Мудрый волхв указал на него перстом, выбрав среди бесчисленного множества других. Он был еще молод, но уже крепок, статен, высок и без единого изъяна. Такой и нужен был для их задумки. Девки и парни заботливо украсили его венками и лентами цветастыми. А после всем людом племени принялись водить хоровод, славя его красу, силу и совершенство. А вдоволь напевшись и наславив, торжественно притихли.

Воздев руки к верхушкам рати лесной, верховный волхв испросил дозволения у самого вечного Леса, призывая могучего дать указующую силу мудрости дитяти своему, выбранному для великого дела. Самому же духу лесному принесли подношение достойное — молодого быка с белым пятном на лбу, обильно окропив его кровью землю вокруг избранного.

После того старшие мужчины принялись кланяться ему и искренне просить прощения за то, что сделать должны были. Просил о том и волхв. Самые сильные из мужчин взяли топоры, остро наточенные, и, широко размахнувшись, со всей силушки вогнали в тело его молодое. Вздрогнул он и откликнулся стоном глухим. А через время короткое таки пал на землю срубленный… дуб молодой.

И снова под дружное песнопение народное, только теперь уже молящее быть мудрым в выборе предстоящем, мужчины взяли на плечи его, уже лишенного ветвей, и понесли к реке быстроводной. Зайдя в воду по колено, а то и по грудь, опустили они ношу свою и, оттолкнув что было моченьки от берега, отдали на волю течению речному. И поплыл дуб-молодец где быстро, а где и медленно.

Люд же бежал по берегу, следя за его продвижением, и взывал:

— Прояви мудрость рода своего древесного, молодец дуб-дубушка, сын батюшки Леса вечного, укажи место нам сподручное… Укажи! Укажи!

То скрываясь под водой почти полностью, то снова выныривая, плыл дуб, влекомый рекой, все дальше и дальше. И все дальше и дальше шли за ним люди. Долго шли. Пока наконец-то не открылся им за поворотом реки берег пологий и с лесом, отступившим от воды. А чуть поодаль того берега виднелся пригорок широкий. И дуб-молодец на том повороте сперва чуть замедлил движение, словно раздумывая, плыть мимо или все же к суше пристать, но таки устремился к этому бережку и ткнулся указующе в его земную твердь. Мол, молили меня указать вам место благодатное, так вот оно.

А место и впрямь было сподручное — не найти в округе лучше. Ведь знали мудрые старики племени: если уж прибило к этому берегу бревно-дуб избранный, то, видать, полноводным будет это место всегда, даже в самую жару жаркую, лето засушливое. У того берега и обосновались.

Так много поколений тому — уж сколько воды утекло в той реке! — возникло их селение.

Весь следующий день Чеслав провел в наблюдении за жи­лищем Хрума. А чтобы это было не так заметно, вызвал­ся помогать местному деду плести корзины-ловушки для рыбной ловли. Сидели они поодаль от дома, в тени раз­весистой липы, за стволом которой и схоронился Чеслав от глаз лукавого главы городища. А сам частенько косил­ся, не появится ли на пороге хаты скрытница Желань. Из жилища часто выходили, а после возвращались туда хрумовы домочадцы, сам Хрум ушел куда-то с одним из сы­новей, очевидно, в хозяйских хлопотах, но та, из-за кото­рой молодой охотник теперь плел корзины, не появлялась.

Зато дед, которому парень вызвался помогать, был рад- радешенек такой неожиданной компании, поскольку на­шел в лице Чеслава не только прилежного помощника, но и терпеливого слушателя неисчислимых баек да случаев из своей довольно продолжительной жизни. Самого же старика расспрашивать о чем-либо было делом практи­чески бесполезным, так как был он сильно туг на оба уха. И каждый задаваемый вопрос приходилось повторять ему по несколько раз кряду, крича при этом в самое ухо.

Криком же дед и отвечал, опять же невпопад. Какая уж при этом скрытность? Поэтому Чеслав предпочел молча слушать все, что рассказывал ему старый болтун.

А тот старался на славу. Только и слышно было:

— А еще я как-то... Слышишь, да? А вот еще со мной такое приключилось... Чуешь меня? И такая напасть со мной как-то сталась... Да ты, младость, не слушаешь, что ли? А сейчас такое поведаю, у-у-у...

Так они за плетением да стариковскими россказнями и коротали время. А день между тем незаметно стал угасать.

Внезапно краем глаза молодой охотник заметил, как от дома Хрума отделилась какая-то фигура. Дед как раз с жа­ром рассказывал о своей молодецкой удали, показывая, как он когда-то рубился топором с кочевыми, делая сви­репое лицо и размахивая при этом руками так, что Че­слав, засмотревшись, едва не пропустил появление из до­ма одного из его обитателей. А привлекло его внимание то, что фигура двигалась уж очень осторожно и как-то да­же нерешительно. Присмотревшись повнимательнее, мо­лодой охотник понял, что это именно та, чье появление он так долго ждал. Желань! Девушка явно опасалась быть замеченной, а потому, осмотревшись по сторонам и, по­хоже, не заметив любопытных глаз, заспешила от дома в сторону ворот.

Чеслав, недолго думая, отбросил недоплетенную кор­зину, вскочил с места и, крикнув оторопелому от такой внезапности старику: «Большая надобность, дед! Потом доплету!» — помчался к воротам.

Сбитый с толку подобной спешкой, дед едва успел про­следовать за ним глазами, так ничего и не сообразив, по­скольку все одно не расслышал, что прошептал ему этот шебутной пришлый молодец.

Понимая, что, скорее всего, Желань и говорить с ним не захочет, Чеслав решил последовать за ней в надежде разгадать, куда она направила свои стопы. Авось эта скрытная вылазка приведет его к разгадке ее странной та­инственности?

Бесшумной тенью, стараясь держаться на разумном расстоянии, чтобы не быть замеченным и в то же время не упустить преследуемую из виду, Чеслав шел за девой. Миновав ворота, она вышла из селения и направилась по одной из троп в сторону леса. Дождавшись, пока Желань скроется за деревьями, Чеслав со всех ног преодолел от­крытое пространство и тоже вошел в чертоги леса.

Следуя по хорошо утоптанной множеством ног тропе, они продвинулись вглубь леса на несколько полетов стре­лы, пересекли ручей и поляну, а после еще поляну. Чеслав заметил, что чем дальше они удалялись от городища, тем реже оглядывалась Желань, проверяя, не преследует ли кто ее, и тем спокойнее становился ее ход.

На поляне, где под легкими порывами налетающего время от времени баловника ветерка дружно покачива­лось буйно цветущее лесное разнотравье, Желань вдруг остановилась и начала сосредоточенно рвать свежий цвет.

«Чего это она? Неужто затем из городища сбежала, что­бы цветов лесных нарвать? Совсем глупая девка!» — обес­покоился Чеслав.

Но при этом и невольно залюбовался неразумной, что бродила среди такого разноколерного благоухающего ве­ликолепия. Отчего-то она напомнила ему Неждану. На какое-то мгновение Чеславу даже показалось, что это именно его избранница бродит там среди цветов. Но это видение длилось лишь краткий миг. Нет, они вовсе не бы­ли схожи внешне — дочери разных племен. Но была у них какая-то общая притягательность, что непонятным об­разом влечет к себе мужей.

Одурманенный то ли видением, то ли пьянящим арома­том лесного цвета, Чеслав почувствовал, как его мужская сущность начинает набирать силу, пробуждая желание. Ох, слаб порой, несмотря на всю свою удаль, перед таким иску­шением мужик! Да еще когда молодость переполняет тебя бурлящими соками, как деревья по весне! А ведь и впрямь хороша девка, да и он ей мог глянуться. Все могло бы быть, если бы только не... Но нет, он больше не сделает ошибки, что сотворил в купальскую ночь с той, имя которой так и осталось ему неизвестным. Хоть и было то по обоюдному желанию, та ночь стала для него хорошей наукой. И даже если Неждана никогда не прознает про те его любощи, ему самому не хотелось быть неверным и сгубить в себе то, что чувствовал к ней. А иначе какой он хозяин слову своему и воле своей, достойный муж и продолжатель рода своего?

Чеслав отвел взгляд от поляны.

А Желань все рвала и рвала цвет, укладывая его во вну­шительную охапку, вовсе не подозревая о присутствии совсем рядом молодого охотника, в голове которого бро­дили ой какие шальные да смутные мысли.

«Да что ж она и впрямь сюда за цветами пришла?» — стал досадовать Чеслав.

Он уже изготовился отойти подальше от тропы в лес, чтобы Желань не заметила его присутствия, когда будет возвращаться в селение, но, нарвав цветов, она не повер­нула в сторону городища, а пошла дальше в лесную глубь. И Чеслав, конечно же, направился за ней.

Лесная чаща в том месте, куда они далее проследова­ли, была не так густа, все больше низкорослые кусты да тонкостволые березы, и юноша из осторожности немного отстал от преследуемой и даже упустил ее из виду. Когда же снова заметил, то девушка стояла посреди большой поляны перед деревянным изваянием с женским обли­чьем. Все открывшееся взору Чеслава пространство име­ло нарядный вид, столь неожиданный среди суровой про­стоты леса. На окружающих поляну деревьях и кустах было повязано множество цветастых лент и поясов, на не­скольких плоских камнях лежали символы мужской силы и женского плодородия, стояли расписные горшки и кув­шины с какими-то яствами, множество цветов и венков из трав устилали подступы к изваянию. И сама деревянная дева была в пышном венке.

Да это поляна богини Лады — поверенной в сердечных делах! Так вот зачем Желань выбралась из городища!

Между тем, низко поклонившись божеству, девушка стала раскладывать у ее подножия принесенные свеже- сорванные цветы, покрывая ими увядшие, а разложив, сняла плетеную нить с головы — один из своих девичьих оберегов — и повязала на богиню. После закрыла глаза, словно что-то загадывая или вспоминая, и замерла.

Внезапно Желань опустилась на землю и, глядя неотрыв­но прямо в лицо Лады, стала страстно шептать, а потом со­всем уж неожиданно тихо запела, моля о чем-то богиню. На­ходясь слишком далеко, Чеслав не мог разобрать слов, но ему показалось, что девушка просит защитницу избавить ее от какой-то муки. А может, ему так только показалось?

Разочарованный тем, что следование за девой не оправ­дало его надежды разузнать ее тайны, Чеслав уже подумы­вал возвратиться в селение, но на всякий случай решил не спешить и понаблюдать еще. Он лишь отошел от поляны чуть дальше в чащу, чтобы в случае, если Желань внезап­но покинет пристанище богини, не быть обнаруженным.

Для наблюдения Чеслав решил укрыться за старым вя­зом, случайным образом затесавшимся среди тонких, строй­ных берез. Не зная, сколько придется томиться в ожидании, парень присел у «старика», но еще не успел устроиться по­удобнее, как, ненароком бросив взгляд, заметил, что со­всем рядом с ним меж узловатых корневищ в прошлогод­них листьях притаилась змея. Чеслав оцепенел, но еще толком и обеспокоиться не успел, как уже понял, что опа­саться нечего: это был всего лишь безобидный уж. Пол­зучий хитрец спрятал голову с яркими пятнами под увяд­шим листом — не сразу и распознаешь. А юркому существу сейчас, очевидно, и дела не было до наблюдавшего за ним мужа. Он сам, оказывается, засев таким способом в заса­де, охотился. Его целью была ничего не подозревающая жаба, которая, пристроившись в сыром местечке под лопухами возле гнилого гриба, охотилась на мошкару, кру­жащуюся над гниющим лакомством. Время от времени буро-зеленая тварь хватала одну из неосторожных мошек и, проглотив, ожидала следующую жертву. При этом она с каждой новой мошкой медленно, но неуклонно продви­галась в сторону корней, где подстерегал ее затаившийся уж. Молниеносный бросок — и жаба уже в его пасти.

Наблюдая все это, Чеслав подумал, что очень уж схожа эта охота на то, что происходит с ним. Не он ли, считая себя ловким ужом, может стать глупой жабой, что пала жертвой собственной неосмотрительности? Но нет, он должен оказаться мудрее и глазастее, чтобы вовремя рас­познать, кто таится под неразгаданной пока личиной. А иначе ценность его как охотника, защитника и продол­жателя своего рода сродни выеденному яйцу!

Засмотревшись на охотничьи успехи ужа и задумав­шись над своими, Чеслав едва не пропустил идущую от поляны богини Желань. Девушка, словно обессилев, ско­рее брела, чем шла, а судя по тому, что время от времени ее рука касалась лица, было ясно, что она плакала. Видать, не принесло девичьей душе облегчения пребывание на поляне поверенной в сердечных делах богини.

Чеслав неспешно стал пробираться за девой. Желань должна была уже выйти к месту, на котором до этого рва­ла цветы, когда внезапно остановилась. Что-то насторо­жило ее или напугало. Чеслав не видел ее лица, посколь­ку находился неблизко, но невольный шаг назад говорил о том, что там, впереди, она увидела что-то или кого-то, встреча с кем была бы нежелательна.

Через мгновение Желань, очевидно, приняв какое-то решение, сорвалась с места, стала удаляться в сторону от тропы и скоро скрылась за деревьями. Чеслав хотел бы­ло кинуться за ней, но передумал и решил дождаться то­го, кто напугал беглянку. А вдруг то наблюдение окажется сейчас гораздо нужнее? Но пробегали мгновения, а с той стороны поляны никто не появлялся. Еще и еще, но ни­кто не шел. Уж не духа ли лесного она там увидела?

Чувствуя, что, скорее всего, ожидания тщетны, Чеслав, досадуя не то на так и не появившееся из леса существо, не то на себя, бросился вслед за Желанью и, понимая, что пока он ждал неизвестно кого, дева могла уйти далеко, бе­жал изо всех сил. Зачем? Он не знал. Но чуял: так надо.

Вот примятая трава — здесь она проходила; вот сби­тый лопух — здесь повернула, кажется, в сторону горо­дища; вот следы на влажной земле — осматривалась или искала направление; а вот на этом кусте сломан молодой побег — здесь пробежала. Он продвигался по следу, но все никак не мог настигнуть Желань. Видно, слишком много времени потерял на ожидание.

Увлекшись погоней, Чеслав не особенно соблюдал осто­рожность. Он перепрыгнул через небольшой ручей, затем перемахнул овраг, едва не угодив в него, при этом ему на мгновение пришлось остановиться, чтобы не потерять равновесие. А после снова сорвался с места и, пробежав совсем немного, едва не натолкнулся на Желань. Моло­дой охотник тут же нырнул за ствол ближайшего дерева. Все же вовремя он ее заметил — их разделяли всего не­сколько десятков шагов. Хорошо еще, что девушке сейчас было не до него. Да-да, не до него, потому как сквозь де­ревья Чеслав заметил, что она была не одна. Напротив нее, преградив дорогу, стоял парень. Приглядевшись вни­мательнее, Чеслав узнал молодца с ямкой на подбородке из селения Хрума — одного из тех, кто жег его глазами на учте, устроенной главой селения в честь их прибытия. Па­рень был высоким и плечистым, под стать самому Чесла­ву, только летами постарше и с взглядом очень уж тяже­лым да скрытным. О таких говорят: невозможно знать, что задумал и что утворит.

Так вот от кого, завидев его издалека, бежала Желань, вот кого опасалась. Хитрец, очевидно, тоже заметил дев­ку на тропе и, разгадав ее намерение обойти его, бросил­ся наперерез. А может, там был вовсе не он, а еще кто-то? Ведь это всего лишь его, Чеслава, догадки.

Молодые, стоя напротив друг друга, какое-то время на­пряженно молчали, жаля друг друга взглядами. А потом парень о чем-то тихо спросил, и Желань, ответив резко и даже со злостью, попыталась обойти его. Но он снова за­слонил ей путь и стал говорить, порой с трудом подбирая слова, долго и горячо. Чеслав не слышал слов, но и без то­го было понятно, что парень уговаривает деву, пытается в чем-то убедить. Лицо его от напряжения и, очевидно, вол­нения покрылось пятнами. Желань слушала молча, сжав губы и упрямо отведя взгляд в сторону. В какой-то момент она взглянула на говорившего и, ответив что-то кратко, но твердо, сделала шаг в сторону, чтобы уйти. Наверное, уж очень обидным было сказанное, потому как Чеслав уви­дел, что молодец переменился в лице и, вскипев от оскорб­ления, схватил ее за руку, намереваясь притянуть к себе. На какое-то мгновение ему это даже удалось, и он попро­бовал, прижав деву, поймать ее губы своими губами. Вто­рой рукой он попытался задрать ее сорочку, но Желань, наверное, неимоверно разозленная непониманием и на­стойчивостью парня, с удвоенной силой рванулась от не­го. Ее руки выскользнули из его захвата, но сама девушка от такого рывка утратила равновесие и упала на землю.

«Да уж не хочет ли он ее силой взять?»

Первым порывом Чеслава было вмешаться в их пере­бранку, но он тут же подавил это желание, напомнив се­бе, зачем он здесь. Нет, он не может поддаваться таким необдуманным действиям и раскрывать тайну своего на­блюдения — ведь по следу идет, и от того, насколько удачлив будет в том следовании, возможно, зависит жизнь его соплеменников. И мудрость людская «Милые бранятся — только тешатся. И стороннему соваться в те потехи — се­бе в убыль» тоже посетила его голову в этот миг. Да и до явного насилия пока что не дошло. А иначе ему, скорее всего, придется-таки вмешаться.

Желань между тем стала говорить парню какие-то весь­ма дерзкие, нелестные слова. Нет, она не кричала, а гово­рила скорее тихо, сквозь зубы, но действовали речи ее на молодца, похоже, ой как хлестко. Тяжело дыша, он какое- то время недвижимо слушал ее, а после, сделав шаг впе­ред, наклонился, то ли протягивая руку, чтобы помочь ей встать, то ли желая повалить ее навзничь. Но вместо то­го чтобы поддаться, Желань, захватив горсть сухой зем­ли, внезапно швырнула ее ему прямо в глаза.

Глухо вскрикнув от неожиданности и боли, ослеплен­ный парень отпрянул и стал протирать запорошенные очи. А прыткая Желань, воспользовавшись этим вынуж­денным отступлением, не теряя времени, бросилась в лес­ную чащу. Чеслав, не раздумывая, рванулся за ней...

Торопясь, он шел по следу, примечая малейшие при­знаки ее продвижения, но в какой-то момент вдруг по­нял, что потерял беглянку. Все же эти места были совсем незнакомы ему, пришлому, к тому же и Желань, очевид­но, в горячечном запале, а может, и намеренно, побежала в сторону, противоположную городищу. Чеслав уже не­сколько раз возвращался к тому месту, где видел послед­ний оставленный ею знак, и начинал искать следующий. Вот, казалось, есть ее след, и ведет он в определенную сто­рону, а вот уже и нет отметин, и там, далее, места нехоже­ные. Постепенно Чеслав догадался, что, скорее всего, Же­лань — дочь леса намеренно спутала след, опасаясь, что обидчик бросится разыскивать ее. Но теперь ему, Чесла­ву, приходится ломать голову, разгадывая ее хитрости. И он, конечно же, в конце концов их разгадает — и не та­кие хитросплетения распутывал. Но есть опасность, что скоро сумерки опустятся на лес, и тогда разыскать ее до утра станет невозможно. И Чеслав торопился, торопился найти след или какую-нибудь примету Желани...

Обследовав небольшую ложбину и обнаружив возле по­валенной старой березы едва приметную вмятину в сырой земле, он таки понял, куда, пройдя по стволу дерева, на­правилась дева, когда совсем уж неожиданно вдалеке за­выла волчица. Прислушавшись, Чеслав подумал, что очень уж похож тот вой на голос его серой подруги. Только с чего бы ей быть так далеко от привычных мест? И что за знак тревоги она подает? О чем предупреждает?

Чеслав, поспешно взбежав по склону ложбины, так как здесь можно было яснее слышать, снова напряг слух, од­нако волчьего голоса больше не уловил. Была ли это его знакомая волчица или другая какая? А может, и не было воя вовсе, а то лесной дух, балуя, устроил себе игрища, обманывая его уши?

Но вот в лесную разноголосицу ворвался новый вскрик. И теперь он показался молодому охотнику похожим на девичий. И опять тишина... Неужели обманулся? Вскрик был совсем коротким, а потому и разобрать трудно было, людской он или это крик какой-то птицы. Парень так на­пряг слух, что от усилия даже в ушах зашумело, но раз­личить больше ничего не смог. Сбитому с толку Чеславу уже и впрямь стало казаться, что это Леший эхом балует­ся, когда он явственно расслышал полный ужаса женский крик. Совсем неподалеку от него. И кричали именно с той стороны, куда, скорее всего, направилась Желань. Со­рвавшись с места, не разбирая дороги, Чеслав кинулся на тот вопль отчаяния.

Стволы деревьев, ветки, кусты, овраги и пни промельк­нули, казалось, с одним глотком воздуха. Воздуха, кото­рого почему-то стало не хватать. Но остановился Чеслав не от его недостачи в груди, а от того, что внезапно узре­ли его глаза. Среди деревьев лежала недвижимая Желань, а к ее распростертому телу, жадно вдыхая воздух, тяну­лась морда медведя...

Чеславу, конечно же, не раз доводилось встречаться с косолапым в лесу, а то и охотиться на него. Но в тех встречах они либо расходились со зверем мирно, либо за­бивали его ватагой. Сейчас же разойтись им вряд ли удаст­ся, а помощи Чеславу ожидать было неоткуда. Разве что от ножа, который всегда был с ним, да от толстой сучко­ватой палки, которую подобрал тут же.

Молодой охотник стоял с подветренной стороны, а пото­му медведь, занятый своей жертвой, не сразу учуял его при­сутствие. Жадно сопя, он обнюхивал лежащую добычу, со­средоточив на ней все свое внимание. Когтистая лапа как раз собиралась перевернуть тело несчастной девушки, ког­да Чеслав яростно закричал, привлекая его внимание.

Бурая морда вмиг повернулась, вонзив в него маленькие злобные глазки. Юноша чувствовал, как от напряжения и осознания опасности на лбу и спине выступил холодный пот, как он быстрыми каплями побежал вниз. Разум же приказывал ему не паниковать и действовать неспешно, но решительно, чтобы зверь ни в коем случае не почувство­вал его слабости и уж тем более — запаха страха.

— Даждьбог, батюшка-защитник, и другие Великие, по­могите, не дайте сгинуть! И ты, дух лесной, рассуди! Ведь за правое дело стою: зверю за девку помститься хочу, — шептал пересохшими губами парень, касаясь оберега на шее и не отводя глаз от грозного противника.

Медведь тоже не спешил двигаться в его сторону, явно стараясь понять, что за наглое двуногое существо не по­боялось бросить ему вызов.

Пытаясь отвлечь медведя от Желани, Чеслав еще раз грозно вскрикнул и для пущей убедительности стукнул палицей по стволу дерева. Только после этого зверь по­шевелился, но вместо того чтобы двинуться в сторону че­ловека, фыркая, встал на задние лапы и, топчась на месте, зарычал, пытаясь, похоже, таким образом испугать дерз­кого и отстоять свою добычу.

Видя, что медведь не отходит от распростертого тела, Чеслав, крича и размахивая палкой и ножом, сделал не­сколько шагов в сторону бурого хищника. Это момен­тально возымело действие. Прекратив топтаться на месте, зверь снова опустился на четыре лапы, шерсть на его за­гривке вздыбилась, и он, оскалившись, изготовился к ата­ке. Но это ничуть не испугало парня, наоборот: Чеслав почувствовал, как в нем начинает закипать ярость и про­сыпаться дух, перешедший в него когда-то от повержен­ного волка. В это он сейчас и сам свято верил, ощущая, как волосы на голове и теле встали дыбом, мышцы напряг­лись до предела и стали тверже камня, а в голове забилась одна мысль-желание: убить! И он, издав зычный волчий рык битвы, бросился навстречу дикому зверю.

Медведь от такого дерзкого поведения двуногого на какое-то мгновение озадаченно застыл, изготовившись к на­падению, но в следующий момент, ужаленный злостью, уже рванулся в сторону вызвавшего его на бой. В несколько прыжков они достигли друг друга. Чеслав и заметить не успел, как мощная, оперенная невтягиваемыми когтями ла­па сбила его с ног, и он оказался под медведем. Как опытный охотник, он знал, что у косолапого наиболее страшны даже не его огромные когти, а жаждущая крови пасть. Зверь по­старается рвать его зубами, кусать за лицо, а то и лишить скальпа, сорвав кожу с головы и натянув ее на глаза, чтобы лишить дееспособности. Поэтому как только он уловил над собой оскаленную пасть, то тут же сунул туда захваченную именно для этого палку. Медвежья челюсть с огромной си­лой сомкнулась, стараясь сокрушить деревянное орудие, но, на счастье парня, его палица оказалась достаточно крепкой, чтобы зубы зверя не переломили ее с первого за­хода. А довольно острые сучки, ранив пасть, явно не при­шлись бурому хищнику по вкусу. От внезапной боли он отстранился, пытаясь избавиться от воткнутой в пасть палки, и заревел. Чеслав незамедлительно воспользовался слабостью противника, чтобы еще глубже протолкнуть свое оружие, отчего медвежий рев перешел в хрип.

Лишенный возможности рвать зубами, еще более рас­паленный болью, зверь стал яростно орудовать когтис­тыми лапами, стараясь порвать и втоптать людского вы­кормыша в землю. Чеслав сопротивлялся изо всех сил, изворачиваясь и прикрывая руками голову. Охваченный злостью и диким желанием победить, он не слышал зву­ков рвущейся одежды, не чувствовал нанесенных когтя­ми ран и сочащейся крови, не ощущал и не слышал, каза­лось, ничего, сам превратившись в сплошное оружие. Но при этом, что удивительно, он никак не утратил холодно­го расчета. Сопротивляясь зверю, он ждал, выбирал мо­мент, чтобы нанести главный удар. В какой-то миг он да­же ослабил пыл борьбы, продолжая сопротивление лишь затем, чтобы не быть убитым. И зверь, тут же почувство­вав, что его противник слабеет, умерил ярость своих лап. Как раз этого только и ждал Чеслав. До того нанеся косо­лапому лишь несколько несмертельных ран ножом, те­перь он мог воспользоваться им для решающего удара.

Удерживая одной рукой палку в пасти зверя, Чеслав быстро продвинул вторую, с ножом, к медвежьему брюху. Ощутив, что лезвие коснулось нижней, наименее защи­щенной его части, Чеслав, оперев рукоять клинка о свой живот, резко выгнулся и сколько было сил подался впе­ред, помогая себе ногами и всем телом. С дикой радостью, сравнимой разве что с любовным удовлетворением, он почувствовал, как разящее жало, с силой пробив шкуру, вошло в звериное нутро, и с волчьим рыком победителя рванул клинок вдоль брюха, всем своим телом ощущая, как железо рвет медвежью плоть и внутренности...

В его взбудораженном сознании яркими вспышками Перуновых молний отчего-то стали возникать видения того, как кто-то, азартно и яростно загоняя, настигает зверье лесное и ловко разит его. Сперва в парне шевель­нулась мысль, что это воспоминания о его многократных охотничьих победах. Но тут же он понял, что это не так. Да, это были видения охотника, но не его. Потому как, на­стигнув жертву, он расправлялся с ней, разрывая с на­слаждением зубами... И тогда юноша догадался, а скорее почувствовал, что это видения того, убитого волка, дух которого обрел он, Чеслав. И среди той достойной добы­чи было немало зверья: были там и крупные олени, и лесные великаны лоси и зубры... Был там даже человек, за­грызенный стаей зимней ночью, но медведя не было.

Явь навалилась на него всей тяжестью поверженной туши медведя. Так вот почему ему так трудно дышать... И только с осознанием этого Чеслав ощутил резкий запах лежащего на нем зверя, смешанный с запахом крови. Вот только чьей — звериной или своей? А вслед за этими за­пахами пришло и ощущение боли.

С большим трудом Чеслав выбрался из-под туши убито­го медведя и отполз в сторону. Встать сразу сил не хватило, так измотал его зверь. Он поднес руку к лицу, чтобы стереть пот, застилавший глаза, и только сейчас заметил, что она по­крыта запекшейся кровью. Да и все тело было залито тем­ной вязкой жидкостью, а сорочка и штаны изодраны в кло­чья так, что и не понять, одет он или голый. Но зато живой...

Бросив взгляд на косолапого, еще совсем недавно грозно­го противника, Чеслав отметил, что медведь был не мате­рый, молодой, лет трех-четырех, и, наверное, это обстоятель­ство, несмотря на всю мощь зверя, дало ему возможность выйти из этой схватки победителем. Странно только, что бурый увалень напал на человека. Ведь это не медведица, охраняющая своих чад, — та могла бы запросто... И не ша­тун, разбуженный среди зимы... С чего бы ему нападать, когда пропитания полон лес? И тут его ухо уловило шорох и слабый треск возле кустов, что раскинулись в полулете стрелы. Приподнявшись на локте, Чеслав разглядел мельк­нувшую в зарослях бурую шерсть.

«Похоже, медведица скрылась, — предположил он. И тут же возникла внезапная догадка: — Сейчас же у косолапых гон любовный заканчивается... Видать, помешала запозда­лой медвежьей свадьбе Желань, вот и поплатилась».

Желань!

Пронзившая сознание мысль о девушке заставила Че­слава вскочить, а усилившаяся при этом боль от ран — лишь зло зарычать. Стиснув зубы, хромая, он поспешил туда, где лежало неподвижное тело.

Ее волосы светлыми нитями разметались по земле. Ли­ца он не увидел, так как лежала она, обратившись к зем­ле, а вот на спине сквозь разорванную сорочку заметил глубокую рану от когтей — постарался косолапый. Спи­ну ранил — значит, убегала дева от зверя лютого.

— Желань... Эй, девка! — позвал он, дотронувшись до ее плеча.

Но девушка оставалась немой и неподвижной, и Чеслав осторожно перевернул ее на спину. Слабый стон, вырвав­шийся из побелевших губ, сообщил ему, что жизнь не по­кинула ее, только беспамятство в плен взяло.

Возблагодарив за это, а заодно и за свое спасение и по­беду Великих, Чеслав снял с себя остатки сорочки и при­ложил к ране на спине девушки, дабы кровью не истекла, а после, сжав до онемения зубы, чтобы не кричать от бо­ли, поднял Желань с земли и понес туда, где, по его мне­нию, должно было находиться городище.

Видит он или ему кажется? Двигающиеся огоньки среди ночи... Может, светляки? Но почему такие большие? А мо­жет, это глаза Лешего светятся в лесной чащобе? Только от­чего же их так много? Вурдалаки? Чур! Чур, защити нас!

Чеслав чувствовал, что каждый следующий шаг дает­ся ему все с большим трудом, но упрямо переставлял на­литые усталостью ноги, а занемевшими от напряжения руками удерживал свою теперь, казалось, потяжелевшую вдвое ношу. Желань все еще не опамятовала и только нечастые стоны выдавали в ней жизнь. Эти невольные от­голоски боли, да еще сдержанные Чеслава, когда он делал неловкий шаг, нарушали обычную колыбельную песню ночного леса, пугая его обитателей. Пугая и в то же вре­мя привлекая их внимание.

И вот теперь, узрев среди деревьев причудливо движу­щиеся светила, в туманящемся от усталости разуме мо­лодого охотника зародилась мысль, что их стоны, да еще смерть косолапого зверя, вполне возможно, призвали дей­ствительных хозяев леса — духов. Но несмотря на это холодящее душу приближение, Чеслав продолжал продви­гаться навстречу загадочным сполохам.

«Будь что будет... Будь что будет...» — то ли шептал, то ли мысленно повторял он при каждом шаге. Нет, он не ис­пытывал чувства страха, сжимающего невидимой рукой что-то в груди, что, наверное, было его душой. Сжимаю­щего настойчиво, неумолимо, до тревоги и боли. Наверное, свою долю переживаний на сегодня он испил до дна. И теперь все усиливающаяся усталость притупила в нем чувство опасности.

А огни, похожие на очи чудищ, все ближе и ближе — то там, то там возникают из-за деревьев... Разгадка светящих­ся глаз пришла внезапно. В какой-то момент Чеслав увидел, как из-за раскидистой ели появилась фигура мужа, осве­щенная огнем, что горел у него над головой. И тогда парень понял, что навстречу ему шли люди с горящими головеш­ками в руках. Вот уже и приглушенные голоса можно раз­личить. .. А он-то, одурманенный усталостью, думал...

Внезапно чей-то резкий голос тревожно вскрикнул, и все остановились. Вскрикнувший показал рукой в сторону, где находился Чеслав, — очевидно, заметил его приближение. Ватага стала напряженно всматриваться в темноту.

Собравшись с остатками сил, чтобы скорее дойти туда и развеять их настороженность, Чеслав сделал еще не­сколько поспешных шагов и едва не упал, зато наконец- то попал в свет факелов. Но, на удивление, его появление вызвало еще большее замешательство среди ватаги. Стоя­щие впереди мужчины даже сделали невольный шаг на­зад. Неподдельный ужас отразился на их лицах, а ведь среди них было много храбрых мужей, не раз ощущав­ших дыхание смерти совсем рядом. И тогда Чеслав понял, что этот ужас вселяет в них он своим видом: практиче­ски голый, покрытый запекшейся кровью, с неподвиж­ной девой на руках... Узрев такое среди ночи, когда са­мый разгул духов, редкий смертный не дрогнет.

— Неужто не признали Чеслава — сына Велимира? — произнес он, с трудом ворочая языком.

Его слова внесли оживление в ряды мужчин. Один из них подался вперед, и Чеслав распознал в нем Хрума. Только теперь глава селения совсем не был схож на себя прежнего. Куда подевались его обычное балагурство и лу­кавство, желание верховодить в разговоре? Глубокие морщины залегли на его будто застывшем, посеревшем лице. Руки, что невольно потянулись было к родной кро­ви, вдруг замерли, словно невидимое препятствие не по­зволило им далее двигаться, и, дрожа, опустились. А гла­за, прикипевшие к безвольно свисавшему с рук Чеслава телу дочери, выдавали откровенную боль и тревогу. Но как ни трудно было его очам оторваться от тела дочери, он все же сделал усилие и посмотрел на Чеслава. И теперь в глазах Хрума пылало подозрение и даже лютая не­нависть.

— Жива? — с нескрываемой враждой и примешавшим­ся к ней страхом спросил он.

— Жива... — одним выдохом ответил юноша и почув­ствовал, как руки с девушкой стали опускаться помимо его воли.

Мужчины тут же подхватили ускользающую ношу, а по­скольку Чеслав и сам едва не рухнул на землю, поддержа­ли и его.

— Что сталось, парень? — долетел до него голос Тура.

— Косолапый... Деранул девку.

Все, что случилось далее, Чеслав помнит смутно, каки­ми-то кусками, словно видел все происходящее с ним и вокруг него сквозь рваную, окровавленную и пошматованную медведем сорочку. В одной из таких прорех видел парень, как, поддерживая, повели его, едва что не понесли, к реке и отмыли от крови, а затем, в другой про­рехе, как отвели в дом, и там какой-то дед осматривал его раны и прикладывал к ним прохладные тряпицы, пропи­танные пахучими мазями. Потом откуда-то возникло озабоченное и перепуганное лицо Кудряша, который что- то спрашивал, и Чеслав силился что-то ему ответить, но все с убывающим желанием, пока совсем не стало мочи шевелить губами и сам Кудряш не начал таять, уплывая куда-то в тягучую, усталую темень покоя. А да­лее — ничего...

А может, младой чужак Луций на Зоряну тоже глаз поло­жил? Он ведь, сказывают, до девок ох как охоч был. Вон и у Хрума в городище из-за Желани едва до его погибели не дошло. А тут мог Зоряну присмотреть. Кто ж такую красу не приметит? Вот Стоян его и порешил, а заодно и товарища его старшего... Только тогда к чему тут смер­ти остальных?

Нет, как-то не сходятся эти тропки-дорожки... Или все же сходятся, да ему пока неведомо, в каком месте?

А слова Мары о том, что ему якобы уже открылась тай­ная причина тех смертей... Сколько ни старался, ни си­лился припомнить, ничто путное на ум не шло.

Обо всем этом Чеслав думал, лежа на сеновале, куда за­брался сразу после прихода в городище с рубки в лесу. Бо­леславе и Кудряшу было строго-настрого наказано ни­кому не сообщать, где он залег. С него хватило слез да причитаний Болеславы, которая, узнав, что его чуть не прибило деревом, сама едва не рухнула что трава скошен­ная. И это при том, что они с Кудряшом живописали все происшедшее так, словно ничего страшного и не могло статься, и дерево то было так себе — всего лишь жердь с ветками. Расспросов же и сочувствий остальных любо­пытных соплеменников — а таких, он знал, будет нема­ло — Чеслав хотел избежать.

Случайно ли дерево упало в тот момент, когда он про­ходил мимо?

Все мужи, конечно, так и порешили. Да он бы и сам так думал, если бы... Если бы не было стрелы и ловушки в ле­су... Не было драки из-за Зоряны... И если бы Чеслав не видел глаз Стояна, когда жив остался и взглянул в его сто­рону. Нехорошие то были глаза. Разочарование было в них...

От мыслей Чеслава отвлекли чьи-то шаркающие шаги, которые приближались к его скрытному лежбищу. Зашур­шав сеном, он высунул голову с вершины копны и увидел Болеславу с кувшином молока да куском хлеба в руках — поесть ему принесла. Передав еду, она взглянула на парня полными слез глазами и горестно вздохнула.

— Родичи наши с расспросами все приходят: что да как? — Заломив руки, Болеслава качнулась из стороны в сторону, не в силах отойти от вести о случившемся с ним. Губы ее скривились, будто от кислой ягоды, и она продолжила уже не так миролюбиво: — Кривая Леда при­бегала, сокрушалась, что не первая прознала про жуть, которая с тобой на рубке приключилась. Да все чушь какую-то несла, что будто бы так и знала, что подобное случится. Так я ее, болячку дурную, едва метлой не отхо­дила. Чтоб ей пусто было! — И оттого, что все еще серди­та была на глупую бабку, она выхватила клок сухой тра­вы из копны и, в сердцах разорвав его, бросила.

Чеслав, слушая Болеславу, еще раз возблагодарил разум­ную мысль, что, посетив его голову, надоумила скрыться от городищенских ротозеев да любителей посмаковать из чужого котла. Он с удовольствием умял кусок ароматного хлеба и, с жадностью запив его молоком, вернул кувшин кормилице. Болеслава же, топчась под копной, все никак не уходила. Похоже, она не все сказала, что хотела, и реша­ла, стоит ли о том говорить или не стоит. А после, приняв- таки решение не молчать, несмело кашлянула и поведала:

— И другие заглядывали в хату... Зоряна приходила... — заговорила осторожно, зная о непростых отношениях между ними. — Все о тебе да о том, что в лесу сталось, рас­спрашивала... Поговорить с тобой хотела, уж и не знаю о чем. Да я ж молчу, где ты скрылся, как наказал...

Выговорив все это, Болеслава даже невольно на цыпоч­ки поднялась, чтобы лучше видеть, как он отнесся к ее со­общению, — ждала, что скажет.

Чеслав же, словно и не услышав ее, молча перекатился по шуршащему ложу подальше от края копны и там затих.

Болеслава, постояв еще какое-то время и не дождав­шись ответа, повернулась к дому.

— Вот-вот, уж лучше в сене сиди. А то что не отойдешь от дома, так и напасть какая случается... — уходя, бор­мотала себе под нос женщина, как когда-то в его детстве. Хоть и муж он уже полноправный и в их семействе — гла­ва, а для нее все одно дитя, за которым глаз да глаз нужен.

Чеслав же, несмотря на внешнее безразличие к словам Бо­леславы о Зоряне, думал теперь именно о ней. Чего ж эта гор­дячка приходила? Только ли обеспокоившись угрозой его ги­бели? Ишь, всполошилась! А то и видеть не желала. И о чем говорить с ним хотела? Надо бы, наверное, повидать ее.

Вылазку для встречи с дочкой Зимобора юноша решил совершить, когда надвигающиеся сумерки наполнятся гу­стотой. И ждать этого пришлось совсем недолго. Дневное светило все глубже и глубже погружалось за лесной ча­стокол и быстро там гасло. И как только на небосклоне осталась от него лишь узкая светлая полоска, Чеслав ужом выбрался из своего укрытия. Не особенно таясь, но ста­раясь обходить места, где можно было повстречать не от­правившихся еще на покой соплеменников, чтобы тем са­мым избежать претящих ему расспросов, он направился в сторону дома Зоряны.

Но когда Чеслав добрался до цели своей вылазки, горо­дище уже почти что погрузилось в плотную серую тьму.

И только набравшая силы бледноликая луна не давала ей стать непроглядно-черной.

Подойдя к дому Зимобора, Чеслав отступил к ближай­шему овину, где не раз скрывался в пору, когда его еще волновали прекрасные очи Зоряны. Когда это было! Сей­час ему казалось, что очень давно, в неразумной младо­сти. А на самом деле и полгода не минуло.

Из-за бревенчатого угла овина очень хорошо просма­тривался вход в жилище. И сейчас Чеслав, осмотревшись, не заметил там чьего-либо присутствия, но все же наде­ялся: «Авось Зоряна выйдет зачем-то поздней порой из хаты, и удастся ее окликнуть».

Можно было, конечно, как когда-то, бросить камешком в стену— вызвать девку. Но в этом был немалый риск на­рваться на ее родителя.

Идти в дом в открытую Чеслав не мог. У них с толсто­брюхим Зимобором была если не вражда, то уж наверня­ка давняя неприязнь. Тянулось это с тех еще пор, когда был жив отец Чеслава, славный Велимир, и завистливый Зимобор пытался негласно оспорить главенство его в городище и возглавить общину. А еще, догадывался моло­дой муж, не мог уважаемый глава своего рода простить ему то, что пренебрег его дочерью.

Убаюкиваемое летней ночью селение постепенно зати­хало. И в этом безмятежном затихании Чеслав ненароком расслышал чьи-то приглушенные голоса. И почти сразу до­гадался, откуда они доносились, — с другой стороны ови­на. Там под неостывшей еще от дневного солнца стеной, укрывшись от посторонних глаз, тоже кто-то пристроил­ся. Голосов было двое: один — явно девичий, а второй по­грубее, но не мужа еще, а скорее отрока, потому как был неровным и при разговоре то и дело пускал петуха.

«Воркуют голубки!» — улыбнулся Чеслав чужому па­рованию.

Он не хотел мешать, но поскольку сам вынужден был здесь сторожить — а лучшего места и не найти! — то неволь­но улавливал обрывки беседы уединившейся парочки.

— Ну расскажи, расскажи еще... — просила дружка де­вушка.

Тот что-то недовольно пробормотал, но, очевидно, не в силах сопротивляться девичьей настойчивости загово­рил чуть громче:

— Шли они долго. Много дней и лун... И чего только не повидали на своем пути... Горы, что поболе всех наших холмов и утесов, и вроде как снег там даже летом не тает, а вершины их в тучах теряются... — Понизив голос, так что Чеслав едва расслышал, он добавил: — И я так думаю, может, даже до Великих наших там есть путь... Потом ви­дели они немало просторов безлесных, зерном засеянных да колосящихся; городища — и за полдня не обойдешь, вместо частокола камнем обнесенные, что голову задира­ешь, чтоб на край глянуть, а человечишко на той вершине с комара величиной кажется. Хаты у них из камня сложе­ны и не чета нашим — громаднее... Да они и сами, сказы­вал, в таком городище проживали. А все больше селений больших да малых повидали, по-разному устроенных...

Здесь голос отрока затих так, что и не расслышать бы­ло, а Чеслав подумал: «Уж не о чужаках ли пришлых он рассказывает? Похоже на то. Ведь и Кривая Леда что-то подобное болтала...»

А голос продолжил чуть громче:

— А народа разного в тех краях они повидали тьму. Да везде порядок свой заведен, не схожий ни на какой дру­гой. Рассказывал чужак про края, где вожди всем в общи­

не заправляют и с люда часть взращенного на полях уро­жая себе требуют. А в одном племени видели они, как люд осерчал на вожака своего... Порезали и самого, и всю кровь его до корня.

— Страх-то какой! Меня прямо оторопь берет от такой жути. Но до чего же любопытно-то про чужинские края! — с горячим восхищением в голосе отозвалась девка. — Вот самой бы про то послушать... Да теперь уж и не расска­жут... — вздохнула от досады и тут же пожаловалась: — А нам ведь батюшка и видеть их тогда запретил. Уж так осерчал, что наш дом своим постоем не уважили. Даже но­гами жуть как сердито топал, вспоминая, что они убогую хижину Горши нашей хате предпочли.

«Да это, видать, одна из дочек Зимобора, сестра Зоряны! А ведь и правда Леда что-то про ссору Зимобора и Горши говорила...» — припомнилось Чеславу.

Сказанное отроком дальше заставило его ловить каж­дое слово, долетающее из черноты ночи:

— А младший-то чужак про твою сестру все расспра­шивал...

— Про Зоряну? — удивилась его подружка.

— А то про кого?

— И что ж расспрашивал? — с еще большим жаром по­интересовалась девка.

И тут словно злой дух ночной или городищенский вме­шался да напакостить решил: как Чеслав ни напрягал слух — не смог разобрать, о чем говорит отрок. А подо­браться ближе он не решался, боясь спугнуть их. И толь­ко новый порыв ветерка донес слова юной девы:

— А что они про свое племя сказывали? Ну, не томи...

Но неожиданно отрок, вместо того чтобы продолжить рассказ, с дрожью в голосе попросил:

— А можно, я тебя сперва еще поцелую?

Легкий смешок и торопливое: «Да целуй уж скорей и рассказывай!» — было ответом томящейся от любопыт­ства девки.

«Угораздило же непутя эдакого про поцелуи вспом­нить!» — с раздражением подумал Чеслав, недовольный, что прервался рассказ, который все больше и больше ста­новился ему интересен. Но ничего не оставалось, кроме как ждать, пока отрок получит обещанное.

После неясных звуков, вздохов и шорохов наконец-то снова послышался девичий насмешливый голосок:

— Ай, обслюнявил всю щеку! — И уже в открытую, не сдержавшись, она прыснула смехом. — А теперь сказы­вай дальше.

А отрок, смутившись от ее насмешки, со скрытым до­вольством прокашлялся и, стараясь прибавить солидно­сти в голосе, продолжил:

— Луций этот сказывал, что с нашим укладом совсем все не схоже. И одежду носят не такую, как мы, не помню уж, как и называл ее. И еда у них от нашей отличается. И вол­хование у них чудное. И боги на наших Великих совсем не схожи — добры ко всем... — И опять переменившийся ве­терок унес слова отрока от ушей Чеслава в другую сторо­ну, и молодому мужу потребовалась вся его выдержка, чтобы не выдать себя от досады. И только через какое-то время ему снова стали слышны слова отрока. — А еще пле­мя их множество других племен побороло да в союз свой заключило. А тот, что старший из них, воином раньше был, в битвах многих участвовал и люда немало жизни лишил да врагов нажил. Да только бросил он ратное дело и теперь совсем о нем сказывать не хочет. А еще...

Но далее отроку договорить так и не довелось.

— Кто там темень словами баламутит? — прервал его негромкий, но строгий окрик.

С другой стороны овина послышались звуки лихора­дочной сумятицы, и Чеслав заметил, как из-за угла стре­мительно выскочила неясная в ночи тонкая фигурка и бросилась к дому Зимобора. И одновременно с этим с противоположной стороны донесся быстро удаляющий­ся топот ног. Вдогонку же разбежавшимся несся все так же негромкий, но заливистый смех. Как показалось Чеславу, это был смех Зоряны.

— Зоряна! — позвал он осторожно, не совсем уверен­ный в том, что это она.

— Кто здесь?

Смех резко оборвался.

Чеслав оторвался от стены и вышел в круг лунного света.

— Да никак ты подстерегал меня, Чеслав? — узнала его девушка.

— Сама ведь нынче искала меня. Болеслава мне сказала.

Зоряна покачала головой:

— А так бы и не пришел?

Как ни пыталась, но ей так и не удалось скрыть горечь в своих словах.

— Ты же сама видеть меня не хотела. На поляне, пом­нишь, прогнала?

— Прогнала... — согласно кивнула она головой, а по­сле, отбросив упавшую на глаза прядь волос, чуть дрог­нувшим голосом добавила: — Да как прознала, что гибе­ли сегодня едва избежал... И Стоян был при том...

— Что? Жалость ужалила? — невольно вспылил Чеслав, услышав имя своего неприятеля. — Так погибели моей не только Стоян желает, а и другим, возможно, она ой как в радость будет. Ведь не раз уже только случаем да защитой Великих избегал ее. И с оглядкой теперь хожу по округе, не зная, откуда напасть смертельная налететь мо­жет. А она постоянно рядом где-то — чувствую ее пога­ное дыхание... — словно резанув по давно мучившей гнойной опухоли, уже не сдерживал в себе наболевшее па­рень. — И ночью купальской, о которой тебя выспраши­вал, тоже кто-то смертушкой мне грозил. Вот только не знаю, за кого месть принять придется.

Внезапный пронизанный мукой выкрик девы заставил захлебнуться его пылкую тираду.

— Да ночью той купальской я была с тобой, Чеславуш­ка! — выпалила и замолчала она. Наверное, и сама не ожидала от себя этого признания.

Постояв какое-то время безмолвно, не глядя на парня, Зоряна вдруг чуть качнулась и, возможно, чтобы не упасть, схватилась за его сорочку на груди. Чеслав по этому при­косновению почувствовал, как бьет ее мелкая дрожь, слов­но в стужу озябла.

— Как же ты не распознал-то меня? — Наконец она че­рез силу подняла глаза, желая видеть его лицо. — Аль так головушка кругом шла да мужская сила играла, что и не до того было? — И со стоном добавила: — И нож тот, как про­снулся ты после один-одинешенек на бережку, я в твою сторону метнула...

— Ты-ы-ы?! — не поверил услышанному Чеслав.

— Да я же! — с еще большим отчаянием вырвала из се­бя Зоряна.

В лунном свете лицо ее было почти белым, и холодный блик безучастного светила вовсе не был тому причиной. Сейчас Зоряна испытывала то же чувство, какое пережи­вала тогда, купальской ночью, когда обнажилась перед этим мужем в желании отдаться ему. И совсем не нагота и не стыд самой предложить предаться любощам были тог­да преградой, которую она смогла преодолеть, задавив в се­бе гордость, а то, что он мог той ночью оттолкнуть, не лю­бить, отвергнуть ее. И это было бы сродни удавке, что лишила бы ее возможности дышать. Но тогда он не отверг...

— Понимаю! — эхом донесся до нее ответ Чеслава.

— Да и что ж ты понимаешь?! — вырвалось у девушки с такой болью, словно нож тот сейчас в нее угодил.

— Пожалела о том, что со мной была... Что мне перво­цвет свой отдала...

— Дурень! Дубинушка ты неразумная! — еще прибли­зилась к нему Зоряна, так, что губы стали шептать туда, где под сорочкой гнало взволнованную кровь сердце. — Не жа­лела я тогда, не жалею и сейчас. А нож метнула... Да что­бы ты покоя не знал да думал, что соперник есть у тебя, который за меня и порешить готов. Знала, что не убоишься и доказать свое бесстрашие перед соперником захочешь. Хотела ревность твою разжечь так, чтобы вспыхнула да глаза и душу тебе застила, и тем к себе сильнее привязать. Так сильно, чтобы и не разорвать навеки! А ты... А ты да­же не распознал меня!

Чеслав слушал ее горячие слова-всполохи, пытался вник­нуть в ее пояснения, но давалось ему это с трудом, потому как думал он только об одном: «Нож бросила Зоряна... и смерти вовсе не желала. Но кто ж тогда пытается укоро­тить мне жизнь? И за что?» А последние слова девы, преисполненные, может, и справедливой, но казавшейся сейчас совсем неуместной обиды, даже возмутили его. Он порыви­сто схватил Зоряну за плечи и встряхнул, совсем не думая, что может причинить ей боль, а может, даже желая того.

— Что ж ты раныпе-то всего этого не сказала?! Ведь я бы не ходил тропами ложными, не плутал, как слепец беспомощный! А может, уже бы убийцу чужаков да лю­дей наших распознал.

Чеслав почувствовал, как тело девушки в его руках ослабло, будто какая-то сила ушла из него. И губы ее уже без прежнего запала прошептали:

— Ох, видишь, о чем думы у тебя, Чеславушка. Не обо мне... — И вдруг, словно обретя утерянную было силу, почти прокричала зло, с надрывом: — Да пропади они пропадом, твои розыски!

— Да люди ведь сгинули! — пытался урезонить ее парень.

— А мне, кроме тебя, никого и не надо!

Девичью грудь сдавило железными клещами отчаяния, и как Зоряна ни старалась схватить побольше воздуха, что­бы разомкнуть эти клещи, ей этого не удавалось. Она тяже­ло дышала, словно после долгого бега за тем, что требова­лось ей больше всего в этом диком лесу и вроде было совсем рядом, но стоило протянуть руку — и оно тут же удалялось в неприступные дебри. И она ждала, что Чеслав скажет ей нечто подобное, прошепчет, прокричит. Но он не сказал...

— Думала, забудешь чужачку проклятой крови... А ты...

Оттолкнув его, Зоряна быстрым, неровным шагом бро­силась к дому.

Чеслав кинулся за ней, полагая, что их разговор еще не закончен, но неожиданно споткнулся обо что-то невидимое в темноте и едва не упал, с трудом удержавшись на ногах. Однако эта заминка дала возможность Зоряне добежать к дому и укрыться за его стенами. А из темного дверного проема, похоже, привлеченный их бурным разговором, на порог вышел Зимобор. Чеслав сделал еще несколько шагов и остановился. Мужи смерили друг друга долгими взгляда­ми, не сулящими ничего хорошего, и Чеслав, понимая, что Зоряну он упустил, вынужден был отступить.

Он был зол. Ох, как же он был зол! Он шел в темноте не разбирая дороги, отмахиваясь резкими ударами от возникающих на пути препятствий и круша некоторые из них. Он и сам не замечал, как с губ время от времени слетали резкие слова и брань. Ему хотелось выплеснуть, выкричать эту злость: он чувствовал, что может захлеб­нуться ею, или она разорвет его грудь. Злость на Зоряну, которая, несмотря на все его усилия расспросить ее, до этой встречи не сознавалась, что была с ним в ту купаль­скую ночь и, как оказалось, метнула в его сторону нож; на неведомого убийцу, который по непонятным причинам безжалостно лишил его сородичей жизни, а его — покоя и чувства безопасности; а главное — на самого себя за то, что поддался девичьим чарам и даже не смог распознать чьим, а еще более за то, что оказался слаб найти нелюдя.

Вдруг Чеслав резко остановился. Застыл от внезапной мысли, которая пронзила его, как, наверное, могла прон­зить молния Великого Перуна — от самой макушки до пят, не пощадив ни кусочка тела. В первое мгновение он даже боялся пошевелиться, опасаясь спугнуть и утерять, возможно, правильный ответ на давно мучающий его во­прос. Нет, это был еще не ответ, а скорее догадка — пока смутная, далекая, но вероятная. Намек на нее всплывши­ми в памяти словами невероятным образом промелькнул в мешанине его гневных мыслей, после был отметен, отброшен и загнан куда-то в бездну сознания, но почему-то снова и снова выныривал оттуда, пока не стал крутиться в общем потоке дум, задевая и царапая их. Так бывает, когда в ступу, где толкут зерно, попадает небольшой ка­мешек, сперва невидимый и мало ощутимый среди гру­бых злаков, но чем мягче и дробнее становятся они, тем все заметнее становится его присутствие.

Чеславу показалось, что случайно услышанные и поче­му-то всплывшие теперь в его памяти слова отрока, укрыв­шегося с подружкой за стеной овина, могут быть отгадкой к тайне, которую он искал. И что самое важное, он вспом­нил, что уже слышал нечто подобное ранее, — так, как и ведала ему Мара. Конечно, все может быть совсем не так, и внезапное его озарение окажется ложным, однако это был пусть и нечеткий, но след.

Чтобы немедленно подтвердить свою догадку, Чеслав повернул было обратно, но тут же спохватился, что сей­час это тщетно. Он не знал, что за отрок повествовал по­дружке про чужаков под овином этой ночью. Да и кто из сестер Зоряны был с ним, тоже пока оставалось неясным. С трудом утихомирив желание разузнать все немедля и со смутным ощущением, что вот-вот перед ним может ока­заться правильный след, он побрел по ночному селению к своему жилищу.