Ольга пришла на теплоход, где мы с художником Сергеем Сергеевичем выступали. Пришла она, как потом выяснилось, вовсе не на наше выступление, а зашла на судно к своему мужу, капитану. Поглядев на нее, я подумал: чья-то дочка, школьница. Кругленькое с румянцем лицо, светленькая челочка, очки. А потом она пригласила зайти к ним домой, если найдется у нас время. Они с мужем живут в пади под названием Баранчик… Все тут знают, покажут…

Нам показали: влево, если смотреть на порт, Молчалинская падь, вправо, но чуть ближе, те самые Баранчики. Идти надо вдоль рельсов старой железной дороги, аппендикс, ныне почти и не живой, бывшей транссибирской магистрали. Сейчас на нем пасутся лошади. Километрах в трех от порта в расщелине между гор можно увидеть деревянные избы, уходящие вглубь от Байкала, вдоль ручья. Третий от магазина — дом Ольги. Однажды мы зашли.

Ольга обрадовалась, зарделась от неожиданности, как девочка. Засуетилась, захлопотала, стала угощать и не отходила от нас ни на шаг. Ведь мы, по ее словам, были «оттуда». Оттуда, где все другое: люди, встречи, интересы…

Сама Ольга выросла с братом и сестрой в детдоме, мама умерла, не дожив до сорока лет. Ольга поступила в педагогическое училище, а восемнадцати лет вышла замуж. Поселилась тут, в Баранчиках, неподалеку от брата с невесткой, прожила пять лет. Только однажды в жизни выезжала она на «запад», на Кавказ. В школе, а потом в училище Ольга вела дневник. Там же записывала она стихи, свои и любимых поэтов.

Такие вот, например:

— Забыла автора, — говорит она странным грудным голосом. И голос, и взгляд у нее нутряные, какие бывают у цельных, глубоких натур.

Она продолжает:

— Забыла, кто написал эти строчки, но мне всегда казалось, что это я сама так написала. Эти стихи о моей жизни. Жить вот тут и ждать своего капитана. Придет — не придет. Или придет… Так изо дня в день. А вдруг придет. А если придет, это уж такой праздник! Все вместе: приезд и расставание, потому что ему снова уплывать. Тут напряженка с рейсами.

И после паузы:

— Раньше могла сколь угодно терпеть и ждать… Так вот: «чтоб не остыл очаг». А сейчас стала уставать. От ожидания. От детей. От одиночества. От того, что в двадцать три года ничего не осталось, как глядеть на Байкал и ждать. Ждать и быть одной…

Мы молчали. Что можно на это вообще сказать? Произнести разве какие-то привычные банальности, вроде того, что везде люди живут одинаково, что счастье не в географии, а в нас самих да в том, что нас окружает… В семье, в детях в конце концов…

Право, так ли?

Не верно ведь, что везде люди живут одинаково, что география тут ни при чем… Все для жизни имеет значение: и город, и окружение, и семья. Да и тоска Ольгина, если вдуматься, о другом.

Ее дневник — она мне доверила, показала — это напряженная духовная жизнь, попытка поиска смысла жизни. Пишет еще девочка, чистая, наивная, но мысль работает остро, и чувства звенят, как струнка. Подруги, книги, вечеринки… И вот уже появляется мельком, а потом все чаще и чаще он, будущий капитан, а тогда курсант из мореходного училища.

Любовь или не любовь? Сколько тревожных строк, сомнений и переживаний, встречи, ссоры, разрыв, примирение, начало семейной безоблачной жизни… Ожидание счастья… А потом пять лет здесь, в Баранчиках, где ущелье и два десятка домов. Вчера Баранчики, и сегодня, и завтра… И всю жизнь. Ожидание и Баранчики. Баранчики и ожидание.

И внутренний огонь, который на страничках дневника, как костерок на ветру, как тот стихотворный неведомого автора очаг… Глохнет, глохнет. И нечем его поддержать. Последние угли. Последнее тепло. Даже ее собственные стихи становятся равнодушными, холодными. Она бросает писать: ни к чему уже. Это последние странички, набросанные наспех, а далее — полтетради пустые. А тут мы…

Я листаю дневник, лежа на постели в гостинице, вечер. Гостиница эта похожа на большое общежитие, на первом этаже находится зальчик ожидания, наверху несколько комнат, в одной из них мы с Сергеем Сергеевичем. У нас своеобразный «люкс» — комната на четверых, остальные комнаты большие. Железные койки, тумбочки, посередине стол, заваленный окурками и корками хлеба на постланной газете.

Кроме нас с Сергеем Сергеевичем, жильцов двое. Один, механик, ночует в Баранчиках у зазнобы, его мы не видим. Другой — мастер Петрозаводского речного училища, приехавший с отрядом ребят для рабочей практики во время каникул. Он моложавый, энергичный, похожий на спортивного тренера: седой ежик волос и чистое загорелое лицо. Зовут его Владислав Андреевич.

Владислав Андреевич человек занятой: прибежит затемно, сжует какой-то бутерброд и — в постель. Но слышно, временами не спит, ворочается, вздыхает. Однажды разговорились, он рассказал про одного из курсантов, Петю Сыроежкина, который с ними сюда приехал. Ночью плохо себя почувствовал, живот, побежал за фельдшером. Достучаться не смогли. Не открыла дверь. Побежали на теплоход «Комсомолец», он пришвартовался ночью. Через час вернулись с медсестрой, сделали укол. А далее? В сознание Сыроежкин не приходил, повезли в Иркутск… Еще два часа. Сперва повезли в инфекционную, там не приняли. Повезли к токсикологу. Тот осмотрел, симптомов отравления не нашел, велел везти в областную больницу. А был уже час дня. Семь потерянных часов. В областной больнице не оказалось дежурного врача. Вместо него пришел невропатолог. А зачем он? Стали ждать. Появились, наконец, терапевт, хирург… Время шло. Стали гадать, кто из них возьмет Сыроежкина. И еще час миновал. Наконец согласился хирург, повезли в реанимацию. В лифте прекратилось дыхание. Сыроежкин скончался… Такова история, но на этом она не кончилась. Вячеслав Андреевич дал телеграмму маме. Она прилетела на самолете. Заказали цинковый гроб — тоже проблема. Пароходство наотрез отказалось оплачивать перевозку тела. «Вы сюда больного привезли, а мы-то при чем?» — сказал бухгалтер. Отряд снял с книжки свои заработанные здесь деньги, семьсот рублей, оплатил перевозку. А везти кому? Маме? А она инвалид второй группы, в отчаянном состоянии, сама жить не хочет. Говорит: «Сынок с семи лет жил без отца, единственный, зачем мне одинокой оставаться?» Владислав Андреевич метался между отрядом, который работал, и Иркутском. Бегал по начальству.

Те вопрошали:

— Зачем же такого привезли?

— Какого такого?

— Больного.

— Я же не медицинский работник, — оправдывался Владислав Андреевич. — С каждым может случиться.

— А мы платим такие деньги! — говорили ему. — А вы больного!

— Да человек-то подороже ваших денег! — доказывал он. — За четыреста рублей не купишь!

Не дали. Ни денег, ни сопровождающего. Гроб цинковый грузили вчетвером, а отправили сопровождать одного курсанта, друга Сыроежкина. Сыроежкина отправили, а отряд остался: девятнадцать взвинченных, взъерошенных мальчиков…

— Это с виду они мужчины, — говорит Владислав Андреевич. — А так дети. Организм неокрепший, а души… Это мы пожили, а они только начинают, и посчитайте, потеря товарища… Ехали сюда — было двадцать, а вернутся — девятнадцать человек… Да и Сыроежкин был на удивление светлой личностью, общительный, как раз накануне пригласил всех дружков после Байкала заехать к нему в гости…

Я поднимаюсь, заглядываю в окошко, которое выходит на пристань. Видно и слышно все: как кричат пассажиры, тут же, прямо на деревянных досках, разложившие свои рюкзаки и чемоданы, как гудят суда и где-то на грузовой станции за высокой горой угля объявляют в мегафон…

Жизнь порта не прекращается и ночью, и все спешат, и никому нет дела ни до умершего Сыроежкина, ни до живущей здесь Ольги… Она смотрит в наши лица, слушает наши голоса. Она хочет понять, что же она такое вот сейчас, когда она рядом с нами. Кто она, когда она одна, она уже догадывается. А ей важно все понять, пока мы тут, рядом. Это просто необходимо для всей ее дальнейшей жизни… А в сущности, кто мы? Два заезжих чужих человека. Художник, беллетрист. Немолодые усталые люди. Вроде того Владислава Андреевича. Приехали, повыступали и убрались восвояси. Нам бы кто сказал о нас, как дальше жить… Мы прощаемся, наутро нам уезжать.

Байкал с утра чист, спокоен. Мы выносим чемоданы на берег и ждем катера до Листвянки, оттуда ходит автобус на Иркутск.

Какая-то женщина черпает воду ведром с пристани, опуская его на веревке. Выбегает из гостиницы дежурная к берегу и пьет, забирая воду ладошкой. Спускаемся попить и мы с Сергеем Сергеевичем. Мы бросаем на память монетки, чтобы сюда вернуться.

Монетки белым серебром падают на дно и все никак не могут упасть, глубина здесь обманчиво большая.

Последний раз, оставив чемоданы, проходим по поселку. Жилые дома, магазин, столовая, здание управления и деревянный вокзальчик, где мы жили, вытянуты по линеечке вдоль берега, между нависшей зеленой горой и берегом Байкала. В поселочке при небольшом количестве народа много мотоциклистов. Ездят они тут без прав и без дорог. Какие могут быть здесь дороги, если одна-единственная и никому не нужная, брошенная железная дорога занимает всю полосу суши. Все ходят по шпалам и ездят по шпалам, этакая тропка между рельсов… Вчера в пьяном виде какой-то парень слетел под откос и поломал ребра.

Мы идем по шпалам, прощаемся. Проходим мимо лошадей, их две: Орлик и Найда. А чьи они, никто не знает. Сколько мы ни жили тут, они жили среди нас, слонялись по рельсам, заглядывали на вокзал в двери магазина или дежурили около столовой. Никому они не были нужны.

Возвращаемся. И уже подходит катер. Мы забираемся с чемоданами на борт. И тут остроглазый Сергей Сергеевич первым углядывает белый плащик Ольги на пристани.

Я догадывался, что она придет нас проводить. Уж очень необычный, откровенный, пронзительный накануне был вечер в ее доме. Пришли родственники, ее брат с женой, оба молодые, беспечно веселые. Достали омуля, шампанского и устроили прощальную вечеринку. А потом Ольга провожала нас до порта, до гостиницы, и была в каком-то смятенном состоянии, никак не могла с нами проститься. Она стояла у наших дверей и просила: «Прогоните меня. Я сама себе противна. Я злюсь на себя и не знаю, как мне после вашего отъезда жить…»

Повернулась и пошла. Мне показалось, что она заплакала. А белый плащик ее долго серебристым пятнышком, как монетка в пасмурно-прозрачных водах Байкала, все тонул и никак не мог утонуть в ночи.

Теперь она пришла. Встреча, как последний глоток воды из Байкала, несколько сверкающих капелек.

Но сказала она другое:

— Мне в ОРС бумаги отвезти, в Листвянку. Я с катером туда и обратно.

Я сказал, что мы собирались ей отсюда помахать рукой. Ей и ее Баранчикам.

— Меня отсюда не видно, — отвечала она негромко, поеживаясь и не отводя глаз от воды. — Даже отсюда…

Мотор загремел, палуба задрожала, и мы стали отплывать от нашего, ставшего почти родным порта.

В Листвянке Ольга проводила нас до автобуса, ни в какой ОРС она, конечно, не пошла. Потом вернулась на катер. На прощание она произнесла:

— Ну вот, теперь можно вернуться. Я вас увидала…

— Это ничего, что на глазах поселка? — спросил осторожный Сергей Сергеевич. — Не будут ли говорить…

— А что здесь можно скрыть? — произнесла она спокойно, почти холодно. — Здесь все всё знают. — И помолчав: — Это их основное занятие. А вот погибать будешь, не достучишься! И не увидят, и…

Махнула рукой. А мне показалось вдруг, что в самом ее тоне, в ее глазах, в том, как она вызывающе дерзко на глазах этого крошечного порта провожала нас, таилось какое-то решение. Осознанное, а может, и не осознанное ею самой. Что-то в эту ночь с ней произошло.

Дорога бежала вдоль берега Ангары, все вниз и вниз. Было пасмурно, бурые сопки окружали нас.

— Я знаю, почему сюда ссылали прежде на каторгу, — вдруг произнес Сергей Сергеевич, заглядывая в окно. — Здесь совсем не слышно птиц… А это тяжело… Я лично без птиц, без их щебетания не могу…

— Да. Банальная история, — невпопад ответил я. Он посмотрел на меня и ничего не ответил. Понял ли? Кажется, понял, что говорили мы с ним об одном и том же. И я повторил:

— Банальная провинциальная история, уже много раз описанная. И все-таки происходит она вновь и вновь…

А может, это я уже не вслух, а про себя произнес?

Хорошенькая девушка, наделенная тонким духовным миром, попадает в чужой поселок, в деревню, в ущелье, в падь. Приезжает на время и, завидев эти темные в снегу избы, думает со страхом: как они здесь живут?

Это по ее рассказу.

Но прижилась, приспособилась. Привыкла по утрам ходить с ведром на ручей, привыкла копать огород, караулить в магазине хлеб, привозимый из Листвянки. Привыкла смотреть в окошко, не плывет ли ее капитан.

Родила ребенка, первого, для себя. Чтобы хоть не одной, а вдвоем. Но потом еще родила ребенка: «Бабки рядом не оказалось для аборта…»

Они-то, дети, крепче цепей привязали ее к щели, к пади, к Баранчикам…

А муж? Ну, что муж… У него как бы своя напряженная и нелегкая жизнь, работа. От нервной такой работы, от всяких неприятностей стал он жестче, запальчивей. Даже злой. Любовь? Да, еще была любовь. А дальше, дальше что?

А мы, такие многоопытные, такие знающие, что мы могли ей сказать? Ей, еще живой, пусть и раненной одиночеством, сомнениями, предчувствием беды.

Мы, конечно же — ах, какие мы умники — советовали ей не замыкаться в себе, а быть больше на людях, ведь есть же в поселке и хорошие люди. Не то что фельдшерица портовая, я к ней потом насчет Сыроежкина заходил — даже не пустила к себе в дом, и дверей не открыла, и разговаривать не стала… «Надоело, — говорит, — мне все это обсуждать. Не знала я ничего про вашего Сыроежкина и знать не хочу». Так и сказала. Дрянь, конечно. Но ведь есть и другие… Ведь есть же! Такие, как Владислав Андреевич, хоть он из приезжих… А может, ей, Ольге, не поздно в заочный педагогический институт поступить? Все-таки цель в жизни… И выезды на сессию, где свеженькие люди будут…

Она хваталась за наши слова с неожиданной жадностью. Она повторяла: «Да-да. Я сама так думала… Я хотела… Я знаю, что это трудно, но я смогу… Ведь это же и правда возможно! Это ведь возможно, да?»

Мы кивали, подтверждая, что это возможно. Но и мы, и она сама, мы все знали, что никто не верит в то, что она поступит. Уж очень увязла, да и дети у нее совсем маленькие: девочки четырех и пяти лет. Какой уж тут институт…

Не сразу, а через полгода или чуть больше пришла от Ольги коротенькая открыточка. «Простите за неблагодарное молчание, но поверьте, я вам часто-часто пишу. Но такие хорошие письма совсем не нравятся мне на бумаге. Осенью я долго носилась со своими планами об институте, но все само собой прошло, и я спустилась на землю: повнимательней на себя заоблачную посмотрела и все оставила на местах».

Потом я узнал, что переехала куда-то в южные края и ни на какие вопросы, ни на письма не отвечала. Лишь недавно получил я от нее письмо. Через пять долгих лет.

«Не сердитесь, пожалуйста, я просто думала, что буду отнимать своей писаниной у вас время. Но я поняла, что вам действительно интересно, что со мной и как живу. Очень часто я вспоминаю Байкал, снится всякий-всякий — и безмятежный, штилевой, и угрюмый, штормовой. Чаще всего вспоминаю, как мы с вами были на берегу. Не помню разговора, но чувства, что нахлынули тогда, — совершенно новые, странные, необъяснимые, — эти чувства не забылись, я и сейчас не смогла бы их объяснить, что со мной тогда было… Но воспоминания сменяются невыносимой грустью, и жалко до слез, что уже не будет меня такой, тогдашней.

…Все было у нас с мужем нехорошо еще тогда, когда мы познакомились с вами. С каждым годом недовольство друг другом росло как снежный ком, и не было сил остановить его, рассыпать, да мы и не старались, наоборот, все наши обоюдные усилия были направлены на то, чтобы этот ком стал крепче, тверже и больше. Все, как у большинства, — нетерпимая свекровь, нерадивая невестка, да еще безродная, без приданого, на шею мужа бросившаяся, и т. п. Надо было что-то делать. У мужа еще и на работе не ладилось, он рассчитался, и мы поехали к свекрови. Она к тому времени вторично вышла замуж и жила с мужем в Костроме. Никуда более, кроме мамы, муж ехать не хотел. Приехали, возникла масса проблем, которые надо было решать, естественно, всем вместе, но инициативу и деньги свекровь потребовала в свои руки. На мои уверения, что мы с мужем могли бы решить многие вопросы сами, разразился скандал, после которого была бессонная ночь и бесповоротное решение уехать.

Наутро, когда все разошлись по своим делам, написала записку, чтобы не искали, взяла детей, поехала на вокзал, как раз проходил поезд на Москву. В Москве в аэропорту мне объяснили, что в Благовещенск, там моя старшая сестричка, я попасть не смогу, так как у меня нет никакой временной прописки, а там пограничная зона. Запасных у меня было всего два адреса: ваш московский и Надеждин (они с мужем на год раньше уехали из порта) из-под Ростова. Так как найти вас я не смогла, поехала на Курский вокзал, села в поезд и поехала в Ростов. Оттуда в область.

Пока ждала вызова из Благовещенска, передумала туда ехать, поселок мне понравился, небольшой, тихий, после нашего порта довольно цивилизованный. Школа есть, детские сады тоже.

Правда, было много трудностей с жильем, с работой, плохо с продуктами. Но теперь более-менее утряслось. За исключением последнего. Живем в малосемейном общежитии. Вполне приличная комнатка (12 кв. м), есть кухня и санузел, все отдельное, наше. Словом, все как у людей. Работаю в детском саду воспитателем, девочки учатся в школе. Старшая занимается в музыкальной школе, учится играть на скрипке. Отец их женился, уехал на Байкал, у них родилась девочка, ей второй годик. Девчата мои с ним переписываются, сейчас что-то давно нет писем.

Сожаления, что уехала, нет, даже все обиды, если не копаться в воспоминаниях, поутихли. Правда, бывают дни, когда не рада ничему, хандра нападает, отчаяние. Тогда я впадаю в спячку, хожу сонная как муха, ни стремлений, ни желаний. О будущем боюсь думать, слишком мизерный мой заработок, а алименты не ахти какие — только на прожиточный минимум. А девочки мои растут, потребности тоже… Дикое желание спрятаться за чью-нибудь спину, сложить часть забот на чьи-нибудь плечи. Но прекрасно понимаю, что это нереально. Тем более по нашим временам. Заводить мужа под силу только сильным женщинам — ведь прибавится масса новых обязанностей, а мои вряд ли кто со мной разделит.

Вездесущие подружки посоветовали завести любовника, это сейчас в порядке вещей, и жить станет легче. Вот и я попробовала. Товарищ не просто так, а с положением, один из местных ответственных работников, прочитала в газете, что так называют руководителей больших предприятий.

Короче, приняла ухаживания, постаралась не ударить лицом в грязь, постоянно слышала: „Ах, Олечка, какая ты женщина, какие у тебя девочки, я отдыхаю у вас телом и душой!“ Попросить помощи не решалась долго, хотя знаю, возможности у него колоссальные, а мне для поддержки нужны крохи. Ну, а тогда после моих мучительных раздумий, как бы это ему намекнуть, все же решилась воззвать к сердцу этого ответственного работника, услышала: „А что ты, собственно, хочешь? Ты нарожала, от мужа умчалась, о чем думала? Вот и крутись, как можешь!“

Любовников больше не завожу. Кручусь. Одна моя байкальская знакомая года два назад написала: „В зиму выйду замуж, а там посмотрю“. Мне очень понравилось, как она выразилась, хотя мне это не подходит: жилплощадь маловата, а девушки мои уже большие. Я, конечно, понимаю, что вещизм — это нехорошо, что надо воспитывать в детях нормальное отношение к вещам, то есть иметь то, что необходимо. Но это очень трудно сделать, потому что вокруг живут по другому принципу: чем больше, тем лучше.

Впрочем, хватит, а то вы подумаете, что у меня развились новые комплексы по этому поводу. Но есть еще работа, которая выматывает, но которую я в общем-то люблю, хотя не все ладится у меня.

А как вы относитесь к Вл. Леви, что думаете, напишите, пожалуйста. Все же хорошо, что мы когда-то встретились и что вы меня не забыли. Ольга».