В кузне до того было жарко, так остро пахло гарью, окалиной, еще чем-то едким, проникающим в горло, даже в легкие, что любимый Владигором дружинник Бадяга Младший то и дело дергал себя за вышитый красной нитью ворот нарядной рубахи, дул на свою волосатую грудь, желая хоть немного охладить себя, проводил по мокрому затылку рукой. Казалось, еще минута, и он, знатный, смелый воин, выходивший в бою один против десятерых, упадет здесь замертво от жары, вони и частого, громкого стука молотов.

Младшим Бадягу прозвали еще в отрочестве, потому что нужно было отличить парня, уже не раз показавшего себя в сражениях, от отца, которого, так уж получилось, тоже звали Бадягой. К тридцати годам Бадяга Младший, когда уже не было на свете Бадяги Старшего, превратился в коренастого, даже толстоватого мужа с густющей бородой, с шишковатым носом и страшным рычащим голосом, а поэтому прозвание Младший казалось многим совсем неподходящим для могучего, свирепого в бою дружинника. Но тот сказал однажды строго, обращаясь к пытающейся шутить над именем его ратной братии:

— Не замай. Как отец прозвал, так и будет!

И вот сейчас стоял Бадяга в кузне, пыхтя и отдуваясь, и никак не мог понять, зачем он позван сюда Владигором. Сам же князь, раздетый по пояс, но с кожаным фартуком, прикрывшим грудь, с блестящей от пота кожей, под которой гуляли, бугрились мышцы, с волосами, перехваченными тесемкой, все ковал и ковал с тремя подручными наконечники для стрел, не желая замечать страданий Бадяги.

Дружинник же видел, что наконечники выходят какими-то чудными — вроде бы и для стрел, но совсем другого вида: тяжелые, почти как для дротика, иные — изогнуты, как полумесяц, с рогами, выгнутыми в направлении полета стрелы, другие — будто срезаны ножом, тупорылые, но с острой по кругу кромкой. Никогда раньше не видел таких чудных наконечников Бадяга. Зачем такие?

Владигор же все ковал и ковал без устали. Выхватит из горна клещами раскаленную болванку, прошепчет что-то, отвернувшись в сторону, положит на наковальню — и пойдет охаживать молотом раскаленную докрасна железку так, что искры летят. Поворачивает направо и налево, вверх и вниз, мнет ударами металл, и глядишь, через малое время в клещах и не болванка вовсе, а новый наконечник.

На поддон его бросает — тут уж наконечник клещами берет подручный, снова к огню несет, вновь раскаляет докрасна железо и для закалки опускает быстро в чан с какой-то жидкостью. Испаряясь, задымит она, вони в кузне прибавляя, и только после этого готовый наконечник кладется в большую глиняную мису, заполненную уж до половины.

Вдруг Бадяга, к великой радости своей, услышал, как один подручный виноватым голосом сказал:

— Господине, вышли уж болванки, нет боле…

Владигор сурово на него взглянул, сказал:

— Что, лоботрясы, поленились больше заготовить? Мало ж наковали! Вот попробуют в другой раз ваши спины каши березовой! Ну ладно, нет так нет. Огонь гасите в горне.

Увидев вспотевшего, чуть не валившегося на земляной пол кузни Бадягу, улыбнулся широко и не без лукавства:

— А, Младшой Бадяга здесь! Нарочно тебя позвал, чтоб видел, как князь работать умеет. Победа-то в бою здесь куется. Все, выходим.

Бадяга едва ли не бегом пустился прочь. На подворье княжеского дворца, где и была устроена кузница, он долго и тяжело дышал, похожий на огромного сома, вытащенного из воды. К Владигору же подошли два отрока-слуги. Один нес большой кувшин с водой, другой — льняное полотенце. Князь долго умывался, фыркал, шлепал по телу руками. Вытерся и, передавая полотенце отроку, сказал:

— А теперь бегом — неси мне кружку квасу, да смотри, налей побольше. А дружиннику Бадяге — пива крепкого, ледяного. Он запарился у нас маленько.

И подмигнул Бадяге.

Дружинник, выпив пива, ожил. Ладонью бороду утер, усы, заговорил:

— Не то худо, княже, что запарился, а тем недоволен я, за прямоту прости, что видел господина Синегорья за черной, срамотной работой. Да что ж ты, простолюдин какой, чтоб пустяками такими заниматься? Мог кому и поручить работу, коль нашла на тебя такая блажь — наконечники для стрел ковать.

Владигор посмотрел на Бадягу, наклонив голову к плечу, с сожалением, как на полоумного. Немного погодя сказал:

— Младшой, а ведь еще отец мой, Светозор, мечи ковал, заговоры знал…

— Мечи — не стрелы, дело княжеское, — махнул рукой Бадяга. — А острия для стрел в Синегорье и мальчишки делают. Эка невидаль.

Бадяга был прав. Стрельбу из луков в Синегорье любили. Даже мальчики, не износившие и первой пары штанов, такие выделывали луки и стрелы, что и взрослому воину не зазорно было из них стрелять. Деды, отцы долгом своим считали обучить сыновей рукомеслу этому. Луки делали гнутые, клеенные из нескольких полос древесных, причем до трех пород дерева шло на лук: сверху — полоса березовая, средняя — ракитовая, нижнюю же клали липовую. Мочили склейку, а после выгибали над огнем. Рукоятку делали удобной, по руке, а над нею — канавку, чтоб стрела по ней бежала.

Не меньше труда требовалось при изготовлении стрел. Городские кузнецы за небольшую плату ковали мальчишкам наконечники, но зачастую юные умельцы делали их из кости или даже из осколков кремня. Главным считалось материал для лука найти, и лучше липы или березы не было древесины — щепили полешки, выбирая те, что без сучков, потом тщательно круглили ножом и камнем, до блеска натирали сухим хвощом. Изготавливали стрелы и из тростинок крепких.

Лучше перьев сороки для стрелы не придумаешь, но годились и галочьи, и вороньи, и от всякой другой крупной птицы. Вставив перья в прорезь, крепили их рыбьим клеем, а то и просто бечевкой тонкой прикручивали.

Лук и стрелы жители Ладора готовили прежде всего для дел военных. У каждого в дому висел такой лук с полусотней стрел да с десятком запасных тетив из сухожилий бычачьих, которые хранились в особом месте, где не могли они пересохнуть или, напротив, отсыреть. Но для охоты пользовались другим луком, хоть и изготовленным подобно боевому. Дичи в лесах, что окружали столицу Синегорья, водилось видимо-невидимо, а поэтому глухарь, тетерка, заяц, кабан, косуля нередко украшали стол ладорцев.

А еще очень любили ладорцы стрелять из лука в цель. Состязания лучников, по обычаю, назначались в один из дней после сбора урожая. В умении каждого ладорца отлично стрелять из лука Владигор видел залог успеха при отражении набегов со стороны враждебных княжеств. Поэтому состязаниям придавалось большое значение, по этому случаю на поле за городской стеной ставились скамьи для зрителей и помост для князя с дружиной. Не скупился Владигор на богатые призы, главными из которых были скакун при седле и сбруе и меч. Но не только награды привлекали тех, кто стремился отличиться в меткой стрельбе, — восхищенные возгласы женщин и девушек, встречавшие каждый удачный выстрел, заставляли сильнее биться сердце лучника. И это было дороже всех наград.

— Я не для лука стрелы делаю, неужто не догадался? — похлопал по плечу Бадяги Владигор.

— А для чего же? Оно и видно, впрочем, — для таких тяжелых наконечников древки что у дротика быть должны…

Князь не ответил. Он, уже облаченный в длинную, украшенную по вороту цветными бусинами рубаху из тонкого холста, размышлял, стоит ли отвечать Бадяге, но вот, будто решившись, хлопнул по его плечу так, что дружинник покачнулся, и коротко сказал:

— Пошли!

Дворец правителей Синегорья был большим и сложным по устройству сооружением, с башнями-повалушами в три и больше этажей, с островерхими куполками, с сенями-балконами, с разноцветными кровлями, которые к тому же были самых причудливых очертаний. В обширных сводчатых, похожих на лабиринт подвалах хранились запасы пищи на случай долгой осады. Стоял дворец на холме, издалека привлекая внимание всех, кто подъезжал к Ладору. О богатстве, славе и могуществе правителей Синегорья свидетельствовал этот прекрасный дворец.

Владигор и Бадяга долго шли по переходам дворца. Шли молча. Наконец князь остановился напротив двери из толстых дубовых досок, обитой полосами из кованой меди. Толкнул ее, сам в помещение вошел и сказал Бадяге весело:

— Ну заходи. Такое здесь увидишь, чего отродясь не видел.

Бадяга, посмеиваясь про себя, вошел в большую горницу. Свет полуденного солнца лился сюда через слюдяные оконца, поэтому не нужно было и свечей, чтобы увидеть, что у больших столов хлопочут три человека — все те же подручные, что помогали Владигору в кузне. При появлении князя они оторвались от своих занятий и приняли почтительные позы.

— Наконечники, что ковали сегодня, успели насадить на древки? — спросил князь строго.

— Заканчиваем работу, господин, — ответил один из мастеров.

Владигор, подтолкнув Бадягу, сказал ему:

— Пройди вдоль стен да посмотри.

Дружинник повиновался. На дощатых стенах висело, как он сразу догадался, какое-то оружие, издалека похожее на распластанную птицу. Этих «птиц» было здесь не меньше дюжины, и все они подобны были друг другу. Бадяга руку протянул, дотронулся, пожал плечами, повернулся к Владигору:

— Не понимаю: вроде на лук похоже, только маленький какой-то, а тетива, наоборот, слишком толстая. Какой же величины зазубрину на стреле делать надобно? И зачем, скажи на милость, к луку этому деревянная колобаха присобачена? Прости, толку в таком творении не вижу никакого — безделка, сущая безделка, баловство ребячье.

И Бадяга с сожалением подумал, что Владигор, славный князь и воин, каких нигде не сыщешь, совсем одурел от безделья за последний, мирный для Синегорья год.

— Ошибаешься ты, Младшой Бадяга, — сказал князь серьезно. — Не баловство ты видишь и не безделку, а самострел. Его рисунок я как-то увидал в книге, где изображены предметы другого, будущего Времени и Мира. Книга эта — моего учителя Белуна…

Бадяга последнее сообщение прослушал без внимания и все рассматривал самострел, рассматривал с неодобрением и даже с легкой насмешкой.

— Самострел! — сказал он и усмехнулся пренебрежительно. — Что ж, он вот так сам по полю боя побежит, сам тетиву натянет и стрелку наложит, во врага прицелится да и стрельнет? А в тебя, княже, не угодит случайно?

И Бадяга, очень довольный шуткой, громко засмеялся, не боясь, что Владигор обидится. Князь и в самом деле не стал обижаться на Бадягу, он лишь дождался, покуда воин насмеется вдоволь, а после снял со стены один из самострелов и, держа его в руках, заговорил:

— Нет, Бадяга, сам он в поле не побежит, человек здесь нужен, который бы из него стрелял. Ну, гляди внимательно. Луковище таким коротким потому сделано, что из кованого железа оно, и если его согнуть, тетиву натягивая, то стрела силу для полета обретает необычайную.

— Да кто ж такую тетиву натянет одной рукой? — с сомнением спросил Бадяга. — Ну-ка, дозволь мне, княже, силу свою испытать на оном самостреле.

Бадяга взял в руки самострел и, уперев приклад в толстый живот, попробовал потянуть за тетиву, но она не поддалась, и луковище вовсе не согнулось. Бадяга побагровел то ли от натуги, то ли от смущения. Владигор с улыбкой сказал обескураженному дружиннику:

— Лук о пол упри, стопами луковище прижми и тяни теперь, да только двумя руками, не одной!

Сделав все в точности так, как велел князь, Бадяга вцепился пальцами обеих рук в тетиву, крякнул и потянул ее на себя, но лишь на полпяди продвинулась пеньковая, крученая тетива и совсем немного согнулось луковище. И снова крякнул Бадяга, не веря в то, что этот маленький, как будто для детей изготовленный, лук не поддается ему, но теперь тетива почти совсем не продвинулась, зато на рубахе дружинника затрещали швы, и, рассерженный, он бросил самострел на пол.

— Да заколдован твой самострел, Владигор! Уж если я тетиву эту не натянул, кому такое под силу?

Князь рассмеялся:

— Не огорчайся! Смотри, из какой толстой полосы выковано луковище. Немудрено, что ты его не согнул. Без особого приспособления тут не обойтись, ворот нужен…

— Да что за ворот, что за ворот? — бормотал совсем сбитый с толку Бадяга. — Стреляли всю жизнь из луков, а теперь, гляди-ка, самострел!

У Владигора между тем в руках появился странный предмет: луковище железное, короткое, и крепился к нему деревянный приклад, вдоль которого двигалась железная полоса с крюком, и вот крюк за тетиву зацепился и обратно пополз, ее натягивая, — и все потому, что Владигор ручку крутил, приводя в действие ворот. Не упирался Владигор ногами в луковище и даже, казалось, не прилагал никаких усилий, а лук между тем сгибался, повинуясь какой-то немыслимо могучей силе, и Бадяга с изумлением, к которому примешивался ужас, следил за движением тетивы, будучи уверен, что Владигору помогают то ли боги, то ли нечисть. Тетива же доползла до костяного выступа в прикладе и зацепилась за него.[1]

— Ну, видишь, Бадяжка, что делать можно, коли разумом врага захочешь одолеть, а не только силой?

— Н-да-а… — только и ответил дружинник.

Владигор продолжал:

— Оружие мое готово к бою. Хочешь посмотреть, на что оно способно?

— Обидишь, ежели не покажешь.

— Ну так ступай за мной.

Владигор, держа самострел в одной руке, двинулся к двери. Дорогой взял со стола стрелу короткую и толстую, как заметил Бадяга, и с деревянным оперением. Толкнул дверь ногой, — и вот дружинник, пройдя вслед за князем, очутился в мрачном, неосвещенном зале.

— Свечи поскорей зажгите! — крикнул Владигор, обращаясь к подручным.

Послышалось чирканье огнива, через минуту с горящими лучинами прибежали трое подручных — в дальнем конце зала одна за другой стали загораться свечи. Бадяга вскрикнул от удивления, когда в дальнем конце помещения замаячили какие-то белые фигуры, — безрукие, безликие, они стояли в ряд у противоположной стены, шагах в сорока от Владигора и Бадяги. Их было не меньше десяти, безмолвных и страшных.

— Что за чудо?! — спросил Бадяга, указывая рукой на фигуры.

Князь улыбнулся:

— Не пристало такому витязю, как Бадяга, страшиться истуканов глиняных. Я велел поставить их там, чтобы испытывать свое оружие. Увидел я в книге учителя Белуна картинку, которая подарила мне основную мысль, все же остальное: устройство механизма спуска тетивы и ворота, что служит для ее натягивания, — все пришлось самому додумывать. Правда, мои подручные мне помогли немало. Но больше всего хлопот доставили стрелы. Не знал я, какого веса быть они должны. Сила у лука железного немалая, и легкая стрела здесь не годится. Пришлось испытывать, стреляя то одной, то другой стрелой, то третьей, то четвертой. Вначале вкривь и вкось они летели, покуда не выбрал я правильного соотношения между тяжестью наконечника и древка. Оперение тоже свое придумал. Не из пера оно — вырезано из той же деревянной чушки липовой, что и древко.

— Больно долго, княже, говоришь, — пробурчал Бадяга, которому не терпелось взглянуть на стрельбу из невиданного оружия. — Хорошо бы к делу перейти…

— Можно и к делу, можно, — ответил Владигор и, уперев конец приклада в правое плечо, поднял самострел на уровень подбородка.

Целился князь недолго. Легко надавил на рычаг спуска — толстая пеньковая тетива, толкнув стрелу, взрезала воздух с шумным хлопком. Стрела унеслась и через миг чмокнула, угодив в вязкую, еще не затвердевшую глину.

— Вроде бы попал! — с радостью, будто он сам стрелял, воскликнул Бадяга. — Вот бы глянуть!

Опережая Владигора, дружинник вразвалку, как медведь, потрусил к фигурам. Подошел к одной, к другой, быстро осмотрел всех болванов, даже ощупал их руками, а потом насмешливо сказал, поворачиваясь к Владигору:

— Видать, зря тратил время, княже. Криво твой самострел стреляет, даром что железный!

И загоготал, довольный, что самострел оказался никудышным и князь потерпел поражение, доказывая превосходство нового оружия над луком.

— Не спеши, Бадяга, самострел ругать, — спокойно заметил Владигор. — Как же ты мог на этом вот болване дырку не заметить?

Князь шагнул к одной фигуре и пальцем указал на отверстие там, где на глиняной голове должен был бы находиться глаз.

— В самом деле, дырка, — сказал Бадяга и даже засунул в глубокое отверстие палец. — Да только что с того? Эту дырку прислужники твои заранее могли проделать. Ты мне стрелу подай!

— А вот она. — Владигор прошел за фигуру. Туда же шагнул и Бадяга. Дружинник увидел, что стрела вонзилась в деревянную стену до середины наконечника. Попробовал, дернув, вытащить — не смог. Повернулся и увидел, что торчит стрела как раз напротив головы болвана, в затылке которого тоже дырка чернеет.

— Неужто насквозь пробила? — спросил недоверчиво.

— Насквозь. А что такого? Двух, пожалуй, таких болванов запросто прострелит.

Но тут Бадяга удивляться перестал, опять насмешливым и дерзким сделался.

— Княже, — сказал он с вызовом, — а не велишь ли ты своим людишкам обычный лук принести? Тогда я с тобой мог бы силенками помериться…

— Воля твоя, — ответил Владигор и крикнул в сторону открытой двери: — Понька, беги за старым луком моим, и два десятка стрел к нему тащи в колчане! А ты, Кныш, к самострелу неси все стрелы да ворот. Сам Бадяга самострел перестрелять решил!

В горнице, что служила мастерской, послышалась возня, суетливый топот ног, и скоро у князя и дружинника имелось все необходимое для состязания. Владигор поставил слева от себя берестяной короб, из которого оперениями вверх торчали стрелы. Бадяга перекинул через плечо ремень колчана так, чтобы стрелы находились у левого бедра. Пробуя лук Владигора, он, нахмурясь, дергал двумя пальцами за тетиву, порой отпускал ее, и воловья жила коротко гудела.

— Не знаю, право, как мы с тобой и соревноваться будем, — сказал Бадяга наконец.

— А просто, — ответил князь. — Пусть Кныш по моей команде зажжет лучину, и, покуда она горит, будем стрелять: ты — в пятерых правых болванов, я же возьму на себя левых. Когда Кныш нам крикнет, что лучина догорела, пойдем и поглядим, кто стреляет лучше.

— Ладно, будь по-твоему, — пробурчал Бадяга, и князь тут же прокричал:

— Кныш, зажигай лучину! Стреляем!

— Уже зажег! — послышался ответ из мастерской.

Бадяга, не глядя, правой рукой выдернул из колчана оперенную плотным лебединым пером стрелу. Чуть наклонив лук и уперев взгляд в крайнего болвана, привычной рукой нашел прорезь на стреле — тетива мгновенно легла в нее. Поднимая лук, Бадяга одновременно натягивал его.

Руки у дружинника были хоть и толстые, но коротковатые, — чтобы полностью растянуть княжеский лук, ему пришлось отвести тетиву до самого уха, так что четырехгранный наконечник оказался у самой рукояти луковища. Прикидывая в уме, что стрела в полете потеряет силу, он поднял лук чуть выше головы болвана и, разогнув пальцы, отпустил тетиву, больно ударившую его по запястью левой руки, что держала лук.

Стрела прошелестела оперением, и зоркий глаз Бадяги увидел, что вонзилась она прямо в «сердце» глиняной фигуры.

«Добре, — подумал Бадяга, довольный пробным выстрелом. — Теперь и побыстрее можно». Не глядя на противника и слыша слева от себя лишь неприятный скрежет ворота да редкие хлопки тетивы самострела, Бадяга быстро выхватывал из колчана свои боевые стрелы и посылал их одну за другой в цель. Дружинник представлял, что видит перед собой врагов Синегорья, и это помогало ему целиться точнее и без заминки. Одно смущало его: где-то там, впереди, но слева, время от времени что-то грохотало, и этот шум немного отвлекал Бадягу.

— Лучина догорела! — послышался голос Кныша, и Бадяга, положив было руку на колчан, с удовлетворением ощутил, что колчан пуст — он расстрелял все двадцать стрел.

— Ну что ж, Бадяга-друг, пойдем посмотрим, что мы с тобой натворили, — предложил Владигор, опуская на пол самострел.

Дружинника не нужно было упрашивать — он сгорал от нетерпения, желая узнать результаты состязания. В своей победе он не сомневался. Вот подошли к фигурам, по которым стрелял Бадяга, и он, волнуясь, стал показывать:

— Ну, княже, посмотри: одна, вторая, третья… А эта прямо в глаз угодила. Не хуже получилось, чем у тебя.

Из двадцати стрел Бадяги пятнадцать угодили в цель. Правда, не все из них вонзились в голову или в грудь болванов, но все же Бадяга был доволен собой. При такой спешке результат был очень даже неплохим.

— Что ж, молодец, Меньшой, — похлопал Владигор Бадягу по спине. — Недаром я плачу тебе за службу серебром. А теперь давай поглядим, как я разделался со своими…

Они пошли налево, и в свете двух десятков горящих свечей Бадяга увидел картину, потрясшую его. Такого ему не случалось видеть даже на поле боя: все пять болванов были обезглавлены! Глиняные их головы валялись на полу.

— Княже… да как же это? Не возьму в толк…

— Пойди к стене и посмотри, какими стрелами стрелял я, — велел Владигор.

Из досок торчали самострельные древки, и Бадяга, с трудом вытащив стрелу, увидел, что она имеет наконечник в виде полумесяца с рогами, направленными вперед.

— Вот этими-то серпами я и срезал головы болванам, — молвил Владигор. — Такова убойная сила моего железного лука, что одной стрелой можно пронзить навылет двух, а то и трех облаченных в доспехи воинов, если, конечно, будут они стоять друг за другом.

Бадяга, однако, быстро оправился от изумления, и прежняя насмешливость, хоть и замаскированная почтительностью, вернулась к нему.

— Так ведь, княже, покуда ты двух своих одной стрелою будешь убивать, я трех положу! Уж больно долго ты жернов свой железный крутишь! — сказал он.

— Есть у меня и другие самострелы, без ворота, — те руками можно натянуть, — быстро возразил Владигор. — Но не показал я тебе еще одну стрелу, последнюю мою придумку. Увидишь — убедишься в полном превосходстве самострелов над обычным луком. — И прокричал, обернувшись в сторону двери, что к мастерам вела: — Ребята! Щит железный в палец толщиной сюда тащите!

Минуты не прошло, как послышались шаги подручных Владигора. Два крепких парня несли лист железа с дверь величиной. Судя по тому, как тянуло к земле их руки, весил он немало.

— К стенке прислоните, — приказал Владигор и, когда подручные ушли, вынул из-за пояса стрелу и показал ее Бадяге: — Такую не видал?

Дружинник взглянул на стрелу. В самом деле, он видел уже этот тупорылый, но с острой по кругу кромкой наконечник, когда его ковали, и удивлялся: для чего он может сгодиться?

— Если бы раньше увидел, то никогда б не догадался, что это наконечник для стрелы. Неужто полетит? Да и нужда какая в нем?

— Увидишь.

Владигор пошел туда, где оставил самострел, неспешно натянул тетиву и выстрелил. Послышался все тот же хлопок, а вслед за ним звонкий удар железа о железо, резкий и короткий.

— А теперь пойдем посмотрим, друг Бадяга, — предложил Владигор, и когда дружинник встал рядом с железным щитом, толщина которого была не меньше мизинца, то увидел в нем сквозное отверстие.

Бадяга обескураженно крутил своей коротко стриженной башкой:

— Видно, сам Перун тебе помог, княже. Ежели б своими глазами не видел, не поверил бы. Точно глину прошила!

Владигор, довольный впечатлением, которое произвел на Бадягу давешний выстрел, поспешил его уверить:

— Да, без высшей силы здесь не обошлось. Боги, наверно, внушили мне мысль помочь Ладору новым оружием. Наконечник же мой и впрямь необычен: так выкован, что кромка острая просекает железо, а не рвет его, как стрела. Наконечники такие крепче быть должны, чем… чем доспехи врагов Ладора. Я же секрет открыл, как сделать железо крепким, и заклинания особые узнал от чародея одного. Теперь, Бадяга, во дворце своем десять кузниц заведу, чтобы дружину самострелами снабдить, а если понадобится, то и всех ладорцев. Неприступным наш город станет, и Борея, доведавшись, что мы обладаем столь страшным оружием, к союзу мирному подвигнется. А теперь, дружище Бадяга, пойдем в мою горницу да выпьем сыченого меду, духовитого, как скошенная трава полевая. За славу Синегорья выпьем да в честь Сварога и веселого Ярилы!

И князь, обняв любимого дружинника за плечи, повел его к себе в чертоги. Но не ведали ни Владигор, ни Бадяга, что за соревнованием их наблюдали. Наблюдатель притаился в дворцовой кухне, вернее, в одном из ее закутков, отведенном для хранения посуды, где дощатая стена покоробилась и рассохлась, образовав многочисленные щели. Этот некто приник глазом к щели и затаив дыхание следил, как Владигор расправляется с глиняными истуканами. Нет, он не спешил рассказать об увиденном товарищам по кухонному ремеслу, и вовсе не из боязни, что те донесут князю: мол, какой-то поваренок сует нос не в свои дела. Этот еще довольно молодой человек считал себя обиженным судьбой: был он низкого рода, тщедушный и невзрачный. Звали его Солодуха. С детства мечтал он сделаться богатым, купаться в роскоши, иметь власть над людьми, но до сих пор не продвинулся выше должности поваренка. И вот случилось ему нечаянно подслушать разговор Владигора со старшим дружинником, случилось стать причастным к тайне государственной. И тотчас решился он на черное предательство — лишь бы начать наконец продвижение к заветной цели…

Владигор не любил борейцев, с которыми ему не раз приходилось сражаться, не любил за наглость и неуемное стремление воевать ради грабежа и крови, но отказать посланнику одного из самых могущественных борейских племен он не мог. Бореец входил в его дом без оружия, как гость, а прогнать гостя в Синегорье считалось поступком столь же недопустимым, как и бежать с поля битвы.

Извещенный о приближении борейского посла еще до того, как тот въехал в ворота Ладора, Владигор стоял у оконца и смотрел через прозрачную слюду на подъезжающую к городу кавалькаду. Все всадники были облачены в начищенные доспехи и держались в седле горделиво.

«По этим бы зерцалам[2] да из самострелов…» — подумал невольно князь, но тут же прогнал от себя эту мысль: обстоятельства требовали проявлять спокойствие, если не учтивость. Владигор приказал:

— Живо готовьте обед на двух человек!

Он знал, что представитель племени игов, одного из самых сильных в Борее, захочет говорить с ним с глазу на глаз, потому что не что иное, как дела наиважнейшие, могло заставить князя Грунлафа отправить посла во враждебное Синегорье. В красной мантии, в окружении виднейших дружинников, бывших к тому же и политическими советниками князя, Владигор ожидал гостя в палате для приемов. И вот раздался звук рога, и вошедший в зал отрок-герольд торжественно доложил, что князя Синегорья просит о приеме Хормут, посланник Грунлафа.

Владигор велел впустить его.

Хормут был высоким, могучим с виду. Длинные усы свисали ниже подбородка, брови изогнуты гневливо, будто прибыл он в Ладор не с миром, а с объявлением войны. Но Владигор знал, что борейцы всегда нападали без предупреждения, а поэтому грозный вид посланника не вызвал у него беспокойства. Бореец, согласно правилам, оставил меч за пределами палаты, но на согнутой левой руке нес свой яйцевидный шлем и, когда до Владигора оставалось шагов пятнадцать, с достоинством поклонился.

— Многих лет жизни и процветания желает князь Грунлаф, правитель игов, князю Владигору! — не проговорил, а прорычал он, не умея, видно, говорить по-другому.

— Желаю того же князю игов Грунлафу и хотел бы знать, чем вызвано желание Грунлафа отправить ко мне посла, благородного Хормута? — спросил Владигор.

— О цели посольства мне велено говорить с правителем Синегорья лишь наедине.

— Что ж, тогда уединимся…

Долгое время Хормут поедал все, что приносили с кухни, забыв о Владигоре, который сидел за столом напротив и лишь из вежливости прикасался к еде. Сидеть рядом с этим грубым человеком князю было неприятно. А Хормут, казалось, не замечал Владигора, он ни разу не поднял кубок за здравие хозяина, зато со звериной жадностью поглощал пищу, чавкал и даже рычал, разжевывая мясо поросенка или зайца, и вливал в себя так много хмельного меда и пива, что Владигор засомневался, в состоянии ли будет посланник говорить о деле.

Наконец, звучно рыгнув и утерев ладонью капли меда с длинных усов, Хормут осоловевшими глазами посмотрел на Владигора и сказал:

— А теперь о деле, князь. Здесь, думаю, нам будет покойно?

— Да, вполне покойно, — ответил Владигор.

— Ну так слушай, князь, — молвил Хормут, вытирая руки о волосы, длинными прядями свисавшие на плечи. — Да будет тебе известно, что Грунлаф желает заключить с тобой союз. Ведь Борея по-прежнему неспокойна. Иги, гаруды, коробчаки, плуски непрестанно воюют меж собой. Мы, иги, разумеется, сильнее всех, но и нам не удается умиротворить враждующие племена. Вот и послал меня славный Грунлаф к тебе за помощью. Всем известно, что синегорцы ненавидят Борею, особенно игов, а те в свою очередь на дух не принимают твоих подданных и готовы перебить их всех до одного. Вот Грунлаф и вознамерился положить конец давней вражде. Если Синегорье объединится с игами, тогда и в Борее воцарится мир. Когда Поднебесной будут править двое — Грунлаф и Владигор, другим племенам придется им подчиняться. На много-много лет вперед ты, князь, своим согласием обеспечишь спокойствие своей державы.

Владигор молчал. Предложение Грунлафа, злодея и едва ли не разбойника, собравшего в своем дворце огромные богатства за счет набегов на слабых соседей, явилось для князя неожиданностью. Нужно было что-то отвечать, но слов не находилось…

— Что же ты молчишь? — снова изгибая брови, сурово спросил Хормут.

— Молчу, потому что знаю: если я заключу союз с Грунлафом, мне придется воевать со всей Бореей. Вот уже два года минуло, как Синегорье живет в спокойствии, люди отдыхают от войны, кругом кипит работа — в мастерских ли, на полях ли. Женщины без страха детей рожают, повсюду слышатся смех и песни. Союз же с игами Синегорью сулит одни лишь беды: едва мы встанем за Грунлафа, как гаруды, коробчаки, плуски ополчатся против нас, и если раньше мы воевали с каким-нибудь одним из борейских племен, то ныне на нас пойдут все сразу. Вот потому-то я и молчал, посланник Хормут.

Бореец громко расхохотался, до того слова Владигора показались ему нелепыми:

— Кто вооружится против Синегорья, если уже не будет ни гарудов, ни плусков, ни коробчаков? — Посланник замолчал, из ковша серебряного отхлебнул, снова усы утер и, привстав, как будто то, что он собирался сообщить, имело особенное значение, заговорил: — Знай, Владигор, что славный Грунлаф велел мне сообщить тебе: залогом вечной дружбы между игами и синегорцами станет… станет твой брак с дочерью Грунлафа, прекраснейшей Кудруной! О, видел бы ты ее прелести! — Хормут даже облизнулся, его глаза заблестели. — Высока, стройна, волосы черны и вьются, точно хмель. Она чиста, как свежевыбеленное полотно, но все в этой девственнице уже пылает жаром любви, желанием зачать ребенка. А ведь ты, Владигор, давно не юноша, тебе нужны наследники. Стрела на поле брани, нож или отрава подосланного убийцы могут в одночасье прекратить твое земное существование. Кто станет наследником? Сестра? Согласен, Любава способна продолжить твое дело, но ведь и она невечна. К тому же я знаю, что Любава бесплодна. Вот и некому будет править Синегорьем, а ты же знаешь, сколь небезопасно для любого государства даже на короткий срок остаться без правителя. О князь, соглашайся! Брак с Кудруной — порука долгому и прочному миру. Ты станешь счастливейшим из всех мужей Поднебесной, когда Кудруна снимет с тебя сапоги и омоет твои ноги![3]

Владигор молчал. Давно уже его сердце томилось в ожидании любви к единственной, той, что смогла бы даровать ему сына и наследника, но он полагал, что поскольку он является защитником своего народа, все в его жизни должно подчиняться этому главному делу, и при выборе невесты следует ему быть осмотрительным. Ведь Кудруну сватали ему те, с кем он еще совсем недавно скрещивал мечи на поле брани. К тому же Владигор был уверен, что Хормут преувеличивает прелести Кудруны. Итак, Владигор молчал…

Но вот он поднялся, решительно одернул мантию и, не глядя на посланника, сказал:

— Передай Грунлафу, что его предложение мне лестно, но… я вынужден отказаться от союза с игами из соображений безопасности моей страны. Скажи еще, что я не желаю им зла и первым никогда не переступлю пределы их земель. Еще… еще хотел бы я послать подарки Грунлафу и дочери его. Пусть они станут залогом мира между двумя князьями.

Владигор заметил, как побагровело лицо посланника, как опустились еще ниже его усы. Князь трижды хлопнул в ладоши, вызывая прислужника, которому велел проводить посла в сокровищницу, где уже были приготовлены для вручения драгоценные дары. Но Хормут быстро встал и, глядя на князя Синегорья с откровенной злобой, сказал:

— Грунлаф так богат, что не нуждается в подарках! Если бы ты видел его сокровищницу, то был бы куда сговорчивей.

Владигор улыбнулся:

— Я не падок на чужие богатства. Мне и моего хватает…

Он продолжал улыбаться и тогда, когда Хормут, не прощаясь, зашагал к выходу, всем своим видом демонстрируя обиду. Но ни князь, ни посланник не знали, что разговор их подслушивал все тот же кухонный работник, который незадолго перед этим наблюдал через щель в стене стрельбу владетеля Ладора из самострела. Пока Хормут с дружиной, отяжелевшие после обильного угощения и выпивки, спускались по лестнице во двор, этот человек лишь одному ему известными ходами покинул дворец, стремясь поскорее выбраться за пределы столицы Синегорья.

Вскоре под аркою городских ворот простучали копыта лошадей, на которых рысью скакали борейцы.

— Пусть лесная нечисть заведется в этом проклятом Ладоре! Пусть боги разрушат его стены! — прокричал Хормут, оборачиваясь в сторону города, но находясь от надвратной стражи уже на таком расстоянии, что его слова никак не могли быть услышаны ею и переданы потом Владигору.

Однако лишь только иги выехали на дорогу, что вела к Борее, как на их пути, внезапно вынырнув из кустов, появился какой-то человек.

— Что это за сволочь задерживает наше движение? — грозно спросил Хормут у ехавшего рядом с ним дружинника.

— Должно быть, нищий клянчит милостыню, — отвечал тот.

— Милостыню?! — заревел обозленный на все Синегорье посланник Грунлафа. — Сейчас он получит ее сполна!

И Хормут уже начал вытаскивать из ножен свой длинный меч, собираясь выместить гнев на беззащитном оборванце, но тот, предупреждая его намерение, бросился перед ним на колени прямо в дорожную пыль и воскликнул:

— Славный, благородный Хормут, посланник Грунлафа, князя Бореи! Конечно, ты можешь убить меня, но тогда ни ты, ни Грунлаф, ни племя игов никогда не узнают одной очень важной тайны, а это может обернуться для всей Бореи величайшими бедами!

Хормут натянул поводья, но правая его рука продолжала сжимать рукоять меча. Он смотрел на уродца с изумлением, не веря, что этому мозгляку в самом деле может быть известно что-нибудь важное.

— Послушай, ты, навозный жук, что ты мне голову морочишь? Лучше уйди с дороги по-хорошему, иначе плохо тебе придется.

Хормут вновь собирался выхватить меч, готовый изрубить дерзкого синегорца, но его товарищ шепнул ему:

— Постой, Хормут, а вдруг он на самом деле знает тайну, способную хоть в чем-нибудь стать полезной Грунлафу? Выслушай его и, если рассказ покажется тебе не стоящим потраченного времени, тогда и разделайся с мерзавцем.

Хормут важно кивнул:

— Ладно, синегорский скот, рассказывай, что ты там знаешь, да только побыстрей, времени у тебя совсем немного!

Синегорец, уже явно жалея, что преградил дорогу посланцу Грунлафа, залепетал, спеша и сбиваясь:

— Благороднейший Хормут! Я — поваренок по прозвищу Солодуха, работаю на дворцовой кухне. И вот узнал я, что князь Владигор изобрел такое сильное оружие, стрелы которого способны с расстояния в тысячу шагов пронзать по три воина, закованных в железные латы, каждая! Головы глиняных истуканов срезаются стрелами, точно кочны капусты ножом крестьянина! О, я видел действие этих стрел — оно ужасно! Лук против этого оружия — ничто! Владигор измыслил свое оружие для войны с Бореей!

Хормут недоверчиво покрутил головой:

— А не врешь ли ты, поварешка? Где это видано, чтобы стрелы летели на тысячу шагов и убивали сразу трех человек? И не подослан ли ты самим Владигором, чтобы запугать Грунлафа?

— Нет-нет! — Солодуха вцепился в узду Хормутова коня, страшно боясь, что ему не поверят и немедленно лишат жизни.

В разговор вмешался дружинник, что ехал подле Хормута. Он был умнее посланника и догадывался, что поваренок не лжет, хотя поверить в страшную силу невиданного прежде оружия он тоже не мог.

— Скажи-ка, приятель, а как выглядит этот… лук? Что толку рассказывать нам о стрелах… Поведай лучше о самом оружии. Ты видел его?

— Нет, господин, не видел. Не разглядел! Свечи освещали лишь ту часть палат, где стояли глиняные болваны. Я только слышал звук, который издавала тетива, такой громкий, будто хлопал пастуший кнут.

Хормут рассвирепел. То обстоятельство, что поваренок даже не видел загадочного оружия, о котором говорил, окончательно уверило его в том, что рассказ о стрелах, летящих на тысячу шагов, — военная хитрость Владигора, придуманная им с целью испугать посланца, да и самого правителя игов, — знайте, мол, что война с Синегорьем окончится неудачей.

— Кнут, говоришь? — вскричал Хормут. — А звук от пощечины, которую я тебе сейчас влеплю, не громче ли будет?

И со всего размаху он смазал Солодуху по лицу, да так, что тот отлетел на три шага и покатился в дорожную пыль.

— Верьте мне! — закричал Солодуха, тотчас вскочив на ноги. — За скромное вознаграждение вы найдете во мне верного помощника! Я могу провести во дворец Владигора любого, кто пожелает, и каждый убедится в том, что я не лгал и что это страшное оружие действительно существует!

Хормут, однако, не желал более его слушать и взмахнул мечом, решив прикончить уродца, но дружинник вновь удержал его:

— Нет, погоди! Парень, вижу, за что-то ненавидит Владигора не меньше, чем ты, так зачем же убивать этого хорька? Понятно, что он мерзавец и заслуживает смерти, но нам он может пригодиться. Давай захватим его с собой. Или нет, постой! Пусть возвращается во дворец и попытается узнать подробней, что это за оружие, которое стреляет на тысячу шагов и пробивает латы сразу трех воинов. — И, уже обращаясь к Солодухе, проговорил: — Слышал? Иди к своим и будь глазами и ушами славного Грунлафа! Узнай как можно больше не только о новом оружии Владигора, но и обо всех его планах. Вот задаток…

Дружинник, сунув руку в седельную суму, достал оттуда слиток серебра и бросил его под ноги Солодухе. Всадники, ударив в бока лошадей каблуками сапог, помчались по дороге в сторону Бореи.

Не в драном коричневом плаще, а в нарядной пурпурной мантии с золотой запоной на плече, в желтых сапогах из самой лучшей кожи и верхом на буланом жеребце отправился Крас в Синегорье. Совсем его было не узнать: вместо голого, как яйцо, черепа — грива седых волос под шапкой с бобровым околом. Длинные усы и борода скрывали бритый подбородок. Длинный меч в сафьяновых ножнах, отделанных золотыми бляшками, висел на левом его бедре. Сидел на коне он гордо и ладно, точно с детства приучен был к верховой езде, поводья небрежно держал левой рукой, облаченной в расшитую рукавицу, правой же придерживал кожаный мешок, что приторочен был к луке седла, — в мешке том вез колдун чудесный портрет Кудруны.

Как и обещал Грунлаф, дал он в сопровождение Красу лучших своих дружинников. Три десятка воинов в кольчугах и рогатых железных шлемах ехали следом за Красом, в сумах переметных везли еду на неделю пути: печеный хлеб, жито, ячмень, пшено, чтобы кашу варить в дороге, вяленое мясо да сушеную рыбу, а еще баклаги с пивом и брагой.

Крас, зная нравы дружинников, приотставал частенько, потешал воинов грубым рассказом, и историй этих, видели все, было в запасе у неизвестного прежде вельможи с избытком — не избудут за все время пути.

Так и ехали, останавливаясь во встречающихся по дороге деревеньках или разбивая легкие шатры прямо на лесной поляне. Балагурили, в котелках варили похлебку, ели кашу, пили брагу, пели боевые песни, вспоминали былые сражения, говорили о сражениях грядущих, к которым всегда были готовы.

Перебрались через Велонь-реку, и однажды уже под вечер дружинник, что Грунлафом был назначен старшим над остальными, подъехав к Красу, сказал:

— Господин, к Гнилому Лесу подходим, место нехорошее. Вот бы здесь переночевать, а то, как говорят, неладные там дела творятся. Мы хоть и неробкого десятка и никогда не отступали в схватках ни с воинами, будь они и семи пядей во лбу, ни со всякой нечистью, но уж больно дорога там узкая. В такой теснине нас из засады побить нетрудно будет…

Усы Краса шевельнулись в улыбке, колдун похлопал дружинника по плечу и молвил:

— Торун, что говорить о старых победах? Новые-то впереди…

Ничего не понял из этой фразы дружинник, в замешательстве вернулся к своим. Поехали дальше. Солнце зашло уже за макушки сосен, до леса совсем близко оставалось. В лес въехали, который сразу же, словно жернова зерно, зажал людей со всех сторон, но и двухсот шагов они по лесу не смогли проехать, как спереди и сзади упали разом несколько деревьев, дорогу людям отрезая. Дикий рев со всех сторон раздался, пронзительный и страшный, будто заголосило сразу медведей полтора десятка. Дружинники опешили, закружились на конях, осматриваясь, ища врага, ища дорогу к отступлению или к побегу. Но Торун нашелся быстро:

— Мечи из ножен! Щитами всем прикрыться!

Кто успел круглые свои щиты со спины на грудь перекинуть да просунуть левую руку под кожаный ремень, ненадолго смерть отсрочил свою: рев да свист утихли, зато со всех сторон запели стрелы. Находя себе дорогу между веток, понеслись к дружинникам, жаля их кого в горло, кого в глаз или находя уязвимое место между пластинок их панцирей. Хрипели в предсмертных судорогах люди, кони. На небольшом пространстве лесной дороги вскоре лежали вповалку те, кто еще совсем недавно похвалялся ратными подвигами, напивался брагой. Только один из въехавших в лес по-прежнему красовался на буланом коне — то был Крас.

Из леса, точно муравьи из муравейника, облитого водой, на дорогу выбежали люди — с луками, палицами в руках, одетые в медвежьи, козьи шкуры. Бросились они со звериным воем к поверженным дружинникам, но грозный окрик остановил их:

— А ну-ка, лесная сволочь, замри на месте! Кто раньше времени велел соваться?

Крас увидел, что к поваленным деревьям не торопясь подъезжает какой-то всадник в кожаных, правда, доспехах, но с хорошим шлемом на голове, с копьем, положенным на холку лошади, и дорогим мечом. Лишь три поваленных дерева отделяли его от Краса, который взирал на главаря лесных разбойников (это колдуну сразу понятно стало) весело и дружелюбно.

— А этого почему не положили? — прорычал разбойник, наконечником копья указывая на Краса, возвышавшегося над лежавшими вповалку воинами.

Люди в шкурах так и замерли от удивления, глядя на колдуна.

— Велигор, прости, но… ведь упал же этот человек, а после вот поднялся и стоит… — недоумевая, пожал плечами один из одетых в шкуры людей, с усаженной шипами палицей в руке, — было ясно, что только прикажи — и бросится он к человеку, обманувшему всю шайку, и размозжит ему голову!

— Падал? — даже подпрыгнул в седле атаман. — И снова поднялся? Ну так больше не поднимется!

Мгновения хватило Велигору, чтобы вскинуть над головой копье, чуть завести его назад и метнуть прямо в грудь старику. Все видели, что с локоть длины оставалось пролететь копью до невозмутимого старца, но вдруг оно словно натолкнулось на какую-то невидимую преграду, и увидели все, что серпом изогнулся железный наконечник и от страшного удара обо что-то твердое надвое переломилось древко.

Все охнули. Страх обуял диких людей. Не чем иным, как только чудом, никто из них не мог объяснить происшедшее.

— Сам Перун оберегает его! — воскликнул кто-то. — Бежим, братья, не то он всех нас накажет за обиду, что человеку этому причинили!

Люди в шкурах с искаженными от ужаса лицами уже хотели было броситься в чащу леса, но Велигор остановил их суровым окриком:

— А ну стоять, поганки! Пусть сам этот никудышный старикашка, дохлый козел, который не способен даже хорошенько навонять, скажет мне сейчас, какая сила оберегла его! Я на всех богов плевал и ни единому жертву не принес, так что же, я стану бояться какого-то Перуна?

Красу, видно, понравилась речь Велигора, в которой тот столь смело выказал свое презрение к богам, и колдун сказал:

— Храбрый витязь, сам не знаю, что произошло с твоим копьем, но и думать не хочу, что здесь какой-нибудь Перун замешан или Стрибог. Сам же зри очами: я хилый и хворый, и впрямь старый козел, как ты сказал. Отпустил бы ты меня, уж очень нужно мне скорее поспеть в Ладор.

Витязь хмыкнул:

— В Ладор? А за какой же надобностью ехал ты в Ладор, к Владигору, с такой охраной и откуда?

Крас смущенно опустил взгляд, дрогнувшим голосом ответил:

— Ах, витязь Велигор, не спрашивай меня об этом, иначе мне придется предать интересы одной владетельной особы из Бореи…

Эта уклончивая речь лишь возбудила интерес Велигора к миссии старика, и витязь заорал:

— Ты, находящийся в моей власти, смеешь не отвечать на вопросы Велигора, князя Гнилого Леса? Да знаешь ли ты, недожаренный индюк, что молодцы мои пригнут веревками к земле две молодые осины, привяжут твои ноги к их макушкам да и отпустят? Случалось тебе видеть разорванного на две части человека? Одна половина — на той осине, другая — на второй!

И Велигор, уперев руки в боки, захохотал так громко, что эхо пошло гулять по лесу. Он уже не боялся человека, которого вначале принял за охраняемого Перуном. Лесные люди вторили ему хриплыми голосами, и лес гудел, точно над ним проносился ураган. Но Велигор перестал смеяться так же неожиданно, как и начал. Нахмурившись, князь Гнилого Леса сказал:

— Ну, раз ты не устрашился такой казни, я иную придумаю тебе, старый гриб! — И, обращаясь к разбойникам, прокричал: — Хватайте его, братцы, не бойтесь! Да и убитыми пора заняться — кольчуги, брони, шлемы, мечи, все прочее, что ценно, забирайте да в городище несите наше! Победу славную отпразднуем сегодня пиром!

Рев сорока или пятидесяти глоток заглушил последнее слово Велигора, и люди в шкурах бросились к Красу и убитым дружинникам. Колдуна, словно и не был он способен защитить себя, стащили с лошади. Крас, однако, не выпустил из рук мешок с портретом. Его повели четверо свирепых лесных людей, глядевших на него с опаской, ибо они все еще верили, что Перун покровительствует этому тщедушному старцу. Нагруженные богатой добычей, разбойники двинулись вслед за предводителем, ехавшим на коне гордо, словно он был воеводой, победившим вражеское войско в открытом поле. Пронзительные, дикие вопли оглашали лес, покуда перед Красом, покорно шедшим подле стремени атамана, не открылась просторная поляна с признаками человеческого жилья.

Некое подобие вала опоясывало низкие постройки, наверное полуземлянки. Какие-то люди копошились на валу, и едва они заметили подходивших к лагерю победителей, как сразу же на валах вспыхнули костры, будто подготовленные нарочно, чтобы отпраздновать военную удачу. Заголосили писклявые рожки, загремели бубны, барабаны, затрещали трещотки, и под этот гром и вой разбойники вошли в свой лагерь.

Потрясая трофеями, радостно крича, они приблизились к жилищам, откуда навстречу им повылезали десятка полтора оборванных и грязных женщин да с десяток малых ребят. Жены бросились обнимать своих мужей, и судя по тому, как они плакали от радости, Крас понял, что жители этого разбойничьего городища далеко не всегда возвращались домой целыми и невредимыми. Разбойники похвалялись перед женами собственным удальством, уже успев надеть на свои кудлатые головы шлемы с рогами, от чего выглядели совершенной нечистью, но, несмотря на это, женщины глядели на них с восхищением.

— Все, братцы, хватит обниматься-целоваться! — прогремел вдруг голос Велигора. — Тащите на круг дрова, зажигайте побольше костров! В центре круга мы сложим трофеи, и я каждого награжу по заслугам. Хватит нам размахивать палицами да из луков постреливать — мечи обрели добрые, копья, шлемы, кольчуги. Всем достанется! Туда же, в середину круга, поставьте и этого хитрого старца. Посмотрим, что он за шустрый ежик, которого голыми руками не возьмешь. А после пир устроим!

Тотчас закипела работа. Люди, воодушевленные предстоящим праздником, сновали по городищу, словно муравьи по муравейнику, тащили бревна и дрова. И вот запылали костры, бросая отблески пламени на сложенное в центре оружие. Близ него поставили и Краса, так и не выпустившего из рук мешок. Стоял он спокойно, и только густые усы да борода, да еще и сумерки мешали разбойникам видеть усмешку на его губах.

— Ну, старый пень, — заговорил Велигор, когда разбойники, сидя на корточках подле горящих костров, замолкли, — если не хочешь, чтобы я с тебя живого кожу содрал, выкладывай поскорей, кто ты таков и куда направлялся. По одежде твоей судя да по отряду, что ехал с тобой, птица ты важная. Отвечай поскорей! Не видишь разве, как заждались товарищи мои, ожидая раздачи наград и веселого пира?

В подтверждение этих слов разбойники заулюлюкали, застучали палками о палки. Велигор, статный, усатый, бритоголовый — только единственный клок волос свисал у него чуть ли не до плеча, — поднял руки, и крики стихли.

— Право, отвечай скорей — некогда нам!

Все видели, что старик всем своим видом выказывает смущение, оглядывается по сторонам, словно в поисках сочувствия, обеими руками прижимая к груди что-то плоское, находящееся в мешке.

— Великий князь Гнилого Леса, — трепещущим голосом наконец заговорил Крас, — не потому скрываю я от тебя, откуда еду, что не боюсь смерти, — очень боюсь! Не знаешь ты разве, что на самом деле старцы сильно привязаны к жизни…

— Брось нести всякий вздор, — прервал его князь, — говори дело!

— Говорю, говорю, только не казни. Знай, что еду я из Бореи, от государя могущественнейшего племени игов, Грунлафа, и везу в Ладор портрет его дочери — то есть изображение ее лица, сделанное красками на дереве. Благородный Грунлаф хочет выдать свою дочь замуж за Владигора, но тот не видел лица княжны. Если Владигор не согласится взять в жены прелестную Кудруну, то после сбора урожая Грунлаф устроит состязание стрелков из лука, и тот, кто победит, получит в качестве награды его дочь. Ах, славный князь Гнилого Леса! Отпусти ты меня с миром. Что толку тебе от изображения лица какой-то там девицы? Ведь если я не довезу портрет, то Грунлаф казнит меня. Видишь, как я с тобою откровенен…

Велигор и все разбойники с интересом слушали речь старика. Всем им ужасно захотелось взглянуть на изображение той, что зовется Кудруной и является дочерью Грунлафа, о набегах которого на соседние княжества они слышали.

— А ну-ка, покажи мне эту самую Кудруну, — потребовал Велигор.

— Что ж, князь, я покажу ее тебе, потому что ты этого достоин, — ответил Крас, залез в мешок и достал оттуда плоский ящичек с портретом. Ключиком, что висел у него на шее, колдун отпер ящичек, положив его на землю, с благоговением извлек доску с изображением княжны и, склонив седую голову, подал ее Велигору.

— Эх, плохо вижу, подойду к костру, — сказал князь Гнилого Леса, подошел к ближайшему костру, и все увидели, что едва он взглянул на портрет, как вскрикнул, будто пронзенный стрелой, и застыл с раскрытым ртом и странно округлившимися глазами.

Разбойники, что были ближе всех к Велигору, пытались заглянуть через его плечо, и те, кому это удавалось, так же вскрикивали и уходили прочь, держась за голову, а иные продолжали неотрывно смотреть на портрет через плечо своего предводителя.

— Дайте и нам посмотреть! — раздались отовсюду голоса. — Мы, Велигор, тоже в нападении участвовали! Право имеем!

Вот уже чья-то дерзкая рука вырвала доску из рук оцепеневшего Велигора, и пошел портрет гулять по рукам людей, одетых в шкуры, косматых, грязных, с грубыми, точно кора старого дуба, лицами, и едва они бросали взгляд на лицо девушки, как тотчас замирали, подобно Велигору. Слышался восхищенный шепот:

— Какая красавица!

— Жизнь свою за нее положил бы!

— Руку бы сейчас отсек по плечо, только бы прикоснуться к ее платью!

— Везет же Владигору — такую невесту ему предлагают, а он еще нос воротит. Растерзал бы его!

Долго они пребывали в замешательстве, стеная, охваченные незнакомым им прежде чувством. Наконец, словно какая-то неведомая сила внушила им эту мысль, разбойники потянулись к Красу, со скрещенными на груди руками смотревшему на очарованных портретом лесных людей.

— А скажи нам, добрый человек, — заговорил один из разбойников, — всех ли допустят к состязанию или только людей знатных — князей, важных дружинников?

Крас покачал головой:

— Нет, кого попало благородный Грунлаф не пустит. Вдруг придет какой мужик, свинопас или дровосек, отлично стреляющий из лука, да и победит? Что же, выходит, такому прекрасную Кудруну отдавать, зятем своим такого делать?

Послышались стоны, возгласы печали, разочарования.

— А ведь мы и впрямь стрелки отличные, за сто шагов в птаху мелкую попадаем, и в бою страху никогда не знаем… — молвил кто-то.

Крас мягко ответил:

— Что ж, вижу я, что каждый из вас прекрасным бы дружинником в войске Грунлафа был, а раз дружинник, значит, право на руку Кудруны уже имеет. Но благородному князю нужен самый лучший, самый красивый, самый отважный. Договоритесь между собой, кого ко двору князя игов отправить. Ну, кто пойдет?

Разбойники молчали, ревниво поглядывая друг на друга. Тогда Крас, усмехаясь, сказал:

— Вижу, что не в силах вы лучшего выбрать, тогда пусть мечи ваши решат. Разберитесь по парам и бейтесь до смерти. Убивший противника своего против другого победителя выйдет, и так погибнут самые слабые, покуда не останутся в круге двое, самые сильные. И вот когда лишь один боец останется в живых, его-то я и представлю Грунлафу, привечающему храбрейших, самых ловких и умелых воинов!

Радостным ревом пятидесяти глоток поддержали разбойники предложение Краса. Раздались крики:

— Так и будет!

— Один останется!

— Им буду я!

— Нет, я!

Распаленные любовью к Кудруне, желанием служить Грунлафу, попасть на состязание лучников, победить в поединке товарища, а может быть, и нескольких, с которыми еще несколько часов назад они хлебали из одного котла, бросились разбойники разбирать оружие, хватали мечи, какие попадали под руку, пытались было натягивать на себя кольчуги, но Крас, заметив это, строго сказал:

— Нет, без кольчуг и панцирей биться будете, как отважным воинам полагается. Да и дров в костры подбросьте — что-то темновато стало!

Еще ярче запылали костры, освещающие круг, на котором, разобравшись по парам, вперившись в противника взглядом и страстно желая его убить, застыли тридцать человек — те, для кого хватило мечей. Отблески пламени играли на их рогатых шлемах и на клинках мечей.

— Все готовы? — спросил Крас.

— Готовы! — раздалось в ответ.

— Ну так начинайте! — прокричал колдун и хлопнул в ладоши.

Тут же раздался звон клинков, блики пламени заметались на них, описывающих круги, пытающихся разить справа, слева. Разбойники кричали, стараясь устрашить один другого, ибо каждый хотел быть победителем. Вскоре стали слышны предсмертные стоны и победные крики, некоторые бойцы корчились на земле, и не было им пощады…

Убитых за ноги оттаскивали за пределы круга те, кому не терпелось завладеть мечом убитого. Победители радостно вопили, но бойцы, пришедшие на смену убитым, набрасывались, еще полные сил, на изрядно уже уставших, и те, в свою очередь, падали под ударами мечей. Скоро за пределами круга уже не осталось лишенных оружия бойцов, там стояли теперь только жены разбойников и их дети, такие же грязные, некрасивые, в звериных шкурах. Многие из них, припав к груди убитых мужей и отцов, рыдали, рвали на голове волосы, срывали с себя одежду. Иные женщины бросались в середину круга, чтобы вытащить оттуда сражающихся мужчин, пытались их разнять, молили дерущихся прекратить бессмысленную бойню, но те, воспламененные любовью к Кудруне, продолжали рубиться и гнали жен то пинками, то ударами мечом плашмя, а совсем уже озверевшие и возненавидевшие своих жен даже рубили или кололи их.

Скоро вся площадка, заключенная в огненном круге, была залита кровью, и уже некому было вытаскивать за круг убитых. Две оставшихся в живых пары, спотыкаясь о тела поверженных товарищей, продолжали сражаться, но вот уже только два разбойника, самых сильных, упорных, хотя и безумно уставших, размахивали мечами на заваленной трупами площадке, озаряемые пламенем догорающих костров.

— А ты почему не сражаешься? — спросил Крас у Велигора, бесстрастно наблюдавшего за бойней. — Разве тебе не хотелось бы принять участие в состязании лучников?

— Не мне же биться со всей этой сволочью! — ответил князь.

— Значит, поедет к игам один из этой пары, если… если они оба не будут убиты, — с ехидством заметил Крас.

— Я убью победителя, — твердо сказал Велигор.

— Возможно, но лишь в том случае, если он не убьет тебя, — он же самый ловкий и сильный из пятидесяти. Наверное, мне его придется взять с собой…

— Этого не будет! Кудруна будет моей! — сквозь стиснутые зубы проговорил Велигор.

Его слова были заглушены предсмертным стоном одного из двух бойцов, упавшего на землю с рассеченной грудью.

Победитель, тяжело дыша, весь окровавленный, перешагнул через труп убитого товарища и, держа меч острием вниз, пошел к Велигору. Он знал, что идет звать на поединок того, кому еще совсем недавно подчинялся беспрекословно, кого любил, даже боготворил. Но теперь князь являлся для него лишь соперником, которого нужно было убить.

— Выходи! — сказал разбойник, обращаясь к Велигору как к равному, — они на самом деле были сейчас равны в своей любви к Кудруне.

О, это был очень сильный боец! Ростом выше Велигора почти на голову, да и шире в плечах; его обнаженный торс бугрился мышцами и блестел от пота, из колотых и рубленых ран на кожаные штаны струилась кровь, но его лицо выражало полное презрение к смерти и лютую ненависть к противнику.

— Придется выйти, — со смешком сказал Велигору Крас. — Стыдно отказываться князю.

И князь Гнилого Леса, быстро развязав ремешки, что скрепляли две половины его кожаного панциря, сбросил его на землю, снял с себя рубаху и лишь после этого выхватил из ножен меч. Не сводя с противника прищуренных глаз, Велигор выставил вперед меч, имевший большую крестовину для защиты руки, с чуть загнутыми вперед концами. Он ждал, когда разбойник первым нанесет удар.

— Не спеши, Гноище, отдышись вначале, — сказал он почти дружелюбно, — ты же долго сражался, убил пятерых, устал. Но ничего, сейчас ты отправишься к праотцам на вечный отдых, а я поеду добиваться руки прекрасной Кудруны!

Эти насмешливые слова произвели на разбойника, имевшего прозвание Гноище, именно то впечатление, которого и добивался Велигор. Крикнув: «Ты сам отправишься к своим предкам!», Гноище со всей мощью своей огромной руки размахнулся, и его меч, прочертив в воздухе дугу, пронесся у самого горла успевшего отклониться назад Велигора. Однако второй, более удачный удар разбойник нанести уже не успел — Велигор, сделав выпад, пронзил его грудь острием своего меча. Гноище с выражением невероятного удивления на лице широко раскрыл глаза, охнул и упал ничком, увлекая вместе со своим грузным телом застрявший в его груди меч Велигора.

Князь Гнилого Леса с деловитым видом перевернул труп на спину, извлек из него свой меч и тщательно вытер клинок о мех шкуры, валявшейся у него под ногами. Лишь потом он подошел к Красу и спросил у него:

— Так я могу ехать вместе с тобою к Грунлафу? Видишь, я оказался самым сильным из них. — И Велигор острием меча указал на площадку, заваленную телами разбойников.

Крас, словно сомневаясь в чем-то, озабоченно провел рукой по длинной своей бороде:

— Даже и не знаю, что тебе ответить, благородный Велигор. Ты и впрямь оказался лучшим бойцом, но, думаю, этого мало, чтобы оспаривать в состязании право на руку прекрасной Кудруны.

— Что я слышу, старик? — вскричал Велигор с гневом. — Не ты ли давеча говорил: поедет к Грунлафу самый сильный и умелый воин! Кто же этот воин, по-твоему? Не я ли?

Крас, сделав вид, что испугался гнева князя Гнилого Леса, залепетал:

— Ты, ты, Велигор, я не спорю! Но разве я могу представить тебя князю игов?

— Что же помешает тебе сделать это?

— А то, что ты страшно оскорбил посла Грунлафа, то есть меня. Ах, как позорил ты меня перед теми, кто лежит сейчас там, в круге. И вонючим старым козлом называл, и поганкой, и пнем. Да, гневлив ты, Велигор, и неучтив, крайне неучтив. А зачем метнул ты в меня свое копье? Что сделал я тебе дурного? Ну ладно, не уважил ты моей старости, так хотя бы имей уважение к миссии моей! Нет, не могу я ходатайствовать перед Грунлафом о тебе, поверь, никак не могу. Не примет он моего ходатайства!

Лицо Велигора исказилось злобной гримасой, он весь затрясся от бешенства и уже поднял меч, собираясь обрушить его на голову колдуна, но Крас, спокойно подняв вверх руку, коснулся ею запястья Велигора. У разбойника тотчас разжались пальцы, тяжелый меч упал на землю, и князь Гнилого Леса ошалело уставился на свою ладонь.

— Что со мной?! Что со мной?! — закричал он дико, видя, как вытягиваются пальцы его, делаясь плоскими и неестественно белыми. — Что ты сделал со мною, старик?

Крас молчал и лишь улыбался, наблюдая за тем, как рука Велигора покрывается вначале пухом, а потом и белоснежными перьями. Она меняла и форму свою — становилась тонкой, локоть выгибался вперед, и скоро стала она широким лебединым крылом, не имевшим ни человеческой кожи, ни кисти.

Велигор, ошеломленный, подавленный, молчал: превращение руки в лебединое крыло, той самой руки, без которой он теперь не мог бы сражаться, потрясло его душу. Ведь он верил прежде лишь в силу мышц, презирал богов и все, что лежит за пределами обычных вещей и обыденного разума.

Крас, уже без насмешки, с укоризной в голосе, заговорил:

— На кого ты поднял руку, жалкий, слабый смертный человечек, несчастный червяк, живущий лишь с утренней зари до заката? На чародея Краса, живущего вечно и презирающего вас, людей, за вашу недолговечность, суетливость, злобу, жадность! Велигор, я не прощаю обид, а поэтому наказал тебя. Везде ты будешь гоним, каждый примет тебя за оборотня, все отвернутся от тебя. Знай также, что, если левая твоя рука когда-нибудь коснется рукояти меча, она тоже превратится в лебединое крыло. И вдобавок страстная любовь к Кудруне будет пожирать твое сердце всю жизнь, словно червь, грызущий сердцевину плода, но никогда ты не утолишь страсть свою, потому что нет у тебя, урода, никакой надежды на взаимность.

Страшный стон, похожий на вой волка, вырвался из горла Велигора, обхватившего голову левой рукой и крылом, закрывшим все его искаженное мукой лицо. Крас рассмеялся:

— Велигор! Ха-ха-ха-ха! Гордое имя, очень похожее на имя князя Синегорья. Да только не тебе, а ему достанется Кудруна! Он красив, богат, он лучший витязь в Поднебесном мире!

Крас на удивление легко вскочил в седло. Насмешливым взглядом окинул лежавшие вповалку тела разбойников, перебивших друг друга лишь потому, что так захотелось ему, всемогущему, пожелавшему испытать силу своих чар. Колдун был доволен собой. Над телами разбойников причитали женщины, не понимавшие, почему их мужья скрестили мечи в поединках. Уже выезжая из городища, залитого бледным лунным светом, колдун крикнул им:

— Знайте, что они дрались за честь любить прекрасную Кудруну, дочь благородного Грунлафа!

И страшный раскатистый смех, смех существа, ненавидящего людей и богов, вместившего в себя все пороки и слабости когда-либо живших на свете, слился с топотом копыт хорошо отдохнувшего коня. Велигор тоже двинулся к лесу, спеша покинуть городище. Еще недавно мужественный, гордый, привыкший повелевать, он шел наугад, склонив на грудь голову с длинным клоком волос, и вдоль правого его бедра колыхалось белоснежное лебединое крыло, совсем не нужное человеку.

Не сразу Владигор сказал своей сестре Любаве, куда собрался ехать он после того, как с полей Синегорья будет собран урожай. Проницательная Любава замечала, что с братом происходит что-то странное. Делами Синегорья он занимался с меньшим тщанием, пиры и охота его не привлекали, зато стрельба из лука и какого-то нового оружия стала единственным его увлечением.

— Ты собираешься идти на войну? Но против кого? — спросила она как-то раз. — Разве в Поднебесном мире вот уже несколько лет подряд не царит радостное для всех затишье?

Владигор не ответил, лишь загадочно улыбнулся, поцеловал сестру и ушел в свои покои.

Любаву беспокоило, что брат стал каким-то неровным в поведении. Он то скрывался ото всех, подолгу был задумчив, то, напротив, проявлял бурную веселость даже тогда, когда обстановка требовала серьезности, — например, во время приема иноземных посланников. Он, видела Любава, чаще стал выказывать гнев по самым пустячным поводам, и, что казалось наиболее странным, перестал выносить присутствие рядом с собой представителей пола, к которому она сама принадлежала, — он почти ненавидел всех женщин, делая исключение лишь для нее одной.

Кончалось лето, был собран урожай, и вот однажды Любава была призвана Владигором в его горницу. Князь был серьезен и, стараясь почему-то не смотреть на сестру, сказал:

— Через три дня я отправляюсь в Борею, к Грунлафу, князю игов. Правительницей Синегорья за меня ты остаешься.

— Надолго ли? И что зовет тебя к поездке в немирную еще совсем недавно Борею? — спросила удивленная Любава.

— Я… без памяти влюблен в Кудруну, дочь Грунлафа. Я должен вернуться с нею или… не вернуться никогда. Теперь ступай. Мне нужно идти в сокровищницу, чтобы подобрать подарки для Кудруны.

Но Любава не спешила уйти. Слезы заструились по ее щекам, она бросилась перед братом на колени, схватила его руку и, покрыв ее поцелуями, заговорила:

— Брат, милый, молю тебя, не езди к Грунлафу! Ведь еще совсем недавно ты отверг брак с его дочерью, то есть нанес ему страшное оскорбление, хоть и поступил честно. Что же влечет тебя к нему теперь? Кто внушил тебе любовь к Кудруне, если ты даже не видел ее?!

— Нет, видел! — твердо заявил Владигор, подошел к поставцу и снял с полки портрет. — Вот она, смотри! Самая прекрасная на свете!

Любава взглянула на портрет. Сила власти, заключенная Красом в изображение Кудруны, распространялась лишь на мужчин, поэтому Любава осталась к нему равнодушной, хоть и видела, что оно действительно красиво. Да, оно было притягательно даже для Любавы, но чем дольше она смотрела, тем больше на этом лице проступало черт, начинавших ей не нравиться. Вот уже и нос перестал быть точеным, и глаза излучали не доброту, а ехидство и лукавство, и губы кривились в похотливой улыбке. Кожа спустя минуту покрылась оспинами, сквозь которые проступила какая-то темно-красная жидкость. Любава, уже готовая упасть в обморок, увидев превращение, успела-таки провести пальцем по портрету…

— Да это же кровь! — вскрикнула она и отбросила в сторону портрет, как это сделал совсем недавно и сам Владигор. — Брат, ты во власти злых чар!

— Сестра, ты все врешь, опомнись! — кинулся Владигор к портрету, чтобы поскорее убедиться в том, что Любава его обманула. Он с облегчением смахнул со лба мгновенно выступивший пот — с портрета на него смотрели добрые, лучезарные глаза любимой девушки, и не было на ее лице никаких следов крови.

К путешествию в Пустень, столицу Грунлафа, все было готово уже через три дня. На прощание Любава поцеловала брата, с тоской взглянула в его глаза и пошла прочь, закрыв лицо краем убруса.[6]

Все ладорцы вышли из своих домов, чтобы проститься с князем. Весть о том, что их правитель отправился за невестой, да не в братские Ильмер, Ладанею или Венедию, а к разбойнику Грунлафу, в Борею, облетела город, хотя Владигор о цели путешествия говорил лишь самым близким людям. Кое-кто из провожающих плакал, не чая, что князь возвратится домой живым, — жалели его и предчувствовали неисчислимые беды для Синегорья. Другие кричали:

— Ну и молодец у нас князь! К самому злодею Грунлафу не побоялся поехать!

— Возьми его дочку за грудки нежные да и приведи в Ладор! Будет тебе за то больше славы в Поднебесном мире!

Владигор, не слезая с седла, с улыбкою поклонился всем провожающим у городских ворот да и махнул рукой, указывая следовавшим за ним дружинникам, куда путь держать, и скоро дорожная пыль скрыла от горожан их князя.

Грунлаф со скрещенными на груди руками ходил по горнице взад-вперед, изредка останавливаясь возле окна, и каждый раз досадливо проводил рукой по лбу, не увидев за пределами комнаты ничего для себя интересного. Горница располагалась в верхнем этаже башни его дворца, и отсюда хорошо была видна дорога, ведущая с востока к Пустеню. По ней порой проезжал крестьянин, везущий в город овощи на своей дрянной телеге, скакал посланный куда-то гонец, шли из города в ближайшую деревню смерды, купившие что-то на рынке, но никаких признаков княжеского отряда или по крайней мере одинокого всадника, похожего на Владигора, не было видно.

— Он не приехал, не приехал! — топнул ногой, обутой в мягкий сапог, князь Грунлаф. — Ты, чародей, слишком много возомнил о силе своего искусства! Зачем-то выцедил из тела моей дочери целую чашу крови, потом замучил ее, когда малевал на доске! И чего ты добился? Что прикажешь мне делать? Все витязи и князья уже устали ждать, когда начнутся состязания, они едят мои хлеб и мясо, опустошают мой погреб, а напившись допьяна, бродят по городу и обижают женщин! Ссоры, драки, угрозы сжечь мой дворец! И ведь, не забывай, каждый приехал с дружинниками, с холопами, даже с наложницами! Что мне делать? Скажи!

Крас, сменивший рыжую бороду на черную, окладистую, сидел у стола, закинув ногу на ногу, и маленьким ножом сосредоточенно срезал кожицу с яблока, которая длинной спиралью свисала вниз.

— Что делать, спрашиваешь? Отвечу: ждать, ждать и ждать, — спокойно сказал он. — Владигор в твоих руках, говорю тебе, благороднейший. Он выглядел умалишенным, когда в одной рубахе, весь потный и красный, прибежал ко мне в каморку. Портрет обладает великой сверхъестественной силой. Помнишь, я рассказывал тебе, как полсотни разбойников перебили друг друга мечами ради того, чтобы кто-нибудь из них мог приехать на состязание?

— Помню, — немного успокоился Грунлаф, — но только почему же я не вижу его в Пустене? Не случилось ли с ним что-нибудь в дороге?

— Брось, Грунлаф! — презрительно махнул рукой Крас. — Сам знаешь, что о его силе и мужестве по всему Поднебесному миру ходят легенды, о нем поют песни, слагают сказы. А этим витязям и князьям, всей этой собравшейся здесь мелкоте скажи, что Кудруна занемогла, а поскольку без нее состязание проходить не может, вот и пришлось отложить ненадолго. Гляди-ка, пива да браги для гостей пожалел! Не думал я прежде, что ты такой скупердяй, Грунлаф. Может быть, тебе и яблок этих жаль для меня?

Но ответа Крас не получил, зато увидел, что Грунлаф замер у окна, словно приглядываясь к чему-то, и вдруг взволнованно спросил:

— Скажи, какой родовой знак Владигора?

— Ну, кто же этого не знает — меч и две скрещенные стрелы!

— Вот! — вытянул вперед свою руку Грунлаф и с восторгом сказал: — Я вижу меч и стрелы на красном щите! Это Владигор! Ах, Крас, твоя тайная наука помогла!

— Иначе и быть не могло, — равнодушным тоном ответил Крас, впиваясь зубами в яблоко. — Только пусть радость не помешает тебе быть осмотрительным — ни в коем случае не выказывай ее перед Владигором. Ведь он оскорбил тебя отказом, и ты должен ответить ему тем, что не выделишь его из толпы хорьков, лакомых до чужих закромов. Размести его вместе с остальными, в домах твоих дворовых людей.

Было видно, что Грунлафу хотелось принять Владигора совсем иначе, ведь он мечтал сделать его своим зятем и союзником, но ослушаться всеведа Краса князь не решался.

— Будь по-твоему, — кивнул он. — Я даже не выйду встретить его. Довольно и вестника, чтобы показать, где ему разместиться и откуда брать еду и питье. Ну вот, я почти у цели! Пойду сообщу Кудруне!

И Грунлаф, любивший свою дочь больше всего на свете, поспешил на ее половину, а Крас остался в горнице, — он все так же медленно очищал яблоки и ел их, чему-то тихонько посмеиваясь.

К вечеру первого дня состязаний из доброй сотни князей и витязей осталась лишь половина, и князь игов был немало этому рад. Он хотел лишь одного — чтобы победа досталась Владигору. Грунлаф еще на пиру хорошо рассмотрел синегорского князя, и если раньше, затевая этот брак, он думал лишь об интересах государственных, то теперь, как любящий отец, совершенно искренне желал выдать Кудруну за этого красавца богатыря, небезосновательно в себе уверенного и благочестивого.

Для состязания выбрали большое поле неподалеку от стен столицы, Пустеня, — выкосили траву, установили скамьи для именитых горожан (простонародье должно было следить за стрельбой, сидя на стожках уже подсохшей травы). Понятно, что ожидалось скопление народа: не бывало еще такого во всем Поднебесном мире, чтобы властитель княжества при выборе жениха для своей единственной дочери принимал во внимание лишь умение лучше всех стрелять из лука. В Пустене много говорили об этом, и в общем все пришли к выводу, что их Грунлаф, отличавшийся прежде мудростью, или немного повредился рассудком, или уж замыслил такую хитрость, на которую мог быть способен лишь сам Сварог, умнейший из всех богов.

Не одна лишь стрельба из лука ждала собравшихся — вначале были намечены конные ристалища, для чего заранее оповестили всех горожан, и те, кто имел хороших лошадей, не могли не соблазниться возможностью покрасоваться на дорогом скакуне, а то и выиграть награду: позлащенное седло, а к нему вдобавок — вся конская сбруя.

После ристалища всех желающих приглашали сразиться с медведем, но выйти против него не с рогатиной, а лишь с большим ножом. Метание в цель ножей, борьба, кулачные бои, лазанье по гладкому, намазанному жиром шесту, к верхушке которого были привязаны красные сафьяновые сапоги, даровое угощение простонародья некрепким пивом, пряниками и фруктами — все это придумали устроители состязаний, чтобы память о таком событии осталась в народе надолго и слава о щедрости Грунлафа пошла гулять по Поднебесному миру.

Но вот настал черед соревнованиям стрелков из лука. Загудели охотничьи рога, завыли трубы, затрещали барабаны. Все, вытягивая шеи, повернулись в сторону городских ворот, откуда выехали на конях те, кто должен был оспаривать честь стать супругом княжны Кудруны. Всадники приближались к месту состязаний, и все слышнее становились удивленные и даже испуганные возгласы, летевшие из толпы:

— Батюшки, да никак оборотни едут!

— Не иначе вурдалаки!

— Ах, щур, спаси и сохрани!

— Бежать бы отсюда надо, бежать!

Горожане, крестьяне, смерды заволновались, уже готовые броситься врассыпную, волнение грозило давкой, смертью, но тут раздался голос Грунлафа, перекрывший гул толпы:

— Остолопы! Куда бежать собрались?! Это же мои гости в личинах едут, не тронут они вас!

Слова Грунлафа не сразу успокоили толпу — люди жались друг к другу, в страхе глядя на приближающихся всадников. И впрямь многие гости постарались: кожаные, берестяные, суконные личины закрывали их лица от корней волос до подбородка, открыты были только глаза и рот. Вдобавок некоторые размалевали личины краской разноцветной, прикрепили к ним козлиные уши и рога. Иные всадники украсили свои хари пышными усами или бородами, использовав для этого конский волос, так что люди, не знавшие об уговоре таком, просто диву давались, покуда тех, кто был попьяней, не разобрал смех, а вскоре стали смеяться и остальные прочие, и вот уже до слез, до икоты, до падения на землю хохотала вся толпа, и всадники этим были немало оскорблены — проезжая мимо, били смеющихся плетьми, пинали их ногами, стремились грудью коня толкнуть. Но вот подъехали к коновязи, стали спешиваться, и народ увидел, что на спине у каждого особый знак нашит.

— Гляди-кось, — неслось из толпы, — вон гусь!

— А тот вон, с красной харей, вроде вепрь!

— Да не вепрь он, а медведь — не видишь разве медвежью морду?!

С любопытством разглядывали ротозеи стрелков, примечая среди приехавших и «лебедя», и «оленя», и «лося». Были среди гостей Грунлафа и «ястреб», и «баран», и «лиса», и «барсук», но некоторые для себя избрали знаки не из лесного мира — украсились изображениями чары, ковша, другие — яблока, человеческого черепа, солнца, полумесяца.

Вокруг спешившихся уже крутились княжеские судьи, переписывали знаки каждого стрелка, помечая их на особых дощечках. Оказалось вскоре, что приехали два «вепря» и три «оленя». Таким, чтобы путаницы не было, предложили срочно знаки заменить, и они в сторонке, при помощи слуг, отпарывали свои нашивки, отчаянно бранясь, — кому приятны лишние хлопоты?

А на поле, на расстоянии ста шагов от черты, откуда должны были лучники вести стрельбу, уже поставили дощатые щиты с намалеванными на них кругами. В середине — метка, с яблоко величиной. Готовые к состязанию стрелки уже ходили близ черты, примеривались, носом водили в разные стороны, определяя направление и силу ветра, качали головами, сомневаясь в успехе, присматривались к оружию соперников, натягивали, пробы ради, тетивы своих луков.

Луки же у каждого были особенные — не нашлось бы и двух одинаковых. Небольшие, но тугие, из двух соединенных вместе рогов оленьих; луки чуть ли не в человечий рост, из тиса или вяза; одни кожей обвитые, другие — с резьбой затейливой, с росписью, прежде никем не виданной; клееные луки, составные, с хитрыми прицелами, с тетивами из крученой пеньки, воловьей жилы, сыромятной кожи или плетеных конских волос.

Но ни один из луков не вызвал у толпы такого интереса, как тот, что был в руках человека в черной кожаной маске без всяких прикрас, ушей или рогов, — стрелок этот на спине своей имел изображение коня. Держал же он в руках лук маленький и, по всей видимости, железный, и был тот лук приделан к деревянному поленцу, украшенному искусной росписью. С палец тетиву имел, а на поленце — зуб какой-то да еще кой-что, совсем уж непонятное. Стрелки судили да рядили, как можно из лука этакого стрелять.

— Витязи, — говорил один, — я бы этим луком так воспользовался: в бою стал бы им как палицей работать. Направо да налево бы сей железиной крутил. Ох, сколько врагов бы вокруг меня полегло — тьма-тьмущая!

— Нет, несподручно с такой штуковиной в бою, — с поддельной серьезностью возражал другой витязь, к маске которого было прикреплено петушиное перо. — Взять бы этот лук да отдать какому-нибудь смерду. Пусть им землю рыхлит, точно мотыгой!

Тут затрубили рога, призывая всех к вниманию, и заговорил сам Грунлаф, сидевший вместе с дочерью под сенью:[8]

— Витязи, начнем же наше состязание, и пусть Кудруна достанется тому, кто станет победителем. Условия равны для всех, и меня совсем не тревожит то, кем окажется лучший стрелок из лука, так пусть же сам Перун поможет вам в борьбе! Подходите к корзине со жребиями и тащите метку с цифрой. Она-то и подскажет судьям ваше место в очереди!

Витязи чинно и не спеша брали из корзины, что стояла у ног Грунлафа, кожаные, свернутые в трубочки метки, разворачивали их. Иной морщился, досадуя на то, что придется стрелять в числе первых, другой — радовался, потому как жребий отсылал его в самый конец и можно было приглядеться к стрельбе других, поучиться на ошибках соперников. Но были и такие, кто оставался совершенно спокоен.

Безучастным к жребию был и Владигор. Продолжая держать самострел на плече, он даже не смотрел в сторону щитов с кругами. Цели, что поражал он в своем дворце, были куда менее уязвимыми, чем эти огромные, на его взгляд, круги, — в них мог попасть, почти не целясь, любой синегорский подросток. Владигор лишь бросал короткие взгляды на Кудруну, которая тоже поглядывала в его сторону. А порой девушка склоняла голову и что-то спрашивала у отца, и если бы Владигор стоял рядом с ней, то, наверное, сумел бы услышать:

— Отец, скажи, кто из них Владигор? Не тот ли широкоплечий витязь с конем на кафтане? Он еще держит в руках такой причудливый с виду лук…

Грунлаф, лукавивший, когда заявлял, что ему безразлично, кем окажется его зять, давно уже узнал в витязе со странным оружием Владигора и теперь не отрывал от него взгляда. Он уже успел шепнуть сидевшему с ним рядом Красу, чтобы тот как можно лучше присмотрелся к луку чужестранца, запомнил, как выглядит каждая его деталь, а после сделал для него рисунок необычного приспособления для метания стрел. Впрочем, Грунлаф все еще сомневался в том, что это оружие окажется лучше обыкновенного лука.

— Ты спрашиваешь, Владигор ли он? — переспросил у дочери Грунлаф. — Да, полагаю, это и есть князь Синегорья. Посмотрим, как он будет стрелять.

— Но говорят, — шептала Кудруна, — что он уродлив, даже страшен. Это правда?

— Нет, — улыбнулся Грунлаф, — на его прекрасном лице боги запечатлели ум, мужество, честность, добросердечие, верность. Уверен, он станет твоим мужем, дочка, потому что человек с таким лицом, как у Владигора, не может не быть первым!

И Кудруна, счастливая, успокоенная, принялась с нетерпением ждать, кто окажется наиболее удачливым в первой части состязаний.

Вот вновь завыли трубы, и судьи вызвали к черте первых трех участников соревнований. Они должны были выпустить каждый по десять стрел. Витязи долго притаптывали землю подошвами своих сапог, желая встать поустойчивей; приложив к тетиве стрелы, вглядываясь в круги мишеней, раз по десять дергали за тетивы, не решаясь натянуть их для начального выстрела. Наконец тетивы одна за другой взвизгнули, рассекая воздух, и стрелы понеслись к дощатым щитам. Замершие зрители увидели, что ни одна из них не вонзилась в центр круга.

Послышались возгласы досады, даже ругань стрелков, в сторону мишеней уже бежали те, на ком лежала обязанность вести учет каждого выстрела. И вновь летели стрелы в направлении щитов с кругами, и все азартней становились крики толпы. Простолюдины, собравшиеся посмотреть, сколь успешной будет стрельба тех, кто считал себя выше их и достойнее, часто охотились в лесах близ Пустеня, не раз принимали участие в походах Грунлафа, могли бы выступить на состязании не хуже, а то и куда лучше этих витязей. В сердца некоторых зрителей даже закралась дерзкая мысль: «А что если выйти к черте и попытаться стать зятем самого благородного Грунлафа, грозы Бореи, богатого повелителя всего княжества игов?»

Когда пришла очередь человека, имевшего на своем лице черную кожаную маску, толпа на миг притихла. Все давно уже ждали выхода к черте обладателя необычного оружия. Среди зрителей послышались приглушенные споры, кое-кто бился об заклад, что стрела, пущенная из такого маленького лука, и до мишени-то не сможет долететь, не то что попасть в самый центр ее.

Но вот стрелок поставил кожаный колчан на землю у самой черты, потом все увидели, что толстую тетиву своего лука он зацепил за крюк, что был надежно прикреплен к его широкому поясу, затем вставил ногу в железное стремя, приделанное в том месте, где лук крепился к концу приклада, надавил ногой, оттягивая вниз, к земле, свое оружие, и тетива, влекомая крюком, пошла вверх, сгибая железное луковище, пошла к тому месту, где торчал белый костяной зуб, надежно захвативший ее.

Насмешливые возгласы не переставали раздаваться, пока Владигор готовил к стрельбе свое оружие, однако он даже не обернулся в сторону. Быстро приспособив на прикладе толстую стрелу, синегорец, почти не целясь, нажал на рычаг спуска. Раздался громкий хлопок, похожий на удар бича, но никто не услышал пения стрелы, зато удар тяжелого наконечника, пронзившего самый центр круга мишени, прозвучал так быстро вслед за этим хлопком, что зрители от неожиданности охнули. Полет стрелы был поистине молниеносным.

Одну за другой посылал Владигор стрелы прямо в середину круга мишени. Иные стрелы сбивали или расщепляли уже вонзившиеся, другие вонзались рядом с прежними, и скоро черное пятно мишени ощетинилось подобно ежу. Теперь каждый выстрел Владигора сопровождался одобрительным гомоном толпы — никто из присутствующих не смог бы поразить каждой из десяти стрел центр мишени, а поэтому все восхищались искусством стрелка и возможностями невиданного оружия.

— Это не по правилам! Не по правилам! — раздался вдруг чей-то крик, когда Владигор, отстрелявшись и отвесив поклон Грунлафу и Кудруне, пошел прочь, небрежно положив на плечо самострел. — Он стрелял не из лука! — кричал какой-то участник состязаний с орлом на груди.

— Как это — не по правилам? — прорычал Грунлаф, поднимаясь со скамьи. Он был потрясен зрелищем поразительно точной стрельбы из необычного оружия, а поэтому отстранение Владигора от состязаний представлялось ему не только нежелательным для его княжества, но и просто вредным. — Кто сказал, что этот стрелок нарушил правила? Не я ли вас предупредил, что в соревнованиях может участвовать любое оружие, пускающее стрелы?! И вы не возражали мне тогда, выторговав лишь условие, согласно которому каждый стреляет в масках!

Слова Грунлафа прозвучали столь убедительно, что недовольный витязь лишь проворчал нечто нечленораздельное себе под нос и умолк, едва труба призвала к черте трех других участников.

Один из них был в берестяной маске, изображавшей морду какого-то лесного зверя. Через прорезь для рта все увидели, что зубы стрелка как-то странно оскалены, будто он на кого-то сильно обозлен. Его правая рука была прикрыта мантией, полы которой скреплялись на левом бедре. Казалось, стрелок нарочно закрыл свою правую руку или просто не имел ее, а поэтому, чтобы не оскорблять своей ущербностью взора той, кто предназначалась в награду победителю, повязал плащ столь необычно.

— Да ведь он же безрукий! — раздался чей-то возглас.

— Нет, просто однорукий! — поправили из толпы.

— Но как же он будет стрелять?! Тетиву-то натянуть нечем! Ногою, что ли? Ну и муженек достанется княжне!

Народ захохотал, но смех стих быстро. То, что увидели зрители, оказалось не менее удивительным, чем стрельба из маленького железного лука. Витязь, держа лук в левой руке, двумя пальцами этой же руки выдернул из колчана стрелу, и она, повинуясь какой-то невидимой силе, уперлась зазубриной в тетиву, — пальцы стрелка уже придерживали ее на выступе рукояти лука. Потом случилось то, чего зрители и вовсе не ожидали увидеть: подняв лук, витязь схватил тетиву зубами, держа зубами же и кончик стрелы возле самого оперения. Его рука пошла вперед, позволяя луку сгибаться, а стреле скользить по гладкой рукояти лука до тех пор, покуда ее четырехгранный наконечник не приблизился к руке стрелка.

И вот зубы витязя разжались, и стрела устремилась вперед, еще через миг она вонзилась прямо в середину круга.

Зрители просто-таки завыли от восторга, испытывая явную симпатию к стрелку, который, несмотря на очевидное увечье, оказался в числе первых. Никто не сомневался, что таким ловким и находчивым его сделала любовь.

А витязь, чувствуя поддержку зрителей, выдергивал из колчана новую и новую стрелу, и, как и прежде, переворачивалась она под действием неуловимого движения пальцев, зубы стрелка хватали тетиву, и стрелы летели прямо в цель. Лишь одна стрела, последняя, десятая, немного вышла за пределы круга.

Зрители были вне себя от восторга. Несколько парней не удержались, подбежали к черте, подняли витязя на руки, внесли в толпу, и вот уже со всех сторон к стрелку потянулись руки с деревянными ковшами, в которых плескалось душистое пиво из погребов Грунлафа.

— Князь, а хотел бы ты иметь зятем такого удальца? — скривив губы в насмешливой улыбке, шепнул, наклоняясь к Грунлафу, Крас. — Смотри, как он стреляет!

Но Грунлаф в страхе отшатнулся от чародея, представив, что однорукий может обыграть Владигора.

— Нет, не хотел бы! — пробормотал князь. — Ты можешь сделать так, чтобы этот урод дал бы завтра не меньше трех промахов?

— Я все могу, только… только он отнюдь не урод. О, если бы ты знал, кто скрывается под этим плащом, то, возможно, не говорил бы о нем столь пренебрежительно.

Грунлаф хотел было спросить, что означают недомолвки Краса, но уже новые стрелки целились в щиты, и стрелы, пущенные одним из них, тоже летели одна за другой прямо в цель.

Было заметно, что толпе очень нравится этот юный, судя по стройной фигуре, витязь, тонкая талия которого изящно перетягивалась богатым княжеским поясом. Все было изящно в нем! И то, с какой легкостью выхватывал он из колчана оперенные пестрым совиным пером стрелы, и то, как без торопливости прикладывал их зазубрины к тетиве красивого, из гнутого оленьего рога, лука, и то, с какой плавной мощью натягивал тетиву. И пела тетива, и шелестело оперение стрелы, и с ярким, сочным звуком вонзалась она в дерево мишени, уже изрядно разрушенной предшественниками. Зрители, наблюдая эту красивую стрельбу, отзывались на каждый выстрел возгласами радости. Им нравился этот стрелок, и каждый мужчина-зритель по-хорошему завидовал ему, не имея возможности попробовать себя в соревновании за право стать мужем Кудруны, зятем Грунлафа.

Но что сказали бы эти зрители, если бы узнали, кем любуются они? Сколь велико было бы их изумление, если бы юный витязь расстегнул на груди свою нарядную свиту с изображением кукушки на спине. Не могли ведать зрители, что нисколько не хотелось ему получить в награду за свою стрельбу прелестную Кудруну и что лишь желанием опередить Владигора было наполнено сердце его. Возможно, именно поэтому все десять его стрел угодили в черный круг, и витязь, не поклонившись в сторону князя и княжны, ушел туда, где стояла его лошадь.

На следующий день состязания зрителей пришло еще больше. Люди приезжали не только из Пустеня, но из ближайших деревень, благо урожай был собран и можно было немного поразвлечься. Теперь не только стожки сена, но и возы служили сиденьем для всех желающих увидеть, кто будет первым в стремлении стать зятем князя игов. Число зевак прибавилось, зато ряды соревнующихся поредели. Многие, не видя проку в соревновании с такими молодцами, что пускают стрелы из невиданных луков или стреляют при помощи всего одной руки, натягивая тетиву зубами, испугались и больше силы свои показывать не хотели. Других же судьи, признав стрельбу их никуда не годной, сразу отстранили, приказав им немедля сниматься с дворцового подворья и убираться вон. Грунлаф сильно сожалел о растраченном запасе из погребов и ледников. Так что на второй день желающих соперничать за право стать мужем княжеской дочери стало уже значительно меньше.

У зрителей уже были свои любимцы: витязь с самострелом (так окрестили люди невиданное ими прежде оружие, а самого стрелка называли Конем по причине соответствующего изображения на свите); другим любимцем, конечно, был стрелок, натягивавший тетиву зубами, с медведем на спине; третьим же являлся юный витязь с кукушкой на кафтане. Перед началом состязаний уже бились об заклад, ставя то на Коня, то на Медведя, то на Кукушку, не боясь потерять кто шапку, кто кинжал или даже меч, а кто и коня со сбруей. Над толпой неслось:

— И не клянись ты, Болотень, Перуном, что твоя Кукушка побьет Медведя, — кишка у нее тонка!

— Правда, правда! Вчерась-то по неподвижной цели били, и Кукушка долго целилась, теперича же по шарам катящимся стрелять будут, вот и победит всех Конь, ибо с его прикладом, видно по всему, стрелы по бегущим целям пущать куда сподручней!

— Врете вы все! Медведь зубастый всех сильнее будет, ежели зубы вчерась не обломал!

— Такой не обломает! Я приметил, что зубы-то у Медведя из железа — блестели, точно клинки кинжалов. Я на Медведя телегу уж свою поставил супротив кожуха овчинного — мой будет!

Вот под гудение труб, рогов, под барабанный бой из городских ворот выехали всадники в личинах, приблизились к месту ристалища, и, после того как спешились они, Грунлаф возгласил:

— Витязи! Многие из вас вчера явили мастерство отменное в стрельбе по цели неподвижной. Сегодня же придется вам показать искусство в метании стрел по катящимся шарам, кои будут пущены по желобу, покуда льется из кувшина тонкой струйкою вода. Десять шаров должны вы поразить!

И впрямь — вместо деревянных щитов с кругами на расстоянии ста шагов были устроены три желоба, для каждого из трех стрелков по одному. Их невысокие борта не закрывали шаров, которые должны были бросить специально поставленные слуги, что прятались за надежными укрытиями, во избежание попадания в них стрелы. Кувшин же с водой был закреплен поодаль, и текшей из него струей распоряжался судья. Особенностью кувшина было то, что количество находящейся в нем воды показывалось стрелкой, соединенной с поплавком, что плавал на поверхности воды, так что и слуги, пускавшие шары, и стрелки могли следить за тем, как скоро новый шар должен выкатиться в желоб.

Вновь витязи тянули жребий, и снова первые трое топтали ногами землю у черты, и видели зрители, как из-под их личин от волнения струится пот. Теперь время торопило стрелков, и никто не был вправе целиться сколь угодно долго.

И вот судья открыл отверстие внизу кувшина. Тонкая струйка брызнула, и тут же с шумом по желобам покатились деревянные шары, взвизгнули тетивы, полетели стрелы, но ни одна из них не попала в цель. Стрелы втыкались в доски желобов, опережая шары, или били позади них.

Вторая тройка витязей выступила столь же неудачно. После того как еще трое стрелков пустили свои стрелы мимо цели, среди ожидавших своей очереди участников состязания поднялся ропот.

— Не хотим таких правил! — загудел кто-то, и его тут же поддержали:

— Со ста шагов в шар попасть — видано ль такое?

— Ты, князь, наверно, и вовсе дочку замуж выдать раздумал, коли такое испытание придумал!

Ворчание слышалось не только в толпе дружинников, слуг, витязей и князей, но и за спиной Грунлафа, где теснилось человек с полста отборных воинов, призванных охранять его, — и вот даже они черной руганью крыли хитрого князя, неведомо для чего устроившего столь трудное испытание. Уже залязгали в ножнах мечи, заколыхалась толпа витязевых дружинников. Уже хотел Грунлаф подняться с увещеваниями или даже Хормуту шепнуть, чтобы коней готовил для бегства в город, но вдруг раздался над толпой чей-то звонкий голос. Все посмотрели туда, откуда он донесся, — витязь молодой с кукушкой на спине кричал, изготовив стрелу на луке:

— Что, драные хвосты, косоглазые стрелки, лежебоки толстозадые, не по силам вашим по шарам стрелять?! Ну так как же вы решили за Кудруною приехать? Разве вам, старым, немощным, справиться с ее телом молодым, девичьим?! — И, обращаясь к судьям, что отвечали за движение шаров, прокричал: — А ну пускай шары!

Снова струйка водяная выбежала из кувшина, вновь загрохотали деревянные шары, а витязь с кукушкой на плече, выхватывая стрелы из колчана, пускал их молниеносно, и хоть и не все его стрелы попали в цель, но четыре шара оказались пронзенными.

Крик одобрения вырвался из сотен глоток, когда витязь, отстрелявшись, резко повернулся и отошел в сторону. Кудруна, еще вчера признав в Кукушке того, кто приходил к дверям ее спальни, тоже не смогла сдержать возгласа восторга. Да, это был не Владигор, — иначе зачем он стал бы убеждать ее в том, что князь Синегорья — отвратительный урод? Сердце девушки, однако, не могло не воспылать сильным чувством к этому красивому юноше, смело оборвавшему речи недовольных стрелков и поразившему четыре шара из десяти. Но, взглянув на своего отца, Кудруна увидела, как погрустнел он, совсем не радуясь успеху Кукушки. Грунлаф, впрочем, счел нужным подняться и, обращаясь к гостям, с достоинством и одновременно обидой в голосе сказал:

— Видите, князья и витязи, что правила, установленные мною, нельзя признать неисполнимыми. Потому-то и выдуманы они, что я слишком ценю свою дочь, которую пожелал отдать лишь самому достойному из вас.

Сел, и тотчас рога протрубили сигнал, приглашающий к черте очередных стрелков, но зрители увидели, что вызванные три новых витязя дружно помотали головами, замахали руками, один из них прокричал:

— Пусть, Грунлаф, другие в твои шары стреляют, а мы уезжаем восвояси…

— Ну и скатертью дорога! — с насмешкой молвил Грунлаф, не поднимаясь с места. — Отправляйтесь же отсюда поскорей, чтобы не мешать другим! — И, обращаясь уже к кучке оставшихся претендентов на руку Кудруны, сказал: — Может быть, вы тоже боитесь промахнуться? Вам тоже безразлична моя дочь?

Послышалась приглушенная брань, раздался глухой ропот, зазвенели кольчуги, загрохотали кожаные и берестяные колчаны. Не ответив Грунлафу, около десятка витязей решительной поступью поспешили к своим лошадям, и скоро в сторону ворот Пустеня поскакали они в сопровождении дружинников и слуг, а народ провожал бежавших с состязания свистом, хохотом и язвительными шутками:

— Стрелы свои дорогой не растеряйте, а то дома с девками нечем воевать будет!

— Да у них и нетути стрел, оттого так быстро и едут, — уже порастеряли дорогой!

— Куда им, таким, до Кудруны!

Трубы и рога заглушили шум толпы, приглашая к черте оставшихся на ристалище витязей. Грунлаф же, стараясь не выдавать своего волнения, вглядывался в их личины — боялся, что уехал и Владигор. Но нет, самострел синегорского князя все так же, как и вчера, лежал на широком плече рослого стрелка. Выходить к черте, однако, князь не спешил, зато вместе с двумя соперниками стрелять по шарам собрался Медведь, встреченный народом обнадеживающими возгласами:

— Эй, однорукий, победи, победи!

— Хватит тебе и одной руки, чтобы Кудруну обнимать!

Витязь в плаще, скрывавшем правую часть тела, резко повернулся в сторону кричавших и так грозно оскалил зубы, так блеснул глазами в прорезях личины, что все сразу стихли, испугавшись.

И опять полилась вода, и снова покатились по желобам шары. Ловко поворачивались стрелы в пальцах левой руки Медведя, державшей в то же время лук, и зубы его мгновенно впивались в тетиву, и летели стрелы одна за другой. Кудруна в это время молила богиню Мокошь, чтобы та отвела стрелы этого страшного витязя от цели, но, наверное, Мокошь не слышала ее мольбы, потому что шесть шаров из десяти сорвались с желоба и упали на землю, пораженные меткими стрелами Медведя. Никто из соперников не смог попасть ни в один из шаров.

— Живи и здравствуй, Медведь! — орала толпа, а кто-то в ней голосил:

— Ох, и станет же Грунлафова дочурка Мед-ве-ди-хой! Ох, и народит же Кудрунка мед-ве-жа-то-чек!

И опять, как и вчера, почитатели ловкого стрелка подхватили его на руки и понесли к себе, чтобы угостить пивом и медом. Грунлаф, видя ликование толпы и уже сильно недовольный собой за то, что согласился провести эти состязания и отдать свою единственную дочь победителю, злобно прошептал сидевшему рядом Красу:

— Я разве не просил тебя сделать так, чтобы этот урод промахнулся?

Крас с притворно-удивленным выражением на лице повернулся к Грунлафу:

— Князь, я ведь исполнил даже больше, чем ты просил: ты заказывал, чтобы урод сделал три промаха, а он промахнулся четыре раза. Что поделаешь, ежели собрались такие скверные стрелки. Но не бойся — победит Владигор!

Едва он это сказал, как подошел витязь с изображением коня на спине и самострелом на плече. Огромная сила чувствовалась не только в его статной фигуре, широких плечах и мускулистых руках, но и в каждом шаге, в гордо откинутой назад голове, в том, как уверенно он занял место рядом с двумя другими стрелками, поставив перед собою колчан с короткими стрелами. Спокойно он взвел тетиву, приспособил на ложе самострела стрелу, уперев приклад в живот, стал ждать, когда покатится первый шар. Зрители говорили между собой:

— Нет, за Медведем Коню не угнаться, куда там!

— Точно! Не успеет он вовремя свой самострел перезарядить и проиграет! Лучше б лук взял!

Но вот вода полилась, покатились шары, засвистели стрелы витязей, что стояли рядом с Владигором. Он тоже выстрелил, едва приложив к плечу приклад, а потом, не глядя, попал в шар или нет, опустил самострел, мигом вдел ногу в железное стремя и поставил тетиву в положение нужное для стрельбы. Покуда его соперники выхватывали из колчанов новые стрелы, Владигор уже стоял с самострелом наперевес, готовясь выстрелить во второй шар.

Лишь по звуку догадывался он, что каждая его стрела достигала цели: деревянные шары под действием тяжелого наконечника, набиравшего в полете огромную скорость, разлетались в щепки.

Все десять шаров поразил Владигор, после чего учтиво поклонился Грунлафу и Кудруне. Витязи-неудачники, из которых никто ни разу не сумел попасть в катящийся шар, кричали:

— Грунлаф, нельзя засчитывать его стрельбу! Мы все стреляли из лука!

— Пусть и нам дадут такое оружие, тогда мы тоже попадем в шары!

— Князь! — вопил один витязь, к маске которого были приделаны коровьи рога. — Посади этого стрелка в застенок, выпытай, кто он такой! От нечистой силы его мастерство! Его лук заколдован!

Но Грунлаф, очень довольный тем, что Владигор оказался непревзойденным, ответил:

— Я не нарушу установленного вами же правила — каждый стреляет из своего оружия. А что до нечистой силы, так с нею мы после разберемся, когда состязания закончатся! Итак, витязи, завтра мы будем следить лишь за стрельбою трех лучников: Коня, Медведя и Кукушки. Все прочие, уж не обессудьте, больше не вправе называть себя участниками состязаний! — И добавил, улыбнувшись: — Учитесь стрелять, богатыри!

Зрители захохотали, до того удачными показались им слова Грунлафа, а витязи, обиженные, считая, что их достоинство унижено, пошли прочь. Немало перепало оруженосцам оплеух от разъяренных, досадующих на неудачу стрелков.

На дворцовом подворье, отведенном для приезжих, царила суета, слышалась брань, понукание лошадей, приказания господ слугам, спешно собиравшим в сумы и мешки дорожный скарб. К молодому витязю, все еще не снявшему черной маски, подошел белобородый старик и льстиво забормотал:

— Ах, витязь, ты стрелял отменно, гораздо лучше всех этих господ! И все же далеко тебе до Владигора! — И сокрушенно покачал головой.

Карима, а это была она, не узнавая Краса, ответила раздраженно:

— Кто ты такой? И почему знаешь, что это именно Владигор стрелял сегодня лучше всех? Ведь все были в масках!

— На то я и чародей, чтобы знать больше других людей. Разве не узнала ты того, кто заставил лесных разбойников перебить друг друга?

— Да, узнала! — с надеждой вцепилась Карима в руку старика. — Прости, что тогда, рядом со спальней Кудруны, сказала, что мне не нужна твоя помощь! Сделай завтра так, чтобы Владигор стрелял хуже меня! Пусть он ни разу не попадет в летящую голубку!

Крас с деланным сочувствием на лице зашептал:

— Конечно, Карима, конечно! Ведь я это и имел в виду, предлагая свою помощь. Дай же мне свою маску!

Княгиня леса сорвала с лица личину, и колдун, тотчас спрятав ее в складках плаща, быстро пошел в дальний угол подворья. Карима проследовала за ним, точно прочная цепь связывала ее с чародеем. Опустившись на колени, Крас положил личину на землю, достал бутылочку с какой-то жидкостью и небольшой кинжал. С остекленевшими глазами бормоча непонятные Кариме слова, Крас, обмакнув палец в жидкость, помазал ею края маски, потом острием кинжала стал чертить на внутренней ее стороне какие-то чудные знаки, переплетенные между собой и составляющие прихотливый узор. Карима с ужасом видела, как коробится кожа личины, морщится и покрывается пупырышками. Княгиня леса, дрожа от неодолимого ужаса, готова была бежать подальше от чародея, и лишь любовь к Владигору и ненависть к Кудруне удержали ее от этого шага.

Бадяга затягивал подпругу долго и сосредоточенно, и вовсе не потому, что это дело было для него непривычным. Просто в Пустене больше нечего было делать, но уезжать в Ладор без Владигора Бадяга не мог, он считал, что поступить так — означало бы проявить малодушие. Три дня он пытался разыскать следы своего господина, которого считал или убитым, или похищенным, его допрашивали у Грунлафа по поводу исчезновения князя, но что он мог сказать тем, кто расследовал обстоятельства внезапного появления перед Грунлафом страшного урода? Только то, что еще утром, в последний день состязаний, видел его в прежнем обличье. Рассказал он еще о том, что витязь с кукушкой на спине обменялся с Владигором личинами у ворот Пустеня, но во время обмена Бадяга лица князя Синегорья не видел, а поэтому не мог сказать, выехал ли с дворцового подворья настоящий Владигор или же на коне уже сидел урод.

«Эх, говорил же я ему, — с досадой думал Бадяга, возясь с подпругой, — не езди в Борею! Борейцы — самый плутовской народ во всем Поднебесном мире, и Грунлаф все эти состязания затеял, чтобы заманить тебя к себе, да еще с твоим самострелом. Нет, не послушал меня, вот и получил свое».

В глубине души Бадяга подозревал, что причиной исчезновения Владигора является сам Грунлаф, позволивший князю сначала победить, а после подменивший его на урода, чтобы всем показать свою непричастность к делу исчезновения повелителя враждебной Борее страны. К тому же Грунлаф сумел завладеть самострелом, и теперь, вооружив каждого своего воина новым видом оружия, наверняка пойдет на Синегорье войной.

О многом успел передумать Бадяга за эти три дня, но своих подозрений никому не высказал, спеша уехать из Пустеня побыстрее, — нужно было спешить в Ладор, чтобы предупредить Любаву о грозящей Синегорью опасности. И как же тяжело было на сердце у Бадяги! Он представлял себе убитую горем княжну, и как разгневается она на него, оказавшегося неспособным сохранить для Синегорья любимого всеми князя. Стыд мучил Бадягу, но вместе со стыдом в сердце жило и другое чувство, а именно страх, страх за себя, за свою голову. Вот поэтому-то и был задумчив и нерешителен Бадяга, затягивая подпругу на животе своего каурого жеребца.

В полном воинском облачении, со щитами за спиной выехали дружинники Владигора из ворот Пустеня, долго ехали молча, и никто из них ни разу не оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд на башни города, в котором потеряли они своего князя. Каждый чувствовал себя виноватым, у каждого на душе лежал камень, поэтому дружинники понуро клонили головы и не горели боевым задором их глаза.

Оброн, второй после Бадяги по силе и по своему значению в отряде, после долгого молчания сказал, поигрывая концом поводьев:

— Слышь, Бадяга, а ведь не сносить нам голов в Ладоре, всех казнят…

— Думаешь, не простит Любава? — мрачно спросил Бадяга.

— И-и, простит?! Князя не уберегли, хоть и были к нему как раз для того и приставлены. Если и не посрубают всем нам головы, так сгноят в застенке, в подвалах дворцовых. А разве виноваты мы? Супротив колдовства с мечом да луком не попрешь!

Бадяга и сам подозревал, что без колдовства в случае с Владигором не обошлось, и ответ держать перед Любавой за чьи-то козни ему не хотелось — как тут оправдаться?

— Оброн, ты не темни, — строго приказал Бадяга, — говори яснее, чего придумал?

— Чего-чего! — пробурчал Оброн. — Подходили уже ко мне и Плуг, и Варка, и Мечислав, другие тоже подходили. Короче, не желают дружинники в Ладор возвращаться. Они люди вольные, кому хотят, тому и служат, а на свою погибель отправляться в Синегорье считают делом совсем не умным. Просили с тобой переговорить о том, чтобы направиться в другое место, где заживут они вольготно, сытно и безопасно.

Бадяга на Оброна вскинул взор:

— Что ж это за место?

— Сам знаешь… — был уклончив дружинник.

— Не знаю, говори! — потребовал Бадяга, хотя и догадывался, где сыскали дружинники сытное и безопасное место.

— В лесу, где ты победил в поединке ту толстую бабешку. Чем не место? Там каждому достанется по женке, и так нас там станут холить да ласкать, что лучше жизни не надо. Случись какому купчишке, витязю или князю проезжать мимо — заставим поделиться серебром, одеждой, конями, пищей…

Бадяга вспыхнул, речь Оброна прервал:

— Разбойниками, вижу, быть вам захотелось! Понятно, дружинниками-то трудненько быть, хлопотно, за проступки перед князем ответ держать нужно, да и небезопасное ремесло-то — на поле брани живот свой под чужой меч или копье подставлять! Из засады сподручней, ловчее!

— Князем у нас будешь! — коротко сказал Оброн. — Поживем в лесу год-другой, а там или Владигор отыщется, или Любава нас простит, отходчива. Сейчас ехать в Ладор на смерть верную никто из нас не желает. Не поедем! Если силой нас принудить к тому захочешь, зубы обломаешь, Бадяжка, о наши синегорские клинки. Все, решайся!

Бадяга посопел, пофыркал, злясь скорее на себя, что уговорить не смог Оброна, и сказал, не глядя в глаза дружиннику:

— Хорошо, поедем в лес. Буду вашим князем, уговорили!

Дружинники, которых мигом облетела радостная весть о том, что в Ладор они не едут, пришпорили коней. Каждый вспоминал теперь, как хорошо им было в лесном городище, когда охотницы поили их душистым медом, кормили вкусным мясом и танцевали перед ними.

Витязь, который вышел на состязание лучников с медведем на одежде, тот самый, что стрелял натягивая тетиву зубами и всем казался одноруким, был не кто иной, как князь Гнилого Леса Велигор. Не имея возможности сражаться на мечах, потому что Крас, заколдовав его правую руку, запретил левой рукой когда-либо брать меч, Велигор мог биться лишь копьем или стрелять из лука. В поединке с Владигором он потерпел поражение, но не был намерен сдаваться. Победить в соревнованиях лучников стало для витязя-разбойника целью жизни, потому что пламя любви к Кудруне сжигало его сердце.

Но и в стрельбе из лука Велигор не сумел превзойти синегорского князя. В тот миг, когда Грунлаф уже собирался вложить руку своей дочери в руку Владигора, Велигор стоял всего шагах в тридцати от своего счастливого соперника. Ему хотелось броситься к победителю и крепкими своими зубами перегрызть ему горло, хотелось выхватить из колчана стрелу и, в мгновение ока натянув тетиву, как и прежде, единственно доступным ему способом, пронзить ею сердце ненавистного удачника. Левая рука Велигора, все еще державшая лук, потянулась уж было к колчану, но вдруг замерла — победитель снял маску, и все, в том числе и Велигор, увидели мерзкую харю какого-то урода.

Нет, стрелять в него Велигор не стал. Во-первых, уродливый стрелок совершенно точно не был Владигором, а во-вторых, князь Гнилого Леса не сомневался: Грунлаф не отдаст свою дочь за урода, кем бы тот ни был. И значит, можно было надеяться, что когда-нибудь ему, Велигору, все же удастся добиться благосклонности Грунлафа или соблазнить Кудруну, склонить ее к побегу из княжеского дворца. В лесу, близ селения, где владычествовал Велигор, в пещерах, только ему одному известных, были припрятаны немалые сокровища, и, согласись Кудруна на побег, она ни в чем не нуждалась бы в будущем.

Но одновременно с радостью по поводу того, что Владигор внезапно превратился в урода, в сердце Велигора нашли место и другие чувства. Ему казалось странным это необыкновенное превращение, и, когда все покинули ристалище, Велигор поднял с земли личину Владигора, сунул под полу плаща и отправился с нею в Пустень.

Дорогой его сердце стесняло какое-то то ли смущение, то ли сожаление. Он вспоминал, как рыдал стрелок с лицом урода, увидев свое отражение в панцире, и в нем крепла уверенность в том, что с Владигором в самом деле случилось какое-то превращение и никакой подмены князя Синегорья на урода во время состязания не было.

Велигор вернулся в домик богатого ремесленника, в котором поселился незадолго до начала соревнований, заперся в горнице, зажег свечи и принялся со всех сторон рассматривать личину. Странно, но этот кусок черной кожи с прорезями для глаз, носа и рта, с тесемками для крепления на затылке, притягивал его взгляд и вызывал невольную тревогу, будто и не кожа это была телячья, а самое настоящее лицо, смотревшее на него пристально и вопрошающе: зачем-де на меня уставился, неучтивый?! Даже тепло исходило от маски, едва ли не жжение.

Вдруг Велигору захотелось примерить личину. Он взял ее в руки, хотел уж было прижать к лицу, но заметил, что вся она испещрена какими-то непонятными знаками, хитро переплетенными между собою. Чувство тревоги, такое сильное, какого он не испытывал даже в минуты смертельной опасности, охватило Велигора. В ужасе он отбросил маску и трясущимися руками обхватил голову. Мысли, как залетевшие в комнату ласточки, метались в его голове.

«Вот оно в чем дело! Личина заколдована! Владигор ее надел, как видно, не по своей доброй воле. Ему ее подсунули! Что ж, трудно ли подменить один кусок кожи другим?! И снимал он личину эту перед Грунлафом и Кудруной, перед всеми нами, не зная, что предстанет в обличье урода. Иначе как же посмел бы он явиться на глаза той, которую любил, столь гадким и отвратительным? Но кому же понадобилось это: неумелому в стрельбе сопернику, мечтающему о Кудруне? Нет, ни один витязь не поступил бы так бесчестно, да и не искусны воины в колдовстве…»

Так думал Велигор, хотя до случившегося с князем Синегорья ему, казалось бы, и дела-то не должно было быть. Но в сердце его уже возникло сочувствие к Владигору, желание помочь ему…

Не с ничтожным по количеству бойцов отрядом выезжал из Пустеня Владигор, облаченный в дорогие, надежные доспехи, подаренные ему Грунлафом, а с целою дружиной: триста всадников, следуя на лошадях попарно, сопровождали Владигора, дорогого зятя правителя игов.

Но не одни лишь конные воины, на щитах которых изображен был родовой знак синегорских князей, ехали с Владигором в Ладор, — жена его, Кудруна, в легком крытом возке, восседая на подушках, направлялась к столице Синегорья. Еще и Крас, и Хормут ехали в Ладор, и необходимость их присутствия, как заверил Владигора Грунлаф, была продиктована желанием сделать церемонию въезда князя Синегорья с супругою в столицу более пышной. К тому же советники Грунлафа могли толково объяснить княжне Любаве и всем ладорцам, что случилось с их князем.

Владигор поверил в искренность намерений Грунлафа. Синегорский князь был прекрасным полководцем и отличным устроителем жизни своих подданных, но неумение вести интриги, творить козни, нежелание хитрить в общении даже с заклятыми врагами Синегорья делали его безоружным перед чужой хитростью. Выезжая из Пустеня, он не сомневался, что Грунлаф отпускает дочь в дом победителя состязаний лишь потому, что верен своему слову. Другое смущало Владигора — как добиться взаимности той, которую он не переставал любить?

Владигор не мог забыть выражение ужаса, появившееся на лице Кудруны, когда он сорвал с лица маску. Конечно, он на правах супруга мог войти в спальню к девушке и не спрашивая ее разрешения. Но, с одной стороны, сам Грунлаф намекнул ему, что не стоит до поры до времени добиваться от Кудруны выполнения супружеских обязанностей, — пусть она-де попривыкнет к его внешности. С другой стороны, Владигор понимал, что нельзя требовать от девушки невозможного. Глядя на свое отражение в зеркале из полированного серебра, он всякий раз в отчаянии хватался за голову, не представляя, как ему жить дальше.

Чтобы не вызывать ни у кого невольного отвращения, Владигор закрыл лицо маской из мягкой заморской ткани, а одна из дворцовых мастериц украсила ее изящной вышивкой. Маска эта оставляла открытыми только глаза и рот.

Но разве можно было скрыть изменившийся голос, хриплый, грубый, резкий? Владигор пытался придать ему прежнюю мягкость и не говорить отрывисто, но это ни к чему не привело, поэтому он вообще старался больше молчать. Да и с кем ему было разговаривать? Лишь с Грунлафом, готовившим его и дочь к отъезду, со слугами, один раз с Хормутом, спросившим, как будет правильнее изобразить на щитах воинов его родовой знак. Однажды, правда, и Кудруна была приглашена к столу, за которым сидели Грунлаф и Владигор, уже облаченный в маску. Почти не притронувшись к блюдам, ни разу не взглянув на супруга, Кудруна пожаловалась батюшке на нездоровье и поспешила прочь из горницы.

Долго ехали по осенним убранным полям, пересекали вброд реки с уже студеной водой. Наконец показались сторожевые башни и кровли княжеского дворца Ладора.

— Вот она, моя столица! — не удержался от восклицания Владигор. Крас промолвил со своей обычной издевкой:

— Твоя, конечно, твоя, Владигор. Вот будет славно, если нам удастся посетить ее. Нас пустят?

— Что за вздор ты несешь, старик! — возмутился Владигор. — Кто же посмеет не пустить в Ладор меня, князя Синегорья? Поскорей же подъедем к воротам!

Оправив княжескую мантию, сняв с головы шлем и держа его на согнутой левой руке, Владигор первым подъехал к воротам ладорской крепости. По обе стороны от него — Крас и Хормут, тоже принаряженные, за ними — возок Кудруны с впряженными в него двумя прекрасными белыми жеребцами. Двести пятьдесят воинов в блестящих доспехах попарно ехали за главными лицами процессии.

Из окон надвратной башни на них смотрели три стражника. Ворота были закрыты. Владигор снял с пояса рог и трижды протрубил сигнал, который в Ладоре все знали. Он ожидал, что стражники тотчас бросятся отворять ворота.

Однако стражники оставались неподвижными, они с холодным любопытством приглядывались к костюмам, доспехам и лицам всадников, но не двигались с места. Их бесстрастность наконец разозлила Владигора:

— Эй, олухи, пни дубовые, вы что там, заснули? Не видите, что ли, кто к вам вернулся?

Один из стражников, пожилой уже воин, зевнул и спокойно ответил:

— И кто же это к нам вернулся? Чтой-то не разберу. Гость какой-то заморский и, судя по всему, из Бореи, страны, Синегорью совсем-таки не дружелюбной.

Владигор, свирепея от ярости, закричал:

— Какой я тебе гость заморский?! Ты что, не слышал разве, что я тебе княжеский сигнал проиграл? Не видишь разве и знак мой: две стрелы перекрещенных и меч, что на щитах намалеваны?! Кудруну, супругу свою, за которой ездил в Борею, тебе, дуралею, показать, что ли?

Стражник отвечал Владигору все так же бесстрастно:

— То, что ты на роге сигнал Владигора играл, так это мне безразлично: любой из ладорцев, да и из приезжих, разучить его мог да сыграть. И на щиты воинов своих не указывай мне — знак этот тоже любой намалевать сможет. А Кудруну твою я отродясь не видел, так что признать не смогу, а если б и признал — что с того? Ну приехал к нам какой-то бореец с Кудруной. Ты лучше отвечай, по какому делу прибыл, к кому и надолго ли. К тому ж, господин, не называй ты, пожалуйста, себя Владигором — у князя нашего голос совсем другой.

Лучше взял бы да снял свою личину, показал бы, каков ты есть князь. У нас тут слух идет с недавнего времени, что пропал наш князь в Пустене, будь он пуст, город этот проклятый.

И стражник даже плюнул вниз, чуть ли не под ноги Владигорова коня.

Этого Владигор уж никак не мог снести. Сорвав с луки притороченный к ней самострел, вдел уж было ногу в его стремя, чтобы мигом тетиву натянуть да наказать нахала, но Крас удержал его, мягко сказав:

— Князь, что вести беседу с этим пусторечивым дуралеем? Попроси его позвать Любаву. Скажи, чтоб передали ей, будто есть у тебя неопровержимые доказательства, что принадлежишь ты к ее славному семейству, то есть являешься братцем ее милым.

Владигор, подумав, согласился. С Любавой, он знал, договориться можно было бы куда скорее, чем со стражником, вот только теперь князь сомневался, что сестру позовут, а если и позовут, придет ли она на башню. Однако все, что было нужно, Владигор стражнику сказал, и тот, поразмышляв немного и почесав в бороде, кому-то отдал приказание, а потом повернулся к Владигору и крикнул, чтобы тот не думал, будто княжна Любава так и прибежит на его борейский зов.

— Князь, — обратился к Владигору Хормут, подергав себя за длинный ус, — распоряжусь-ка я, чтоб спешились дружинники. Устали ведь дорогой…

— Пусть спешатся, — махнул Владигор рукой, — только коней не расседлывайте. Я знаю, сейчас придет Любава.

И в самом деле недолго пришлось всем ждать. В бойнице башни мелькнуло знакомое лицо, белый вышитый платок.

— Кто вы, борейцы? Зачем приехали? — певучим голосом, но строго и властно спросила княжна.

— Любавушка! — закричал счастливый уж оттого, что видит сестру, Владигор. — Брат твой в Ладор вернулся, с женой, с Кудруной! Там она, в возке сидит.

Кудруна, желая убедить Любаву в справедливости его слов, вышла из возка и низко ей поклонилась. Княжна синегорская, однако, даже не кивнула в ответ, ответила холодно:

— Кудруны, дочери Грунлафа, я прежде не видала, зато брата своего помню, так что, мил человек, сними личину, дай убедиться в том, что ты и впрямь князь Синегорья. Пока же по голосу твоему сужу, что самозванец ты…

— Сестра! — хрипло, с тоской в голосе воскликнул Владигор. — Не могу я снять сейчас личину, сердце твое поразить боюсь, изменилось сильно лицо мое, прости. Ты бы впустила меня во дворец, там и поговорили бы мы с тобой, там поведал бы я тебе обо всем, что со мной приключилось. Впусти, прошу тебя!

Но скорбная речь Владигора не вызвала в сердце Любавы сочувствия. Несколько дней назад вернулся из Пустеня один ладорский купец и пустил по Ладору слух, что-де Владигор то ли пропал, то ли убит и какой-то неизвестный выдает себя за Владигора. Поэтому и не поверила словам Владигора Любава и ответила ему так:

— Не понимаю все ж таки, почему не хочешь ты снять личину. Как же ты после-то с сестрой разговаривать будешь, коль сейчас боишься?

Владигор медлил с ответом, зато вместо него заговорил Крас:

— Великая княжна, целомудреннейшая дева Любава! Оттого не решается князь Владигор снять личину, что все лицо его покрыто ранами, еще не зажившими. А раны сии получил он в честном поединке на мечах, в Пустене. Не так ли, благородный князь синегорский?

— Да, это так, — неохотно кивнул Владигор, не любивший лгать, и добавил: — Любава, я могу показать тебе княжескую печать на перстне и меч, выкованный еще нашим отцом, Светозором.

— Все это еще не доказывает, что ты — Владигор, — по-прежнему твердо возразила Любава. — Перстень и меч можно было отнять у брата… убив его перед этим. А где, скажи, дружинник Бадяга с воинами, что отправлялись с князем Владигором в Пустень? Не вижу никого из них среди вас.

Владигор вздохнул:

— Бадяга оказался изменником, он покинул меня в трудный час и ныне разбойничает в Гнилом Лесу. Впусти меня, Любава! Хочешь, я войду во дворец один и перед закрытой дверью расскажу тебе, что находится в той или другой горнице, опишу все, что там хранится. Если ты уверишься в том, что я на самом деле твой брат, то пустишь и всех тех, кто приехал со мной. Только пусть во время нашего обхода дворца с нами будет Кудруна. Ей, я уверен, очень хотелось бы увидеть свое новое жилье.

Любава помолчала в раздумье, потом кивнула:

— Будь по-твоему. Приказываю открыть ворота! Проезжайте в город!

Тяжелые дубовые ворота, укрепленные железными полосами, заскрипели, и Владигор первым проехал в Ладор. Здесь его уже поджидала Любава на коне, со свитой. Не говоря ни слова, она подъехала к Владигору, окинула его внимательным взглядом и жестом указала, куда нужно ехать, будто и не брата встретила она, а какого-то иноземца. Кудруна, вышедшая по просьбе Владигора из возка, пересела на прекрасного тонконогого скакуна вороной масти, и кавалькада двинулась по улицам Ладора.

Весть о возвращении правителя Синегорья облетела город с быстротою ветра, и все ладорцы кинулись туда, где можно было увидеть их любимого князя. Остаться без Владигора, опоры, надежды, защиты всего княжества, не хотел никто. Неужели ложными оказались слухи и действительно вернулся в Ладор обожаемый ими Владигор?

Но почти все, кто видел проезжающего по улицам князя, провожали его разочарованным взглядом. Да, на коне сидел ладный, могучий по телосложению молодец и горделиво держал на левой руке дорогой шлем, да, висел у его левого бедра Светозоров меч, а к луке седла был приторочен самострел, но многое казалось ладорцам странным в его поведении, хоть и кричал он то и дело:

— Вот, вернулся я к вам, мои возлюбленные соплеменники! С Кудруной, дочерью благороднейшего Грунлафа, к вам вернулся, с супругой своей!

Однако же ладорцы, проводив глазами кавалькаду, так говорили меж собой:

— Соседи, а что ж это княже наш в личине едет? Али осы его дорогой покусали, все лицо распухло?

— Да и голос у него сиплый какой-то, будто простыл он в пути…

— И вот что непонятно, други мои, — уезжал наш князь с ладорской дружиной, Бадяга там был, Любенич, Милослав, другие витязи, а теперь-то не приметил я средь воинов этих храбрецов.

— Ох, не нравится мне все это! — понижал голос четвертый. — А вдруг борейцы, князя нашего пленив, другого нам хотят подсунуть, чтоб через него весь Ладор занять, а потом и все Синегорье. С них станется!

Встревоженные расходились жители славного Ладора по домам, и в каждом зрело желание допытаться правды и, если надо, покумекать, как избавиться от беды, которая, чувствовали они, вот-вот постучится в двери их полуземлянок, изб и красивых теремов.

Процессия между тем приблизилась к воротам княжеского дворца, и Любава строго сказала Владигору:

— По уговору — только ты с женой со мной пойдешь. Все прочие пусть поодаль ожидают зова моего!

Ворота приоткрылись, пропуская Любаву со стражей и Владигора с Кудруной.

— Ну, с чего начать тебе, сестра дорогая, рассказ о дворце моем? — прохрипел Владигор.

Любава с печалью в голосе ответила:

— Да с чего хочешь, с того и начинай. Мне все безразлично с тех пор, как потеряла я брата…

Владигор, будто и не было рядом Любавы и весь осмотр дворца затеял он лишь ради любимой своей жены, повел Кудруну по подворью, показал постройки хозяйственные, амбары, солодовни, мельницы, пекарни, поварни, мовницы,[10] прачечные, домики для челяди, погреба, ледники с тушами битой скотины, с птицей, бочками пива, помещения, где хранился мед — малиновый, вишневый, имбирный и всякие другие. Потом во дворец ее провел, вначале по гридницам, светелкам, где хлопотали девицы-мастерицы, пряхи, ткачихи, вышивальщицы. После к жилым покоям перешли: столовую свою показал, спальню, горницу, где с помощниками своими обсуждал планы государственного устройства Синегорья, строительства городов и крепостей. Затем перешли в палаты парадные, в которых принимал послов или устраивал пиры для дружинников своих, лучших ладорских жителей, гостей заморских.

За ними следом ходила и Любава. Слушала хриплый, незнакомый голос и удивлялась: «Да кто же это к нам явился? Что прячет он под личиной? Говорит-то как складно, все верно называет, не забывает и о малой мелочи сказать, но чувствую: не тот это Владигор вернулся, если он и впрямь Владигор. И уж не борейцами ли подослан? Что мне делать, что делать? Кто поможет?»

А Владигор уж вознамерился идти в княжескую свою сокровищницу, чтобы похвалиться перед Кудруной собранными там богатствами. Сказал сестре:

— Тебе я, уезжая, ключи от казны своей оставил. Дай мне их, сестра.

Но тут уж Любава возразила с решительностью такой, которая сомнений не вызывала в том, что рано еще вернувшемуся князю свободно в сокровищницу заходить:

— А вот с этим погодим, братец. О дворце ты все верно рассказал, так и быть, впущу я твоих… борейцев, а о казне, покуда личину свою не снимешь, и не помышляй.

Сказала и пошла отдать распоряжение, чтобы впустили борейских послов и всадников.

Те, разобиженные на плохой прием, уставшие с дороги, въезжали на подворье мрачные, переругиваясь между собой, и в душе бранили Грунлафа за то, что послал их к проклятым синегорцам, давним ненавистникам борейцев. И не заметил никто, что прошмыгнула на подворье какая-то черная тень и юркнула в приотворенную дверь одной из служебных построек. Не знали борейцы, что тень эта сопровождала их в пути от самого Пустеня, останавливалась с ними вместе на привалах, мчалась за кустами вдоль дорог следом за вереницей всадников, стараясь оставаться невидимой по крайней мере для одного из направляющихся в Ладор людей.

Но не одна Любава внимательно следила за Владигором, когда он ходил по своим владениям, показывая их своей супруге. Все еще сомневающаяся в том, что ее мужем стал действительно князь Синегорья, Кудруна делала вид, что осматривает дворец, но одновременно приглядывалась к этому странному уроду в личине, прислушивалась к его голосу и манере говорить и в конце прогулки была абсолютно уверена, что с ней рядом был истинный властелин Синегорья. Это ее обрадовало, но в то же время и огорчило: в глубине души она надеялась, что отыщется когда-нибудь тот красавец, которого поцеловала она на пиру во дворце ее отца. А покуда оставалось примириться с участью быть женою урода. Лишь нечаянная смерть супруга в бою или от болезни могла принести ей освобождение. Только в этом случае Кудруна имела право снова выйти замуж. Но не ждать же годы, когда умрет нелюбимый муж.

«А может быть, извести его зельем каким? — порой приходила ей на ум страшная мысль, которую не так-то просто было отогнать. — К колдуну пойти, что ли, какому или к знахарю? Такое снадобье раздобыть, которое подействует не сразу, и все будут думать, что заболел урод!»

Но потом желание убить урода, как ни странно, пропало, и Кудруна сама этому дивилась.

Был у нее и еще один выход из положения. Догадывалась она в глубине души, что можно и не ждать смерти мужа, а просто… просто полюбить его. Хоть и помнилось то первое, жуткое впечатление, которое произвел на нее Владигор, сняв маску, но с тех пор накопилось в душе немало новых чувств.

Не могла не видеть Кудруна, что муж ее умен, горяч, властен и в то же время добродушен, не кичлив и мягок даже с челядью, не говоря уже о воинах простых. Видела она, что всегда он спокоен, но за спокойствием этим — огромная сила воли, скрытая до времени, но готовая расправить крылья, когда придет нужда. Силу эту ощущала Кудруна в каждом его шаге, резком и широком, в каждом движении рук его и плеч, в гордом повороте головы и невольно тянулась к нему, когда невзначай забывала о страшном его лице.

— Ну вот, благороднейший князь, как все устроилось прекрасно! — за ужином говорил Владигору Крас, обсасывая косточки куропатки. Любава не могла посметь отказать приехавшим в большом приеме. — И это потому, что наградили тебя боги большим государственным умом. Дальше все пойдет словно по маслу — живи и правь, я же, если не прогонишь, стану советником твоим, а благородный Хормут будет дружиною твоею повелевать. В ратном деле он толков!

Владигор ответил тихо, но твердо:

— Поживете еще два или три дня — и отправитесь восвояси, ты и Хормут. Да воинов своих в дорогу захватите. Не хочу, чтобы по Ладору ходили слухи, будто я из борейцев дружину себе набрать решил.

Крас осуждающе головой покачал, облизнул покрытые жиром губы:

— Ай-ай, благороднейший, нехорошо, нехорошо! Зачем же тебе борейцев сторониться да ими брезговать? Ты же родичем борейца стал, супругой княжну борейскую сделал. Дружить нам надо, любить друга друга, а ты друзей гонишь. Ай, нехорошо, нехорошо!

Отужинали и спать отправились рано, потому что все с дороги очень устали. И приметила Любава, весь вечер не спускавшая с Владигора внимательных глаз, что не в спальню молодой жены прошел он и Кудруна тоже не спешила проследовать туда, где собрался ночевать супруг. Это обстоятельство смутило Любаву даже сильнее, чем маска на лице приехавшего брата.

«Как же так? — думала она, бродя по коридорам дворца, освещенным факелами. — Не может быть, чтобы супруги так скоро друг к другу охладели. Видно, и не муж с женой они или только притворяются ими, а на самом деле…»

Размышления Любавы были прерваны легким прикосновением чьей-то руки к ее плечу. Резко обернулась она — старик посланник, что прибыл с Владигором, переминался перед нею с ноги на ногу, как будто не решаясь заговорить.

— Чего тебе? — была готова прогневаться Любава за неучтивое поведение посланника.

— Осмелюсь, благороднейшая княжна, слово молвить, только вот не решаюсь все…

— Ну говори! — потребовала, отчего-то начиная волноваться, Любава. — О Владигоре что-нибудь?..

— О нем, о нем. Только не изволь гневаться на меня, княжна. Я о внешности его хочу сказать. Понимаешь, лицо Владигора столь изуродовано ранами, что трудно сказать, на кого он сейчас похож. Сердце у него болит из-за того, что ты в нем родного брата не признаешь, вот и надел личину он. Ах, страшные раны те, ужасные!

Сердце Любавы забилось так сильно, что показалось ей — сейчас лишится она чувств, падет на плиты пола. Силы все собрала в кулак, сказала:

— Хочу… на лицо его… взглянуть!

— Когда заснет, взглянешь… — с готовностью ответил Крас, попятился и скрылся в темноте.

Долго еще ходила Любава по переходам дворца. Страшно было идти к Владигору — боялась причинить боль и ему, и себе. «Может, — думала, — и не надо колупать болячки, а то больно будет, ой как больно! Ну живет себе в личине, да и пусть живет. Что мне в том? Я ему не мать, не отец, приказать не смею. Доказал уж он, что не самозванец. Не надо смотреть, не надо!»

Но доводы рассудка разбивались вдребезги, едва наваливалась на них глыба, название которой женское любопытство. Любаве интересно было знать, что же случилось с лицом брата, что за раны такие необыкновенные получил он в бою, зачем скрывает их далее от своей сестры. Наконец она решилась.

В горнице своей взяла свечу, зажгла от факела, прикрыла сверху чашей. Так и пошла по переходам дворца к двери, что в спальню вела Владигора. Толкнула тихонько дверь — не заперта, по полу, устланному мягкими шкурами, тихо двинулась туда, где стояла кровать, боясь, что найдет брата с маской на лице.

Ровное, сильное, но спокойное дыхание свидетельствовало о том, что Владигор спит. Сердце Любавы колотилось так, что казалось — оно своим стуком разбудит спящего. Любава подошла совсем близко, можно было уже и чашу со свечи снять…

Сняла. Взглянула и не закричала, не забилась в рыданиях. Только так затряслись у нее руки, что чашу глиняную выронила… Упала на пол чаша и со звоном разбилась вдребезги.

— Кто здесь?! — проснулся Владигор, руку сразу протянул к изголовью, где Светозоров меч висел, сестру увидел, белое ее лицо в свете дрожащего пламени свечи. Рука уже не к мечу поспешила, а к маске, лежащей на скамье, рядом с постелью, хотел поскорее лицо прикрыть, но понял — поздно.

— Кто ты? — едва шевельнулись губы помертвевшей от ужаса Любавы.

Владигор, с трудом пересилив желание броситься на грудь Любавы, чтобы выплакать свое горе, надел личину и сказал холодно, отчужденно:

— Вот, потрудился чародей какой-то над братом твоим. — А потом уже гораздо мягче: — Не послушал тебя, Любавушка, туда поехал, где, как теперь понимаю, только и ждали моего приезда, чтоб испоганить меня. Ну… и испоганили.

Любава, не глядя на Владигора, задумчиво проговорила:

— Потеряла я брата, а народ синегорский — князя…

— Да что ты говоришь такое! Как — потеряли? — вскричал Владигор, приподнимаясь на постели.

— Мне брата с таким лицом не нужно, — твердо ответила Любава. — Прежде в лице твоем видела я умерших матушку и батюшку, теперь же ты кикиморам одним да прочей нечисти подобен. Не примет тебя народ ладорский!

Сказала так и, свечку рукою затушив, быстро к выходу пошла.

На следующий день к княжескому дворцу со всех сторон Ладора и даже из слобод стали стекаться люди. Купцы, ремесленники, водоносы, хлебопеки, бортники, голытьба ладорская, — шли они по улице угрюмой, молчаливой толпой, и тем, кто высовывался из окон, объясняли в двух словах цель своего похода, после чего любопытствующие немедленно к ним присоединялись.

Вот пришли. Застучали в ворота двое выбранных, богатый купчик и ремесленник-оружейник.

— Чего вам? — вопрошали стражники из-за ворот.

— Отворяйте, к Любаве-правительнице пройти хотим! Разговор к ней есть! — голосом густым и важным говорил купец.

— Открывайте! — вторил тонким дискантом ремесленник. — Не то силой ворота отворим — нас тут тьма-тьмущая! А по какому делу к ней пришли, токмо ей одной и скажем. Но пусть всех на двор впустит, всех! Дело ладорское решать будем!

Стражники отвечали так:

— Какая такая тебе правительница Любава?! Не знаешь разве, что князь Владигор вернулся в город?

— Знаем, знаем! — басил купец. — Токмо нам твоего борейского выродка не надобно — подавай Любаву! Пусть впускает!

Через некоторое время заскрежетали засовы, ворота отворились, толпа ввалилась во двор, причем не обошлось без поломанных в давке ребер.

— Любаву нам! Любаву! — неслось из толпы, вставшей напротив парадного княжеского крыльца.

— Правительницу нам давай!

— Слово ей молвить хотим!

— А выродка борейского нам не надобно!

Любава вышла на крыльцо, величавая и важная, окинула собравшихся строгим взором. Опираясь руками на перила, помолчала, потом спросила грозно:

— Это кто же здесь длинный да ядовитый такой язык имеет, который смеет брата моего родного борейским выродком называть? Ты, Брон-купец? Или ты, Засядко-оружейник? Признавайтесь!

Брон низко поклонился Любаве, но ответил прямо и смело:

— Я про выродка слово молвил, но виноватить себя не собираюсь, Любава, потому что не брата твоего, Владигора, позорным именем назвал, а борейского ставленника, коего за брата твоего выдают. Где же это видано, чтобы князь, из дальних земель воротясь, в личине перед своим народом являлся, внешность свою скрывал? Да знаем доподлинно мы, что никаких ран на лице его нет, но представляет оно собой богомерзкую, чудовищную харю. Где ж тут лицо Владигора, красавца писаного, на которого мы молиться готовы были, как на изваяние Перуна?

Любава не смогла не зардеться — откуда это народу известно стало? Ненадолго потупила взор, но вскоре совладала с замешательством, еще более гордо и строго посмотрела на собравшихся перед ней людей:

— Что мелешь, Брон! Кто дал тебе право поносить вселюдно князя? Неужто думаешь, что я смогла бы во дворец борейского урода допустить, вместо брата потчевать его, целовать и принимать как родного? Или, полагаешь, боги разум у меня отняли?

— Не ведаю, что они там с тобой сотворили! — гудел Брон, имея, как видно, сведения верные об уродстве Владигора. — Но не князь наш милый с борейцами приехал — урод борейский!

Долго бы еще спорили Любава и Брон, но вдруг двери, ведущие из дворца на крыльцо, распахнулись, и высокий, широкоплечий человек в маске появился за спиной Любавы.

— Зачем пришел? — негромко, но с недовольством спросила Любава. — Без тебя с ладорцами договорилась бы!

— Сам хочу им слово молвить, — мягко, сколь мог, проговорил Владигор и обратился к народу: — Дети мои, ладорцы! Недаром почуяли вы сердцем, что к вам беда грядет, а со мной уже случилась. И впрямь — не ранами, в бою полученными, покрыто лицо мое. Испоганил его какой-то злой колдун. Но знайте, что с прежней душой Владигор ваш перед вами стоит, князь ваш к вам возвратился с неугасшей любовью к подданным своим! Зачем поносите меня мерзкими словами? Привез я вам из Бореи вечный мир с Грунлафом, который когда-то грозой Синегорья был, и залогом мира этого стал приезд Кудруны, дочери Грунлафа и любимой моей супруги! Никуда теперь не уеду от вас, а внешность прежнюю себе верну непременно, снимут ведуны и знахари порчу с моего лица! Верьте мне, ладорцы!

Горячая эта речь у многих жителей Ладора вызвала сочувствие, они согласно кивали и на князя смотрели с прежним удовольствием и даже весельем на лицах. Но раздались и голоса недоверчивые:

— А ну-ка сними сперва личину, посмотрим, как испортили тебя!

— Может, ты и не испорченный вовсе, а токмо придуриваешься!

— На самом же деле ставленник борейский!

Владигор вдруг закричал на говоривших это с остервенением и яростью:

— Что, князю своему не верите?! Зачем видеть мое лицо хотите?! Чего добиваетесь?! Несчастными быть хотите?!

Но на него уже махали руками те, кто упрямо добивался, чтобы лицо его непременно было показано народу:

— Не станем несчастными! Снимай личину!

— А то стащим тебя с крыльца да и сами сорвем, твоего разрешения не спросим!

— Ну так глядите! Глядите! — пронесся над толпой страшный крик оскорбленного недоверием Владигора, и, дернув за тесемки, князь сорвал личину.

Тотчас общий вздох удивления, перемешанного со страхом, был исторгнут из нескольких сот разинутых ртов. Те, кто стоял к крыльцу ближе других, в ужасе отпрянули, продолжая как зачарованные смотреть на уродливое лицо Владигора, который в ярости выглядел еще более ужасным, чем был.

Раздался в одном, другом месте ребячий плач, и ему вторили заголосившие женщины, и в причитаниях их было больше страха за судьбу Ладора и Синегорья, чем боязни перед уродом.

— Батюшки, не Владигор это, а оборотень, оборотень! — закричал кто-то визгливо, и многие его тут же поддержали:

— Оборотень!

— Оборотень явился!

— Вурдалак это, а не Владигор!

— Гнать его нужно из Ладора! Гнать!

Возмущение и ненависть к уроду пересилили страх перед ним. Народ угрожающе двинулся к крыльцу, к Владигору потянулись руки, кое-кто, изловчившись, даже схватил его за одежду, мелькнули и дубины, поднявшиеся над головами.

— Не гнать, убить его надо, вурдалака этого!

— Кол осиновый в грудь ему вогнать, собакам тело поганое бросить!

Любава, в чьем сердце любовь к брату пересилила отвращение к его ужасному лицу, кричала людям:

— Это не бореец, не вурдалак! Не гоните его! Брат это, брат мой, ваш Владигор!

Кричала и закрывала его своим телом, разведя в разные стороны руки. Владигор, которому невыносимо было слушать оскорбления в свой адрес и видеть попытки достать до него дубиной, издав звериный рык, спрыгнул с крыльца во двор и ударами кулаков уложил сразу трех или четырех захлебывавшихся злобой ладорцев. Другие, кто с дубьем, а кто и с мечом, смело бросились на него, но Владигор не стал ждать, покуда чей-нибудь клинок рассечет ему голову, сам выхватил из ножен меч и, стараясь поранить лишь руки или ноги нападавших, отбил все попытки расправиться с ним.

Вкладывая меч в ножны, Владигор, с трудом переводя дыхание, сказал:

— Ладорцы, вы жестоко оскорбили меня! Я хотел быть вашим защитником, отцом вашим, теперь же, какие бы беды ни постигли вас, я не приду к вам! Вы отвергли меня, а я отвергаю вас! Сегодня же меня не будет в Ладоре!

И, быстро взойдя на крыльцо, он скрылся в черном дверном проеме.

Ладорцы долго стояли и молчали. Многие ощущали себя неправыми, а поэтому и переминались с ноги на ногу, вздыхали. Молчала и Любава, не зная, что сказать. Первым молчание нарушил Брон-купец. Снова поклонившись Любаве, он заговорил, и голос его звучал несколько смущенно:

— Любава, мы тут с лучшими людьми посовещались и бьем тебе челом — будь ты вместо Владигора правительницей нашей, защитницей и матерью, а то нам без власти княжеской как-то неловко, неуютно.

Любава, стараясь не смотреть на Брона, молчала долго. Негоже, думала она, соглашаться быть правительницей такого большого княжества, как Синегорье, когда жив настоящий князь, отказавшийся от власти лишь из-за обиды. Ведь и ладорцев можно понять — кому охота считать такого урода своим князем?

«Ладно, — решила она про себя, — может быть, передумает Владигор, вернется или и впрямь обретет прежнее свое лицо при помощи чар колдуна какого-нибудь. Сейчас же нужно соглашаться, ибо княжество без власти долго не живет…»

— Хорошо! — крикнула Любава. — Буду правительницей вашей, коль вы хотите, только…

Договорить она не успела. Крас со всегдашней своей насмешливой улыбкой появился из-за ее спины и, обращаясь то ли к княжне, то ли к народу, заговорил, удивленно всплескивая руками:

— Как же так, княжна Любава? Как же так, благородные ладорцы? Неужто вы забыли законы своей страны? Не боитесь стать посмешищем в глазах всех княжеств Мира Поднебесного?

Раздался сдержанный ропот — ладорцы не понимали, почему могут они стать посмешищем.

— Не понимаем речей твоих, чужестранец! — сурово вопросил Брон. — Что ж такое мы учинили, осмеяния достойное? Какие законы Синегорья забыли? Дай-ка ответ нам поскорей!

Крас снова всплеснул руками:

— Тем, несмышленые, нарушили вы древние законы, что не по праву власть передать вознамерились сестре Владигора, которого изгнали, но который за родного брата самой княжной Любавой был принят. Разве, спрошу, не говорила здесь Любава, что брата ее родного, Владигора, видите вы перед собой? Отвечай, Любава, не лукавя!

Любава тяжело вздохнула и сказала, уже понимая, куда бореец клонит:

— Да, говорила я такое, признаю…

— А раз признала ты в отъехавшем или только собирающемся отъехать из Ладора Владигоре брата родного, значит, согласишься и с тем, что княгиня Кудруна, дочь Грунлафа, за мужа будет властвовать, повелевать всем Синегорьем, ибо первенство супруги перед сестрой князя в вопросе этом на старинных законах зиждется и могла бы ты, сестра, владычествовать, если б у князя не было супруги. Или не так я говорю?

Любава понимала, что советник Грунлафа говорит истинную правду, но вдруг вспомнила, что вчера вечером, когда бродила она по переходам и коридорам княжеского дворца, он-то и намекнул ей, что на лицо Владигора можно ночью посмотреть. И значит, не случайно был послан с братом из Пустеня этот сладкоголосый человек, не случайно и Кудруну отправили с уродом Владигором, хоть и знали наверняка, что потерял уж он былую красоту свою.

«Да, говорила я Владигору: не езди в Пустень, — нет, не послушал он меня, вот и получили мы все подарок…» — глотая слезы, подумала Любава и, не отвечая Красу, во дворец пошла.

Граждане Ладора, никак не ожидая такого поворота дела, потоптались еще немного, поугрюмились, но, не решаясь покамест вынести ясный приговор всему случившемуся, когда и сама княжна Любава уклонилась от спора с чужестранцем, стали расходиться.

Дома они, сидя за полбой с вареной курятиной, за деревянной кружкой браги, вспоминали происшедшее возле княжеского крыльца, и далеко не всем казалось, что с уродом намеревались они поступить правильно, предлагая его прогнать, убить, вогнав в грудь ему кол осиновый.

— Худое дело сотворили сегодня, — признавались они женам своим. — Князя Владигора изобидели.

Жены хотели слышать в подробностях, что случилось, а потом укоризненно качали головами:

— Вот бы вас самих, козлов в портах, взять бы да и проткнуть колами, чтоб языки ваши поганые из пасти повылазили! Эк чего надумали, князя вурдалаком ругать! Князь на то и князь, чтобы ему харю иметь какую захочет. У вас-то, леших, рожи благолепны, что ли? Лесовики вы немытые, мохнорылые!

В тот же день, не успело еще солнце зайти за лес, раскрылись ворота княжеского дворца и на улицу выехал всадник. В кожаном чехле, справа от седла, приторочено что-то было похожее на птицу. Со стороны другой — сума с провизией, легкий шатер из плотного холста, скатанный в тугую трубку. Меч драгоценный в ножнах сафьяновых стучал при конском шаге о правое бедро наездника. Шлем блестящий, с бармицей, плескавшей по плечам витязя, надежно закрывал чело, а панцирь чешуйчатый — грудь и спину.

Те из ладорцев, которых дорогой до городских ворог встречал наездник, пристально глядели на него, но все по-разному провожали. Иные смеялись даже, показывали пальцем, кричали ему вослед, что-де не борейскому уроду править Синегорьем. Другие, в безмолвии провожая фигуру всадника, с сочувствием качали головами, а третьи кланялись ему учтиво, утирали слезы, но ни на кого не обращал внимания витязь, маской лицо закрывший. К запертым воротам подъехал. Стражник строго у него спросил:

— Кто таков? Куда путь держишь?

Глухо ответил всадник:

— Князь ваш, Владигор, уезжает из Ладора, навсегда уезжает…

Стража не посмела и слова поперек молвить — столько скорби было в хриплом голосе князя. В поле за ворота выехал, и долго еще смотрели воины, как ехал он не спеша куда-то в сторону заката, покуда совсем не скрылся в темноте. После ворота заперли надежно, в мыслях к Стрибогу, к Перуну обратились, чтобы даровали боги отчие удачу изгнанному князю, обиженному своим народом. Потом в избушке, что служила для них ночлегом близ городских ворот, за бадейкой с пивом, потолковали тихо о том о сем да и прикорнули, не разоблачаясь, на копья опираясь, на лавках, прислонивши покрытые железом головы свои к бревнам стен.

А в это время в княжеском дворце плакали навзрыд две женщины. Одна, которой уже лет сорок было, в горнице своей богатой слез не могла унять, жалуясь на судьбу, отнявшую у нее и у Синегорья брата, князя Владигора. Несчастней последней нищенки она себе казалась.

Но не ведала Любава, что двадцатилетняя Кудруна, волею сил темных превращенная в правительницу славного Синегорья, тоже не спала и ее обшитая мягким куньим мехом подушка тоже не просыхала.

«Зачем не приласкала я его ни разу? — корила себя Кудруна. — Почему не удержала, когда сказал он мне, что уезжает и никогда уж боле не увидит меня? Неужто я не понимала, что он и есть настоящий Владигор? Не все ли равно, какое у тебя лицо, когда ты в каждом жесте, слове, движении, поступке — витязь, князь?! Ах, Владигор, я тебя бы и уродом полюбила, только бы вернулся ты ко мне! Вот сразу и я осиротела, и вся страна моя!»

Долог был путь от Бореи до гор Рифейских, но чем дольше ехал туда Велигор, пересекая широкие реки, минуя деревушки и городища, тем крепче становилась в нем уверенность, что добиться встречи с чародеем Веденеем он обязан во что бы то ни стало.

Все, что совершал он прежде в жизни своей, казалось ему теперь вредным для людей: грабил, беспощадно убивал тех, кто не желал своею волей расставаться с добром, не почитал богов, потому что, кроме силы человеческой, никакой иной силы в окружающем его мире признавать не хотел. Если над ним светило солнце, то он и задумываться не хотел, зачем оно светит и кто его зажег. Лес с могучими деревьями, оживающими весной, звери, птицы казались ему созданными лишь для его надобностей: из деревьев можно дом построить, можно, убивая зверей и птиц, быть сытым. Дети, на взгляд Велигора, рождались тоже лишь для его блага — становились либо сподвижниками в разбойничьих делах, либо теми, кого он грабил, а женщины всегда служили для его любовных утех, и в них Велигор не видел прежде ничего, что могло бы уравнять их в правах с мужчинами, хотя в лесном городище жили женщины сильные, смелые, умело сражавшиеся рядом со своими мужьями.

Своих родителей Велигор не знал. Лесная ведунья подобрала его младенцем на дороге, запеленутого, лежащего в берестяном коробе. Только перед своею смертью открыла она ему, что зовут его Велий, имя это было начертано на золотой подвеске, надетой на шейку младенца. Рассмотрел подросток Велий ту подвеску, признал в ней вещь дорогую, и сердце его гордостью и честолюбием преисполнилось.

«Княжеской я породы! — воскликнул он. — Только брошен посреди леса или утерян кем-то! Буду князем! Хочу, чтобы люди слушались меня, подчинялись мне!»

Но ничего лучше не придумал Велий кроме того, как выйти на проезжую дорогу да и ограбить проезжего купца. Стражников его убил, обзавелся не только товаром знатным, но и оружием хорошим. Трех бродяг уговорил разбойничать с ним вместе — дело пошло на лад, товаров и казны прибавлялось, а жили они в лесных полуземлянках.

Шайка Велия, который из гордыни придумал себе имя Велигор, чтобы громче оно звучало, росла от года к году. Мало показалось Велигору так называть себя, — товарищам своим открыл однажды, что княжеского он происхождения, подвеску золотую показал, и на круге разбойничьем все общим голосом решили, что стоит именоваться их главарю князем Гнилого Леса, ибо промышляли они в Гнилом Лесу. И все бы ладно было для Велигора и его ватаги, если б не чары Краса, из-за которых лишились жизни сподвижники князя Гнилого Леса, а сам он превратился в человека с лебединым крылом.

Как-то раз, по дороге к Рифейским горам, заглянул Велигор в одну худую, грязную корчму, чтобы прикупить там хлеба да вяленого мяса. Корчма стояла в слободе города Поскреба, сидели в ней за долбленными из липы чарами подмастерья, мелкие торговцы, водоносы, золотари, люди всяких надобностей строительных. Пьяные и озорные уже сидели, а поэтому, когда близ них уселся человек с гордым, красивым лицом, но без меча, в простом плаще, имевший усталый вид, воззрились на него дерзко, как обычно встречают в простонародье чужаков.

Хозяйка поставила перед ним целую жареную курицу да ковшик меда дорогого, и тогда уже и недовольство выразилось на лицах работящего поскребского люда.

— Гляди-ка, какой ерш приплыл! — отважился воскликнуть один из мастеровых. — Курятину уплетает, а мы тут хлебушком пиво заедаем…

— И кулаком загрызаем! — подхватил другой.

— Ерш ершом, а держит себя точно лещ, а то и голавль! Откель же такой явился?

Велигор, не обращая внимания на возгласы соседей по столу, с жадностью продолжал есть, держа курицу одной рукой, а голытьба глумилась:

— Нет, ты погляди, каков! Жрет, как свин, которого хозяйка к празднику Стрибога зарезать захотела, а нам не предлагает!

И вдруг кто-то из подгулявших слобожан заметил:

— Братва, а поглядите-ка, управляется-то он все одной рукой, другая у него хламидкой прикрыта.

Чего ж он там такое прячет? Может, оттяпали ему руку?

Но это предположение успеха не имело. Слобожане один за другим предлагали свои объяснения: мол, чужак держит под плащом меч и всех их намерен мечом этим крушить; или, может, прячет он там какое-то ценное добро, показать которое прилюдно боится; другие даже решили, что у свиты приезжего рукав оторвался, а показать голую руку на людях ему совестно — засмеют.

Наконец один из слобожан, самый шустрый, поднялся с места, на цыпочках, крадучись, подошел к Велигору и вздернул над правым его бедром свесившуюся до пола мантию.

И тотчас возгласы ужаса раздались в полутемной горнице корчмы. Все увидели большое лебединое крыло на месте правой руки незнакомца, повернувшего к людям голову и спокойно смотревшего на них.

— Ну что, собачьи кишки, бабьи последы, удовлетворили свое любопытство? — сурово спросил Велигор, продолжая дожевывать курицу.

Все молчали, привстав с лавок и выпучив от страха глаза, покуда один из мастеровых не закричал, схватив со стола длинный хлебный нож:

— Земляки, дак это ж оборотень! Бросайтесь на него, режьте, не то всех он нас заворожит, всех испортит!

Призыв его вселил в слобожан уверенность, что расправиться с крылатым чужаком нужно во что бы то ни стало, и вот кто нож из-за пояса достал, кто подхватил кочергу, стоявшую рядом с очагом, кто ковшик — и все стали наступать на Велигора, не сомневаясь в своей победе.

Князь Гнилого Леса вскочил на ноги, хотел было выхватить кинжал, не боясь того, что заклятие Краса распространяется и на этот род оружия, но что-то вдруг дрогнуло в его душе, и не захотелось ему почему-то проливать чужую кровь. Поднялось над головой его белоснежное крыло, зашумев широкими перьями, будто взлететь хотел над землею Велигор, и с губ его слетело:

— Остановитесь! Не оборотень я! Такой же, как вы, человек, на вашем же языке говорящий!

И странно — замерли слобожане, уставясь на лебединое крыло, как завороженные глядели они на белые перья, и из рук их падало на дощатый пол оружие — ножи, кочерга, глиняный ковшик. Сам Велигор не понимал, как могло произойти такое странное и быстрое превращение одного чувства в другое: гнев и ярость сменились безволием и покорностью, хоть сейчас бей слобожан или вяжи, все так же, верно, стоять будут…

Не опуская крыла, вышел Велигор на улицу, вскочил в седло, и лишь после того, как отъехал от избушки, из нее вывалились, как горох из мешка, слобожане, в облике и намерениях которых не было уже ничего мирного и спокойного. С прежним оружием в руках, с бранью и громкими криками бросились они вдогонку за Велигором, крича на ходу:

— Оборотня держи!

— Хватай нечисть!

— Пускай к приличным людям не заходит, в гноилищах место ему да на болоте!

— Кол осиновый вбить! На куски посечь!

Но Велигор уже скакал прочь от корчмы и все никак не мог понять, как же сумел он остановить слобожан, — ведь всего-то поднял над головой крыло, которое так долго скрывал от всех, надежно закрывая плащом. Никогда прежде не пытался он поднять его даже наедине с самим собой, так неприятно было сознавать себя уродом, каким-то получеловеком. И вдруг вид крыла так заворожил ожесточенных, жаждавших крови людей, что оружие выпало у них из рук и лица их на миг подобрели…

Он все гнал и гнал коня в сторону Рифейских гор. Миновал Велонь-реку, реку Ледовую. Городищ или просто деревень в местах этих встречалось меньше, леса становились гуще, и хоть дороги связывали все княжества Поднебесного мира, но во времена междоусобиц дороги зарастали кустарниками, терялись в высокой траве. Отношения между княжествами давно были далеки от мирных, поэтому и дорогу постоянно приходилось искать, а то и пробираться наугад заросшими ивняком, заболоченными низинами. Но когда, будто чистое небо среди туч, появлялась дорога, Велигор не щадил коня и все скакал и скакал на восток, желая поскорей отыскать близ Рифейских гор Веденея, который знал, где можно встретить всемогущего и премудрого Белуна.

Однажды, пробравшись бродом через одну из речушек, увидел Велигор на невысоком холме обнесенное высоким и крепким частоколом городище, перед которым и ров был вырыт, и вал насыпан. Кровли домов, высоких и основательных, виднелись, княжих хором башенки.

«Вот уж запасусь здесь пищей, понапихаю в суму еды!» — подумал Велигор, три дня не евший хлеба, но имевший еще довольно серебра, чтобы купить все нужное в дороге. От реки пришлось проехать балку, и здесь увидел он столпотворение людское и услышал причитание чье-то горькое и до того тоскливое, что сердце его невольно заныло.

Паренек какой-то мимо пробегал к реке, и Велигор его остановил вопросом:

— Эй, малец, хоронят там, что ли, кого-то? Почему так громко воют бабы?

— Хоронят, господин, хоронят, — стал низко кланяться подросток, — князя нашего, почившего десять дён назад, отправляют в мир иной, чтобы душа его к предкам отправиться могла. Тело же сжигают…

— Вот как! — поразился Велигор, знавший о старом обычае таком, но никогда не видевший, как все это происходит, потому что в Синегорье, где лес Гнилой стоял, да и у ближайших к Синегорью соседей давно уж мертвых погребали. — Ну-ка, малец, поведай поскорее, как все это делают у вас. Я из мест иных, у нас усопших в землю зарывают.

Мальчонка охотно и обстоятельно рассказал, как здесь хоронят знатных, Велигор же его рассказу внимал с большим интересом. Оказывается, в здешних местах покойного на десять дней в пеленах в яму зарывали, а сверху клали большую крышку дубовую.

— Зачем же так надолго? — поинтересовался Велигор.

— А как же? Ведь в продолжение десяти дён будут шиться для князя погребальные одежды, в которые его и обрядят перед погребением, то есть… сожжением.

— Ну а дальше…

— Что ж дальше? Сожгут его в ладье, как сжигают у нас всех знатных. На ту богатую одежду, слышал, уходит чуть не треть богатств умершего, треть остается его семье, а на оставшееся покупают пиво, чтобы угостить всех, кто пришел покойного в путь последний проводить…

Мальчишка как-то странно улыбнулся и сказал:

— Девчонку уж выбрали, чтобы она вслед за хозяином пошла…

— Куда пошла? — удивился Велигор.

— Известно куда — с ним. Одежды шила для будущего мужа своего, никуда ее не отпускали. Сегодня с князем нашим к предкам уплывет…

Больше не стал Велигор расспрашивать мальчика о том, как будет вершиться погребение. Коня направил к людям, которые на берегу реки хлопотали.

Подъехал, спешился и привязал коня к стволу склонившейся над речкой вербы. Подошел к толпе, через головы заглянул, чтобы увидеть, как отправляют умершего в мир нездешний.

Никогда не верил Велигор, что в человеке есть душа и что в голове живет она. Смеялся он над теми, кто говорил, что после смерти друга или брата, погибшего на поле брани, отрезали ему голову, чтобы на родине предать ее земле с почестями должными. Все было просто для Велигора: человек — это сплетение мышц и сухожилий, сочетание зорких глаз, умелых рук и быстрых ног. Лишь благодаря воле и силе своей, желанию страстному победить способен человек добиться превосходства над другими, — так думал Велигор, и не ощущал он в себе присутствия души. Поэтому и погребения умерших считал смешными, полагая, что человека нужно предать земле лишь для того, чтобы не смердело от разложения тело…

Вот и теперь, глядя, как в богатую украшенную ладью укладывали тело умершего князя, он только улыбался. Странным ему казалось, что труп, десять дней пролежавший в яме земляной, почерневший, обезображенный смертью, облачили в богатые одежды, на которые можно было прокормить в течение года целую деревню. Удивлялся Велигор и тому, что усадили князя, или то, что от него осталось, на скамью ладьи в позе живого человека, а у ног его сложили плоды земли, будто были необходимы они ему в дороге.

Тут раздалось ржание коня и перед ладьей явились два конюха, державшие под уздцы невиданной красы гнедого скакуна. Острый нож одного из конюхов мгновенно перерезал горло лошади, и она, упав на передние ноги, захрипела в агонии, поливая землю кровью, и упала на бок. Так же поступили и с быком, а потом трупы их топорами разрубили на мелкие части, мечом разрубили и собаку, и все в ладью сложили, где уже оружие лежало князя и плоды земли.

После этого один седобородый старец, облаченный во все белое, громко сказал одно лишь слово:

— Ведите!

И Велигор увидел, как из толпы плачущих, рвущих на себе одежду, царапающих ногтями лица женщин вывели простоволосую, облаченную в одну лишь домотканую рубаху девушку, на лице которой был запечатлен не просто испуг, но ужас. Заметил Велигор, что девушка едва передвигала ноги, но ее под обе руки вели к ладье две старухи. Вот подвели…

— Что видишь ты?! — громко возгласил старик, и голос его был строг и властен.

— Вижу… — еле шевеля губами, залепетала девушка, — вижу господина… моего… сидит он рядом с отцом и… матерью своею…

— Зовет ли он тебя? — еще более возвысил голос старик, делая два шага по направлению к трепещущей девушке, и Велигор увидел, что губы у нее шевелятся, но с них не срывалось ни единого слова.

— Спрашиваю тебя, Путислава, зовет ли он тебя к себе? — уже кричал старик, приступая вплотную к дрожащей девушке.

— Нет, не зовет! — вдруг неожиданно твердо ответила девушка и даже решительно мотнула головой.

Все, кто следил за происходившим, разом охнули — до того, видно, отказ Путиславы был неожиданным, не соответствовал продуманному до последней мелочи старинному обряду, но больше всех изумился старик жрец, за поясом у которого торчал кривой широкий кинжал. Старец затрясся, его изборожденное морщинами лицо исказила гримаса ненависти к приговоренной сопровождать князя в далекий путь. Он было воздел вверх свои костистые руки, желая обрушить их на голову несчастной девушки, но тут же правая его рука скользнула вниз, к поясу, и Велигор понял, что еще мгновение — и девушка будет зарезана широким клинком жреческого ножа.

Наверное, стрела из лука не летела бы к цели с такой скоростью, как князь Гнилого Леса, бросившийся к старику, уже выхватившему нож из-за пояса. Рука Велигора стиснула запястье старика с такою силой, что тот даже вскрикнул от боли, повернув к Велигору гневное лицо: кто смеет мешать свершению освященного веками порядка?

— Она же не хочет умирать! — сказал Велигор. — Отпусти ее, слышишь?

Хватая беззубым ртом воздух, жрец от изумления не находил слов. Нож выпал из его руки, но гнев его на неизвестно откуда взявшегося защитника требовал выхода:

— Убейте его, дети мои! Изрубите мечами! Его и ее! Они нарушили наши вековые законы!

Велигор увидел, что к нему быстрым шагом, вынимая из ножен мечи, направляются мужчины, спеша исполнить волю хранителя отчих святынь. Нельзя было и помыслить о каком-нибудь сопротивлении, ведь у Велигора, кроме ножа, не имелось при себе никакого оружия. Даже лук со стрелами остался при седле.

И вдруг что-то словно толкнуло Велигора, ясная мысль, посланная, как почувствовал он, свыше, подсказала, что нужно делать, чтобы не быть убитым самому и спасти приговоренную к смерти.

Он откинул плащ, и белоснежное лебединое крыло взмыло над его головой, и сразу же мечи, занесенные над Велигором, замерли в воздухе, и те, кто держал их, в оцепенении уставились на крыло. И все собравшиеся возле ладьи люди тоже притихли, и не было в их сердцах не только ненависти к помешавшему совершить обряд, но даже и тени недоброжелательства.

Велигор, уже ощущая себя хозяином положения, взял изумленную Путиславу за руку и, не опуская крыла, медленно пошел с ней к коню. Он помог девушке сесть в седло так, чтобы держать ее во время езды впереди себя, забрался на коня и сам, каблуками сапог ударил по лошадиным бокам, а крыло так и белело над его головой, как символ умиротворения и добра, которым все сильнее проникалась его черствая прежде душа. И когда собравшиеся близ ладьи с мертвым телом люди очнулись и, подобно диким зверям, закричали, завыли, униженные тем, что неизвестный пришелец посмел безнаказанно вмешаться в их святое действо, когда кинулись они седлать лошадей, чтобы броситься в погоню, Велигор уже был далеко.

Вечером у костра, над которым жарился на вертеле убитый Велигором поросенок, сидели двое — витязь с крылом, которое он уже не скрывал, и молоденькая девушка, обхватившая руками поднятые к подбородку колени.

— Почему ты… такой? — неожиданно спросила Путислава. Ей уже давно хотелось расспросить ее спасителя о крыле. — Ты… оборотень?

Велигор хмыкнул:

— Что, не нравится, что я такой урод?

— Нет, почему же! — поспешно ответила Путислава. — Ведь ты спас меня от смерти. Мне так не хотелось идти вслед за нашим мертвым князем. И все-таки, почему ты такой?

— Однажды я поднял меч на одного колдуна, и он наказал меня… Если я возьму меч в левую руку, то с ней случится то же самое. Можешь не смотреть на меня, если я тебе противен.

— Нет, я уже сказала тебе, Велигор, что ты мне не противен. Знаешь… — девушка приблизила лицо к коленям, — знаешь, я даже могла бы сегодня ночью спать с тобою под твоим плащом, в знак благодарности. Ты был бы моим первым…

Велигор ткнул поросенка ножом, проверяя, изжарился тот или нет, и ответил девушке насмешливо:

— Оставь свое богатство для другого! Я люблю лишь Кудруну, дочь Грунлафа, и никогда не изменю этой любви!

Путислава не обиделась, но спросила:

— Так почему же ты не с ней? Зачем странствуешь по полям и лесам? Или ты именно к ней и спешишь?

— Нет! — зло ответил Велигор. — Я еду туда, где живет колдун, знающий другого колдуна, а тот знает средство, как избавить от уродства мужа этой Кудруны!

Путислава рассмеялась совсем по-детски:

— Какой ты… непонятный! Думаю, ты должен был бы убить мужа твоей Кудруны, а ты вот едешь куда-то, хлопочешь ради него!

— Я в своей жизни только и делал, что убивал! Мне надоело это занятие! — Велигор сам удивился, каким теплым стал его голос: — Когда я увидел, что Владигор, победив меня в состязании и получив Кудруну в жены, стал уродом, то… не знаю, как сказать, мне стало очень жаль его, гораздо больше, чем себя. Вот я и еду…

Отрезав большой кусок поросятины, истекающий жиром, Велигор порывисто протянул его на ноже Путиславе и уже грубо, потому что застыдился своей откровенности, сказал:

— На, ешь! И не спрашивай больше ни о чем! Если хочешь, отправляйся со мной. Все равно к своим тебе теперь не вернуться.

После трапезы Велигор стал готовить постель. Нарезал еловых сучьев, положил в изголовье седло и лег, накрывшись плащом, не заботясь о том, как устроится на ночлег Путислава. Он уже засыпал, когда почувствовал, как к его спине прижалось худенькое тело девушки. Велигор, посмотрев на небо, усеянное бисером ярко горящих звезд, повернулся к Путиславе и накрыл ее своим широким крылом.

Подъезжая к воротам Ладора, чтобы покинуть его навсегда, не знал еще Владигор, куда направится он, но едва замкнулись за ним тяжелые ворота, как вопрос этот все сильнее стал мучить его. Вначале думал Владигор: «Ах, уехать бы поскорей отсюда, где меня так ненавидят, уехать куда глаза глядят!» Ну вот уехал, а дальше-то что?

Не понукая коня, опустив поводья ехал Владигор, и мрачные думы теснились в уме его. Понимал он, что даже в братских княжествах, в Ладанее, Ильмере, Венедии он тоже не сумеет доказать, что действительно является Владигором Синегорским, и не найдет он там пристанища, даже если предложит правителям тех княжеств служить им простым дружинником.

Отправиться в Гнилой Лес, к Бадяге? Но мысль о том, что ему придется стать разбойником, вызывала у него чувство тошноты. Вспоминался Бадяга, рубивший сплеча людей, не сделавших ему ничего плохого, и Владигор жалел, что не убил дружинника, предавшего своего господина и ставшего вором.

Конечно, можно было отправиться в Пустень, где Грунлаф знал, что он — Владигор. Но приехать к тестю, будучи изгнанным, потерявшим былое могущество, казалось Владигору позором. Правда, дорога в Пустень предоставляла ему еще и способ разыскать виновника его несчастья, но в успех поисков чародея, околдовавшего его, Владигор совсем не верил.

Вот поэтому и ехал он по уже темным полям, перелескам не разбирая дороги, и низко опустилась на грудь его голова, ибо не знал Владигор, куда ему податься, уверенный, что теперь он никому не нужен, хоть и очень хотел продолжать служить людям, быть их защитником. Потеря дворца, нажитых им и его предками богатств его не смущала — он во дворце жил просто и скромно, — но лишившись подданных, которым был отцом, покровителем, защитником, Владигор словно потерял самого себя, ибо не видел теперь нужды ни в своей силе, ни в мудрости, ни в доброте. А еще он думал о Кудруне, с которой так и не простился и которую не чаял еще когда-нибудь увидеть.

Вначале Крас и Хормут делали вид, что относятся к Любаве с почтением. Кланялись, встречая ее в коридорах дворца. Но уже через несколько дней после отъезда Владигора борейцы недвусмысленно дали ей понять, что они здесь, в Ладоре, хозяева и не намерены ни в чем считаться с сестрой того, кто пропал без вести, будучи, по слухам, испорчен каким-то чародеем настолько, что ни родные, ни приближенные не могут признать в уроде прежнего властелина Синегорья.

Любаву отстранили от всех государственных дел. Дворец заполнили борейские воины, не желающие признавать ее правительницей. С утра до ночи упражнялись они на подворье в бое на мечах, стреляли в цель из самострелов, причем день ото дня все лучше и лучше. Понимала Любава: участь Ладора предрешена, равно как и сочтены месяцы, а может быть, и недели, и дни ее пребывания во дворце. Синегорье, не сделав ни единой попытки хоть как-то защитить себя, пало под натиском борейцев, натиском бескровным, но не менее губительным, чем в те времена, когда на поле брани выходили против них рати синегорцев и один лишь Перун решал, кто победит.

Вначале Любава пыталась спрашивать у Краса, у Хормута, с какой стати дворец заполнили борейские воины и каким образом попало им в руки секретное оружие Владигора. Крас с обычной своей издевательской усмешкой отвечал:

— Государыня, а разве могло быть иначе? Посуди сама, ладорцы отказались признать уродливого Владигора своим правителем, прогнали его. Уверен, такая же участь постигла бы и тебя. Вот я и решил пополнить твою дружину новыми силами. О, взгляни! Все эти воины прекрасно обучены! А как они любят тебя! Если, паче чаяния, во дворец ворвется чернь, они тотчас займут места у бойниц и любое нападение будет отбито. О Любава, положись на меня! Теперь Борея, где самым могущественным является князь игов, благороднейший Грунлаф, породнилась с Синегорьем. Так чего же тебе, Любава, так беспокоиться? Мир, вечный мир будет результатом брака Владигора и Кудруны!

Любава не верила ни единому слову Краса, но что могла она сделать одна в Ладоре? Жители и к ней самой относились недоверчиво с тех пор, как она перед всем честным народом пыталась представить урода своим братом, князем Владигором. Даже если бы попыталась дочь Светозора тайно собрать людей, способных подняться против поселившихся во дворце борейцев, немногие пошли бы за ней. В столице бродили слухи, что княжна Любава служит борейцам, исконным врагам Синегорья, которые готовят что-то страшное и непотребное для всего Ладора, Кудруна же, объявленная правительницей, по молодости лет в управлении делами государства ничего не смыслит, и правят за нее советники Грунлафа, Крас да Хормут.

Уныние и тоска повисли над Ладором, как тяжелые, готовые пролиться дождем облака, и не было в сердцах ладорцев ни радости, ни надежды. Собираясь на базарах, кляли они тех, кто изгнал урода Владигора. Им казалось, что пусть бы правил ими человек с уродливым лицом, но с именем Владигора, чем повелевали б ими приспешники борейцев.

Любава невестку свою Кудруну уже ненавидела, понимая, что девушку выдали за обезображенного брата и привезли в Ладор для того, чтобы от ее имени управлять всем Синегорьем. Однажды, улучив момент, проникла Любава в горницу Кудруны, дозволения не спрашивая у прислужниц. Увидела она княгиню с пяльцами в руках, сидела девушка близ оконца и вышивала.

— Над чем трудишься, княгиня? — подойдя к Кудруне, спросила Любава.

Дочь Грунлафа посмотрела на золовку затравленно, сказала просительно:

— Ах, сестрица, не называй ты меня княгиней! Ну какая я княгиня? Так, название одно! А вышиваю я рубашку для Владигора.

— Да, недурно получается, — с ненавистью взглянула на вышивку Любава, не веря в искренность Кудруны. — Думаешь, вернется Владигор?

— Вернется, обязательно вернется! — уверенно произнесла Кудруна.

— Да нет, вряд ли. Что ему здесь делать? Прогнал его народ, а Владигор гордый. Ты-то вот, я слышала, и не пыталась удержать его. Да и как тебя винить? Разве таких уродов любят?

Кудруна зарделась. Ей было неприятно слышать такие слова от сестры супруга. Не говорила никому Кудруна, что давно уж к человеку, с которым ее свела судьба, она на самом деле питает чувства очень нежные. Видела Кудруна, как страдает Владигор от уродства своего, и хотела приласкать его, утешить, да не успела: ушел он, а куда ушел, никто не знал.

— Не поверишь ты, Любава, — тихо молвила Кудруна, и на глазах ее блеснули слезы, — но я брата твоего… люблю и… жалею его очень. Вот если б разыскать его…

Но Любава Кудруне не дала договорить. Пяльцы с вышивкой вырвала из рук невестки, швырнула их в угол горницы. Вся пылая гневом, заговорила:

— Да врешь ты все, стерва борейская! Твоим бы языком да патоку лизать! Знаю, что затем вы с отцом Владигора зазвали в Пустень, чтобы на тебе оженить, испортив перед этим его лицо! Знал твой отец, что тебе одной достанется все Синегорье, а Владигора с лицом дурным никто в Ладоре уж не примет — прогонит его народ. Чего же притворяешься? Ладно, радуйся, борейская змея, да только помни — час расплаты близок, не потерпит люд синегорский, чтобы ими борейцы, враги исконные, повелевали!

Сказала так и вышла, а Кудруна, давно уже сообразив, что стала орудием в руках своего отца и советников его, долго плакала. Девушка вовсе не стремилась к власти, она просто хотела быть верной и достойной женой Владигора, поэтому упреки Любавы были ей особенно обидны. Когда настала ночь, позвала Кудруна в горницу прислужницу, ту самую, с которой ехала из Пустеня в Ладор. Велела ей узелок собрать с одеждой, еды дня на три приготовить и на конюшне отдать приказ седлать двух лошадей.

— Куда же едешь, княгиня, на ночь глядя? — недоумевая, спросила прислужница.

— Еду мужа своего искать. Знаю, погибнет он без меня…

Голос правительницы Кудруны без труда отворил ворота как дворца, так и городские. Спросила Кудруна, легко и справно сидевшая в седле, у стражников, не помнят ли они, в какую сторону поскакал князь Владигор, или, чтобы поняли вернее, человек в личине. Указали Кудруне дорогу, и поскакала княгиня в сторону леса, что черною стеной на фоне густо-синего ночного неба возвышался. Но не было ей страшно, лишь о том думала, как тяжело сейчас Владигору, всеми на свете гонимому.

В деревеньку, стоявшую неподалеку от леса, насчитывавшую пять-шесть домов, Кудруна со своей служанкой въехала, как и Владигор, на утренней заре. Поселяне уже не спали и, заслышав топот копыт, вышли из избенок.

— Вот так-так! — удивлялись, обступив двух молодых наездниц. — Девки на конях, да еще в господских платьях! Ну и чудеса творятся на земле Синегорской с тех пор, как лишилась она князя!

— Видно, скоро бабы вместо нас пойдут, ежели война с борейцами начнется!

— Эх, не стало Владигора, вот и пошло все кувырком!

Кудруна, удерживая поводьями горячего коня, на крестьян взглянула строгим княжеским взглядом, сурово сдвинув брови, сказала:

— А ну-ка цыц, смерды! Не вам судить да рядить о делах государственных. Сказали бы лучше, не проезжал ли через деревню вашу витязь в личине!

Крестьяне переглянулись. Прогнав витязя, спасшего их жен и дочерей от продажи в рабство, они и сами понимали, что поступили с ним несправедливо.

И вот надо же, спонадобился он княжеского вида девицам. «Эге, — подумали крестьяне, — не вышло бы нам какой-нибудь неприятности за наше скверное поведение, потому что ведь называл себя тот витязь Владигором, изгнанным из собственной столицы». Стояли и молчали, покуда согнутый, как кочерга, старик не проскрипел, к Кудруне обращаясь:

— Госпожа, верно, проезжал недавно некий витязь через деревню нашу. Сильно к тому же он нам помог, порубив десятерых разбойников, которые женщин наших похитить хотели. Владигором-князем называл он себя, но, когда снял свою личину да открыл лицо нам свое, немало удивились мы, до того страшным оказалось оно, мочи не было на него смотреть. Не поверили мы, что Владигор он, синегорский князь, вот и прогнали, хоть и обещал он всей округе нашей быть надежнейшим защитником. Прости уж нас, умом обиженных. Токмо своим глазам и доверяем…

Кудруна вспыхнула: как могли прогнать эти люди человека, которого она любила за сердце его, за ум, за смелость? Не разглядели в нем все эти качества? Лишь уродливую внешность увидели!

Сказала с презрением:

— Истинно, слабы вы умом, крестьяне! Князя своего прогнали вы, ну так не сетуйте, ежели, как саранча, враги Синегорья на земли ваши налетят!

Молвила и хотела пришпорить коня, однако передумала и, натянув поводья, спросила:

— А в сторону какую поехал он?

Старец махнул рукой:

— Туда поехал. Вернее, пешим побрел — закололи разбойники под ним коня.

Хотел он еще что-то сказать Кудруне, но стук копыт слова его заглушил, и проводили крестьяне смущенными взглядами двух поскакавших прочь наездниц.

Где бы ни проезжала Кудруна со своей служанкой, нигде даже не слышали о витязе в личине, но однажды легло у них на пути пепелище. Вся деревня, домов десять, сгорела то ль по воле Перуна, молнией спалившего ее, то ль в результате каверзы людской, то ль по чьей-то неосторожности. Трубы в небо глядели черными глазницами дымоходов, повсюду обвалившиеся, обугленные бревна, стропила…

Спешившись, к крайнему дому подошла, по трескучим головешкам ступая, и дрогнуло от природы неробкое сердце ее: скрюченные, черные, как смоль, лежали здесь вповалку четыре трупа, среди которых даже маленький был мальчик. Отвращение преодолевая, присмотрелась к телам Кудруна, хоть девушка-служанка, от брезгливости изнемогая, тянула ее за рукав, умоляя скорее ехать дальше. Заметила Кудруна, что, прежде чем огонь коснулся тел, были изрублены мечом крестьяне эти, едва ли не располовинил каждого чей-то острый, жестокий, удальской клинок. Вдруг привлекло ее взгляд что-то ниткой пестрою расшитое. Наклонилась и вытащила из-под бревна часть обгоревшей личины, в которой сразу признала личину Владигора.

— Был здесь Владигор, был здесь мой муж! — воскликнула Кудруна и зарыдала.

Служанка взглянула на личину:

— Точно, его! Неужели… — и рот поспешно прикрыла ладонью, не желая причинить страдание госпоже предположением о гибели супруга ее.

Кудруна снова склонилась над телами, боясь признать в каком-нибудь из трупов тело Владигора, но никто из мертвых не походил ни ростом, ни сложением на ее супруга, и с облегчением вздохнула она, догадавшись, что меч, порубивший всех этих четырех, был Владигоровым.

«Только за что же он всех их посек? — думала Кудруна с тяжелым сердцем. — Даже женщин и ребенка не пощадил. Неужели стал он извергом, изуродован будучи чарами волшебника?»

После ходила она от дома к дому и везде натыкалась на обуглившиеся в огне тела, лежавшие под обгоревшими кровлями, стропилами и бревнами, и неотступно преследовала ее мысль: «Не Владигора ли это дело? Не он ли здесь бесчинствовал? Я-то думала, что Владигор — добрый и великодушный, а он, вероятнее всего, совсем не такой! Не может человек с безобразным лицом быть незлобивым и честным».

Дальше поехала Кудруна. День ехала, а ночью спала в лесу. Холодно уж было. Листва в лесах давно уж облетела, и стояли голыми и печальными деревья, ожидая, что скоро украсятся они другим нарядом, белым и пушистым. Только тем и спаслись в ту ночь Кудруна с прислужницей, что непрестанно подбрасывали сучья в большой, жарко пылающий костер.

На следующий день, выехав из леса, городище увидели они. Въехали в ворота и на площади толпу застали. Причитали, выли женщины, мужчины, на копья опираясь, ждали чьего-то знака — все напряжено было в лицах их и позах.

— Что у вас случилось? — спросила Кудруна, не покидая седла.

С искаженным от страдания лицом, шатаясь, подошел к ней чернобородый осанистый мужик:

— Госпожа, нет мочи говорить! Никак не изловим мы волка, кусающего до смерти детей наших.

Был тут недавно один пришелец, чужак, вызвался было волка того убить, а вместо этого нашего жителя убил, Криву-бочара. Пришелец тот таким уродливым был, что просто страх. И вот сказал он, что на лесной тропе волка застрелил, а после, когда в городище на спине его принес, оказалось — Крива! Прогнали мы того урода, и поселился он, говорят, в лесной избушке, где Крива раньше жил. Уходя от нас, оборотнем Криву назвал и советовал кол осиновый в грудь мертвецу вогнать. Не послушались мы его и Криву похоронили как всех прочих, по обычаю. Но волк сегодня снова к нам пришел и… — не смог сдержаться чернобородый, сморщился, слезы заструились по щекам, — и сына моего, Климушку, задушил, прямо в избе и задушил!

Захлебнулся мужик рыданиями, на корточки присел, голову обхватил руками, а толпа, от всего сердца сочувствуя горю отца и понимая, что с каждым может случиться беда такая, заволновалась:

— Сейчас идем! Поднимем урода на копья!

— Мечами его на мелкие куски изрубим!

— Тело его поганое предадим огню, а прах по ветру пустим! Идем, идем рубить урода!

Кудруна поняла, что речь идет о Владигоре и жители городища решительно настроены сотворить задуманное. Гарцуя между ними на скакуне своем, по-княжески властно закричала, поднимая руку:

— Властительницу Синегорья Кудруну видите вы, супругу Владигора! Уймитесь! Не ведаете вы, что тот урод — это князь синегорский, Владигор, и если уж советовал он вам кол осиновый в грудь оборотню вогнать, так послушать вы его должны бы были! Не урода Владигора вы должны поднимать на копья, а идти сейчас к могиле Кривы вашего да и посмотреть, как он там лежит! Если спокойно тело, недвижно, то думать нужно, как волка изловить! А поднимать на копья князя, крошить его мечами — это преступление, за которое дружина, мною из Ладора вызванная, все городище ваше предаст огню, а вас, бесстыдников да ослушников, сказнит без всякой милости!

Впервые в жизни Кудруна говорила с народом так властно, так жестоко, такими карами грозила. Но не видела девушка иного способа усмирить разъяренную толпу, собравшуюся убить ее любимого супруга. И строгость ее слов многих отрезвила. Волк, детей кусавший, не казался горожанам столь страшным, как дружина, присланная из Ладора, чтобы всех их казнить.

— А что, и впрямь надо бы на Криву поглядеть… — робко высказался кто-то.

— Дело говоришь, — отозвался другой, — пойдем, разроем его могилу. Ведь и до появления в наших краях урода… Владигора то есть, бегал же волк по городищу.

Народ зашевелился. Послали за лопатами, и скоро принесли не меньше полудюжины деревянных лопат, железом обитых по острой рабочей кромке. Тотчас пошли к могиле Кривы-бочара, которого похоронили там же, где хоронили всех умерших горожан, близ рощи липовой, на холме, за валом. Когда же разрыли землю, уже разрыхленную какую-то, встревоженную кем-то, увидели все, что покойник не в пеленах лежит, как хоронили всех, а нагой, и не на спине, а ничком, уткнувшись носом в землю.

— Да кто же его могилу-то переворошил? — шептали озадаченные горожане.

Кудруна, заглянув в яму, вокруг которой сгрудились не знавшие что и сказать горожане, приказала:

— Переверните его навзничь!

Охотников прикасаться к мертвецу вначале не нашлось, но, боясь, что разгневается княгиня, все ж таки перевернули его на спину, и тут возглас ужаса раздался, мигом из могилы вылезли те, кто переворачивал тело. Увидели все, что изо рта покойника волчьи клыки торчат.

— Ну, чего еще надобно, чем вас еще убедить?! — торжествующе проговорила Кудруна. — Живее кол осиновый несите! Больше не станет оборотень к вам ходить! — И прибавила: — А витязя, князя вашего, лишь за одно его лицо жизни лишить хотели! Эх, бесстыжие!

Горожане заторопились исполнять волю княгини. Застучал в роще топор, с шумом на землю повалилась осинка молодая. Заострили кол так усердно, что, когда кузнец по прозвищу Бугай, поплевав на руки да хорошенько размахнувшись, вонзил его в грудь оборотня, кол в землю глубоко вошел за Кривиной спиной. И выгнулось тело, и пробежала по нему дрожь, и лязгнули волчьи клыки, и рык раздался, глухой, утробный, и не шевелился больше мертвец. Забросали землей могилу, хорошо ногами утоптали и навалили на нее валун огромный. После же кланялись Кудруне:

— Спасибо, матушка правительница!

— Видим теперь, кто был виноват!

— Чуть было крови невинной не пролили, за одно лишь уродство человека невинного сказнить хотели!

Нашлись охотники проводить княгиню к лесной избушке, где жил изгнанный из городища Владигор.

Но Кудруна лишь попросила указать дорогу и в сопровождении служанки, давно уж ставшей ей подругой, поехала туда.

Когда конь ее вышел на поляну, где стоял неказистый домик, крытый лыком, сказала служанке, спрыгивая с седла, Кудруна:

— Здесь обожди меня, — и, предчувствуя еще более страшную беду, чем та, что уже случилась с Владигором, робея, на порог взошла. Дверь приоткрыта, повсюду кости, начисто обглоданные, вонь, грязь. Когда глаза Кудруны к темноте привыкли, увидела она: кто-то в углу затаился. Пригляделась — это был Владигор без личины. Шагнула к нему — зарычал с угрозой. Не просто уродлив был он, а страшен в уродстве своем: оборванный и грязный, стоял он на четвереньках, куча обглоданных костей перед ним лежала.

— Владигор! Владигор, мой милый! — протягивая руки к звероподобному существу, воскликнула Кудруна.

Владигор зарычал, не узнавая Кудруны, волосы вздыбились на его голове, как шерсть на звере. Но девушка уже подавила в себе страх и отвращение. Жалость, нежность и любовь к этому потерявшему привычный облик человеку овладели ею сейчас.

Она присела на корточки рядом с ним, обняла его за шею, привлекла к груди безобразную голову, и затрясся в рыданиях Владигор, и слезы полились из глаз его.

— Милый мой супруг, — шептала Кудруна, гладя его жесткие, как шерсть волка, волосы, — поедем со мной в Ладор, там тебя признают, там ты снова будешь князем, а я твоей верной женой. Поедем, у меня есть конь! Ты въедешь в Ладор правителем. А личину больше не надевай. Все полюбят тебя таким, какой ты есть, потому что ты храбрый, ты защитник и отец своего народа!

Так говорила Кудруна, и Владигор, перестав плакать, слушал ее, жадно глядя в ее глаза. Потом, с трудом ворочая языком, сказал:

— Нет… не в Ладор… таким туда я не… приду. В горы со мной… пойдем. Там, в чистых водах… горных потоков… увидишь ты… настоящее мое… лицо. Горы мне… покровительствуют…

Кудруна с помощью служанки принесла воды из ближайшего ручья. Они сняли с Владигора одежду, и Кудруна впервые увидела его нагое тело, но не было смущения в глазах ее. Матерью она была сейчас этого большого несчастного ребенка. Она омыла его чистой ключевой водой, уложила в постель, укрыла привезенной с собой одеждой, и, покуда просыхало его платье, она сидела с Владигором рядом, держа в своих руках его большую руку. Он скоро перестал лицо прятать от ее взгляда, и мягкое, спокойное выражение, вызванное чувством Кудруны, хотя и не сделало это лицо менее уродливым, но зато пролило на него свет человечности и доброты.

В ту же ночь, когда Кудруна оставила Ладор, уехала из столицы Синегорья и княжна Любава. Она отобрала самых лучших скакунов для двадцати верных Синегорью воинов, готовых хоть сейчас погибнуть в неравной схватке с ненавистными борейцами. Воины эти входили когда-то в княжескую дружину, но теперь, когда дворец был полностью в руках борейцев, они остались не у дел и часто жаловались Любаве на свое незавидное положение, грозились даже уехать на службу хотя бы в Венедию или Ладанею, но Любава умолила их остаться — без них она была бы точно лягушка в муравейнике рыжих лесных муравьев. И воины остались, хоть и подвергались едва ли не ежедневно насмешкам борейцев. Но в эту ночь поняли они, что и им нашлось дело.

С четырьмя прислужниками, тоже хорошо владевшими мечом, копьем и луком, и с двадцатью облаченными в брони, на прекрасных выносливых конях дружинниками, радовавшимися тому, что обожаемая их повелительница наконец решилась на что-то важное, выехала Любава из Ладора. Но когда один из дружинников, уже седеющий и многоопытный в боях Прободей, осторожно спросил у нее, куда держат путь они, Любава резко ответила ему, даже головы не повернув:

— Не твоего ума дело, Прободейка! Не хочешь ехать, возвращайся в Ладор. Без тебя управимся!

И понял Прободей, что уж если обычно смирная и негневливая княжна так вспылила, то дело, на которое собиралась она, действительно серьезное и нечего докучать ей вопросами — нужно просто гнать коня, куда укажут, да и дело с концом. Так покойней, да и проще.

И отъехал от княжны дружинник, ничуть обиды не держа на Любаву. Княгиня, чувствуя, что излишне резко одернула того, кто старшим в ее маленькой дружине был, похлопала примирительно по железному плечу его облаченной в расшитую рукавку[11] рукой, сказала мягко:

— Ладно, не сердись на бабу, Прободей, — вздорные все мы. Скажу тебе одно: едем в Лес Гнилой, ибо хочу я Владигору отыскать замену. Покамест больше ничего не скажу тебе…

Прободей, едучи рядом с товарищами своими по лесной дороге, задумался над словами Любавы: «И зачем собралась она в Гнилой Лес? Известно же, что худое это место, разбойничье. Слышал даже, что Бадяга-изменник там воровским народцем хороводит. Уж не его ли она прочит на замену Владигору?»

Ничего путного не придумал Прободей, плюнул да и перестал голову ломать, положившись на ум и трезвость Любавы.

Как видно, чуял приближение смерти чародей Веденей, а иначе с чего бы это нужно было ему передавать секреты науки своей Велигору? Уже на следующий день после того, как пришел в сознание Велигор, пришлось ему постигать все то, что вкладывал в него учитель. Скоро уже над самим собой смеялся Велигор: «Да что же за чудак я! Потащился в такую даль, чтобы найти какого-то Белуна, Владигора пожалел! Да убить мало этого урода. Гляди-ка, какое счастье привалило — рожа, как у страшилища лесного, а Грунлаф ему Кудруну отдал в жены!»

Как сорняки забивают на грядках ростки плодов полезных, нужных людям, так зло на Владигора, а потом и вообще на всех людей заполняло душу Велигора, убивая в ней все доброе, что начало прорастать в ней за последнее время, когда бывший князь разбойников решил жить по-другому, честно, праведно. Веденей, однако, учил его не только тому, как нужно понимать добро и зло. Много вещей, полезных для жизни человека, вставшего на путь добывания добра лишь для самого себя, познал у Веденея Велигор.

Научился прекрасно гадать он, узнавая будущее по трещинам на костях, надолго брошенных в огонь, по внутренностям животных, по полету птиц, по тени, которую оставляла на стене фигурка из воска, и по форме вылитого в воду расплавленного свинца.

Научился добывать из растений яды, способные убить человека в одно мгновение, или такие, что вызывали болезнь: отравленный угасал как будто от какого-то недуга, и никто из близких не догадывался, что он — жертва злодеяния.

Овладел искусством черной магии. Черные маги прокалывают иголкой голову, или живот, или руку глиняной фигурки с изображением лица того, кого вздумалось погубить, причиняя избранной жертве невероятные страдания. Посредством этих манипуляций можно свести человека с ума — и будет он безумен до тех пор, покуда из фигурки не извлекут иглу.

Учил Веденей и тому, как слышать чужие мысли и, напротив, как укрыть от постороннего свои собственные, чтобы никто, даже самый мудрый и прозорливый, не проник в них. Рассказывал ученику, как можно сглазить, испортить человека, заговорам его учил, умению составлять лекарства, но так, чтобы науку эту применять лишь для самого себя, если заболеть случится. И все посмеивался над Велигором:

— А то крылья себе хотел устроить, воспарить над потоком, на силу свою надеялся! Нет, парень, сила не в руках и ногах, а в голове. Я вот слабый был совсем, каждый меня…

Велигор как зачарованный в который уж раз слушал рассказ колдуна о том, как он, обиженный людьми, ненавидимый ими и ненавидящий их, ушел в горы, чтобы постичь тайную науку. Еще рассказал Велигору чародей, как, желая испытать силы свои, вернулся в родное селение, как испортил всех тех, кто обижал его когда-то: больными сделал, уродами, бессильными, безумными.

— Вот когда, парень, не было у меня времени счастливей! Осознал я свою силу, всем отомстил! И ушел после того снова сюда, в предгорье гор Рифейских, и тайную свою науку довел до совершенства. Но не вечен я, решил тебе знания передать, чтобы жил я в тебе, ибо дух и ученость старца продолжают жить в теле молодом.

И с благодарностью целовал Велигор учителя, и помыслами был далеко от пещеры, где жили они. Рядом с Владигором был, рядом с Кудруной. Уничтожить Владигора, сделать его совсем уж жалким, ничтожным человеком и, главное, лишить его Кудруны стало для Велигора заветной мечтой.

А Путислава, долго бродившая по высокому берегу реки и так и не нашедшая брода, горько плакала, считая себя виновницей смерти любимого. «Ведь это я предложила Велигору сделать второе крыло! Я уверяла его в том, что он сумеет полететь! Как же я была глупа, неосторожна! Погубила я Велигора».

Но надежда все еще жила в ее сердце. Не могла забыть Путислава то, что видела, — как вытаскивал бесчувственного Велигора на противоположный берег старик какой-то, и поэтому все ждала она: вот покажется на том берегу любимый Велигор. Шалаш построила, в котором ей тепло и уютно было. Даже стойло для Велигорова коня устроила, чтобы не мерз он во время холодных ночей осенних. Сама добывала себе пищу, стреляя на озере лесном уток, журавлей, собиравшихся в стаи перед перелетом.

Куда деваться было Путиславе? В родном городище ее ждала смерть за ослушание, еще более мучительная, знала она, чем та, на которую обрекли ее старейшины селения, когда умер князь.

Однажды, когда коротала она время подле костра и добрый конь Велигора, поглядывая умным круглым глазом на всполохи пламени, лежал поодаль, вдруг повернул он голову свою в сторону леса, весь напрягся, будто почуял запах приближающегося волка.

Путислава, никогда не расстававшаяся ни с луком, ни с кинжалом Велигора, стрелу пернатую вытянула из колчана, к тетиве приладила ее, но голос мягкий, добрый ее тут же успокоил:

— Отложи, девица, лук. Не со злом к тебе иду. Дай только обогреться страннику возле огонька, да и пойду своей дорогой.

Из темени лесной, полуночной, явился старец. Борода — как отбеленное полотно, как снег. Опирается на посох. Волосы долгие, ниспадающие на плечи, ленточкой охвачены. Суконный армячок поверх рубахи, сапоги короткие, штаны в полоску синюю в них заправлены, а на голове — шапка-колпачок.

— Присаживайся, дедушка, — предложила Путислава страннику место на попоне подле себя. — Вот, хочешь, лебедятины кусок, от ужина моего остался, грибы, клюквы насобирала. Чем богаты…

Но отказался старец от всего, что предложила Путислава. Так сказал:

— Не затем я здесь, девица. Знаю, что возлюбленный твой сгинул в водах.

— Сгинул? — упавшим голосом спросила девушка, не оставлявшая надежды, что жив Велигор.

— Хуже, чем сгинул. Лучше бы утоп, — странно как-то отвечал ей странник.

— Да как же… лучше? Неужто?

— А правда. Ведь ко мне он шел, чтобы Владигору лицо вернуть, а очутился там, где учат его Владигора погубить.

Путислава изумилась:

— К тебе он шел? Говорил мне Велигор, что хочет найти Белуна, Владигорова наставника. Он-де поможет уродство снять с него. Так неужто?

— Да, я и есть Белун, — просто ответил старец. — Только я не в силах вернуть ему лицо. Дай-ка личину, которая в суме у тебя лежит. Знаю я о ней.

Путислава, пораженная проницательностью старца, сбегала в шалаш, из сумы достала личину, ту самую, которая была на Владигоре в последний день соревнований. Старец, поднеся ее к пламени костра, долго разглядывал, поворачивая и так и этак, потом головою покачал:

— Крепко околдован Владигор. Столько зла вложили в личину эту, что только сильное противоядие сможет яд этот разрушить. Но слушай же, девица Путислава, и хорошенько все запоминай. Завтра брод я покажу тебе, по которому ты сможешь перебраться на другую сторону реки. С Веденеем только нужно справиться тебе, иначе…

И тому, как можно одолеть злого Веденея, тоже научил Белун Путиславу. Знал он, что больше жизни любит девушка витязя с крылом, а поэтому так ей наутро говорил:

— Знай, девица, что кровь женщины, страстно в кого-нибудь влюбленной, противоядием является против всех злых чар. И излечивать ею любимого можно, и тех побеждать, кто любви препятствует.

Не убьет простая стрела Веденея, а если наконечник ее кровью твоей смочить, то сразит наповал. Протяни же ко мне правую руку свою, а перед этим стрелу подай.

Когда держал Белун в руке своей стрелу, пальцем другой руки запястья Путиславы коснулся, будто острым ножом по нему провел, и тотчас брызнула из пересеченной вены кровь Путиславы, омочила вовремя подставленный Белуном каленый наконечник стрелы. Потом же лишь пошептал Белун над раной что-то, и остановилась кровь, и только белый, едва заметный рубец напоминал о том, что была на этом месте недавно кровоточащая рана.

— Вот стрела, которая убьет Веденея. В твоих руках это дело, и сотвори его без трепета. Не сотворишь, много зла принесет чародей, с которым и я-то справиться не мог. Но слушай дальше. Не ради тебя, девица, и Велигора одних стараюсь я. Владигора надобно спасать и Синегорье. Помни, лишь тогда вернет он прежнее свое лицо, когда в изображение его, на камне высеченное, двое выстрелят из самострела Владигора. Один человек братом должен быть ему единокровным, другой же больше жизни своей должен его любить, ибо смертью своей спасет его. А когда стрелять станут, пусть заклинание произнесут. Ну иди же. Пойдешь налево, брод в ста двадцати шагах отсюда. Теперь же заклинание запомни…

Сказал и пошел в глубь леса, а Путислава, покуда Белун не скрылся за деревьями, как зачарованная глядела ему вслед, и легко так было у нее на сердце, точно избавилось оно от постоянной ноющей боли.

Ведя за собой коня Велигора, спустилась к реке в том месте, где советовал переходить поток Белун.

И впрямь — вода здесь хоть и бурлила, и пенилась, и неслась стремительно, но мелко было. Выбрались на берег противоположный, и тут уж пошла Путислава к тем камням, за которыми скрылся старик с телом Велигора.

Пройдя немного, вышла на площадку, поросшую кустами. Смотрит из-за них и видит в полусотне шагов черный вход в пещеру. Видит двух людей, старого и молодого. В последнем сразу же признала Велигора. Ходил он крыла своего не закрывая, но лицо его угрюмо было: рот плотно сжат, брови сдвинуты. Что-то делал он подле котла, висящего над костром горящим, травы в него бросал, а старик что-то подсказывал ему.

Недолго следила Путислава за ними из своего укрытия. Конь Велигора, хозяина узнав, коротко заржал. Вскинули головы учитель и ученик, посмотрели в ту сторону, где притаилась Путислава, и поняла она, что больше нельзя ей медлить. Вышла из-за кустов. Лук и стрела с омоченным ее кровью наконечником были в ее руках, и не трепетало от робости сердце девушки, потому что верила она в правое дело свое. Только прокричала перед тем, как натянуть тетиву:

— Веденей, готовься к смерти! Больше не будешь людей калечить!

Успел Веденей рассмеяться, не веря в кончину свою, перед тем, как сорвалась с тетивы меткая, губительная для него стрела. Прошелестела оперением, вонзилась чародею прямо в горло, и захрипел он, падая на землю. И с каждым мгновением, как будто истаивая под лучами солнца, корчилось тело колдуна, превращаясь в нечто рыхлое, бесформенное, но живое. Подошла Путислава поближе и видит: от человека не осталось и следа, и лишь куча зловонного навоза, в котором кишат черви и жуки, возвышается на том месте, где упал Веденей.

И Велигор неотрывно смотрел на эту кучу, но не было отвращения и гадливости на лице его. Одну лишь жалость увидела Путислава, поэтому спросила:

— Чего жалеешь, милый? Сам видишь, не человек он был, а куча дерьма.

Но Велигор, гневно засверкав глазами, повернулся к Путиславе и по щеке наотмашь ее ударил, вскричав:

— Кого убила?! Учителя моего убила! Следом за ним сейчас пойдешь!

На поясе у девушки кинжал висел. Вырвал Велигор его из ножен, занес уж было над Путиславой, готовый пронзить ее, не мешкая ничуть, но задержался с ударом — смотрели на него глаза ее доверчиво. Одна лишь нежность светилась в них, и опустилась рука с кинжалом.

— Что ж, убивай, — тихо сказала Путислава. — А все равно моим любимым будешь.

Велигор кинул кинжал на землю, сказал, отвернувшись:

— Убивать тебя не стану — другая забота есть. Но со мной ты больше не ходи. Не нужна ты мне, не люблю тебя, противна ты мне после убийства Веденея! Коня можешь себе оставить, кольчугу, лук. Не надобно мне теперь все это. Не оружием силен я, а тайным знанием. Кудруну я люблю, моею она будет, но сначала… — оскалил зубы в злой улыбке, — сначала от урода Владигора нужно избавить землю! Ведаю я еще, что в горах он где-то, неподалеку от меня, с Кудруной!

И рассмеялся, и смех его был страшен, и хрипло звучал его голос, и походил он почему-то на голос урода Владигора. Пыталась уговорить его Путислава, убедить, что не жизни лишать Владигора надо, а попытаться вернуть ему лицо былое. Но снова засмеялся Велигор и ответил:

— Соперникам не помогают, а убивают их! Добро ли я сделаю себе, вернув ему лицо? Нет, один только вред. Так неужто совсем я разума лишился? Нет, мудрый Веденей наставил меня на путь истинный! Теперь никогда я не сойду с него!

Сказав это, он прошел в пещеру, откуда вскоре вернулся в плаще из домотканого серого сукна, в такой же шапке. За плечами у него был мешок, а опирался он на суковатый посох. С Путиславой не прощаясь, быстро пошел он в сторону гор, царапавших вершинами своими свод голубого неба. А Путислава смотрела, как легко он перепрыгивает с камня на камень, и по щекам ее катились слезы жалости, но не к себе, а к нему.

Чем ближе становились горы, тем радостней и легче было на сердце у Владигора. Рядом с ним была Кудруна, она ехала на коне, а он шел подле нее, держась за луку седла. Служанку княжна давно уже отослала в Ладор, потому что больше не нуждалась в ней: Владигор, супруг ее, служил своей жене и госпоже, которая теперь смотрела на него без всякого отвращения, привыкнув к его внешности. Кудруна не задумывалась, почему уродливая внешность супруга перестала вызывать у нее отвращение, но если бы она попробовала разобраться в своих чувствах, то поняла бы, что любит Владигора за страдания, в которые ввергло его внезапное превращение. Она видела, как мучается он от своего уродства, от того, что не принят сестрой, изгнан своим народом. Ей так хотелось сделать Владигора хоть чуточку счастливей! Если бы обстоятельства потребовали от нее ради полного счастья Владигора расстаться с жизнью, она бы ни минуты не колебалась.

А Владигор, приближаясь к Рифейским горам, и не вспоминал, что княжил в Синегорье. Народу, который когда-то называл его своим отцом, защитником, он оказался не нужен, — ну что же, теперь и Владигор не нуждался в отрекшемся от него народе. «Пусть Любава правит княжеством», — думал Владигор, и чем дальше уходил он с любимой своей женой от мест, где селились люди, тем свободнее чувствовал себя, потому что никто теперь не мог упрекнуть его в уродстве, заподозрить в зловредности, способности приносить беду.

Однажды, уже в горах, он опустился на колени, чтобы напиться из прозрачного, как хрусталь, ручья, и вдруг Кудруна услышала возглас радости, в котором слышались и восхищение, и благодарность.

— Подойди ко мне, Кудруна! — позвал девушку взволнованный Владигор, и когда она приблизилась, князь сказал ей: — Посмотри на отражение мое в воде!

Кудруна посмотрела и тоже вскрикнула: с поверхности чуть покоробленной рябью текущей воды смотрело на нее прекрасное лицо — большие, осененные густыми бровями голубые глаза, нос прямой, рот спокойный, мужественный, щеки и подбородок опушены бородкой русой, лоб высокий, чистый. Лицо, прекраснее которого трудно и сыскать. Вспомнила Кудруна, что видела уже когда-то это лицо — на пиру во дворце ее отца.

— Вот ты какой на самом деле, Владигор мой милый! — прошептала она восхищенно, не имея сил оторваться от отражения, плавающего на поверхности воды. — Понимаю я теперь, что и впрямь покровительствуют тебе горы, раз облик прежний вернули. Давай здесь и будем жить, в горах. Каждый день сюда мы будем приходить, чтобы я могла тобой, милый, любоваться!

И счастливая Кудруна, продолжая смотреть на воду, впервые обняла супруга своего и прижалась к его плечу со всей страстью неутоленной любви к нему.

Отыскав сухую, просторную пещеру, поселились они в горах. Первым делом Владигор в пещере очаг устроил из камней, обмазав их глиной, которой много повсюду было. Наделав кирпичей, подсушил их на еще довольно теплом солнце, печь сложил для обжига, налепил посуды и хорошенько ее обжег. Пользуясь одним мечом, стол изготовил, две лавки для сидения и одну, широкую, для сна. Повсюду много диких коз водилось, поэтому, имея самострел, немало подстрелил их, чтобы на зиму заготовить мяса: частью провялил, прокоптил, частью засолил в глиняной большой корчаге (солью-то запаслись Кудруна с Владигором в том самом городище, где волк-оборотень бесчинствовал). Шкуры козьи умело обработал, так что ложе супружеское теперь теплым, уютным стало, но хватило шкур и для того, чтобы сшить телогрейки и шапки. Но не одним лишь козьим мясом питались молодые. В горных речках немало водилось рыбы, и Владигор, сделав лесу из волос конского хвоста, а крючки из крепких сучков терновника, немалый приносил домой улов, пользуясь наживкой из козьих потрохов. Еще и птиц повсюду было много, а Кудруна научилась отыскивать сладкие коренья, так что не опасались супруги, что предстоит голодная зима.

Однажды, когда собирали они ужин, чья-то высокая фигура выросла в проеме входа в пещеру. Голос густой, но ласковый произнес:

— Пусть боги не забудут этот дом, пусть в нем всегда горит очаг, а закрома будут полны!

Владигор, не видя лица незнакомца, все-таки ответил:

— За добрые слова тебе спасибо. К нам проходи, к огню, поешь того, что и мы едим.

Незнакомец подошел поближе, и разглядели хозяева, что статен он, лицо имеет гордое, красивое, борода окладистая закрывает щеки и подбородок, но одежда его проста, если даже не убога, а в руке — посох суковатый. Мужчина, однако, Кудруне учтиво поклонился, чем доказал, что он не какой-нибудь смерд-невежда, с женщинами умеет обращаться.

— За приглашение спасибо, — сказал пришелец, — тем паче давно уж не ел я горячей пищи. Велигор меня зовут, купец я. Корабль мой с товаром от Карса-острова к устью реки Угоры правил, да в бурную погоду налетели мы на камни, что неподалеку от берега незаметные для глаза в воде торчали. Кто сумел, до берега добрался, кто потонул, я же, товар жалея, на корабле остался. Когда буря стихла, вижу, лодки от берега ко мне поплыли. Думал, помощь ко мне идет, ан ошибся. Народец местный, чуя поживу, к кораблю спешил. Мне надавали тумаков, весь товар на ладьи свои переложили, даже одежду мою забрали, я же на палубе остался, гол как сокол, холодный и голодный. Потом решился вплавь до берега добраться. Люди добрые дали мне ветхую крестьянскую одежду, накормили, но долго жить у них постеснялся — чем мог я их отблагодарить? Вот и пошел горами в Ладор. Там у меня товарищи-купцы живут. Может, чем и помогут. А что же, князь Владигор из Пустеня еще не возвернулся?

Владигор, оставаясь во время рассказа Велигора в тени, хмуро отвечал:

— Возвернулся, да не таким, каким уезжал из Ладора. Взгляни на меня — Владигора ты видишь, изгнанного из столицы своим народом. Так что, Велигор, мы с тобой одинаково несчастны: ты корабля с товарами лишился, я же — княжеского достоинства и подданных своих. С супругою своей, Кудруной, которой ты так учтиво поклонился, будем покамест жить в горах, перезимуем здесь. Если хочешь, с нами поживи, а то не сегодня завтра снег пойдет. Замерзнешь ты в горах в рваном своем плаще.

Тут приметил Владигор, что пришелец правую руку свою с тщанием немалым закрывает полою плаща. Без обиняков спросил:

— А с рукой-то у тебя случилось что?

И так ответил ему пришелец, ничуть не смутившись:

— Во время кораблекрушения руку я сильно повредил. Берегу ее теперь от холода.

— Дай взгляну на рану, — ласково Кудруна предложила. — Есть снадобье целительное у меня. Из Ладора его везла, поможет.

— Не трудись, княгиня, — пробормотал Велигор, покраснев от смущения. Растрогали его чуть ли не до слез ласковые слова Кудруны. — Заживет само собой.

Владигор же, на вертеле поворачивая истекающий жиром большой кусок козьей туши, сказал шутливо:

— А если и не заживет и придется руку твою больную от тебя отделить, не обижайся на богов, руки тебя лишивших. Был я в Пустене на состязании стрелков, где сыскал себе наградой дочь Грунлафа, Кудруну, так видел на ристалище одного стрелка, который тоже вроде безруким был. Так сей удалец, левой рукою лук держа, ловко стрелы пальцами той же руки выхватывал, накладывал на тетиву, которую, чем думаешь, натягивал?

— Чем же? — пожал плечами Велигор. — Неужто ногою?

— Ногою! — усмехнулся Владигор. — Нет, ногою неловко было бы. Зубами!

— Вот это новость! — Искренним выглядело удивление пришельца. — Что же, и удавалось попадать?

— Еще как удавалось! — гордясь чужою ловкостью, будто своей, радостно ответил Владигор. — Вторым по меткости оказался, вторым после меня! Я и сам когда-нибудь попробовать хочу так пострелять!

— Постреляешь, еще успеешь… — как-то неопределенно сказал Велигор, и Кудруна женским чутьем уловила кривинку в словах пришельца.

За стол уселись наконец, козье мясо, вареные корни лесных растений, ягоды мучнистые, хлеб заменившие, орехи, молоко, надоенное Кудруной у приведенной Владигором козы, недавно, похоже, разродившейся козленком, ели хозяева, ел и гость. Рассказам о путешествиях его по делам торговым не было конца. И мимолетно, но с желанием понять, что это за человек сидит, смотрела на него Кудруна. Иной раз на себе ощущала его взгляды, тяжелые, точно кто ладонь прикладывал к ее лицу. И чудилось ей, что видела она когда-то этого человека. Нет, не лицо припоминалось ей, а то, как он держался, как поворачивал голову. Даже волосы пришельца казались Кудруне знакомыми…

Вдруг все в голове ее встало на свои места. Мысленно личину узрела она, закрывающую лицо их гостя, лук в руке его здоровой увидела, пальцы, ловко выхватывающие из колчана стрелу за стрелой, и все ясно Кудруне стало. Улучив мгновение, на зубы мужчины она взглянула — крепкие, большие, белые. И испугалась Кудруна своего прозрения, прихода этого мужчины в их жилище испугалась.

Спать уложили Велигора на лавке, на которой он сидел во время трапезы. Дали шкуру козью, чтобы укрылся. Владигор очень рад был появлению в пещере гостя. Сильно соскучился он по общению мужскому, по прямому разговору, по рассказам о делах мужских. К тому же гость очень приятным показался Владигору. Было что-то в нем привлекательное, зазывное, каким-то близким казался Велигор хозяину, хоть и был купцом. Правда, купцу не меньше, чем витязю, нужно бояться нападений, поэтому, знал Велигор, каждый торговый человек не хуже витязя владеет копьем, мечом, стреляет из лука. Витязю всего дороже жизнь, купцу же, кроме жизни, нужно заботиться о сохранности товара — основы благополучия всей семьи его.

Когда улеглись Владигор с Кудруной, услышали, как Велигор сказал:

— Пойду пройдусь немного, Сварогу хочу вознести молитву за то, что на столь добрых людей навел.

— Пройдись, да только, гляди, не заплутай в темноте ночной. Да и волков здесь немало бродит, — предупредил гостя Владигор, а тот откликнулся беспечно:

— Не беспокойся, хозяин. Все ладно будет.

Когда он ушел, Кудруна, весь вечер сгоравшая от желания открыть супругу свои догадки, зашептала:

— Ах, Владигорушка, не по нраву мне этот человек!

— С чего бы это? — удивился Владигор. — И приветлив, и знающ, и смел, и ловок. Чего надумала!

— Да не за того он выдает себя, не за того! — еще тише Кудруна зашептала. — Признала я в нем стрелка, что на ристалище тетиву натягивал зубами, врать не стану! А если это так, то будет он стремиться не удачной стрельбой из лука мною овладеть, а способом каким-нибудь другим. От тебя попробует избавиться! Что ему стоит ночью взять да и проколоть сердце твое кинжалом или горло перерезать? А потом что захочет он со мною сделать здесь, в глуши, то и сделает. Не надо будет и батюшке моему кланяться, в мужья набиваться!

Но Владигор речь супруги прервал решительно:

— Замолчи-ка! Вижу, волос у тебя долог, да ум короток! Я негодяя и сам бы распознал, у Белуна мудрости учился. Здесь же вижу я в человеке одну приятность и прямоту. Не клевещи ты на невинного!

Так рассердился на жену, что отвернулся от нее, запахиваясь поплотнее козьей шкурой. Но Кудруна, промолчав, мнения своего о пришельце не изменила. Только и попеняла мужу в сердце: «Эх ты, мудрости учился! Здесь не мудрость, а бабий приметчивый глаз нужен, душа женская, у которой очи зорче, чем у всякого ума мужского…»

Велигор же, выйдя из пещеры, не Сварогу стал возносить молитву. Совсем иным он занялся делом. Из-под плаща достал мешочек, что висел на поясе, зубами развязал тесемку, глины комок из него достал. Была та глина укатана и смочена водой так, что вязкой, густой стала. Из такой глины гончары для малых ребят лепят петушков, лошадок, свистульки всякие, а после обжигают, чтобы после росписи на базаре продавать.

Но не детские игрушки принялся лепить из глины Велигор. К луне повернувшись, принялся одной рукой, но быстро, ловко делать фигуру человека. Скоро не только руки, ноги, тулово готовы были, но и голова. Острием ножа изобразил он на лице и нос, и глаза, и рот. На том месте, где сердце должно бы находиться было, начертил родовой знак князей синегорских, меч и две скрещенные стрелы. Со злобной улыбкой шепча заклинания, из мешочка иглу достал и проткнул ею глиняную голову.

Ко входу в пещеру возвращался он повеселевшим, за спиною держа фигурку на тот случай, если вдруг случайно повстречает Кудруну или Владигора. Глиняного человечка с иголкой в голове запрятал поглубже в расселине между камнями, прошел в пещеру и лег на лавку и, лежа неподалеку от той, которую уж представлял в своих объятиях, посмеивался над простоватым Владигором, зная, что наука Веденея начала свою неслышную работу.

Утром другого дня проснулся Владигор, и не только невеселым показалось Кудруне его лицо, но каким-то злым и отчужденным. Мрачно посмотрел он на жену и сказал недобро:

— Дурно ты выспалась, наверно. Хоть бы водой умылась ключевой да волосы гребенкой расчесала. Точно кикимора болотная ходишь…

Кудруна так и обмерла, услышав такое. Никогда прежде супруг не говорил ей слов обидных, хотя за время скитаний по лесам зачастую выглядела она растрепанной и умывалась раз в день, а то и реже.

— Все сделаю, прости, — кротко ответила Кудруна, объясняя для себя упрек супруга тем, что стыдно ему перед посторонним человеком за ее действительно несколько неряшливый вид.

Приготовила обед. Наряднее обычного явилась перед мужчинами. Платье нарядное из дорогой заморской ткани, которое прихватила с собой, из Ладора уезжая, подвеску налобную с крупным, как первые весенние сосульки, жемчугом, со смарагдами, вышитые бисером чеботы — все, что имела, надела на себя, да и кушанье, на время и на труды не поскупившись, приготовила отменное. Но даже и не взглянул на красоту Кудруны Владигор. Едва к губам поднес ложку деревянную, своими руками резанную, отплевываться стал, браниться:

— Что, руки поотсыхали?! Или разницы не видишь между едой для витязей, князей и кормом для скота?!

Миску глиняную с похлебкой, над которой с усердием с самого утра хлопотала Кудруна, рукой отпихнул, на пол упала миска, разлетелась в черепки. Владигор же на Велигора посмотрел, и вина изобразилась на лице его:

— Прости, мой друг. Понял я теперь: чем больше холишь кобылицу, тем она брыкастей делается.

Велигор молчал невозмутимо, боясь улыбкою радостной открыть заветные мечтания свои. Молчала и Кудруна. Тем объясняла она гнев Владигора, что обрел-таки в себе он прежние властные привычки, вновь правителем себя почуял. К тому же явился посторонний, перед которым захотелось ему выказать княжескую спесь свою. Простила в тот день Кудруна Владигору все грубости его, только и сказала перед сном:

— Князь, мог бы и вспомнить ты, что я тоже из княжеского рода.

Думала она, что завтра образумившийся Владигор спокойнее станет, но не тут-то было. С новой силой, точно сильным ветром раздуваемое пламя, закипело в их жилище лихо. Будто и не любил никогда Кудруну Владигор, точно и не была она его супругой, с утра до вечера, придираясь к мелочам, мучил ее попреками, понукал, словами шпынял злыми, глядел на нее волком, и не узнавала в этом злосердечном человеке Кудруна прежнего ласкового, нежного мужа.

На попреки его она не отвечала, не оправдывалась, все пыталась делать, как он велит, только лишь иногда, покрывшись краскою стыда, когда при госте начинал бранить ее супруг, тихо урезонивала его:

— Ну, Владигорушка, ну, любый мой! Да смири же ты свое сердечко. Почто собачишься? Ведь люблю я тебя, все для услады сердца твоего исполню.

Но не смягчался гнев Владигора. С каждым днем все сильнее разгорался. Иногда хватался он за голову, лицо его от какого-то скрытого недуга делалось еще безобразнее, стонал он:

— Ах, болит, болит! Точно гвоздь железный в голову мне вбили!

Прижимала Кудруна голову его к своей груди, но отталкивал Владигор от себя жену, гнал прочь, называл ее виновницей всех бед своих, а однажды так и заявил:

— Ах, стерва, если бы не ты, так не мучился бы я сейчас, не страдал, не сидел бы в этой норе, а правил Синегорьем, как и прежде!

Размахнулся и ударил своей тяжелою рукой Кудруну по лицу.

Такого сраму, тем более на глазах у постороннего человека, Кудруна стерпеть уж не могла. Топнула ногою, в сердцах вскричала:

— Так оставайся же ты, урод, один!

Коня, который содержался в особой маленькой пещерке, оседлала сама, собрала в суму кой-какую снедь, козью кацавейку на себя надела и, не прощаясь, уехала от жилья, в котором надеялась прожить счастливо вместе с любимым человеком до конца жизни. Проехала немного. Слезы заструились по щекам. Стало жаль Владигора, стыдно за то, что назвала его уродом. Даже причиненные им обиды уже готова она была простить. Спешилась. На камень села, рыдая, не зная, что делать дальше. Первый снег пошел, легкий и пушистый, и снежинки ложились на непокрытую голову ее, не тая, но Кудруна, подавленная горем, не замечала снега.

Вдруг конский топот и голос, произнесший:

— Девушка, как забрела ты сюда? Почему сидишь под снегом? Смотри, замерзнешь! — вывели Кудруну из глубокой задумчивости.

И такими добрыми, заботливыми показались Кудруне эти слова, что слезы мигом перестали струиться из глаз ее. И увидела Кудруна: из-за скалы выехала наездница в кольчуге, в мужских штанах. Лук и стрелы из-за спины торчали. Подъехала, спешилась, рядом на камень села. Кудруна тоже была удивлена немало: откуда здесь, в горах, в диком месте, взялась эта молодая девушка? Что привело ее сюда? Не замешкалась с вопросом:

— А ты как сюда попала?

— Долго рассказывать, ну да все поведаю тебе! — вздохнула девушка в кольчуге. — Путиславой меня зовут…

Долго рассказывала она Кудруне о том, как старейшины городища, в котором она жила, после смерти князя выбрали ее за красоту сопровождать в загробный мир почившего владыку, о том, как спас ее витязь с лебединым крылом, как стремился он к Рифейским горам, где жил кудесник, способный помочь ему вернуть князю Владигору прежнее лицо.

Едва услышала об этом Кудруна, как тут же вздрогнула, за руку схватила Путиславу:

— Владигору?! Да ведь я его жена, княгиня Кудруна! Чтобы добиться моей руки, в Пустень он приехал, на ристалище стрелков из лука.

— Так ведь и мой возлюбленный, Велигор, там был! Все время говорил он мне, что лишь тебя и любит!

Сердце у Кудруны учащенно забилось от сильного волнения, она закрыла лицо руками и стала раскачиваться из стороны в сторону, причитая:

— Боги, Перун и Мокошь! Проклинаю тот день, когда Красу-колдуну позволила кровь мою взять, чтобы в краски добавил он ее, когда изображение лица моего на доску переводил! Что натворила я! Скольких наделила страстью, нет, тяжким недугом! Да лучше бы я уродлива была, как Владигор!

Путислава, обняв княгиню, прервала рыдания ее:

— Не время плакать! Велигор уже не желанием Владигору помочь полон, а местью — надоумил его Веденей, черный колдун, убить соперника и тобою завладеть! Ищу я его повсюду, чтобы уговорить не делать этого. Успеть бы, не то сгубит он Владигора при помощи науки тайной!

Похолодела Кудруна, поняв, кто сумел вызвать беспричинный гнев Владигора, и вспомнила, как старательно прятал руку под плащом их гость Велигор. И стало ей страшно за мужа.

Она резко поднялась. Все лицо ее пылало, губы дрожали, а прекрасные зеленые глаза помутнели от боли за судьбу любимого супруга.

— Идем скорее! Велигор твой у нас в пещере! Ушла сегодня я от Владигора, потому что неожиданно жестоким стал он, злым. Даже ударил меня, княгиню! Теперь понимаю, что это злые козни Велигора тому причиной. Сгубит он его, если не поспешим!

Женщины вскочили в седла, торопливо непослушными от волнения руками натянули поводья и поспешили к пещере, где остались их любимые мужчины. Но не заметили они, что следом за ними двинулась группа всадников, внезапно появившаяся из-за скалы.

Велигор же в это время, будучи не на шутку встревожен тем, что его магия подействовала так скоро и что Кудруна, не стерпев грубости супруга, попросту ушла от него в неизвестном направлении, урезонивал Владигора:

— Нет, скажу тебе откровенно: дурно ты поступил. Она ведь все-таки княгиня, княжеского рода, а ты ею как простой крестьянкой помыкал. Вернул бы ты ее. Не ровен час, сорвется со скалы. Гляди-ка, снег идет…

Владигор, в сердце которого все еще бушевала беспричинная злоба, криво улыбаясь, отвечал:

— Ничего, вернется, куда денется! А не захочет, так и пусть себе бредет куда глаза глядят. Сама же путь свой избрала. Баб, приятель, только рукой железной и надобно держать, чтоб не баловались…

Он хотел еще что-то сказать, но не успел, — в пещере неожиданно появились Кудруна и Путислава. Владигор, довольный тем, что его предположение о неизбежном возвращении жены оказалось верным, победно улыбнулся, зато Велигор не смог скрыть испуга, ведь Путислава знала о его желании убить Владигора!..

Княгиня быстрыми шагами подошла к Владигору, встала на колени, припала губами к его руке и зашептала:

— Прости, любимый, не ведала я, что в гневе своем не ты виноват.

Краем глаза заметила она на столе кинжал Владигоров. С колен поднявшись, рысью метнулась она к столу, кинжал схватила, левою рукою под подбородок Велигора подхватила, правой точеное лезвие кинжала к горлу его приставила, прокричав:

— Не скажешь, чем испортил Владигора, тут же перережу горло! Не позволю мужа моего губить!

Такого оборота не ожидал никто — ни сам Велигор, ни Владигор, ни Путислава. Велигор не знал, что и сказать: признаться в злом колдовстве своем означало для него навсегда потерять Кудруну, которая, оказывается, урода мужа любила больше жизни, не признаться — дать согласие на смерть, потому что Кудруна, было видно, не шутила.

— Говори, Велигор! — не выдержала Путислава, боясь за жизнь любимого человека. — Она убьет тебя!

Еще несколько мгновений промедления могли закончиться для Велигора смертью. Лезвие кинжала все сильнее вдавливалось в кожу, но властный голос, громко прозвучавший где-то у самого входа в пещеру, заставил Кудруну отдернуть руку, державшую оружие:

— А ну-ка брось кинжал, Кудруна! Не лишай Синегорья законного правителя и князя!

Все, даже Велигор, все еще удерживаемый Кудруной за подбородок, повернули головы. В пещере стояли Любава и несколько дружинников с обнаженными мечами. Сестра Владигора быстро подошла к Кудруне и, решительным движением вырвав из ее руки кинжал, сказала:

— Не знаю, за что ты хотела убить сына Светозора, но сделать тебе я это не позволю!

Каждый, кто был в пещере, был словно громом поражен, услышав о том, что Велигор — сын Светозора. Все молчали, но сильнее всех был удивлен сам Велигор. Понимая, что без объяснения не обойтись, Любава, устало опустившись на лавку, заговорила:

— Да, у Светозора был еще один сын, от рабыни. Когда малютку Велия везли в Поскреб, лесные тати перебили всю охрану, и кормилица бросила малютку в кусты. Там и нашла его потом ведунья. У нее княжий сын жил до отрочества, а после… сам стал татем. И потому я здесь, что Ладор уж занят борейцами. Ладорцы изгнали Владигора. Что же делать? Но у княжества есть прямой наследник Светозора. Это — Велигор! Оттого-то я и здесь — звать на княжение тебя пришла. А ты уж, Владигор, прости меня за это. О Синегорье печалуюсь…

И Любава, поднявшись с лавки, низко поклонилась брату.

Все смотрели на Велигора и видели, что скорбным стало его лицо. Какие-то мысли боролись в нем одна с другой. Нахмурясь, он потирал лоб, по щекам текли капли пота. Затем медленно полез он за пазуху, достал висевший на шнурке круглый серебряный знак. Как бы размышляя вслух, пробормотал:

— Да, меч и две перекрещенные стрелы. Ну, видно, сам Перун разум у меня отнял!

Сказал — и вышел из пещеры, но отсутствовал недолго. Вскоре вернулся, и все увидели, что держит он в своей руке глиняную фигурку человека. С ней подошел он к Владигору, спросил:

— Разве не понял ты, когда три дня бранил жену свою, что делаешь это против своей воли, по воле злых чар?

— Нет, не уразумел, — ответил тихо Владигор.

Велигор пристально, глядя брату прямо в глаза, сказал с болью и тоской:

— Не знаю, простишь ли ты меня, когда узнаешь, что я тебя, брата моего, извести хотел?

— Прощу, ты же брат мой, — по-прежнему тихо и так же глядя в глаза брату, молвил Владигор.

И увидели все, как выдернул из глиняной головки Велигор железную иголку, и тут же за голову свою схватился Владигор и застонал, лицо же его при этом стало еще более страшным. Но вот уродливые черты лица прояснились, руку от головы Владигор убрал, и улыбка ненадолго осветила ужасное лицо.

— Все, нет больше боли, и злобы тоже нет, — сказал он. — Прежним стал!

Обеими руками князь обнял брата и трижды поцеловал его.

Пришла зима, и скалы покрылись снегом, который скрадывал их очертания, напоминавшие прежде то вставшую на дыбы лошадь, то голову великана.

Дружинники Любавы нашли пещеры для жилья неподалеку от места, где обитали двое мужчин и три женщины: братья, Кудруна, Любава и Путислава. Всем им предстояло коротать время у костров, покуда не кончится снегопад и они не спустятся в долину, чтобы начать движение к Ладору. Зверья повсюду было много, и люди не голодали. Тяжелее приходилось лошадям, потому что единственным кормом для них была пожухлая трава, которую дружинники откапывали из-под снега.

Владигор и Велигор часто уходили вдвоем в уединенное место и рассказывали друг другу случаи из своей жизни, этих рассказов у каждого имелось в запасе столько, что, казалось обоим, не хватит и зимы, чтобы все их выслушать. Велигор порой краснел и отворачивался, чтобы скрыть смущение, потому что внезапно вспоминал о своем желании убить Владигора, причем сделать его смерть долгой и мучительной. Но помнил он и о чувстве жалости, которым проникся некогда, увидев обезображенного победителя состязаний. Велигор поведал брату о том, как поднял с земли его личину, как пошел с нею к чародею Острогу, ученику Веденея, и как тот сразу же признал в письменах, начертанных на ее внутренней стороне, работу колдуна Краса, советника Грунлафа.

— Так вот кто испортил мое лицо! — с горечью воскликнул Владигор. — А я ему так доверял! Я же покинул Ладор, оставив на его попечение Кудруну и Любаву!

— И теперь Ладор в руках борейцев! — подхватил Велигор. — Знаешь, мнится мне, что и ты, и я, полюбив Кудруну, тоже стали жертвами чар Краса. Он тебе показывал ее изображение на деревянной доске?

— Ну да! Я помню, что был поражен ее красотою…

Велигор помолчал. Он по-прежнему любил Кудруну, но теперь она не могла ему принадлежать, потому что отбирать жену у брата, по мысли Велигора, было бы таким бесчестным делом, равное которому по мерзости трудно и сыскать.

— Скажу еще, — продолжал Велигор, — что этот чародей Острог сказал мне так: спасешь душу брата единокровного, если, лук натянув, выстрелишь прямо в его сердце.

Владигор расхохотался:

— Вот уж загнул этот твой Острог! Ну давай стреляй, попробуй! Может, и впрямь душа моя, от тела отделившись, расстанется с моим уродством!

Смутился Велигор. Не стоило, подумал он, вздор этот пересказывать. О другом заговорил. Сказал, что если и примут его в Ладоре люди за князя своего, то будет он править вместе с Владигором — во всем будет слушаться советов брата.

И обнялись братья тепло и дружески, доверяя один другому, как самим себе.

Любава с Кудруной тоже жили дружно, совсем не так, как в Ладоре, когда сестра Владигора подозревала невестку в том, что она лишь ради того, чтобы завладеть властью в Синегорье, согласилась выйти замуж за урода. Теперь же, когда узнала она, что девушка отправилась на поиски супруга, когда поведал ей Владигор и о том, как возвращала ему Кудруна человеческий облик в лесной избушке, как не побоялась уехать вместе с ним в горы, готовая здесь, в пещере, жить сколь угодно долго, поняла Любава силу ее любви, искренней и чистой. И часто целовала она Кудруне руки, благодаря за эту любовь.

А Путислава не переставала любить Велигора, хоть и догадывалась, что он все еще более чем неравнодушен к жене своего брата. Но знала она также, что никогда не попытается Велигор оспорить право Владигора на Кудруну, а поэтому надежда теплилась в ее сердце. Надеялась она, что когда-нибудь Велигор излечится от страсти к дочери Грунлафа и тогда…

У Путиславы имелось средство, способное еще сильнее отдалить Велигора от Владигора и Кудруны. Часто вспоминал князь синегорский своего учителя Белуна, вздыхал при этом, говоря:

— Вот если бы я смог разыскать своего учителя! Он обязательно снял бы с меня чары Краса. Но Белун, я знаю, сейчас находится в другом Пространстве и во Времени другом. Надо ждать… А Путислава, слыша эти речи, думала: «Вот если бы Владигор вновь стал красивым! Тогда Кудруна полюбила бы его даже сильнее, чем любит сейчас. И тогда влюбленный, до сих пор влюбленный Велигор окончательно отказался бы от каких бы то ни было попыток вызвать в ней ответное чувство!»

Вспоминала Путислава то, что говорил ей Белун: «Лишь тогда вернет Владигор прежнее свое лицо, когда в изображение его, на камне высеченное, двое выстрелят из самострела. Один человек братом должен быть его единокровным, другой же больше жизни должен его любить, ибо смертью своей спасет Владигора!»

«Но кто же любит его больше жизни своей? — рассуждала Путислава. — Может быть, Кудруна? Или Любава? Могу ли я передать им слова Белуна, ведь таким образом я поставлю их перед выбором: умереть или видеть мужа, брата всю жизнь уродом!»

Долго молчала Путислава, не решаясь поведать о своем разговоре с чародеем, но однажды, когда Владигора не было в пещере — охотился в горах, — сказала вдруг Путислава так, чтобы слышали ее Любава, Кудруна и Велигор:

— А ведь средство есть, как князю Владигору прежнее лицо вернуть…

Все повернулись к ней. Думали, что продолжит, объяснит, но она молчала.

— Ну говори же, говори, что за средство? — нетерпеливо воскликнула Любава.

— Кудесника Белуна, наставника князя Владигора, повстречала я в лесу недавно…

И слово в слово передала она все то, что говорил ей чародей Белун, не забыв упомянуть и о заклинании, но покуда не произнесла его, хоть и помнила его прекрасно.

— Да ведь то же самое мне и чародей Острог в Пустене сказал: «Спасешь душу брата, если из лука прямо в сердце его выстрелишь!» Тогда не уразумел я смысл слов этих, бредом показались мне они, но вот ведь и Белун, к которому я шел, то же говорит!

Женщины молчали. Каждая понимала, что первое условие возвращения Владигору прежнего лица нетрудно выполнить — Велигор был его единокровным братом… Но кто из них двоих, сестра или жена, любит урода столь сильно, что сможет ради него пожертвовать жизнью?.. И вот Кудруна сказала:

— Мне жизни своей не жаль, если это поможет Владигору обрести лицо. Пусть он будет счастлив…

Любава недобро рассмеялась:

— Он будет счастлив, потеряв тебя? Да он и дня не сможет прожить, если узнает, какой ценой ему вернули былую внешность! Нет уж, я люблю его не меньше, чем ты, и выстрелю в его каменное изображение, и рука моя не дрогнет! Не только ради брата я так поступлю, но и для блага Синегорья!

Кудруна печально покачала головой:

— Нет, золовка, не настолько сильно ты любишь брата своего, чтобы могло сбыться предсказание Белуна. Не ты ли отказалась признать в уроде Владигора? Если бы сумела сердце его согреть тогда, пожалеть, защитить от гнева толпы, так не ушел бы он из Ладора! Я буду стрелять! Знаю к тому же, что излечится он от страсти ко мне, как только умру я. Не меня любил он, а чары Краса, изображение мое бездушное, изготовленное при помощи крови моей.

— Хорошо, невестушка моя. Если спор у нас такой зашел, то пусть суд Божий нас с тобой рассудит. Жребий бросим! Пусть Велигор заготовит две лучинки — одну короткую, другую подлиннее. Тот, кто вытащит короткую, пусть знает — жизнь его укоротится скоро. Ну, согласна?

Поначалу не хотела Кудруна соглашаться. Чувствовала всем существом своим, что выстрел Любавы, если достанется ей короткая лучинка, безрезультатным будет. Но настаивала на жребии Любава, и кивнула наконец Кудруна:

— Ну будь по-твоему. Готовь лучинки, Велигор.

Велигор, следивший за спором женщин с большим волнением и в глубине души надеявшийся на то, что Любава сумеет убедить Кудруну, до сих пор им любимую, с камнем на сердце пошел ломать лучины. Когда протягивал он свою руку женщинам, в которой два куска лучины зажаты были так, что снаружи виднелись концы одинаковой длины, то молился Мокоши, покровительнице женщин, чтобы короткая лучина Любаве досталась.

— Кто тащит? — спросил он угрюмо.

— Ты тащи, Любава! — молвила Кудруна. — Ты жребий бросить предложила, тебе и тащить лучину.

Смело Любава протянула руку, не ведала она страха смерти, ибо судьба Ладора зависела сейчас от нее, и вытащила длинную лучинку. Велигор раскрыл ладонь, на которой осталась лучинка, длина которой вмещала сейчас судьбу Кудруны, без памяти любившей своего супруга. С победным видом взяла Кудруна короткую лучинку, Любаве показала:

— Ну, золовка, видишь? Я спасительницей Владигора и Синегорья стану! Так уж, видно, боги распорядились!

Любава, ревниво губы поджав, отвернулась, быстро вышла из пещеры — негодовала на судьбу. Велигор же голосом молящим, но негромко проговорил:

— Княгиня, в пользу Любавы откажись! Не вынесет Владигор твоей кончины. Или хочешь погубить его?

Кудруна улыбнулась горько, Велигора обняла, в губы поцеловала:

— Стыдно тебе должно быть, брат мужа моего! Не к Владигору любовь говорит в тебе сейчас, а ко мне. Но избавитесь, знаю, вы от наваждения этого, едва меня не станет. Иди, Велигор, высекай изваяние брата, да так это делай, чтобы он не знал.

Погребли Кудруну на том самом месте, где стреляла она в каменное сердце истукана. Обрядили в платье богатое, нарядное, то самое, в котором вышла она недавно к Владигору, когда в беспричинной злобе корил и бранил он ее. Поднизь[14] жемчужная лоб ей закрывала, и всем казалась живой Кудруна, когда опускали ее в могилу.

Козу молодую с козленком зарезали рядом, в ногах положили, тетерева с тетеркой — туда же, горшок с вареными кореньями поставили, с орехами горшочек. Накрыли тело шкурой козьей и засыпали землей. Холм над могилой сделали из валунов, тризну справили, и осталась лежать Кудруна, охраняемая изваянием того, кого так любила.

После погребения супруги Владигор, на которого Любава все насмотреться не могла, велел всем собираться. Судьба Синегорья звала его к стенам столицы княжества, откуда теперь никто не мог его прогнать, кроме врагов-борейцев, коварством ее занявших.

— Куда спешишь? — урезонивала его Любава. — Давай весны дождемся. В горах-то да по снегу — опасно!

— Опасно не опасно, все равно поедем! — настаивал князь синегорский. — Мешкать будем, волынить — не только Ладора лишимся, но и княжества всего. Но сперва… сперва в Лес Гнилой хочу завернуть, к дружку Бадяге…

Любава даже рот приоткрыла от изумления, а потом насмешливо спросила:

— Может статься, хочешь, чтоб и тебя девки-разбойницы в бочке вымыли, медом напоили да песню-здравицу спели?

— Может быть, — уклончиво ответил Владигор и позвал Прободея, чтобы узнать, седлают ли коней дружинники.

С великой осторожностью, держа коней под уздцы, спустились они с заснеженных, оледеневших местами предгорий к незамерзающему потоку. Путислава брод указала. Счастливо на левый берег перешли и с остановками короткими во встречающихся по дороге деревеньках поскакали на юго-запад, к Гнилому Лесу, как требовал того Владигор.

Хоть и тучен был Бадяга и не привык бегать, несся он, однако, по подземному ходу так быстро, что, наверно, и волк бы не угнался за ним. Кожушок и шапку сбросил, о кинжале и факеле, оставленных на ступеньках лестницы, далее и не вспоминал, бежать приходилось в полной темноте, поэтому, чтобы не разбить себе голову на поворотах, руки вытягивал вперед. А сердце от радости так и стучало. Не верилось ему, что из передряги вышел живым и даже невредимым, если не считать неглубокой раны на руке. Бежал и о себе с уважением немалым думал, представлял, как станет описывать свои подвиги Владигору, Любаве, Путиславе. Жалел, что не будет рядом и баб-разбойниц, — вот уж повизжали бы они от радости, слушая, как их любимый князюшка рубил врагов, точно кочаны капусты.

Вот наконец-то добежал — свет вдалеке увидел, струившийся сверху. Поднялся по ступенькам и — рухнул прямо на руки Владигора, обессиленный, весь в поту, с головы до ног кровью залит. Стали растирать ему виски — снегом растирали, меда крепкого, хмельного в рот влили, и скоро ожил Бадяга. Владигор и Велигор, под руки поддерживая, повели его, расслабленного, как после хворобы долгой, туда, где расположились остальные. Увидел Бадяга, что дружинники, покуда он отсутствовал, времени даром не теряли. Отрыли с десяток землянок, крытых бревнами и дерном, сверху обсыпали снегом, чтобы издалека не видно их было. В одну из таких землянок и провели Бадягу.

Тепло здесь было, — меж валунов горел костерчик. Вокруг Бадяги, укрытого тулупом, расположились братья, Любава, Путислава и Прободей.

— Ну, рассказывай… — потребовал Владигор, желавший поскорей узнать, что делается во дворце.

Не стал повествовать дружинник о привидениях, встретившихся ему в подземном переходе, — сам не верил во всамделишность их. Но, не забывая и малой подробности, поведал обо всем, что случилось с ним на подворье да и во дворце. Не забыл и о кошке рассказать, перекусившей жилу на шее Солодухи.

— Может, рысь была? — недоверчиво взглянул на Бадягу Владигор. — Не видел прежде, чтобы кошки людям шеи грызли.

— Да что ж я, рысь от кошки не отличу? — обиделся Бадяга. — Но сужу я так: не простая это кошка, знала она меня, вот и вступилась…

— Ладно, дальше говори, — повелел князь синегорский.

Тут уж, когда дошло до описаний собственного удальства, Бадяга красных слов не пожалел. Не двадцать, а сорок воинов борейских отправил он туда, откуда людям уж нет возврата, и так подробно, так красочно все описал, поглядывая при этом не на Владигора, а на женщин, что слушатели лишь дивились, не подозревая прежде в дружиннике Бадяге такого мужества, отваги и силы богатырской.

— Короче, — закончил воин, — на сорок человек меньше стало борейцев во дворце, но скажу тебе, княже, что осталось их еще около тысячи, — уйма их, что вшей у нищего!

— И, говоришь, все с самострелами? — голосом глухим спросил Владигор, нахмурясь.

— Все! На крепостных помостах расположились, смотрят меж зубцов, и у каждого — самострел. Скажу тебе еще, что весьма искусны они в стрельбе, навострились в оном деле. Так что, если и проберемся мы на подворье, они со стен нас, как зайцев, перестреляют, а другие, как тараканы, изо всех щелей дворцовых повылезут да и в бой пойдут. И что за люди! На борейцев даже и не похожи. Звероподобные, и лают, точно собаки, — ни слова не понять. Где Крас и Хормут таких набрали? Не иначе как из диких лесов позвали сволочь всякую, чтоб им служили. Ну вот вся моя разведка. Не серчай уж, если не больно-то веселые вести принес тебе.

Владигор молчал. С чего бы это стал он сердиться на Бадягу? Знал он и без того, что, коль уж заняли борейцы дворец ладорский, то постараются его сильнее укрепить, силы нагонят туда немалые. О другом печалился князь Синегорья. Только сейчас понял он смысл слов Белуна, предупреждавшего его когда-то, что не стоит миру новое оружие давать. Вот надумал Владигор за счет самострелов стать сильнее борейцев — тщеславие его и сгубило: на ристалище отправился и ради женщины изобретение свое в руки врагов передал — подарок сделал!

— Сам я во всем виноват! — откровенно вдруг признался Владигор. — Говорили мне: «Не езди в Пустень, не вози туда самострел!» Нет, не послушался, погнался за рукой Кудруны, не ведая, что дурманом чародея, а не любовью был я опоен!

Любава строгим голосом прервала речь брата:

— Но ведь она-то тебя любила, больше жизни своей любила! Неужто ее забудешь?

Ничего не ответил Любаве Владигор, только долго-долго посмотрел в глаза ее, надеясь, что все поймет сестра и его простит. Не было сейчас в его сердце иных чувств, кроме любви к отчизне. Помолчав, сказал:

— На вопрос твой я после дам ответ, когда Ладор снова нашим будет. Сегодня ночью, нет, завтра утром пойдем на приступ через ход подземный!

Велигор с большим сомнением промолвил:

— А не попадем ли в капкан борейский? Что если проведали враги о подземном ходе? Нетрудно им, уверен, тогда сообразить, что только там и сможет проникнуть на подворье Владигор, если уж замыслил такое дело. Появление Бадяги для них — вернейшее доказательство твоего желания дворец себе вернуть. Не дурак же Крас, испытал уж я на себе его коварство!

Тут Прободей высказался:

— Послушай, княже, стоит ли так спешить? Не лучше ли воздержаться от приступа прямого? Даже если и не прознали борейцы о ходе тайном, то с полусотней воинов нам их не одолеть. Сам считай: на каждый наш меч по двадцать борейских мечей и самострелов приходится. Пусть каждый наш дружинник вдвое сильнее ихнего, даже, может, втрое, но все равно, когда на тебя зараз два десятка лезет, затылочек почешешь да призадумаешься.

— Верно Прободейка говорит, — кивнул Бадяга. — Что, княже, хочешь голову сложить? Тогда будут борейцы вечно Синегорьем править и Любаву к власти не подпустят. Мой тебе совет таков: коль ты прежнее свое обличье вернул, то кто ж из синегорцев откажется князем тебя признать? Ведь прогоняли урода, а не тебя! Вот и надо тихо-тихо в Ладор пробраться да по домам влиятельных людей походить, поговорить со всеми. Узнав, что ты вернулся, соберутся всем миром подданные твои, дворец обложат, вот и принудим борейцев к сдаче. Тихо, мирно, без крови и без потерь. Чего же лучше?

План Бадяги и в самом деле разумным Владигору показался, так же, как и речи брата и Прободейки. Окончательно склонила его к мысли поддержать Бадягу Любава, которая, вздохнув, сказала:

— Брат, пожалей себя, воинов побереги. Знаю, отчаянный ты, но силы неравны. Давай народ ладорский поднимать.

— Ну будь по-твоему, сестра. — Владигор кивнул. — Завтра попробую пройти через ворота. Если уж поднимать людей, то нужно им всем показать, что князь вернулся настоящий, а не урод…

Уже темнело, поэтому Владигор распорядился, коней укутав потеплее, всем дружинникам идти в землянки и спать до утра, а сам долго еще ходил между сосен, и на душе у него было уныло, точно уговорили его товарищи на дело нехорошее, пустое.