, юноша, что князь Владимир Великий перевез часть мощей священномученика Климента в Киев? И устроил в Десятинной церкви придел в честь апостола.[88]

— А правда, что Киев — самый красивый город?

— Не был ты в Миклогарде,[89] Подарок! — возмутился Гуннар. — Дворцы! Храмы! Да все в позолоте!

— Что, красивее, чем рассвет над фьордом? Чем окрашенные розовым скалы и синяя волна, разрезаемая драконоголовым штевнем? — прищурился Вульфер.

— Нет, само собой… — смутился кормщик. — Если есть самая красивая в мире земля, так это родина. А вся позолота да белый мрамор вольному викингу без надобности. Баловство одно, да и только… Но ведь красиво! И как подумаешь, сколько труда потрачено, сколько золота и серебра!

— Вот бы ободрать все… — донесся до Вратко приглушенный голос Лохлайна.

Динни ши опять говорил по-гэльски, без риска быть понятым урманами. Но Гуннар что-то заподозрил — бросил на подземельщика суровый взгляд, сжал кулаки.

— Киев тоже очень красивый! — поспешно заговорил Димитрий, чтобы не допустить новой перепалки. Кому охота, чтобы около тебя постоянно ссорились и обещали пришибить друг дружку? — Особенно храм Святой Софии Киевской. Такого чуда и в Константинополе не увидишь. Я от Почайны[90] через Подол в город Владимира сперва прошел. Как и велел отец Никифор, Десятинной церкви поклонился. А после уж в город Ярослава, к Софии. Хотел еще пойти к преподобному Феодосию…[91] Хоть издали поглядеть на человека, идущего по стопам святых подвижников, апостолов Христовых.

— О старце Феодосии я слыхал, — решил проявить осведомленность Вратко.

— Да какой же он старец, когда моложе меня? — искренне удивился Димитрий. — Святой подвижник, но никак не старец. Только не удалось мне на него поглядеть. Даже одним глазком.

— Что так? — заинтересовался Олаф. — Не пустили, что ли?

— Да при чем тут «не пустили»?! Как раз великий пост начался. А преподобный Феодосий всякий раз на время поста затворяется в келье, вырубленной в камне, и просит, чтобы его замуровали. Только мааленькое окошко оставляет. Ему раз в три дня туда братья воду подают и сухарь ржаной.

— Зачем это? — почесал затылок викинг.

— Вот так он постится. Молится, голодает и очищается от скверны земной.

— Да откуда же у него скверна возьмется, если он и так монах? Божий человек.

— Ну, он ведь не только за спасение своей души молится, — устало пояснил херсонит. — За всех вольных и невольных грешников… Во искупление грехов умерщвляет плоть. Как и Сын Божий — Иисус Христос. А что вы так насупились? Не верите мне, что ли? — вдруг вздрогнул он, пробегая взглядом по лицам сидящих рядом людей.

— Да почему же? — за всех ответил Вратко. — Верим.

— Так что же вы хмурые такие?

— Да вспомнили одного чудотворца… Тоже, поди, святым себя чувствует… — зло бросил Гуннар.

— Это кто же такой? — Димитрий посерьезнел, напрягся, даже спина выпрямилась и плечи развернулись.

— А отец Бернар. Не слышал о таком?

— Уж не тот ли монах-бенедиктинец,[92] про которого вспоминал Гюнтер?

— Может, и бенедиктинец, откуда мне знать, — словен пожал плечами, — но Гюнтер-купец его знать должен. Это точно.

— Знает, я думаю… Горько сетовал Гюнтер, что послушал посулы монаха, доставил того в Ставангер. А бенедиктинец возьми да и не заплати обещанного. Благословил, говорит, и пошел. Говорит: «In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen».[93] Что означает…

— Я знаю, что это означает…

— Ты, похоже, здорово зол на этого монаха.

— Не то слово.

— Так поделись. Глядишь, чего-нибудь посоветую…

«Много вас тут, охотников в чужой душе грязными пальцами ковыряться», — подумал Вратко. А потом махнул рукой и все рассказал. О том, как впервые увидел отца Бернара на волинском торгу, о том, как он вмешался в дела купца Позняка, и чем все это закончилось. Как Бернар вновь повстречался на пути словена на Оркнеях, где монах охотился за тайным знанием пиктского народа и уничтожил семью Рианны. О его участии в сражении у Стэмфордабрюгьере и о попытке захватить дочь Харальда Сурового. О том, как чернорясник пытал, сделав калекой, Хродгейра и как отправил на съедение диким зверям самого новгородца.

Димитрий слушал не перебивая. Не пытался оправдать священнослужителя.

А когда парень смолк, тихонько проговорил:

— Давать такому человеку в руки Святой Грааль — все равно что юродивому сунуть в руки заряженный самострел. Мне стыдно, что бенедиктинец прикрывается именем Господа и творит непотребство со святой молитвой на устах. Если вы не прогоните меня, я хотел бы встать рядом с вами, чтобы бороться с отцом Бернаром.

— Но ведь ты же монах! — дернул себя за бороду Гуннар. — Ты пойдешь против своего? Обеты позволят? А если и пойдешь, то как будешь сражаться? Оружие носить вам не положено…

— Против такого своего мои обеты не то что позволят… Да они просто обязывают меня остановить его. А бороться можно и без оружия. Молитвой. Истинным словом из Священного Писания. Верой. Знанием.

Вратко не зная, что ответить, посмотрел на викингов и оборотня. Мол, что посоветуете? Олаф пожал плечами. Отвел глаза. Но Гуннар с Вульфером, не сговариваясь, кивнули.

Тогда и словен улыбнулся Димитрию:

— Хорошо, ромей, будем держаться друг дружки. Авось не пропадем.

На том и порешили. Теперь Вратко, с трудом преодолевая сонливость, вспоминал свои слова и речи монаха. Все пытался отыскать подвох. И не находил.

В темноте легонько храпел Гуннар. Продолжал жалобно стонать динни ши. Сопел носом грек.

Новгородец сладко зевнул, выворачивая челюсть…

И вдруг почувствовал чье-то присутствие. Взгляд чужого существа.

Так иногда бывает. Ты спиной можешь ощутить внимательный взгляд, устремленный на тебя.

И неважно, кто это: стрелок, направивший острие срезня тебе в затылок, или купец, решивший поживиться за твой счет, всучив бесполезный товар; старый враг или девчонка с соседней улицы; самоуверенный вор или подозрительный стражник.

Ты не видишь этого человека, но знаешь, что он вовсю разглядывает тебя. А кому случалось бродить в одиночку по лесу (пускай и не забираясь далеко от опушки), подскажет, что порой и зверь лесной может буравить спину внимательным взглядом.

Говорят, некоторые люди с годами учатся не только улавливать чужой интерес, но и чувствовать его мельчайшие оттенки. Набросится или попросит кусок хлеба, жалуясь на уродство или немощь. Отпустит тетиву лука или попытается тихонечко улизнуть подобру-поздорову. А если и выстрелит, то можно заранее узнать, куда он целится: в горло или сердце, чтобы насмерть, или в ногу-руку, чтобы захватить потом живьем. Воину, догадавшемуся, куда будет направлен удар, не составит труда его отразить. Вот так и рождаются легенды о бойцах, способных отбивать стрелы на лету.

Вратко не верил, что когда-нибудь сможет сравняться с великими воинами. Купеческому сыну нужно знать свое место. Ну, разве что немножко ворожить… Что-то же у него получалось до сих пор. А вдруг умение колдовать развивает чувства так же, как и воинские упражнения? Ведь никто из его спутников — даже оборотень, а уж кто, как не он, должен обладать звериным чутьем? — не поднял тревогу, не попытался разбудить остальных.

«А может, это мне снится? Да где там! Я же все чувствую. Голод в пустом животе. Холод — вон как озябли пальцы на ногах! Боль в плече, которое ушиб о камень в драке с пиктом. И страх…»

Попытавшись пошевелиться, Вратко понял, что все тело его оцепенело. Будто онемело, как пальцы после того, как их туго скрутил ремнем Эйрик, воин Модольва-хевдинга. Или когда парень пробултыхался всю ночь в холодной воде. Тогда было так же тяжело встать на ноги. Хотелось лежать и лежать, уткнувшись носом в палубу… Да вот только сейчас хотелось вскочить, но руки и ноги отказывались повиноваться.

Едва заметный ветерок пробежал по схорону.

Значит, то нечто, что пробралось сюда, не просто стоит и наблюдает за спящими людьми и динни ши, но и движется.

В ноздри словену ударил странный запах. Немножко мокрой шерсти, немножко сырой глины, чуть-чуть гнили, будто бы отдаленная мусорная куча.

Хоть бы дотянуться пальцами до копья!

Волшебное оно или нет, но прикосновение к оружию придаст уверенности и сил.

Новгородец старался изо всех сил, но непослушные мышцы не слушались.

Запах усилился…

Жалобно вскрикнул раненый динни ши.

Звук волочащегося тела!

«Ты ворлок или нет? — Вратко захотелось дать самому себе пощечину. — Где твое колдовство?!»

Слова закружились, словно снежинки в зимнюю метелицу, погнались друг за дружкой, как возвратившиеся из теплых краев береговушки, и выстроились в строки.

Вспышка!

Яркий свет, лившийся отовсюду, а вовсе не так, как раньше, из мерцающего клубочка, ударил по глазам. Вратко охнул и зажмурился, но успел разглядеть толстый, вихляющий зад, покрытый серой шерстью, которая свисала спутанными космами. Неведомый ночной гость стремительно скрылся в проеме. В том самом, который они так старательно перегораживали ломаными досками — не задержат, так хоть загремят, падая, и разбудят. Как бы не так! Серая лохматая тварь осторожно раздвинула обломки, и никто даже шороха не услышал.

В следующее мгновение новгородец осознал, что яростно трет глаза.

Значит, руки, по крайней мере, слушались!

Рядом вовсю ругался Гуннар. Таких богохульств словену еще не приходилось слышать, хоть и прожил он бок о бок с викингами почти полгода.

— A dh’oidhche uabhasach!!! — в звенящем голосе Лохлайна слышалось больше испуга, чем ярости. — Taigh na galla dhaibh!!![95]

— Ослабь, отпусти, прости, Боже, прегрешения наши, добровольные и непреднамеренные, совершенные словом и делом, сознательно и неосознанно, днем и ночью, в мыслях и в намерениях: всё нам прости, как милосердный и человеколюбивый! — частил Димитрий.

Цветные пятна мелькали у Вратко перед глазами, переливаясь и вспыхивая, словно смолистые сучья в костре. А он все тер и тер веки, пока не понял, что наконец-то может видеть.

Его спутники, прикрывающиеся от слепящего света, были уже на ногах. Олаф вжался спиной в стену, выставив перед собой меч. Оскаленный Нехта прижимал к плечу приклад самострела.

— Что это было? — щурясь, воскликнул новгородец.

— Тролль!

— Ужас глубин!

— Демон косматый!

Одновременно выкрикнули Олаф, Нехта и Димитрий.

— Ты бы свет притушил, Подарок Ньёрда… — жалобно попросил Гуннар. — Сил нет…

— Он прав! — не отнимая ладоней от глазниц, согласился с викингом Лохлайн. — Ты решил ослепить нас?

— Как я притушу? — огрызнулся словен. — Если бы я умел…

— Туши совсем, я сейчас свечку запалю… — Димитрий уже рылся в мешке.

— Давай, не тяни! — Гуннар пытался отвернуться к стене, но помогало это мало. В пещере сияло все: купол, стены, неровный пол.

— Ну… — Вратко пожал плечами. — Я попытаюсь.

Он задумался на миг и произнес, особо не надеясь на успех:

Стемнело.

Мгновенно, будто кто-то набросил на глаза плотную повязку.

Гуннар зарычал приглушенно:

— Ну, ты даешь, ворлок! Нет, чтобы потихоньку… Как солнце садится.

— Слишком многого ты от парня хочешь, — впервые подал голос Вульфер. Вратко попытался вспомнить — видел ли он оборотня, когда сотворил свет. Вроде бы да… Кажется, сакс стоял на четвереньках неподалеку от лаза и вглядывался в провал. Он и без всякого превращения походил на изготовившегося к броску зверя.

— Другие годами ворожить учатся, а все без толку, — продолжал старик. — А наш чаровник едва ли с конца лета, да еще без учителя. А что вытворяет! Из него великий колдун может получиться, не хуже Мирддина.

— Какого Мирддина? — встрепенулся Вратко.

— Некогда. Потом объясню, — отмахнулся оборотень.

Новгородец не догадался, а увидел пренебрежительный жест старика, поскольку за время их короткой перепалки Димитрий успел высечь искру, раздуть трут и поджечь свечу. Сноровист монах, ничего не скажешь. Если и вправду в попутчики навяжется, то обузой не будет.

— Оно утащило Руарка! — проговорил Лохлайн. Динни ши уже не прикрывался от света.

Парень запоздало сообразил, что привыкшему к вечному полумраку подземельщику было особо тяжело выносить слепящие лучи.

— Что это было? — повторил Вратко. — Тот медведь пещерный, про которого ты говорил, Вульфер?

— Вряд ли… — покачал головой оборотень. — Медведь — зверь. Сильный, ловкий, неустрашимый, но все же — обычный зверь. Он не зачаровывает добычу, а ведь все мы попали под оцепенение.

— Это точно! — взмахнул сжатым кулаком Олаф. — Я думал — все, конец мне. Будто живьем закопали!

— Ни ногой, ни рукой! — подхватил Димитрий. — Лежу, думаю: надо перекреститься и молитву прочитать. А к руке правой будто валун привязал кто… И язык не слушается.

— Ужас глубин, — назидательно проговорил Лохлайн. — Это — древняя тварь. Старше любого существа, населяющего острова.

— Да обычный тролль! — вмешался Гуннар. — Что я, тролля не узнаю!

— Я не знаю, кого ты зовешь троллем, варвар! — возмутился динни ши. — Но я слышал об ужасе глубин за пять веков до твоего рождения!

— Ишь ты, подишь ты! — притворно закатил глаза кормщик. — Если ты такой умный, почему не предупредил нас?

— Не спорьте! Это бес косматый! — перебил их Димитрий. — Как сказано в Священном Писании, «не раскинет Аравитянин шатра своего, и пастухи со стадами не будут отдыхать там. Но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся филинами; и страусы поселятся и косматые будут скакать там. Шакалы будут жить в чертогах их…»[96]

— Что ты несешь, ромей?! — напустился на него Гуннар.

— Так пророк Исаия предрекал падение Вавилона! — невозмутимо ответил грек. — Разрушение и запустение. Дикие звери, поселившиеся на развалинах, подстерегающие одинокого путника. Вот и побоится раскинуть шатер, то есть остановиться переночевать уроженец земли Аравийской, и пастухи станут избегать сиих мест.

— При чем тут Вавилон к Стринешальху? Где мы, а где твои аравитяне с иудеями вместе?

— Но развалины есть? — не сдавался монах.

— Есть, но…

— Значит, пророчество Исаии подходит! Я ждал косматых, еще когда наверху прятался. Только сперва оказались люди в шкурах. Мелкие и косматые…

— Так то ж пикты! — Гуннар едва за голову не схватился, но вместо этого вцепился себе в бороду — еще чуть-чуть и оторвет напрочь.

— Стойте! — чуть ли не закричал Вратко. — Хватит спорить! Сколько можно?

— А что? — озадаченно уставились на него товарищи по несчастью.

— Может быть, попробуем спасти Руарка?

Олаф почесал затылок. Весь вид его так и говорил: «Оно мне надо? Карлик-подземельщик, не считающий нас, людей, за разумных существ. Вот если бы в беде был кто-то из хирдманов Черного Скальда…»

Димитрий растерялся не на шутку. Он, пожалуй, в глубине души был не прочь броситься на помощь любому, но ясно представлял, что толку от него в схватке никакого. Только помеха.

Холодное, высокомерное лицо Лохлайна закаменело еще сильнее. Настолько, что стало похожим на ледяную маску в обрамлении серебряных волос.

— Ты плохо знаешь наши края, ворлок, — проговорил он, тщательно выделяя слова. — И уж совсем не знаешь обитателей Волшебной страны. С ужасом глубин нельзя справиться обычным оружием. Не одолеет его и твое колдовство. Чтобы сравняться по силе с чародеями, которые отваживались противостоять ужасу глубин, тебе хорошо бы поучиться еще лет триста-четыреста…

— Так что будем сидеть сложа руки?! Пока его там жрут!

Вратко, сам себе поражаясь — откуда такая воинственность взялась? — подхватил копье Ассал. Древко будто прилипло к ладоням, вливая уверенность и силу. Новгородец взмахнул копьем на пробу и тут же был удостоен презрительного взгляда динни ши.

— Даже если это в самом деле оружие Луга, тебе оно не поможет.

— Почему это?

— Не смеши меня, человек! Сколько времени ты учишься сражаться?

Парень открыл рот, чтобы возразить… И закрыл.

А ведь и правда. Чего греха таить, с оружием в руках — копьем ли, мечом или секирой — он чувствует себя совсем не так уверенно, как бы того хотелось. Попросту говоря, как зеленый новичок чувствует. Не покалечить бы соратников, если дело дойдет до настоящего боя, не учебного, да не огреть себя по лбу. Это лучшее, на что можно надеяться.

— А кроме того, — продолжал Лохлайн. — Я не знаю… Да и никто из нас не знает, приходил ли сюда ужас случайно или друиды нарочно заколдовали его, чтобы он охранял их тайник.

Несколько мгновений Вратко осознавал слова динни ши. Потом удивленно протянул:

— А это возможно? Ты же говорил, что с ужасом глубин не могли…

— Только не друиды! Они нашли способ объединять колдовскую силу многих и передавать ее самому опытному, главе Круга.

— И они могли заклинать даже таких чудовищ?

— Могли.

— Почему же тогда они проиграли? — Новгородец полез пятерней в затылок. — С такой силищей-то!

— Друиды никогда не отвечали злом на зло. Не применяли силу для ответного удара. Хотя защищались отчаянно. Почти все их заклятия именно для защиты…

— Иисус тоже учит нас не противопоставлять злу насилие! — ловко ввернул Димитрий. — «А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»…[97]

— Это не мешает верующим в Белого Бога убивать и грабить с его именем на устах! — отмахнулся от него Лохлайн. — Не забывай, что даже этот монастырь, — подземельщик ткнул пальцем в разрисованный свод, — они выстроили, согнав друидов!

— Ну, положим, к тому времени друиды ушли уже лет как двести… — негромко поправил Вульфер. — Но зачем нам знать такие мелочи?

Лохлайн оскалился, но не стал возражать. Не потому, что ни с того ни с сего смирился с едким замечанием оборотня, а потому, что отвлекся на слова Гуннара, произнесенные негромко, но веско:

— Выходит, нам теперь тут сидеть и ждать, пока всех сожрут?

— А что ты предлагаешь, человече? — зло прищурился динни ши.

— Искать выход.

— Вот он — выход. — Лохлайн широким жестом указал на черный провал. — Иди. Тебя ужас глубин ждет не дождется.

— Не дождется! — хмыкнул кормщик. — А если дождется, то у меня есть, чем его угостить. По-настоящему! По-мужски!

Он взмахнул мечом. Тем самым, который отдал ему Вратко. Конечно, клинок был легковат для широкоплечего и рослого викинга, но не оставалось никаких сомнений — пока руки воина способны удержать рукоятку, он дорого продаст свою жизнь. И на рожон не стоит лезть ни человеку, ни нелюди.

— Торопишься умереть? — только и нашел, что спросить воин народа Холмов.

— А ведь ты трус, белоголовый… — задумчиво проговорил Олаф. Сплюнул в темноту. — Тьфу! Муж женовидный! А ну-ка, Подарок Ньёрда, скажи ему нид, чтобы мало не показалось.

Новгородец пожал плечами. К чему? Чтобы ссора перешла в драку? Чего-чего, а оскорбления Лохлайн не потерпит. Да и не трус он, похоже. Просто предубеждение у десятника перед ужасом глубин. Может быть, он и прав. Что они знают о здешних подземельях? Об их обитателях?

Признаться честно, словену и самому не слишком хотелось лезть в незнакомые пещеры, блуждать в переплетении нор и отнорков, под угрозой нападения из темноты в любое мгновение. И все же идти вперед, пусть даже без цели, всегда лучше, чем смиренно ожидать своей участи, сидеть сложа руки. А что до чудовища… Накилеви тоже не овечки, поди, а ведь справились.

— Нужно идти, — сказал новгородец.

— Куда, ворлок? — повернулся на этот раз к нему динни ши. — Ты знаешь путь?

Вот тут Вратко разозлился по-настоящему. Да сколько же можно терпеть высокомерные выходки воинственного карлика? Почему он всех так и норовит выставить дураками, а сам остается вроде бы как в сторонке? Показать собственную значимость перед королевой хочет? Мол, без меня и поход бы ничем не закончился. А то и хитрее подлость задумал: извести всех и самому доставить найденный треножник ее величеству.

— Я. Путь. Не. Знаю, — отчеканил парень, из последних сил борясь с желанием вогнать наконечник копья в рот Лохлайна, напоминающий куриную гузку. — Но у нас есть урожденные жители Полых Холмов. Для чего ее величество давало нам твой отряд и тебя с ним? Не думаю, что для того, чтобы учить меня жизни. И не для того, чтобы оспаривать каждое решение. И не затем, чтобы завести нас на смерть. Не так ли, благородный воин?

Динни ши поперхнулся, закашлялся, оглянулся на Нехту в поисках поддержки. Одноглазый подземельщик оставался безучастным. Похоже, он не слишком разделял мнение командира. А может быть, ему выгодно, чтобы Лохлайн окончательно впал в немилость королевы? Кто разберет мысли и желания этих почти бессмертных существ? У них свои понятия о чести, о правде, о совести…

— Роан, — вдруг проговорил Вульфер. — Вы все забыли о роане.

Теперь все уставились на оборотня, как на свихнувшегося. Что за чушь он несет? Совсем из ума выжил?

— Роан? — удивился Гуннар. — Ну и что? Высохшая тушка. Пользы с нее, как молока с коней Тора…[98]

— Ты грустишь по собрату, оборотень? — бросил динни ши.

— Чем нам поможет много лет назад убитый зверь? — Вратко тоже не понимал, к чему ведет старик, а потому злился.

— Во-первых, роан — не зверь. Во всяком случае, не более зверь, чем брауни, забавляющие королеву Маб… — Сакс не собирался запросто сдаваться. — Они разумны. И даже разумнее многих… — Он бросил выразительный взгляд на подземельщиков.

— А во-вторых? — не позволяя старику отвлечься, быстро спросил новгородец.

— Во-вторых, как-то же он пробрался сюда? Значит, есть ход, соединяющий этот тайник с…

— С морем, — язвительно вставил Лохлайн. — Ты умеешь плавать, как рыба?

— Не как рыба, но камнем на дно не пойду, — твердо отвечал Вульфер. — И по мне, лучше бороться, чем ждать тут неизвестно чего. Задание королевы мы выполнили? Отвечай!

— Задание королевы мы выполним, когда доставим треножник ей, — напомнил Вратко.

— Значит, нужно идти. К чему эти споры? — сказал Гуннар.

— Я против! — стоял на своем Лохлайн.

— А я — за! — поддержал товарища Олаф.

— И я тоже, — упрямо кивнул Вульфер.

— И я! — Вратко говорил искренне. Ему в самом деле не хотелось сидеть в холодном и мрачном подземелье. Без еды, без возможности развести огонь. — Здесь мы все погибнем рано или поздно.

— Вы погибнете и там! — оскалился динни ши. Повернулся к Нехте в поисках поддержки и одобрения. Одноглазый отвел взгляд.

— Я думаю… — несмело начал Димитрий. Он сидел на корточках, прикрывая пламя свечи ладонью, словно огонек мог задуть внезапный порыв ветра. — На Руси говорят: хуже нет, чем ждать и догонять…

Тут Лохлайн рванул самострел из рук Нехты. Тот пальцев не разжал, потянул оружие на себя. Заверещав что-то неразборчивое, десятник лягнул одноглазого под колено. Воин покачнулся, но на ногах устоял.

— Вы что?! — Словен выпучил глаза, наблюдая за их короткой потасовкой.

Олаф, не дожидаясь исхода борьбы, сделал всего один шаг и несильно стукнул кулаком по затылку Лохлайна. Динни ши обмяк и свалился бы на камни, но Нехта заботливо поддержал командира.

— Что это с ним? — удивленно поинтересовался Вратко.

— Взбесился… — коротко отозвался Гуннар.

— Нет… — возразил Вульфер. — Он это неспроста. Что-то замыслил.

— Неужели он стрелял бы в нас? — несмело и жалко произнес херсонит.

— Еще как! — отрезал кормщик. — Мы же — люди. А для них люди все равно что дикие звери.

Нехта, укладывающий Лохлайна поудобнее, выпрямился:

— Думаю, у него был приказ от ее величества любой ценой удержать вас здесь. — Для обычно молчаливого динни ши это была очень длинная фраза. — Лохлайн обычно выполняет все приказы слепо и готов скорее умереть, чем нарушить слово королевы.

— А ты? — Олаф навис над низкорослым подземельщиком.

— А я люблю жизнь. Больше, чем королевскую службу.

— Да? — усомнился кормщик. — А может, это ты играешь в какую-то свою игру? Может, это у тебя есть секретный приказ королевы?

Нехта невозмутимо пожал плечами. Самострел он держал в левой руке, острием стрелы вниз.

— Тогда, человече, признай, что моя игра совпадает с твоими интересами. Не так ли?

Гуннар закряхтел:

— Хитрое вы племя… Не можете по-честному, открыто.

— А никто не может, — Нехта говорил негромко и без тени насмешки. — Наш мир таков, что слишком честные рано или поздно проигрывают хитрым. Утешение одно…

— И какое же? — нахмурился Олаф.

— А такое. Слишком хитрые рано или поздно пытаются перехитрить друг друга. И тогда выигравших не остается.

— Ты думаешь?

— Уверен. Как и в том, что у меня теперь один глаз.

Вратко почему-то захотелось поверить словам динни ши. Нехта и раньше вызывал его уважение. Обстоятельностью, отсутствием высокомерия, желанием делить тяготы пути поровну.

— Так мы идем? — Словен шагнул к черному лазу.

— Какой ты быстрый! — рассмеялся Вульфер. — А кто понесет раненого и вот этого задиру? — Оборотень ткнул пальцем в Лохлайна.

— По мне — так бросить его надо, — скривился Олаф. — Будет знать… Хотел оставаться, останется.

— Нет, не по-людски это, — покачал головой словен. — Вместе пришли — вместе уйдем.

— Тогда сам тащи… — по-детски надул губы здоровяк-викинг. — Я об него руки марать не хочу…

— Вот, снова-здорово! — хмыкнул сакс. — А кто его по черепу приложил?

— А лучше было, чтобы он тебе стрелу в живот всадил?

«Может, это заклятие такое друиды наложили на свой тайник? — устало подумал Вратко. — Ну, предположим… Все, кто сюда попадает, начинают ссориться и, в конце концов, вцепляются друг дружке в глотки. Потому за столько лет никто и не украл артефактов…»

— Погодите ссориться! — Димитрий поднялся, потирая поясницу. — Раненого я могу понести. Все равно, случись драка, пользы от меня никакой.

— А болтуна задиристого? — настороженно прищурился Олаф.

— А болтуна приводи в чувство, — отрезал Вульфер. — Я пойду разведаю что к чему. Пока не вернусь, в дыру не суйтесь!

Прежде чем кто-либо успел возразить, старик юркнул в проход. Вскоре шорох его шагов смолк. Теперь тишину прерывало лишь хриплое дыхание взволнованных людей.

Вратко сжимал двумя руками древко копья. Ассал это или не Ассал, а лучшего оружия ему вовек не сыскать. Гуннар поспешно собирал скудные пожитки и запихивал их в сумку. Херсонит бережно обмотал широкой тряпкой — когда-то это было полотенце — найденную в подземелье книгу. Кто ее написал и о чем там шла речь, новгородец так и не удосужился спросить, но, судя по трепетному отношению монаха, догадывался, что, самое малое, приложил к писанию руку кто-то из святых английской земли. Может, Святой Патрик, а может, аббатиса Хильда.

Нехта легонько похлопал по щекам Лохлайна, плеснул десятнику холодной воды из котелка. Предводитель динни ши со стоном открыл глаза, непонимающе огляделся. Олаф на всякий случай сжал кулак, но подземельщик даже не попытался возмутиться или схватиться за оружие. Опираясь на плечо соратника, он поднялся и стоял, уставившись взглядом в камни под ногами.

Где же Вульфер?

Конечно, разведка — дело полезное. Лезть на рожон никогда не надо. Мало ли что ждет их в пещере? Вдруг ужас глубин никуда не ушел, а подстерегает неосторожных путников?

А это что?

Легкий цокот… Будто когти по камням скрежещут. Но осторожно, крадучись…

Вратко покрепче перехватил копье. По напрягшемуся лицу Гуннара словен понял, что и тот услышал непонятный шум.

Светло-серый волк, вывернувшийся ужом из черной дыры, держал в зубах узелок с одеждой. Новгородец узнал заплатанный рукав Вульфера.

— Ах, ты ж старый хрыч! — облегченно вздохнул кормщик. — Ишь чего придумал!

Зверь осторожно положил одежду у ног словена, вильнул хвостом и развернулся мордой к проходу. Пойдем, мол!

— А я все думал — как он в темноте что-то разведывать собрался! — восхитился Гуннар. — А он в волка перекинулся!

«Интересно, если полгода назад тебе сказал бы кто-нибудь, что будешь с оборотнем хлеб-соль делить, — устало подумал Вратко, — что бы ты ответил?»

Димитрий подхватил на руки раненого динни ши. Бедняга уже не шевелился, даже не стонал, а потому приходилось верить Нехте на слово — живой значит живой.

— Треножник не забыли? — напомнил словен.

Лохлайн похлопал по сумке, свисающей на лямке с его плеча. Улыбнулся.

«Не отбил ли ему Олаф мозги?»

Светловолосый хёрд будто подслушал мысли новгородца. Виновато развел руками. Не нарочно, мол.

— Ну что ж… — Гуннар первым пошел вслед за оборотнем. — Пусть нам помогут Один и Тор. Или Святой Фёрси со Святым Кутбертом. Или Перун… Верно, Подарок Ньёрда?

Вратко кивнул в ответ. И задул свечу.

Бегло пробормотал вису, вызывающую клубок света, и даже не удивился, когда сгусток белого сияния возник над его ладонью. С каждым разом заклинание удавалось все легче и легче.

Один за другим путешественники втянулись под своды низкого лаза.

На этот раз огромная пещера, соединенная с подземным тайником извилистым лазом, казалась еще больше и мрачнее. Светящегося клубочка хватало едва-едва, чтобы осветить путь под ногами и близлежащие скалы и валуны, а вызывать тот ослепительно яркий свет — предвечный, как назвал его Вратко для себя, — словен не решался. Кто его знает, какие силы пробуждает он своим чародейством? Может быть, за попытку уподобиться богам его ждет страшная кара? И какая разница, придется ли блуждать во тьме Нифльхеля, мучаясь от голода и холода, или жариться на раскаленной сковороде в христианском аду?

Они продвигались скорым шагом. Насколько позволяли нагромождения битого камня, конечно. Гуннар время от времени покрикивал на Вратко и Димитрия, чтобы глядели под ноги. Ведь и правда, в каменных завалах, которые пересекал маленький отряд, легко провалиться в трещину или щель между двумя глыбами и сломать ногу. Херсониту, который тащил на руках динни ши, приходилось тяжелее. Он кряхтел и уже не пытался бормотать молитвы, как в начале пути, — берег дыхание. А словен и без груза дышал тяжело. Наваливалась необоримая усталость — не расплата ли за ворожбу? А кроме того, болело тело: распух левый локоть, вновь ныла рана в плече, колено, казалось, стало одним сплошным, большим синяком. Парень понимал, что это последствия драки с пиктами, о которых вчера некогда было думать, но легче от понимания не становилось.

В голове отряда легкой рысцой семенил Вульфер. В волчьей ипостаси, само собой. Шерсть на загривке оборотня стояла дыбом. Он словно предугадывал грядущую беду. А может быть, просто обострившееся чутье зверя позволяло ему слышать мерзкую вонь, оставленную сбежавшим ужасом глубин.

Сбежавшим ли? Хитрое чудовище, веками отлавливающее заплутавших путников в хитросплетениях пещер и ходов, могло затаиться неподалеку. Яркий свет, отпугнувший его, исчез, а в полумраке оно должно чувствовать себя как рыба в воде и птица в небе…

Следом за саксом, настороженно вглядываясь в темноту, шагал Гуннар. Кормщик настоял, чтобы освещающий дорогу новгородец был не спереди, а позади него. Так, сказал он, легче сохранять «ночное зрение», когда глаза привыкают постепенно к тьме, и получается лучше видеть. Тогда случайный взгляд на огонь — неважно, факел ли это, свеча или колдовской сгусток солнечного света — может все испортить. Опытные воины знают это и на привале, охраняя сон уставших товарищей, никогда не сидят около костра, а уходят в тень. Вратко припомнил, как легко хирдманы Лосси-датчанина срубили бойцов хевдинга Модольва, болтавших языками у огня, и согласился. Но все же вызвался идти третьим, чтобы шедшие позади могли видеть, куда ноги ставят.

Позади словена с присвистом втягивал воздух Димитрий. Раненый хоть и весил не больше, чем человеческий подросток, но все-таки тяжесть немалая. А ведь монах волок еще и свои пожитки, и найденную книгу.

За херсонитом Нехта вел под локоть Лохлайна. Десятник динни ши, верно, и впрямь малость повредился умом от «ласки» викингова кулака — безропотно шел, куда ведут, улыбался, глядя отрешенно поверх голов. Вратко, с одной стороны, жалел его, а с другой — радовался, что среди его спутников прекратились споры, пересуды и взаимные оскорбления. В такой тишине и благости хоть на край света можно. Только выбраться бы из-под земли.

Прикрывал отряд Олаф. Великан держал меч наготове и то и дело оглядывался. Вратко разделял волнение хёрда: когда идешь последним, так и кажется, что кто-то набросится на тебя из темноты, запрыгнет на спину, вцепится клыками в затылок.

Вульфер остановился так быстро, что Гуннар едва не наступил ему на хвост.

— Ты что?! — возмутился викинг.

Оборотень глухо рычал. Его уши подрагивали от напряжения.

Вратко подошел почти вплотную к кормщику, поднял повыше огонек.

Между двумя неровными глыбами застряло тело несчастного Руарка. Изломанное и согнутое так, как никогда не согнется живое существо.

— Вот сволочь-то… — с изрядной долей брезгливости проговорил Гуннар, показывая кончиком меча на голову мертвеца.

Верхушку черепа подземельщика будто ножом срезало. Светлые волосы слиплись в сосульки от крови. Не оставалось ни малейших сомнений в судьбе динни ши.

«Похоронить бы… — пронеслось в голове новгородца. И тут же ответная мысль. Постыдная своей черствостью и страшная своей убедительностью. — А как? Нельзя тратить время. Даже труп с собой захватить — задержка, которая может дорого стоить оставшимся в живых…»

— Cadal math dhut, Rooark![99] — негромко проговорил подошедший сзади Нехта. Отпустил локоть Лохлайна и поднял к своду пещеры узкий клинок меча.

— Владычице милостивая, человеколюбивая и зло не помнящая, приими жалость нашего прошения и ходатайствуй неотступно о милости к милостивому Твоему Сыну и Владыке, еже помиловать и простить грех инославия умершим сродником нашим и иже с ними помянутым, отпущение и место сим милости неотъемлемо подати…[100] — пробормотал скороговоркой Димитрий.

Вратко перекрестился. Хотя, конечно, динни ши вряд ли нуждался в православной молитве и благословении бога, власть которого его народ не признавал и — что там греха таить? — не любил.

— Tha an t- m againn falbh,[101] — голос Нехты звучал ровно и даже равнодушно. Кто знает, может, у малого народца и не принято хоронить погибших? Пусть подземная тьма поглотит тело павшего.

Новгородцу захотелось сказать какую-нибудь вису. Не обязательно свою. Но Вратко помнил слишком мало стихов, сочиненных скальдами минувших лет. Был бы здесь Хродгейр или Сигурд…

Громкий предупреждающий рык волка вырвал словена из раздумий.

И тут же накатившаяся невесть откуда волна холодного, беспричинного страха дала понять: вот оно, началось!

— Берегись! — гаркнул Гуннар, сжимая черен меча двумя руками.

Охнул и чуть слышно принялся молиться херсонит.

Светящийся клубок на ладони Вратко мигнул, едва не погас, снова разгорелся. И снова мигнул…

— Где ж ты, зараза, — сдавленно выругался Олаф.

Новгородец обернулся и увидел, что соломенноволосый хёрд, подняв меч над головой, застыл, прикрывая отряд с тыла. Рядом с ним Нехта прижал приклад самострела к щеке. Лохлайн глуповато улыбался, поглядывая по сторонам, из уголка его рта сбегала струйка слюны. Димитрий, опустив раненого на камень, истово крестился.

«Давай, давай… Нам сейчас помощь всех богов, вместе, взятых понадобится».

И тут показался ужас глубин.

Серая, косматая, покрытая спутанной шерстью и колтунами туша промелькнула по самому краю освещенного круга. Вратко успел разглядеть короткие задние лапы, кургузое туловище с раздутым брюхом, бугрящиеся мышцами плечи.

— Господи! Помилуй меня грешного! — дрожащим голосом воскликнул Димитрий.

Низкий глухой рев пронесся по пещере, заметался, отражаясь от каменных столбов.

Вульфер в ответ коротко взвыл и замер, присев на задние лапы.

— Как он нападает? — Гуннар на миг повернулся к Нехте.

— Откуда мне знать? — отвечал динни ши. — Рассказывать было некому!

Новгородец чувствовал, как липкие пальцы страха впиваются в сердце, тянут его вниз, в желудок, а потом дальше, как говорится, в пятки. Светящийся клубочек снова заморгал, словно факел на ветру.

— Запали свечу, брат Димитрий! — охнул словен. — Я не удержу свет!

— Да, да… Сейчас… — Херсонит суетливо порылся в сумке. Вытащил кремень и огниво. Пальцы его тряслись, и он никак не мог высечь искру.

С ревом из темноты возник ужас глубин и, стоя на задних лапах, навис над Гуннаром. От чудища несло могильным тленом и плесенью. Круглые, как у совы, белесые буркалы казались глазами слепца — без зрачков, мутные, обрамленные реденькими ресницами. В разинутой пасти выделялись двухвершковые клыки. Морда выглядела словно изуродованное неведомой болезнью человеческое лицо. Широкий нос с вывернутыми наружу ноздрями; уши круглые, маленькие, прижатые к голове; тяжелые надбровья.

Передними лапами — или руками? — ужас глубин попытался сграбастать кормщика.

Гуннар отмахнулся мечом, а Вульфер безжалостной волчьей ухваткой нацелил клыки чудовищу в пах.

«Еще бы… — отрешенно подумал Вратко, изо всех сил стараясь не дать погаснуть огоньку. — Там же жилы!»

Ужас с ловкостью, неожиданной для такой грузной туши, отдернул лапу от клинка викинга, а волку подставил колено.

Когда оборотень отскочил, с его пасти свисали лохмы седоватой шерсти, которая надежно защищала чудовище. Длинные спутанные пряди не так-то просто даже сталью перерубить. Не зря кочевники украшают шлемы конским волосом — прочным и скользким.

Сухо щелкнул самострел Нехты.

И одновременно с тетивой прозвучал удивленный голос Олафа:

— Еще один!

«Это конец, — пронеслась в голове словена непрошеная мысль. — Как от одного избавиться, непонятно, а целых два…»

Парень повернулся и увидел лишь стремительный взмах меча светловолосого хёрда, оперение короткой стрелы подземельщика, едва виднеющееся из глаза второго чудовища, и темную полосу, пятнающую более светлую, чем у первого, шерсть.

А потом клубок света растворился в окружающем мраке. Исчез, оставив после себя ощущение разочарования и обиды.

— Можно их бить! — рычал Олаф.

— Огня! — просил Гуннар.

Нехта бессвязно выкрикивал слова на гэльском. Вратко никак не мог уловить их суть, хотя и понимал, что динни ши отчаянно ругается.

«Нужно что-то делать! В темноте нам не отбиться!»

Вратко забормотал, в суматохе проглатывая куски слов:

Ужас глубин заревел. Кормщик с проклятиями крестил воздух мечом — даже в ушах свистело. Щелкнули зубы… Вульфер? Или враг?

Удар тела о камни…

Ничего не произошло, ровным счетом ничего.

Да словен особо и не рассчитывал на успех. На скорую руку склепанные строчки, как бочка неумелого бондаря, ни воды, ни силы чародейской не удержат. И значит, никакого «ворога злого» ворлок изгнать не сможет. Тут нужно нечто большее, нежели простое везение.

Щелкнул самострел.

Ужас глубин взрыкнул. И вдруг завыл. Басовито, протяжно.

Звук ударил по ушам, словно кувалда. Бронебойной стрелой ворвался под череп, заворочался там медведем, умащивающимся в берлоге.

Вратко охнул и схватился руками за виски. Копье, загремев, упало на камни, отскочило и зацепило парня по голени.

Новгородец зашипел сквозь зубы, но — вот удивительно! — боль от удара окованным древком на время отогнала страх.

Сзади хрипло «хэкнул» Олаф.

Зацепил? Или чудище вновь ускользнуло?

— Брат Димитрий! — срывающимся голосом попросил парень. — Что там…

В ответ темноту разорвал крохотный снопик искр, вылетевший из-под огнива. За ним еще, и еще один! Вспыхнул красный глазок разгорающегося трута.

«Ну, раз огонь будет, волшебство не нужно. Можно браться за оружие…» — решил Вратко. Наклонился за копьем.

При слабеньком свете фитиля сальной свечи стало видно, как, шатаясь, бредет по камням Вульфер. Оборотень не смирился и на ходу припадал к земле, намереваясь выметнуться вперед в новом — возможно, последнем — прыжке. Ужас глубин, который появился первым, когтистыми лапами пытался сграбастать Гуннара. А викинг вился юркой уклейкой, отмахиваясь мечом.

Выставив перед собой Ассал, Вратко кинулся на помощь кормщику. Но тут в спину парню врезалось что-то тяжелое, сбило с ног, бросило лицом на валуны. Вспышкой боли откликнулась рассеченная бровь.

— Получи!

За выкриком Олафа последовал новый рык ужаса глубин.

Попытавшись откатиться в сторону, Вратко понял — на его спине кто-то лежит. Не слишком тяжелый… Динни ши?

— ig! — голосил Нехта. — ig, uilebheist!!![103]

Значит, не он.

Дрыгнув из всех сил ногами, Вратко сбросил помеху. Кровь заливала левый глаз, но он сумел разглядеть, что Олаф мечется вокруг второго ужаса глубин и рубит, рубит, рубит… Чудовище неуклюже ворочалось на месте, отмахиваясь от хёрда. Ни следа прежних ловких и быстрых движений. С чего бы это?

Разгадка нашлась быстро — из второго глаза обитателя пещер торчало оперение короткой стрелы. Пожалуй, Нехта больше всех сделал для победы.

Хотя какая там победа!

Не успел новгородец о ней подумать, как Олаф поскользнулся и широкая лапа просто смела его, как ураган сносит сухую листву.

А что же остальные?

«Нужно вставать и драться!»

Ужас глубин на миг застыл, раздувая широкие ноздри. Потом взревел коротко и глухо и скакнул прямо к словену.

На пути зверя оказался херсонит.

Брат Димитрий стоял на коленях, сжимая в левой руке свечу, а правой часто крестился, все возвышая голос.

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои,[104] — слова молитвы взлетали к затерянному в темноте своду пещеры. — Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем…

И чудовище остановилось, словно натолкнувшись на невидимую стену. Ударило когтями… И отдернуло лапу, словно обожглось.

— …Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселье, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные. Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от меня…

Нехта с самострелом в одной руке, а «козьей ногой»[105] — в другой замер, выпучив единственный глаз.

Вратко наконец-то перевалился с бока на четвереньки и прямо перед собой увидел лицо Лохлайна, искаженное мукой.

— …Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. Господи! Отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу…

Волоча за собой Лохлайна, словен пополз к монаху, под прикрытие святой молитвы.

Невидимая преграда, казалось, окрепла, расширилась и толкнула чудовище в грудь. Ужас глубин зарычал и отступил.

— …Господи! Отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь…

— Гуннар, сюда! — закричал новгородец. — К нам, скорее…

Но раньше кормщика его зов услышал Вульфер. Светло-серый волк влетел в защищенный круг и замер, пошатываясь и опустив распахнутую пасть к осклизлым камням. Его бока вздымались, как кузнечные мехи. На кончике языка повисла крупная капля слюны.

— …Облагодетельствуй по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов.

Опережая на долю удара сердца своего противника, к ним присоединился Гуннар.

А первый, неослепленный ужас глубин отлетел, словно ударившись о скалу.

Кормщик ошарашенно огляделся. Проговорил, задыхаясь:

— Их сталь не берет…

— Зато молитва, кажется, помогает… — ответил Вратко. И испуганно добавил: — А где Олаф? Живой?

Будто в ответ на его слова показался Олаф. Хёрд сильно хромал и держался за бок. Одно из чудовищ, заметив или почуяв его, потрусило наперерез.

— Олаф! Скорее к нам! — изо всех сил проорал Вратко.

Даже Димитрий дернулся и пригнул голову, запнувшись на мгновение, но быстро опомнился и продолжил читать по памяти:

— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его…[106]

Олаф увидел, что его друзья столпились в кучу, а нападающие никак не могут до них достать, и, недолго думая, побежал на зов.

— …Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…

Здоровяк бежал, перепрыгивая с валуна на валун, но не успевал. Уродливая, косматая туша уверенно отрезала ему путь к спасению.

— …Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым…

Вратко, не помня себя, кинулся на помощь. Он не размышлял, сможет ли справиться с подземным зверем. Пожалуй, если бы начал раздумывать, то остался бы на месте. Он хотел лишь выиграть кроху времени для Олафа.

Сжимая копье двумя руками, новгородец ударил ужас глубин, целясь в раздутое брюхо.

Ну и плевать, что сталь их не берет!

Чудище, конечно же, заметило отчаянную атаку. Оно чуть замедлило неуклюжую рысцу, отмахнулось передней лапой.

К удивлению словена, наконечник его копья с размаху воткнулся в лапу на ладонь выше локтя.

От громового рева, похоже, вздрогнули своды пещеры.

Вратко не устоял на ногах и припал на колено.

И тут пробегающий мимо Олаф подхватил его одной рукой, как ребенка, и втащил в защищаемый молитвой херсонита круг.

— …Ибо ты сказал: «Господь — упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона…

Оказавшись в безопасности, светловолосый хёрд как-то разом обмяк и уселся, где стоял, со свистом втягивая воздух открытым ртом. На его щеке багровел, наливался здоровенный кровоподтек, обещая стать со временем полноценным синяком.

— Ты сам-то понял, чего сделал? — Гуннар хлопнул Вратко по плечу.

— Не уверен, — пожал плечами словен. — Я его ранил?

Оба чудища продолжали кружить у границы круга. Один, благодаря меткой стрельбе Нехты, все больше руководствовался обонянием, выискивая жертву. Другой сильно припадал на переднюю лапу. Но скалился и рычал так же грозно, как и раньше.

— …За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое…

— Твое копье, пожалуй, и правда волшебное! — рассуждал кормщик. — Эх! Вышел бы я с ним позабавиться сразу против них двоих… Да только уверенности нет, что оно меня послушает.

— Как оружие может слушать кого-то? — удивился Вратко.

— Обычное, конечно, не может. А вот чародейское… Очень даже.

Новгородец с сомнением посмотрел на копье. Вроде бы ничего волшебного. А все-таки… Ни Гуннар, ни Олаф не смогли не то что ранить, а даже поцарапать чудовищ. А он сумел. Вернее, копье сумело, чего уж там кривить душой? Но сразиться с ужасом глубин у него вряд ли получится. Слишком мало времени уделял упражнениям. Не воин еще. Так, ученик воина. Причем начинающий.

— Боже отмщений, Господи, Боже отмщений, яви Себя! Восстань, Судия земли, воздай возмездие гордым. Доколе, Господи, нечестивые, доколе нечестивые торжествовать будут? Они изрыгают дерзкие речи; величаются все делающие беззаконие; попирают народ Твой… — тем временем молился Димитрий. — Боже отмщений, Господи, Боже отмщений, яви Себя![107]

— Так, может, мне попробовать… — Вратко говорил и сам не верил. Вот уж никогда боевым задором не отличался.

— И думать не смей! — оборвал его Гуннар. — Оно тебя размажет по ближним камням. Уж если мы с Олафом…

— А копье?

— С копьем еще уметь надо! Сказал — не смей. И все!

Новгородец вздохнул. Часть его души огорчилась запретом, а другая, напротив, обрадовалась. Не разрешил старший и более умелый воин в драку соваться, и хорошо. Зато никто не скажет, что он не предлагал. Лучше слушать берущие за сердце слова Димитрия.

— …Господь знает мысли человеческие, что они суетны. Блажен человек, которого вразумляешь Ты, Господи, и наставляешь законом Твоим, чтобы дать ему покой в бедственные дни, доколе нечестивому выроется яма! Ибо не отринет Господь народа Своего и не оставит наследия Своего. Ибо суд возвратится к правде, и за ним последуют все правые сердцем…

Прикосновение к голенищу сапога заставило словена вздрогнуть.

Он опустил глаза и увидел, что это Лохлайн. Динни ши едва шевелил пальцами.

Парень наклонился над раненым:

— Что?

Губы Лохлайна двигались, но ни единого звука Вратко не расслышал. Тогда он, недолго думая, опустился на колени, поднеся ухо к усам подземельщика.

— Я умру, — прошептал Лохлайн.

Новгородец вначале хотел возразить, но после понял — ни к чему. Динни ши искалечен. Ужас глубин, по всей видимости, сломал ему хребет. Нет нужды лгать и изворачиваться, вселять пустые надежды. Да. Он умрет.

— Возьми камень, — продолжал тем временем воин. — За пазухой.

«Камень за пазухой? — удивился Вратко. — Очень похоже на тебя… И разговаривает не как дурачок. Наверное, снова стукнулся головой, вот и прояснилось».

Но, устыдившись яда собственных мыслей, все-таки спросил:

— Что за камень? Зачем мне его брать?

— Возьми… — повторил динни ши.

— Зачем?

— Когда выберетесь, позовешь великую королеву.

— Маб, что ли?

— Да, ворлок! — хриплый шепот Лохлайна никак не походил на крик, но, судя по напору, вполне мог его заменить. — Великую королеву! Я должен был это сделать, да теперь не судьба…

— И что будет, когда я позову ее?

— Не знаю. Помыслы великой королевы мне не ведомы.

— Но ты, может, хотя бы догадываешься.

— Я умираю… Мне некогда… догадываться… ворлок…

Вратко стало стыдно:

— Извини, Лохлайн. Ты — великий воин и достойный военачальник малого народца. Я выполню твою просьбу.

Он сунул ладонь за пазуху подземельщика и сразу же нащупал камень. Продолговатый, с плоскими и гладкими гранями. Самоцвет, должно быть?

Точно, убедился парень, вытащив руку наружу. Бесцветный и прозрачный камень, длиной в два вершка, сверкал гранями даже при том скудном свете, что давала сальная свеча.

— Как я вызову королеву Маб?

— Просто сожми… его… в кулаке… — Лохлайн ненадолго замолчал, собираясь с силами. Продолжил: — Пожелай очень сильно увидеть и услышать ее величество. А потом позови ее. Только со всем почтением! — Глаза подземельщика сверкнули совсем как раньше. — А меня бросьте здесь… — неожиданно закончил он.

— Так ты мог позвать королеву в любой миг? — Вратко потихоньку потянул за камень и выяснил, что он держится на тонком кожаном ремешке.

— Рви! — приказал динни ши. — Нет, не мог. Нельзя тревожить великую королеву по пустякам…

«По пустякам?» — хотел возмутиться новгородец, но Лохлайн уже не дышал.

Вратко едва сдержался, чтобы не плюнуть. Дернул изо всех сил, разрывая ремешок.

— …Кто восстанет за меня против злодеев? Кто станет за меня против делающих беззаконие? — по-прежнему звучал голос херсонита. — Если бы не Господь был мне помощником, вскоре вселилась бы душа моя в страну молчания. Когда я говорил: «колеблется нога моя», — милость Твоя, Господи, поддерживала меня. При умножении скорбей моих в сердце моем, утешения Твои услаждают душу мою…

Словен медленно выпрямился.

Решение пришло само собой.

— Ты можешь молиться на ходу, брат Димитрий?

Монах кивнул, не прерываясь ни на миг.

— Но Господь — защита моя, и Бог мой — твердыня убежища моего, и обратит на них беззаконие их, и злодейством их истребит их, истребит их Господь Бог наш…

— Тогда идемте! Слово Божье защитит нас.

Оставив тела Лохлайна и того из подземельщиков, кого раньше нес грек — несчастный, видимо, попал под смертельный удар ужаса глубин в самом начале схватки, они медленно двинулись по пещере. Туда, где, как помнил Вратко, начинались промытые водой ходы.

Теперь свечу держал новгородец, а Гуннар поддерживал читающего псалмы монаха под локоть, чтобы ненароком не споткнулся и не сбился.

Чудовища держались рядом, не оставляя попыток добраться до людей и Нехты. Но всякий раз отскакивали от невидимой преграды. Животворящий крест и молитва удерживали их на расстоянии.

Блуждая по узким извилистым проходам, будто бы проточенным в скале гигантскими червями, Вратко не уставал поражаться — сколько же псалмов знает наизусть брат Димитрий!

Монах читал и «Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой; извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои и утвердил стопы мои…», и «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…», и «Грядет Бог наш, и не в безмолвии: пред Ним огонь поедающий, и вокруг Его сильная буря…», и «Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его. Кто изречет могущество Господа, возвестит все хвалы Его?»,[108] и многие другие… Он хрипел и несколько раз отхлебывал из фляги, которую заботливо подсовывал Гуннар, но не смолкал. Казалось, херсонит может повторять Слово Божье сутками напролет, подобно святым подвижникам седых веков, когда по земле еще ходили апостолы, воочию видевшие светлый и скорбный лик Иисуса Христа.

И покорная звукам его голоса, не истончалась преграда, удерживающая пещерных чудовищ на почтительном расстоянии. В конце концов новгородец даже привык к их шумному и суетливому обществу. Да и сами преследователи выглядели не так ужасно, как при первом знакомстве. Первый время от времени слепо тыкался то головой, то плечом в каменные стены. Особенно на поворотах. Стрелу из глазницы он вырвал, воспользовавшись некоторой заминкой на развилке, когда люди поспорили, куда идти дальше — Гуннар хотел налево, а Олаф направо. Теперь шерсть на его морде слиплась от крови и слизи, вытекающих тонкой струйкой из изувеченного глаза. Второй начал заметно прихрамывать и старался не наступать на подраненную копьем Ассалом переднюю лапу. Но этот зверь вел себя настойчивее, чаще пытался проверить защитный купол на прочность, скалился, обнажая длиннющие клыки, вращал круглыми глазами и рычал каждый раз, когда ненароком в упор глядел на слабенький огонек свечи. Даже столь маленькая толика света раздражала привыкшее к мраку чудовище.

Хёрды тоже смотрели на волочащихся за ними, как хвост за собакой, зверей с усталым равнодушием. Так, наверное, викинги глядят на приближающуюся бурю. Человеку не дано предотвратить встречу со стихией. Он может лишь приспособиться к ней и приложить все усилия, чтобы выжить. Так и тут. Противостояние зашло в тупик. Оружие не в силах повредить ужасу глубин. Конечно, обычное оружие, а не заколдованное, как Ассал, но нет уверенности, что найденное в друидском тайнике копье будет слушать кого-либо кроме ворлока. Да и не был ли успех Вратко случайностью, никак не связанной с его чародейскими способностями? Но, с другой стороны, горячая молитва и животворящее крестное знамение, творимое херсонитом, не позволяют преследователям наброситься. Что остается делать, когда наступило равновесие сил в сражении? Пользоваться нежданной передышкой. Надеяться на удачный случай и стараться его не упустить. Так они и поступили.

Нехта, матерый вояка, старался не замечать чудовищ. Да и некогда было динни ши смотреть по сторонам. Он теперь нес свои меч и самострел, меч Лохлайна, сумку с запасом стрел, а вдобавок ко всему еще и треножник. Если бросить артефакт, ужас глубин, возможно, и отвяжется, но задание королевы останется не исполненным, а значит, все перенесенные испытания и гибель товарищей окажутся напрасными.

Сколько они бродили по путанице нор и отнорков?

Кто знает?

Вратко потерял счет времени, ощущая его течение лишь по нарастающей усталости, которая наливала свинцом ноги и руки, манила присесть передохнуть, а то и поспать. Путники то шли вперед, то возвращались — тогда пещерные обитатели, злобно рыча, трусили перед ними, подталкиваемые упругой преградой.

Вначале люди пытались искать выход, руководствуясь здравым смыслом — если один из двух ходов ведет вверх, то следует выбрать его, если какой-то кажется более проходимым, торным, если можно так выразиться, следуй, не раздумывая.

Порядком притомившись, беглецы поняли, что заблудились окончательно.

Сколько саженей камня над головой?

Как далеко выход через друидское святилище? Пускай там ждут до зубов вооруженные саксы, но это все же люди, поступки которых можно понять и даже где-то предугадать…

Отвяжутся ли хоть когда-нибудь чудовища?

Есть ли вообще хоть какой-то смысл в их походе и нынешних блужданиях? Вдруг королева Маб решила таким хитрым способом избавиться от норовистого ворлока? А заодно и от его товарищей, тоже не отличавшихся покладистостью. А Лохлайн, Нехта, Руарк и еще семеро воинов-подземельщиков, которым уже никогда не сужено дышать, смеяться, любить и сражаться, — просто-напросто разменная монета. Ими не грех и пожертвовать ради достижения великой цели.

А как же тогда предсмертные слова десятника? Ну, насчет камня, которым можно вызвать королеву… Прозрачный, искрящийся даже при слабеньком огоньке сальной свечи, самоцвет и сейчас висел у Вратко на шее, удерживаемый связанным на узел ремешком. Или Лохлайн должен был остаться последним? Новгородец терялся в догадках… Конечно, от хитрой колдуньи можно ожидать чего угодно, но не слишком ли все сложно?

Углубившись в размышления, парень пропустил тот миг, когда Олаф с Гуннаром прекратили споры из-за каждого поворота и каждого разветвления, а всецело положились на чутье Вульфера. Теперь оборотень возглавил маленький отряд.

Что ж, если люди не могут найти выход, приходится доверять звериному чутью и опыту, а уж его у доживающего третий человеческий век Вульфера хватало. Даже с избытком. Он сразу повел спутников не вверх, а вниз. Хёрды, против ожидания, даже не возмутились. Только переглянулись угрюмо, будто бы говоря: ну вот, сами напросились, теперь расхлебывать придется. Да еще Нехта удостоил светло-серого волка подозрительным прищуром — что, мол, затеял? А Вратко было уже все равно. Димитрию, пожалуй, тоже. Лишь бы не оступиться, лишь бы не прервать плавно текущие слова псалмов.

— Тролльи потроха! — Гуннар остановился так неожиданно, что словен врезался ему в спину лбом.

— Эй, Подарок, ты чего бодаешься? — недовольно пробурчал викинг, поглядывая через плечо.

— А ты чего встал? Что-то увидел? — отвечал Вратко.

— Так вода… — недоуменно протянул кормщик. Криво усмехнулся. — Сапоги боюсь промочить. Сам погляди.

Он шагнул в сторону, и парень увидел.

Очередной поворот низкого — приходилось сильно пригибаться — хода привел их в широкую пещеру. Ее края терялись в темноте, недостижимые для слабых лучей свечи. Зато в двух шагах от ближнего конца, куда и выбрались путники, отражала свет ровная водная гладь, будто натянутый за углы платок из драгоценного шелка, за который купцы из далеких арабских земель просили серебра, словно за трех выезженных боевых коней. Сперва Вратко даже показалось, что это не вода. А что? Расплавленный и остывший камень, к примеру. Ему пришлось видеть нечто подобное на Оркнейских островах — Сигурд показывал. Старый викинг говорил, что в давние времена здесь из-под земли бил источник расплавленного камня. Само собой, трудно себе представить, какой огонь должен быть, чтобы камни плавиться начали. Должно быть, и правда, адское пламя, огонь Преисподней. Еще железо, серебро, бронзу — туда-сюда. На то люди мастерят горны с поддувом, качают меха, добиваясь сильного жара. А вот камень… Но Вратко поверил на слово. Почему он должен был сомневаться в словах старика? Тем более что Хродгейр в ответ на осторожные расспросы подтвердил сказанное Сигурдом. Да, раскаленный докрасна, расплавленный камень тек из-под земли. Когда ручьями и реками, а когда выстреливал вверх столбом на добрый десяток саженей с тем, чтобы после обрушиться, уничтожая все живое, будь то зверь, человек, дерево или трава. А потом застывал, будто озеро замерзало. Вначале корка сверху, а потому уж и до дна. Только покров этот не был белым, зеленоватым или голубым, как положено льду, а черным, темно-серым, бурым… И уже через седмицу можно ходить по нему без опаски. Черный Скальд заметил также, что в Исландии, на родине Халли Челнока, земля выделывает такие штуки куда чаще, чем в «старой» Норвегии или севере Англии. Местные обитатели живут как на иголках — того и гляди у тебя под ногами разверзнется твердь и ты провалишься в Геенну Огненную. А потоки расплавленного камня снесут в море и твой дом, и хозяйство, и скотину…

Так вот словену сперва показалось, что он глядит на озерко застывшего камня. И лишь через несколько мгновений он сообразил, почему на поверхности нет никакой ряби — откуда, если ветер под землей поднимать некому? А уж когда Олаф поднял крохотный камешек — с ноготь величиной — и, размахнувшись, зашвырнул его подальше в темноту, развеялись последние сомнения.

Вода…

Спасение или преграда, прижатые к которой они погибнут все до единого?

Вульфер настороженно принюхивался, вытянувшись в струнку. Похоже, подземное озеро его не пугало. Напротив, внушало надежду на скорое избавление от преследования.

Воцарилась тишина, которую нарушал лишь хриплый шепот Димитрия. На большее херсонит уже не годился.

— Хвалите Бога во святыне Его, хвалите Его на тверди силы Его. Хвалите Его по могуществу Его, хвалите Его по множеству величия Его. Хвалите Его со звуком трубным, хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его с тимпаном и ликами, хвалите Его на струнах и органе. Хвалите Его на звучных кимвалах, хвалите Его на кимвалах громогласных. Все дышащее да хвалит Господа!..[109]

И тем не менее даже такой, едва различимой, молитвы хватало, чтобы оскаленная пасть одноглазого ужаса глубин замерла неподалеку от входа в пещеру. Преграда не выпускала его из промытого подземными водами хода. О втором звере напоминало лишь глухое рычание, исполненное бессильной ярости и, как ни странно, тоски.

— Близок локоть, да не укусишь… — Гуннар показал чудовищу язык.

Ребячество, если хорошенько подумать, но на Вратко поступок кормщика подействовал ободряюще. Пускай положение безвыходное, надо не падать духом. Даже если жить осталось не больше времени, чем хватит на прочтение двух-трех псалмов (а после монах неминуемо охрипнет, собьется, запутается в словах — тогда ничто не сможет помешать нападению), прожить ее надо весело, выкрикивая насмешки в злобную морду врага, дразня смерть и дергая ее за усы.

— Эх, брат Вульфер, жаль, что ты в рыбу не перекидываешься, — покачал головой Олаф и даже потянулся потрепать светло-серого зверя по загривку. Но наткнулся на пристальный взгляд медовых глаз и передумал. — А то, испросив помощи асов, и мы научились бы… — закончил викинг совсем уж виновато, без былого задора.

— Ты не трожь его, — задумчиво произнес Гуннар. — Кажется мне, неспроста он нас сюда привел.

— Ну да! — хмыкнул здоровяк. — Само собой, неспроста. Водички попить напоследок. Только мне эта вода что-то не нравится. Лучше уж я…

Хёрд замер, выпучив глаза, когда оборотень вдруг шагнул с каменистого берега, сразу провалившись по брюхо. Зверь сунул узкую морду в воду. Прижав уши, он завыл. Вернее, хотел завыть, но вышло лишь бульканье, сопровождаемое низким гулом. Словно вдалеке заревел туманный рог.

— Чего это он? — повернулся Гуннар к Вратко.

— Откуда мне знать? — пожал плечами новгородец.

— Ну, так ты с ним давно подружился… Опять же, ворлоку положено.

— Опять вы за свое! — парень устало, еле-еле, взмахнул рукой. Пламя свечи затрепетало, фитиль зашипел, брызгаясь топленым салом. — Мне до ворлока настоящего еще учиться лет двадцать! Если не больше! А до того не имею права называться…

— Раз чародейское искусство постигаешь, значит, уже ворлок, — степенно заметил кормщик. — А коль не знаешь, зачем оборотень наш нырять вздумал, так и скажи…

— Так и говорю! Не знаю! — отчеканил Вратко.

— А я знаю! — неожиданно улыбнулся Олаф. — Утопиться он захотел. От стыда, что нас в ловушку завел.

— Скажешь тоже… — Гуннар пытался сохранять серьезность, но не выдержал и хихикнул. Из-за сжатых губ смех получился похожим на поросячье похрюкивание.

Тут уж не выдержал новгородец.

Захохотал, тряся головой и зажимая рот ладонью, — того и гляди, Нехта подумает, что грозный ворлок с ума спятил.

— Молодец, самое время! — одобрил его кормщик. — Пускай эти уроды со злости удавятся! — Он мотнул головой в сторону черного зева выхода, где тупо переминался с лапы на лапу ужас глубин.

Брат Димитрий скосил на них глаза, продолжая читать:

— Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, утешающий нас во всякой скорби нашей, чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби тем утешением, которым Бог утешает нас самих![110]

Вульфер рывком поднял голову от воды. С потемневшей шерсти стекали тонкие струйки. Ребра ходили ходуном — будь ты трижды оборотень, а без воздуха не обойдешься. «Дышать нужно всякому существу, — подумал Вратко. — И божьему созданию, и тому, кто от Лукавого род ведет. Хоть сакс и утверждает, что не знается с сатаной».

— Ты зачем булькаешь-то? — Олаф наклонился к волку.

Не удостоив викинга ответом, Вульфер нырнул снова.

— Бывает, — пожал плечами хёрд. — Одурел малость.

— Сам ты одурел, — беззлобно ответил ему кормщик. — Он зовет кого-то.

— И я так думаю, — кивнул Вратко.

Олаф хмыкнул недоверчиво.

— Кого там звать?! Сурт[111] его знает, сколько саженей камня над головой. Тут целое озеро воды, будто из Нифльхеля натекло… Да в нем, видать, и рыбы-то нет. Кого тут звать?

Викинг в поисках поддержки посмотрел на Нехту. Динни ши не ответил. Он сидел на корточках, уставившись невидящим взглядом в стену.

— Еще один! — скривился Олаф. — Только этого нам не хватало. Хоть ромей пока в своем уме…

— Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше, — будто ответил ему словами апостола Павла Димитрий. — Скорбим ли мы, скорбим для вашего утешения и спасения, которое совершается перенесением тех же страданий, какие и мы терпим. И надежда наша о вас тверда. Утешаемся ли, утешаемся для вашего утешения и спасения, зная, что вы участвуете как в страданиях наших, так и в утешении…

Вульфер завыл.

Ужас глубин рванулся, ударившись грудью о невидимую преграду. Зарычал, забил по воздуху передними лапами.

«Неужели чувствует, что добыча ускользает?» — пронеслось в голове новгородца.

Херсонит размашисто перекрестился.

— Гляди! — заорал Олаф, пятерней хватая Вратко за плечо.

Словен аж охнул — предела своей силище викинг не знал.

— Ты чего?!

Палец хёрда указывал на черную гладь подземного озера. Среди мелких волн, поднятых Вульфером, вспучилась круглая шишка размером с шапку. Она стремительно приближалась к берегу.

Что еще за напасть?

У Вратко зародилось нехорошее предчувствие. Мало ли какие чудовища могут здесь обитать? Наверняка пещеры способны подкинуть им еще пару-тройку неожиданностей помимо ужаса глубин…

Шишка остановилась в полутора саженях от сапог Гуннара, который, вцепившись в бороду, тоже во все глаза ее рассматривал.

Остановилась и вдруг превратилась в звериную морду: круглую, мокрую и блестящую. На первый взгляд она напоминала собачью голову, только без ушей. А безухих собак, как известно, не бывает. Кроме больших, навыкате черных глаз, отражающих огонек свечи, на морде выделялись знатные усищи — таких длинных, пушистых, торчащих в разные стороны не было ни у кого в войске Харальда Сурового. Ну, разве что Лосси-датчанин мог похвастать похожими, разлохмаченными волосами.

«Да нет, — решил новгородец, — в подметки морской хевдинг не годится пришельцу. Что же это за существо такое?»

Неизвестный зверь фыркнул, разбрызгивая капельки воды с усов, и моргнул.

— Да ведь это же нерпа![112] — изумленно воскликнул Вратко. — У нас на Ладоге…

— Тут тебе не Ладога! — осадил его Гуннар, перехватывая меч поудобнее.

— Да брось ты… — взял его за рукав Олаф. — Смотри лучше на нашего оборотня.

Вульфер уже успел высунуть голову из воды и тянулся носом к тюленю. Сухопутный зверь и водоплавающий надолго замерли без движения. Только шевелились ноздри и звучно били о гладь озера капельки воды, срывающиеся с волчьей шерсти.

В тишине по-прежнему хрипел усталый Димитрий, удерживая кровожадных преследователей:

— …Хвалите Его, все Ангелы Его, хвалите Его, все воинства Его. Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, в се звезды света. Хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес. Да хвалят имя Господа, ибо Он повелел, и сотворились; поставил их на веки и веки; дал устав, который не прейдет. Хвалите Господа от земли, великие рыбы и все бездны, огонь и град, снег и туман, бурный ветер, исполняющий слово Его, горы и все холмы, дерева плодоносные и все кедры, звери и всякий скот, пресмыкающиеся и птицы крылатые…[113]

Наконец оборотень вильнул хвостом и, пятясь задом, выбрался на берег.

Тюлень, смешно горбясь и растопыривая короткие передние ласты, последовал за ним.

— Во как спелись… — протянул Гуннар, не опуская меч.

— Оборотень оборотню глаза не выклюет, — скривив губы, неожиданно сказал Нехта.

И тут новгородца осенило:

— Селки?

— Роан, — поправил его динни ши.

— Какая разница? — махнул рукой Гуннар. — Вульфер говорил, они миролюбивые.

— Не бойцы, — презрительно бросил подземельщик. — Трусы. Когда дело доходит до драки, предпочитают спрятаться.

— А вывести отсюда он нас сможет? — Вратко краем глаза заметил, что оборотень отошел в сторонку.

— Ты умеешь плавать, как рыба? — очень серьезно спросил Нехта.

— Приходилось… — Новгородец вспомнил, как бултыхался в холодных волнах Варяжского моря. Конечно, без бочонка долго он не выдержал бы, но раз роан проплыл сюда, значит, и он сможет…

Вульфер рухнул на брюхо, выгибая спину. Под волчьей шерстью заходили судороги.

«Сейчас начнет превращаться в человека, — догадался парень. — То есть как это правильно говорить? Оборачиваться. Вот!»

Вратко, припоминая, через какие мучения проходит оборотень, изменяя внешность, отвернулся, чтобы не смущать его. Осторожно положил у своих ног узелок с одеждой Вульфера-человека.

— А как долго ты можешь задержать дыхание? — продолжал приставать с расспросами динни ши.

«Чего он взъелся? Или малый народец просто сам не свой, если ни к кому не цепляется? Думал, от Лохлайна отделался…»

— Я потерплю! — твердо ответил словен. — И ты потерпишь, если жить хочешь.

— А если…

— Да ты трусишь, подземельщик? — нахмурился Гуннар. — Неужто утонуть для тебя страшнее, чем попасть под когти вон того урода? — Кормщик ткнул пальцем в сторону беснующегося чудовища. Ужас глубин уже не рычал — видно, дыхания не хватало, — он просто бросался вперед и вперед. И хотя молитва, читаемая братом Димитрием, все еще не позволяла обитателю пещер вырваться из узкого прохода, зверь все же понемногу продвигался за каждый рывок. Когда на вершок, а когда и на пядь.

— Да. Я боюсь, — честно признался Нехта. — Я ни разу в жизни не плавал. Не то чтобы нырять.

Динни ши в задумчивости покрутил в руках треножник.

— Вы хоть находку передайте ее величеству…

— Ты никак умирать собрался? — насмешливый голос Вульфера заставил одноглазого обернуться. — Не торопись раньше времени…

Сакс успел не только вернуться в человеческий облик, но и натянуть штаны. Он нырнул в рубаху, отчего следующие слова прозвучали неразборчиво.

— Чего-чего? — переспросил Гуннар.

— Еще поборемся, говорю! — Несмотря на усталость, лицо оборотня лучилось радостью. — Кра-Аранг проведет нас в поселок роанов.

— Кто-кто?

Вульфер хохотнул:

— Вижу, ты совсем устал, борода! А ведь нам еще плыть.

— И далеко? — осторожно поинтересовался новгородец.

— Дальше, чем хотелось бы, но ближе, чем пристало Подарку Ньёрда! Попроси за нас морского пивовара. Авось не выдаст.

Новгородец кивнул, хотя сам уверенности в помощи вана-Ньёрда не чувствовал. Боги редко внимают просьбам людей. Обычно они сами выбирают, кого поддерживать, а кого нет. И предугадать их промысел не в человеческих силах.

— Не доверяю что-то я этому… скользкому… — брезгливо протянул Нехта.

— Это ты зря! — покачал головой Олаф. — Тюлень — зверь безобидный. Даже Хеймдалль, когда за обманщиком Локи гонялся, в тюленя превращался. А что асам не зазорно, то и земным существам простить можно.

— Народ Холмов и жители побережья не слишком-то любят друг друга, так ведь? — Вульфер уже подпоясался.

Динни ши не ответил и лишь покрепче прижал к животу треножник.

— Значит, правда, — по-своему истолковал его молчание оборотень. — Тогда ныряем. Кра-Аранг пойдет первым… — Роан согласно хрюкнул. — Потом я. Потом Нехта. Ты, Гуннар, подсобишь ему, если вдруг что?

— Куда ж я денусь? — Кормщик деловито поддернул одежду, перехватил крестовину меча ременной петелькой — чтоб не выскользнул из ножен ненароком.

— Вот и хорошо. Потом Олаф с ромеем пойдут. Монах, хоть и вырос у моря, а доверия у меня к нему нет. Божий человек. Да и выбился из сил он — языком еле ворочает…

— Вытащу, не сомневайся, — здоровяк повел плечами, разминаясь, — уж не брошу. Хирдманы Черного Скальда своих не бросают.

— Книгу жалко… — вздохнул словен. — Размокнет.

— Нет той книги, за которую умереть не жалко! — Олаф махнул рукой.

— Это тебе, может быть. А для ученого человека…

— Замотай в куртку и суй в мою сумку, — решительно распорядился сакс. — Все, что мешает, выкидывай смело. Обойдемся! Промокнет-то она по-любому. Да хоть что-то сохраним, и то дело… Ты, Вратко из Хольмгарда, последним ныряй. — Оборотень говорил, будто извинялся. — Понимаешь, на твое копье вся надежда. Это если уроды эти прорвутся… Или за нами нырять начнут.

Новгородец кивнул. Само собой. Он уже убедился, что иначе, чем копьем Ассалом, ужас глубин не поразишь. Хотя и им смертельной раны, похоже, не нанесешь.

Они выстроились в ряд на берегу.

Гуннар хотел забрать треножник у Нехты, но динни ши, похоже, решил ни за что не расставаться с артефактом. Вцепился двумя руками. Тогда кормщик молча вытащил из сумки веревочку и накрепко привязал драгоценную находку к предплечью одноглазого.

Олаф, осторожно поддерживая под локоток, привел Димитрия. Грек переставлял ноги, как слепой, не прекращая бормотать слова молитв.

Вратко оглянулся.

Первый ужас глубин, дергая окровавленной башкой, выбирался на простор пещеры. Медленно, но верно он преодолевал ослабевшую вместе с монахом защиту. Второй прихрамывал позади, то и дело приподнимаясь, чтобы выглянуть над загривком собрата. Тогда он скалил длинные желтые клыки и радостно порыкивал.

— Приготовились! — скомандовал Вульфер.

Тюлень, выгнувшись, сильно ударил задними ластами. Подпрыгнул и без брызг и всплеска ушел в воду.

— Пошли!

Сакс взмахнул руками и нырнул следом за роаном.

Гуннар подтолкнул динни ши — не спи, мол. Они шагнули с берега почти одновременно.

— Давай, брат монах! — выдохнул Олаф, дергая херсонита за рукав.

И эти нырнули.

Как только смолкли звуки хриплого голоса, чудовища яростно завыли и бросились вперед огромными прыжками. Вратко прекрасно видел их колыхающиеся туши. Свеча, пусть и слабенькая, давала достаточно света.

Прежде чем парень успел набрать полную грудь воздуха, одноглазый ужас глубин приблизился на расстояние двух прыжков.

Еще миг и…

Выпавшая из пальцев новгородца свеча зашипела и погасла.

Сжав двумя руками Ассал, Вратко бросился в озеро. Он не гнался за красотой. Подумаешь! Лишь бы скорее.

Ледяная вода сдавила ребра.

Одежда тут же намокла и облепила тело, сковывая движение.

Словен изо всех сил забил ногами.

Он не знал, куда нужно плыть. Лишь догадывался, что вперед и вниз.

Воздуха пока хватало.

Мимо пронеслась черная продолговатая тень.

Роан?

Точно он.

Кра-Аранг показывал спутникам верное направление.

Вратко приободрился. Теперь уж он не заблудится.

Парень перехватил копье левой рукой и принялся помогать ногам, загребая правой.

Глубже, глубже…

Звенело в ушах. Под ложечкой поселилась ноющая боль.

«Терпи, ворлок, терпи…»

Горло горело огнем.

«Ничего… Должно быть, скоро уже».

Тюлень толкнулся носом в плечо.

Промелькнул расплывчатой, смазанной тенью, уходя вверх.

«Неужели все?»

Вратко изо всех сил отталкивался от воды, ставшей вдруг густой и неподатливой.

Подводное царство будто не хотело отпускать его.

А может, и правда, вана-Ньёрд решил оставить парня на этот раз у себя?

Ну, уж нет!

Гребок, еще гребок!

Только бы не выпустить из замерзших пальцев Ассал.

Перед глазами закружились цветные пятна. Ярко-желтые точки, словно искры над костром, повели неспешный хоровод.

«Держись, Вратко из Новгорода. Ведь новгородцы все, как на подбор, упрямые. Не сдавайся!»

Еще гребок!

Легкие жгли, будто кто-то углей насыпал.

Из последних сил сопротивляясь желанию вдохнуть полной грудью, словен греб и греб. Дрыгал ногами.

Когда чья-то сильная рука схватила его за ворот куртки и потащила наверх, парень понял, что спасен. И тут холодная вода хлынула в рот и нос. Разве это справедливо? Умереть за полшага от избавления. Вратко беззвучно закричал. И потерял сознание.

— За ноги его, что ли, тряхнуть?

Густой бас Олафа прорвался сквозь колокольный звон.

«Откуда здесь колокола? — отстраненно подумал Вратко. — Тут и церкви-то совсем не такие… А лежать-то как жестко…»

— Еще чего удумал! — сварливо отвечал викингу Вульфер. — Себя потруси!

— А я что? Я спросил…

— Ромея откачивай! — Это уже Гуннар. Голос усталый, но решительный и деловитый. — Подарком я займусь…

Сильные руки рывком подняли новгородца над землей. Он охнул от неожиданности и поперхнулся хлынувшей из горла водой. Тут же твердое колено воткнулось парню под дых.

— Вот так… — приговаривал кормщик, надавливая сверху. — Давай, выпускай водичку…

Потоки воды лились и лились, словно Вратко превратился в бочонок. Холодная и безвкусная, она выплескивалась через рот и через нос, судорогами отзывалась в животе, на который по-прежнему безжалостно давил Гуннар.

— Молодец, парень, молодец… — хвалил викинг после каждого спазма.

«Чтобы ты пропал, — устало думал словен, задыхаясь и захлебываясь. — Сколько же можно издеваться?»

Наконец водопад стих, а вскоре и вовсе прекратился.

— Теперь полежи чуток, — бережно, что особо удивило словена, кормщик уложил его на спину. Под ребра уперся острый камень.

Вратко хотел пошевелиться, подвинуться в сторону, но не смог. Руки и ноги будто свинцом налились. Веки тоже не хотели подниматься.

«Сейчас бы поспать…»

— Слышь, Гуннар, — послышался зов Олафа. — Ромей что-то не дышит совсем…

— Не умеешь — не берись, — ворчливо отозвался кормщик.

— Попробуй ты. У тебя здорово получается.

— Язык ему вытащи… — назидательно произнес Вульфер. — Ему язык, поди, глотку закрыл…

«Значит, мы выплыли? Пусть не рыбы, не тюлени, а все же сумели… — устало соображал новгородец. Мысли разбегались, как муравьи из потревоженного муравейника, и собрать их вместе казалось непосильной работой. — Викинги, конечно, люди к воде привычные, а Вульфер-то каков! Не скажешь, что старик…»

— Во! Хорошо! Теперь дави его коленкой! — распоряжался Гуннар.

Послышалось бульканье, словно кого-то вытошнило. Вратко догадался, что это спасают Димитрия. Через силу новгородец открыл глаза. И снова прищурился от яркого ослепительного света, резанувшего не хуже острого ножа.

«Это после мрака пещер, — догадался он. — Надо по чуть-чуть…»

Парень попытался смотреть из-под ресниц, и на это раз у него получилось.

Сперва он увидел затянутое облаками небо. Длинные, багровые снизу и синевато-серые сверху полосы и гряды не давали возможности разглядеть синеву.

«Небо на закате красное, к непогоде».

Самую малость повернув голову, Вратко разглядел широкую спину Олафа. Куртка хёрда промокла и блестела, но он не замечал холода, заботливо поддерживая голову брата Димитрия. Гуннар перекинул херсонита через колено и двумя ладонями давил ему на спину. С каждым нажатием изо рта монаха вытекала тоненькая струйка пенистой воды.

— Будет жить! — с торжеством в голосе крякнул кормщик. — Как там одноглазый, сакс?

— Плох! — ответил Вульфер.

Его Вратко не видел, но догадался, что оборотень возится с нахлебавшимся воды Нехтой.

— Дышит хоть?

— Да еле-еле… В гроб кладут краше.

— Ты бы с тюленями поговорил… А, сакс? Может, помогут?

— Может, и помогут… — уверенности у Вульфера не хватало. Это было слышно сразу.

Вратко хотел приподняться, чтобы посмотреть, что же делают его друзья, но это усилие отняло у него последние силы. Глаза закрылись, и новгородец погрузился в тяжелое забытье.

Серые камни древнего кромлеха нависали над головой. Просто удивительно, что он сохранился, пережив времена друидов и пору христианства, завоевание острова саксами и набеги датчан. Огромные, продолговатые, поставленные «на попа» валуны были выщерблены, покрыты затейливой вязью трещин, свежими сколами, наводящими на мысль о попытках раздробить их молотом или киркой, уродливыми пятнами лишайников, похожими на язвы юродивого побирушки.

Вратко поглядывал на камни с опаской. Ему казалось, достаточно одного, чуть более, нежели прежде, сильного дуновения ветерка, и они обвалятся, расплющив людей и выходцев из малого народца. В том, что королева Маб, чья прямая и горделивая спина маячила впереди, обязательно уцелеет, словен не сомневался.

Гуннар и Олаф держались напряженно, не убирая ладоней с рукоятей мечей, а Вульфер, как никогда прежде, напоминал волка, хотя находился в человеческом облике. На Кра-Аранга, отправившегося к старинному капищу по настоянию Керидвены, и вовсе нельзя было взглянуть без сочувствия. Человек-тюлень, лишившийся привычного побережья, озирался опасливо, сутулился и втягивал голову в плечи. Суша пугала его, а путешествие через поросшие ясенями и терновником холмы — тяготило неизвестностью. Так же, должно быть, подумал Вратко, чувствует себя рыба, выброшенная из воды. Или птица, лишенная неба.

Зачем было королеве слушать колдунью? Не проще ли пойти в кромлех без вождя роанов? Ведь случись нападение, его готовы отразить двадцать воинов-подземельщиков во главе с самим Морвраном. Да и викинги в рукопашной стоят каждый доброй полдюжины динни ши.

Возможно, Маб и Керидвена решили взять Кра-Аранга в заложники, чтобы заведомо обеспечить благорасположение морского народа. Чтобы не вздумали ударить в спину или не побежали доложить врагам. Когда Вратко догадался, ему сперва стало противно, но по прошествии времени новгородец поразмыслил: нельзя винить народ Холмов за излишнюю осторожность. Любой опытный воин, который заботится о целости своей шкуры, жизнях подчиненных ему воинов и стремится не на словах, а на деле защищать и оберегать собственный народ, поступил бы точно так же. А то и покруче… К примеру, тот же Модольв Белоголовый мог запросто приказать вырезать деревню, чтобы ни единой живой души не осталось. А эти всего-навсего приказали вождю сопровождать их.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь грязно-серые облака, скользили по верхушкам стоячих валунов. От этого серая, шершавая поверхность камня слегка розовела. Но Вратко казалось, что кромлех окрашен кровью. Кровью предстоящей битвы.

Королева Маб, пока Керидвена проводила обряд смирения копья Ассала, поведала, что нормандцы, высадившись на южном берегу Британии, неподалеку от Певенси, в тяжких силах — не меньше пятидесяти тысяч рыцарей и ратников — укрепились близ городка Гастингс.

Гуннар назвал его Хельсингьяпорт, вызвав недовольный взгляд правительницы, которая не любила, когда ей без нужды напоминают о датском завоевании Англии.

Герцог Вильгельм, наверняка проведав от лазутчиков о битве при Стэмфордбридже,[123] не спешил углубляться в чужую страну. Опытный воин, еще в юном возрасте участвовавший во множестве стычек и сражений, когда отстаивал свои права на герцогскую корону, да и позже потративший немало сил на усмирение мятежных графов и баронов, здраво рассудил, что саксы будут долго восстанавливать силы после сражения с войском Харальда Сурового. Поэтому ждать внезапного нападения не приходится.

Воины Нормандии выстроили два амбара из готовых срубов, привезенных на кораблях. Сложили туда все припасы. Пожалуй, больше эти хранилища походили на укрепленные замки — в случае нужды в них могли обороняться отряды до полусотни человек. После того Вильгельм отправил корабли через пролив. Якобы за подмогой и за новыми припасами, но злые языки утверждали, что нормандцы и так исчерпали все силы, которые могло дать герцогство: вряд ли вассалы Вильгельма наскребли бы еще сотню воинов или собрали бы хоть несколько кораблей с харчами.

Маб тоже считала, что Бастард отослал корабли, чтобы лишить свое войско пути к отступлению — когда знаешь, что спасенья нет, будешь биться до последнего вздоха.

— Ярл Нормандский очень хитер… Очень. Он не доверяет никому, даже своим самым близким сподвижникам. И он поставил на этот поход все, — сказала королева. — Вильгельм готов умереть, и для него это будет лучший выход в случае поражения.

— Само собой, — неожиданно поддержал ее величество молчавший до того Вульфер. — Ведь он, если положит здесь все рыцарство, может хоть сразу вниз головой с обрыва. Сожрут его соседи без защиты. Анна, королева франков, может быть, сама и не полезла бы на рожон, но бароны заставят. Для них сломать хребет Нормандцу — давнишняя мечта.

Маб загадочно усмехнулась и продолжила рассказ.

Как оказалось, новости доставляли королеве деррики и зеленушки.[124] Эти жители Волшебной страны хоть и не были прямыми вассалами Маб, но все же сочувствовали народу Холмов, а потому согласились послужить разведчиками и соглядатаями. Стараясь не попадаться на глаза нормандцам и, в особенности, католическим священникам, они проникали в самое сердце лагеря Вильгельмова войска.

Рыцари проводили время в молитвах и воинских упражнениях. Нормандцев сопровождали несколько сотен монахов-бенедиктинцев, которых возглавляли Эвд, епископ Байеский, и ломбардец Ланфранк, аббат из Беке. Они вовсю служили мессы, причащали и исповедовали не только воинов благородного происхождения, но и ратников, а также наемников из Бургундии, Аквитании, Фландрии, Силезии. Священники звали на борьбу с клятвопреступником Гарольдом, самопровозглашенным епископом Кентерберийским Стигандом, ярлами Мерсии и Нортумбрии, Суссекса и Уэссекса, которые стали горой за своего короля. Особенно рьяно старался некий монах, имени которого фейри, конечно же, не разузнали, но по описанию он здорово подходил на отца Бернара, какое Вратко дал ее величеству. Бенедиктинец этот, будучи приближенным папского легата, имел огромное влияние на епископа Эвда, а через него и на Вильгельма Бастарда. Он призывал выжечь каленым железом ересь кельтской церкви, утопить в море всех местных священников, повинных в искажении Слова Божьего и нарушении церковных таинств, монастыри либо стереть с лица земли, либо полностью перестроить. И это несмотря на собор в Стринешальхе, на котором епископы Англии и Ирландии признали полное главенство католического обряда.

— Он даже придумал новое название для священной, по его словам, войны, — брезгливо поджав губы, рассказывала Маб. — Крестовый поход. Это значит, что крест, на котором принял смерть их бог, Иисус Христос, будет вести рыцарей в бою и направлять удары их оружия. А также оправдывать бессмысленные убийства и насильное понуждение к чужеземной вере…

Тем временем разведчики донесли Гарольду Годвинссону, что грозный противник ждет его. Ждет по-рыцарски, бросив вызов и не сходя с места. Хотя и не брезгали грабежами: саксы разбегались из поселений, окружавших Гастингс, прятали имущество и скот, а сами толпами спешили укрываться в лесах — благо в Англии хватало дубрав и бучин.[125] Храбрый воин, рыцарь без страха и упрека, Гарольд отличался вспыльчивым нравом и зачастую вначале действовал, а потом уже думал.

Король Англии отдыхал в Йорке после битвы у Стэмфордабрюгьера. Победа над норвежцами нелегко далась танам и хускарлам.[126] Почти четверть войска пало на поле брани, еще четверть бойцов получили раны, не позволявшие им снова взять в руки оружие. Да и самому Гарольду Второму проткнули бедро в свалке.

Невзирая на раны и усталость, король бросил войско в поход на юг.

Оставшимся ярлам Эдвину и Моркару он приказал срочно собирать всех, кто способен держать в руках меч или топор, чтобы обеспечить надежное прикрытие главным силам.

Саксы шли день и ночь. Уставшие, ослабевшие, но неукротимые духом, подобно своему королю. Они делали лишь краткие привалы, спали не сходя с дороги, ели сухари и солонину, пили воду из ручьев, чтобы не тратить время на приготовление пищи. Гарольд разделял все тяготы пути с войском, спал не больше, а то и меньше, чем последний дружинник самого захудалого тана. В походе он рассылал повеления всем правителям областей вооружить отряды ратников и ополченцев, а затем вести их к Лондону.

На берегах Темзы войско получило небольшую передышку. Всего несколько дней. За это время оно было усилено стекавшимися со всех сторон поселянами: лесорубами, пастухами, земледельцами и охотниками. Вооруженная вилами, косами, топорами и дубинами, вытесанными из цельных молодых дубков, толпа горела желанием дать достойный урок чужеземным захватчикам. Возможно, Гарольд ждал подкреплений с Моркаром и Эдвином во главе. Но так и не дождался. А терять время он не хотел. Поэтому саксы вновь вышли в путь.

На следующий день после праздника Святого Уилфрида Йоркского силы Годвинссона заняли Сенлакский холм неподалеку от Гастингса. Половину дня — от полудня и до сумерек, — а также большую часть ночи саксы укрепляли вершину холма. Копали рвы, вбивали в их дно заостренные колья, углубляли овраги, на удивление удачно прикрывающие правое и левое крыло войска, возводили палисады, за которым должна была встать дружина хускарлов — две тысячи человек.

— Добрые воины, — заметил Гуннар. — Не хуже нас, викингов. Несладко придется нормандским рыцарям.

— Хотел бы и я там топором помахать, — добавил Олаф.

— А на чьей стороне? — прищурился Вульфер.

— Да… — замялся хёрд. — И не знаю. — Вздохнул тяжело. — Жаль, Харальд-конунг погиб. Эх, нам бы подождать… пускай бы сперва саксы с нормандцами разобрались, чья шея толще. А мы бы потом уж…

Итак, два войска готовились к битве.

Саксы уступали противнику в числе, но осознавали, что защищают свою землю: города, замки и села. Нормандцы знали, что в случае проигрыша живым на другой берег пролива не вернется ни один человек. Тем паче они превосходили врага в вооружении и выучке — ведь большую часть войска Гарольда составляли вооруженные чем попадя селяне, а Вильгельм привел обученных и опытных воинов.

Священники и монахи, прибывшие с Вильгельмом Бастардом, служили молебны. Рыцари и ратники готовили к бою оружие и доспехи, исповедовались в грехах и причащались.

В это время на холме Сенлак саксы шумно веселились. Согласно старинному обычаю своего народа, они пели и пировали у костров, пуская по кругу наполненные пивом рога и кубки.

Листовидное лезвие копья вспарывало дерн легко, будто масло. Королева, казалось, не тратила ни малейших усилий. Взмах… и поверхность земли разваливается, влажно поблескивая бурыми краями. Еще взмах, и вычурная завитушка, касающаяся предыдущего разреза, возникает прямо под ногами.

Вратко смотрел на тонкую работу ее величества и не мог отделаться от чувства, что видит раны, только кровь уже перестала течь, а белесые корни вереска копошатся в них, словно черви.

А в самой середке кромлеха Керидвена замерла над установленным на треножник котлом. Брауни изо всех сил раздували угли — новгородец не сомневался, что на топливо для костра пошла какая-то особо ценная древесина. Ну, может быть, тот самый дуб, с которого верховный друид некогда срезал омелу золотым серпом. Вульфер рассказывал: друидам нужно было, не забираясь на дерево, попасть в веточку омелы. Тогда она считалась подходящей для друидских обрядов.

Колдунья разложила мешочки с травами и теперь сосредоточенно размышляла — с чего бы начать.

А Вратко смотрел на небо, облака, гоняющиеся взапуски друг за дружкой. С наслаждением подставлял то одну, то вторую щеку свежему ветру, который нес запахи осени: чуть-чуть сырости, немножко прелой листвы, едва ощутимый дымок. Или словену казалось? Ну, откуда взяться дыму, кроме как от костра, разводимого слугами Маб?

— Что ж! Все готово! — торжественно произнесла королева, отступая на шаг и оглядывая результаты своих трудов.

Ее рисунок был завершен таким образом, что котел с треножником стояли в центре круга, разделенного на несколько неравных частей. В середке каждой из них красовались неизвестные новгородцу знаки. То ли буквицы, то ли просто загогулины. Такие же непонятные знаки бежали вдоль обода рисунка. Высовывающаяся на добрый аршин заостренная стрела смотрела прямо на восход солнца. Еще один знак, похожий на раздвоенный рыбий хвост, смотрел на север.

— Начинай, ворлок! — взмахнула рукавами Керидвена, захватывая пригоршню травы из кожаного мешочка.

Вратко медлил.

— Сюда! Иди к нам! — поманила королева, замершая над котлом.

Парень сделал один несмелый шаг. Потом второй.

Пар от бурлящей воды коснулся лица.

— Цвет горлянки! — воскликнула колдунья, бросая в кипяток светло-желтую труху.

— Смотри в воду! — приказала Маб.

Вратко впился взглядом в поверхность, где лопались поднимающиеся со дна пузыри, мчались по кругу травинки и размокшие лепестки.

— Трипутник! Нечуй-ветер! Плакун-трава!

— Смотри, смотри в воду!

— Горицвета листья! Болотник!

— Внимательно смотри!

— Чернобыльник!

— Думай о короле Гарольде, Вратко из Хольмгарда! Думай!

— Медовник! Росица!

— Думай о Вильгельме Бастарде! Представляй их лица!

— Волчья ягода! Мухомор!

— Думай, Вратко, думай!

— Поганка белая!

— Думай, ворлок!

— Лютоцвет!

— Смотри!

— Одолень-трава!

— Думай!

— Разрыв-трава!

— Думай!

Поверхность воды неожиданно разгладилась. На ней замелькали фигурки: люди и кони, пешцы и всадники.

— Вижу… — зачарованно прошептал Вратко. А потом и закричал в полный голос. — Вижу!!!

На радостях он поднял голову.

В просветах между камнями виднелись озабоченные и взволнованные лица Вульфера, Гуннара, Олафа… А это кто мелькнул? Неужто Димитрий? Как мог монах, пускай и не католик, решиться посетить языческий обряд? Глядеть на самую что ни на есть черную волшбу! Впрочем, херсонит, похоже, малость не от мира сего. Ради знаний он и в Преисподнюю готов спуститься. Вреда он не принесет. Не было бы ему вреда, если дознается королева Маб или Керидвена, что священнослужитель ненавистного ей Иисуса Христа пожаловал к кромлеху и запросто разгуливает среди ее воинов. А если, не приведи Господь, Морвран что-то заподозрит, то жизнь ромея не будет стоить и траченной молью беличьей шкурки.

Новгородец хотел махнуть рукой Димитрию — уходи, мол. Но херсонит вставал на цыпочки, делал круглые глаза и, кажется, пытался что-то крикнуть, чтобы Вратко услышал. Откуда ни возьмись, двое динни ши в кольчугах и островерхих шлемах, загородили монаху проход внутрь кромлеха, а потом оттеснили его куда-то в сторону. Словен очень хотел надеяться, что хёрды, околачивающиеся поблизости, не дадут ученого человека в обиду. И неплохо было бы накостылять ему слегка по шее, чтобы не лез, куда не зовут. Одно дело по книгохранилищам шататься и совсем другое — мелькать перед глазами у народа Полых Холмов.

— Ты что вскочил?! — закричала, срываясь на визг, королева Маб. — В котел смотри! В котел!!!

Вратко послушно наклонил голову. Душистый пар обнял его щеки мягкими ладонями, ожег дыхание. Заслезились глаза. Сквозь застилавшую взор влагу парень четко увидел вытянутый холм с палисадом на гребне. Позади заостренных кольев мелькали круглые шлемы, бородатые лица. Кое-где выглядывали разукрашенные щиты. Вздымались секиры и копья.

Саксы!

Разглядывая укрепления защитников острова с высоты птичьего полета, новгородец не мог не заметить, что Гарольд выбрал отличную позицию. Справа и слева от Сенлака пролегли глубокие овраги: обрывистые склоны, да и ширина что надо — конь ни за что не перепрыгнет. Впереди — заросли ежевики. Невысокой, но все равно, цепляясь за одежду, она будет сдерживать атакующий порыв, отвлекать стрелков, заставит заупрямиться если не всех, то хоть некоторых коней. Позади холма кустарник рос еще гуще. Здесь к ежевике примешивался терновник, сменяясь побегами осинника. Даже если рыцарям и удастся обход, то вскачь на холм они не пойдут.

Там, где стена щитов была плотнее всего, где стояли наиболее рослые мужи в блестящих доспехах, с самыми яркими щитами, вились два знамени, уже знакомых словену по битве у Стэмфордабрюгьера. Оскалившийся красный дракон с загнутым за спину хвостом и воин с копьем и щитом. Значит, здесь стоит сам Гарольд Второй Годвинссон, английский король.

А где же нормандцы?

Не зря же так торопится владычица малого народца. Наверняка сражение вот-вот начнется.

Войско Вильгельма обнаружилось очень скоро. Оно и не думало таиться. Напротив, рыцари гордо выступали в кольчугах, покрытых яркими накидками. Трепетали флажки на копьях. Пехота выглядела куда как скромнее, зато внушительнее. Шли копейщики, прикрываясь длинными щитами. Шли лучники — некоторые в кольчугах, некоторые в легких кожаных накидках, навроде той куртки, что была на Вратко. Кое-где мелькали арбалетчики.

А вот и Вильгельм!

Герцог Нормандии ехал на могучем гнедом коне впереди группы богато одетых и отлично снаряженных рыцарей. Ближняя свита. Из-под кольчужных сеток, защищавших не только шею и затылок, но и щеки, лоб и подбородок нормандцев, выглядывали и седые усы, и чернявые, и рыжие. Знамя с тремя золотыми львами гордо нес стройный юноша с тремя серебряными полосами на коротком плаще.

— Колдуй, ворлок, колдуй! — откуда-то издалека пробился голос королевы Маб.

Вратко набрал побольше воздуха в грудь и начал:

Воины Вильгельма выстроились тремя колоннами. По флажкам и гербам словен не мог определить, где выходцы из Бретани, где из Фландрии, а где истинные нормандцы. Выбравшись на ежевичную поляну, рыцари сдержали коней, а потом и вовсе остановились. Вперед выдвинулась щитоносная пехота и лучники.

Увидав приготовления врага, саксы на холме разразились воинственными криками:

— Прочь! Прочь, трусы!

Тогда Вратко сказал вторую вису:

Из строя нормандцев выехал невысокий рыцарь. Он больше походил на подростка, чем на взрослого мужчину, но прочие бойцы поглядывали на него с уважением.

Рыцарь сорвал с головы шлем и подшлемник, отбросил их в сторону, выказывая пренебрежение к опасности, и воздел к небу тонкое острие обнаженного клинка.

Обострившимся слухом Вратко различил песню, которую запел золотоволосый храбрец:

Рыцарь поскакал вдоль нормандского строя, высоко подбрасывая меч. Подобно ледяному искристому крестику, оружие взлетало к небу и как по волшебству возвращалось в ладонь золотоволосого.

Саксы за палисадом ответили древней песней, такой же дикой и неукротимой, как и сердца мужчин их народа:

Отважный нормандец вдруг направил коня прямиком на строй английского войска. Вверх, по склону, через колючие заросли. Он хохотал и, не переставая, играл мечом, выкрикивая то строки древней песни, то боевой клич:

— Аой!

И вот наконец частокол. Скакун рыцаря заартачился, не желая бросаться грудью на колья. Всаднику пришлось изогнуться, чтобы достать кончиком клинка до ближайшего сакса. Хускарл поймал его меч на край щита, взмахнул в ответ топором. Лезвие скользнуло нормандцу по ноге, защищенной кольчужным чулком.

Поднимая коня на дыбы, рыцарь вновь замахнулся. В этот миг огненноволосый бородатый сакс, отбросив щит, перепрыгнул через изгородь и, сжав топор двумя руками, обрушил его на бедро нормандца. Певец пошатнулся, скособочился в седле. Следующий удар сбил его наземь.

Под радостные крики всего войска сакс воздел к небу окровавленный топор.

Нормандские лучники, щитоносцы и рыцари обиженно загудели.

Должно быть, поступок сакса показался им неблагородным. Вот если бы победил свой поединщик, тогда другое дело…

Герцог Вильгельм с искаженным яростью лицом вскинул вверх кулак, затянутый в боевую перчатку.

Догадываясь, что сейчас стрелы сорвутся в полет, как соколы, сброшенные с перчатки, Вратко торопливо сказал третью вису:

Стрелы и граненые штыри, вылетающие из арбалетов, забарабанили по щитам саксов. Загудели, втыкаясь в колья. Наконечники стрел звенели, наталкиваясь на оковки шлемов и стальные бляхи доспехов.

Залп!

Второй!

Третий!

То здесь, то там падали воины Гарольда, но саксы не замечали потерь. Что значит десяток, другой погибших бойцов там, где сошлись в смертельном противостоянии многие тысячи?

Ополченцы, не защищенные шлемами и кольчугами, падали чуть чаще. Хускарлы же принимали несущуюся к ним оперенную смерть, как теплый летний дождь. Они хохотали и выкрикивали оскорбления в лицо врагам. Приглашали оставить трусливые игры и приблизиться для честной схватки.

От кучки всадников, окружавших Вильгельма, отделилось с полдюжины человек. Они поскакали вдоль рядов нормандской пехоты, очевидно передавая сотенным и полусотенным командирам распоряжения герцога. Что это за приказ, Вратко понял раньше, чем копьеносцы сделали первый шаг.

Весь длинный ряд пешцов, тянущийся вдоль всего холма от опушки до опушки, сдвинулся с места. От тяжелой поступи задрожала земля.

Нормандцы шли вверх по склону, проваливались по колени на берегах заболоченного ручья, наискось пересекавшего поляну. Их было очень много. Насколько словен мог оценить «на глазок», больше трех тысяч.

Но саксы не дрогнули. Выкрикнув ставшее уже привычным: «Прочь! Прочь, трусы!», они обрушили на головы вражеской пехоты град камней и сулиц.

Пращи!

Уж кому, как не пастухам и землепашцам, спешившим к Гарольду со всего юга и востока Англии, знаться с этим оружием. Отогнать волка от пасущихся овец, а коршуна от курятника должен уметь каждый. А уж попасть в верткого хищника куда как тяжелее, чем в неповоротливого из-за щита и доспехов, шагающего в строю по топкой и вязкой земле нормандца.

Ратники Вильгельма гибли десятками, падали один за другим. Последующие ряды наступающих втаптывали в грязь раненых и убитых. И все же они добрались до палисада, полезли на приступ. Саксы встретили врагов ударами топоров и копий.

— Прочь! Прочь!!! — гремело над строем.

Словно волна прибоя о прибрежные камни, разбился напор пеших нормандцев о строй саксов. Каждый хускарл стоил в рукопашной двоих-троих наемников, набранных во Фландрии, Бретани и Пуату. Кто-то бил копьями через просветы между кольями. В лица, в плечи, не прикрытые щитами, по ногам. Кто-то, размахивая тяжеленными топорами, словно хворостинкой, обрубал наконечники нормандских пик. Бросая щиты, многие саксы перепрыгивали через ограду и в оберуч врубались во вражеские ряды.

Над полем боя стоял звон, треск и многоголосый вой, в котором воедино слились и воинственные кличи и крики боли.

Нормандцы упрямо пытались расшатать палисад, развалить его по бревнышку, пробить брешь в надежной обороне дружинников Годвинссона. На правом и левом крыле войска это несколько раз удавалось, но стоявшие там ополченцы брали числом, а не умением. Не щадя жизней, накатывались они на прорвавшихся нормандцев, пускали в ход вилы, косы, дубины и даже, упав под ноги сражающимся, вцеплялись врагам в лодыжки, подрезали сухожилия.

Захваченный накалом сражения, Вратко сам не заметил, как выговорил следующую вису:

По воле судьбы или подчиняясь чародейству, сказать трудно, но пехотинцы Вильгельма дрогнули, подались назад и вскоре уже беспорядочно бежали, вжимая головы в плечи, бросая щиты и копья. Раненые ползли, умоляя соратников о помощи, но их стонов и просьб не слышали. Своя шкура всегда дороже.

Саксы еще немного пошвыряли в спину убегающим камни и сулицы, но вскоре их предводители окриками остановили самых рьяных бойцов. Следовало ожидать еще не одной атаки, а запас оружия восполнить неоткуда.

Наблюдая за ними, Вратко прозевал миг, когда герцог отдал приказ рыцарям.

Три потока всадников устремились на холм Сенлак.

Рядом с одетыми в кольчугу благородными воинами скакали сержанты,[132] оруженосцы в кожаных жаках и гамбезонах.[133] Трепетали флажки, развевались яркие плащи, сверкали шлемы и оковки щитов. Копья опустились для слаженного удара.

— С нами Бог! — неслось над рядами. — Вильгельм! Вильгельм и Нормандия!

От топота копыт гудел воздух.

— С нами Бог!

Впереди несся на врага сам герцог с занесенной тяжелой булавой. Над его головой сверкали золотом львы Нормандии. Рядом с ним скакал епископ Эвд в белой мантии.

— С нами Бог! Вперед, Нормандия! — кричали рыцари и бароны.

— Бретань! Бретань и Туар! — провозглашали на левом крыле.

— Булонь и Эстас! — отвечали им с правого. — Нормандия и де Бомон!

— Прочь! Прочь, нормандские псы! — немедленно отозвались саксы.

И вот рати столкнулись.

Заржали кони, соскальзывая по отлогим стенам вырытого перед палисадом рва. Животные ломали ноги, падали, подминая седоков. Рыцари тянулись копьями, целя в мелькающие за щитами и кольями оскаленные лица, бросали коней грудью на сталь и заостренные бревна. Рубили мечами, дробили шлемы и черепа булавами. Воины Гарольда отвечали ударами топоров и копий. Дрогнули и качнулись ополченцы. Несмотря на ярость и ненависть к врагам, они не могли тягаться с нормандцами ни в боевой выучке, ни в вооружении. Поселян топтали лошадьми, крошили в капусту длинными мечами. Они гибли уже не десятками, а сотнями. Если бы не отряды английских танов, вовремя подоспевших на подмогу, землепашцы не устояли бы.

В центре под знаменем красного дракона Эссекса бок о бок с родными братьями, которые ни на мгновение не оставляли его одного, бился король. Хускарлы вокруг него стояли стеной. Они остановили напор конницы и даже слегка потеснили ее назад.

Блеск стали. Алые брызги, слетающие с клинков.

Звон оружия, жалобное ржание коней, яростные крики бойцов.

Цвета и звуки смешались в круговерть, размазанную перед глазами новгородца.

Водоворот потных, перемазанных кровью и грязью тел манил, втягивал в себя.

Новгородец не стал сопротивляться, а нырнул очертя голову в этот омут.

Он растворился в сражении. Был каждым рыцарем и каждым хускарлом, каждым ополченцем и каждым ратником. Чувствовал их боль и ненависть. Рычал от ярости и выл от разочарования. Кричал от восторга, когда наносил особо удачный удар, и плакал, потеряв любимого коня.

Он был огненнобородым саксом Эглафом, на чьих волосатых кулаках еще не высохла кровь нормандского рыцаря, прославлявшего Карла Великого. Вертел над головой топор, раздавая полновесные удары. Валил с ног коней, раскалывал щиты и ломал добрые мечи двойной ковки. Схватившись в одиночку с тремя рыцарями, накидку одного из которых украшала черная голова собаки, Эглаф получил удар кончиком меча в лоб и долго отмахивался вслепую, пытаясь, но не успевая протереть глаза от залившей их крови, пока чья-то булава не размозжила ему правое плечо, а подбежавший прыткий оруженосец не перерезал горло под рыжей бородой.

Он был молодым рыцарем из-под Майена, Роже Фитц-Роу, который вышел на первую в своей жизни битву. Теперь в голове майенца пульсировала лишь одна мысль: «Хоть бы не убили! Хоть бы не убили!» Он рубил и колол, не попадая по врагам. Кричал, не слыша собственного голоса. И когда вилы ополченца, легко пройдя сквозь кольца хауберка, вонзились в правый бок, чуть пониже ребер, Роже успел лишь произнести помертвевшими губами: «Господи, за что?» А потом упал под копыта скакуна, на котором сидел его двоюродный брат Ожье, и подкова, ударив в затылок, оборвала страдания рыцаря.

Он был кузнецом Хрольвом из деревушки Вишневый Рай, что под Сэндвичем, и умирал, сжимая широченными ладонями горло нормандца, с которого перед тем сорвал шлем. Хитрая бестия, южанин, успел вогнать силачу между ребер узкий клинок, пробив легкое и сердце. Но Хрольв умирал с улыбкой на потрескавшихся от кузнечного жара губах — ведь он, простой сакс, не умевший даже меча в руках держать, убил троих рыцарей из войска заморского герцога. О том, что двое убитых были оруженосцами, а последний сержантом, сакс так и не догадался.

Он был ратником из Пуату по имени Жакуй и истекал кровью во рву. Наконечник сулицы застрял у него в бедре. Поперек груди лежало тело сакса, от шубы которого невыносимо смердело прелью и псиной. Жакуй молил Господа даровать ему легкую смерть. Например, чтобы рыцарский конь ударил копытом в лоб. Быстро и надежно. Но несмотря на то, что забрызганные желтой глиной брюха скакунов то и дело проплывали над лицом ратника, заслоняя не по-осеннему синее небо, смерть не приходила.

Он был Эльфхером, йоркширским таном, отцом четверых сыновей. Самый младший из них, золотоволосый Веольстан, умирал у него на руках, пронзенный копьем нормандца, а трое остальных затерялись где-то в свалке, и об их судьбах отец не ведал.

Он был графом Робером де Бомоном и рубился, сжав скользкую от крови рукоять меча двумя руками, и епископом Эвдом из Байе, который выкрикивал слова молитвы, «благословляя» противников булавой:

Он был Эльфгельмом, кентским таном, обхватившим ногами круглые бока длинногривого коня. Сакс успешно теснил двоих нормандцев: рыцаря и сержанта. Убил под одним коня и расколол другому щит в мелкие щепки. А рядом с ним приземистый монах из Вальтхэма орудовал длинным посохом, окованным железными полосами. Тучный священнослужитель двигался с удивительной легкостью и грацией, подсекая ноги обступившим его спешенным нормандцам. И только крупные капли пота блестели на распаренном лбу и багровых щеках. Тустэном Лe-Бланом, вцепившимся обеими руками в древко знамени, которое нес следом за герцогом, и Алэном Ферганом, предводителем бретонцев, сражающихся на левом крыле. Гуртом и Леофвайном, братьями-ярлами, которые бились рядом, помогая друг другу и выкрикивая злые шутки и оскорбления в лицо врагам.

Он был сосредоточенным Гарольдом Годвинссоном, отдающим приказания танским дружинам и хускарлам. И был Вильгельмом, сыном Роберта Дьявола, шпорящим гнедого коня, покрытого пеной и потеками крови, в первых рядах рыцарей.

В его тело вонзались сотни лезвий и копейных наконечников.

Его топтали кони и дерущиеся воины.

Он задыхался от жары под кольчугой и поддоспешником. Он терял сознание от усталости и духоты.

Сердце Вратко колотилось, словно дикий зверь, угодивший в клетку. Парень звериным чутьем ощутил, что еще немного, и оно не выдержит, лопнет, разлетится кровавыми ошметками.

Он хотел закричать, но из горла вырвался только жалкий хрип. Попытался вырваться из коловращения смерти, боли и ярости, но не сумел.

Слепой ужас захватил Вратко, заполнил его душу, забираясь в самые укромные уголки.

Парень забился, как выброшенная на берег плотва. Затряс головой. Завыл, выгибаясь в судороге, раненым волком. Рванулся до хруста в суставах.

Острая боль скрутила подреберье. Перед глазами будто бы вспыхнуло яркое, полуденное солнце…

— Держите его! Держите, не отпускайте! — послышался встревоженный голос королевы Маб.

И тут же сильные ладони подхватили парня под локти. Встряхнули, приподнимая над землей. Вратко застонал и раскрыл глаза.

Подняв веки, Вратко тут же со стоном опустил их.

Яркое солнце резало, словно острый нож, втыкалось в глазницы раскаленным ножом.

— Керидвена! — отрывисто бросила королева. — Удержишь волшбу?

— Удержу… — сквозь зубы прошипела чародейка. И тут же закричала на брауни: — Дуйте, лодыри, дуйте!!!

Словен хотел что-нибудь сказать, но не мог. Он чувствовал, как ускользает сознание. И лишь издалека пробиваются слова ее величества:

— Ворлок! Ворлок из Хольмгарда, ты слышишь меня?

Он замычал, пошевелил головой. Или подумал, что пошевелил? Понял, что оседает навзничь. Ноги не слушались, будто были набиты тряпьем.

— Да держите же вы его! — взвизгнула королева.

Такой смеси растерянности и злости в ее голосе Вратко не слышал еще ни разу.

— Да держим… — глухо отвечал Гуннар. И едва слышно — не касалась бы викингова борода уха новгородца, он и не расслышал бы. — Все ей держать… Ты держи, ты держи…

— Пустите! Да пустите же меня! — А это уже Димитрий.

Откуда? Ах да! Херсонит прибежал к самому началу ритуала. В кромлех его, само собой, не допустили. Значит, грек слонялся вокруг… А теперь хочет помочь.

— Гоните этого оборванца! — рявкнула королева.

— Э-э-э… Погоди, твое величество! — Снова Гуннар.

— Чего тебе?

— Я знаю этого человека, — веско проговорил кормщик. — Он может помочь.

— Глупости!

— Я попусту никогда не болтаю, — голос хёрда был вкрадчивым, как урчание сытого медведя. — Он сможет.

— Ваше величество! — воскликнула Керидвена. — Я сейчас приму помощь и от Фир Волг!

— Ладно! — выдохнула Маб. — Пропустите его!

Последние слова, очевидно, были обращены к динни ши, цепью стоявшим вокруг кромлеха.

— Давай, ромей! Шустрее! — позвал Гуннар.

— Бегу уже! — задыхаясь, проговорил Димитрий.

«Хоть бы он догадался не молиться вслух, — отрешенно подумал Вратко. — К слуге Иисуса здесь не отнесутся с пониманием…»

Неожиданно сильные пальцы монаха обхватили голову новгородца, слегка сжали виски.

— Все будет хорошо, Вратко… — прошептал грек.

— Ты старайся, ромей, старайся, — вкрадчиво попросил Гуннар.

А Олаф пробурчал что-то невнятное.

— Терпи, парень, терпи, — едва слышно говорил Димитрий. — Хоть и богомерзкий ритуал затеяли, а все ж человек ты хороший. Не могу я допустить, чтобы с тобой злое сталось… А еще рассказать тебе хотел — я тут буквицы разбирал, разбирал, что в книге той прописаны… Есть там и про копье, и про чашу, и даже про зверя какого-то. Помнишь, ты мне сказывал?

Вратко вздрогнул.

— Ты молчи, не отвечай мне ничего… После поговорим. А сейчас заканчивать нужно с обрядом вашим. Я хоть и не должен язычникам сочувствовать, а все ж здесь они природнее, нежели бенедиктинцы с епископами латинскими…

Вместе с его словами слабость постепенно уходила из тела словена. Возвращалась ясность мысли.

«Что там сейчас на Сенлакском холме? Устоят ли саксы?»

Душа Вратко словно раздвоилась.

Одна ее часть испытывала стойкую неприязнь к Гарольду Годвинссону. Как-никак, а король Англии был повинен в смерти Харальда Сурового и множества норвежских воинов, к которым новгородец успел привязаться, как к родным. Со смертью конунга Норвегии начались злоключения словена в Йоркширских холмах, испытания, которых он не пожелал бы и лютому врагу. А сколько достойных людей пали не в честной битве, а от рук убийц, возглавляемых Модольвом Кетильсоном? И Хродгейр — мудрый, отважный, самоотверженный — ослеплен и влачит существование жалкого калеки. И Мария Харальдовна страдает в пещерах Полых Холмов вместе с ним. Но Гарольд сражался достойно при Стэмфордабрюгьере. Силы английского и норвежского войска не слишком отличались. Победа досталась более удачливому, напористому, возможно, более хитрому. Но на войне хитрость — не порок. Командир должен быть хитроумным, чтобы сохранить жизнь своим воинам и убить как можно больше вражеских.

Здесь же, при Гастингсе, нормандцы привели вдвое больше бойцов, чем саксы. И вооружение у них получше — кольчуги, кованые шлемы, кони. И опыт сражений там, за проливом. А кроме всего прочего, хускарлы Гарольда устали. Попробуй-ка отшагать от Йорка до южного побережья! Да еще с такой скоростью! Даже налегке, без доспеха и оружия, язык на плечо вывалишь. А тут… На ополченцев тоже надежды мало — что возьмешь с пахаря или пастуха? Потому-то второй половинкой души Вратко сочувствовал саксам. Даже не столько королю Гарольду, который казался слишком упрямым и прямолинейным, не его бесшабашным и нагловатым братьям, не ярлам и танам — этим есть что терять, но и присягнуть Бастарду они не постесняются, ежели нужда приспеет, а простым людям: хускарлам, танским дружинникам, селянам и горожанам, откликнувшимся на зов Годвинссона. Им погибать хоть так, хоть этак. Победит Гарольд — положит большую часть войска, ибо по-другому с нормандцами не справиться, сколько семей в Англии останутся без кормильцев, сколько женщин овдовеет, сколько детей станут сиротами? Одержит верх Вильгельм — будет еще хуже. Из приведенных на холм Сенлак тысяч выживут разве что сотни, если не десятки. Да и потом их будут травить, словно диких зверей. Строптивые подданные новому королю не нужны. Чернь, однажды взявшая в руки оружие и вышедшая с ним на поле боя, не забудет, как сладко раскалывать череп благородному рыцарю или втыкать вилы в брюхо его коня. От них только и жди бунта. Поэтому — если судить по слухам, какие ходили о Вильгельме Бастарде, — он постарается избавиться от всех противников-простолюдинов.

Значит, он, Вратко из Новгорода, должен оправдать надежды королевы Маб и помочь войску саксов разбить южан. Не ради королевы и ее малого народца, а ради сотен и тысяч саксов, молодых и старых, знатных и простолюдинов, мужчин и женщин, для которых поражение Гарольда Годвинссона обернется опалой, преследованиями, нуждой. И чтобы не допустить к власти таких людей, как отец Бернар. Им только дай волю — начнут всех, кто мыслит иначе, принуждать к послушанию. Огнем и мечом, как Путятя с Добрынею.

Парень напрягся, изгоняя остатки слабости и нерешительности. Открыл глаза.

— О! Живой! — обрадованно воскликнул Олаф.

— И даже шевелится… — ухмыльнулся в бороду Гуннар.

— Ты можешь продолжать? — Королева глядела, жестко прищурившись, подобно лучнику, натянувшему тетиву. Но в голосе ее таилась хорошо прикрытая тревога.

— Могу! — кивнуть Вратко не решился, но моргнул в подтверждение своих слов.

— Не упадешь снова?

— Не переживай, твое величество, — прогудел кормщик. — Уж мы его поддержим. Не дадим свалиться.

— Тогда… — Тревога сменилась надеждой. — Продолжай, Керидвена!

Седовласая чародейка смерила Вратко оценивающим взглядом, словно собиралась возражать повелительнице. Потом запустила руку в мешочек:

— Трипутник! Горицвет! Чернобыльник!!

— Смотри в воду, ворлок из Гардарики! — выкрикнула Маб.

— Я смотрю! — отозвался Вратко, наклоняясь над бурлящей водой.

— Внимательно смотри!

«Отвяжись…» — вяло подумал новгородец.

— Волчья ягода! Росица! — хриплый голос Керидвены вознесся над источенными временем и непогодой камнями кромлеха.

Душистый пар охватил лицо Вратко. Ворвался в ноздри, капельками повис на ресницах.

Пузырящаяся вода потихоньку разглаживалась. На ней замелькали тени. Холм. Лес. Две рати.

— Поганка белая! Мухомор!

«Ты бы себе в рот их засунула!»

А вот и сражение!

Нормандцы по-прежнему атаковали изрядно покореженный палисад. В двух или трех местах бревна умудрились раскачать и выворотить из земли. Там кипел особо яростный бой. Взлетали тяжелые топоры саксов. Навстречу им поднимались мечи и палицы нормандцев. Кое-кто из всадников прыгал в свалку прямо с седла. Их с радостью принимали на вилы и рогатины бородатые ополченцы. На левом крыле, где нападали бретонцы во главе с Алэном Ферганом, сплоченный удар танских дружин откинул врагов от кольев. И тут же на южан обрушился дождь сулиц и град камней.

Бретонцы падали пронзенные, оглушенные ударами по шлемам. Кое-кому удавалось подняться на ноги, несмотря на свалку. Кто-то полз на четвереньках. Многие катились кувырком, ломая кости.

Рыцари, захваченные потоком напуганных, ошеломленных ратников, тоже отступали. Кони скользили по склону, приседали на задние копыта, съезжали по глине на крупах.

Большой отряд хускарлов — воинов пятьсот — вырвался за пределы палисада. Они крушили отступающих топорами, сбивали с ног щитами, добивали раненых. Впереди мелькали донельзя довольные лица Гурта и Леофвайна. Братья короля голосили, призывали небеса в свидетели праведности своей победы, звали саксов за собой.

«Помочь, помочь… Немедленно помочь!»

Вот и виса придумалась:

Бретонцы ринулись вниз по склону, будто лавина. Сбивали оступившихся, топтали упавших, пугали лошадей громкими воплями отчаяния. Казалось, из хорошо слаженного и выученного войска они превратились в толпу безумцев, чей ужас возобладал над доводами рассудка. Ведь сохраняя порядок при отступлении, они сберегли бы немало жизней как ратников, так и благородных рыцарей. Удирая прочь от кровавой схватки, они врезались в среднюю часть войска, смешали ее ряды. Саксы, увидев это, удвоили натиск.

Конный отряд с флажками короля Гарольда налетел на кучку всадников, окружавших знамя Нормандии. Ближняя свита Вильгельма сражалась отчаянно. Взлетали и падали мечи Ральфа де Тоэни и Уолтера де Лонгвилля. Крушила саксов булава нормандского герцога. Разили врагов копья баронов де Офэ и Фитц-Осберна.

Но защитники Англии напирали. Рубили врагов, не замечая ран и усталости. Они готовы были положить жизнь ради того, чтобы дотянуться до ненавистных захватчиков.

И вот дрогнуло, качнулось знамя с тремя львами.

Это чей-то топор подсек ноги скакуну Тустэна Ле-Блана.

Юный рыцарь свалился наземь, роняя тяжелое полотнище под копыта хрипящих коней.

Стон пронесся над схваткой.

— Дурной знак! Дурной…

Многие решили, что поражение неминуемо. Ряды нормандцев дрогнули.

— Герцог! Где герцог? — кричали рыцари и пешие воины.

Вратко увидел, как Вильгельм натянул поводья и рванул с головы шлем:

— Я здесь! Я жив! Я с вами!!!

Глаза Бастарда, цвета доброй стали, сверкали решительно и бесстрашно. Новгородец поверил сразу и безоговорочно: вождь нормандцев не отступит. Он лучше умрет здесь, на склонах Сенлака…

Молодой сакс в забрызганной кровью кольчуге вынырнул из толпы у самого храпа герцогского коня. Радостно оскалился. Замахнулся топором.

— Гурт? — Вильгельм попытался поднять коня на дыбы. Занес булаву.

— Сдохни, волк! — выплюнул брат Гарольда и рубанул коня по шее.

Длинной струей брызнула кровь. Скакун рухнул как подкошенный. Но нормандец, прежде чем выпрыгнуть из седла, успел нанести один-единственный удар. И не промахнулся. Кровь из рассеченного лба хлынула на глаза сакса. Годвинссон опустился на одно колено, прикрывая топором голову. Черноволосый де Офэ воткнул ему копье между лопаток. Кембриджский ярл упал ничком.

А саксы напирали. Они выстроились «датским клином», или фюлькингом,[135] на острие которого шел Леофвайн с ближайшими телохранителями.

Топоры свистели.

Земля, вытоптанная сапогами и копытами, раскисала от крови. Подошвы бойцов скользили на внутренностях людей и коней.

— Наша берет… — прохрипела Керидвена. — Еще чуть-чуть дожать…

— Колдуй, Вратко из Хольмгарда, — с нетерпением выкрикнула королева.

«Думаешь, это так легко?» — мысленно огрызнулся новгородец, уже подбирая кеннинги для следующей висы.

Он открыл рот, но не успел произнести ни единого звука.

Стальной обруч сдавил виски. Потемнело в глазах.

Воздух в легких загустел и застрял в пересохшем горле: ни туда ни сюда.

Сквозь отдалившийся шум сражения пробился глубокий, исполненный необоримой силы голос:

Вратко догадался, что сейчас начнется, и его охватил ужас. Воспоминания битвы при Стэмфордабрюгьере всколыхнулись с новой силой. Тогда молитва отца Бернара без труда победила его чары.

Неужели здесь будет то же самое?!

— Эй, Подарок, ты чего? — пробурчал в новгородцу в ухо Гуннар.

— Что-то не так? — встревоженно проговорила королева.

Парень лишь тряхнул головой. Некогда болтать! Да и ничего объяснить он все равно не сможет — не подберет слов, чтобы его поняли.

Продолжая вглядываться в пузырящуюся поверхность варева, словен увидел, как вскочил на нового коня герцог Вильгельм. Вновь взвилось «львиное» знамя.

Но отступающие воины слишком увлеклись бегством. Напрасно скакал вдоль рядов епископ Байеский. Размахивая булавой, Эвд выкрикивал громовым голосом:

— Остановитесь, малодушные! Мы все равно победим! В бой! В бой!

Рыцари откатились к подножью холма. Наступила временная передышка.

Саксы хохотали, звали нормандцев вернуться.

Хускарлы потрясали оружием. Несмотря на горы изрубленных тел, их стена щитов все еще выглядела прочной и надежной.

Ополченцы, потрепанные куда как сильнее, тоже не теряли присутствия духа. Бородатый мужик в овчинной безрукавке, развернувшись к противнику спиной, хлопал себя ладонью по ягодицам. Что он орал при этом, Вратко не разобрал за громовым хохотом прочих ратников.

«Может, еще не все потеряно?» — превозмогая морок, навалившийся от латыни бенедиктинца, подумал Вратко.

Желая поддержать войско Годвинссона, он сказал:

Но будто бы в ответ… Нет, не мог же Бернар знать, что за сотни верст от Гастингса творится волшба, призванная отразить нормандское вторжение?! Скорее всего, просто совпало так. Монах прочитал новые строки молитвы:

Вдоль рядов нормандских бойцов вновь поскакали гонцы от герцога.

Сменив коней, изрубленные щиты, притупившиеся мечи и топоры, рыцари, сержанты, оруженосцы выстраивались поплотнее. На взгляд Вратко, они заметно приободрились — лица все чаще озарялись улыбками, воины весело переговаривались, обмениваясь шутками, кто-то крестился и шептал молитвы, возводя очи к ярко-синему небу. Пели трубы. Выдвинувшиеся вперед лучники дали несколько залпов.

Стрелы по-прежнему приносили саксам мало вреда. Что было тому виной? Крепкие щиты и надежная огорожа или заклинание ворлока?

А где же сам Бернар?

Седого монаха Вратко разглядел не сразу. Священнослужитель не лез в первые ряды, подобно Эвду или аббату Ланфранку. Хотя и приносил пользы куда как больше, чем если бы сражался с палицей или мечом в деснице. Он стоял в окружении полудюжины бенедиктинцев, скрывших лица под капюшонами. «Чернорясые» молитвенно сложили ладони, поддерживая предводителя.

Латынь, более уместная в храме, а не на поле брани, звенела, словно колокола.

Нормандцы вновь пошли на приступ холма.

Стоящее в зените солнце играло на шлемах и кольчугах, на мечах и наконечниках копий. Герцог Вильгельм с непокрытой головой ехал впереди строя.

— С нами Бог! За мной, мои львы! На Сенлак! Мы победим! — выкрикивал Бастард. — Мы все равно победим!

Рыцари наступали шагом. Потом подняли коней в легкую рысь.

От топота тысяч копыт земля дрожала и плакала.

Выли трубы.

В небесах несметные тучи воронья кружили в голодном хороводе.

Отец Бернар воздел ввысь костлявые руки. Его глаза горели неистовым, неукротимым огнем.

В ответ саксы завели ставшее уже привычным «Прочь! Прочь!».

Загремели топорами о щиты.

Гарольд, сжимая топор двумя руками, вырвался в первые ряды. Рядом с ним крепенький, как желудь, паренек удерживал круглый щит с нарисованным драконом.

Вратко торопливо проговорил:

И вот нормандцы достигли вершины холма!

Напор атакующих был столь силен, что порядком расшатанные колья палисада не выдержали и рухнули. Заржали кони, ломая ноги, напарываясь животами на острия. Закричали люди, падающие под копыта, придавленные бьющимися в агонии животными.

Разгон нормандских всадников разбился о стену английских щитов. Строй хускарлов прогнулся, но вскоре выпрямился, будто натянутая тетива, потеснив рыцарскую конницу. Ополченцы и дружины танов отступили на десяток шагов, но после встали насмерть, раз за разом отбрасывая противника.

Сталь звенела о бронзовую оковку щитов. С хрустом лопались звенья кольчуг. Орали во все горло бойцы. Скрежетали притупившиеся лезвия топоров.

Кровавый водоворот манил Вратко, завораживал, как взгляд гадюки завораживает мышь, тянул в себя. Но словен изо всех сил держался, чтобы не рухнуть в обрывки чужих мыслей, чужих чувств, чужих страданий. В этом ему помогали плечи Олафа и Гуннара, подпершие его с двух сторон, а также пальцы Димитрия на висках.

На левом крыле нормандские ратники десятками падали в ров, до поры до времени скрытый нарубленными в лесу ветками и хворостом.

— Прочь! Прочь! — орали саксы.

Оступившиеся бойцы встать уже не могли, их затаптывали свои же, упорно лезущие к знамени Гарольда.

А над всем этим вонзался в уши, наделяя южан небывалой силой духа, голос отца Бернара:

Бретонцы — вот уже второй раз за сегодняшний день — не выдержали яростного отпора ополченцев. Косы, вилы, плотницкие топоры и дубины оказались оружием ничем не хуже, чем копья, мечи и секиры. Да и силушкой Бог не обидел простолюдинов: некоторые размахивали целыми молодыми дубками, вывороченными с корнем. И вот рыцари медленно, но с каждым шагом все ускоряясь и ускоряясь, поползли по склону вниз.

Вратко увидел, что бойцы Вильгельма приостановились. Атака ополченцев захлебнулась. Мечи без помех разрубали овчинные шубы, суконные куртки, не защищенные шлемами головы.

Он воскликнул, торопясь поспеть, чтобы устояли саксы, не ослаб их напор:

Саксы, поднатужившись, смяли бретонцев. И одетая в кольчуги конница обрушилась вниз, подобно горной лавине. Так бывает: вначале летит один камешек, цепляет два других, каждый из них, в свою очередь, сбивает парочку камней, а через несколько мгновений неудержимым потоком летят валуны, глыбы, обломки скал, сметая все на пути. Лес попадется — не станет леса, человеческое жилье — и следа от него не останется. То же случилось и здесь. Сперва один всадник не выдержал и повернул коня, за ним другой, третий… И понеслось!

Знаменуя победу радостными криками, саксы рванулись следом. Рыцарей выбивали из седел, а потом рубили топорами, колотили дубинами, тыкали вилами. Вздымалось перепачканное кровью оружие. Все больше и больше увлекаясь погоней, ополченцы лились по склону Сенлака полноводной рекой.

«Почему медлит Гарольд? — промелькнуло в голове Вратко. — Сейчас поддержать бы! Удар конницы саксов, которая еще и в бой даже не вступала, окончательно рассеет левое крыло нормандского войска. А тогда можно ударить средней колонне, самой сильной, возглавляемой Вильгельмом, в бок…»

И тут он услышал голос отца Бернара:

Необоримая сила, враждебная чародейству словена, скрутила его в бараний рог.

Желудок рванулся к горлу, так и норовя выскочить наружу. Шею скрутило судорогой. Сердце на миг остановилось, а потом забилось, как бешеное — казалось, вот-вот проломит ребра и выпрыгнет на свободу.

Парень устоял на ногах только благодаря хёрдам и Димитрию.

— Колдуй! Не молчи! — взвизгнула королева.

— Быстрее… — прохрипела Керидвена. — Я теряю силы…

Из последних сил сопротивляясь, сцепив зубы и сжав кулаки, Вратко открыл глаза.

По поверхности воды в котле бежала крупная рябь, понуждая сражающихся людей дрожать и изгибаться, наподобие ползущих змей.

— Удерживай! — в голосе Маб звенела сталь.

— Я стараюсь… — ныла Керидвена. — Как могу…

— Держи, я сказала!

— Держу…

Изображение успокоилось. Вратко сумел разглядеть, как на выбегавших далеко за пределы огорожи ополченцев обрушилась рыцарская конница. В голову длинной ленты овчинных кожухов и лохматых голов ударила тысяча нормандцев с епископом Эвдом во главе. А в бок, перерезая путь к отступлению, — всадники из центральной колонны Вильгельмова войска. Новгородец почему-то знал, что командуют ими Нейел, барон Контантенский, и Вильгельм де Мойон, один из ближних советников герцога.

Растянувшиеся по склону поселяне не сумели не то что отразить удар. Даже сопротивления толком не оказали. Их топтали сотнями. Нанизывали на копья. Секли мечами и рубили секирами.

Оцепенев от ужаса, Вратко смотрел, как добрая четверть пришедших к Гастингсу саксов пала за время, необходимое, чтобы вскипятить котелок ключевой воды.

— Господи, — прошептал парень. — Зачем ты помогаешь им? Кого ты поддерживаешь?

А бенедиктинец гремел, будто труба, разрушившая стены Иерихона:

Его голос плыл над холмами, оврагами, лесами и полянами. Звенел, звал, пробуждал.

Окруженные ополченцы пытались отбиваться, пытались и убегать. Мечи нормандцев без труда рубили древки кос и вил. И не уставали сеять смерть и опустошение. Бегущих били в спину, сбивали с ног. Повернувшихся лицом к неприятелю убивали тоже.

Вратко попытался зажмуриться, но не смог.

Как будто кто-то мудрый и безжалостно справедливый говорил:

«Смотри, смотри… Впечатай увиденное и услышанное каленым железом в сердце. Только так, через страдания души, юноши становятся взрослыми мужами».

И он смотрел.

Не отрываясь, вглядывался в глубины волшебного котла. Не замечал, как горячий пар обжигает легкие, как от жара, поднимающегося над углями, начинает трещать кожа на щеках.

Ощущая стекающие по щекам слезы, Вратко не знал — что тому виной? Дым? Горячий пар? А может, кровь, бегущая ручьями по склонам холма Сенлак?

Немногочисленных дружинников, которых таны отчаянно бросили на подмогу простолюдинам, отрезали от окруженных. В конной сшибке они значительно уступали нормандцам.

Вратко очень испугался, что Гарольд совершит сейчас непоправимую ошибку — пошлет хускарлов, которые успешно отбивали атаки под знаменем с драконом Эссекса, спасать обреченных на гибель ополченцев и тем самым положит все войско. Но Годвинссон показал себя хладнокровным и мудрым полководцем. Его отборные бойцы лишь крепче сдвинули щиты, отмахиваясь от наседающих рыцарей. Король Англии жертвовал малым, чтобы сохранить большое.

Еще несколько мгновений вглядывался новгородец в картину ожесточенного боя. Там, на Сенлакском холме, брызгала кровь, летели во все стороны ошметки одежды и разрубленных доспехов, отсеченные конечности, раскалывались черепа, вываливались кишки, за которые после цеплялись чудом уцелевшие воины. Ему показалось, что он видит светлую бороду Леофвайна в первых рядах английских танов. Брат короля сражался бесшабашно и рьяно. Раздавал удары и не замечал ран. В конце концов, пронзенный копьями, изрубленный мечами, он исчез под ногами наседающей толпы.

Вратко опустил веки, тщетно борясь с дурнотой. Пустой желудок — со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было — сжался в спазме…

— Держись, держись, парень… — прошептал Димитрий по-гречески, чтобы не поняла королева Маб и ее свита. — Я бы тебя крестом осенил, так ведь сейчас и сам не захочешь…

— Что ж ты видишь там такое? — еле слышно спросил Гуннар.

— Бьются, — одними губами ответил словен. — Насмерть…

— Это я и так понял. Чья берет?

— Нормандцы…

— Так ему и надо, Гарольду этому, — буркнул Олаф.

— Помолчал бы! — шепотом напустился на него кормщик.

— Бернар опять молится, — продолжал Вратко. — Как тогда, у Стэмфордабрюгьера. Я ничего не могу сделать. Его Слово Божье сильнее моего колдовства.

— Белый Бог южан силен, — рассудительно заметил Гуннар. — Иначе ему не поклонялось бы полмира.

Словен вздохнул. Ну, что тут возразить? Особенно когда чувствуешь эту силу на себе. Его голова раскалывалась от тупой, ноющей боли. Перед глазами плыли темные пятна. Колени дрожали, а сердце билось затравленной зверюшкой.

Сейчас бы провалиться в беспамятство — впервые в жизни Вратко мечтал об этом. Забыться. Не думать. Не видеть и не слышать ничего…

— Не время отдыхать, ворлок! — безжалостно окликнула его королева. — Да, враг силен! Но следует ли сдаваться без боя?

Парень открыл глаза.

Ее величество, гордая и прямая, стояла прямо перед ним, поддерживая под локоть Керидвену. Колдунье, с мрачным злорадством отметил про себя новгородец, тоже пришлось несладко. Видно, молитвы Бернара били по языческому чародейству, не разбирая, кто противостоит ему напрямую, а кто помогает исподволь. За истекшие полдня, отдавая силу волшебному котлу, Керидвена превратилась в старуху. Глаза глубоко запали, под ними набрякли тяжелые сливово-сизые мешки. Седых прядей прибавилось, волосы растрепались и торчали в разные стороны. Щеки прорезали глубокие морщины, а кожа побледнела, будто под ней не осталось ни капельки крови. «Ну, прямо Баба-яга, — подумал парень. — Викинги сказали бы — троллиха. Или троллица? Как правильно?»

— Колдуй, Вратко из Хольмгарда, колдуй! — Глаза королевы метали синие холодные молнии.

— Что я могу сделать? Он сильнее…

— Глупости! Чернорясый взывает к своему богу! Попроси и ты помощи!!! Зови всех богов, каких только знаешь! Путь суровые боги северян помогут саксам! Поклонись Богине Дану, Ллиру и Нуаду! Цернунносу и Эпоне! Знаешь ли ты, каким богам молились римские легионеры, выстроившие Адрианов вал?

Вратко осторожно, чтобы не отвалилась голова, кивнул. Рианна рассказывала о борьбе пиктов с римлянами и упоминала несколько имен: Юпитер, Марс, Церера, Нептун…

— Так что же ты медлишь? Колдуй! Ворожи! Зови всех богов на битву с Белым Богом!

Словен почувствовал, как напряглись пальцы Димитрия.

— Не мучай его! — отрывисто проговорил херсонит. — Зачем заставлять бороться с тем, кто заведомо сильнее?

— Что? — закаменела лицом королева. — Кто ты такой, чтобы возражать мне?

— Человек! — твердо отвечал ромей.

— Червь! Вам уготовано вечное место рабов!

— Эти черви сейчас правят миром! А твои сородичи прячутся в норы!

Позеленев, Маб вскинула руки. Вратко примерещилось слабое свечение, охватившее вдруг ее тонкие пальцы.

— Стойте! — закричал новгородец. — Не надо ссориться! Я готов продолжать.

— Вначале я накажу этого червя, эту пыль на сапогах вечности, эту песчинку, возомнившую себя горой! — голос королевы звенел, словно добрая сталь под молотом кузнеца.

— Если ты, твое величество, причинишь вред моему другу. — Вратко выпрямился, расправил плечи. Теперь, когда он не пялился в котел Керидвены, порча, наведенная Бернаром, начала ослабевать. Силы возвращались с каждым ударом сердца. Если бы не холодный пот и ломота в висках… — Если ты хотя бы попытаешься это сделать… Можешь считать наш договор расторгнутым. И не обессудь, если я сложу нид против тебя и твоих прихлебателей!

На мгновение за плечом королевы мелькнула перекошенная рожа Морврана. Олаф повел плечами, примериваясь вступить в драку.

Королева помедлила и кивнула.

— Хорошо, Вратко из Хольмгарда. — Она опустила руки, складки в углах упрямо сжатых губ разгладились. — Я принимаю твое условие. Надеюсь, оно будет последним?

— Не я начал изменять условия договора, — дерзко отвечал словен. — Но я готов продолжать ритуал.

— Можно подумать, саксы не простоят хоть намного без помощи ворлока из Гардарики, — пробурчал Гуннар.

— Мы не можем рисковать, северянин! — резко бросила королева.

— Чепуха! Саксы — крепкие ребята, — уверенно возразил кормщик. — Я видел их при Гейт-Фулфорде и при Стэмфордабрюгьере. Продержатся.

— Не надо спорить, — устало вздохнул Вратко, чувствуя: вот еще совсем немного, и королева Маб рассвирепеет по-настоящему. Кто возьмется тогда ее остановить? — Я решил продолжать, и я буду продолжать. Готовь котел, почтенная Керидвена!

Брауни вдохнули побольше воздуха и начали дуть, не ожидая приказа ее величества.

Вскоре новгородец привычно склонился над котлом.

«Не пора ли и в самом деле призывать всех богов на битву? К чему может привести столкновение высших сил? Не уничтожат ли они весь наш мир: всех людей, тварей бессловесных, деревья и траву, твердь и море?.. Как там в легендах урманов? Рагнарёк? Последняя битва, в которой не выживет никто? Подумать даже страшно… Так зачем же приближать ее?»

На Сенлакском холме войско Вильгельма вновь пошло на приступ.

На сей раз главный удар нанесли рыцари правого крыла. Граф Робер де Бомон и граф Эстас Булонский скакали впереди. Военачальники сменили коней и теперь красовались перед строем рыцарей, скакуны которых уже не могли подняться в галоп. Всадники наступали неспешной рысцой.

Изрядно поредевшее войско саксов притихло в ожидании новой схватки. Даже самые яростные и бесшабашные не желали тратить силы на пустую похвальбу, крики, показную игру с оружием. Но по решительно сжатым губам, насупленным бровям и упрямому блеску светлых глаз Вратко понял: стоять они будут насмерть. До последнего бойца. Ибо им есть что защищать.

Новгородец решился наконец и сказал вису, вертевшуюся у него в голове с самого утра:

Подумал и добавил еще одну, сочиненную на ходу, тут же:

Легкий туман сгустился над лесом, над холмом, над прогалиной, где кипела жаркая круговерть боя. Из него начали вырастать призрачные фигуры: то ли люди, то ли великаны. Первым появился худощавый седобородый мужчина в широкополой шляпе и черной повязке, скрывающей один глаз. Рядом с ним — ширококостный крепыш. Рыжебородый, с мускулистыми руками, обнаженными по плечи. Он поигрывал молотом на короткой рукоятке. По другую сторону от кривого — однорукий воин с печальным лицом, повесивший меч так, чтобы легко было выхватить его левой рукой. Чуть дальше золотоволосый стройный боец в блестящей кольчуге. В руках он держал украшенный искусной резьбой, окованный серебром рог. А позади всех морщинистый бородач с седыми прядями в волосах, из которых торчали стебли побуревшей морской травы.

«Да это же боги урманов! — догадался Вратко. — Один, оставивший свой глаз в залог великану Мимиру за глоток из источника мудрости. С ним громовержец аса Тор, гроза всех йотунов и чудовищ. Тюр, бог справедливости и воинского мастерства, чью руку откусил гигантский волк Фенрир, обманом скрученный волшебной веревкой. И Хеймдалль, сын девяти матерей, страж моста Бифрост, отделяющего Асгард от Срединного мира. А в руках он держит чудесный рог Гьяллархорн, чей голос возвестит начало Рагнарёка. А последний? Неужели морской хозяин — Ньёрд, один из немногих ванов, мирно живущих бок о бок с семейством асов? Так вот ты какой, вана Ньёрд?! Спасибо тебе, что сохранил жизнь безусому словенскому отроку, не скормил рыбам и разным всяким тварям морским…»

Туман продолжал переливаться, как густая сметана, хотя и выглядел совсем не плотным — так, дымка полупрозрачная. Из него появилась косматая фигура с ветвистыми оленьими рогами на голове. Неужели это Цернуннос? А почему такой волосатый? Уж не в шубе ли? Приглядевшись, новгородец понял, что на самом деле грудь, плечи, спину и живот галльского бога, туго перевитые канатами мускулов и жил, покрывает густая шерсть, наподобие волчьей, только с рыжинкой. Неподалеку от рогатого бога шагал плешивый, сутулый старик с клочковатой седой бородой. Несмотря на тщедушный вид, на плечах лысый нес львиную шкуру — свидетельство высокого положения, а в руках — дубинку и лук.

«Огмиос! Галльский бог красноречия и мудрости! Рианна говорила, что следом за ним должна валить целая толпа людей — у каждого через серьгу в ухе протянута золотая цепочка, второй конец которой прикреплен к языку старца. Видно, оставил он своих приверженцев, как и Один, отправившийся на битву без эйнхериев».

Правее галлов скрестил на груди могучие руки черноволосый бог с бородой цвета красной бронзы. В здоровенном кулаке он сжимал рукоять секиры, сверкающей, словно молния.

Неужели сам Перун, брат Солнца и Огня, покровитель воинского люда?

Особняком стояли несколько божеств в зеленых юбках длиной до колена.

«Чудные, — усмехнулся Вратко. — На вид добрые воины, а вырядились, как женщины…»

Кудрявый рыжеволосый юноша с глазами умудренного тысячелетним опытом старика перекинул через плечо ременную петлю — похоже, пращу. Он подмигнул словену и улыбнулся, сделав вид, будто замахивается копьем.

Луг? Бог, искушенный в столь многих ремеслах, что в племенах богини Дану не нашлось равного ему. Светлый, как солнце. Мудрый и хитроумный. Владелец копья Ассала, которое ныне избрало своим хозяином Вратко из Новгорода. В битве при Маг Туиред он поразил одноглазого Балора, короля Фир Болг, умудрившись попасть ему камнем в багровый, дышащий яростью глаз.

Плечом к плечу с Лугом — усатый муж с легкой проседью в волосах и сурово сдвинутыми бровями. Позолоченный шлем с крылышками больше напоминал корону. Синий плащ свободными складками ниспадал до земли. На поясе — меч в богато украшенных ножнах. Правая рука покрыта серебром. Или не покрыта? Скорее всего, она выкована из благородного металла.

Так это же Нуад! До сражения с Фир Болг он был королем всех богов Туата Де Дананн. Но, потеряв в схватке руку, сложил королевские полномочия, поскольку калека не может править здоровыми и полными сил воинами. Но божественный врачеватель Диан Кехт прирастил ему серебряную десницу, которую выковал Гойбниу — кузнец-волшебник. И вскоре Нуада вновь избрали правителем богов.

Чуть позади от Луга и Нуада стоял бог в буроватой, обтрепанной рубахе с воротом, открытым почти до пупка. Плечи его укрывал старый, видавший виды кожаный плащ, а ноги защищали от непогоды грубые башмаки, кое-как стачанные из шкуры ворсом наружу. В левой руке он нес нечто напоминающее гусли: деревянный короб и блестящие струны. А правой волок за собой огромную дубину. Оружие поражало воображение. Куда там дубинам саксов! Если те вытесывались из молодых дубков, то эта наверняка была сделана из дуба столетнего. А вставляли в нее не осколки кремня, обломки скал. Любопытно, как подобным чудовищем можно размахивать в бою? Какая силища нужна!

Вратко узнал и его. Конечно же, это Дагда — бог плодородия, покровитель пастухов и земледельцев, прозванный ими «Добрым богом», обладатель неиссякающего котла — одного из трех главных чудес Туата Де Дананн, живой арфы Уаитни, играя на которой он чередовал весну, лето, осень и зиму, а также огромной дубины, имени которой новгородец не запомнил.

Рядом с главными богами народа Дану казался малозаметным и безопасным молодой воин, стройный и тонкий, обтянутый блестящей кольчугой, как рыба чешуей. На его шее сверкала толстая золотая гривна. Длинные — ниже плеч — волосы отливали прозеленью.

Мананнан сын Ллира. Морской бог. Покровитель торговцев и мореплавателей. Но глубоко ошибался бы тот, кто посчитал бы его мирным купцом, который не способен постоять за себя. Торговля никогда не любила беспечных и беззащитных — уж это новгородец испытал на своей шкуре. Так это сейчас, когда королевские и княжеские дружины гоняются за разбойниками, когда на дорогах возводят укрепленные заставы, а в городах всегда можно поискать правды у правителей. За соответствующую мзду, само собой разумеется. Ну, так куда от этого деваться? И все равно умудряются и ограбить, и облапошить, а то и жизни лишить. В стародавние, неспокойные времена торговцам приходилось и того хуже. А потому каждый купец умел защитить себя и свое добро. И бог у них был под стать пастве.

По рассказам Рианны, воинственности Мананнану было не занимать. Он владел оружием не менее прославленным, чем Луг, Нуад или Дагда. Во-первых, два копья: Желтое Древко — тяжелое, для рукопашного боя, из тех, что когда-то звали «рогатыми»;[145] Красный Дротик — для боя на расстоянии. Во-вторых, меч по прозвищу Мститель, который не уставал крушить врагов и никогда не тупился, а к нему — два других меча, звавшихся Большой Демон и Малый Демон. Кроме оружия, Мананнану служил конь по кличке Роскошная Грива, обгонявший весенние ветры и молнией мчавшийся как по суше, так и по волнам, и лодка — Метла Волн, которая двигалась сама собой, доставляя своего хозяина куда он только пожелает.

Мананнан сын Ллира одаривал прочих богов заколдованными накидками, надевший которую становился невидим для постороннего глаза. Кормил гостей на пиру поросятами, число которых в хлеву никогда не убывало, сколь ни потрошили их и ни насаживали на вертела. Именно благодаря его угощению сиды[146] сохраняли бессмертие и вечную молодость…

Кроме уже упомянутых богов, Вратко никого не разглядел, но и увиденного ему вполне хватило.

Неужели все они явились по его зову?

Трудно поверить…

Словен никогда не слышал о колдунах, способных повелевать богами. Ведь если бы такие были в старину или в недавние времена, память о них сохранилась бы в сказках и легендах. Или он первый? Ну, в такие повороты судьбы парень не верил совершенно. Кто он такой? Купеческий сын, волею случая обучившийся слагать висы. Не та птица…

А что, если разгадка кроется не в его силе, как ворлока, а в нынешней слабости языческих богов? Когда-то они вершили судьбы человеческих племен: судили и учили, защищали и наказывали за непослушание. В них верили, им поклонялись, приносили жертвы, возводили храмы и капища. Теперь же все меньше и меньше людей вспоминают Одина и Тора, Луга и Дагду, Цернунноса и Эпону, Юпитера и Марса. Вот и королева Маб была некогда великой чародейкой. Величием и могуществом она не уступала некоторым богам, из тех, что послабее. Она заботилась о жителях Волшебной страны, защищала их по мере сил, но с каждым веком все больше и больше проигрывала новой вере, наступающей из-за пролива, уступала новым порядкам, новому укладу жизни. Пока не оказалось, что для победы над врагами ей нужна помощь ворлока-недоучки. Настолько необходима, что она терпит его дерзость, соглашается с требованиями, готова идти на уступки, лишь бы не распался их непрочный союз. Нет чтобы растереть непокорного в порошок, размазать в реденькую жижу одним движением пальцев…

— Вратко из Хольмгарда! — достиг его слуха голос ее величества (стоило только вспомнить, а она тут как тут!). — Ты видишь то же, что и я? — Она старалась говорить бесстрастно, но озабоченность и удивление не укрылись от новгородца.

— Не знаю… — честно ответил парень.

— Сам Нуад явился, чтобы поддержать нас?

— Похоже…

— Сегодня великий день! — полузадушенно каркнула Керидвена. — День великой славы Туата Де Дананн!

«А урманских богов они не замечают? — подумал Вратко. — А Перуна? А Цернунноса с Огмиосом? Любопытно было бы дать заглянуть в котел Гуннару или Олафу… Или Вульферу? Или Димитрию? Кого они увидят?»

— Смотри! Саксы теснят врага! — прохрипела Керидвена.

И правда, воины Гарольда остановили наступление рыцарей на правом крыле, как совсем недавно на левом, и потихоньку переходили в наступление.

Вздымались топоры. Ржали кони. Трепетали знамена.

Нормандцы сопротивлялись отчаянно, но когда к ополченцам-саксам присоединились всадники английского короля — таны и их ближние дружинники, стоявшие до того в засаде, — не выдержали и повернули коней.

Радостные крики вознеслись к небу.

Благосклонно улыбнулись взирающие сверху боги.

Тор почесал бороду, а Луг шепнул что-то на ухо Нуаду.

«Видно, одно их присутствие помогает саксам, — успокаиваясь, подумал парень. — Теперь, когда мое обещание королеве будет исполнено…»

Его мысли прервал голос бенедиктинца.

Вратко увидел его.

Бернар вытащил из-под одеяния маленький ларец, длиной в пядь, а шириной не больше двух вершков. Темное дерево не блестело на солнце, будто поглощая лучи. Новгородец узнал шкатулку. Эдгар Эдвардссон предал ее священнику перед сражением у Стэмфордского моста. Там хранился ноготь Иисуса Христа, остриженный у Сына Божьего вскоре после снятия с креста.

«Чернорясый» поднес ларец к губам и благоговейно прикоснулся к крышечке.

Затаив дыхание, словен смотрел, как из тумана над рядами нормандских рыцарей соткался силуэт.

Невысокий мужчина не отличался шириной плеч и могучим телосложением. Не воин, не боец.

Узкое лицо обрамлено темно-русой, слегка кудрявой бородкой. Карие глаза обведены кругами — свидетельство бессонных ночей и долгих размышлений. На челе сочились кровью глубокие царапины. Одет в простую, из некрашеного полотна рубаху длиной до середины бедра. Ни вышивки, ни рисунка… На ногах потрепанные, пропыленные сандалии.

Еще до того, как новоприбывший бог поднял руки и сползшие рукава обнажили сквозные раны на запястьях, Вратко узнал его.

Сам Иисус Христос!

Урманы и королева Маб называли его Белым Богом.

Почему белый?

Может, они имели в виду чистоту помыслов и сердца Сына Божьего?

Иисус простер к языческим богам открытые ладони. Кротостью и прощением дышало его лицо.

В ответ Тор зарычал и поднял Мйольнир, Цернуннос наклонил голову, будто бы намереваясь бодаться, а Мананнан схватился за рукоять меча.

Укоризненно покачав головой, Иисус шагнул вперед.

Позади нормандских рядов надрывался отец Бернар:

Его слова подхватили сгрудившиеся вокруг бенедиктинцы.

К удивлению новгородца, первым из вызванных им богов не выдержал Огмиос. Вот тебе и бог мудрости! Плешивый неуловимым движением вскинул лук и натянул тетиву. Стрела с шелестом устремилась прямиком к сердцу Иисуса.

Погибший на кресте будто бы нехотя отодвинулся в сторону, пропуская наконечник в волоске от рубахи.

«Что они творят! — ужаснулся Вратко. — Разве богам пристойно сражаться между собой?!!»

Вторым сорвался Тор. Оно и понятно — гроза йотунов никогда не отличался спокойным нравом. Крякнув, он послал Мйольнир в полет.

И свершилось чудо!

Молот, расколотивший столько великаньих и тролльих черепов, отлетел от раскрытой ладони сына Марии. Закувыркался воздухе и истаял, слившись с туманом.

Рыжебородый ас очумело уставился на противника. Перевел взгляд на пальцы, сжатые в кулаки. Едва только не почесал в затылке…

А Иисус сделал еще один шаг, качая головой и нахмурив брови. Он словно хотел сказать: «Одумайтесь, братья! Вы не ведаете, что творите!»

Одноглазый Хрофт крутанул над головой копье. Остро отточенное лезвие Гунгнира запело, рассекая воздух. Словену померещились две черные тени, рванувшиеся прочь от Отца Богов к поднебесью. Хугин и Мунин[152] с хриплым карканьем спешили прочь от битвы. Горестно завыли вдалеке Гери и Фреки.[153]

Выхватил меч Тюр.

Поднял палицу вана Ньёрд.

Дагда замахнулся своей огромной, устрашающей дубиной.

Иисус встретил их спокойной улыбкой и грустным, исполненным сочувствия взглядом.

Крепкое, окованное железом оскепище Гунгнира переломилось, столкнувшись с предплечьем Спасителя. Клинок Тюра соскользнул по плечу Иисуса и сломался у самой крестовины. Зазвенел и лопнул, рассыпавшись в осколки, меч Нуада, доселе считавшийся непобедимым.

Ошеломленные боги несколько мгновений взирали на безнадежно испорченное оружие… И вдруг их очертания задрожали, побежали рябью и растворились в тумане. Аса Тор, лишившийся Мйольнира, отстал от них лишь на один вздох.

Тогда в бой вступили Ньёрд и Дагда. Их палицы мелькали в воздухе, сливаясь в размытые пятна. Могучих ударов хватило бы, как показалось Вратко, чтобы расколотить в мелкую крошку скалу. Ни один из смертных не выдержал бы такой скорости. Это было по силам только богам.

Внизу, на склоне холма, отступающие в панике нормандцы валились в глубокий ров, отрытый саксами у подножья Сенлака. Верхние топтали и калечили свалившихся раньше. Трещали кости. Стон и ржание вознеслись к небу.

Новгородец затаил дыхание.

Сперва палица Ньёрда, а потом и Дагды разлетелись в щепки.

Иисус стоял невредимый. Выражение скорби и участия не сходило с его лица. Спаситель жалел своих противников и противостоял им лишь по необходимости.

С горестными вздохами урманский бог моря исчез в клубах тумана. За ним последовал и Дагда, унося с собой волшебную арфу.

С рычанием, в котором не было ничего человеческого, на Иисуса бросился Цернуннос. Оленьи рога уперлись Христу в грудь. Раздвоенные копыта били мглу, словно взрывали дерн.

Кротко улыбнувшись, Иисус благословляющим жестом коснулся темени бога-оленя.

Тот исчез с легким хлопком.

Длинным, скользящим шагом, словно заправский вояка, уроженец Назарета поравнялся с Мананнаном и Лугом и отправил их в небытие двумя легкими касаниями.

Взревели трубы нормандцев. Отдохнувшая позади войска конница, возглавляемая самим Вильгельмом и братом его, Эвдом Байеским, обрушилась на увлекшихся преследованием саксов. Изображавший ложное бегство отряд под предводительством Эстаса Булонского развернулся и ударил танских дружинников в лоб.

Наверху же, между туманом и облаками, остались лишь двое. Иисус Христос и Перун, отец дружин. Огмиос, все-таки недаром звавшийся богом мудрости, куда-то благоразумно исчез. Будто и не было его никогда.

Спаситель и Перун застыли, глядя в глаза друг другу.

Мгновение бежало за мгновением. Они тянулись, словно века. Казалось, что за это время могли возникнуть, достигнуть расцвета и исчезнуть без следа империи, подобные Римской, могла подняться из-под воды и вновь уйти на морское дно Атлантида.

Перун хмурился. Желваки ходили на его скулах. Рыжая борода шевелилась и топорщилась. Бог Грозы примерялся, не метнуть ли секиру, сверкающую по краю голубоватым огнем.

Лицо Иисуса хранило неизменное выражение скорби. Так суровый, но любящий родитель переживает за неразумное чадо, тянущееся пухлыми пальчиками к весело скачущим в очаге языкам пламени.

Вратко захотелось вслед за столпившимися на высоком днепровском берегу киевлянами закричать: «Выдыбай, Боже! Выдыбай!» Он даже прошептал что-то подобное… Но, как и сто лет назад, Владыка Молнии не услышал его.

Взмах секиры!

Ослепительный высверк, пронзивший и туман, и облака.

Христос раскрытой ладонью остановил смертельный полет голубоватой стали.

Перун скривился, будто его ожгли ударом плети.

Но ни одна черточка не дрогнула на лице Сына Божьего.

Брат Солнца и Огня растаял, словно прозрачный дымок над углями затухшего костра.

«Вот так и старое время уйдет… — со щемящей тоской подумал новгородец. — Уйдет время старых богов, которые не гнушались спускаться к людям, говорить с ними, учить ремеслам и тонким искусствам. Новая вера будет требовать лишь смирения и подчинения, умерщвления плоти и соизмерения разума с установлениями священников».

Но приблизившиеся глаза Спасителя, ставшие в одночасье огромными, в полнеба, затмили разум ворлока. И вдруг сменились серо-стальными отца Бернара. Будто два клинка пронзили сердце Вратко. Острая боль запульсировала в межреберье. Парень захрипел, попытался вырваться из колдовского морока и понял, что проваливается в бесконечную глубину, заполненную непроглядной чернотой.

— Не-е-ет!!! — с отчаянным криком он удержался на грани разума.

Боль исчезла. Канули без следа и все чувства.

Он больше не был человеком, купеческим сыном, недоучкой-ворлоком из славного торгового Новгорода.

Он был стрелой…

Так же ясно, как прежде руки, ноги и голову, Вратко ощущал длинное древко, с любовью вырезанное из ореха, выскобленное и выглаженное до блеска; оперение, принадлежавшее некогда серому гусю; остро отточенный наконечник-клин. Он знал, что, несмотря на льняное масло, пропитавшее древко, его древесина чуть-чуть отсырела, а второе перо слегка заломилось, когда его засовывали в колчан.

Из-за ужасной тесноты — со всех сторон Вратко окружали сородичи — он не мог пошевелиться, но это почему-то не пугало. Напротив, казалось привычным. Только слегка зудел пропил на торце древка в ожидании соприкосновения с тетивой. Темнота внутри колчана не давала возможности хоть что-нибудь разглядеть. Спасали только запахи и звуки.

Запахи. Едва уловимый — ореховой древесины, прогорклый — старого масла, кисловатый — плохо выделанной кожи, из которой пошит колчан. Мерзко воняла запекшаяся кровь — должно быть, лучник плохо очистил чей-то наконечник.

И звуки. Лязг стали слышался вдалеке. Что ж, похоже на правду — лучники нормандцев последний раз вступали в сражение еще утром, а потом были отведены далеко назад, за спины пехоты и конницы. Если бы Вратко оказался стрелой в колчане сакса, хоть в этом бою они почти не пользовались луками, то грохот боя был бы куда ближе.

А еще колчан покачивался и, поскрипывая, ударялся о бедро лучника.

Тесно прижатые друг к дружке стрелы подрагивали от желания вырваться на свободу. И бронебойные, и срезни, и обычные, подходящие против любого врага.

Вратко понял, что вместе с другими жаждет оказаться на воле. Почувствовать свежее дыхание ветра, увидеть бездонное синее небо и устремиться к нему. А потом ринуться вниз, выбирая цель в людской толпе. Острие, словно клюв сокола, хищно ищет жертву… А потом с влажным «чпоканьем» пробить легкий доспех и кожу, впиться в горячую живую плоть! Попадется ребро? Плевать! Его наконечник способен сломать любую кость, даже самую крепкую.

Малая часть души новгородца возмутилась той радости, с которой воображение парня живописало полет стрелы и попадание в цель. Но большей частью он уже не разделял себя с оружием. Дрожал вместе с товарищами в ожидании, когда же сильные пальцы лучника пробегут по торчащим наружу перьям и выберут того счастливчика, кто станет первым…

— Товсь! — донеслось издалека.

Лучник затоптался на месте. Наверное, ищет сейчас хороший упор для ноги, натягивает тетиву на лук. Сгибает и разгибает пару раз оружие. На пробу.

«Выходит, атака нормандских рыцарей вновь захлебнулась? И саксы встали насмерть на вершине холма? Что ж, самое разумное, что Гарольд может сделать, потеряв правое и левое крыло войска, это уйти в „глухую“ оборону. Сомкнуть щиты, попробовать восстановить часть палисада и ждать. Выстоит до сумерек, считай — не проиграл. Хотя и не победил тоже. Но в его положении сохранить хотя бы треть собранных бойцов равнозначно победе. Глядишь, подоспеют Эдвин и Моркар. Ведь сам Гарольд примчался им на подмогу, не чинясь и не заботясь о стертых ногах и сбитых копытах. Если не Мерсия с Нортумбрией, то таны с востока Англии пришлют еще подкрепления, а там, глядишь, южане подоспеют. Они хоть и притаились, увидав несметную силу Вильгельма, но должны помнить величие воинственных предков — подтянутся, встанут рядом, подопрут плечом усталых, слабеющих хускарлов. Опять же, Уэльс еще не присылал своих бойцов. Пускай валлийцы подумают, хорошенько подумают, будет ли Бастард Нормандский лучшим сюзереном, чем Гарольд Годвинссон?»

— Залпом!

Вот и долгожданные пальцы.

С радостным всхлипом бронебойная уходит вверх.

«Прощай…» — шепчут ей те, кто лежал рядом. Стрелам незачем обманывать себя. Надежды вновь встретиться в колчане — никакой. Ну, разве что чудо произойдет…

— Цельсь!

Скрипит тетива. Лучник втягивает воздух поглубже и застывает.

— Бей!!!

Щелчок.

Удар тетивы по кожаной рукавице.

Счастливый визг бронебойной сливается с воплями сотен других стрел, сорвавшихся в смертоносный полет. Почему люди не слышат их криков? Для них стрелы — безмолвная смерть.

— Цельсь!

Вторая бронебойная…

— Бей!

Вратко недоумевал: ну почему, почему бронебойные? Откуда такое пренебрежение остальными стрелами, томящимися в ожидании? Сколько можно?

Выбери меня!

Ну, выбери! Пожалуйста!!!

И вот грубые пальцы лучника коснулись его оперения.

Ах, если бы стрелы умели кричать!

Как бы он заголосил: «Сбылось! Свершилось! Наконец-то!»

Свежий воздух, дурманящий множеством запахов, каких в затхлости колчана ни за что не почуешь, омыл стальной, жадный до крови наконечник, легким ветерком пробежал вдоль древка, встопорщил перья.

Прикосновение отшлифованной кибити невиданным наслаждением ворвалось в душу.

Тетива решительно вошла в пропил…

Как же можно радоваться, оказывается, просто свободе. Пусть она призрачна и вскоре ты отправишься в цель. Но полет…

— Цельсь!

Заскрипела тетива. Пальцы нормандца впились в древко, будто клещи.

— Бей!

Могучий толчок, и стрела по имени Вратко вылетела прямо в синее, сверкающее, подобно драгоценному самоцвету, небо.

Вот оно!

Ради этого стоит жить. Даже если эта жизнь протекает в душном колчане или на телеге, в связке. Даже если после короткого стремительного полета ты истлеешь вместе с трупом или завязнешь в далеком ясене и будешь гнить и ржаветь от непогоды.

Клиновидное жало со свистом рассекало воздух.

Тугие струи воздуха врывались под оперение и закручивали стрелу, словно веретено.

Внизу, посреди золотых лесов Южной Англии, торчал холм Сенлак, напоминающий могилу. Тысячи трупов покрывали его склоны. Люди и кони. Погибшие от холодной стали и затоптанные во время бегства своими же. Здесь валялись отрубленные руки, ноги, головы… Лошадиные уши и ноздри…

На вершине холма вилось знамя с человеком, вскинувшим копье для удара. И рядом — знамя с драконом. Вокруг них продолжали держать строй саксы. Тысячи полторы, если на глазок. Они стояли плечом к плечу, закрывшись щитами, а вокруг громоздились тела зарубленных нормандцев.

Тем кусочком сознания, в котором сохранились человеческие чувства, Вратко понял, что Вильгельм так и не сумел одолеть хускарлов в честной схватке, а потому приказал взяться за дело стрелкам.

Дружинники Гарольда, даже погибая, оставались в строю. Утыканных стрелами воинов от падения удерживали спины и плечи товарищей. Когда некуда упасть, мертвые занимают место рядом с живыми. Пока еще живыми…

Оперенный, брошенный в полет тетивой, Вратко устремился к земле. Точнее, к последнему оплоту английской короны на английской земле.

У стрел нет сердца. Будь по-иному, оно разорвалось бы от восторга.

Наконечник верещал, предчувствуя поживу.

Раскрашенные щиты все ближе.

Клепаные шлемы…

Светлые бороды и слипшиеся от пота волосы, торчащие из-под бармиц…

Исполосованные потеками грязи лица.

И глаза…

Серые, карие, зеленые, синие…

Льдисто-голубые…

Они смотрели из-под сурово сдвинутых бровей, и новгородец узнал их.

Так же строго и решительно они глядели на норвежский строй у Стэмфордского моста.

И звучали безжалостные, но правдивые слова:

— Конунгу Норвежскому, с мечом явившемуся на эту землю, король Гарольд может предложить лишь семь стоп земли. Или больше, ибо слышал король Англии, что Харальд Сигурдассон выделяется среди людей ростом и крепостью телесной.

Словен вспомнил вису, которую сложил по просьбе Марии Харальдовны:

Стальное острие стрелы вошло в глаз королю Гарольду Второму Годвинссону!

Вратко взвыл, будто бы сам получил пядь железа между ребер, и рванулся прочь, освобождая душу из плена в сердцевине орехового древка…

Об этих событиях рассказывается в книге «Ворлок из Гардарики».

Йотун — великан. Он же — турс.

Дреки — боевой корабль викингов с изображением дракона на переднем штевне. В литературе последних лет эти корабли ошибочно зовутся драккаром.

Эдгар, внук Эдмунда Железный Бок, английского короля в 1016 году. Войско Эдмунда было разгромлено датчанами, сам король погиб. Его сын Эдвард Эдмундсон с малолетним Эдгаром бежал в Венгрию. После смерти Эдуарда Исповедника Эдгар претендовал на корону Англии, но саксонская знать предпочла сына графа Годвина — Гарольда.

Хевдинг — правитель области, дословно «главарь», избираемый из местной знати. Также военный вождь у викингов.

Все висы, авторство которых не оговорено отдельно, написаны автором.

Кеннинг — в скальдической поэзии замена одного существительного речи двумя, из которых второе определяет первое. Например: конь моря — корабль, древо битвы — воин и т. д. Хейти — замена одного названия или имени собственного другим названием или именем собственным. Например: хейти Одина — Высокий, Вещий, Отец Дружин.

Поэтическое название Ирландии.

Настольная игра, наподобие шашек. Была известна на севере Европы задолго до появления там шахмат. В Скандинавии эта игра была известна уже в III веке н. э. Впоследствии викинги завезли ее в Гренландию, Исландию, Уэльс, Британию и на восток, вплоть до Киевской Руси.

De lradh — сияние (гэльск.).

Царство мертвых, страна вечного мрака в скандинавской мифологии.

Ceann-cinnidh — вождь, глава клана (гэльск.).

Цверги — карлики, чудесные кузнецы в скандинавской мифологии.

Алатырь или латырь — янтарь.

В изложении легенды о короле Артуре я отталкивался от исследований шотландского ученого Давида Ф. Кэрролла «Артур. В поисках Камелота» (David F. Carroll. «Arturius. A Quest For Camelot»).

Вильгельм Нормандский (1027–1087), прозванный впоследствии Завоевателем, был незаконным, но единственным сыном герцога Нормандии Роберта Второго Дьявола и Херлевы, дочери кожевника (по другой версии — дочери небогатого рыцаря).

Хирдман — дружинник в средневековой Скандинавии. Происходит от «хирд» — дружина; «ман» — человек.

Муспелльсхейм — страна, населенная огненными великанами.

Имеется в виду Этельред Второй Безрассудный (968–1013), правивший в 978–1013 и 1014–1016 гг. Пытался откупиться от викингов-завоевателей, выплатив им 10 тысяч фунтов серебра. Эта дань получила название «датские деньги».

Свен Первый Вилобородый (около 960–1014) — король Дании, Норвегии и Англии. Наследовал (как король Дании и Норвегии) своему отцу Харальду Первому Синезубому. Предпринял в 1013 г. масштабное вторжение в Англию.

Ясная (гэльск.).

Хёрд — уроженец Хёрдаланда, исторической области в Норвегии. Хродгейр Черный Скальд и его дружина родом из Хёрдаланда.

Вересень — сентябрь.

Виса написана размером квиндухатт.

Мировой Змей — Йормундганд, хтоническое чудовище древнескандинавских мифов.

Волос — змей в восточнославянской мифологии. Позднее — божество плодородия, урожая и богатства.

Иггдрасиль («конь Игга», т. е. «конь Одина») — согласно скандинавским мифологическим представлениям, основа вселенной, мировое древо — ясень, ветви которого простираются над всеми мирами.

Евангелие от Матфея, гл. 26:12.

Рагнар Лодброк (Рагнар Кожаные Штаны) — легендарный датский викинг, представитель рода Инглингов. В 865 году высадился в Нортумбрии, но потерпел поражение и был убит. Многочисленные сыновья Рагнара (в том числе и Бьорн Железнобокий) в 867 году вторглись в Англию, отомстили за гибель отца и положили начало датскому завоеванию острова.

«Старшая Эдда. Прорицание вельвы». Перевод А. И. Корсуна.

Хрофт — одно из многочисленных имен Одина.

Куколь — капюшон, переходящий в воротник на плечах, деталь мужского костюма.

Кнарр — торговое судно викингов.

Квиллон — кинжал, являющийся уменьшенной копией европейского меча.

Сквайр, эсквайр (англ. esquire, от лат. scutarius — щитоносец) — в Раннем средневековье — оруженосец рыцаря; позже — почетный титул в Великобритании.

Трэль — раб.

«Опустошитель земель» — знамя Харальда Сигурдассона Сурового.

Свальбард — «Холодные берега», предположительно арктические острова: Шпицберген или Земля Франца-Иосифа.

Виса сложена размером хрюнхент.

Цитата встречается в Ветхом Завете (Пятая книга Моисеева) и Новом Завете (Послание к Римлянам апостола Павла, гл. 12, ст. 19).

Бог от Бога, Свет от Света! (лат.)

Гисли сын Торнбьёрна Кислого (перевод С. В. Петрова).

Тормод Берсасон по прозвищу Скальд Черных Бровей (перевод С. В. Петрова).

Стенкиль Старший (Рагнвальдссон) — король Швеции с 1060 по 1066 г. Избран после смерти Эмунда Старого, последнего из династии Инглингов. Положил начало династии Стенкилей.

Хродгейр имеет в виду остров Уайт у южного побережья Англии. Однако викинг ошибается: название слова произошло не от «white» — «белый», а от «wight» — «существо, человек», которые произносятся одинаково.

Пролив Солент отделяет остров Уайт от Англии.

День Михаила Архангела в католической традиции празднуется 29 сентября.

Скандинавское произношение названия Гастингс.

Эринских — ирландских.

Сулица — короткое метательное копье, дротик.

В 927 году король Эссекса Этельстан, внук Альфреда Великого, разбил данов в битве при Брунанбурге, захватил «область датского права» и стал первым королем всей Англии.

О кельтских святых и миссионерах — см. послесловие.

Фейри — общее название всех обитателей Волшебной страны и сверхъестественных существ, персонажей легенд и мифов.

Имир — согласно скандинавской мифологии, первое живое существо, великан, прародитель йотунов и первых богов. Когда боги — Один, Вили и Be — убили его, то из плоти поверженного великана возникли горы, волосы стали лесом и т. д.

Моркар, граф Нортумбрийский, и Эдвин, граф Мерсийский, противостояли войску Харальда Сурового в битве при Гейт-Фулфорде, но потерпели сокрушительное поражение.

День Святого Кеннета празднуется 11 октября.

Тан — представитель военно-служилой знати, землевладелец в раннесредневековой Англии. Титул, близкий к барону материковой Европы.

Элла Второй (г. р. неизв. — ум. 866 г.) — король Нортумбрии. Противостоял датскому нашествию. Захватил в плен и казнил Рагнара Кожаные Штаны. Убит сыновьями Рагнара.

Эпона — божество галлов, покровительница коней и их всадников.

Гебриды — группа островов у северо-западного побережья Англии. Почти тысячу лет на них существовало независимое государство под названием Островная страна, которая в XIII веке была захвачена Шотландией.

Паулин (Paulinus) — итальянский миссионер (584–644), обративший в христианство Нортумбрию, ставший первым епископом Йоркским, а позднее назначенный архиепископом Рочестерским. Праздник — 10 октября.

Аббатство Стринешальх было восстановлено в XI веке одним из сподвижников Вильгельма Нормандского. Оно получило новое название — Уитби (Whiteby), вероятно, из-за белого цвета построек.

Смешанные монастыри (convento misto) довольно часто основывались в Раннем средневековье, но впоследствии они были осуждены Ватиканом и надолго запрещены. Не так давно в Риме открылся смешанный монастырь францисканцев.

Хильда (Hilda) — одна из виднейших англосаксонских аббатис (614–680), основательница монастыря Стринешальх. Праздник — 17 ноября.

Кутберт (Cuthbert) — один из самых почитаемых в Англии святых (634/635–687), креститель Нортумбрии, посмертно был объявлен волшебником. Праздник — 20 марта.

Капитул — отдельное здание в монастырском архитектурном комплексе, служившее для собраний монахов.

Умрите, звери!!! (гэльск.)

Отрывок из висы, которую Хродгейр Черный Скальд сказал перед боем у Стэмфордбриджа.

Ну и скоты же они! (гэльск.).

«Огонь Неба» и «сестра Месяца» — традиционные кеннинги солнца.

Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного (греч.).

Молитва св. Макария к Богу Отцу.

Ромеями в Северной Европе назвали выходцев из Византии.

Обапол — пиломатериал, полученный из боковой части бревна. Часто используется для крепления горных выработок.

Климаты — владения Византийской империи в Крыму.

Порок — метательная машина.

5609 год от Сотворения Мира соответствует 101 году от Рождества Христова.

Евангелие от Луки, гл. 15, 4–5.

Русское море — Черное море.

Волк (гэльск.).

Накилеви — в фольклоре жителей Оркнейских островов злобное морское чудовище, у него человеческий торс и плавники вместо ног. Глаз у него один-единственный и пышет пламенем. Встречу с накилеви герои пережили в книге «Ворлок из Гардарики».

Виса сложена размером квиндухатт.

Возможно, во времена, описанные в книге, эта крепость называлась по-иному. Прикрывающие Херсонес с суши укрепления существовали с VI века. Мангупский князь Алексей перестроил их, назвав Каламитой. Захватив крепость в 1427 году, турки переименовали ее в Ин-Кермен («пещерная крепость»), от которого произошло уже современное название — Инкерман.

Селки — в фольклоре жителей Оркнейских и Шетландских островов морские фейри, которые живут в воде и лишь время от времени выходят на сушу. В море они плавают под видом тюленей, а выходя на сушу, сбрасывают с себя тюленьи шкуры.

Халланд и Сконе — исторические области на юге Скандинавского полуострова, которые долгое время находились под властью датчан. Ныне входят в состав Швеции.

Часть молитвы святого Антиоха к Иисусу Христу.

Борисфен — Днепр.

Священномученик Климент в церковной традиции приравнен к апостолам.

Миклогард — Константинополь.

Почайна — приток Днепра, где была построена пристань для купеческих кораблей.

Феодосий Печерский (ок. 1036–3 мая 1074) — православный монах XI века, русский святой, почитаемый в лике преподобного, один из основателей Киево-Печерской лавры, ученик Антония Печерского. Именем Феодосия названы Дальние (Феодосиевые) пещеры лавры и источник Феодосия на территории лавры.

Бенедиктинец — т. е. монах Ордена Святого Бенедикта (лат. Ordo Sancti Benedicti), старейшего католического монашеского ордена, основанного св. Бенедиктом Нурсийским в VI веке.

Во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь. (лат.)

Виса сложена размером тёглаг.

Ночной ужас! Будь ты проклят! (гэльск.).

Исаия (13 19–22).

Евангелие от Матфея, гл. 5:39.

Согласно скандинавским мифам, в колесницу Тора запрягались два козла — Таннгниост, Скрежещущий Зубами, и Таннгриснир, Скрипящий Зубами.

Спи крепко, Руарк! (гэльск.).

Канон Святому Мученику Уару. Песнь 9. Молитва за упокой умерших вне крещения.

Нам пора идти (гэльск.).

Виса сложена размером квиндухатт.

Умри, чудовище! (гэльск.).

Псалом 50.

«Козья нога» — приспособление для натягивания тетивы арбалета.

Псалом 90.

Псалом 93.

Фрагменты из Псалма 39, Псалма 22, Псалма 49 и Псалма 105 соответственно.

Псалом 150.

Второе послание Св. апостола Павла к коринфянам. Гл. 1:3–7.

Сурт (др. — исл. черный), в скандинавской мифологии великан, который во время последней битвы богов поведет против асов враждебные полчища хтонических существ.

Вратко ошибается. У берегов Британии кольчатая нерпа (Phoca hispida), довольно распространенная на Русском Севере и в Скандинавии, не встречается. Здесь можно встретить серого, или длинномордого, тюленя (Halychoerus grypus).

Псалом 148.

Молитва к Господу о прощении, заступлении и помощи.

Евангелие от Матфея, гл. 7:12.

Беда Достопочтенный (Bede, Beda, Baeda Venerabilis) (672 или 673 — ок. 735), англосаксонский летописец, монах, автор «Церковной истории народа англов» — ценнейшего источника по истории Англии VII–VIII веков.

Марка — весовая и денежная единица в скандинавских странах. Чуть больше 200 г.

Праздник Святого Уилфрида Йоркского — 12 октября.

Имеются в виду нарвал (Monodon monoceros) и белуха (Delphinapterus leucas), обитающие, как правило, в высоких широтах, но в очень суровые зимы мигрирующие на юг вплоть до прибрежных вод Великобритании и Балтийского моря.

Все в порядке! (гэльск.)

Очень хорошо! (гэльск.)

«Битва при Маг Туиред». Ирландские мифы и легенды.

Стэмфордбридж — он же Стэмфордабрюгьер, он же Стэмфордский мост.

В английском фольклоре крохотные фейри, облаченные в зеленые наряды. Эти крохотные фейри живут в лесу и на полях, а время проводят в пирушках за столами из грибных шляпок.

Бунина — буковый лес.

Хускарл (хускерл; старонорвежск. huskarl; англ. housecarl) — представитель королевской гвардии в Англии XI века.

Тогда как я, папа Александр, в первый, второй, третий и четвертый раз увещевал графа Гарольда во изобличение порока, он же поручением моим пренебрег, и поскольку не виделось бы, что покорность приносит пользу смиренным, если упорствующих не поражало бы презрение, посему властью Бога Отца всемогущего, и Сына, и Духа Святого, и блаженных Апостолов Петра и Павла, и всех святых, поскольку того требует его упорство, отлучаю его в этих писаниях и объявляю, что его следует избегать до тех пор, покуда он не исполнит, что поручено, дабы дух его был спасен в день суда (лат.).

Большое отлучение (лат.).

«Песнь о Роланде». Перевод со старофранцузского Ю. Корнеева.

То же.

«Беовульф». Перевод со древнеанглийского В. Тихомирова.

Сержант — в Средние века конный воин неблагородного происхождения.

Жак — куртка, усиленная маленькими металлическими пластинками или просто простеганная. Гамбезон — длинный (до колена) стеганый поддоспешник. Надевался под кольчугу, но мог использоваться и как отдельный доспех более бедными воинами.

Благословите Господа, все дела господни; хвалите и возвеличивайте его в веках. Благословите, небеса, Господа; благословите, ангелы господни, Господа (лат.).

Фюлькинг — древнескандинавское построение войск в виде клина.

Святой крест да будет мне светом, а не дракон указывает мне путь. Изыди, сатана! И не вводи меня в искушение. Зло — все то, что ты мне предлагаешь. Пей сам свой яд (неканонический перевод с лат.).

Тебя, Бога, хвалим, Тебя, Господа, исповедуем. Тебя, Отца вечного, вся земля величает (лат.).

Тебя ангелы и архангелы, Тебя небеса и все силы; Тебя херувимы и серафимы непрестанно воспевают: Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф! (лат.)

Полны небеса и земля величества славы Твоей. Тебя восхваляет собор апостолов, Тебя восхваляет пророков множество, Тебя восхваляет пресветлое мучеников воинство, Тебя по всей вселенной святая Церковь исповедует… (лат.)

Отца безмерного величия, Воистину достойного поклонения Единого и истинного Твоего Сына, И Святого Духа Утешителя (лат.).

Ты Царь славы, Христос. Ты предвечный Сын Отца. Ты, вочеловечившийся для нашего освобождения, не возгнушавшийся девственного чрева (лат.).

Ты, победивший жало смерти, открыл верующим Царство Небесное, Ты одесную Бога восседаешь во славе Отчей. Мы верим, что Ты придешь судить нас. Потому Тебя молим: помоги рабам Твоим, которых драгоценной Кровью Твоею искупил, Сопричти их ко святым Твоим в вечной славе (лат.).

Спаси, Господи, народ Твой, и благослови наследие Твое, управляй им и вознеси его на веки (лат.).

В этой висе Вратко упоминает галльских богов Цернунноса и Огмиоса, славянского Перуна, считавшегося «отцом дружин», а также богов кельтского пантеона.

Рогатое копье — оружие класса древкового. Обычное копейное лезвие, как правило, оснащается дополнительными остриями, зацепами, крюками. Самое известное рогатое копье — Га Бульга, принадлежавшее Кухулину.

Сиды — обитатели Волшебной страны, наиболее знатные и могущественные фейри, ведущие свой род напрямую от Туата Де Дананн.

Во все дни благословим Тебя и прославим имя Твое во веки веков. Сподоби, Господи, в этот день сохраниться нам без греха (лат.).

Помилуй нас, Господи, помилуй нас. Да будет милость Твоя, Господи, на нас, ибо мы уповаем на Тебя. На тебя, Господи, уповая: не смутимся во веки (лат.).

Через крестное знамение от врагов наших освободи нас, Господь наш. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь (лат.).

Душа Христа, освяти меня. Тело Христа, спаси меня. Кровь Христа, опьяни меня. Вода Христова, омой меня. Страсти Христовы, укрепите меня. О добрый Иисусе, услышь меня (лат.).

Погрузи меня в свои раны. Не позволяй отделиться от тебя. От злого врага защити меня. В час смерти моей призови меня. Прикажи, чтобы я пришел к тебе, и с твоими Святыми пел хвалу тебе во веки веков. Аминь (лат.).

Хугин и Мунин (Hugin, Munin) — «думающий» и «помнящий». Вороны, спутники Одина.

Гери и Фреки (Geri, Freki) — «жадный» и «прожорливый». Волки, спутники Одина.

Кала — ладно, хорошо (новогреч.).

Автор выражает благодарность киевскому историку Виктору Александровичу Заславскому за бесценную помощь в подготовке статьи.

В работе использованы материалы с сайтов http://bretagne.celtic.ru; http://deyaniya.ru; http://malib.ru; http://www.bigpi.biysk.ru; http://www.pravmir.ru/; http://www.tgorod.ru/.

Веселовский А. Н. Где сложилась легенда о Святом Граале?

Максимиан Марк Аврелий Валерий, по прозванию Геркулий — римский император (285–310), родом из Сирмиума в Паннонии, происходил из низших классов и возвысился на военной службе. Максимиан усердно поддерживал гонение на христиан, начатое по эдикту Диоклетиана.

Избранные жития святых, в европейских землях просиявших. М., 2005.

Донатизм — схизма, а впоследствии ересь, вызывавшая раздоры в церкви Северной Африки начиная с правления императора Диоклетиана (284–305) и до мусульманского завоевания. Название ереси происходит от имени епископа Доната из Карфагена.

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб., 2003.

Мельков А. Распространение христианства на Британских островах.