Хочу немедленно известить читателя: выводящий на бумаге эти строки никогда, ни при каких обстоятельствах не участвовал в колдовских обрядах лично и не видал собственными глазами таинств, имеющих отношение к магии — черной или белой.

Оккультная литература настолько обширна и разнообразна, что любой добросовестный автор легко может извлечь необходимые для мистического романа сведения, не покидая собственного рабочего кабинета — если прибегнет к услугам достаточно солидного книготорговца, — либо на несколько вечеров обосновавшись за столом в тихом зале публичной библиотеки, располагающей подробными каталогами.

Я не пожалел усилий, со всевозможной тщательностью исследовал существующие отчеты — средневековые и новейшие, — и могу вполне ручаться за достоверность описываемых далее магических ритуалов, равно как и за скрупулезную точность формул и заклинаний, хранящих от зла.

Существуют легенды столь правдоподобные и безобидные, что наши умудренные современники принимают их на веру безо всяких споров, как нечто само собою понятное и не доступное ни малейшим возражениям, ибо неимоверное по сути вполне сообразуется с поверхностным взглядом на бытие, искусно заложенным в мозг европейца лукавыми французскими энциклопедистами и тщательно развитое их последователями всех мастей и национальностей. Мы неколебимо убеждены, к примеру, что малорослые рыцари носили многопудовые латы и отличались отменной неопрятностью. Сия школа мысли опирается, в основном, на размеры сохранившихся по музеям доспехов и авторитетное мнение (Франсуа-Мария-Арруэ Вольтера, желчного старца, жившего в золотом восемнадцатом веке и крепко не любившего белый свет, а потому хулившего все и вся с усердием, достойным куда лучшего применения.

Почти все латы, предстающие ныне любопытным посетителям тихих светлых залов, перешли туда из других помещений — полутемных, прокопченных факельным дымом замковых покоев, чьи владетели, обуреваемые законной гордостью, годами накапливали боевые трофеи, красовавшиеся в ленных поместьях к вящей славе искусных единоборцев. Незапамятный обычай отбирать у поверженного соперника дорогостоящую броню сослужил историкам огромную службу. Но груда искореженного металла, в которую превращались доспехи могучего исполина, дорого уступавшего сопернику вожделенную победу, могла бы украсить разве только лавку старьевщика. Эстетическое чувство отнюдь не было чуждо мрачному средневековью, и год за годом оседали по феодальным поместьям латы хрупких, невысоких бойцов, рушившихся после первого натиска; оседали — и радовали взор тонкой работой оружейника, умелой чеканкой, нетронутыми очертаниями. Своеобразный искусственный отбор, происходивший на протяжении столетий, породил очень стойкое заблуждение относительно рыцарского роста, рассеять которое почти не представляется возможным.

Еще более нелепо мнение, будто непомерная тяжесть брони препятствовала поверженному подняться. Ни один, даже самый умелый и крепкий воин не застрахован от падения в рукопашной схватке, и заведомо обрекать себя на беспомощность посреди остервенелой, не знающей правил сечи мог лишь безумец. Боевые латы весили не свыше пятидесяти фунтов, что весьма легко и просто понять, потрогав и поворочав пару-другую экспонатов. Но вот беда, насчитал Аристотель у мухи восемь ног, и чуть ли не полторы тысячи лет повторяли схоласты verba magistri — слова учителя, — повторяли упорно и настойчиво, покуда кто-то предерзкий не начал обрывать несчастному насекомому лапки и не убедился: после шестой обрывать оказалось нечего. Что поделаешь, проверять очевидное и освященное высокими авторитетам и удосуживаются нечасто...

Неподъемные доспехи полудюймовой толщины действительно существовали, но только для турниров, чьи участники вовсе не собирались рисковать понапрасну, а будучи вышиблены из седла, спокойно дожидались оруженосцев, хранимые железными правилами благородной игры.

А уж неопрятный конный боец — явление и впрямь невозможное, ибо лошадиный пот весьма едок, и позабывший о мытье рыцарь (да, кстати говоря, и варвар-гунн) просто-напросто залечивал бы язвы на ногах, надолго переместившись в разряд пешего люда.

Легенды, легенды... Вопиющие заблуждения, почитаемые истиной, забытые истины, объявленные нелепыми заблуждениями...

Суеверия... Кто и когда задумывался о том, что предания народов, живших по разные стороны беспредельных океанов и заведомо неспособных общаться друг с другом, приписывают сверхъестественным явлениям совершенно одинаковые свойства, черты, совпадающие до последних мелочей? В сознании современника легенда и сказка уравнялись и означают одно и то же. Глубочайшая ошибка! Неужели же вы всерьез полагаете, будто несчетные поколения, жившие на земле прежде нас, копившие тысячелетнюю мудрость, внимавшие откровениям и постигавшие сокровенные основы бытия, порождали на свет исключительно легковерных дураков и гениальных надувателей? Ибо создать столь стройную, непостижимо последовательную систему обмана, восходящую к античной традиции, продолженную средневековьем, и безнадежно вещаемую одиночками новейших дней, могли бы только умы безусловно гениальные — нет, гораздо более, нежели просто гениальные! Сам Иоганн Вольфганг Гете не измыслил великолепного доктора Фауста на голом месте — отнюдь нет! Фауст жил, боролся, дерзал — и погиб, и стал преданием, которое бытовало, множилось, — возможно, приукрашалось, — но уже наличествовало, истинное и непреложное, к тому дню, когда будущий Веймарский затворник обмакнул гусиное перо в пузатую чернильницу и положил на бумагу первые строки незабвенной поэмы...

Я не ленился проверять изученное, при любом удобном случае ища и спрашивая совета или подтверждения у просвещенных, многоопытных знатоков оперативной магии, с которыми искал встреч намеренно и сознательно.

Все главные и второстепенные герои предлагаемой читательскому вниманию книги вымышлены от начала и до конца, однако излагаемые события имеют под собой некую почву, а изыскания, предшествовавшие основной работе, недвусмысленно и неопровержимо убедили меня: в Лондоне и прочих городах Европы, Азии, обеих Америк по сей день орудуют приверженцы древнего и страшного чародейства.

Легкомысленный любитель острых ощущений вполне способен, закрыв эту повесть, приступить к излишне близкому знакомству с предметом и подпасть влиянию, а то и оказаться в полной власти чернокнижников — людей столь же могущественных, сколь и беспощадных. Почитаю своим долгом предупредить и заверить: безрассудство подобного рода неизменно и неизбежно оканчивается плачевнейшим образом для самонадеянного, который так или иначе позволит вовлечь себя в магическую практику. Я непреложно, абсолютно уверен: стерегущие на запретных путях ужасы отнюдь не воображаемы и не вымышлены, а караулящие неосторожного опасности обладают природой весьма определенной и ощутимой.

Эрик Хелм.

2 июня 1993 года

Обезглавленный труп бежал мимо хмурого, недвижно застывшего строя. Труп оступался, вихлял из стороны в сторону, сотрясался и дергался, однако продолжал двигаться вперед, являя немыслимое посмертное упрямство. Свирепым и безжалостным разбойником был Торбьерн-Волчья Шкура, и беспристрастное описание гнусностей, сотворенных его молодцами за долгие годы лесных скитаний заставило бы ужаснуться кого угодно. Удачливый двуногий зверь водил полудикую шайку по чащам и пустошам от Йорка до Эссекса и Солсбери с того самого злополучного вечера, когда состоявшая под его началом ватага остервенелых, немытых, облаченных в сыромятные кожаные доспехи викингов столкнулась на северо-восточном побережье с не менее диким отрядом саксов. На беду свою, экипаж Торбьерновского драккара несколькими днями ранее утопил суденышко, шедшее в Термы с грузом фряжских вин. Отправить столько добра за борт не подымалась рука, бочки перекатили на ладью Волчьей Шкуры и, отведав заморского питья, составили о нем представление самое благоприятное. Вопреки вековым законам, свято соблюдавшимся исландскими головорезами, люди Торбьерна рассудили за благо не отягощать своего узкого, прыткого корабля излишним весом, явили беспримерное разгульное усердие и ступили на береговой песок совершенно захмелевшие, а потому нерушимо уверенные в грядущей победе.

Саксы были трезвы, разъярены и численностью превосходили викингов ровно втрое. Торбьерн умудрился проложить себе дорогу к лесу, ибо отступать в сторону моря уже не приходилось: подожженный драккар обращался головешками у самой кромки прибоя, а стихающие вопли добиваемых свидетельствовали, что Волчья Шкура остался в одиночестве. Северный пришелец задержался у опушки, дабы отбить нападение пятерых преследователей. Первый же взмах двуручного меча уложил двоих — любимый прием Торбьерна, безотказно действовавший в абордажных схватках. Острие раскроило горло воину, кинувшемуся слева, лезвие, не задерживаясь, просвистело дальше и отсекло руку подступавшего спереди, вооруженного секирой богатыря. Прочие на мгновение замешкались и тем погубили себя. Скандинав прыгнул вперед, безмолвный и страшный, поверг ближайшего бойца пинком в живот, развалил череп другому, потерявшему в стычке шлем, проткнул последнего, который дрогнул и уже намеревался кинуться наутек. Прежде нежели исчезнуть в лесной глуши, Торбьерн приблизился к извивавшемуся, пытавшемуся втянуть хоть немного воздуха саксу и неторопливо погрузил клинок меж оскаленных зубов несчастного.

Как ускользнул он под покровом быстро сгустившейся тьмы, как обманул пущенных по следу псов, как зализывал раны и выживал в лютом одиночестве — не знает никто. Однако с достоверностью ведомо, что некоторое время спустя Торбьерн объявился во главе ватаги бродячих негодяев, собственноручно зарубив их предводителя, и начал злодействовать вширь и вдаль, отнюдь не помышляя вернуться в родные края, ибо дал страшную клятву мести, а слово свое привык держать неукоснительно.

И вот, к северо-западу от забытого ныне судьбой и людьми, издавна затерявшегося в почти непроходимых лесах и болотах замка Хлафордстон, с коим соседствовала деревушка Оглторп, Волчья Шкура нарвался на противника победоносного и беспощадного. Оставшиеся в живых разбойники, израненные, обессиленные, скрученные, стояли посреди огромной прогалины, окруженные кольцом латников, и готовились к смерти.

Тогда-то и поднял Торбьерн глаза на неподвижно застывшего в глубоком боевом седле, облаченного кольчугой барона.

— Хочешь позабавиться, враг?

Каркающий хрип, вырывавшийся из пересохшей глотки, звучал почти невразумительно. Бертран де Монсеррат и бровью не повел.

— Позабавиться хочешь?

Седоусый капитан латников шагнул вперед и с размаху лязгнул бронированным кулаком по лицу Волчьей Шкуры:

— Говори «ваша милость», ежели обращаешься к опоясанному рыцарю и благородному господину!

Торбьерн отлетел на несколько футов и едва не упал, но умудрился обрести равновесие. Замотал головой, с трудом разлепил губы, выплюнул два выбитых резца.

— Я тоже был благородным господином в своей земле. Хочешь позабавиться, барон?

Снова метнулся обтянутый стальными пластинами кулак, но Торбьерн уже дожидался удара и прянул в сторону.

— Пусть его мелет языком, — процедил де Монсеррат. — Разумеется, хочу, — продолжил он, обращаясь к пленнику. — И позабавлюсь на славу, будь покоен.

— Мы равны происхождением, Бертран де Монсеррат. Пеньковая петля назначается рабам и бродягам...

— А также ворам и грабителям с большой дороги, — невозмутимо прервал его норманн.

— Верно, верно! И все-таки, хочешь позабавиться?

— Объяснись, — коротко сказал де Монсеррат.

— Прикажи холопам снести мне голову.

Барон не выдержал и улыбнулся:

— А в чем же тут забава?

Торбьерн осторожно повел языком по изуродованным, раздутым губам.

— В том, что я не упаду. Точнее, упаду не сразу, а двинусь вперед, словно ничего не случилось и голова по-прежнему остается на природой положенном месте.

Латники переглянулись. Капитан осклабился:

— Старая добрая курочка!

Грянул дружный гогот.

— Курочка! Курочка в волчьей шкуре!

Среди всеобщего веселья Де Монсеррат сохранил спокойствие.

— Это невозможно, — молвил он безразличным голосом. — Куры действительно бегают, лишившись головы, а о людях я ничего подобного не слыхивал. Впрочем, довольно болтать. Всех по ветвям, и почин с этого малого.

— Постой, — сказал Торбьерн. — Я не бросаю слов на ветер.

— Любопытно поглядеть, — процедил де Монсеррат.

— Именно, барон. Потешу тебя на славу, но взамен обещай мне исполнить последнюю просьбу.

— Какую?

— Построй моих товарищей в ряд, и пускай все, мимо кого я прошагаю, получат пощаду.

— Ты обезумел, негодяй! — Бертран прищурился. — Обезумел и обнаглел на краю могилы.

— Видано ли в мире, чтобы человек расхаживал по земле, будучи казнен?

— Разумеется, нет.

— Удостоверишься в ином, но сперва поклянись уважить предсмертное желание.

— Отпустить эту сволочь на все четыре стороны? Да я тебе язык вырву за дерзость! И позабавлюсь на славу!

— Решай сам, — пожал плечами Торбьерн.

— Хорошо, — сказал де Монсеррат. — Поглядим.

— Клянись.

— Хорошо, — повторил Бертран и ухмыльнулся.

— Permitiras a esta canalla escapar con vida?[1] — спросил испанец.

— No seas tonto[2], — негромко ответил де Монсеррат.

— Клянись, — потребовал Торбьерн.

— Клянусь, — небрежно проронил Бертран.

Герцог де Ришло и Рекс ван Рин принялись ужинать, как и было условлено, ровно в восемь часов. Кофе, тем не менее, подали только после десяти.

Неутолимый аппетит, вполне соответствовавший огромному, тяжеловесному телу ван Рина, побуждал Рекса воздавать должное каждому изысканному блюду, возникавшему на покрытом безукоризненной крахмальной скатертью столе. Герцог же, придерживаясь давнего своего обычая извлекать из погребка наилучшие вина всякий раз, когда молодой американец гостил у титулованного друга, прочно обосновавшегося на английской почве и отнюдь не намеревавшегося переселяться назад, в родной Безансон, велел принести шамбертен тысяча девятьсот двенадцатого года, справедливо именуемый королем напитков, тончайшее монтраше и нежный шато д’икем. Густую паутину тщательно сняли с высоких бутылок, пушистую пыль осторожно обтерли, штопоры сноровисто и споро ввинтились в тугие, глубоко сидевшие пробки.

Случайному наблюдателю или шапочному знакомцу дружба этих двоих могла бы показаться весьма и весьма странной, — однако, невзирая на различие в возрасте и национальности, внешности и воспитании, герцога и ван Рина связывали отношения давние, прочные, испытанные.

За несколько лет до описываемых событий обстоятельства, о коих пока что надлежит умалчивать, привели Рекса прямиком в советскую тюрьму, и старый французский эмигрант не колеблясь переменил мирное, уединенное существование высокородного ценителя старинных манускриптов и холстов на полную опасностей жизнь международного авантюриста и пустился разыскивать пропавшего друга в страшных ледяных просторах большевистской России. Он умудрился извлечь Рекса из застенка, хитроумно обставить побег и достичь неусыпно охранявшейся границы, а затем пересечь ее, миновав перед тем сотни верст, именовавшихся закрытой территорией. Неописуемые ужасы тамошних мест заставили бы подняться дыбом волосы на чьей угодно голове.

В странном и неслыханном приключении были и другие участники: молодой Ричард Итон и маленькая отважная княгиня Мари-Лу, не успевшая своевременно покинуть растерзанную революционной бурей страну и очутившаяся в положении, приблизительно схожим с Рексовым.

Похождения Итона и ван Рина в Советском Союзе когда-нибудь составят сюжет иной книги. Упомянем только, что чудовищные эксперименты, проводившиеся строжайше засекреченными русскими лабораториями, привлекли внимание известных западных кругов. Данные о массовых опытах над умерщвленными узниками затерянных среди непроходимой тайги концентрационных лагерей, не значащихся даже в списках ОГПУ, требовали немедленной проверки. Проверка сорвалась. Пятерым беглецам удалось выскользнуть из России лишь благодаря исключительной, невероятной удаче, да еще познаниям герцога в областях, о коих с университетской кафедры не принято говорить всерьез.

Мари-Лу стала невестой, а впоследствии женой Итона; любящая чета спокойно и счастливо жила со своей маленькой дочерью Флер в уютном сельском доме близ Киддерминстера. Но, беря длинную ароматную сигару Ноуо de Monterrey из палисандровой шкатулки, услужливо предложенной лакеем, Рекс размышлял вовсе не об Итонах, а о пятом товарище тех минувших дней, человеке, чей изощренный ум и неожиданная в хрупком, нервном, узкоплечем еврее отвага не раз выручали всех их, преследуемых обученными агентами, натасканными овчарками и неназываемыми тварями по заснеженному аду Закрытой Территории, куда, к счастью, не разрешили доступа обычным подразделениям карательных войск, способных оцеплять и прочесывать самые большие пространства умело, быстро и досконально.

Ван Рин размышлял о Саймоне Аароне.

«Почему не пришел, как уславливались, почему задерживается?» — ломал себе голову Рекс. Никогда прежде дружеские вечера у де Ришло не обходились без непременного присутствия Саймона. Почему герцог лишь отшучивается, а то и просто отмалчивается в ответ на все вопросы, задаваемые ван Рином битых полтора часа?

Чувствовалось в уклончивости де Ришло странное, тщательно скрываемое беспокойство; Рекс ощущал за мягкой манерой и неторопливой, сдержанной беседой нечто весьма и весьма неладное...

Американец медленно покачивал округлый бокал, гоняя по тонким стеклянным стенкам восхитительное старое брэнди, составлявшее гордость герцогского погребка, и следил, как лакей собирает опустевшие столовые приборы, готовясь покинуть гостиную. Наконец, дверь плавно и бесшумно затворилась. Ван Рин решительно поставил бокал, поднял глаза и обратился к де Ришло без обиняков:

— Думается, ваша светлость, самое время настало отверзнуть уста...

— Прости?.. — недоуменно переспросил де Ришло.

— Расколоться. Выложить старому приятелю правду, чистую правду и, разумеется, ничего, кроме правды.

Герцог не торопясь обрезал кончик новой сигары, поднес к табаку зажженную спичку, затянулся два-три раза и осторожно ответил:

— Может быть, Рекс, тебе лучше пояснить, о какой правде речь, и в чем именно следует... гм... расколоться?

— Куда подевался Аарон? Год за годом ужинаем втроем в первый вечер моего приезда — и вдруг сегодня его нет! И чересчур уж небрежно вы отвечаете на любую попытку проведать, куда он запропастился. Так куда же, ваша светлость?

— А и в самом деле, друг мой, куда? — повторил герцог, проводя холеными пальцами по худощавому, точеному лицу. — Я пригласил Аарона, сказал, что твой корабль прибывает нынче утром. Саймон очень обрадовался, тотчас дал согласие прийти, — но, как видишь, не почтил нас присутствием...

— Может, захворал?

— Да нет, насколько могу судить, обретается в добром здравии — по крайности, в контору сегодня явился.

— Значит, неожиданно условился о важной деловой встрече с кем-то иным, или работа неотложная навалилась. Ничто другое, по-моему, не заставило бы Саймона изменить нашему старому доброму правилу. Встречаться в первый вечер стало... стало, пожалуй, священным обычаем, которого ни один из нас еще не нарушал. Ни разу!

— А Саймон, как видишь, взял — и нарушил. Остался дома, в гордом одиночестве, — отдыхает и набирается сил перед завтрашними состязаниями по спортивному бриджу — во всяком случае, позвонил сюда, принес приличествующие извинения и сослался именно на это...

— Дудки! — раздраженно воскликнул Рекс. — Подумаешь, состязания по бриджу, велика важность! Никогда прежде Аарон не позволял ничему подобному становиться между нами. Дело нечисто, поверьте слову! Давно видались вы в последний раз?

— Да месяца три, почитай, миновало.

— Три месяца?!

Рекс перегнулся через стол, резко отодвинув прочь ониксовую пепельницу, лишь чудом не слетевшую при этом на паркет со всем изрядным грузом обретавшихся внутри окурков:

— Послушайте, неужто вы поссорились?

Де Ришло покачал головой:

— Было бы тебе столько лет, сколько мне сравнялось, Рекс, и оставался бы ты на старости без детей, без наследников, а потом неожиданно встретил двух славных молодых людей, искренне тебя полюбивших, воплощающих все черты, какие желалось бы тебе видеть в собственных нерожденных сыновьях — понял бы, возможно ли взять и за здорово живешь повздорить с одним из них.

— Понимаю, понимаю... Однако, три месяца! Это ведь уйма времени для людей, привыкших видеться не реже трех-четырех раз в неделю! Я голову сломать готов, а вы храните себе олимпийское спокойствие, и то смеетесь, то безмолвствуете... Что известно вам о личных делах Саймона?

Серые, пронзительно блестевшие глаза де Ришло, придававшие лицу герцога столь утонченное благородство, вспыхнули еще ярче.

— Да ровным счетом ничего! — молвил он. — В том-то и беда, я понятия ни о чем не имею.

— Я не первый день знаком с вами, — продолжал Рекс, — и ясно вижу: вы опасаетесь, боитесь, что Саймон, как он сам любит выражаться, «угодил в переплет» — и в очень скверный переплет! Разве не так? Опасаетесь — и обижены его нежеланием поделиться с вами бедой, попросить у старшего, умудренного человека помощи, доброго отеческого совета, просто сочувствия!

— Никому другому, кроме тебя и меня, Рекс, ему и не приходится доверять в затруднениях. Ты как раз находился в Штатах...

— А Ричард? Ведь Саймон знал его даже дольше, чем нас обоих, они дружили уж и не упомню, с каких пор!

— Увы. Я провел прошлую субботу с Итонами, в Кардиналз-Фолли, но ни Ричард, ни Мари-Лу не могли сказать о делах Аарона за последние три месяца ни единого слова. С прошлого Рождества, когда Саймон приехал погостить и привез дюжину ящиков игрушек для маленькой Флер, ни слуху ни духу о нем не было.

— Узнаю старину Саймона! — захохотал Рекс.

Де Ришло вскинул брови, немного изумленный внезапной переменой в настроении собеседника.

— Узнаю. Так и думал, что малютка станет чистым разорением для дядюшки Аарона, едва лишь только выйдет из пеленок!

— Правильно, — спокойно ответил де Ришло. — Не в натуре нашего друга вести себя нелюбезно, а уж тем паче обращаться с людьми подобным образом: не казать носа в гости битых три месяца — безо всякой, заметь, объяснимой причины, — тебя не уважить, налгать по телефону с три короба невесть ради чего... Да, полагаю, что бедняга, как ты выразился, «угодил в прескверный переплет». Иначе не стал бы Саймон Аарон увиливать и от меня, и от Ричарда.

— Но что же могло стрястись?!

Громадный кулачище Рекса с громоподобным стуком обрушился на стол:

— Представить невозможно положение, в котором он постеснялся или побоялся бы просить нашей помощи!

— А деньги? — хладнокровно возразил де Ришло. — При странном, избыточно чувствительном характере Аарона заговорить о денежных затруднениях ой как нелегко! Презренный металл, пожалуй, та единственная вещь, о которой он и с ближайшими друзьями не заговорил бы.

— Простите, но это кажется сомнительным. Отец мой составил себе чрезвычайно высокое мнение о деловых способностях Саймона. Львиная доля процентов по нашим ценным бумагам проходит через его руки — безошибочные, надежнейшие. И уверяю: запутайся Аарон в биржевой игре, обожгись на какой-либо рыночной неудаче — мы незамедлительно узнали бы обо всем. Нет, если предполагать неладное, то скорее можно заподозрить нежданную и роковую любовь, страсть, лишающую воли и доводящую до беспамятства.

На краткое мгновение лицо герцога де Ришло озарилось добродушной, слегка цинической усмешкой:

— Навряд ли, — протянул он, пригубливая высокий стакан, полный рубинового, искрометного шамбертена. — Влюбленные тянутся — заметь, совершенно естественно и непроизвольно тянутся к близким друзьям, делятся восторгами либо горестями, уж как повезет. Женщина в этой истории не замешана, поверь моему опыту, голубчик.

Некоторое время Рекс ван Рин и герцог сидели безмолвно, глядя поверх поверх низкой яшмовой вазы, откуда тянулись во все стороны длинные стебли благоуханных розовых орхидей. Рекс, широкоплечий исполин, мужественный, неимоверно сильный, кривился и морщился, не в силах обуздать снедавшее его беспокойство. Де Ришло — худощавый пожилой мужчина среднего роста, с аристократически тонкими руками и коротко стрижеными седыми волосами — выглядел почти хрупким, однако на длинном породистом лице не замечалось ни малейших следов увядания. Орлиный нос, широкий лоб и кустистые «мефистофельские» брови делали герцога до чрезвычайности похожим на портрет придворного кавалера, принадлежавший кисти Ван-Дейка и равнодушно взиравший на собеседников с противоположной стены. Вместо привычного черного костюма герцог облачился в смокинг густого винного цвета с бордовыми лацканами, и гамма оттенков лишь усиливали сходство де Ришло со средневековым дворянином.

Прочистив горло негромким кашлем, герцог спросил:

— Ты, случаем, не слыхал о некоем господине Мокате, Рекс?

— Нет, ни сном ни духом не ведаю. Кто это?

— Новый приятель... друг Саймона, обитающий с ним бок о бок на протяжении последних месяцев.

— Прямо в Клубе?

— Нет-нет. Саймон, видишь ли, больше не живет в Клубе. Неужто не написал ни словечка? В прошлом феврале Аарон купил себе дом — старое, просторное, начинающее потихоньку разрушаться от ветхости строение, запрятанное в самом конце одного из тупиков, глухих улочек в Сент-Джонс Вуд.

— Место мне знакомо. Сразу же за Риджент-Парком, верно?

Де Ришло кивнул.

— Но какого дьявола?..

Де Ришло предостерегающе поднял указательный палец.

— Умоляю, друг мой, нынешним вечером остеречься от подобных выражений. Потом растолкую, почему; а, возможно, и не потребуется растолковывать.

— В Мэйфере можно снять столько милых, славных домиков! Занесло же Саймона Бог весть куда. И, главное, зачем?

— Сие-то и загадочно, Рекс. — Тонкие губы герцога раздвинулись в улыбке. — Аарон говорил, будто хочет завести собственный сад.

— Зачем?

— Намеревается разводить цветы.

— Саймон — и сад? Саймон — и цветы? Да ведь он же настурцию от устрицы отличить не способен! Все познания в ботанике парень черпал из кругленьких счетов, которые получал от торговцев за букеты, купленные в подарок по случаю праздников! И на кой... на кой ляд холостяку вроде Саймона обзаводиться большим просторным домом?

— Полагаю, лучше всего это смог бы объяснить господин Моката, — пробормотал де Ришло. — Или же весьма впечатляющий, чтоб не сказать иначе, слуга, приведенный им в довесок к собственной персоне.

— А вы, получается, видали Мокату?

— Имел честь. Вернее, несчастье. Заглянул к Аарону эдак шесть недель тому назад. Саймон куда-то отлучился, и Моката принимал меня самолично.

— Что же он за птица?

— Омерзительная, доложу я тебе. Лысый, лет шестидесяти, с большими водянистыми глазами навыкате и безвольными руками. В довершение шепелявит пренеприятнейшим образом. Похож на огромного белесого слизняка, — но если угодно ударяться в орнитологические сравнения, то скорее стервятника. От Мокаты неуловимо тянет падалью...

— А упомянутый вами слуга?

— Слугу я наблюдал минуту-другую, покуда тот шатался по холлу. Больше всего он смахивает на Смоляное Чучело, — так звалась похищавшая малышей тварь, которой меня пугала в детстве нянюшка.

— Негр?

— Почти. Мальгаш, насколько могу судить.

Рекс нахмурился:

— Это еще что за пакость?

— Не пакость, а народность. Уроженец Мадагаскара. Очень странное племя, полу-негры, полу-полинезийцы. Тварь громадная, примерно шесть футов и восемь дюймов. Я глянул ему в глаза и понял: это существо надлежало бы застрелить на месте, не раздумывая и не колеблясь. Немало мне довелось пошататься по белу свету, Рекс, и ежели встречал твой покорный слуга так называемых «лютых негров», то шесть недель назад ему попался еще один — и образчик, надо сказать, чудовищный.

— А вы много знаете о мальгашах?

— Ровным счетом ничего.

— Ладно, ваша светлость. Рассказанного вполне достаточно, чтобы даже такой толстокожий тугодум, как я, запрыгал от волнения. Страшно за Саймона, де Ришло, — да и вам не по себе, не спорьте. Аарон угодил в передрягу — иначе вовеки не пустил бы на порог людей подобного пошиба.

На сигаре герцога наросла длинная, синевато-серая колбаска пепла. Де Ришло неторопливо и осторожно положил ее на краешек ониксовой пепельницы, слегка стукнул пальцем по крученому табачному листу, повернул голову.

— Сомнения нет, — проговорил он, растягивая слова, — Саймона втянули в непонятное, весьма непонятное дело. Я подавлял собственную тревогу, ожидая твоего приезда. Хотел посоветоваться, услыхать мнение человека мне дорогого и безусловно разумного, удостовериться, что действительно пора — как это нынче говорить изволят? — втиснуться не в свое дело. Правда, речь идет о нашем ближайшем друге... Иной вопрос: как именно втискиваться, и что предпринять?

— Предпримем! — Рекс подскочил, оттолкнул стул, опрокинул его на пол и выпрямился во весь огромный рост. — Отправимся прямиком в Саймонову обитель и потолкуем с Аароном по душам. С глазу на глаз! Ну-ка, собирайтесь, ваша светлость!

— Весьма рад, — невозмутимо сказал де Ришло, подымаясь и окончательно гася окурок, — что наши рассуждения привели обоих к одинаковому выводу. Впрочем, я предвидел это, и заранее приказал подать автомобиль к парадному. В путь, юный мой сорвиголова!

Герцогская испано-сюиза почти бесшумно катилась по темному тупику, располагавшемуся, как уже помнит читатель, в одном из самых старых и угрюмых районов Лондона, почти непроходимом для запоздалых путников столетием ранее, да и ныне далеко не безопасном после наступления сумерек. Глухая тьма нависала над головой, липла к поднятым стеклам окон. Тихо скрипнули тормоза. Рекс выскользнул из машины и огляделся. По обе стороны высились каменные ограды прилегавших садов, а впереди маячила высокая черная громада, слабо светившаяся узкими, полускрытыми за густою листвой столетних вязов, окнами — дом Саймона. Легкий ветер шелестел в раскидистых кронах.

— Уф!

Рекс поежился и поднял воротник, когда несколько крупных капель рухнули с веток и хлестнули его по лицу.

— Обстановка, осмелюсь доложить, прямо кладбищенская!

Герцог отмолчался, сделал несколько шагов и надавил кнопку электрического звонка, также не преминув поднять соболий ворот своего пальто. Апрельская морось витала в воздухе, ночь окутывала незваных визитеров пронизывающей сыростью.

Де Ришло отступил, дабы осмотреться получше.

— Эгей, дружок! Рекс! А у Саймона-то завелась небольшая обсерватория. В прошлое мое посещение, коль скоро провалами памяти не страдаю, ничего подобного здесь и близко не было...

Ван Рин поднял голову и увидел купол, венчавший черепичную крышу.

— Точно.

Прямо перед ними внезапно вспыхнула яркая круглая лампа, входная дверь плавно распахнулась, и глазам двоих друзей предстал затянутый в черную ливрею слуга, обладатель бледной, болезненной физиономии.

— Мистер Саймон Аарон дома? — осведомился де Ришло, но лакей уже сделал им знак войти. Герцог хмыкнул. Пришельцы переступили порог, сделали несколько шагов по толстой ковровой дорожке и остановились. Дверь за их спинами лязгнула пружинной щеколдой.

Прихожая старинного здания была освещена отнюдь не ярко, но ван Рин, сам избегавший носить шляпу, сколь бы мерзкой ни была погода, и, как правило, обходившийся без плаща, тотчас приметил верхнюю одежду двух посетителей, аккуратно уложенную поперек длинной консоли. Молчаливый швейцар уже освобождал де Ришло от пальто и котелка.

У Саймона гости, это несомненно, подумал Рекс.

— Возможно, мистер Аарон занят частной беседой и не хочет, чтобы его беспокоили? — обратился ван Рин к бледноликому швейцару, внезапно усомнившись, разумно ли они поступают, вторгаясь к другу безо всякого предупреждения. Пожалуй, опасения и домыслы могли оказаться чистейшей чепухой — Саймон действительно по уши погряз в биржевых или рыночных комбинациях, время не терпит, отделаться от партнеров по выгодной сделке не так-то просто...

Швейцар только поклонился и двинулся вперед по вестибюлю.

— Малый просто нем, — шепнул де Ришло. — Точнее, он глухонемой, поверь слову.

Слуга распахнул огромные створки двойных дверей, отступил и позволил обоим пройти.

Рексу и герцогу явилась длинная, узкая комната, расширявшаяся в просторный салон, обставленный с пышной, почти крикливой роскошью в стиле Людовика Шестнадцатого, однако, полуослепленные неожиданно ярким освещением, товарищи не сразу оценили тончайший узор паркетного пола, безукоризненно блиставшие громадные зеркала, золоченую мебель и пышные гобелены, вытканные с непревзойденным искусством Бог знает сколько лет назад.

Первым опомнился Рекс. Он чуть ли не со свистом втянул воздух, стиснул запястье герцога и еле слышно шепнул:

— Черт возьми, она здесь, ваша светлость! При всем почтительном уважении к вашему огромному жизненному опыту!

У ван Рина и впрямь были некоторые основания сделать подобный вывод. Он взора не сводил с высокой, изящной девушки, застывшей на расстоянии нескольких ярдов, посреди салона, и всецело поглощенной разговором с господином Аароном, столь непростительно сорвавшим их уютные дружеские посиделки.

За последние полтора года Рекс по крайней мере трижды видал это загадочное, умное, прелестное лицо, с бездонными глазами под тяжеловатыми веками — глазами, в которых пряталась непроницаемая тайна, глазами, делавшими очаровательное лицо схожим с египетскими изваяниями, не имевшим возраста, почти предвечным. Невзирая на очевидную молодость, незнакомка выглядела неуловимо древней.

«Древняя, словно грех», — подумалось Рексу.

Впервые он столкнулся с девушкой в будапештском ресторане; через несколько месяцев — в нью-йоркской дорожной пробке, где автомобиль ван Рина оказался втиснут рядом с ее собственным; а затем — сколь ни удивительно — на шоссе близ Буэнос-Айреса, опять в машине, с тремя спутниками довольно странного вида. Как неожиданно встретить ее здесь — и какая удача! Рекс мысленно ухмыльнулся при мысли, что волей-неволей Саймону доведется представить собеседницу друзьям.

Глаза де Ришло были прикованы к Аарону. Резким, испуганным движением Саймон развернулся к посетителям. Одно мгновение он казался растерянным, не представляющим, как вести себя дальше. Полные, чувственные губы распахнулись, точно пытаясь произнести приветствие, но челюсть отвалилась, едва не коснувшись безукоризненно затянутого белого галстука; черные глаза расширились от изумления. Но Аарон быстро овладел собою, подобрался; привычная улыбка просияла на лице, ноги послушно двинулись навстречу вошедшим.

— Саймон, дорогой мой!

Ван Рин подметил, что герцог мурлычет сладким, шелковым голосом, несвойственным старому французу ни при каких обстоятельствах. Вкрадчивостью манер де Ришло отнюдь не отличался.

— Ради всего святого, прими наши самые искренние извинения за неожиданный набег. Мы, конечно, вломились к тебе в неподходящую минуту?

— Конечно, понятия не имели, что у тебя гости, — подхватил Рекс, продолжавший следить за девушкой, приблизившейся к другой женщине, стоявшей чуть поодаль рядом с тремя мужчинами, занятыми собственной тихой беседой.

— Нет-нет, я в восторге, — пробормотал Саймон. — Ужасно рад видеть вас обоих... просто у меня собралось несколько друзей... маленькое общество, членом которого я недавно стал... вот и все.

— Мы в лепешку расшибиться готовы от огорчения, — продолжал де Ришло с той же напускной слащавостью. — Верно, Рекс?

— Разумеется! И не подумали бы вторгаться, близко бы к порогу не подошли, — да, сдается, твой слуга посчитал нас кем-то из приглашенных заранее.

Невзирая на столь явное раскаяние, ни де Ришло, ни Рекс и не помышляли удаляться. Герцог мысленно поставил Саймону круглую пятерку за великолепное самообладание, с которым тот держался в явно стеснительном присутствии старых друзей.

— И вы простите меня, пожалуйста, за испорченный вечер, — ответил Саймон совершенно искренним тоном. — Хотел передохнуть перед решающей партией в бридж... — Он смешался, запнулся: — Вынужден отдыхать — очень быстро устаю, слабею, и никуда не годен. Настолько разбит, что просто позабыл о встрече с этими людьми, а сам же ее и назначил на шесть часов...

— По счастью, дружок, винный погреб у тебя преизобильный, — сказал де Ришло, не в силах удержаться от мягкой насмешки при взгляде на огромный буфет, уставленный армией бутылок, вполне способной поголовно споить всех постояльцев какой-нибудь не слишком большой гостиницы. — Noblesse oblige, mon ami[5].

— Позвонил Ферраро, — проворно ответил Саймон. — Сами знаете, лучший виноторговец Лондона, выбор бесконечный, доставка в течение часа. А потом совсем уж было вознамерился пригласить вас, да только подумал... подумал, заскучаете в незнакомом обществе.

— Скучать? И не подумали бы, слово чести. Однако, мы крадем тебя у прочих гостей.

Широким жестом де Ришло простер левую руку в сторону собравшихся.

— Разумеется, — с чувством согласился Рекс, положил широченную ладонь на плечо Саймона и легонько подтолкнул его к середине салона. — И не смей беспокоиться: пропустим по стаканчику твоего шерри, а потом исчезнем по-английски, ха-ха!

— Уберите... Уберите руки, — прохрипел Саймон.

Его темные глаза сверкали на смертельно побледневшем лице, кулаки судорожно сжимались; Аарон явно лишь огромным усилием воли удерживался от того, чтобы ударить герцога.

Де Ришло не шелохнулся.

В следующее мгновение Рексу пришлось шагнуть вперед и ухватить взметнувшуюся руку Саймона. Ван Рин, возвышавшийся над обоими друзьями на целую голову, опустил на их плечи две огромные ладони и без труда растолкал ссорящихся.

— Опомнитесь, это же невозможно!

Спокойный, хорошо знакомый голос, легкий американский акцент вернули Аарона и де Ришло к действительности. Герцог развернулся на каблуках, прошагал на противоположный край обсерватории, задержался там в продолжение нескольких секунд, спиной к остальным, заставляя себя совладать с чувствами.

Саймон, тяжело и прерывисто дыша, потряс головой, ослабил галстук, одернул и разгладил смокинг.

— Слушайте... — начал он дрожащим голосом. — Даже ближайшие, лучшие друзья не имеют права соваться без спросу в мои личные дела. Вы пришли непрошеными, в самое неудобное время. Думаю, пора прощаться.

Герцог приблизился к Саймону, проводя рукой по седеющим волосам. Взрыв бешенства миновал бесследно, перед Рексом и Аароном опять стоял изящный, благовоспитанный аристократ, которого они так хорошо изучили за долгие годы.

— Прости, Саймон, — сказал де Ришло серьезно и внятно. — Просто я чувствовал себя, как отец, видящий маленького сына с заряженной гранатой в руках.

— Я не мальчишка, — угрюмо буркнул Аарон.

— Правда. Правда и то, что будь ты на деле моим сыном, я не мог бы испытывать к тебе любви большей, нежели та, которую чувствую. Не спорь: ты предаешься чудовищной забаве, самой страшной изо всех, изобретенных человечеством на протяжении несчетных веков.

— А, полноте! — Быстрая улыбка скользнула по некрасивому, но доброму и привлекательному лицу Рекса. — Вы изрядно преувеличиваете, ваша светлость. Ну в чем здесь беда, ежели Саймону припала охота развлечься бесцельными салонными играми?

— Салонными играми? — де Ришло едва не задохнулся от возмущения. — Мой дорогой Рекс, боюсь, твои водительские и авиаторские способности еще не позволяют выносить столь безапелляционное суждение о губящих душу, незапамятно древних и невыразимо жутких культах!

— Благодарствуйте, — весело поклонился Рекс, ничуть не обижаясь на резкое замечание герцога. — Признаю, образования мне и впрямь недостает, но ведь я тоже не ребенок. В Штатах ежедневно проводят сотни спиритических сеансов, и ни разу никто не слыхивал о людях, которые спятили бы после таких представлений. А уж более здравомыслящего человека, чем Саймон днем с огнем поискать. Ему-то чем опасен подобный сеанс?

Аарон с готовностью закивал головой:

— Вот-вот. Прислушайтесь к мнению Рекса — парень дело говорит. А вы попросту делаете из мухи слона.

— Как знаешь, — пожал плечами де Ришло. В таком случае, сделай милость, дозволь задержаться и присутствовать при этом так называемом спиритизме.

— He-а... Простите, но вы же не члены Общества.

— Не играет роли. Мы уже познакомились там, внизу, с большинством собравшихся. Не откажут же они гостям, просящим дозволения понаблюдать невинную забаву?

— He-а, — возразил Саймон. — Требуется определенное число...

— Безусловно, дружище. Вас должно быть ровно тринадцать — ни меньше, ни больше. Слушай внимательно, Саймон...

Герцог мягко положил обе руки на плечи молодого товарища:

— Знаешь, почему наша дружба с тобою и Рексом оказалась такой прочной, устойчивой — прости за высокопарность, непреходящей? Потому что я ни единого разу не подчеркивал ни разницы в возрасте, ни различия в жизненном опыте. Никогда не пытался поучать вас, никогда не был нудным пожилым ментором. Нынешней ночью это правило временно отменяется. Моя сознательная жизнь примерно втрое длиннее ваших. Почти вся она, хотя я избегаю говорить об этом, была посвящена глубокому, доскональному изучению эзотерических доктрин, — особенно в годы, проведенные на Востоке. Умоляю тебя, как не умолял никого и ни разу, всем святым заклинаю: сей же час откажись от затеянного безумия и немедленно — повторяю, немедленно беги из дому. Вместе с нами.

Одно мгновение Саймон, казалось, колебался. Обоснованное доверие к познаниям и здравому смыслу де Ришло, старая дружеская привязанность, собственная подспудная тревога подсказывали: слушайся, повинуйся.

Но снизу, с лестничной площадки, располагавшейся двумя маршами ниже, донесся шепелявый призыв Мокаты:

— Саймон, гости собрались в надлежащем числе. Пора, поспеши.

— Иду! — покорно откликнулся Аарон и уставился на двоих друзей, бок о бок с которыми отчаянно бежал сквозь кошмары «закрытой территории», сражался и побеждал...

— Не могу, — шепнул он с усилием. — Вы же слышите, отступать поздно. И некуда...

— Пожалуйста, разреши нам остаться, — сказал герцог внезапно охрипшим голосом.

— Не могу. — Саймон опять заговорил твердо и настойчиво. — Уходите, я требую.

— Прекрасно.

Де Ришло сделал шаг вперед, протягивая руку на прощание — и вдруг с молниеносной быстротой замахнулся и нанес товарищу сокрушительный удар в челюсть, по восходящей, — великолепный хук, достойный профессионального боксера.

Движение оказалось настолько неожиданным, что Саймон и моргнуть не успел. Он буквально взлетел в воздух, — по крайней мере, ван Рину почудилось, будто подметки друга оторвались от навощенных досок пола, — с грохотом опрокинулся на спину и распластался не шевелясь.

— Спятили, что ли? — заревел Рекс.

— Нет! Его следует сей же час уволочь отсюда — спасти от него самого — не спорь — не препирайся! Живее!..

Де Ришло уже опустился на колени рядом с простертым телом Саймона и торопливо щупал пульс.

Повторять дважды, обращаясь к Рексу в подобные минуты, было незачем. Ван Рин слишком часто попадал вместе с герцогом в тяжелейшие переплеты, чтобы сомневаться в мудрости де Ришло, сколь бы странными и несуразными ни выглядели действия последнего. Могучим рывком американец оторвал обмякшее тело Саймона от пола, взвалил на плечи и двинулся к лестнице.

— Поаккуратнее, — приказал герцог. — Я иду первым и успокаиваю каждого, кто попытается остановить либо задержать нас. Ты же доставляешь Саймона в автомобиль.

— Да они весь дом на ноги подымут! Не собираетесь же вы управиться в одиночку с двумя десятками нападающих!

— В этом случае отпускай Саймона и вступай в дело сам. Прикроешь мне спину, а я возьмусь тащить. Живо, шевелись!

Рекс только хмыкнул, выслушав заключительное тактическое распоряжение, однако повиновался не вдаваясь в дальнейшие споры.

Крадучись, они одолели первый лестничный пролет. На площадке де Ришло замер, внимательно прислушался, осмотрелся, перегибаясь через перила. Внизу не раздавалось ни звука.

— Рекс! — прошептал герцог.

— А?..

— Если, не доведи Господи, появится черный слуга Мокаты, о котором я тебе рассказывал, избегай встречаться взглядами. Слышишь? Следи за руками, бей, а еще лучше — пинай — в живот. Со всей мощью, друг мой, безо всякой пощады.

— О’кэй.

Мгновение спустя они сбежали по следующему отрезку лестницы. Холл пустовал, но из-за прикрытых створок двери, уводившей в салон, доносился негромкий шум оживленной общей беседы.

— Скорее, — понукал герцог. — Того и гляди, Мокате наскучит ожидать, и он отправиться разыскивать Аарона.

— Верно...

Рекс, полусогнувшийся под тяжестью ноши, проворно спустился по нескольким последним ступеням, а де Ришло уже достиг середины холла, когда из вестибюля внезапно выскочил глухонемой лакей.

Выскочил — и замер. Бледно-зеленое лицо превратилось в недвижную маску изумления. Все последующее стряслось во мгновение ока.

Метнувшись в сторону, глухонемой миновал герцога, точно хорошо обученный центральный нападающий; склонил яйцевидную голову и ринулся на Рекса с неукротимой яростью атакующего быка.

— Шалишь! — резко процедил де Ришло, подставляя ногу.

Лакей, хоть и выказывал изумительное проворство, не успел перепрыгнуть нежданно возникшее препятствие и непременно свалился бы, но герцог перехватил кисть его руки, рванул к себе, развернул противника и нанес рубящий удар по затылку ребром своей сухой, крепкой ладони, опрокидывая глухонемого окончательно, заставляя удариться теменем о деревянную обшивку стены.

Раздалось болезненное, визгливое хрюканье. Лакей покатился по полу, но сумел подняться вновь и, шатаясь, точно пьяный, побежал к салону. Рекс и герцог уже мчались по темной аллее и несколько мгновений спустя распахнули дверцы испано-сюизы.

— Слава Тебе, Господи! — выдохнул де Ришло. — Еще минута, и дьявольское сборище разорвало бы нас в клочья. Живьем они Саймона забрать не позволят. Обойдемся без дозволения...

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — буркнул Рекс, вталкивая Аарона в автомобиль, укладывая на заднем сиденье. — Ибо так недолго и в каталажку загреметь. Побоище в чужом доме, а?

Шофер едва сдержал изумление, когда сдержанный, невозмутимый де Ришло, неизменно ждавший, пока его колени укутают меховой полстью, поднесут огня к зажатой в зубах гаване и хорошенько прогреют двигатель, рухнул рядом, захлопнул дверцу и рявкнул:

— Гони!

Де Ришло широкими шагами возвратился в библиотеку и отобрал у слуги усыпанную драгоценностями свастику. Серые глаза герцога сверкали пламенем, не сулившим ничего хорошего.

— Как тебе достался этот предмет, Макс?

— Я снял его с шеи господина Аарона, ваша светлость.

— Что-о?

— Он позвонил, ваша светлость, и заказал чашку крепкого бульона. Пришлось поторопиться, но господин Аарон уже спал, когда я доставил требуемое. Чуть подноса не уронил, право слово! У господина Аарона вывалился во сне язык, лицо почернело и начинало распухать. Я увидал, что шея вздулась — какой-то шнурок впивался в горло спящему, душил его прямо на моих глазах. Мечусь, хватаю маникюрные ножницы, перерезаю — и на пол валится вот это... Я и принес вещицу вам.

— Хорошо. Можешь идти, прислуживать не надо. Приготовь постели мистеру ван Рину и мне, а сам ложись — мы засидимся до утра.

Дверь закрылась, медленная поступь Макса постепенно стихла. Герцог развернулся к Рексу:

— Саймон, разумеется, проснулся, натянул первую попавшуюся одежду, выбрался из окна и спустился по пожарной лестнице.

— Конечно, — согласился Рекс. — И прямиком торопится домой, в Сент-Джонс Вуд.

— А мы поторопимся ему вослед! Нужно вырвать Аарона у этих дьяволов. Не знаю, чего им потребовалось от Саймона, — полагаю, за всем предприятием кроется нечто значительное и страшное, иначе нет смысла пускаться на столь сложные ухищрения, лишь бы заманить в сети очередного профана. Игра, повторяю, идет очень крупная. И Саймон в этом сатанинском гамбите — простая пешка. Только бы не та, которую намерены пожертвовать...

— Надеетесь опередить? — пропыхтел Рекс, во весь опор летя за де Ришло по лестнице и выскакивая на улицу.

— Сомневаюсь... Эй, такси! — Де Ришло помахал рукой.

— У него форы минут пять, не больше.

— Да, но фора велика — бегу-то всего минут пятнадцать!

Герцог раздраженно умолк и друзья втиснулись в затормозившее рядом авто.

— Что-нибудь пошло вопреки вашим расчетам?

— Не уверен, однако думается, бедняга полностью подпал влиянию Мокаты — и уже давно, месяца два или три миновало. В таком случае, власть Мокаты куда значительнее моей, примененной лишь единожды и только сегодня вечером, с целью помочь. Я боялся, что Моката начнет противодействовать исцеляющим приказам — он способен влиять и на большом расстоянии, — заставит Саймона возвратиться. Потому и надел на шею нашему другу символ Света.

— А Макс его срезал, и развязал Мокате руки?

— Пожалуй, Моката взялся за дело еще раньше. Следил, стервец, глядя в хрустальный шар или вопрошая медиума, за творившимся в моем доме, приложил усилия и затянул шнурок на шее Саймона едва тот улегся, в надежде, что нити не выдержат и лопнут. Вышло иначе — и удобнее для Мокаты.

Рекс еще не вполне опомнился после всего услышанного от столь разумного и рассудительного человека, как де Ришло. Неужто герцог и впрямь верит чуши, именующейся черной магией, ву-ду, оккультными науками? Убедить ван Рина отнюдь не удалось, но Рекс воздержался от надлежащих комментариев и, покуда такси неслось по Бейкер-Стрит, рыча мотором и скрежеща передачами, вспомнил о чисто практической стороне этой несуразной ночной вылазки. Когда они покинули дом Саймона, там оставалось по меньшей мере восемь взрослых мужчин.

Ван Рин скосился на герцога:

— Пистолет при вас?

— Нет, и ни к чему он сегодня.

— Полный восторг и упоение! Четверо на одного — не многовато ли будет? Ладно, поживем — увидим...

Пожав широкими плечами, ван Рин спросил себя, а не в пьяном ли сне происходит нынешняя затея. Тогда самое время проснуться и протрезветь...

А Танит? Загадочная, умная, прелестная, словно только что сошла с холста, написанного итальянским мастером Возрождения... Нет, не во сне же встретились они посреди залитого электрическим блеском салона, окруженные странной публикой, которую герцог уверенно зачислил в поклонники сатаны. Если Танит — существо из плоти и крови, значит и остальные тоже.

На северной стороне герцог велел шоферу остановиться и подождать.

— Прогуляемся немного, — сказал он Рексу, оставляя задаток. — Саймон уже у себя, и пышно подъезжать в автомашине было бы откровенной глупостью.

— А вы же говорили, Моката способен видеть нас повсюду злобным глазом, — не удержался и съязвил Рекс.

— Весьма вероятно. Я уповаю на то, что он и мысли не допускает о повторном вторжении через пару часов, а посему и бдительность поослабил. Следует соблюдать осторожность — и есть надежда застать милую компанию врасплох. Пока негодяй не пользуется противоестественными способностями, он уязвим, подобно любому простому смертному.

Бок о бок они прошагали две улицы, где низенькие крыши старинных домов едва виднелись над высокими оградами, скрытые от любопытствующих глаз, безмолвные, чуть пугающие темными очертаниями среди шепчущихся деревьев. Затем проникли в уже знакомый Рексу неосвещенный тупик.

Неужто здесь угнездилось вековое зло, крадущееся в ночи, заклятое и вызванное к жизни страшными приверженцами неназываемых обрядов? Надо все-таки очнуться — и посмеяться вместе с Саймоном над идиотским сном, за доброй кружкой Пимовского эля, в уютном ресторанчике...

Осторожно ступая, де Ришло и ван Рин покрыли последние две сотни ярдов, остававшихся до входа и остановились, глядя на погасшие окна верхних этажей, возносившихся над каменной стеной. Ни лучика света, ни единого признака, говорящего, что дом вообще обитаем. А ведь, помимо слуг, там еще недавно собралось тринадцать человек, собиравшихся творить непонятный полночный ритуал. С тех пор миновало чуть более часа.

— Смылись, как по-вашему? — прошептал Рекс.

— Не уверен.

Де Ришло шагнул вперед и осторожно подергал прочно замкнутую калитку.

— Давайте вызовем полицию, пускай постучатся, войдут и все выяснят на собственный лад.

Герцог нетерпеливо пожал плечами:

— А на каком основании? В чем обвинить этих субъектов? Да любой лондонский сержант упечет нас в каталажку за преднамеренное издевательство над властями.

— Обвинить в похищении человека, — настаивал Рекс. — Дома, в Штатах, я вызвал бы сюда целый отряд менее чем за полчаса. Ребята сгребли бы всю шайку и определили под арест, покуда суд не соберется. И ни Моката, ни кто иной не мешали бы нам. А компенсацию за понесенный моральный ущерб я охотно заплатил бы потом, лишь бы остановить Саймона и обеспечить уходом хорошего специалиста. По нервным расстройствам, разумеется.

— О Рекс, Рекс... — Герцог усмехнулся. — Мысль сама по себе недурна, и находись мы в Штатах, следовало бы внять хорошему совету. Но здесь-то, mon ami, Великобритания.

— Что предпримем, ваша светлость?

— Войдем. И поглядим, не вернулся ли Саймон.

— Согласен, однако соотношение сил далеко не утешительное.

— Если попадемся, проложим себе обратную дорогу и удерем.

— О’кэй. Но если попадемся и не сможем удрать? Уж тут, будьте благонадежны, полицию вызовут они. Взлом, нападение на чужое жилище, потасовка... Тюрьмой пахнет, ваша светлость.

— Нет-нет, — пробормотал герцог. — Внимание полицейских им нужно примерно так же, как нам с тобою болотная лихорадка. Рукопашная — возможно, судебное преследование — никогда. Саймона следует вызволять любой ценою, Рекс.

— Добро, — вздохнул Рекс ван Рин.

Американец пригнулся, уперся ладонями в колени, напряг могучие мышцы плеч и уперся головой в кирпичную стену.

— Взбирайтесь.

Де Ришло склонился к его уху:

— Слушай! — прошелестел он. — И повинуйся. Едва только мы попадем внутрь, не отдаляйся ни на шаг, необходимо держаться вместе, что бы ни приключилось. Понятия не имею, какая именно дьявольщина творилась в доме Саймона, однако от здания прямо-таки разит черным злом!

— Опять вы за свою чушь! — простонал Рекс.

— Это не чушь, — холодно произнес де Ришло. — И ежели ты упорствуешь в насмешках, не принимаешь распоряжения всерьез, я пойду один. Дело чудовищно опасное, с подобным я сталкивался раз-другой в жизни и твердо решил избегать авантюр схожего свойства. Только ради Саймона могу я решиться перелезть эту стену во мраке ночи.

— А... Хорошо. Поступайте, как знаете.

— Будешь ты повиноваться беспрекословно и мгновенно? Каждому, буквально каждому слову?

— Буду, не беспокойтесь.

— Вот и славно. Первый приказ: кидайся наутек по первому знаку. Моих навыков и способностей достанет лишь на краткое время, если, Боже упаси, доведется повстречать... — Герцог умолк.

— Полезайте, ваша светлость.

Де Ришло вздохнул, вскарабкался на плечи Рекса и не без усилия подтянулся. В свою очередь, Рекс отступил на десяток ярдов, разбежался и прыгнул. Секунду спустя он уже восседал верхом на стене, рядом с де Ришло.

Оба замерли, всматриваясь в непроницаемо темный сад, а потом по очереди спрыгнули на примыкавшую к ограде цветочную клумбу.

— Сразу подыскиваем дорогу для возможного бегства, — прошептал герцог. — В последнее мгновение будет уже поздно.

— Как насчет вот этого деревца? — спросил Рекс, похлопав по шершавой коре столетнего вяза.

Де Ришло молча кивнул. Беглый взгляд убедил герцога: ветви растут достаточно низко от земли, можно без особого труда вскарабкаться, и в два приема очутиться на гребне стены. Быстро и проворно де Ришло пересек маленькую открытую лужайку и скрылся в кустах, окаймлявших стены безмолвного здания. Рекс тенью метнулся вослед.

Из нового укрытия ван Рин исследовал взглядом боковые окна. Нигде, ни в едином месте света не замечалось. Герцог двинулся вперед, покуда заросли не кончились у заднего двора, куда, по-видимому, выходили все службы.

— Осторожнее, — зашипел ван Рин, дергая де Ришло за рукав. — Как бы на собаку не нарваться.

— Не нарвемся, — почти беззвучно сказал герцог. — Собаки — простые, дружелюбные, чрезвычайно восприимчивые существа. Эфирные колебания, вибрации, возникающие там, где занимаются, либо занимались черной магией, доводят любого пса до исступления, заставляют выть и опрометью мчаться прочь.

Легкими, быстрыми, неслышными шагами де Ришло пересек задний двор и добрался до стены дома.

И здесь каждое окно зияло тьмою. Недобрая, необычная тишина царила над жилищем Саймона Аарона.

— Ох и не по душе мне все это, — сказал герцог. — Саймон едва ли четверть часа как успел вернуться — и видишь сам. Правда, остальные тоже исчезли — кажется. Рискнем, нарваться на засаду маловероятно.

Де Ришло протянул руку в направлении узкого, высокого оконного проема на первом этаже:

— Здесь, полагаю, уборная. Большинство людей постоянно забывают брать окна уборных на задвижку. Попытаем удачи.

Рекс неслышно ступил ему вослед по мягкой траве, склонился, обхватил герцогские колени и рывком поднял старшего друга до уровня переплета.

Скрипнула деревянная рама, верхняя половина окна распахнулась, голова и плечи де Ришло исчезли внутри.

Одно мгновение ван Рин следил за дергающимися ногами, потом ноги исчезли и раздался приглушенный удар, сопровожденный негромкой руганью.

— Ушиблись? — тихонько спросил Рекс, увидав как лицо герцога — бледное пятно за мутным стеклом — возникло в темноте.

— Не очень... Хотя в моем возрасте подобные трюки особого удовольствия не приносят. Внутренняя дверь, слава Тебе, Господи, отперта.

Через минуту ван Рин тоже очутился внутри. Герцог занимался чем-то весьма странным. Прислонившись к стене, де Ришло расшнуровывал ботинки.

— Туфли долой! велел он Рексу. — И носки тоже.

— Туфли — понимаю, хотя израним себе все ноги, если потребуется бежать через темный сад, но зачем же носки?

— Не спорь, — резко зашипел де Ришло. — Скидывай, мы попусту теряем время.

— Снял, — объявил Рекс. — Дальше-то что?

— Натягивай туфли на босу ногу, а носки — поверх. Ступать будешь бесшумно, а бегать сможешь как борзой пес.

Герцог выпрямился:

— Теперь ни звука. Думаю, все прочие действительно скрылись и, ежели Моката не устроил засаду собственной персоной, Саймона удастся вызволить. Но, коли столкнемся с черным слугой... Бога ради, помни, Рекс, не гляди ему в глаза! Это боксерская привычка, знаю, но не смей!

С бесконечными предосторожностями герцог приотворил дверь и высунулся в темный холл. Слабое лунное сияние, сочившееся сквозь верхние окна, озаряло двойные, оставленные распахнутыми двери, уводившие в салон. С минуту де Ришло напряженно вслушивался, потом выскользнул из уборной окончательно и отступил, позволяя выйти Рексу. Ван Рин тихонько закрыл туалетную комнату.

Приглушенные носками шаги были почти неслышимы. Две осторожных тени крались по добротному, ни разу не скрипнувшему паркету. Пройдя в салон, де Ришло осторожно отвел оконную занавеску. Стали различимы очертания старинной позолоченной мебели, разбросанные по столам тарелки, блюдца, бокалы.

Рекс поднял фужер, на две трети полный выдохшимся шампанским, и молча показал герцогу.

Гости явно бежали в большой спешке.

Де Ришло кивнул. Ирландский бард, альбинос, однорукий азиат, заячья губа и все прочие члены дьявольского кружка, видимо, до полусмерти перепугались, когда Саймона силой увели прямо у них из-под носа, и ринулись вон, махнув рукой на несостоявшиеся ночные занятия. Герцог осторожно отпустил занавеску и оба друга вернулись в холл.

Туда выходило еще несколько дверей, располагавшихся по обе стороны. Де Ришло медленно повернул бронзовую ручку и надавил. Перед пришельцами открылась маленькая библиотека, в дальней стене которой два узких окна глядели в сад, пропуская сквозь стекла бледный блеск предрассветных звезд. Покинув Рекса у порога, де Ришло на цыпочках пресек библиотеку, откинул засовы обеих рам, раздвинул створки, а потом, уже гораздо смелее, раскрыл их нараспашку. Отсюда было хорошо видно вяз, предназначенный для возможного отступления. Герцог обернулся и внезапно вздрогнул.

Рекс исчез.

— Рекс! — отчаянно прошипел де Ришло, объятый внезапным безымянным ужасом. — Рекс!

Ответа не было.

В долгой и разнообразной жизни де Ришло было столько странных и страшных приключений, что герцогская рука непроизвольно, инстинктивно метнулась к боковому внутреннему карману, где постоянно хранился маленький автоматический пистолет.

Карман пустовал.

За долю секунды герцог сообразил: в этом деле перестрелок не предвидится. Лишь упорная, угрюмая борьба против темного воинства, — борьба, в которой защищаются не пулей, а твердой, неколебимой верой в конечное торжество добра; в которой надлежит рассчитывать не на меткость глаза и проворство руки, а на все накопленные за долгие годы знания и навыки, способные призвать на помощь и вовлечь в сражение великие, несокрушимые Силы Света.

Двумя прыжками де Ришло покрыл пространство, отделявшее его от порога, нашарил электрический переключатель, надавил и во весь голос воскликнул:

— Fundamenta ejus in montibus sanctis!

— Какою лешего? — осведомился Рекс.

Он объявился в холле, у самого входа в салон, где быстро и бесшумно сооружал хитрую баррикаду из легких кресел и китайского фарфора, обреченных при малейшем касании рухнуть и предупреждающе загрохотать.

— Поздравляю, — добавил ван Рин, пристально глядя на уводившую к обсерватории лестницу. Ничто не шелохнулось в доме Саймона, точно закутавшемся в звуконепроницаемый саван.

Оба друга безмолвствовали, покуда не стали различать собственное учащенное и прерывистое дыхание.

— В доме — ни души, — объявил Рекс. — Ваш выкрик услышал бы кто и где угодно. Эхо грянуло от чердака до погреба.

Де Ришло смотрел на товарища с нескрываемой яростью.

— Сумасшедший! — рявкнул он. — Ты все-таки не понимаешь, куда мы проникли, кому противостали? В этом дьявольском вертепе нельзя разлучаться ни на миг, даже сейчас, при включенном свете!

Рекс ухмыльнулся. Он всегда считал герцога одним из наиболее бесстрашных людей, и видеть де Ришло столь взволнованным было американцу в новинку.

— Ваша светлость, я не страшусь привидений и вампиров. Но категорически возражаю против пули в спину, — сказал он. — Вот и устроил западню для торопыг, чтобы услышать любого лакея, который проснется некстати и заинтересуется непрошеными гостями. А для большей уверенности прихватит револьверище размером с корабельную пушку.

— Да, конечно, — ответил герцог, поморщившись. — Но поверь, поверь же мне, Рекс, — необходимо, настоятельно и неотъемлемо необходимо держаться вместе — настолько близко, насколько позволяет обстановка. Все время. Каждую секунду, проводимую в этом ужасном доме.

Де Ришло помолчал и добавил:

— Обвиняй меня в ребячестве, называй полоумным, но если, Боже упаси, произойдет что-либо странное, тебе непонятное и необъяснимое, следует немедленно браться за руки. Это учетверит наше противодействие злу, ибо наши вибрации, устремленные к добру, сольются и обретут общий лад... Ну что же, mon ami, проследуем в обсерваторию и удостоверимся в отсутствии нежелательных людей. Хотя в этом едва ли можно сомневаться. Теперь.

Рекс двинулся вслед герцогу, покачивая головой. До чего же отличается человек, боящийся темноты, намеренный хвататься за руки при первом шорохе или скрипе от прежнего, неустрашимого де Ришло, решительного и дерзкого. Однако же, подумал ван Рин, глядя, как друг быстрыми, крадущимися шагами взбирается наверх, если герцогу и впрямь настолько не по себе, то нынешний ночной визит — лишнее подтверждение отчаянной отваги.

Этажом выше они проворно заглянули в каждую спальню, однако никого не обнаружили. Ни единая постель не была разобрана.

— Сдается, Моката просто выставил приспешников со всею возможной скоростью, а сам караулил внизу, в машине, дабы тотчас ухватить и увезти Саймона, если тот объявится, — сказал де Ришло, покидая последнюю спальню.

— Вы правы, — отвечал Рекс, — и можно убираться восвояси с чистой совестью.

Американец поежился, повертел плечами сначала вперед, потом назад:

— Однако, ваша светлость, и холодина же здесь!

— А я думал, ты ничего не замечаешь, — тихо сказал герцог. — Холодает. И резко... Но восвояси отправляться рановато. Перед нами, осмелюсь утверждать, богоданная возможность обыскать проклятое место не торопясь и со всевозможной тщательностью. Наткнемся на любопытные вещи, друг мой Рекс ван Рин, только помни: доверие, повиновение, осторожность! Электричества не выключай: чем больше ламп останется гореть, тем лучше и безопаснее. Обсерваторию навестим попозже, а пока вернемся вниз.

Посреди салона обретался огромный раскладной стол, накрытый для роскошного ужина — тот самый, который они видели полутора часами ранее. Де Ришло приблизился к яствам и щедрой рукой налил себе стакан вина.

— Эге, да Саймон, я вижу, опять пристрастился к мадам Клико! — произнес герцог, трогая бутылку. — Он с удивительной регулярностью колеблется меж клико и брютом, хотя, по моему разумению, хорошо выдержанный Поль Роже далеко превосходит обе эти марки.

Рекс выбрал чистую тарелку, бросил на нее огромный ломоть утки a la Montmorency, добавил печеночного паштета и усыпал получившееся блюдо свежими вишнями, вызвав живейшее неодобрение де Ришло, возмущенного подобным ковбойским варварством.

Усиленно работая челюстями, ван Рин гадал, действительно ли оправился герцог от необычайного нервного напряжения, которое целиком завладело им пятнадцать минут назад, или весело болтает, пытаясь не выдать внутренней тревоги. Со смущением Рекс признался себе самому: в доме действительно чувствовалось нечто странное, тишина придавливала и угнетала, по ногам тянуло зябким ледяным дуновением, сочившимся, казалось, прямо из-под пышного стола.

Торопясь возобновить обыск, покончить с ним и убраться подальше от зловещего здания, Рекс промямлил сквозь полупрожеванный кусок:

— Да пускай себе пьет хоть парагвайское пиво — не за едою будь сказано, как индейцы его готовят!..

— Знаю, — улыбнулся де Ришло. — Жуют листья... запамятовал растение... и сплевывают опьяняющий сок в общую посудину. Потом вкушают с огромным удовольствием. Видал, видал...

Рекс едва не поперхнулся:

— Куда подевался Моката — и, главное, зачем?

— На последний вопрос очень легко ответить, — сказал герцог, возвращая опустелый стакан на стол и доставая из портсигара Hoyo de Monterrey. — В нашей стране, по сути, не существует законов, запрещающих заниматься черной магией. Только Акт 1842 года, так называемое Уложение против Мошенничества и Бродяжничества, согласно которому человека можно преследовать за «истинное либо ложное предсказание судеб при посредстве хитроумных средств, приспособлений, или же тайных навыков». И, поскольку все, практикующие подобное, злобны по самой своей сути, в дело сплошь и рядом вовлекаются торговля наркотиками, вымогательство, разбойные нападения, — даже убийство. Вот Моката и рассудил за лучшее, узнав с помощью упомянутых навыков и приспособлений о нашем грядущем визите, убраться поскорей и подальше — ибо кулачная свалка привлекла бы внимание полиции. Моката предпочел явить разумную трусость и покинул дом, оставив его нашему заботливому попечению. Саймона, разумеется, забрал.

— Не слишком-то логично, а? — спросил Рекс. — Только что вы опасались тлетворных магических воздействий, которым и сопротивляться немыслимо, а теперь утверждаете, будто Моката сам затрясся от страха и ринулся наутек, чтобы не схлопотать по физиономии.

— Я лишь гадаю, милый мой, и почти ничего не понимаю наверняка. Идущие по Пути Левой Руки сплошь и рядом бывают неофитами, способными желать кому-либо зла, накликать несчастья на тех, кого ненавидят — но и только. Имеются, впрочем, адепты. Эти в состоянии привлечь на свою сторону столь мощные разрушительные силы, что и упоминать их здесь не следует. Современная наука о подобном и не подозревает.

— Если Моката занимает в черной иерархии невысокое место, мы, действительно, просто поколотили бы его безо всякого ущерба для себя самих. Но, будучи магистром, он легко сумел бы поразить нападающих слепотою — или уничтожить вообще. К несчастью, в этом гнусном деле приходится орудовать на ощупь, а я владею лишь основными заклинаниями и приемами, присущими Пути Правой Руки. Он более известен как белая магия, и может защитить в минуту противоестественной опасности. Жаль, я недостаточно хорошо подготовлен, а то мы с тобою без труда узнали бы, где очутился Аарон.

— Глядите бодрее, мы разыщем его! — засмеялся Рекс, опуская на скатерть опустошенную тарелку. Легкий звук разлетелся гулким, зловещим эхом по всему дому, заставив американца непроизвольно обернуться в сторону оставшихся темными внутренних покоев.

— Что будем делать дальше? — спросил он чуть охрипшим голосом и негромко откашлялся.

— Искать бумаги Саймона. Надеюсь, это позволит узнать настоящие имена и адреса кое-кого из дьяволопоклонников. Начнем с библиотеки — да не позабудь прихватить бутылку. Я беру стаканы.

Рекс улыбнулся и немедленно повиновался герцогскому распоряжению.

— Настоящие имена, говорите? — полюбопытствовал он, ступая по пятам де Ришло.

— А ты полагал, будто старую ведьму с неимоверным попугаячьим клювом вместо носа и правда кличут мадам д’Юрфэ? А? Это просто-напросто nom-du-diable, дьявольское имя, полученное при кощунственной пародии на крещение. Так звали графиню, знаменитую во времена Людовика Пятнадцатого. По колдовской части, заметь. С остальными та же самая история.

Де Ришло замедлил шаг:

— Неужели ты не понял, не догадался, как зовут очаровательную собеседницу в зеленом платье?

Ван Рин остолбенел.

— Танит? Я... я думал, это иностранное имя.

Господи помилуй, — вздохнул де Ришло. — Танит. Имя богини луны у древних карфагенян. За тысячи лет до того египтяне звали эту же богиню Изидой, а финикийцам она была известна как Владычица Астарта. Богиню чтили в священных рощах, где приносили в жертву горлиц и закатывали неописуемые оргии, настоящие пиршества похоти. Любовником Астарты был Адонис, чью смерть верующие оплакивали ежегодно, в установленный день, полагая Адониса спасителем. Процессии, шагавшие к алтарям, приходили в полнейшее неистовство и, дабы, умерить скорбь и неутоленную страсть овдовевшей богини, кромсали и калечили себя ножами. Прочитай «Золотую ветвь» сэра Джона Фрэзера, там это описано подробнее. Пролитая кровь дымится по сей день, друг мой Рекс, и богиня жаждет, истомившись за долгие века христианства. Одиннадцать магических слов, каждое состоит из одиннадцати букв. Произнесенные дважды, в нужное время, в нужном месте, после соответствующей подготовки, они призовут Астарту, и древняя богиня явится тебе, в грозной своей красе, ужасная, требующая новых жертв.

Даже веселому, жизнерадостному скептику ван Рину стало слегка не по себе от выслушанного. Голос де Ришло звучал совершенно серьезно, без тени привычной иронии, столь свойственной пожилому аристократу. Герцог обращался к Рексу со всею серьезностью человека, заговорившего о вещах, упоминанию не подлежащих. О страшной, доступной немногим, древней тайне. Американец поежился, когда его товарищ начал уверенно и быстро выдвигать ящики письменного стола.

Все они, за вычетом одного, запертого, содержали почтовые конверты. Беглый осмотр убедил и де Ришло, и ван Рина, что ничего интереснее счетов, заявок и ежедневной деловой переписки, не обнаружено. Рекс взломал запертый ящик стальным ножом для разрезания бумаги, но и там оказались корешки чековых книжек, долговые расписки, чистые бланки.

Наступил черед книжных полок.

Возможно, Саймон хранил сокровенные записи меж отборной коллекции первых изданий, которой немало гордился.

Но двадцатиминутный поиск — тщательный и дотошный — также не принес плодов. Аккуратные, ровные ряды книг ничего не скрывали.

Покинув библиотеку, Рекс и герцог методически прошли по всем комнатам первого этажа, больше не трудясь восстанавливать нарушенный порядок, спеша, лихорадочно и сноровисто роясь в шкафах, столах, ящиках, поднимая ковры, простукивая стены.

Безуспешно.

Друзья ринулись наверх, прошли по спальням, точно смерч, оставили за собою полный разгром, однако и здесь не сыскалось ни вещей, ни бумаг необычного свойства. Ни сундуков, ни несгораемых шкафов не было во всем доме.

Де Ришло тщательно следил, чтобы Рекс не отдалялся ни на один лишний шаг — и нельзя сказать, будто американец возражал. Мало-помалу гнетущая атмосфера здания начинала действовать. Ван Рину казалось, что за ними непрерывно следят холодные, чудовищно злые глаза — следят исподволь, незаметно. И как ни убеждал себя Рекс в глупости подобных измышлений, порожденных беспочвенными страхами де Ришло, а все-таки жался к старшему товарищу и поминутно оглядывался через плечо.

— Но где-то же оставили эти негодяи следы своих занятий? — гневно воскликнул герцог, выходя на лестничную площадку. — Хоть где-то, Рекс!

— Мы еще не были в обсерватории, ваша светлость, — улыбнулся ван Рин.

— И то правда. Я берег обсерваторию напоследок.

Под огромным куполом все оставалось точно так же, как и прежде. Устремлялся в ту же точку звездного неба дорогой, мощный телескоп, на тех же местах покоились астролябии, секстанты, сферы и дуги. Пятиконечная звезда, окруженная двойным кольцом, замкнутая каббалистическими знаками, ярко белела на полированном полу при свете электрических ламп. Безусловно, здесь не успели совершить никакой церемонии. Дабы удостовериться в этом, герцог откинул крышку плетеной корзины и заглянул внутрь.

Раздались громкие скребущие звуки, потом недовольное, резкое клохтание. Де Ришло повернулся:

— Видишь? Черный петух и белая курица назначались в жертву, да только мы поломали чертовым слугам всю затею. Вот и уцелели пичужки. Эк, перепуганы-то... Отнесем вниз и выпустим в саду, не то пропадут взаперти.

— Чем эти люди собирались заняться? — серьезно и угрюмо спросил Рекс, утрачивавший последние остатки былого скепсиса.

— Использовать определенное сочетание звезд и планет, наблюдавшееся в день, когда Саймон родился, и повторяющееся нынче ночью. Сделать Аарона медиумом, и потом изречь некое заклятие, многократно усиленное расположением светил. Вызвать мрачное потустороннее существо — низший, либо заблудший дух, или, того страшнее, пышущую злобой тварь из эфирных слоев, известных под названием ад. А затем добыть у призванного некие сведения, позарез необходимые сатанистам. Или отдать повеление — коль скоро Моката магистр, запредельное чудовище обязано повиноваться.

— Тьфу, чушь! — взвился неугомонный Рекс. — Не бывает ничего подобного! Не бывает, слышите? Саймона захватила банда шантажистов, гангстеров! Загипнотизировала его, коль вам угодно! И забила бедолаге мозги этой же самой галиматьей. Повторяю, ваша светлость, и не сердитесь, Бога ради: все бабкины россказни — полная, совершенная и постыдная чепуха.

— Надеюсь, ты не убедишься в обратном, голубчик, — сухо произнес де Ришло. — Однако этому пожеланию сбыться едва ли суждено. Ты выйдешь отсюда изрядно перевоспитанным, друг мой... Продолжим поиски.

— Продолжим. Только сожалею, что мы с самого начала не вызвали отряд фараонов и не предоставили работенку им, профессионалам.

Осмотр инструментов обнаружил их полную безвредность и безобидность, а прямоугольный книжный шкафчик, вращавшийся на подставке, содержал только тригонометрические таблицы и карты небосвода.

— Проклятье! Но хоть что-то же они должны были оставить, — бормотал де Ришло. — Кубки, клинки, дьявольские библии! Ведь не совершают обряда голыми руками...

— Значит, ребята попались основательные и уволокли все принадлежности ремесла.

— Тогда подскажи, где могли храниться эти принадлежности! Не стой столбом, ищи! Простучи стены, Рекс, пошевеливайся. Я займусь полом. Здесь наверняка имеется потайная ниша!

Еще несколько минут продолжались молчаливые поиски. Лишь непрерывное постукивание нарушало тишину в обсерватории. Дом безмолвствовал, точно выжидал, затаившись.

Рекс восторженно заорал.

— Есть! Вот она! Здесь полость!

Четыре человеческих руки молниеносно сорвали карту Макрокосма, начерченную в начале семнадцатого столетия Робертом Фладдом и, пошарив секунду-другую, обнаружили секретную пружину. Панель отскочила, громко и отрывисто щелкнув.

Ниша имела в глубину фута три с половиной и содержала весьма любопытный набор предметов: ореховый жезл, испещренный руническими письменами, совершенно загадочными для ван Рина, оправленный в золото хрустальный шар, заостренный факел, который можно было воткнуть в землю, подсвечники, два огромных книжных тома, кинжал с широким, изогнутым наподобие полумесяца, лезвием; перстень, кубок и старинная бронзовая лампа, сплетенная из выгнутых человеческих фигур, снабженная девятью фитилями. На каждой вещи были изображены пентаграммы, планетные знаки и другие странные символы. Каждая была истерта веками и частым употреблением до матового блеска.

— Вот они! — выдохнул герцог. — До чего хорошо упорствовать! Эти штуки, Рекс, появились в незапамятной древности, любая заключает в себе огромную мощь благодаря связи с предыдущими страшными тайнами. Ставлю тысячу против одного: негодяям не сыскать замены утраченному. Сейчас вырвем хищной твари клыки и когти, а без них милая компания не сумеет навредить ни нам, ни Саймону.

Де Ришло говорил и одновременно листал чародейские книги. Одна была одета в кованый медный переплет, испещренный каббалистическими письменами. Страницы, выделанные из коры молодых деревьев, покрывала ясная вязь, исполненная железным стилосом. Текст второго тома был начертан на пожелтелом пергаменте, а крышки переплета застегивались большими серебряными пряжками.

— Прекрасно сохранившиеся экземпляры, — бормотал герцог с восхищением старого библиофила. — Соломонова Клавикула и Гримуар Папы Гонория. Не какие-нибудь искаженные позднейшими переписчиками копии семнадцатого столетия, отнюдь нет! Клавикула, начертанная на пробковом дереве, может относиться вообще к любой эпохе, и для черных чародеев составляет примерно то же, что Синайский Кодекс для христиан.

— Пожалуй, Моката не рассчитывал, что мы задержимся и обыщем обсерваторию, не обнаружив Саймона. Хорош ясновидец, ничего не скажу. А вы еще опасались его колдовских способностей, ваша светлость. Эй, почему так холодно?

Рекс поежился и охватил плечи ладонями.

Герцог уронил обе книги и развернулся, точно ужаленный сзади. Он ощутил надвигавшийся ужас немедленно, в ту самую секунду, когда ледяной ветер пошел гулять вокруг — ветер, веявший дыханием арктических пустынь и обжигавший тело подобно пламени. Электрические лампы замигали, померкли. Только слабые красные огоньки вольфрамовых нитей продолжали пылать в округлых колбах. Обсерватория погрузилась в полумрак. Фиолетовый туман взвихрился и начал подыматься из середины пятиконечной звезды, вращаясь невероятно быстро, вставая зловещей, угрожающей тенью. Смерч уплотнялся, набирал высоту, ширился и обретал очертания.

Снова мигнули нити накала, мигнули — и погасли окончательно. Лиловый смерч, напротив, засветился изнутри фосфоресцирующим сиянием, при котором стали различимы контуры книжного шкафа и телескопа. Тошнотворный запах трупного гниения распространился в комнате. Футах в семи над полом возникал омерзительный сгусток, чудовищная харя, устремлявшая на друзей пронзительный, испепеляющий взгляд пылавших, словно угли, зрачков, которые смотрели неотрывно и грозно. Лицо страшилища темнело, белки дьявольских глаз блистали. Туман принимал форму плеч, торса, ног...

Прежде, нежели де Ришло или Рекс умудрились сделать первый вздох, материализация завершилась. Облаченный в развевающийся белый саван, перед ними высился черный слуга Мокаты. Астральное тело было в точности таким, каким запомнилось герцогу, видавшему страшного мальгаша во плоти — шесть футов восемь дюймов, гигант! Чуть раскосые глаза устремлялись на пришельцев, пылая, точно раздутые кузнечным мехом угли.

Сказать, будто Рекс испугался, значило бы крепко погрешить против истины.

Рекс не испугался.

Он буквально обезумел от ужаса.

В таком состоянии человек уже не способен метнуться в сторону, кувыркнуться, нырнуть, спасаясь от нежданной атаки. Американец просто застыл, оцепеневший, скованный убивающим за несколько минут холодом, источаемым фигурой, вставшей над каббалистической звездой. Мелкий, частый пульс бился в висках ван Рина. Ясный, серебристый голос явственно звенел в ушах американца:

— Не смотри в глаза! Не смотри ему в глаза!..

Безостановочное, настойчивое повторение того, что сказал де Ришло. Но, как ни пытался Рекс удержаться, оторвать взора от налитых злобой, желтоватых зрачков, пылавших в белых ободках на черном, точно адским пламенем обугленном, лице было немыслимо.

Кто и когда построил себе хижину в Хэмфордской чаще, долго ли, коротко ли обитал в ней, куда подевался потом — неведомо. Испанец наткнулся на заброшенное строение во время охоты, вполне оценил его прочность и удаленность от жилья, велел потихоньку привести в порядок и обзавелся укромной лесной заимкой, удобной как для обычных ночевок, так и для многоразличных дел, требовавших досуга и скрытности.

Обстановка этого тайного приюта вполне соответствовала назначению. Сложенный из дикого камня очаг давал изобильное тепло; очень широкое, застеленное медвежьей шкурой ложе занимало почти все остальное пространство. Никакой другой мебели в хижине не водилось.

Эрна прижалась к бревенчатой стене, глядя на испанца с гневом и возмущением:

— Никогда! — выдохнула молодая женщина, стараясь подавить невольную дрожь в голосе. — Это неслыханно. Сию минуту вези меня в замок, негодяй!

— Жаль, — невозмутимо ответил Родриго. — Честное слово, жаль. Я совсем уж было вознамерился подарить ребятам служаночку, а с тобою поступить по-рыцарски...

— Он еще смеет упоминать рыцарство! Разбойник с большой дороги!

— С малой. Хэмфордскую тропу иначе не назовешь.

— Ты перебил неповинных людей...

— Суливших разорение моему другу, Бертрану де Монсеррату.

— Другу? Другу, подлый предатель?!

— Разумеется. Кстати говоря, вам с Иветтой, по замыслу самого Бертрана, следовало разделить общую участь. Но я внес определенные изменения в планы твоего мужа. Бертран, кажется, давно охладел к собственной супруге, а я, наоборот воспылал к ней. Ты шутила с огнем, Эрна. Ты не хотела стать возлюбленной Родриго де Монтагута-и-Ороско по-хорошему, по доброй воле. Что ж, я терпелив, а терпение в итоге вознаграждается. Но и сейчас вовсе не поздно поладить миром. Успокойся, поразмысли и скажи «да».

— Нет. Нет! Нет!

— Жаль, — повторил Родриго и трижды постучал кулаком в дверь.

Вошли двое басков и проворно расстелили меж очагом и ложем толстую войлочную попону, покрыв ее плащом. Толстый Алонсо игриво подмигнул баронессе, прищелкнул языком.

— Вечера нынче прохладные, — пояснил Родриго, — и крошке Иветте будут давать уроки любви здесь же. Постель, безо всякого сомнения, отводится благородной даме. Хижина тесновата, и всех сразу не вместит, но малышку свяжут, и будут навещать по очереди, а уж в твою честь, козочка, пригласим двух помощников. Я любопытен, и не прочь поглядеть на утонченную высокородную даму, распяленную холопскими лапами.

Эрна широко распахнула глаза, приоткрыла рот, медленно поднесла к щекам ладони.

— Ты чересчур заносчива, чтобы снизойти до простого кастильского дворянина. Согласен, мы не ровня по части гербов. Но сделаешься шлюхой, солдатской девкой — и спесь как рукою снимет. А я подыму тебя из грязи... Молодцы!

Шесть часов спустя зевающий от усталости Рекс улегся в роскошную герцогскую ванну. Ванная комната впечатляла: пятнадцать на двенадцать футов, затемненные стекла, протертые до хрустальной чистоты зеркала, хромированные краны, бесчисленные флаконы и фиалы.

Кое-кому это показалось бы излишеством в дурном вкусе, но де Ришло вовсе не разделял предрассудка, требовавшею являть сдержанность запросов и умеренность даже при большом богатстве. Аристократия, говаривал он, любила жить во блеске, и незачем лишаться великолепия в угоду низменным критикам.

Предки де Ришло гордо выступали во главе конных и пеших копейщиков, предшествуемые тридцатью двумя телохранителями. Герцог весьма сожалел, что нынешняя мода предполагает лишь ливрейного лакея в испано-сюизе, да шофера... Денежные средства де Ришло были, мягко говоря, значительны, скупостью герцог не отличался ни в малой мере и, не обзаведясь законными наследниками, справедливо полагал, что на его оставшийся век хватит с избытком, даже если забавы ради пускать золотые монеты по воде «блинчиком». «После меня — хоть потоп», — говаривал де Ришло с добродушной улыбкой, щедро одаривая оказавшихся в затруднении знакомых. Здесь, вероятно, сказывалась безрассудная широта натуры, унаследованная от русской матери.

— Покуда в Англии существует частная собственность, будем ею пользоваться, — прибавлял иногда герцог. — А то, чего доброго, они и сюда явятся.

«Они» относилось к большевикам, которых де Ришло недолюбливал.

Рекс уже не раз и не два пользовался роскошной, утопленной в кафельном полу, ванной — вернее, небольшим бассейном, а потому окружавшая роскошь не производила на американца особого впечатления. Куда больше ван Рина занимала ужасная головная боль, напавшая на рассвете. Похмелье исключалось — три-четыре легких коктейля не ввергают человека в подобное состояние. А голова буквально раскалывалась — такое с Рексом было только один раз, в юности, когда «сухой закон» привел к подпольному винокурению и Соединенные Штаты потонули в самогоне, ласково именовавшемся «moonshine» — лунный свет. Ван Рин хватил однажды пару стаканов мутноватой, крепкой, словно кислота, жидкости и закаялся на веки вечные пробовать жидкие продукты любительского происхождения.

Огромная губка, смоченная горячей водой и положенная на темя, принесла изрядное облегчение. События предыдущей ночи возникли в памяти Рекса с предельной отчетливостью. Да, это следствие столкновения, произошедшего в темной обсерватории. Прогулка по дому Саймона, казалось, высосала из атлетического тела всю энергию, обычно бившую ключом и просившую выхода. Во время беседы с герцогом Рекс еще держался, но потом нервное напряжение взяло свое и ударило наотмашь.

Н-да! Человек водит гоночные машины со скоростью свыше двухсот миль в час. Летает на самолете со скоростью втрое большей. Человек пробежался в компании друзей по морозным просторам «запретной территории», слыша визжащие возле самого уха пули и хладнокровно отстреливаясь. Человек угодил прямо в котел кубинской революции, где, опять же, пришлось и на курок нажимать, и кулаками работать. И нигде, ни разу не выматывался до такой степени, не ощущал себя выжатым, точно лимон.

Отвратительная, пагубная фигура вновь предстала мысленному взору ван Рина. Неужели тихий, вежливый, уступчивый Саймон по доброй воле способен был впутаться в столь устрашающую дьявольщину? Или впрямь не ведал, что творил?

— Ха-ха! Но я действительно восхищьена видеть вас опьять!

Рекс приложил неимоверные усилия и улыбнулся в ответ.

Накануне он разговаривал со старой каргой минуты две-три, не более. И то, лишь пытаясь познакомиться со стоявшей рядом Танит и увлечь девушку в сторону. Почему негодница решила, будто он приехал проведать именно ее! И как узнала о приезде вообще?

Американец проклял собственные светские ухватки. Не послал бы наверх этой дурацкой сирени — извинился бы, откланялся и вышел на вольный воздух. А теперь отдувайся, да еще решай на ходу, каким образом старая...

— A Monseigneur le Duc[16] чувствуйет себья хорошо? После вчерашний? Ха-ха!

— Он просил передать искренние извинения, мадам, — вежливо ответствовал Рекс. Лгать приходилось наугад и молниеносно, подхватывая на лету брошенные собеседницей фразы.

— Са, c’est tres gentille. Это весьма любезно с его стороны, — каркнула мадам д’Юрфэ. — И у него превосходные гаваны.

Собеседница Рекса извлекла из ридикюля квадратный золотой портсигар, вытащила на свет короткую, темную Partagas. Рекс проворно и любезно поднес горящую спичку.

— Но Monseigneur повьел себья вызывающе. Одно Общество не должен мешать другому. Никогда на свьете! Monseigneur имеет законный резон, извиньяющий поведение?

«Хм! — подумал ван Рин. — Старое доброе столкновение двух шаек! Посреди миролюбивого Лондона, разрази тебя...»

— Безусловно. Просим прощения за столь решительное вмешательство, ибо Саймон Аарон срочно и настоятельно требовался для иных целей.

— Ви также ищьете Уцелевший Талисман?..

Вопль замкового капеллана, отца Беофреда, вывел де Монсеррата из оцепенения, и рыцарь непроизвольно обернулся.

— Замри! Не шевелись! Гляди только на меня!

Повелительно уставясь на Бертрана, старый священник поднял зажатое в руке распятие и возгласил:

— Огради нас, Господи, силою Честнаго, Животворящего Креста Твоего и сохрани нас от всякого зла, аминь!

От парапета долетел чудовищный рык:

— Бертран! Бертран!!!

— Стой не шелохнувшись, — произнес отец Беофред. — Не своди с меня взора.

— Изыди, злой дух, полный кривды и беззакония; изыди, исчадие лжи, изгнанник из среды ангелов; изыди, змея, супостат хитрости и бунта...

Рев головы Торбьерна раскатился по башенной площадке, отразился от могучих стен, понесся над замершими лугами и лесами, лишая сна всех обитателей округи, вернулся пугающим эхом, вновь прянул в окутанную тьмою даль, постепенно стих.

— ...Изыди, изгнанник рая, недостойный милости Божией; изыди, сын тьмы и вечного подземного огня; изыди, хищный волк, полный невежества; изыди, черный демон; изыди дух ереси, исчадие ада, приговоренный к вечному огню; изыди, негодное животное, худшее из всех существующих...

— Мы еще встретимся, Монсеррат, — яростно прозвучало сбоку. — Хоть века спустя, но встретимся!

Лишь сейчас понемногу приходивший в себя рыцарь ощутил невыносимый холод, царивший вокруг.

— ...Изыди, вор и хищник, полный сладострастия и стяжания, — упорно продолжал отец Беофред, — изыди, дикий кабан и злой дух, приговоренный к вечному мучению; изыди, грязный обольститель и пьяница; изыди, корень всех зол и преступлений; изыди, изверг рода человеческого...

Зубы Торбьерна скрежетали так, что страшно было слушать.

— ...Изыди, злой насмешник, полный лживости и возмущения; изыди, враг правды и жизни; изыди, источник несчастий и раздоров...

Священник возвысил голос и повелительно воскликнул:

— Изыди, лакей сатаны!

Фосфорическое свечение медленно и неотвратимо угасло. Торбьерн-Волчья Шкура замолк навсегда.

Холод отступил, барона де Монсеррата окатило волной теплого ночного воздуха. Бертран побелел и повалился на бок.

На башенную площадку замка Хлафордстон опустился мрак, пронизанный голубым блеском далеких июньских звезд.

Первой мыслью Рекса было пропустить выкрик девушки мимо ушей и нажать педаль акселератора. Но движение на Кенсингтон-Роуд весьма плотное, и пытаться умыкнуть пассажирку средь бела дня было бы чистым безумием. Танит привлечет внимание полицейских, и через двести ярдов роллс-ройс вынудят остановиться.

С огромной неохотой Рекс притормозил у бровки тротуара. Ухватил ручку противоположной дверцы и не дал девушке выскочить вон.

Танит уставилась на американца негодующими глазами:

— Вы лжете!

— Погодите минутку.

Задиристо выпятив челюсть, Рекс пытался овладеть собою.

— Вы знаете, что приключилось с Аароном?

— Да, его похитили из дому вчера вечером. Вы и герцог.

— Верно. А почему?

— Мадам д’Юрфэ сказала, герцог тоже разыскивает Уцелевший Талисман. Талисман Сета...

— Безусловно, — подтвердил Рекс, уже вторично слыша непонятное название. — А Саймон родился, как помните, под особым сочетанием звезд. Мы долгие годы разыскивали нужного человека, появившегося на свет в нужный час нужного дня и, разумеется, в требуемый год. Кроме него, нам надобны еще и вы.

— Но мое число не равняется восьми!

— Не играет роли. Вы отмечены Луной, верно?

Рекс выпустил стрелу наугад, припомнив рассказ де Ришло про древнюю карфагенскую богиню, чье имя носила девушка.

— Да, — согласилась Танит. — Но причем здесь Луна?

— О, Луна означает в этом деле очень много. Даже Моката представления не имеет о важности Луны, потому и не добивается успеха.

— Но Моката придет в ярость, если я покину его Круг — лучшего медиума ему не сыскать. И... и покарает меня страшным образом.

Лицо Танит побледнело, глаза потухли при мысли о каком-то неведомом Рексу кошмаре.

— Не беспокойтесь, герцог защитит. Он Ipsissimus, помните?

— Помню, — вяло улыбнулась Танит. — Но к завтраку с женой министра я уже не успеваю.

— Не беда.

— Чем докажете? — без видимой связи воскликнула Танит. — Чем докажете? А если вы лжете? Подумайте, что со мной сделает Моката, когда узнает!

— Ничего не сделает. Вспомните, как Саймона Аарона забрали прямо у него из-под носа.

— А удержать сумеете?

— Конечно.

Голос Рекса прозвучал уверенно, однако сердце заныло при мысли о том, что власть Мокаты увлекла Саймона прочь от обоих друзей прежде нежели минул час.

И где теперь искать пропавшего?

— Едемте со мною. Можете ничего не бояться. Уверяю.

Девушка безмолвно кивнула. Рекс перевел рычаг скорости, утопил педаль.

Машина тронулась.

Оставшийся лежать ногами к хижине Родриго не сразу понял, отчего молодой баск попятился и дико, нечеловечески завопил. Холодная воздушная волна хлынула на прогалину, ноздри кастильца затопило внезапное зловоние. Пахнуло смрадом полуразложившейся мертвечины и острым запахом болотной сырости. Жалобно хрустнула опавшая ветка.

Мануэль обронил меч и, повернувшись, ринулся наутек. За считанные мгновения он пересек поляну, вломился в заросли на противоположной стороне и, продолжая неистово реветь от лютого ужаса, помчался прочь — в неведомые дебри.

Гадать о причине столь внезапного отступления испанцу пришлось недолго.

Темная фигура проковыляла мимо простертого на траве Родриго, торопясь вослед беглецу. Капитан повернул голову — и едва не закричал сам. К счастью для иберийского рыцаря, горло сдавило спазмой, и утробный вой, уже готовый рвануться из груди, разбился о судорожно сократившиеся мышцы и связки.

Огромный мертвец, покрытый высохшей коркой тины, отчетливо различимой при свете ослепительно яркого лунного серпа, ковылял по затерянной в глуши прогалине. Глазницы почернелого, сгнившего черепа устремлялись туда, куда, словно всполошившийся русак, удрал баск Мануэль. Упырь миновал испанца, гулко протопал мимо бревенчатого домика и, в свой черед, исчез, поглощенный дремучим лесом. Он бежал по следу баска неторопливо и неутомимо.

Многие годы спустя понимающие люди объяснили Родриго, лишь однажды разоткровенничавшемуся в долгий зимний вечер за добрым кубком гретого хереса, почему и он сам, и обе женщины остались живы.

Всех троих спасли фехтовальное искусство кастильского рыцаря и неизрекомый ужас, отнявший у Мануэля всякую способность рассуждать.

Как ни вымотан был испанец, а дрался гораздо искуснее, чем взбешенный и сравнительно молодой противник. Не поломайся меч, не подвернись под ногу мертвый Альваро, в итоге Родриго неминуемо взял бы верх — и погиб смертью, хуже которой не придумать, ибо трясинная тварь уже спешила к месту схватки. Мануэль получил в бою две-три поверхностных раны — вполне безопасных, но изрядно кровоточивших. Мстительный баск не придал пустяковым царапинам особого значения, по опыту зная, что вскоре кровь сама собою свернется и остановится, а потому с перевязкой можно и обождать. Вурдалак же пошел на запах свежей крови безошибочно и неотвратимо, как нападающая акула.

— Да ведь совсем рядом в крови плавали целых четверо, жри — не хочу, — недоумевающе сказал тогда Родриго и, проворно допив кубок до дна, попросил новый.

— Вы, сударь, винишко вот подогремши употребляете, потому как зима на дворе, — ухмыльнулся ловчий Карлос, пользовавшийся давним расположением де Монтагута, и позволявший себе небольшие вольности в обращении с господином. — А упырь, он разуметь ни шиша не разумеет, но чует, где кровушка покойницкая, где живая. Живая-то ему, нечисти поганой, ох как слаще! И сдрейфил дружок ваш, видать, до полного одурения. В хижине запираться надобно было, не то на дерево прыгать. А бежать от вурдалака — это все едино, что от волка бежать: не сразу настигнет — понемногу догонит...

Карлос отхлебнул изрядный глоток и назидательно закончил:

— Он, ведь, паскуда, устали не знает.

Напрягая зрение и слух, бок о бок устроившись на возвышенности, двое спасателей пристально следили за нечестивыми эволюциями в долине.

Бесплодная, пустынная, необитаемая местность простиралась на несколько миль вокруг. Разве что захмелевший деревенский гуляка или запоздалый торопыга, стремящийся срезать путь, могли бы забрести сюда ненароком. Впрочем, Walpurgis Nacht уже наступила, и вытащить здравомыслящего сельского жителя за пределы уютных домашних стен можно было разве лишь на аркане.

Сатанисты готовились поклоняться преисподнему владыке безо всяких посторонних помех.

При блеске весенних звезд и скудном лунном сиянии ван Рин увидел: складные столы уже завалены грудами разнообразных яств, а сборище обступило «трон», образовав широкое, довольно плотное кольцо. Ближайшие участники дьявольского действа оказались не далее, нежели ярдах в пятидесяти от Рекса и герцога, притаившихся за чахлыми кустиками вереска и разговаривавших самым тихим шепотом, прямо в ухо друг другу.

— Сколько это продлится? — спросил американец отнюдь не хладнокровным тоном.

— До первого петушиного крика, то-есть, часов до четырех. Издревле ведомо, что пение петуха разрушает черные чары, и подобные церемонии, целиком основанные на колдовстве, никогда не затягиваются сверх допустимого. Допустимого по мнению дьяволопоклонников, разумеется. Приглядывай за Саймоном.

— Чем они займутся?

— Во-первых, почтят сатану. Зрелище, доложу тебе, не из величественных. Потом до отвала нажрутся и налакаются до полубесчувствия. Здесь, понимаешь ли, все преднамеренно идет навыворот, полностью вразрез христианским ритуалам. А поскольку перед истинным религиозным служением надобно поститься, эти свиньи набивают себе утробу как могут. Вон, смотри, вожаки уже стоят перед алтарем.

Рекс увидел, что полдюжины облаченных черным фигур выставляют высокие свечи — одиннадцать по окружности, двенадцатую в середке — у тронного подножия.

Двенадцать высоких языков синего пламени поднялись в долине и замерли недвижно, ибо ночь выдалась абсолютно безветренная, освещая круг футов пятьдесят радиусом, захватывая в зловещее световое кольцо ломившиеся от снеди столы. Внешняя тьма сгустилась еще больше.

— Это черные свечи, — шепнул де Ришло. — Черные и в переносном, и в буквальном смысле: изготовлены из серы и смолы. Обожди минутку, почуешь, каково пахнут. И обрати внимание на жрецов: помнишь, я говорил, что между современным сатанизмом и древним ву-ду по сути нету разницы? Правда, смахивает на чудовищное колдовство где-нибудь в экваториальных джунглях?

Покуда подчиненные хлопотали, готовя пиршество, предводители нацепили на себя невообразимые костюмы. У одного на голове оказалась кошачья морда, а на плечах — мохнатая шкура с волочащимся по земле длинным хвостом; второй надел отвратительную жабью маску; лицо третьего еле проглядывало из широко распахнутой волчьей пасти. Моката, которого, благодаря тучности, можно было признать без особого труда, отрастил на плечах перепончатые крылья, уподобившись громадному нетопырю.

Рекса передернуло.

— Жутким холодом тянет, — пояснил он, словно извиняясь. И был совершенно прав.

Тварь, восседавшая на троне, меняла очертания.

Голубой роллс-ройс номер ОА 1217 вылетел вон с магистрального шоссе на крутом повороте близ поселка Истертон.

Танит подметила двух неотвязно державшихся позади мотоциклистов миль за тридцать до аварии. Она утопила педаль акселератора до отказа, но безо всякого успеха: на двухколесных машинах стояли форсированные двигатели, а водительской сноровки сыщикам хватало с избытком. Чего нельзя было сказать о самой Танит.

Когда провизжали тормоза и блокированные колеса, внезапно покинув асфальт, заскользили по молодой траве, девушка приготовилась к наихудшему. Автомобильный капот гулко стукнулся о бревенчатую стену приземистого амбара. Танит швырнуло вперед, больно ударило о баранку. К счастью, машина герцога оказалась предусмотрительно оборудована плексигласовыми стеклами.

Несколько секунд ошеломленная девушка сидела не шевелясь. Мотоциклисты остановились у обочины и явно приготовились покинуть седла.

«Полиция!»

Прерывисто дыша, Танит распахнула дверцу, выскочила из роллс-ройса и кинулась бежать по лугу. Оступилась, упала, вскочила, перепрыгнула невысокую изгородь, отстоявшую от амбара ярдов на тридцать, помчалась дальше.

Остановилась она только совсем запыхавшись.

На погоню и намека не было. Детективы осматривали автомобиль, расхаживали вокруг, о чем-то переговаривались.

Над землей сгущались вечерние сумерки.

Девушка поспешила дальше.

Покрыв ярдов семьсот, она бессильно рухнула. Сердце едва не выскакивало из груди, перед глазами плясали темные пятна. И деревня, и странно равнодушные сыщики давно скрылись за пологим взгорком. Танит оперлась рукой о траву и начала думать.

До Чилбери, где надлежало собраться участникам предстоявшего действа, оставался еще добрый десяток миль. Одолеть это расстояние пешком и поспеть к сроку было немыслимо. Да и направление приходилось определять едва ли не гадательно. Вернуться к шоссе и помахать попутной машине девушка не решалась.

Танит не без удивления почувствовала, что изначальное желание во что бы то ни стало участвовать в шабаше постепенно слабеет. Равно как и злость на Рекса ван Рина. Американец надул ее самым бессовестным образом, но, вероятно, просто стремился удержать в стороне от бесовщины.

Девушка невольно улыбнулась, припомнив ошарашенную физиономию Рекса. Этот янки показался ей куда лучше и привлекательнее членов сборища, возглавляемого Мокатой. Альбиносы, индусы, китайцы, заячьи губы, однорукие, тьфу, пропасть! Обитатели собственных уродливых мирков, убежденные в полнейшем своем превосходстве над ближними, искатели черной мощи, самовлюбленные и черствые до последней мыслимой степени...

День, проведенный рядом с мужественным, веселым Рексом, не миновал бесследно.

Де Ришло был умен и образован, однако непогрешимость не присуща никому.

Сатанистского «крещения» Танит не принимала. Странное имя она получила от матери, преклонявшейся перед античными культурами.

До глубокой ночи граф дез Эркольт развлекал собравшихся песнями собственного сочинения. Звонкий струнный перебор и неожиданно глубокий голос очаровали всех, а в особенности — Эрну, присевшую рядом на крохотной скамеечке, подпершую подбородок ладонями, безотрывно глядевшую в тонкое, точеное лицо провансальца. И тот, казалось, пел исключительно для нее одной, время от времени улыбаясь юной хозяйке замка, ласково щурясь и вкладывая особое чувство в нежные куплеты, исполненные замысловатых и не всегда понятных девушке метафор.

Столь не похож был этот случайный пришелец на людей, окружавших Эрну с детских лет, столь разительно изящен душой и телом, что влюбленность вспыхнула сразу. Наутро, когда молодой граф тронулся в дальнейший, лишь ему ведомый путь, Эрна безудержно разрыдалась и несколько недель бродила по замку Валленштедт словно потерянная, вяло отзываясь на вопросы и ни с кем не заговаривая первой. Забыть Раймбаута вполне ей не удалось даже в последующие, богатые пылом и приключениями годы.

Но до утра было еще далеко.

Дез Эркольт слегка покрутил костяные колки, дернул струну-другую, прислушался к звуку и запел:

— И куда же деваться? — спросил Рекс.

— Следует подыскать убежище, в котором Саймона можно уберечь до рассвета.

— Церковь?..

— Попробуй, найди церковь, открытую в этот час...

— Подымем приходского священника из постели.

— Весьма любопытно поглядеть, и доводы твои заодно выслушать, mon ami, — грустно усмехнулся де Ришло. — Очутишься либо в сумасшедшем доме, либо в местном полицейском участке. За предерзостную и наглейшую попытку проникнуть в храм и ограбить его. Звучать будет примерно так...

— Что же делать?

— Постой-ка! Придумал! Мы доставим Саймона в древнейший храм, существующий на Британских островах! К тому же, открытый сверху, что несравненно лучше!

Засмеявшись от удовольствия, де Ришло включил передачу и начал разворачивать автомобиль.

— Надеюсь, вы не обратно собираетесь ринуться? — с тревогой вопросил Рекс.

— Всего лишь на три мили, до развилки у Вэйхилла. Потом поедем в Амсбери.

— Теперь это называется «всего лишь»? — не своим голосом возопил ван Рин. — Да мы же полезем прямо в зубы Мокате и компании!

— Отнюдь нет. Мы двинемся к Стонхенджу. И, если доберемся благополучно, окажемся в безопасности.

— Да оттуда же до Чилбери не более десятка миль!

— Не играет ни малейшей роли.

И снова понеслась длинная, мощная испано-сюиза по ночной дороге, рассекая мрак параллельными, протянутыми в даль столбами яркого света, снова засвистел в приоткрытых оконных стеклах теплый майский воздух.

Двадцатью минутами позднее друзья опять ехали по извилистым улочкам Амсбери, безмолвными совершенно темным. Сельчане мирно спали за наглухо замкнутыми ставнями, понятия не имея о битве, разыгравшейся неподалеку меж силами света и тьмы. Англия тихо и мирно жила в двадцатом веке, понемногу подвигавшемся к своей середине, и знать не желала о средневековых глупостях, давно и прочно позабытых всяким здравомыслящим человеком.

Машина миновала последние дома, сделала еще милю и поднялась по склону к самой проволочной ограде, окружающей неолитическое сооружение, воздвигнутое во времена незапамятные и всемирно известное как Стонхендж. Герцог загнал испано-сюизу на пустынную придорожную стоянку и распахнул дверцы. Рекс выволок наружу Аарона, по-прежнему завернутого в пальто и снятую с сиденья накидку, а де Ришло двинулся вослед, не позабыв прихватить заветный саквояж, набитый множеством непонятных, однако весьма полезных вещей.

Спотыкаясь в темноте, они взошли по травянистому откосу к исполинским глыбам — древнему святилищу, смутно выделявшемуся на фоне звездного неба, — неколебимому памятнику забытого культа, который царил на британской земле задолго до того, как римские легионы утвердили на ней новых, приведенных из-за моря, богов.

Ван Рин и герцог миновали внешнее кольцо вертикально стоящих камней, кое-где соединенных многотонными навершиями, образующими грубые подобия то ли арок, то ли просто ворот. Де Ришло проворно выбирал дорогу среди поверженных глыб, ведя Рекса туда, где меж двумя колоссальными трилитонами находится полупогрузившийся в землю алтарь из пористого песчаника.

По знаку де Ришло американец уложил бесчувственного товарища прямо на древний жертвенник. Затем обернулся и, не без сомнения, покачал головой:

— Надеюсь, вы знаете, что делаете. Насколько известно мне самому, друиды, соорудившие это капище, были довольно-таки зловещей публикой, да и кровожадной в придачу. Ведь это они, голубчики, закалывали на жертвенных камнях девственниц и совершали всякие иные языческие ритуалы? По моему разумению, господин герцог, место сие должно приходиться куда более по вкусу злобным, а не добрым силам и стихиям.

— Не изволь беспокоиться, mon ami, — улыбнулся де Ришло. — Верно, друиды приносили человеческие жертвы, однако чтили-то Солнце! Во время летнего солнцестояния первый рассветный луч падает сквозь арку прямо на этот алтарь. Мы с тобою находимся в одном из наиболее священных мест Европы, ибо несчетные тысячи давно ушедших мужчин и женщин поклонялись тут светлому божеству, моля о защите от злобных тварей, рыщущих в ночи...

Рекс непроизвольно огляделся.

— ...и вибрации отлетевших в иные миры человеческих душ поныне продолжают витать вокруг Стонхенджа, создавая надежную преграду, верную защиту, которая позволит нам продержаться до восхода.

Быстро и осторожно друзья ощупали Саймона. Тело оставалось очень холодным, однако физических повреждений, не считая оставленных самим Рексом кровоподтеков, не замечалось.

— Что вы намерены предпринять? — полюбопытствовал американец, видя, как де Ришло принимается распаковывать кожаный баул.

— Заняться экзорсизмом, изгнанием злых сил и воздействий. По всем известным мне правилам. Следует освободить Аарона от власти злого духа, коей он мог подпасть в лощине.

— Подобно тому, как изгоняли дьявола средневековые католические священники?

— Отчего же только средневековые? Нынешние практикуют экзорсизм с неменьшим успехом.

— Что-о-о?

— А ты позабыл историю с Еленой Пуарье[30]? Бедняга была одержима столь гнусным бесом, что даже просвещеннейшие церковные мужи Франции, включая их преосвященства епископа Орлеанского и настоятеля Высшей Семинарии, господина Малле, трудились весьма долго и не покладая рук, прежде нежели, с Божьей помощью, нечистого удалось вышвырнуть вон.

— Я и не подозревал, будто церковь признает существование ведьм, чародеев и черной магии...

— Тогда, mon ami, вы просто, извините, круглый невежда, — раздраженно сказал де Ришло. — Не знаю, как подходят к делу иные веры, но римско-католическая, чей авторитет освящен девятнадцатью веками, протекшими с тех пор, как Спаситель доверил Святому Петру печься о живущих на земле, всегда и неизменно признавала наличие злой силы и ее приспешников. Припомни, Рекс, несчетные ордонансы, изданные против колдунов и колдуний; сосчитай, сколько раз, уже в новейшее время, осуждался безобидный, казалось бы, спиритизм, рассматриваемый отцами церкви наравне с более старым искусством некромантии, посредством которой адские выходцы стремятся приманить и завлечь слабых, глупых, просто доверчивых?

— Не согласен! — упорствовал Рекс. — Я знаком с десятками спиритов, и все они — достойнейшие, безусловно порядочные и честные люди!

— Возможно, возможно, — буркнул герцог, поудобнее располагая бесчувственное тело Саймона. — Их выбор, их мнение, их право... Пожалуй, верные духовные устои создают некий труднопреодолимый барьер между твоими знакомыми и наиболее страшными тварями низших слоев...

— Это вы сказали, не я! — обрадовался Рекс.

— ...Однако, личности хрупкие и податливые подвергаются на спиритических сеансах немалой опасности. В Баварии целая семья из одиннадцати человек — одиннадцати, Рекс! — одновременно и поголовно сошла с ума во время сеанса, проводившегося в 1921 году. Случай освещался прессой во всех подробностях, а я мог бы назвать еще не десять и не двадцать подобных же трагедий. Все они объясняются внезапной и тяжелой одержимостью. Забавляешься с бешеным псом — готовься к укусу, mon ami. И между прочим, по данным католической церкви, любая черта современного спиритизма имеет полные параллели в средневековых отчетах, составлявшихся во время судебных процессов над ведьмами.

— Да Саймон же не католик!

— Ну и что? Верующий католик может просить Всевышнего о помощи любому человеку, невзирая на расу и вероисповедание. Я, по счастью, крещен в католичество и, хотя отнюдь не могу назвать себя безгрешным, верю: нынешней ночью Господь подарит мне власть и силу исцелить нашего злополучного друга.

— Теперь стань на колени и молча помолись, ибо любая молитва хороша, если человек возносит ее от всего сердца. А ты, кстати сказать, принадлежишь, к англиканской церкви, и это замечательно, поскольку мы находимся на британской почве. Именно по этим соображениям я и читал псалмы по английскому молитвеннику. Но уж, будь добр, не теряй бдительности, на тот случай, коль Саймон вскочит с алтаря. Если он действительно одержим, бес начнет сопротивляться как дикий зверь...

Де Ришло вынул склянку со святой водой и окропил холодный лоб Аарона. Капли собрались на коже благотворной росой, а затем неторопливо потекли по бледному, осунувшемуся лицу.

Аарон остался недвижен.

— Слава Богу! — с чувством произнес герцог.

— А? — встрепенулся Рекс.

— Он не одержим. Иначе святая вода ожгла бы Саймона, точно кипящее масло, а демон заревел бы от боли дурным голосом.

— И теперь?..

— От Аарона, к сожалению, продолжает буквально разить злом. Придется применять основательную процедуру экзорсизма, дабы очистить окружающую атмосферу и всемерно уберечь нашего подопечного от влияния Мокаты. А тогда поглядим, пройдет ли коматозное состояние.

Герцог извлек рябиновый жезл и начал совершать сложные, совершенно загадочные для Рекса мановения. Он проводил прутом по ногам Аарона в направлении пяток, еле слышно шепча латинские заклинания, время от времени прерывая их и опускаясь на колени рядом с ван Рином, чтобы молча помолиться.

Вновь окропили Саймона святой водой и умастили миром. На все четыре стороны света — север, юг, восток и запад — был сотворен жест Гора. После этого де Ришло обрызгал святой водой Аароновские ладони и стопы. Вкруг лодыжек и запястий он привязал пучки ассафетиды. Поместил в правую руку недвижного друга сферу, венчанную крестом, в уста ему вложил фиал, наполненный ртутью. Повесил на шею венок из цветов чеснока, сотворил освященным елеем знак креста на лбу лежащего. Каждому из упомянутых действий предшествовала молитва, сосредоточение мысли, призыв к архангелам, высшим светоносным существам, и к собственному эфирному «я», следящему за человеком из наднебесных слоев мироздания.

Наконец, приблизительно часом позже, когда все необходимые действия и обряды совершились, де Ришло вновь осмотрел Саймона. Тело Аарона стало заметно теплее, бледность отхлынула, морщины ужаса и отвращения разгладились. Кома сменилась естественным, здоровым сном, дыхание выровнялось и углубилось.

— Кажется, с Божьей помощью, мы спасли его, — объявил герцог. — Выглядит почти выздоровевшим, но лучше подождать, покуда проснется сам. Я сделал все, что мог; теперь надо лишь передохнуть и подождать.

Американец провел по глазам ладонью, а де Ришло бессильно повалился наземь.

— Да, отдохнуть и впрямь не вредно, — заметил Рекс. — Э-э... послушайте... не будет кощунством, ежели я выкурю сигаретку?

— Разумеется, нет, — сказал герцог, извлекая из кармана собственный портсигар. — Возьми лучше гавану. Атмосферу добра или зла создают помыслы, а вовсе не формальности.

Некоторое время во тьме тихо тлели и мигали два оранжевых огонька. Затем они угасли, а небо на востоке начало понемногу сереть. Каменные исполины, отовсюду обставшие де Ришло и Рекса, возносились на двадцатифутовую высоту, начиная выделяться резкими, черными, внушавшими почтительную робость силуэтами.

— Какое странное место, — пробормотал Рекс. — И сколько, по-вашему, лет насчитывает это сооружение?

— Четыре тысячи лет, или чуть больше.

— Ого!

— Ну, mon ami, Стонхендж — сущий юноша по сравнению с пирамидами фараоновского Египта! А уж по архитектурным достоинствам — и научным расчетам, предшествовавшим постройке, — может сойти рядом с ними за неуклюжую детскую забаву.

— Древние бритты были, пожалуй, куда разумнее и сноровистее, чем принято полагать, коль сумели воздвигнуть капище из таких чудовищно тяжких глыбищ! В каждой, наверное, тонн пятьдесят, или все сто. Современный подъемный кран и от земли не оторвал бы ни единую...

Де Ришло кивнул:

— Соединенные усилия тысяч благоговейных рук, волочивших за кожаные канаты — быть может, по грубым деревянным каткам, не знаю, — могли бы совладать и с этой огромной тяжестью. Любопытно иное: так называемые «чуждые камни» доставили из карьеров, обнаруженных на расстоянии двухсот миль отсюда. Представляешь, Рекс?

— «Чуждые камни»?

— Глыбы, образующие внутреннее кольцо и внутреннюю подкову, принято именовать «привозными» или «чуждыми», потому что их доставили издалека — откуда-то из Пемброкшира, если память не подводит меня.

— Подкову... — задумчиво произнес американец. — Опять подкова! Но я вижу лишь полуразрушенные кольца каменных столбов...

— Стонхендж сильно пострадал от времени, однако изначально храм состоял из внешнего кольца — огромных каменных арок, — концентрического внутреннего круга, образованного глыбами помельче, а в сердцевине капища возносились пять трилитонов, образовывавших подкову. Два, как видишь, устояли по сей день. Но трилитоны, в свою очередь, охватывали еще одну подкову, из уже небольших валунов!

— Друиды тоже полагали подкову магическим знаком?

— Вне сомнения. Как тебе теперь известно, подкова — один из могущественнейших символов, неразрывно связанных с Силами Света. Потому я и воспользовался ею наравне со свастикой и крестом.

Воцарилось продолжительное безмолвие.

Саймон шевельнулся.

Оба друга подскочили.

Аарон медленно, с трудом раскрыл веки, повел еще мутным, полуосмысленным взором, узнал, наконец, де Ришло и Рекса.

— Где я? — слабо прозвучал вопрос, почти неизбежно задаваемый всяким, пришедшим в себя после длительного обморока.

Не отвечая, де Ришло бережно помог спасенному подняться, встать на колени, сам опустился рядом, велел Рексу сделать то же и поддерживать обессилевшего Саймона с другой стороны. Затем герцог вознес благодарственную молитву.

— Повторяйте за мною, — велел он, — слова пятьдесят первого псалма[31].

«Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои.

Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною...»

Де Ришло дочитал покаянный псалом до конца, глядя в маленький карманный молитвенник, светя себе карманным фонарем, торжественно и четко выговаривая каждое слово. Затем все трое поднялись и начали разговаривать уже обычными голосами.

Выслушав сжатый, но довольно впечатляющий рассказ о случившемся, Аарон шлепнулся прямо на жертвенник и, ошеломленно глядя перед собою, зарыдал, как малое дитя. Рассудок Саймона явно прояснился, а отсутствием воображения маленький горбоносый иудей не страдал.

Помнил он и злосчастную вечеринку, и сеанс гипноза, устроенный герцогом на Керзон-Стрит. Но после того — провал, пустота. Сознание частично возвратилось к Саймону лишь в начале шабаша, однако даже сатанинское действо он помнил смутно и расплывчато, словно участвовал в нем не сам, а наблюдал творившиеся мерзости откуда-то издалека. И пришел в неописуемый ужас, распознав себя в беззащитной кривляющейся фигурке. Но был совершенно безволен и бессилен противодействовать творившемуся вокруг.

На востоке уже занималась зеленоватая заря. Де Ришло успокаивающе обнял Аарона за плечи:

— Не принимай этой пакости чересчур близко к сердцу, дружище. Тебя спасли — с Божьей помощью, — и, по крайней мере, сейчас, ты в полной безопасности. Благодари Всевышнего, что сохранил рассудок: на это я, честно говоря, уже и не надеялся, увидав тебя в столь милом состоянии.

Саймон кивнул:

— Понимаю... Действительно, очень повезло. Только... надолго ли? Моката из шкуры вон вылезет, чтобы заполучить меня вновь!

— Покуда мы вместе, можешь не шибко беспокоиться, — ухмыльнулся Рекс. — Ежели втроем не осилим паршивого сатаниста, значит, мы вовсе не столь выдающиеся личности, как я привык полагать.

— Он не просто сатанист, — медленно и серьезно вымолвил Саймон. — По крайней мере, не заурядный слуга чертовщины. Он...

Аарон сглотнул и смолк.

— Что — он?..

— Нет, ничего... Понимаешь, я...

Саймон запнулся и покосился на герцога.

— Да, mon ami?

— Я... родился под определенным сочетанием планет и потому становлюсь ключевой единицей в ритуале, который Моката желает совершить немедленно и любой ценой. Боюсь, он употребит все свои колдовские возможности, дабы вернуть меня тотчас и незамедлительно. Хочу я того, или нет.

— Неужто опасность не миновала? — озадаченно спросил Рекс. — Ведь, насколько разумею, взывать к Сатурну следовало дня два назад, когда мы вмешались и поломали Мокате затею...

— Не-а...

Саймон печально покачал маленькой птичьей головой:

— Та ночь просто-напросто была самой удобной. Но тот же обряд можно совершать с достаточными шансами на успех и в любые последующие сутки, покуда Сатурн и Марс пребывают в одном зодиакальном доме.

— Значит, чем дольше вы с милым другом Мокатой остаетесь врозь, тем слабее надежда выкинуть необходимый фокус? — вопросил Рекс.

Де Ришло только вздохнул. Его лицо посерело и осунулось от напряжения и бессонницы.

— Не изволь беспокоиться, mon ami. Сдается мне, Саймон прав. Едва лишь опять наступят сумерки, Моката использует все свои наличные силы — они, как ты убедился, весьма ощутимы, — и в предстоящую ночь надобно будет сражаться сызнова. Боюсь, это окажется боем насмерть, спиной к стене.

Солнце взошло, наконец, и Рекс, порядком приунывший, встрепенулся:

— Будем беспокоиться по поводу предстоящей ночи, когда окончится наступающий день, ухмыльнулся он. — А теперь самое время поразмыслить о плотном, основательном завтраке.

Настал черед ухмыльнуться герцогу.

— Насчет завтрака побеседуем отдельно. Заранее не обольщайся, mon ami.

— ??!

— Но в любом случае, — невозмутимо продолжил де Ришло, — отсюда пора выбираться. И подыскать хорошее убежище Саймону.

— Куда попало его не отправишь, — задумчиво сказал Реке. — И уж не в эдаком живописном костюме: пальтишко да накидка.

Аарон хихикнул:

— Неприлично, и холодновато вдобавок! А другое — где возьмешь?

— Сначала Рекс возьмет машину, — ответил де Ришло. — Потом духом домчится до Амсбери, подымет с постели... — тут герцог сделал мгновенную паузу и осклабился: — не приходского священника, разумеется, но первого попавшегося торговца готовым платьем. Заплатит втридорога за доставленное беспокойство — и обеспечит тебя одеждой. Не бойся: яко благ, яко наг не останешься... Тебе хватит денег, Рекс?

— В избытке. Я собирался на скачки, пока не заварилась эта окаянная каша, и набил купюрами все карманы.

— Тогда, mon ami, принимайся вертеть колесами. Возвращайся прямо сюда, мы и шагу прочь не сделаем.

Американец двинулся прочь. Заурчал мотор, испано-сюиза мелькнула в просвете между каменными столбами и пропала из виду.

— А сейчас, покуда Рекс подрядился работать интендантом, — неторопливо произнес герцог, — изложи-ка мне доходчиво и подробно: как и зачем связался ты с бандой Мокаты?

Саймон вздрогнул.

— Ну... — вымолвил он протяжно, — хотите верьте, хотите — нет, а вина отчасти лежит и на вас, де Ришло.

— На мне? Что сие значит, чер... я хотел сказать, пес... то-есть, нет, — хрен его?..

Герцог запутался окончательно и смолк.

— Нет-нет, разумеется, я вас не упрекаю! Ни в коем случае! Только помните ту долгую беседу в Кардиналз-Фолли, под Рождество?

Де Ришло свел брови у переносицы.

— Насчет алхимии, кажется?..

— Да, речь зашла о превращении низких металлов в благородные.

Герцог улыбнулся:

— Верно. И ты с пеной у рта оспаривал мое утверждение, что существующие отчеты вполне достоверны.

— Вы говорили о Гельвеции.

— Правильно. Гельвеций отрицал возможности алхимии с куда большим жаром, нежели ты сам. Однако, в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году, в Гааге, он принял у себя некоего ученого мужа, отыскавшего философский камень, и умудрился похитить у «шарлатана» немного красноватого порошка, которым тот пользовался. Похитил довольно любопытно: поддел длинным ухоженным ногтем самую малость волшебного вещества прямо в присутствии ничего не заподозрившего гостя, и под ногтем же сохранял, пока не выпроводил визитера восвояси. Потом пустил порошок в дело и буквально остолбенел, когда крохотный кусочек свинца обратился золотом. Ты посмеялся над моим рассказом, но случай подтверждается таким несомненным авторитетом, как Бенедикт Спиноза.

— Да, — буркнул Саймон, — Посмеялся. Но и любопытство начало разбирать. Я не поленился зарыться в книги и проверить этот случай. Свидетельство Спинозы, человека совершенно трезвого и здравомыслящего, оказалось последней каплей.

— Вы привередливы, mon ami. Гельвеций был ничуть не менее трезв и здравомыслящ. А вдобавок, чрезвычайно скептически настроен сам.

— Знаю... Повелий, главный проверяющий при Нидерландском Монетном Дворе, семь раз подвергал Гельвециево золото пробе в присутствии семи лучших ювелиров Гааги — и все единодушно сошлись во мнении: чистейший металл. Разумеется, можно возразить: Гельвеций просто надул их, подсунул комочек самого обыкновенного золота... Только вот беда, корысти Гельвецию от подобного обмана было ни на грош. Он постоянно ругал и алхимию и алхимиков, честил проходимцами, суеверами. Он сразу объявил, что похитил порошок и понятия не имеет о его составе, а значит, ни о какой жажде стяжать славу гениального ученого и речи вести нельзя... Потом я, понятно, заказал в библиотеке отчеты Беригора Пизанского и Ван Гельмонта.

— И много почерпал?

— Нет, но скептицизма изрядно поубавилось. Ван Гельмонт был в свое время величайшим ученым химиком и, подобно Гельвецию, постоянно утверждал, что мысль о превращении низших металлов в золото — дикая и несусветная чушь. Потом история вернулась на круги своя: кто-то подарил ему щепотку чудесного порошка, Ван Гельмонт собственноручно получил комочек золота, заявил об этом... И тоже ни самомалейшей выгоды либо славы не извлек.

— Могу добавить еще чуток любопытных сведений, — сказал герцог. — Раймунд Луллий, иногда именуемый Рамоном Льюлем, — философ и языковед, сделавший для каталанского литературного языка приблизительно то же самое, что сделал для итальянского Данте Алигьери, — производил золото, обогащая короля Эдуарда Третьего Английского. Джордж Риплей подарил рыцарям Родосского ордена сто тысяч фунтов алхимического золота. Император Август Саксонский оставил семнадцать миллионов риксдалеров, а папа Иоанн Второй Авиньонский — двадцать пять миллионов флоринами. Названные суммы по тем временам были не просто громадны, а громадны чудовищно, почти невообразимо. Иоанн и Август числились едва ли не полунищими, ни тому, ни другому подобных денег и во сто лет не привелось бы накопить. Зато оба вовсю занимались алхимией, и трансмутация — превращение металлов — единственное разумное объяснение столь баснословным состояниям, обнаруженным в сундуках и ларцах после кончины владельцев.

Саймон кивнул:

— Понимаю. И уж если отвергать свидетельства таких прославленных людей, как Спиноза и Ван Гельмонт, то прикажите высмеять заодно и всякого современного ученого, который уверяет, будто измерил расстояние до звезд или размеры молекул!

— Гм! Толпа принимает научные истины без лишних вопросов только если об этих истинах вопят на каждом углу. Никого не удивляет, например феномен воспламенения серы, ибо всякий волен таскать в кармане спичечный коробок. А вот хранись этот эффект в строгой тайне маленькой и замкнутой группой посвященных — по сей день считали бы, что серная спичка — чушь и вымысел. Алхимики же как раз и составляли маленькую, чрезвычайно замкнутую касту.

— Истинный алхимик, — продолжил де Ришло, — стоит особняком от окружающего мира, он безразличен к суете и должен хранить совершенную чистоту помыслов, дабы преуспеть в своем великом деле. Золото для этих людей — мусор, никчемный побочный продукт... Обычно алхимик производит презренного металла не более, чем требуется на скромные ежедневные потребности, а непосвященных и на пушечный выстрел не подпускает к секретам трансмутации. Следовательно, алхимик есть враль, суевер и бессовестный шарлатан... Но в нашем-то веке уже признано: материя состоит из электронов, протонов, атомов, молекул! Молоко делают прочнее бетона, стекло превращают в женские платья, растворенные древесные волокна становятся пластмассами; кристаллы растут, хотя они — просто разновидность камня; и дерево, и человеческая плоть обращаются в последней стадии распада совершенно схожей субстанцией... Алмазы — и те научились выращивать искусственно!

— Конечно! — подхватил Саймон, увлекшись и начисто позабыв, где находится и как попал сюда. — Что до металлов, они, в основе своей, состоят из ртути и серы, а потому и могут сгущаться, либо даже просто возникать при обработке различными солями. Различие в пропорциях меж тремя составляющими объясняет химические и физические свойства того или иного металла, который, в конечном итоге, есть детище минерального мира. Низшие металлы просто не «дозрели», потому что сера и ртуть не успели смешаться в требуемом соотношении прежде, нежели застыли и отвердели...[32] Порошок, именуемый философским камнем, просто фермент, вызывающий продолжение начатого и прерванного самою Природой процесса, подталкивающий металлы к дальнейшему вызреванию в золото.

— Именно. И ты, получается, решил попытать счастья?

— Не-а!

Саймон решительно помотал узкой головой.

— Я не дурак. Алхимия требует человека целиком, без остатка. Целая жизнь исступленного труда — умственного и физического; проб, ошибок — а в награду, всего скорее, — провал и разочарование... К тому же, трансмутация в истинном, высшем смысле слова — это непостижимая тайна превращения Материи в Свет...

Аарон поежился и, точно делая над собою усилие, продолжил:

— Металлы похожи на людей. Низшие металлы — точно люди, рожденные впервые... И те, и другие постепенно очищаются: металлы — геологическими катаклизмами, люди — повторными рождениями, реинкарнациями...

Ричард Итон перечитал телеграмму с неподдельным изумлением:

«Не завтракайте зпт жизненно важно тчк мы Рексом везем больного Саймона тчк будем пополудни тчк повторяю не завтракать жизненно важно тчк целую всех тчк Ришло».

Пригладив рукою прямые каштановые волосы, Ричард уставился на жену и безмолвно вернул ей аккуратный желтоватый бланк.

— Да, это его манера выражаться. Любопытно, Сероглазый спятил, или как?

Прозвищем «Сероглазый» Мари-Лу наградила герцога еще во время российской эпопеи. Оно привязалось, и в семье Итонов о де Ришло иначе не говорили — ну, быть может, почти не говорили...

— Уверена: или как, — невозмутимо ответствовала бывшая княжна, бывшая лишенка, бывшая ссыльная, а ныне госпожа Итон. — Вне всяческого сомнения, дорогой, — или как!

— А может, перебрал с утра пораньше, и позабыл поплотнее закусить, — не унимался ошарашенный Ричард.

— Милый мой, — хладнокровно парировала Мари-Лу (в девичестве Мария Лукинична Челышева), — даже если Сероглазый встанет на голову посреди Пикадилли и запоет «Интернационал»...

— О Боже! — сказал Ричард, любивший большевиков столь же нежной и проникновенной любовью, как и остальные четверо.

— ...Я все равно буду утверждать: он в здравом рассудке, совершенно трезв и затеял нечто важное, только не вполне понятное окружающим.

— Но лишать неповинных людей завтрака! — возопил Ричард. — Да еще в день, когда из Морэкамба доставили креветок и устриц!

— Радость моя, — промолвила Мари-Лу и со смехом обняла супруга, — ты невыносимо прожорлив! Живешь почти исключительно желудочными наслаждениями.

— Не совсем, — возразил Ричард. — Но желудок приходится ублажать, дабы достойно предаваться наслаждениям иного свойства...

— Ну и лгун!.. Послушай, теперь я говорю серьезно. Телеграмма и впрямь довольно странная. Саймон болен. Завтракать воспрещается. Едут все втроем — случай доселе небывалый. Ты усматриваешь хоть малейшую логическую связь между этими пунктами?

— И в микроскоп не усмотрел бы. Но давай-ка распределим обязанности. Строгая и добродетельная жена займется подготовкой комнат, а жалкий никчемный муж отправится в темный, пыльный погреб и поищет чего-нибудь мало-мальски способного прояснять помраченные мозги.

Ричард задержался на мгновение, глядя, как Мари-Лу приступает к домашним обязанностям, уютно сворачиваясь калачиком на диване и кокетливо стреляя глазами снизу вверх.

— Пожалуй, нынче можно откупорить полдюжины шато-лафита, разлив девяносто девятого года... Случай, как ни кинь, особый!

— Предатель! — взвилась на ноги Мари-Лу. — Крамола во дворце! Ты же отлично знаешь, это единственная марка, которую я люблю по-настоящему!

— Вот и выпьешь от души. Кстати, насчет прожорливости: запойное пьянство, сопровождаемое патологически прогрессирующей жадностью, тоже наводит на мысль о полной деградации пациента.

— Мерзость, вот ты кто! — выпалила Мари-Лу и с разбегу повисла на шее мужа. Ричард завертелся, кружа маленькую женщину по комнате, словно шаловливого ребенка.

— А теперь извольте поставить меня на пол, сударь, — велела Мари-Лу притворно строгим голосом.

— Сначала выкуп. Один поцелуй, но девяносто шестой пробы. Подделки не принимаются.

— Грабитель!

Мари-Лу была столь крошечной, что даже отнюдь не крупного Ричарда ей пришлось целовать, поднимаясь на цыпочки...

— Разбойники довольны? — спросила она три минуты спустя, задыхаясь и блистая расширившимися зрачками.

— Вполне, — ласково улыбнулся Ричард.

— Значит, иди устраивай бутылкам децимацию[35]. Но, пожалуйста, — сказала Мари-Лу неподдельно жалобным голосом, — не трогай лафита! Я так его люблю!

— А если больному Саймону потребуется именно лафит?

— Ну, тогда и спору не будет, выставишь весь!

— Все же хотел бы я знать, — сказал Ричард, — куда гнет Сероглазый, и во что ввязался? Впрочем, не позавтракав и основательно приложившись, мы сами начнем слать знакомым телеграммы схожего свойства... Удумать же надо: жизненно важно! Может, у нас объявился лакей-отравитель?

— Как ни поверни, а ослушаться неразумно. Сероглазый ничего не делает просто так. Он старый, умный, многоопытный лис.

— Да, уж тут не возразишь... Но есть-то все равно хочется!

— Дик! — Мари-Лу вновь успела угнездиться на тахте. — Мы поступим в точном согласии с приказом герцога. Хотя... — Она вздохнула: — вчера я обследовала оранжерею...

— Хорошая была клубника! — в свой черед вздохнул Итон.

— Только три штучки, три несчастных крошечных ягодки! У кого прогрессирует патологическая жадность, а?

— У обоих, — признал Ричард. — На все той же старой доброй почве безудержного пьянства.

— Ну, коль скоро обе личности клинически распадаются, давай уступим расторможенным инстинктам, вооружимся большой чашкой сливок, сахарницей, парой ложек и навестим теплицу. Просто проверим градусники, а? Это же не считается завтраком...

— С удовольствием, — ответил Итон. — Однако в Англии с глубокого средневековья существует нерушимый обычай: коль скоро девица, — или женщина, роли не играет, — зовет любезного дружка (или мужа, все едино) полакомиться первой клубничкой, то потом надлежит... мм-мм-мм...

— Милый, в Англии столько средневековых обычаев, и добрая половина предполагает неизбежное «мм-мм-мм» или вначале, или под занавес!

— Тебе не по нраву традиции средневековья?

— Напротив, очень рада, что стала британской подданной!

— Тогда идем!

Рука об руку они покинули уютную гостиную, задержались, покуда Ричард, к величайшей растерянности мажордома, отдавал распоряжения отменить завтрак, и проследовали в сад, минуя большую восьмиугольную библиотеку.

Дом Итонов был просторным старинным имением, некоторые постройки относились еще к тринадцатому веку, а книгохранилище — одна из самых первых, — так утонуло в почве, что пришлось подняться по доброму десятку ступеней прежде нежели попасть на длинную террасу, тянувшуюся вдоль всей южной стены.

Серая каменная балюстрада, густо покрытая мхом, отделяла террасу от прилегавших садовых угодий, откуда, в свою очередь, спускались на бархатный луг истертые несчетными шагами древние ступеньки.

Весенний сад пышно цвел белой и розовой пеной свежих лепестков, изумительно выделявшихся на ярко-зеленом травяном фоне. Пройти среди этого великолепия разделявшие поместье и теплицу двести ярдов, прижимаясь к руке Ричарда! Мари-Лу подумала, что именно так, наверное, должны чувствовать себя очутившиеся в раю...

Но три фигуры, возникшие на боковой тропинке, имели отменно малое сходство с ангелами. В особенности самая маленькая и щуплая.

— Вот они! — вскричала Мари-Лу. — Господи помилуй! Ричард Итон, ты был совершенно прав: они спятили... Посмотри на Саймона!

Ричард ошалело смерил приятеля взглядом и безудержно расхохотался.

Наспех обменявшись приветствиями, все пятеро заторопились обратно в гостиную.

— Сероглазка, объясни, что стряслось? — проворковала Мари-Лу, становясь на цыпочки и целуя герцога в худую щеку. — Получили твою телеграмму, ни аза не поняли, сгораем от любопытства... Слуги намерены травить хозяев дома синильной кислотой? Или мышьяком? Или как?

— Или как, — улыбнулся де Ришло. — Именно, duchesse[36], — или как. Вам предстоит выслушать весьма необычную повесть, ma chere[37]. Надеюсь, вы вняли моему посланию? Особенно важно не прикасаться к мясу!

Ричард глубоко вздохнул:

— Не постигаю. Ладно, выпьемте по стаканчику вашего любимого шерри.

— Вынужден углубить ваше огорчение, Дик. Ибо алкоголь безусловно исключается наравне со скоромным.

— Господи помилуй! — взревел Итон. — Да что же это за палаческое нашествие? Решили поголовно уморить нашу семью голодом, как епископ Руджиери несчастное семейство Уголино?[38]

— Ну что вы, — огорченно вздохнул герцог, — у меня и подземелья-то подходящего не сыщется...

— Мы попали в переплет, — вмешался Аарон, — в ужасный переплет!

Все улыбнулись, услыхав излюбленное словцо Саймона.

— Уж в этом никто не сомневается, — сказал Ричард. — И всем славным трио спятили, не вынеся душераздирающих передряг.

— Тепло, — сказал герцог.

— Что?

— Говорю, ты недалек от истины. Передряг было предостаточно, и спятить рисковали по-настоящему.

Итон понял, что дело нешуточное. Обычно веселый, жизнерадостный Рекс еще ни разу не улыбнулся. Безукоризненно одевавшийся биржевой маклер Саймон, человек, для которого строгость костюма и безупречность манер составляли профессиональную необходимость, явился в гости одетым на манер циркового паяца. Де Ришло выглядел безмерно усталым и состарившимся лет на десять.

— Ну-ка, рассказывайте цо порядку.

— Вполне понимаю, как изумились вы, получив столь непроницаемую для повседневного разумения телеграмму, — промолвил де Ришло, — но дело в том, что на Саймона пытались напустить серьезнейшую порчу.

— Заразить опасной болезнью? — не понял Ричард.

— Нет. Околдовать и лишить вечного спасения.

— Понимаю... Саймону, по виду судя, и впрямь досталось... Но, может быть, довольно валять дурака и разыгрывать неповинных людей?

— Тебя никто не разыгрывает, — вмешался Рекс.

— Видишь ли, — продолжил герцог, — у этого будущего чемпиона по велогонкам и гольфу... ах, виноват, еще и по лаун-теннису, — достало глупости заняться черной магией.

Карие глаза Ричарда сузились.

— Послушайте, я слишком хорошо к вам отношусь, чтобы намеренно дерзить или грубить. Но поверьте, шутка зашла чересчур далеко.

— Мы не шутим.

— Боги бессмертные! Да вы что, серьезно городите галиматью насчет черной магии?

— Хорошо, давай говорить о малоизвестной области естественных наук, — обреченно сказал де Ришло, предчувствуя, что придется выступать с новой подробной лекцией перед новой аудиторией скептически настроенных полу-молокососов.

— Магия, mon ami Ричард, есть наука вызывать изменения в соответствии с волей...

— Или произвольно приводить в действие стихийные силы и начала, — ко всеобщему изумлению вставила Мари-Лу.

— Безусловно, — кивнул де Ришло. — Кстати, этой разновидностью магии Ричард и сам пользовался.

— Когда? — зловеще вопросил проголодавшийся Итон.

— Помнишь, прошлым летом началась ужасная засуха, и ты вызывал из Лондона специалиста-лозоходца, поискать источник в саду?

— Ну и что? Кстати, смеха ради отобрав у парня рогульку, я тотчас наткнулся на подземный ключ безо всякой магии! Это же чистые электромагнитные поля, ничего более!

— Ежели скажешь «вибрации» — окажешься ближе к истине, — спокойно ответил герцог. — Малопонятный резонанс между вибрациями подземных вод и твоими собственными, — резонанс, благодаря которому ореховый прут, зажатый в кулаках, непроизвольно поворачивается и указывает вниз, туда, где струится никому не видимый поток. Наглядный пример простейшей — наипростейшей — оперативной магии.

— Примерно так же пророк Моисей исторг воду из утеса в пустыне, — вставил Саймон.

Мари-Лу внимала рассказу герцога с живейшим любопытством.

— Ричард просто-напросто развращенный материализмом британский сухарь, — сказала она, чуть надув губы. — У нас, в России, — в прежней России, разумеется, — особых сомнений насчет магии не было. Даже просвещеннейшие люди, литераторы, художники, ученые часто забавлялись ею. А в сибирском селе, куда меня выслали, довелось насмотреться на такое... Ведьмовство, чистейшее ведьмовство! Крестьяне, к примеру, десятой дорогой обходили дом деревенской колдуньи. Стояла избенка на отшибе, и страху-то нагоняла!.. Но что вы понимаете под оперативной магией?

— У нее две главных разновидности — низшая и высшая. Низшей именуют определенные действия, которые приносят желаемый результат независимо от личного умения либо неумения. Берем обычную курицу. Как это по-русски?.. — да, хохлатку. Прижимаем ее клювом к полу, затем кусочком обычного мела проводим черту по этому самому клюву и протягиваем линию дальше, по доскам пола. Несколько секунд продолжаем удерживать курицу в нужном положении, а после спокойно отпускаем. Хохлатка застывает не шевелясь. Расхожее мнение гласит: курица — не птица, глупа до безобразия, и просто считает, будто меловая черта — веревка, а, стало быть, и рваться с привязи незачем. Только вот беда, курицу-то никто и никогда об этом не спрашивал. Точная причина явления остается загадкой. Но само явление существует и происходит неукоснительно. Это — еще один пример низшей оперативной магии.

Де Ришло улыбнулся и взглянул на американца:

— Как ездит водитель-дилетант в благословенной стране, где бензоколонки да ремонтные мастерские плодятся словно грибы; где даже наимельчайшую починку выполняют профессиональные механики, а обладатель машины зачастую вообще не знает, что такое свеча или магнето?

Рекс неодобрительно поморщился.

— Да так и ездит. Сцепление слева, акселератор справа, тормоз посередине, права в кармане — пошел вертеть баранкой.

— Вот именно, mon ami, благодарю! Большинство мелких колдунов и колдуний понятия не имеют, как действуют произносимые заклинания, — они просто затвердили слова, переданные наставниками, и выполняют определенные действия в заданной последовательности, зная лишь о конечном итоге, которого хотят добиться. И, доложу вам, обычно добиваются...

Даже недавно дравшийся врукопашную с вурдалаком испанец охнул, когда страшные трясучие скелеты начали неуклюже подыматься из отверстых ям, хватая костями пальцев осыпавшиеся, поросшие травой закраины. Скелеты вставали неторопливо и неотвратимо. Уже знакомая Родриго ледяная воздушная волна раскатилась по прогалине. Каким-то неиспуганным уголком сознания рыцарь отметил: это плохо, из рук вон плохо! Резкое, необъяснимое похолодание безошибочно предупредило бы о любой надвигающейся нечисти за несколько мгновений, на которые Родриго весьма и весьма рассчитывал. А теперь нежданного холода почувствовать не удастся, подумал кастилец, лязгая зубами то ли от озноба, то ли от ужаса. Переполох на дороге поднялся наверняка не по вине какой-нибудь гадюки, страдающей бессонницей... Оттуда ежеминутно могло явиться нечто малоприятное, и рассчитывать оставалось лишь на остроту зрения да еще, пожалуй, на шестое чувство.

Полусгнившие костяки нестройной цепью двинулись вперед.

Когда грянул первый глухой удар, всадники ничего не поняли, но животные учуяли новую беду и взбесились окончательно. Томас и Хэмфри немедленно вылетели вон из седел и брякнулись наземь. Ловчий, хоть и был гораздо старше товарища, успел подобраться и перекатиться, изрядно смягчив падение. Хэмфри же, — ловкий, сильный, гибкий, — успел выписать в воздухе невообразимый пируэт и по-кошачьи приземлился на ноги: трюк, сделавший бы немалую честь любому странствующему жонглеру.

Однако жонглеры, выступая перед зеваками на ярмарках или перед гордыми аристократами в замковых дворах, имеют разумный обычай очищать и подметать отведенное для представления пространство.

Левая нога Хэмфри угодила прямо на завалявшийся в траве булыжник.

Хруст переломившейся берцовой кости был явственно слышен даже среди царивших на прогалине шума и хаоса. В первое мгновение рухнувший латник, видимо, не ощутил никакой боли — только недоуменно уставился на влажный белый обломок, пробивший холщовую штанину чуть повыше короткого сапожного голенища. А потом во всеобщую какофонию влился перепуганный, полный боли вопль.

Но до раненого никому не было ни малейшего дела.

Ибо люди, увидав происходящее, обезумели наравне со своими скакунами.

Филипп, один из лучших Монсерратовских лучников, помешался в буквальном смысле. Он спрыгнул с конской спины, растянулся, вскочил и, шатаясь, вытягивая вперед руку, начал заливисто смеяться. Он тянул к трясучим скелетам указательный палец и неудержимо веселился, глядя на забавных ажурных дергунчиков, подвигавшихся по лесной поляне, точно большие неуклюжие куклы...

Собственно говоря, сумасшедший Филипп угадал в точности. Умертвиями, фигурами, начисто лишенными всякого, сколь угодно зачаточного, соображения, руководили незримые лапы, тянувшиеся из преисподней, словно трости кукловода в бродячем вертепе[39]. Но уж обладатели этих лап следили за кромкой ширмы в оба. И определенно знали, куда метили, чего хотели.

Примерно догадывался об этом и Родриго де Монтагут, отрешенно и терпеливо ждавший своей минуты за хранительным дубовым корнем.

Все ощущения испанца обострились до степени почти нечеловеческой. Сквозь грохот и вопли рыцарь слышал отчаянный скрип кожаной сбруи, перестук стрел в трясущихся колчанах, выдыхаемую сквозь стиснутые зубы ругань Бертрана де Монсеррата — единственного, кто более или менее сохранял способность рассуждать. Слышал торопливую перебежку запоздалого ежа, не успевшего своевременно убрать короткие лапки с успокоившейся, казалось, до утра прогалины. Слышал и предсмертный всхлип злополучного ежика, размозженного конским копытом, и непроизвольно передернул плечами.

Ибо Родриго де Монтагут по непонятным для себя самого причинам любил ежей и время от времени приносил с охоты одного-двух. В замковой опочивальне испанца постоянно обитало не менее дюжины колючих зверьков, отмеченных особым вниманием (прочих — заурядных — просто выпускали на волю через денек-другой). Ежи ссорились, дружили, вместе лакали из просторных мисочек молоко, вместе пытались отыскать в пустынном Хлафордстоне хоть завалящую лягушку, вместе довольствовались пойманной мышью. Родриго ухаживал за своими колючими питомцами со столь трогательной заботой, что стал предметом ядовитых насмешек прислуги. Насмешек, разумеется, заспинных, произнесенных потихоньку, на ухо и с превеликой оглядкой: каков кулак у заморского сумасброда, изведали все мужицкие физиономии, не успевшие, либо поленившиеся изобразить должное почтение в надлежащий час. После того как испанец едва ли не до смерти забил сапогами ключника, спьяну осмелившегося пройтись по поводу «колючей погани», от которой добрым людям ни житья ни проходу не стало, а заодно посетовавшего на выверты некоторых, с позволения сказать, благородных господ, еж пользовался в замковых стенах полной неприкосновенностью. Все фыркающее от недоумения сборище было добросовестно выпущено в окрестные луга за два часа до отъезда, последствия которого Родриго не мог расхлебать и по сей час.

Незримые лапы знали свое дело отнюдь не плохо. Лес окружал прогалину плотным, совершено непроходимым даже для пешего — куда уж там конному! — кольцом. Кто и когда проложил и протоптал стежку, выводившую с главной дороги, часто ли навещал разоренное святилище, — остается неведомым. Но иного хода прочь не было. И умертвий направили так, чтобы преградить очутившимся в западне людям единственную тропу к избавлению.

Четверо бродячих костяков доплелись до древесного коридора и, то и дело подергиваясь, замерли подле самого устья. Остальные — числом около дюжины — зашагали к середине поляны, постепенно суживая полукольцо.

Безумец Филипп надрывался от хохота, даже когда беззубые гнилые челюсти вцепились ему в глотку. Скелет кусал изо всех сил — и не мог прогрызть неподатливую кожу, а это было чистейшей уморой — да и щекотно вдобавок. Лишь когда бренные останки более молодого и зубастого начали рвать беднягу латника на мясные лохмотья, к Филиппу вернулась крупица разумения, и жалобный крик разнесся над Хэмфордской чащей.

Покалеченный Хэмфри по-заячьи верещал, отползая прочь с проворством пришибленного палкой ужа, однако скелеты шагали куда проворнее. Почернелые фаланги вцепились в лицо раненого, ухватили за руки. Искривленные когти, — продолжавшие расти в гробах и через много дней после захоронения, — обретшие в продолжение столетий прочность кованой стали, успешно раздирали податливую плоть; но гнилые зубы, уже слабо державшиеся в черепных костях, выворачивались вон, то и дело увязая намертво в пожираемом теплом теле.

Хэмфри умер от неописуемого ужаса прежде, нежели самый расторопный костяк перервал ему яремную вену...

Последующие просвещенные века неизбежно квалифицировали бы эту покойницкую вылазку как чистейшей воды психическую атаку. Бойцовские качества истлевших трясучих скелетов равнялись, по сути, нулю. Умертвия только и могли терзать беспомощных; соединенный удар двоих державшихся несбитыми всадников наверняка опрокинул бы и вдребезги разметал шатавшуюся по прогалине мразь. Но лошади наотрез не желали повиноваться, а люди — Бертран де Монсеррат, Гийом-Шелковинка и невольно спешившийся, бежавший сломя голову Томас — уже в одночасье успели поседеть, глядя на участь Филиппа и Хэмфри.

Три костяка целеустремленно близились к Родриго.

Деревенская корчма, находившаяся неподалеку от Кардиналз-Фолли, едва ли была намного моложе самого имения. При Эдуарде Третьем трактир достиг наивысшего процветания, но переустройство главных дорог, случившееся в восемнадцатом веке, оставило харчевню в стороне от главных путей и обрекло служить лишь скромным потребностям обитателей окрестных деревушек. Здание перестраивалось, расширялось, однако в начале девятнадцатого столетия постепенно пришло в упадок, затянувшийся до времен прямо предшествовавших нашему повествованию в современной части.

Года за три-четыре до безрассудной и самовольной отлучки Рекса из дома Итонов, Иеремия Вилкс, лакей местного лорд-пэра, человека богатого и достаточно щедрого, подал в отставку.

Последняя объяснялась тем, что достойный слуга подхватил болезнь аристократическую и раздражающую донельзя. Мистер Вилкс отчаянно страдал подагрой и больше не мог сопровождать господина в частых и долгих путешествиях. Но годы, проведенные в поисках наиболее комфортабельных железнодорожных купе, самых удобных пароходных кают, подходящей одежды; время, посвященное уходу за громадным имением и ежедневным хозяйственным заботам, не миновало для мистера Вилкса бесследно.

Бывший лакей забрал в голову пожить «как благородные люди».

Обсудив собственную отставку с его светлостью, Иеремия признался в давнем своем желании. Лорд-пэр великодушно предложил старому слуге выкупить и отремонтировать «Павлиний Хвост», однако выразил изрядное сомнение в том, что неудобно расположенный трактир принесет новому владельцу хоть пенни дохода.

— Ведь какой-то изначальный капитал просто необходим, друг мой! — сказал его светлость.

И наивно предположил отсутствие надлежащей суммы у честного малого Иеремии Вилкса, верой-правдой служившего столько лет и ни разу не нагревшего руки на хозяйском добре.

Здесь-то его светлость ошибался коренным образом.

Жалованье мистера Вилкса было весьма скромным, однако, бдительно храня достояние лорда от множества мелких воришек, Иеремия резонно полагал, что имеет право хоть немного вознаградить себя за постоянные и непрекращающиеся труды. А поскольку любые и всяческие попытки прочей прислуги склонить Вилкса к игре в карты, ставкам на скачках и прочей дребедени оказались бесполезны, то достойный мажордом сумел постепенно вложить в многоразличные виды собственности такие деньги, что его светлость, вероятно, умер бы от сердечного приступа, узнав истину.

Вслух же мистер Вилкс объявил: ежели господин столь великодушен и собирается за собственный счет привести «Павлиний Хвост» в божеский вид, о прочем уже не стоит беспокоиться, ибо все гости его светлости, приезжающие поохотиться, не смогут разместиться в пределах имения, а потому неизбежно окажутся под крышей «Павлиньего Хвоста», умножая тем самым благосостояние владельца. Да и местные жители отнюдь не отличаются избыточной трезвостью, прибавил он.

В скором времени старинный трактир начал процветать еще больше, нежели в стародавние дни. Разумеется, шумные и назойливые мотоциклисты редко забирались в подобную глушь, владельцы автомобилей странствовали по иным дорогам, но избранные посетители, наслаждавшиеся мирным воскресным отдыхом на лоне почти нетронутой природы, находили «Павлиний Хвост» несравненным и неподражаемым уголком. А умелая и внимательная забота мистера Вилкса, вкупе с огромными кулинарными познаниями его жены, заставляла подписывать представляемый в понедельник счет безо всяких вопросов.

Иеремия разумно и предусмотрительно заполнил винный погреб сотнями бутылок, заказанных у личного поставщика его светлости в Лондоне. Условия покупки были обоюдно выгодны, и чрезвычайно способствовали процветанию трактира. Ужасная, полудетская тирания закона, воспрещавшего торговать спиртным в неурочные часы, оканчивалась на пороге «Павлиньего Хвоста». И ни разу мистер Вилкс не попался, ибо все без исключения клиенты числились его личными друзьями. Это, безусловно, относилось и к местным магистратам, захаживавшим в трактир с похвальной регулярностью. Любой чрезмерно любопытный полицейский чин, дерзавший объявиться в заведении Вилкса и осведомиться, с какой стати джентльмены употребляют горячительные напитки задолго до полудня, встречался с высокомерным, избыточно честным взором владельца и узнавал, что добрые товарищи Иеремии любезно согласились продегустировать образцы из новой партии заказанных вин. Разумеется, совершенно бесплатно, а посему ни самомалейшего криминала в простом дружеском угощении отыскать невозможно. Коль скоро денежные операции отсутствуют, говорил мистер Вилкс высокомерно и оскорбленно (присутствующие подтверждали его слова согласными кивками), то и пронырливым блюстителям порядка придираться не к чему.

Короче, «Павлиний Хвост» был непревзойденным в своем роде заведением, обеспечивавшим постояльцев и посетителей всем возможным — и почти невозможным в иных, расположенных поближе к очагам цивилизации, местах. Рексу трактир был отлично знаком по предыдущим приездам в Кардиналз-Фолли, американец бежал напрямик и десять минут спустя ворвался в хорошо обставленный, уютный зал, где старинные дубовые балки нависали почти над самой головой и весело пылал огромный очаг.

Кроме Танит, в трактире не было ни души.

Девушка вскочила со стула и кинулась навстречу ван Рину. Схватила Рекса за руки с силой, неожиданной в столь тонких, аристократических пальцах.

Она выглядела измученной и осунувшейся. Дорогое зеленое платье было измято и перепачкано, хотя, по всей видимости, девушка отчистила его как сумела. Покрасневшие, заплаканные глаза казались неестественно большими — возможно, благодаря обводившим их темным кругам.

Танит прижималась к Рексу и непроизвольно вздрагивала.

— Слава Богу, вы пришли! — воскликнула она.

— А как вы узнали, где разыскать меня? — быстро осведомился Рекс.

— Дорогой мой, — сказала Танит, бессильно опускаясь на стул и проводя ладонью по лицу. — Прежде всего разрешите попросить прощения за страшную глупость. Я, как последняя дура, угнала вашу машину...

— Герцогскую, — с улыбкой поправил Рекс.

— Пускай герцогскую. Конечно же, не справилась с управлением, вылетела с дороги, чуть не разбилась.

— Уже знаю.

— А потом пять миль проделала пешком.

— Что?! Хотите сказать, вы все-таки побывали на шабаше?

Танит кивнула и вкратце, не вдаваясь в пугающие подробности, поведала американцу о своем пути к сборищу сатанистов. Ее глаза сузились, когда зашла речь о неодолимой силе, увлекавшей навстречу преисподнему козлу.

— Ничего не могла поделать, — жалобно сказала Танит. — Сопротивлялась каждой клеточкой мозга, только ноги шли сами по себе. А потом показалось, будто небеса разверзлись и разгневанный Господь решил уничтожить окаянное сборище! Громовый рев, два ослепительных огня, похожие на чьи-то глаза... Словно карающий дух спускался по склону в эту страшную лощину! Сковывавшая меня сила внезапно исчезла без следа, я помчалась назад во весь опор, вырвалась на равнину, затем обо что-то споткнулась, упала... Думаю, потеряла сознание.

— Это был наш автомобиль, — улыбнулся Рекс. — Но все-таки, откуда вы узнали, что покорный слуга расположился в Кардиналз-Фолли?

— Очень просто! Когда я пришла в себя, лежа на траве, кругом было ужасно тихо. Ни единого звука. Я бросилась бежать без оглядки, не разбирая дороги. Просто хотела убраться подальше от ужасного места. Потом выбилась из последних сил, опять упала и немедленно уснула. Только не смейтесь: уснула в придорожной канаве.

Рексу и в голову не приходило смеяться.

— Наутро просыпаюсь — и обнаруживаю, что лежу возле самого шоссе. Выхожу на асфальт, шагаю невесть куда, и через полчаса попадаю прямиком в Девайз.

Танит помолчала несколько секунд и продолжила:

— Я добралась до городского центра, отыскала гостиницу, и лишь тогда вспомнила, что в кармане — ни пенса. Оставалось только обратиться к местному ювелиру, заложить брошь и получить на руки сразу двадцать фунтов. Правда, вещица стоила не менее сотни, однако я не хочу с нею расставаться и выкуплю при первой возможности. Ювелир любезно согласился переслать брошку прямо в Лондон. Разжившись деньгами, оказалось возможно вернуться в отель.

— После нашего совместного выезда из Клариджа приключилось так много нежданного и страшного, что я начала ощущать себя совсем иным человеком, новой личностью. Противно было вспомнить о недавних поступках и желаниях. Но я отлично сознавала грозящую опасность. Следовало немедленно искать убежища, спасаться от Мокаты. Любой, кроме вас, посчитал бы меня сумасшедшей. Но все события совершенно выходят за рамки ежедневного опыта! Мне было очень одиноко, Рекс. Одиноко и сейчас... Помогите, пожалуйста!

Девушка откинулась на спинку стула, совершенно обессиленная рассказом. Рекс перегнулся вперед, взял обе ее ладони, легонько и ласково сжал:

— Ну перестаньте, милая, перестаньте.

Слово «милая» прозвучало естественно и непринужденно.

— Вы поступили единственно верным образом. Больше ни о чем не беспокойтесь. И волоска с этой славной головки не упадет! Однако, на вопрос мой вы так и не ответили...

Танит приподняла веки и слабо улыбнулась.

— Единственной надеждой оставался Рекс ван Рин, о чьем местонахождении можно было только гадать... Я и принялась гадать.

— Не понимаю.

— Все главные способы гадания временно выключают внешнее зрение, дабы начало работать внутреннее. Слыхали, наверное: чайный лист, хрустальные шары, топленый воск, винные возлияния, карты, вода, внутренности животных, птичий полет, верчение решета, жженая бумага...

— Слыхал, слыхал, — с немалой поспешностью прервал девушку ничегошеньки не разумевший Рекс.

— Очутившись в гостиничном номере, я снова захотела спать — ужасно, почти неодолимо. Но уснуть нельзя было ни в коем случае. Звоню, вызываю горничную, прошу бумагу и карандаш. Запираюсь, кладу руку с зажатым в ней карандашом на бумажный лист, погружаю себя в транс...

Американец прищурился.

— А когда сознание возвращается, на листке нацарапано вполне достаточно, чтобы пулей помчаться сюда и позвонить в Кардиналз-Фолли.

Рекс ван Рин мысленно хмыкнул, однако почел за благо хранить невозмутимое выражение лица. Впрочем, за последние двое суток он всякого навидался, и вспыхнувшее было недоверие быстро угасло.

Отчего бы, собственно, женщине, обладающей необычными навыками, не получить необходимых сведений, погрузившись в транс и применяя непроизвольную запись?

Танит поглядела на прадедовские часы, равномерно тикавшие в углу просторной комнаты. Рекс посмотрел туда же. Пролетело уже полчаса. Американец начал слегка нервничать. А ну-ка, если что-то приключилось с Саймоном или Итонами? Теперь, когда Танит отыскалась, надлежало немедленно возвращаться в Кардиналз-Фолли...

— Прошу прощения, Танит, но мне следует уходить. Сей же час. Нельзя покидать Саймона чересчур надолго.

— Пожалуйста, — сказала Танит умоляющим голосом, — или заберите меня к себе, или не оставляйте одну. Оставите — наверняка явится Моката.

Мгновение-другое американец боролся против искушения произнести: «пойдемте». Если девушка поведала правду, оставлять ее на произвол чудовищных сил было бы преступно. А если нет?

До сих пор она была послушной игрушкой в лапах Мокаты. Неужто переменилась полностью в столь короткий срок? А вдруг Моката подстроил звонок и вызов лишь затем, чтобы выманить его, Рекса, из Кардиналз-Фолли, ослабить защиту?

Если Танит не лжет, она в положении ничуть не лучше Саймоновского и отчаянно нуждается в помощи. Свести обоих под одной крышей и оберегать совместно? Ван Рин тотчас отверг эту мысль. Девушка могла сознательно или бессознательно играть на руку прежнему «наставнику». Тогда в Кардиналз-Фолли, по сути, проник бы вражеский лазутчик, наделенный невесть какими скрытыми познаниями и навыками. Проще было бы сразу распахнуть перед Мокатой двери и с поклоном пригласить в дом.

— А чего именно вы опасаетесь? — спросил Рекс, пытаясь выиграть немного времени. — Оставайтесь в трактире, здесь уютно, тепло, совершенно спокойно.

— Опомнитесь! — воскликнула Танит, вперяя в американца молящий взор. — Опомнитесь ради... ну, хоть ради собственных друзей, коль я не заслуживаю участия! У Мокаты сотня способов разведать местонахождение Саймона. И мое. Сопротивляться чернокнижнику бесполезно. Моката часто повторял: ни единая женщина не оказывалась настолько удачным и безотказным медиумом, — простите за невольное хвастовство. Будьте покойны, по доброй воле он меня не выпустит. И, возможно, уже направляется прямо сюда.

— И когда придет?..

— Погрузит беглую помощницу в транс, передаст через нее мысленный приказ господину Аарону... Саймона вы после этого и на цепи не удержите. А удержите — Моката нашлет на него порчу, опять же посредством и помощью медиума.

Рекс пожал плечами:

— Де Ришло — старый хитроумный лис. Отведет порчу в наилучшем виде.

— Пожалуй, пожалуй! — почти выкрикнула Танит. — Но ведь вы ничего не смыслите в этом, и не понимаете: если действие Мокаты столкнется с равным или превосходящим по силе противодействием, вибрации, так сказать, рикошетом ударят посылающего!

— Велика беда! — улыбнулся Рекс, опять беря девушку за руки и стараясь успокоить. — Треснет Мокату его же собственным камнем — подумаешь, потеря!

— Нет, нет! Он ведь потому и пользуется медиумами! При удачах погибает намеченная жертва, при срывах же расплачивается не Моката, а загипнотизированный человек, служащий источником излучения...

В без четверти шесть герцог де Ришло подкатил на запыленной испано-сюизе к парадному входу Кардиналз-Фолли.

Ричард встретил товарища прямо на ступеньках и немедленно рассказал о странном визите, сделанном Мокатой.

— Нимало не удивляюсь, — ответил герцог. — Знать, прижало мерзавца по-настоящему, ежели рискнул явиться сюда средь бела дня и в открытую пытался увести Саймона. Теперь Мокате дорога, видишь ли, каждая минута. Расположение светил неумолимо изменяется, а сатанист, не исполнивший повеление князя тьмы, платит цену страшную. Говоришь, угрожал вернуться ночью с подкреплением?

— Ага, — подтвердил Ричард. — Запугивал, сулил напустить на дом каких-то отборных чудовищ.

— Гм! — нахмурился герцог.

Итона поразило — и весьма неприятно поразило — затравленное выражение, возникшее во взоре де Ришло. Никогда прежде не думал Ричард о своем друге как о старике, но сейчас впервые и определенно почувствовал: герцог, по меньшей мере, вдвое старше его самого. Де Ришло непонятным образом обмяк, ссутулился, будто на плечи ему ложился неподъемный груз. Прочерченное новыми, неведомо откуда взявшимися морщинами, бледное, осунувшееся лицо застыло в скорбной гримасе.

— Не волнуйтесь, ваша светлость, — подбодрил товарища Итон. — Ведь не полагаете же вы, что сукин сын и вправду пришлет сюда нечисть и пакость?

— Полагаю? — вяло улыбнулся де Ришло. — Нет, мой дорогой, не полагаю. Совершенно и всецело убежден! А мне удача сегодня изменила. Изрядно изменила.

— Не понимаю...

— Отец Брэндон, знакомый священник, которому вполне можно было бы довериться, в отъезде. Он прекрасно разбирается в борьбе против запредельных ужасов и, вне сомнения, помог бы старому приятелю. Но заместитель его, молодой клирик, разумеется, не поверил ни единому слову. Причастия не дал. Лично явиться в Кардиналз-Фолли отказался наотрез... Видишь ли, святое причастие — надежнейшая оборона от надвигающихся на нас мерзостей. А его-то и не удалось привезти.

— Попробуем обойтись, — ухмыльнулся Ричард.

— Нужно обойтись...

В голосе герцога прозвучала нотка привычной решительности.

— Если Церковь не хочет содействовать, положимся на мои познания в эзотерических формулах. К счастью, почти все неотъемлемо важное у меня с собой, однако буду весьма признателен, если вы прогуляетесь до сельской кузницы и разживетесь пятью подковами. Или пошлите кого-нибудь. Но помните: подковы должны быть новехонькими! Это жизненно важно.

Детская по внешности просьба вызвала новую ухмылку Итона. Прежний скептицизм взыграл с удвоенной силой. Но слово «сельский» тотчас напомнило про ван Рина и его поспешное исчезновение. В нескольких словах Ричард поведал герцогу о случившемся.

— Остолоп! — только и сказал де Ришло. — Вот уж не подозревал, что Рекс может свалять подобного дурака... Ох, какой болван!

— Позвонить Вилксу?

— Немедленно, сию секунду!

Мистер Вилкс любезно сообщил: около трех появилась неизвестная лэди. Вскоре к ней присоединился «этот славный американский джентльмен, изредка наезжающий в Кардиналз-Фолли». Поговорив минут сорок, оба вышли и более не возвращались.

— Ну и дурень! Ах, лоботряс безмозглый! — бушевал герцог. — Любому хватило бы четвертой части того, чего Рекс насмотрелся в предыдущие двое суток. Но нет! Пиджак подмышку — и вперед, в объятия Мокатиной девицы! Ставлю сто против одного: Танит, по меньшей мере, подсадная утка. Может быть, и похуже... Остается лишь надеяться, Рекс вернется засветло! Где Саймон?

— С ним безотлучно сидит Мари-Лу. Наверху, в детской. Они, кажется вознамерились вместе искупать Флер и уложить в кроватку.

— И на том спасибо... Идем-ка туда. Флер, как ни странно, может очень и очень помочь нынешней ночью.

— Флер?!

Герцог кивнул:

Молитвы девственниц имеют в подобных случаях огромную силу. Чем девушка либо девочка моложе — тем сильней вибрации, порождаемые молитвой. А крохотный ребенок, вроде Флер, уже достаточно смышленый, чтобы молиться, и совершенно чистый помыслами, наиболее близок к полной и всецелой чистоте. Помнишь: если не станете как дети, не внидете в Царствие Небесное?

Прости, позабыл спросить заранее: Мари-Лу и ты сам не против?

— Разумеется, нет, — с готовностью ответил Ричард. — Пускай малышка помолится за дядю Саймона, что в этом плохого или опасного? Пройдемте через библиотеку.

Ричард приблизился к одному из высоких стеллажей, надавил на кардинальскую тиару, украшавшую один из книжных корешков. Потайная дверь, замаскированная фальшивыми переплетами, скользнула в сторону, и открылась узкая винтовая лестница, высеченная прямо в стене. Итон и де Ришло проворно поднялись на второй этаж, и мгновение спустя Ричард открыл изнутри новую скрытую дверцу.

Детская пустовала, однако в прилегающей ванной комнате обнаружились все трое. Саймон, облаченный в нянюшкин клеенчатый передник, торжественно мылил стоявшую посреди ванны Флер, а Мари-Лу, присевшая на краешек ванны, покатывалась со смеху, созерцая неуклюжие действия друга, имевшего в обращении с детьми примерно столько же опыта, сколько в управлении самолетом.

Разок-другой Саймону уже доводилось купать Флер во время предыдущих приездов, поэтому девочка воспринимала его присутствие как нечто само собою разумеющееся. Но герцог никогда не выказывал особого интереса к столь обременительным занятиям и явился лицезреть процедуру мытья впервые.

Флер неожиданно явила застенчивость весьма удивительную в существе, имевшем четыре года от роду.

— Мамочка, — воскликнула она, — дядя Белтлан не должен смотлеть на меня! Это... Это... не-пли-лично!

Ответом ей был дружный, искренний взрыв хохота.

— Пускай уходит! — вконец рассердилась девочка.

— Но почему же, дорогая? — лукаво спросила Мари-Лу.

— Потому что... Потому что он мужчина!

Де Ришло торжественно принес малышке надлежащие извинения, откланялся и покинул ванную. Четыре-пять минут спустя к нему присоединились остальные.

Быстрым шепотом де Ришло сказал Мари-Л несколько слов на ухо.

— Безусловно, — кивнула молодая женщина. — Если Флер действительно может содействовать...

Герцог посмотрел на дочь Итонов и ласково обратился к ней:

— Мама каждый вечер слушает, как ты молишься?

— Каждый, — сказала Флер. — А сегодня вы хотите послушать все вместе, да?

Взрослые удивленно переглянулись. Ричард хмыкнул. Мари-Лу вскинула брови. Де Ришло задумчиво склонил голову к плечу.

— А ты слыхала когда-нибудь, как молится мама? — произнес он, помолчав.

Флер наморщила лобик.

— Нет, ни лазу.

Большие голубые глаза сосредоточенно и серьезно уставились на герцога.

— Маму слушает папа, а я уже сплю.

Де Ришло улыбнулся:

— А давайте-ка нынче вечером помолимся вместе!

— Ой, — ответила Флер, — как здолово! Это похоже на новую игру!

Де Ришло неторопливо закурил, давая Итону возможность собраться с мыслями. Когда Мари-Лу возвратилась, лицо мужа было довольно-таки растерянным, а в глазах уже не метались насмешливые, раздраженные искорки.

Сомневаться в правдивости герцога Ричард не мог. Да и что за корысть упорно разыгрывать приятелей, выдумывать на ходу несуществующие подробности несусветных происшествий?

Высокие, в человеческий рост, часы, приютившиеся у противоположной стены, пробили восемь.

Уже вполне смерклось.

Очертания садовых деревьев постепенно таяли, окутываемые густою тьмой. Спускалась вечерняя прохлада. Птицы умолкли, кое-где пронзительно стрекотали сверчки. Пепельно-серые мотыльки начинали неспешно кружиться в воздухе, запархивать в приотворенное окно, колотиться о зажженную лампу.

Особого страха четверо друзей не ощущали.

Долгие споры, чудилось, дали достаточный выход напряжению. Подобно солдатам действующей армии, готовящимся отбить неприятельскую атаку, герцог, Ричард, Мари-Лу и Саймон чувствовали возросшую сплоченность, особую близость. Главным было полностью и всецело полагаться на товарищескую помощь.

Мари-Лу предложила перебраться в столовую. Там и уселись за скромный холодный ужин, заботливо сервированный недоумевавшим дворецким. Добряк Малэн отказывался понимать, почему люди, целый день проведшие на пище хамелеона[47], столь упорно воздерживаются от мало-мальски плотной закуски. Покачивая головой, дворецкий обслуживал странное собрание.

«Очумели они, или диету блюсти решили?» — спросил себя Малэн, когда отчаянно глотавший слюну Ричард отверг предложение съесть добавочную порцию своих любимейших морэкамбских креветок...

Поев, де Ришло, вопреки обычным правилам хорошего тона, которые соблюдал безукоризненно, поднялся из-за стола и начал прогуливаться по комнате.

— Вот что, — сказал он после недолгого раздумья, — наверное, библиотека для моего эксперимента подойдет лучше всего. Потребуется большой сосуд питьевой воды, несколько стаканов и... знаете, Малэн, оставьте-ка нам фруктов!

— Конечно, — поддержал герцога Ричард Итон. — Позаботьтесь о фруктах, ладно?

Воспоследовало краткое и недвусмысленное распоряжение ни при каких условиях не беспокоить хозяев и гостей дома до утра. Затем Ричард окинул стол прощальным голодным взглядом и велел поскорее убрать вон все блюда.

Дворецкий невозмутимо кивнул и, приотворив дверь, позвал на помощь служанку. Спокойствие Малэна обмануло даже хитроумного и проницательного герцога. Де Ришло изрядно изумился бы, услыхав, как полчаса спустя дворецкий заговорщически сказал Дженни, с которой присел напиться чаю в теплой, чистой кухне:

— Помяни мое слово: за привидениями собрались охотиться.

Дженни вскинула брови.

— У старика никакого телевизора и в помине нет! А уж поели-то на ночь глядя! Хуже язычников: ни тебе капельки брэнди, ни тебе рюмочки вина... И мяса на понюх не пожелали. Ну да ладно, спириты — они все с вывертами. Надеюсь, этот стих накатит и пройдет, не то придется оптом продавать винный погреб мистеру Вилксу. Да и птичий двор заодно...

Малэн был немного обижен излишним нажимом, с которым Ричард сказал ему «спокойной ночи».

Вся компания друзей двинулась в библиотеку. Герцог осмотрел ее с новым, особенным любопытством и вниманием. Круглый год в этом помещении пылал большой очаг, а по ночам, когда спускались толстые шторы и помещение освещалось полускрытыми лампами, здесь было особенно уютно и спокойно. Идеальное место для неспешной беседы или сосредоточенной работы...

— Выносим вон всю мебель, — распорядился герцог. — Снимаем занавески. Нужна пустая комната. Голые стены и пол... Виноват, книги можно оставить. Они у вас в почете и чистоте.

Мари-Лу испуганно охнула.

— Кроме того, требуются веники, швабра и тряпка. Желательно, свежая, недавно стиранная.

Трое мужчин взялись двигать стеллажи и выставлять кресла, покуда Мари-Лу, закатав рукава платья, рылась в рабочем шкафчике собственной горничной.

Миновала примерно четверть часа. Все трое — герцог, Ричард и Саймон — пыхтели и отдувались, но кроме золоченых книжных корешков, в библиотеке не оставалось ничего.

— Простите, если подвергаю сомнению добросовестность вашей прислуги, — улыбнулся де Ришло, — однако придется убрать еще разок, и самолично. Тщательнейшим образом, особенно пол. Ибо злобные силы станут цепляться за малейшую частицу грязи, чтобы облегчить себе материализацию. Будьте любезны, княжна...

Герцог подмигнул Мари-Лу.

— ...займитесь этим. А я напоследок позвоню в «Павлиний Хвост» — может, странствующий рыцарь объявился.

— Ну, конечно, Сероглазка, — весело ответила Мари-Лу, стараясь поглубже спрятать нараставшее беспокойство. С помощью Ричарда и Саймона бывшая княжна Челышева принялась выметать, скрести и скоблить уже безукоризненно чистый паркет. Когда герцог вернулся, пол библиотеки можно было бы смело и спокойно лизнуть — столь неимоверно сияли надраенные заботливыми руками доски.

— О Рексе ни слуху, ни духу, — печально объявил де Ришло. — Ну, пускай появится! Впрочем, нет, — пускай появится живой и здоровый, остальное простим и забудем... Телефон я уже отключил: у Малэна, чего доброго, достанет безрассудства ослушаться и снять трубку. А теперь — все наверх, переодеваться.

Они лежали головами к центру круга, составляя своеобразный крест из человеческих тел. Никто не разговаривал, но и сомкнуть глаза не удалось никому.

Слой чистых простынь и одеял позволил устроиться с большим или меньшим удобством — но лишь на время. Потом доски паркета показались чрезмерно жесткими, даже сквозь толстую мягкую ткань. Пляшущее пламя зажженных свечей, не говоря уже про ярко горевшие электрические лампы, беспокоило, не давало задремать. А взвинченные, растревоженные нервы тоже мало способствовали отдыху.

Мари-Лу почувствовала себя совершенно измотанной и несчастной. Только тревога за Саймона и клятвенные уверения герцога, что присутствие супружеской четы Итонов усилит защитные возможности, заставили ее ввязаться в затею, начинавшую изрядно отдавать вещами, о которых бывшая княжна Челышева тщательно и долго пыталась позабыть. Мари-Лу не шевелилась, и мысли в хорошенькой головке бродили отнюдь не успокоительные.

Ричард раздумывал о своем. До дня рождения Флер оставалось недели две. О подарке для девочки гадать не приходилось, но что подарить матери? Мари-Лу уже имела все, чего может пожелать избалованная жена богатого мужа. Покупать ей новые драгоценности не просто смешно, а по-настоящему глупо... А если скаковую лошадь-двухлетку? Самого Ричарда конный спорт занимал меньше прошлогоднего снега — черта, весьма необычная в стопроцентном британце, однако жена обожала бега и, вероятно, с удовольствием ставила бы на собственного коня...

Итон раздраженно перевернулся на живот. Ну и олухи! Что Саймон, что герцог — всяк на свой лад. Черной магией занимаются в большинстве европейских столиц, не раз и не два Ричарду рассказывали о кощунственных мессах... Сборища длинноволосых декадентов устраивали детские спектакли, дабы невозбранно вылакать недельную порцию спиртного, а потом предаться разнузданной оргии. Но де Ришло втемяшил себе в голову, будто здесь наличествует опасность и, прошу любить и жаловать: четверо взрослых людей ведут себя как четверо сумасшедших. Тьфу! И Саймон хорош. Правду говорят соотечественники Мари-Лу: в тихом омуте...

Ричард опять перевернулся и решил из уважения к старым друзьям покорно дотерпеть до утра. Но уж поутру, голубчики, не взыщите...

Герцог лежал на спине с закрытыми глазами и не шевелился. Ровное, мерное дыхание могло бы обмануть стороннего наблюдателя, но де Ришло и не помышлял спать. Он прислушивался к малейшему движению остальных, к потрескиванию поленьев, к легкому шипению стекавшего со свечей воска.

Полночь уже миновала. Начался дождь, и бурные струи забарабанили о камень террасы, низвергаясь по водостокам. Итон продолжал вертеться. Бесцельное бдение раздражало его все больше. Еще часа четыре этой бессмысленной, утомительной игры в охотников за привидениями! Дурацкая выходка!

Ричард решительно провел по лицу ладонями и уселся.

— Послушайте, — медленно произнес он, — а не хватит ли нам дурака валять? Шутка есть шутка, понимаем и не обижаемся, но ведь наступает предел терпению. Кой у кого просто буйная фантазия — простите на дерзости, сударь. Если действительно так боитесь за Саймона, давайте, по крайней мере, перенесем сюда четыре кровати и устроимся по-человечески! Неужто мало спать на расстоянии вытянутой руки друг от друга? Не войдут ваши сатанисты, не осмелятся...

Де Ришло приподнялся и пронзительно уставился на Итона, сводя седые кустистые брови к переносице.

— Началось, — молвил он серьезно и резко. — Началось! Берутся за Ричарда. Впрочем, этого следовало ждать...

— Почему? — задиристым тоном осведомился Итон.

— А потому, любезный друг, что вы ни единому слову моему не поверили. Вот и ломятся в самую ненадежную амбразуру... Сознавайтесь, ведь вы убеждены: Саймон и герцог — двое великовозрастных остолопов, задумавшие поиграть в сражение со злым волшебником?

— Не совсем так, — смутился Итон, — однако...

— Однако?..

— Знаете, — окрысился потерявший самообладание Ричард, — рассказы насчет черной магии, мессы того же цвета, козлов и баранов... Галиматья собачья, вот что это! Авторы идиотских руководств на сотнях страниц описывают огненные мечи, тетраграммы, дьявольскую aqua tofan’y, которая чуть ли не сильнее всех боевых газов вместе взятых, а в итоге? Да ни черта в итоге! Лишь только заходит речь о практике, шарлатаны с умным видом сообщают: сие не для непосвященных, чересчур ужасные последствия грозят баловникам... Повторяю...

— Извольте не поминать князя тьмы. Хотя бы не вслух, — раздраженно и повелительно сказал де Ришло.

— Повторяю: собачья и свинячья чушь!

Мари-Лу смотрела на мужа с изумлением. Воспитанный, сдержанный Ричард начинал вести себя, словно уличный задира. Правда, он и раньше не особенно стеснялся в выражениях, но никогда не разговаривал столь грубо, напористо, самоуверенно. А уж тем паче с лучшим другом дома.

Герцог не отрываясь глядел на Итона. Затем положил ему на плечо ладонь.

— Иными словами, я старый суеверный болван?

— Да не совсем так... Вам крепко досталось, обоим, — вот и заработали перегруженные мозги невпопад.

— Ричард! — негодующе воскликнула Мари-Лу.

— Н-да, — сказал герцог. — Ладно, mon ami. Поутру хоть на дуэль вызывайте, но сейчас прошу о личном, бесконечно важном одолжении: скрежещите зубами, но ради старого дурака не пытайтесь покинуть пентаграмму. А там будет видно.

— Хорошо.

— Считайте, я выжил из ума, и это — простая прихоть. Неужто раз в жизни тяжело уважить собственных друзей?

— Нет...

— Я хочу пить.

Саймон тоже сел, охватив колени сцепленными руками, угрюмо глядя перед собой, на ряды книжных корешков.

— Еще один, — тихо обратился герцог к Мари-Лу. — Внимание, ma comtesse[48].

Просьбу Аарона было отнюдь не сложно исполнить.

Предусмотрительный де Ришло заранее принес и поставил в пентаграмме графин воды. И забывчивость подопечного наводила на размышления.

— Вот, пожалуйста.

Де Ришло спокойно склонил горлышко графина и налил полный стакан, тоже приготовленный загодя.

— Пейте на здоровье.

Саймон отхлебнул и помотал узкой темноволосой головой:

— А колодезной воды не сыщется, Ричард? У этой болотный привкус. Фу!

— Тогда могу предложить святой воды из Лурда, — хладнокровно парировал герцог.

Аарон жадно глотнул и сказал:

— Да, эта гораздо лучше.

Долгое время никто не говорил ни слова. Безмолвие царило и вокруг. Даже монотонный стук дождя по стеклам прекратился.

Лампы мигнули несколько раз подряд.

И тени возникли там, где никаких теней не должно было наблюдаться.

— Боже мой!

Мари-Лу поняла, что видит перед собой ту самую девушку, о любви к которой Рекс повествовал с таким жаром более двенадцати часов назад.

— Господи помилуй! — сказал герцог.

— Вот! Видите?! — крикнул Саймон.

Ричард ничего не произнес, ибо знал меньше остальных. Однако понял: случилось ужасное.

— Рассказывай! — коротко потребовал де Ришло.

— Она... попросила остаться, — безумным шепотом произнес Рекс. — Просила спасти от этой свиньи... от Мокаты. Я пытался дозвониться до вас, но линия была занята. Сначала... сначала я подумал привести ее сюда, затем опомнился. Пошли в лесок, воздухом подышать... Танит задремала, я сидел с нею рядом, а потом... уснул сам! Господи Боже, я уснул!

— И долго проспал? — осведомился герцог.

— Не знаю! Несколько часов... не знаю! Просыпаюсь, вскидываюсь — она лежит неподвижно. Зову, трясу... И ничего, понимаете, ничего! Ни звука в ответ! Я схватил Танит на руки, бегом бросился к вам, вижу свет в окнах... Скажите, ради всего святого, она жива?

Мари-Лу потрогала холодную как лед руку девушки.

— Бедный Рекс. Я боюсь, что...

— Нет, невозможно! Скажи: это невозможно!

Ричард быстро пересек библиотеку, отомкнул дверь и через минуту возвратился, неся маленькое карманное зеркальце. Приложил его к губам Танит, выждал. Ни малейшего следа влаги на стекле не осталось.

Итон пощупал бледное запястье.

— Мне очень жаль, старина, — сказал он медленно и осторожно. — Прости, мне очень жаль...

— Но старомодные способы ненадежны, — прошептал Саймон в самое ухо герцогу. — Клиническая смерть, и тому подобные вещи... А может, каталепсия?

— Может, — рассеянно ответил де Ришло. — Только ты сам пояснил: Моката использует медиумов, дабы не платить за вероятный проигрыш. Лично я не сомневаюсь: девушка мертва.

Рекс невольно подслушал последние слова герцога и чуть не завыл:

— Не смейте! А... да... конечно... Я понял сразу... едва лишь поднял ее и понес. Особенная, неживая тяжесть... Я ведь навидался убитых. Как она боялась этого дня! Просила защитить, помочь!..

Американец провел рукою по лицу.

— Моката... — дрожащим голосом сказал Саймон и умолк.

— Что Моката? — переспросил герцог.

— Ходили слухи... будто Моката использует погибших медиумов. Делает их бродячими умертвиями. Как бишь это сейчас называют? Негритянское словцо...

— Зомби? — еле слышно произнес де Ришло.

— Да, правильно, зомби.

Ван Рин взвился:

— Я знаю! В южных штатах...

— Молчать! — рявкнул герцог.

— Эй, опомнитесь, — вмешался Ричард. — Она действительно мертва.

— Низший дух может захватить ее тело, — задумчиво сказал француз, едва ли успев обратить внимание на Итона. — Значит, необходимо немедленное вмешательство.

— Да вы что, спятили? Отсекать голову и протыкать осиновым колом собрались?

— Ну, без подобных кошмаров обойдемся. Хотя, по чести, уж лучше загнать осиновый кол в спину и голову отсечь, нежели злосчастной душе следить с того света, как покинутое тело встает по ночам и грызет живую человеческую плоть...

На ван Рина страшно было смотреть.

— Однако, проверить наличие подобной угрозы можно заранее. Положите-ка девушку вот сюда...

Саймон и Ричард отнесли Танит в середину пентаграммы и осторожно уложили на груду одеял.

Герцог уже разбирал свои принадлежности.

— Умертвия, — пояснял он между делом, — ведут себя особым, довольно определенным образом. Они могут сойти за человеческое существо, однако человеческой пищи не приемлют. Пересекать реки и ручьи — любые потоки струящейся воды — упыри способны лишь на закате и восходе солнца. Чеснока боятся панически, вопят и воют при малейшем касании... А святой крест, разумеется, для них непереносим. Посмотрим, посмотрим.

Сняв с шеи гирлянду чесночных цветов, де Ришло надел ее на шею девушки. Затем осенил Танит крестным знамением и возложил на губы лежащей маленькое золотое распятие.

Остальные безмолвно и сосредоточенно глядели, стоя поблизости. Мари-Лу глотала слезы. Рекс не шевелился.

— Она мертва, Рекс, — объявил де Ришло, подымаясь с колен. — Крепись. По крайней мере, опасения Саймона оказались напрасны. Душа покинула тело, и никакая паскудная нечисть не завладела прахом. Здесь можешь быть совершенно спокоен.

В библиотеке воцарилось молчание.

Собственно, говорить было незачем и не о чем.

Мари-Лу провела рукой по растрепанным волосам Рекса, но американец отпрянул, не отрывая взора от любимой.

Несколько часов назад, в пронизанном солнцем лесу его голову гладили пальцы Танит. При мысли о том, что это случилось в первый и последний раз, американцу хотелось удавиться от невыносимой тоски.

— Отсюда они бежали! — выкрикнул Рекс. — Внизу еще стоит лестница!

— Тогда за ними! Скорей, ради Бога! — заорал Ричард.

Рекс одним прыжком перемахнул подоконник и очутился на каменной террасе. Хрупкий Саймон спускался по деревянным перекладинам. Ричард, не осмелившийся последовать примеру американца вполне, повис на руках и спрыгнул с меньшей высоты.

Герцог и Мари-Лу остались в детской. Женщина смотрела на де Ришло округлившимися глазами и даже не плакала, сраженная нежданным ужасом и горем.

Не намного лучше чувствовал себя и де Ришло. При одной мысли о том, что Флер угодила в лапы сатанистам, герцогу становилось нехорошо. Уж он-то лучше прочих знал и понимал, чем это грозит.

— Княжна, — выдавил наконец француз. — Княжна!

Горло сдавило спазмой и де Ришло умолк.

Мари-Лу стояла молча и не сводила взгляда с пустой кроватки.

Огромным усилием воли герцог подавил нараставшую панику. Лишь накануне заверил он супружескую чету: ваш дом в полной безопасности. Только тщательно следуйте моим распоряжениям, и все будет хорошо...

Де Ришло скрежетнул зубами.

Следовало действовать, и быстро.

— Где нянька?

— У... у себя, — выдавила Мари-Лу.

— Странно. Как можно спать при таком шуме и гвалте?

Герцог вошел в смежную комнату. Надавил электрический выключатель. Пригляделся.

Нянька мирно спала в своей постели.

— А ну-ка вставайте! — потребовал де Ришло, решительно тряся женщину за плечо. Та не шевельнулась.

— Да поднимайтесь же! — завизжала с порога Мари-Лу и тотчас оборвала крик.

— Сероглазый... Она мертва?

— Нет. Кажется, погружена в гипнотический транс. Это, впрочем, само по себе не опасно.

Оба возвратились в детскую. Герцог склонился и поднял бумажный лист, валявшийся у изножья кроватки. Тщательно, без помарок и ошибок исписанный на машинке:

«Пожалуйста, не беспокойтесь о малютке. Ее возвратят завтра утром, если, разумеется, будут выполнены известные условия.

Поскольку случай исключителен, я прибег к мерам, которых, как правило, не признаю, ибо не люблю нарушать закон. Не сомневаюсь: кое-кто из вас предложит вызвать полицию и начать розыск. Любое действие подобного рода будет расцениваться как враждебное и повлечет последствия весьма неприятные для ребенка.

Вы уже поняли, что я располагаю возможностью достоверно узнавать о ваших поступках и намерениях.

Неудача, приключившаяся этой ночью, прискорбно вызвала смерть молодой женщины, бывшей исключительно ценным и способным медиумом. Мистеру ван Рину удалось унести ее тело, находящееся ныне в вашем распоряжении; окажите любезность и сберегите надлежащим образом. Тело должно оставаться в библиотеке вплоть до получения дальнейших инструкций. Если вы попробуете вызвать врача либо судебно-медицинского эксперта, или, того хуже, похоронить мисс Танит, я буду вынужден похоронить малышку Флер. Заживо.

Кроме того, в действие вступят силы, о природе коих вы имели возможность составить собственное представление. Думаю, даже мистер Итон вполне убедился в мудрости и проницательности герцога де Ришло, чьими словами столь неразумно пренебрегал.

В продолжение наступающего дня вы будете находиться в библиотеке, дав слугам любые разумные объяснения.

И, наконец, мой добрый друг Саймон Аарон должен тотчас возвратиться для возобновления известных опытов, прервавшихся исключительно по вашей вине. Ровно в полдень он в одиночку, никем не сопровождаемый, покинет Кардиналз-Фолли и отправится к перекрестку проселочных дорог, лежащему строго на западе, в полутора милях от вашего дома. Устройство встречи я либо возьму на себя, либо доверю приближенному лицу.

Содействие господина Аарона в ритуале поклонения сатане, с целью возвратить некогда утраченный по его собственной вине Талисман Сета, должно быть совершенно добровольным. В противном случае девочка не вернется домой никогда.

Осмелившись пренебречь хоть одним из вышеперечисленных условий, или выполнив их ненадлежаще, вы станете убийцами собственного ребенка.

Саймон же Аарон, выполнив требуемое, возвратится в целости и сохранности вместе с Флер.»

Подписи не было.

Мари-Лу прочла наглое письмо, заглядывая герцогу через плечо.

— Что же делать? — спросила она в отчаянии. — Сероглазый, ведь эта гадина сдержит слово!

— Бог весть, — ответил герцог. — Думаю, что верить можно лишь обещаниям скверного свойства.

Голова Саймона возникла над подоконником. Затем показались плечи, туловище, и маленький хрупкий маклер проворно забрался в комнату.

— Ну? — задал герцог односложный вопрос, который всегда и неизменно считал вершиной вульгарности. Сейчас, однако, было не до хороших манер.

— Втроем прочесали сад. При таком проклятущем тумане разве что собственную задницу обеими руками отыщешь! Ох, прости, Мари-Лу!

— Следовало ждать, — сказал де Ришло.

— Никого, — хрипло произнес возникший в оконном проеме Ричард. — И ничего. Ни следов, ни цветов поломанных, ни травы примятой. Где проклятая нянька?!

Рекс вернулся молча.

— Моката оставил письмецо, Ричард, — сказал де Ришло. — В письмеце содержатся распоряжения. Следует быстро их обдумать и решить, что делать.

— Что вам делать, скажу сразу, — процедил Итон. — Выметаться вон из этого дома. А я вызываю полицию.

— Ричард, — с расстановкой молвила Мари-Лу. — Полагаю, Флер небезразлична и мне самой, правда?

Итон промолчал.

— Полиция не поможет. Мы вместе провели ночь в библиотеке, ты видел, с кем столкнулся. Помочь может лишь Сероглазый. Не мешай.

— Да... — начал было Итон и смолк.

— Включите-ка телефон, — спокойно сказал де Ришло. — Малэну и прочим объявите: эксперимент продолжается.

Меловые буквы на полу первым увидел Рекс ван Рин. Он склонился и понял: Саймон, лишенный карандаша и ручки, вооружился мелком герцога и оставил краткую прощальную записку.

«Пожалуйста, не делайте глупостей и не бегите мне вослед — это бесполезно. Я заварил кашу, мне и расхлебывать. Не нарушайте распоряжений Мокаты. Единственная слабая надежда уберечь и спасти Флер — в повиновении. Обнимаю всех. Саймон.»

— Дьявольщина! — привычно завопил Ричард и опять прикусил язык. — Этот героический дурак ринулся на перекресток очертя голову! Теперь Моката заполучил и Флер, и его. Тьфу, пропасть!

— Весьма в духе Саймона, — буркнул де Ришло. — Сперва нырнет, а потом задумается: сумею ли всплыть? Следовало предвидеть это и караулить его.

— Правда, — согласился Итон. — И сделал ведь одну-единственную вещь, от которой все дружно старались отговорить!

— Честно говоря, — заметил герцог, — я уже начинал склоняться к предложению Рекса. Кольтом, правда, мы не располагаем, но браунинг еще лучше... Надо было только выбраться из дому поодиночке... А, что проку думать теперь, когда Саймон решил вместо нас!

— Мой самый старый товарищ! — застонал Ричард. — С ним я познакомился даже раньше, чем с вами двумя...

— Будет ли от этого хоть какая-то польза? — прошептала Мари-Лу.

Герцог пожал плечами:

— Убежден, что нет. Кстати, при всей любви, при всем уважении к самопожертвованию Саймона, обязан сказать: дурень отдал Мокате нашу единственную козырную карту. Раньше можно было бы еще поторговаться...

— Постойте-ка! — вмешался Рекс. — Если не очень ошибаюсь, Танит сказала, Моката нынче в Париже...

— Как вы собираетесь туда попасть? — спросил герцог. — Насколько разумею, наш общий знакомый заранее обзавелся билетом на самолет. Помните: сам устрою встречу, или доверю надежному человеку? Значит, сомневался, успеет ли.

— Он обзавелся билетом, я обзавелся аэропланом, — сказал Ричард.

— Что-о?

— Надо же тратить деньги, если их куры не клюют. Я купил полуспортивную машину. Учитывая малый вес Мари-Лу, возьмет всех четверых.

— Аэроплан в полетной готовности?

— Конечно. Иначе зачем вообще держать его?

— Где?

— В ангаре, по другую сторону луга. Три дня назад мы с женой порхали на малыше, и работал он как швейцарские часы.

— Но туман!

— Туман и меня смущает. Но думаю, он стелется над самой землей, а выше будет уже светло и ясно.

— Тогда летим, — нетерпеливо сказал Рекс.

— Куда? Где разыскивать Мокату в Париже?

— У Кастельно, — спокойно сказал герцог.

— У кого?

— У человека с полуотрубленным ухом. Летимте!

Высокую резную дверь отворил пожилой, совершенно лысый лакей в черном костюме. Американец представился. Лакей впился в сопровождающих подозрительным взглядом, нахмурил брови.

— Это мои друзья, желающие встретиться с господином Кастельно по тому же поводу, — любезно пояснил Рекс и решительно шагнул вперед. — Господин Кастельно у себя?

— Да, сударь, и ожидает вас. Проходите, пожалуйста.

Мари-Лу расположилась в прихожей, на кушетке, обтянутой красной кордовской замшей. Прочие последовали за черной фигурой лакея.

Распахнулась еще одна резная дверь; герцог, Итон и Рекс вошли в просторный, тускло освещенный салон, обставленный в старинном французском вкусе: красное дерево с позолотой, гобелены, фарфоровые безделушки, расписной потолок, на котором резвились купидоны и путти.

Рексу невольно припомнился дом Саймона.

Кастельно — высокий, тощий, угловатый — стоял спиной к большому камину. Переодеться после банкета он еще не успел. Алая ленточка Почетного Легиона виднелась в петлице, на лацканах красовались еще несколько наград.

— Господин ван Рин?

Делец едва прикоснулся к протянутой для пожатия руке американца и продолжил по-французски:

— Очень рад познакомиться. Ваш банк пользуется репутацией надежного, в прошлом я часто имел с ним дело. Но это было задолго до вашего назначения на должность... А эти джентльмены, сколько могу судить, сопровождают начальника?

Вопрос прозвучал довольно-таки натянуто и холодно.

— Совершенно верно, — отозвался Рекс. — Познакомьтесь: герцог де Ришло, Ричард Итон.

Если бы Рекс умел читать мысли, он вероятно, вздрогнул бы.

Ибо герцог от всего сердца выругал его остолопом.

Брови Кастельно слегка приподнялись.

— Вот как! — пробормотал он. — Простите, господин герцог, я не признал вас после стольких лет... Но, сдается, французский климат кое-кому противопоказан? Извините, если допускаю бестактность...

— Я вынужден был явиться в Париж по срочному, безотлагательному делу, — невозмутимо ответил де Ришло. — А посему предпочел позабыть о запрете на въезд, наложенном Бог весть когда буржуазно-социалистическим правительством...

— Отважный шаг, сударь...

— Ваша светлость, — мягким голосом поправил герцог.

— ...ваша светлость, учитывая любовь, питавшуюся к вашей особе французской полицией. А у нее изрядная память, — усмехнулся Кастельно. — И нынешнее правительство разделяет убеждения тогдашнего. Впрочем, — банкир едва заметно поклонился, — это не мое дело. Чем могу служить?

Трое гостей помолчали.

— Видите ли, — вкрадчиво, с преувеличенной вежливостью сказал Рекс, — нам настоятельно требуется узнать местопребывание Дамьена-Мокаты.

Несколько секунд пятеро друзей безмолвно глядели на шефа полиции. Присутствие Кастельно избавляло от необходимости ломать голову над тем, как Веррье удалось их обнаружить. Банкир, безусловно, лгал, утверждая, будто не помнит места шабашей. А Моката, вне сомнения, ринулся прямо к нему, вывел из транса, велел немедленно звать на подмогу Сюртэ. Сам Веррье наверняка не подозревал, что искомые сатанисты числятся меж его лучших приятелей...

Капище, обнаруженное не в меру пронырливым и расторопным неприятелем, утратило для Мокаты всякую ценность, он без колебаний приказал Кастельно вести Жана Веррье и полицейских прямиком туда. Любопытно, подумал герцог, как объяснила милая парочка свою осведомленность?

А какие впечатляющие заголовки в утренних газетах! «Тайное общество роялистов занимается черной магией». «Сатанистское капище в Аньере». «Пресловутый эмигрант задержан при совершении кощунственных обрядов»...

Де Ришло устало вздохнул и сделал единственную возможную вещь.

Тигриным прыжком обрушился на Веррье, ухватил шефа Сюртэ за глотку, развернул меж собою и детективами.

Высокий ажан[60] успел-таки выстрелить с бедра. Пуля ожгла герцогу левую руку, врезалась в дальнюю стену. Звук выстрела в замкнутом подземелье оглушил всех до единого.

Мари-Лу оказалась проворнее прочих и вцепилась в запястье полицейского мертвой хваткой. Сыщик резко оттолкнул женщину, однако на плечах у него повис Аарон, а Рекс без особых церемоний ткнул великана концом рычага в солнечное сплетение.

Детектив застонал и рухнул, сворачиваясь пополам.

Ричард, не решаясь выстрелить, метнул браунинг в голову второму полицейскому, тот непроизвольно уклонился и угодил прямо под удар американца.

Не медля ни секунды, Ричард перемахнул через образовавшуюся кучу малу — Саймон и миссис Итон опрокинулись на пол вместе с высоким сыщиком, а де Ришло продолжал бороться с Веррье — и кинулся на Кастельно. Банкир опрометью помчался прочь по проходу, но далеко уйти, разумеется, не смог. Итон прямо на бегу дал ему заднюю подножку и Лоран Кастельно растянулся во весь рост, вторично ушибив уже пострадавшую от Рексова кулака физиономию. Зайдя сбоку, Ричард хладнокровно и сильно пнул беглеца в ребра.

— Шевельнешься, убью! — посулил он свистящим от ярости голосом.

Кастельно поверил и счел за лучшее лежать смирно.

— Эк, разрази тебя! — воскликнул довольный Рекс. — Я внезапно почувствовал себя прежним человеком!

— Давай-ка осмотрим руку Сероглазого, — рассудительно предложила Мари-Лу.

Герцог кривился от боли, пока товарищи осторожно стягивали с него плащ и пиджак.

— Там ничего страшного нет, — возразил он слабым голосом. — Царапнуло, и все.

Царапнуло, правда, так, что Мари-Лу побледнела.

— Кость не затронута, — объявил Ричард, исследовав рану. — Кровь течет, и болеть будет изрядно, а все же особой опасности не замечаю.

— Поэтому довольно клохтать, — сказал де Ришло со слабой ухмылкой. — Лучше немедленно снимите с Саймона эту дрянь и давайте уносить ноги.

Мари-Лу торопливо соорудила подобие перевязки. Американец разодрал могучими руками снятый с товарища балахон, связал поверженных полицейских. К неописуемому возмущению Веррье и Кастельно их скрутили собственными брюками — ничего иного Рексу изобрести не удалось.

— Стой! — раздался повелительный голос.

Возле уводивших наружу лестничных ступеней возникла прямая, гордая фигура Танит.

Пораженный Моката задержал удар и воззрился на пришелицу бешеными глазами.

Танит, впрочем, смотрела на Мари-Лу.

Она быстро подняла руку, простерла ее в сторону обезумевшей, уже терявшей сознание женщины.

И Кодекс Эпина раскрылся перед мысленным взором несчастной матери на спасительной странице.

Странные буквы, начертанные поблекшими чернилами на желтом от времени пергаменте, внезапно исполнились недвусмысленного значения. Так же, как и во сне, Мари-Лу ясно поняла нужную фразу:

«Только любящим без вожделения дарованы будут сила и власть в наичернейший час.»

Губы Мари-Лу раскрылись. Не понимая значения, не задумываясь, откуда узнала, зачем произносит, женщина громко вымолвила неведомое пятисложное слово.

Действие оказалось мгновенным.

Склеп задрожал и заходил, точно колеблемый землетрясением. Потом начал вращаться, все быстрее и быстрее, напоминая неимоверную карусель. Свечи шипели, пламя клонилось и плясало под напором воздушных струй. Талисман Сета сорвался с козлиной головы, запрыгал, покатился и, вопреки простейшим законам центробежного движения, оказался у ног де Ришло.

Моката отшатнулся.

Козел Мендеса поднялся на задние копыта, высясь над своим нечестивым слугой. Зловонная пасть испустила дикий скрежещущий рев, косые зенки выпучились и начали вращаться в орбитах. Тварь выросла, приняла огромные размеры, оскалилась.

Ритуальный кинжал выпал из дрогнувших пальцев Мокаты и бессильно звякнул о древние камни.

Дьявол, поднятый сатанистом из бездны, карал прихлебателя за допущенный промах.

Громадное переднее копыто низверглось на голову чернокнижника, разбило череп и опрокинуло Мокату ничком. Раздался оглушительный грохот, и подземелье прекратило вращаться.

Еще мгновение перепуганные люди видели перед собою козла, потом злобную харю малагасийца, искаженную от боли и ярости, а затем преисподнее страшилище пропало, оставив по себе лишь вонючий клубящийся дым.

Смоляные свечи бессильно вспыхнули и погасли. Подземелье освещалось теперь только фосфорическим сиянием талисмана.

Флер медленно шевельнулась и приподнялась. Потом всхлипнула, встала на ноги, устремила взгляд к матери, однако смотрела не узнавая, подобно лунатику.

И внезапно спустилась полная, совершенная тишина, словно кто-то бросил на свод подземелья волшебное ватное одеяло, надежно хранящее от обставших черных теней.

«...и посему, дорогой Ричард, остается лишь предполагать, что известная тебе вещь не была последним ключом к известным тебе вратам. Едва ли полгода успело миновать после наших не столь уж приятных, однако едва ли способных изгладиться из памяти похождений — и мир неумолимо ввержен в пучину второй великой войны. Теперь, как отлично понимаете и ты, и Мари-Лу, на очереди Россия... Будем же утешаться старым добрым доводом: я честно сделал все, что мог.

Кто может, пускай сделает больше и лучше.

Поцелуйте от моего имени малышку Флер.

Сердечно кланяйтесь Рексу и Танит.

Впрочем, ван Рин, вероятнее всего, уже сражается где-то против очередного натиска тьмы.

Пожалуй, пора и старику приложить к этому руку. Надеюсь увидеться со всеми, когда представится возможность.

Желаю удачи, уповаю на Провидение.

— Позволишь этой мрази уйти живыми? (исп.)

— Не будь глупцом, (исп.)

Описываемое может показаться ни с чем не сообразной выдумкой автора, однако хроники свидетельствуют, что один из пиратских вожаков-ликеделеров (XV в.), Клаус Штертебеккер, обратился к судившим его магистратам со схожей просьбой и, прежде чем упасть, миновал одиннадцать человек. Весь эпизод, по-видимому, заимствован Хелмом из средневековых источников. — Здесь и далее примечания переводчика.

Речь идет о Вильгельме-Завоевателе (William the Conqueror), чьи войска в 1066 г. разгромили рать саксонского короля Гаральда и овладели Британией

Благородство обязывает, мой друг.

Речь идет об австрийском психиатре Эстеррайхе, пришедшем к выводу о демонической одержимости среди некоторых умалишенных. Его книга во многом послужила источником знаменитого романа «Изгоняющий дьявола».

Не совпадая вполне с теорией Тура Хейердала, это утверждение все же отнюдь не противоречит ей

— Но, полагаю, ваши милости удостоят пройтись до ручья и хорошенько вымыть руки, равно как и прочие, имеющие отношение к делу, телесные части? Всегда, знаете ли, следует уважать чужую собственность, (исп.)

— Ты всерьез, капитан? (исп.)

— Совершенно всерьез, (исп.)

Грубое испанское ругательство.

— Что она творит? (исп.)

Французское ругательство

Приблизительно: — По какому праву?

— Существует право сильного!

Господин герцог (франц.)

— Дай же капитану чуток передохнуть! (исп.)

Маленький еврей (франц.)

Моя крошка (франц.)

— В руки Твои, Господи [предаемся], (лат.)

Боевой конь-тяжеловоз, способный нести рыцаря в полном вооружении

Следует помнить, что речь идет о ценах тридцатых годов

Я всегда желал тебя. А в хижине внезапно понял, что люблю, (исп.)

По названию древнеегипетского города Мендес, где археологами были найдены изображения описываемого козла

Здесь: поцелуй в зад (лат.)

Сонет Альфонсуса де Гимараэнса. Перевод Сергея Александровского.

— Боже мой!

Девяностый псалом в русской Библии

— Я здесь!

Скончалась в 1914 году

Псалом 50-й в русской Библии

Де Ришло и Саймон излагают средневековую алхимическую теорию, причем в предельно упрощенном виде. Все научные и квази-научные стороны этих пояснений целиком остаются на совести автора.

Студент, застреливший в Сараеве австрийского эрц-герцога Фердинанда и положивший начало международному конфликту, вылившемуся в Первую мировую войну.

Грубое ругательство; здесь, приблизительно, «сволочь».

Способ наказания, принятый в древнеримских легионах. Провинившееся либо взбунтовавшееся подразделение строили шеренгами и казнили каждого десятого — decimus’a.

Княгиня (франц.)

Дорогая (франц.)

Персонажи «Божественной Комедии» Данте.

Вертеп — многозначное слово; здесь: маленький странствующий театр марионеток.

Старина (франц.)

Укушенный, в свой черед, становится вурдалаком.

Первые телевизионные приемники начали появляться на Западе двадцатью с лишним годами ранее, чем в Советском Союзе.

Рассказ Мари-Лу — исторический факт.

Способность превращаться в волколака. От греческого lykos — волк, и anthropos — человек.

Служба лесной и полевой охраны.

Исторический факт.

По старинному поверью, хамелеон питался воздухом

Княжна

Непереводимая игра слов. Английское nightmare (кошмар) буквально значит «ночная кобыла». Языковеды, впрочем, склонны относить это истолкование к ложной этимологии.

— Почему бы и нет? (франц.)

Солнечные часы

Приблизительно 180 километров

Закусочные

— Разумеется, сударь.

Метрдотель

Скептически настроенному читателю напомним: руководитель харьковского ЧК Саенко, по словам собственных соратников, «изо всех сортов яблок с удовольствием грыз только глазные». Фотография этого пламенного борца революции, истинного представителя незабываемой ленинской гвардии, патологического садиста долгое время стояла в городском историческом музее. Старшее поколение харьковчан и в семидесятые годы произносило имя Саенко, понижая голос.

Устройство, позволяющее стрелять при легчайшем прикосновении к гашетке.

Воровской ломик для срывания запоров

Старина (франц.)

Сыщик