Лес в окрестностях Болоньи, 1503 год

Наступившая ночь как две капли воды походила на все предыдущие. В конце лета, после захода солнца, жара обычно немного спадала, но освежающей прохлады вечера так и не приносили. Во всяком случае, обитателям маленького аббатства, притаившегося в зарослях густого леса среди возвышенностей севера Италии. Послушник монастыря, исполнявший обязанности привратника, дремал в своей келье, расположенной рядом с въездными воротами, прорезавшими крепостную стену обители. Перевалило за полночь, до заутренней службы оставалось совсем недолго. В безмятежной тиши глухого места ничто не предвещало бури, готовой вот-вот разразиться.

— Открыть ворота римскому посланнику!

Послушник, мирно почивавший на убогом соломенном тюфяке, внезапно проснулся, разбуженный неистовым криком и могучими ударами в деревянные створки ворот. Плохо соображая спросонья, не ведая, какой час на дворе, он быстро встал, подпоясался шнуром потуже и побежал к воротам.

— Кто там? — спросил он, отодвигая решетчатый ставень, намереваясь взглянуть на незваного гостя, с такой настойчивостью рвущегося в аббатство глубокой ночью. В мерцающем свете факелов он рассмотрел за монастырской стеной около дюжины всадников, одетых в плащи военного покроя с гербом на груди. Следовательно, к ним пожаловали воины.

— Открывай же, монах! Открыть ворота римскому посланнику!

Сонливость моментально улетучилась, как только послушник сообразил, что происходит: сам Чезаре Борджиа, епископ и сын недавно скончавшегося папы Александра VI, требует впустить его на территорию аббатства. От известного нечестивца добра ждать не приходилось. Но как помешать ему войти? В политических интригах послушник не разбирался. Он знал только, что молодой Борджиа совершил множество преступлений. Присутствие наемников у ворот обители красноречиво свидетельствовало: нечестивец не намерен отступаться, он не уберется восвояси, не добившись своей цели. И что мог сделать привратник? Он всего лишь скромный, смиренный послушник, ему не полагалось рассуждать. Правда, бедняга опасался, что получит нагоняй от аббата, но он никак не успевал предупредить настоятеля. Привратник уже взялся за массивный литой засов, но замер, услышав за спиной голос.

— Кто там, брат Эццо?

К воротам неслышно подошел помощник аббата, мужественного вида высокий молодой человек. Брат Джакомо прибыл в монастырь всего несколько месяцев назад и тотчас завоевал доверие настоятеля. Аббат полностью на него полагался, что пришлось не по нраву большинству монахов общины. Удачливые новички часто вызывают чувства зависти и неприязни и становятся излюбленной мишенью для нападок.

— Это… это Борджиа…

— Борджиа? Здесь? — пробормотал юноша сквозь зубы, с трудом подавив возглас ужаса и удивления. Молодой человек мгновенно понял, что к чему: он-то знал истинную причину неожиданного визита. Теперь главное — выиграть время и предупредить аббата.

— В чем дело, брат?! Откройте немедленно! — В выкриках, доносившихся из-за стены, сквозила неприкрытая угроза: гости теряли терпение.

— Брат Эццо, погодите минутку, а потом открывайте, — сказал молодой помощник решительно, проявляя незаурядное самообладание. — Скажите гостям, пусть подождут, так как… Придумайте что-нибудь! Я должен известить аббата.

На глазах у ошеломленного послушника брат Джакомо, подобрав полы сутаны, пустился бежать во весь дух. Послушник почувствовал, как тревожно, отчаянно забилось у него в груди сердце. Что ему придумать? Что сказать? Он ничтожный, невежественный человек, не умеет ни читать, ни писать. Даже самые простые вещи кажутся ему невероятно сложными. А время поджимало. Если он собирался что-то предпринимать, это «что-то» надо было делать очень быстро.

— Слышу, слышу. Какая нужда привела вас сюда? Очень поздно, глубокая ночь на дворе и…

— Ты непроходимый тупица, брат! Последний раз говорю, открывай ворота римскому легату, или мы разнесем их в щепки! Честью клянусь, мы слов на ветер не бросаем!

В тот же момент в скудном свете луны и отблесках факелов послушник разглядел чуть поодаль, в арьергарде, всадника на белом коне. Его фигуру скрывал темный плащ с низко надвинутым капюшоном. Он сидел неподвижно в седле, но потом, словно стряхнув оцепенение, рысью поскакал к воротам монастыря. Очутившись у крепостной стены, всадник, не спешиваясь, скинул капюшон. Желтые сполохи мерцавшего пламени осветили надменное лицо с холодными чертами. Послушник никогда прежде его не видел, однако же узнал сразу: Чезаре Борджиа, воплощение зла и жестокости.

Борджиа не произнес ни слова, но этого и не требовалось. От одного его вида у бедного послушника душа ушла в пятки. Трясущимися руками он отодвинул засов и распахнул ворота. Не успели разойтись деревянные створки, как разъяренный командир отряда сильным ударом кулака сбил послушника с ног.

Тем временем брат Джакомо разбудил аббата, почтенного старца с длинной бородой, посеребренной сединой. Оба монаха прекрасно осознавали, что сейчас произойдет. И должны были помешать этому любой ценой, помешать даже ценой собственной жизни. Они служили великой миссии, которая была превыше их личной безопасности, превыше существования самого монастыря, превыше любой мыслимой жертвы. И хотя они не сомневались, что жертва потребуется от них очень скоро, они не обмолвились ни единым словом и действовали весьма решительно. Аббат, брат Леоне, поспешно покинул опочивальню, со всех ног помчавшись в главный зал своего небольшого дома, располагавшегося в центре просторного клуатра, окруженного красивой галереей в романском стиле. Прибежав в зал, аббат первым делом надавил на каменный выступ в полу (он походил на брусок или небольшую плиту), спрятанный под массивным дубовым столом.

Чезаре Борджиа добрался до жилища аббата в тот миг, когда глубоко внизу, в подземелье, зазвонил колокольчик. В тайном убежище около масляного светильника стоял в карауле и клевал носом монах. Вздрогнув, он посмотрел на колокольчик широко открытыми глазами. Никаких сомнений, он не ошибся. Пора отправляться в путь. Стражник разбудил своего товарища, с кем они менялись на часах. Оба были перепоясаны мечами и облачены в светские костюмы — узкие куртки и облегающие штаны — вместо сутан и сандалий. Не мешкая стражники вошли в соседнюю комнату и разбудили крепко спавших близнецов, девушку и юношу семнадцати лет. Монахи, верные обету послушания, охраняли молодых людей по приказу, не ведая, кто они такие. Теперь им всем предписывалось бежать, не теряя времени даром.

А наверху, в доме, Чезаре бросал быстрые, колючие взгляды на аббата. Всем другим старец внушал почтение, младший же Борджиа испытывал к нему недоверие и страх. Мудрый человек всегда опасен, намного опаснее доблестного воина или искусного, отважного фехтовальщика. Два охранника дожидались господина снаружи, у дверей дома аббата — небольшого квадратного в основании двухэтажного каменного строения.

Борджиа упорно молчал, и аббат не выдержал, заговорив первым:

— Можно спросить, монсиньор, чем мы обязаны столь неожиданному визиту?

Старец держался твердо и уверенно, призвав на помощь всю свою выдержку. Тайна, охраняемая им, великая тайна не должна открыться лишь потому, что он испугался. Впрочем, Борджиа, по-видимому, уже владел секретом, иначе он не стал бы силой врываться в монастырь среди ночи, словно счет шел на секунды, и малейшее промедление могло пагубно отразиться на его планах — нарушить или полностью их уничтожить. Итак, жребий брошен. Аббат старался выиграть время.

— Брат Леоне, не следует сердить меня, заставляя распространяться обо всем, что мне известно, о чем вы прекрасно осведомлены. Отдайте мне то, что я ищу, и я умчусь как ветер, исчезну бесследно, точно меня здесь и не было.

— Мы не…

— В противном случае, — продолжал Чезаре, и тон его сделался угрожающим, — вы узнаете, к каким последствиям приводит гнев, гнев в его идеальном, философском значении.

В подземелье четверо человек, закутанных в плащи, безмолвно и торопливо шли по темному тоннелю, заканчивавшемуся в лесу, за пределами монастырской стены. Они почти бежали. Темнота не мешала им, поскольку дюжину раз они уже ходили этим путем. Однако теперь все происходило по-настоящему. Их жизни подвергались опасности. И сокровище, более ценное, чем их жизни, хотя и напрямую с ними связанное, оказалось под угрозой и могло исчезнуть навсегда.

— Вы не умеете притворяться, брат Леоне. Считаете меня глупцом? — заметил Чезаре насмешливым тоном, способным заморозить кровь в жилах дракона, обращаясь к оцепеневшему аббату, который ничего не ответил и даже потупил взор, не в силах вынести вид Борджиа. — О, разумеется, вы выполняете свой долг. Тогда и я поступлю, как должно… — промолвил Чезаре, приближаясь к старцу.

Из складок одежды он вытащил кинжал и вонзил клинок прямо в горло монаха так же легко, как протыкают ножом кусок жаркого. Струя алой крови фонтаном брызнула из раны, обагрив руки и грудь младшего Борджиа. Кровь праведника добавилась к крови многих несчастных, загубленных жестоким убийцей. Его душе не суждено очиститься от пролитой им крови. Сколько бы он ни отмывал тело, невыводимые пятна скверны навечно испоганили его душу.

Тем временем трое мужчин и молодая женщина, спешившие по подземному ходу в лес, достигли своей цели. Охранник (тот самый, кто разбудил остальных, услышав сигнал тревоги, поданный аббатом) с большими предосторожностями отодвинул щеколду, запиравшую деревянный люк, который закрывал отверстие подземного лаза на поверхности земли, у корней векового дуба; крышка люка была замаскирована ветками и дерном. В конце потайного хода имелась короткая лестница, выводившая наверх. Беглецы поднимались по замшелым каменным ступеням очень осторожно, стараясь не поскользнуться и двигаться бесшумно. Этому их своевременно научили, так как в решающий момент особенно важно соблюдать предельную тишину, лишь бы не привлечь к себе ненароком внимание тех, кто мог угрожать их безопасности.

— Стойте! — прошептал первый охранник, подняв левую руку и одновременно схватившись правой за рукоять меча, легко скользнувшего из ножен. Второй монах также обнажил клинок. Все стояли неподвижно, напряженно вглядываясь в темноту. Неужели из-за деревьев доносился приглушенный лязг металла? Или просто почудилось?

Увы, монах не ошибся. Все предосторожности и старания оказались напрасными. Надежда на спасение обернулась прахом, когда больше десятка наемников Чезаре Борджиа выступили из тени и наставили на беглецов свое оружие. Монахи попытались сражаться, но их убили на месте, как собак. Близнецов вытолкнули на тропу, ведущую к монастырю. Затем их доставили к Чезаре. Он ублаготворенно улыбался, но от его довольной ухмылки становилось жутко. Глаза Борджиа сверкали от радости дьявольским огнем, хотя в глубине грешной души затаился страх. Страх неотступно терзал его сердце и побуждал творить чудовищные вещи. Близнецы не произнесли ни слова. Но их ни о чем и не спрашивали. Казалось, все пропало. Погибло окончательно и бесповоротно. Оставалось надеяться только на Провидение, ведь оно всегда выступает на стороне правых.

Чезаре с отрядом покинул аббатство, увозя молодых людей, посадив их в железную клетку с толстыми прутьями. Поодаль, на вершине холма, стоял человек, прикрывая лицо плащом, и следил за отъездом зловещей процессии, чей путь отмечал слабый колеблющийся свет факелов. Он наблюдал за развитием драматических событий от начала и до конца. И теперь жгучие, горькие слезы наворачивались на глаза, обильно лились по щекам и капали вниз, орошая его ноги и землю, проклятую за грехи человечества. Луна скрылась в облаках. И в мире, окутанном ночною мглой, воцарилась полная темнота. Непроглядная, черная тьма.

Жизор, май 1944 года

— Да замолчите же, наконец! — сердито прикрикнул Клод.

После многих месяцев напряженной работы, трудов и хлопот, после стольких разочарований у него не хватило терпения выслушивать бесконечное пустословие этой парочки. Помощники уважительно обращались к нему «профессор», хотя он никогда им о себе ничего не рассказывал. Клода забавляла мысль, что необязательно быть профессором, достаточно походить на него, и к вам будут соответственно относиться. Впрочем, он не сомневался: остальные местные жители, да и те двое тоже, за спиной отзываются о нем куда менее почтительно и скорее всего окрестили «коллаборационистской свиньей».

Резкий окрик Клода подействовал — заливистый хохот его спутников мгновенно смолк, хотя друзей по-прежнему распирало от смеха, и глаза их искрились весельем.

— Простите, профессор, но вы должны послушать анекдот, который Лессенн…

— Я плачу тебе не за шутовство, Ломуа, — сухо оборвал Клод. — Да и тебя не нанимал рассказывать анекдоты, Лессенн, — добавил он и обернулся, не сбавляя шага, чтобы бросить строгий взгляд на второго помощника, тотчас потупившегося. — Довольно шуток. Довольно глупой болтовни. Поберегите силы, поскольку вам они понадобятся.

— Да, профессор, — в унисон ответили приятели, уже без тени юмора в глазах.

Клод повернулся и посмотрел вперед. Не далее чем в пятидесяти метрах вздымалась темная громада — замок Жизор, крепость, заложенная в одиннадцатом веке. Ее каменные стены хранили множество тайн. О да, Клод знал наперечет загадки древнего, с виду посредственного укрепления. И при небольшом везении он наконец разгадает одну из них, причем самую главную.

Тыльной стороной руки Клод вытер пот, градом катившийся по лбу и щекам и капавший с подбородка. Днем стояла удушающая, липкая жара, и с приходом ночи она почти не спадала. Вот почему он некоторое время назад принял решение вести раскопки от заката до рассвета. Только в ночную пору условия работы становились сравнительно сносными. Но в те часы, когда последние красноватые лучи солнца угасали на востоке, окрестности заволакивались горячими испарениями; зыбкое марево — жгучее дыхание земли — искажало местность до неузнаваемости. Та же картина наблюдалась и в крепости, чья главная башня возвышалась на искусственном крутом холме.

Помощники Клода совершенно не представляли, зачем он приехал в Жизор и что ему понадобилось во внутреннем, верхнем, дворе замка. Правда, у Ломуа имелась на этот счет теория: он полагал, профессор ищет сокровища тамплиеров, спрятанные, по слухам, где-то в подземных тайниках крепости. Он сам пытался их разыскать, без всякого успеха, и при этом серьезно повредил ногу. Ломуа заблуждался — в определенной степени. Но они с Лессенном служили лишь рабочей силой: копали штольни и шурфы там, где указывал им Клод Пенан. Может, оно и к лучшему, ибо, как утверждал профессор, есть вещи, которых лучше не знать.

Они миновали внешнюю крепостную стену, затем прошли гуськом в арку ворот второго кольца укреплений, окружавшего небольшой внутренний двор с донжоном[1] посередине. Они остановились в центре эспланады, чью большую часть уже скрывали сумерки.

— Зажгите фонарь, — обратился Клод к Ломуа.

Пока парень возился с фонарем, Клод открыл свой потрепанный кожаный портфель. Он теперь всегда запирал его на замок — после непонятного и в то же время унизительного происшествия в деревенской пивной, когда у него похитили старинный манускрипт. К счастью, Клод больше не нуждался в документе, и все-таки это была обидная потеря.

Из портфеля он извлек два больших листа бумаги (обычно такой бумагой прокладывают гравюры), каждый длиною около метра, не меньше. С их помощью Клоду удалось угольным карандашом точно скопировать загадочные изображения, вырезанные в Башне заключенных, одной из башен замка, в древние времена служившей тюрьмой для пленников знатного происхождения.

Рядом с метровыми листами Клод разложил подробную карту крепости, испещренную полу- и четвертьокружностями, перечеркнутыми крест-накрест: эти линии обозначали места, где они уже проводили раскопки в течение последних месяцев. Ломуа светил ему фонариком, терпеливо дожидаясь вместе с Лессенном, когда профессор закончит перепроверять данные, достаточно освежив память, так как именно этим он и занимался. Как истинно деловой человек, Клод все расчеты делал накануне, не собираясь терять на месте драгоценное время, имевшееся в его распоряжении. Он все всегда готовил заранее, о чем бы ни шла речь.

— Должно быть, здесь, — послышалось невнятное бормотание Клода.

Каждый раз он заявлял одно и то же, но оптимизм его пока не оправдывался. Конечно, парни и не думали ему об этом напоминать, а тем более спорить.

— Идемте туда, — сказал Клод взволнованно. — Время не ждет! — Верно, время никогда не ждет.

Сложив и вновь спрятав в портфель свои бумаги, Клод поспешно зашагал ко входу донжона. Помощники следовали за ним по пятам. Давешний выговор профессора расшевелил Ломуа: в ту ночь Клоду не пришлось дважды просить у него колышки и деревянную кувалду: он сам торопливо достал необходимые инструменты из полотняного мешка.

— Ты знаешь, что надо делать, — сказал ему Клод.

Быстрыми и точными движениями Ломуа забил один из колышков в центре основания дверного проема башни. Заостренный конец деревяшки без труда вошел в землю: на многострадальном пятачке они уже вбили немало таких кольев. Далее рабочий направился к воротам внутреннего крепостного ограждения: бежать не бежал, но шел уверенно и проворно. Оказавшись на месте, он вбил в землю другой кол, и тоже прямо посередине арки ворот. Потом парень водрузил фонарь на колышек.

— Хорошо, — пробурчал Клод, заметив, как помощник энергично размахивает руками, сообщая, что фонарь установлен нужным образом.

Профессор вынул из портфеля хитроумное устройство, кустарно изготовленное, но весьма удобное, гибрид транспортира и спицы, длинной и прямой, как стрела. Она крепилась к транспортиру маленьким болтом и могла поворачиваться, но только по часовой стрелке: небольшой стопор не позволял двигаться налево по шкале, выходя за пределы точки начала отсчета градусной меры. Необычное устройство было укомплектовано двумя прицелами: неподвижным, над нулевой отметкой шкалы, и мобильным, приделанным к спице. В центре прицелов имелся крестик, как в пневматических винтовках. В общем, прибор напоминал астролябию (весьма примитивную на вид), хотя был проще и действовал несколько иначе.

Клод растянулся на земле, причем ноги его скрылись внутри башни. Он поставил свою диковинную астролябию на вбитый кол, совместив, насколько возможно, начало отсчета угловой меры с серединой деревяшки. Глядя одним глазом в неподвижный прицел, он медленно поворачивал астролябию до тех пор, пока огонь фонаря Ломуа не попал в перекрестье. Таким образом, Клод наметил некую воображаемую линию, проходившую через середины входных проемов крепостной стены и донжона и одновременно включавшую точку начала отсчета угла. С помощью спицы на шкале транспортира он мог отложить любой требуемый угол.

Точная градусная мера угла являлась одной из величин, которые Клод получил, расшифровав идеограммы, высеченные в Башне заключенных. Второй необходимой величиной было расстояние. Клод отложил нужный угол, повернув спицу по часовой стрелке и закрепив ее. Когда профессор посмотрел сквозь прицел, закрепленный на спице, Лессенн уже зажег второй фонарь и ждал распоряжений. Они сводились к коротким указаниям подвинуться вправо или влево, так, чтобы фонарь парня оказался «на мушке». Наконец, Клод добился желаемого эффекта.

— Забей кол в этом месте, — велел он Лессенну.

Проверив еще раз точность наводки прицелов и сделав небольшие поправки, Клод обрел уверенность: фонари Ломуа и Лессенна и соответственно их колья образуют нужный угол с вершиной — его собственным колышком. Настало время использовать другую величину, вычисленную благодаря графическим изображениям из Башни заключенных: расстояние от донжона до искомой точки, которая должна лежать на прямой линии между колышками Клода и Лессенна. Заданный отрезок отмеряли матерчатой сантиметровой лентой, натянутой между двумя пунктами.

— Должно быть, здесь, — повторил Клод, забивая в землю последний кол, обозначая место (если только он снова не ошибся), где в течение долгих столетий покоилась волнующая тайна, обладать которой страстно желали очень многие.

Флоренция, 1503 год

Дюжина рук, вооружившись молотками, выстукивала по долотам частую дробь; нервное стокатто, сливаясь, создавало своеобразную симфонию, раздражавшую слух. В лучах света, проникавшего в окно мастерской, крупинки мраморной пыли, висевшей в воздухе, сверкали как бриллианты. Мастерская Леонардо да Винчи располагалась в центре города, по соседству с площадью Синьории. Молодые проходили обучение у маэстро, постигая искусство ваяния под его руководством.

— Представьте, как с каждым ударом по камню ваша душа тоже обретает более совершенную форму, — наставлял учеников Божественный.

В глубине просторного зала, на одном из массивных деревянных столов (достаточно прочных, чтобы выдержать вес мрамора), стояла почти законченная работа Леонардо — бюст малопривлекательной флорентийской дамы, Лизы Герардини. Скульптурный портрет мастеру заказал ее муж, синьор Франческо ди Бартоломео ди Дзаноби, богатый неаполитанский банкир, носивший титул маркиза дель Джокондо.[2] Леонардо осталось только сообщить форму носу, довольно широкому и длинному. Деликатнейшая задача: как, не погрешив против истины, не ранить чувства заказчика чрезмерным сходством с оригиналом. Глаза удались неплохо, мастер лишь слегка приукрасил действительность. И бесспорно удачным оказалось решение немного уменьшить пухлость щек раздобревшей синьоры и превратить суровую складку губ в тень мимолетной улыбки. Теперь предстояло довести скульптуру до совершенства, сняв совсем немного мрамора, и портрет готов. Но для завершающей работы необходима сосредоточенность, мастеру следовало отрешиться от учеников и оглушительной какофонии, созданной их прилежанием. Бросив последний взгляд на незаконченный бюст, Леонардо с дивной осторожностью приставил острие резца к тому месту, где намечался нос, и поднес головку молотка почти вплотную к противоположному концу инструмента, намереваясь легчайшими ударами удалить излишки камня: операция требовала исключительной точности.

— Маэстро-о-о!!! — раздался за спиной пронзительный вопль Салаи[3], любимого ученика Леонардо.

От неожиданности мастер дернулся, споткнулся о скамеечку, врезался лбом в макушку статуи и, попытавшись сохранить равновесие, рефлекторно взмахнул рукой, сжимавшей молоток. По чистой случайности молоток опустился прямиком на долото, а оно, в свою очередь, вонзилось в заготовку носа: кусок мрамора откололся и отлетел к стене. Салаи, увидев, что натворил, опрометью выскочил из зала. Все в мастерской словно оцепенели, уставившись сквозь мраморную дымку, клубившуюся в воздухе, на испорченную скульптуру и на Леонардо: потрясенный случившимся, он завороженно взирал на учиненные повреждения. Вдруг из горла Божественного вырвался гортанный стон, из глаз покатились слезы ярости. Но отчаяние, как ни удивительно, помогло сохранить выдержку. Леонардо обуздал всколыхнувшуюся ярость. Он только стиснул зубы, вытер слезы рукавом туники, дернул себя за волосы и длинную седую бороду и обнял скульптуру: последнее объятие, словно последнее прости. В следующий миг он, сделав над собой усилие, решительно столкнул бюст на пол. Восхитительный мрамор распался на две половины, и множество мелких осколков разлетелось по полу, составив компанию останкам злосчастного носа. Творение мастера, лишь слегка деформированное, в результате погибло навеки.

— Салаи! — закричал Леонардо, причем в его голосе невозможно было уловить даже слабых признаков гнева. По пути к выходу он приказал остальным ученикам: — Продолжайте работать.

Леонардо не успел разыскать провинившегося паренька. Другой ученик, кому в тот день поручили дежурить у входной двери и принимать посетителей, стремглав выскочил из-за угла коридора, едва не сбив маэстро с ног. К счастью, очень худенький ребенок ухитрился притормозить до столкновения.

— Да что же такое сегодня творится! — вскричал Божественный, возводя очи к небу.

— Прошу прощения, маэстро. Вам письмо.

Мальчик, сын известного в городе торговца, вручил наставнику сложенное и запечатанное послание. Леонардо взглянул на печать и удивился, не обнаружив ничего, кроме простого круга, оттиснутого на красном сургуче.

— Кто его принес?

— Слуга. Попросил передать вам и ушел, ничего больше не прибавив.

— Ладно, все ясно, возвращайся на свое место, — промолвил Леонардо рассеянно, размышляя, кто мог написать ему.

Несколько мгновений да Винчи просто смотрел на конверт, не срывая печать. Маэстро все еще переживал из-за потери скульптуры. Ему придется восполнить утрату, сделав новую или, лучше, написав портрет. Живопись нравилась ему больше ваяния, и, откровенно говоря, своим призванием он считал ее. Пусть высекает статуи, напыщенные и претенциозные и вместе с тем бесконечно совершенные, Микеланджело, тщеславный, неприветливый, злоречивый, дерзкий… гениальный художник, к которому Леонардо испытывал в равной мере ненависть и восхищение.

Однако не имело смысла отвлекаться от темы и гадать попусту. Леонардо удалился к себе в спальню и вскрыл послание, короткое и написанное знакомыми латинскими буквами, но будто на неведомом языке. В действительности автор зашифровал письмо, не желая, чтобы его содержание стало известно тому, кому оно не предназначалось. Для Божественного его тайнопись не представляла никакой сложности. Он знал шифр настолько хорошо, что прочитал письмо с листа свободно, только чуть медленнее, чем обычно. Ему не пришлось переносить текст на бумагу, буква за буквой, как любому другому человеку, кто был бы знаком с ключом и проявил любопытство.

Из письма следовало — дело не терпит отлагательства. Леонардо производил впечатление человека необщительного и холодного, искусно скрывая свои истинные чувства, но он не имел привычки бросать друзей в беде. Его замкнутость, по сути, являлась всего лишь защитной реакцией. Леонардо обладал обостренной чувствительностью, и как червь зарывается в землю, опасаясь быть раздавленным, так и он скрывал свое подлинное лицо под фальшивой маской. Его знакомство со Святой службой, состоявшееся более полувека назад, явилось ужасным опытом, которого ему не забыть никогда. Его обвиняли в содомии, преступлении, каравшемся смертью, и если бы вместе с ним не судили сына знатного человека, он мог бы закончить жизнь на виселице или на костре. Он предпочел отречься частично и от своих чувств, и самых интимных личных отношений, лишь бы вновь не подвергнуться смертельной опасности. Его жизнью было искусство, ради искусства стоило пожертвовать любовью и плотскими удовольствиями.

Из глубокой задумчивости его вывел робкий стук, прервавший ход мыслей. Сорванец Салаи, спрятавшись за косяком, стучал в открытую дверь:

— Маэстро, вы позволите?

Вспомнив о погибшей скульптуре, Леонардо просверлил ученика сверкающим взором, но быстро подавил в себе злость и сказал в обычной доброжелательной манере:

— Да, олух царя небесного, так уж и быть. Входи. Я не сержусь. Но ты никогда ничего не добьешься, если не научишься держать себя в руках. А мне все же хотелось бы сделать из тебя мало-мальски приличного художника.

— Я так раскаиваюсь, маэстро. Вы же знаете, я очень стараюсь.

— Знаю, дорогой мой, знаю…

Леонардо встал и похлопал мальчика, у которого в глазах прыгали чертики, по щеке, хоть он и просил прощения.

— А теперь мне пора собираться. Я еду в небольшое путешествие. Мне надо повидать друга, попавшего в трудное положение.

Салаи заметил: письмо маэстро осталось лежать на столе, рядом с книгой кулинарных рецептов, которую составлял учитель. Отрока ужалило любопытство. Едва Леонардо вышел из спальни, Салаи схватил письмо и попробовал прочитать. Он напрягался изо всех сил, пока в голове не зазвенело, но так ничего и не понял. Совсем ничего. Правда, Салаи это не слишком огорчило. Его неугомонный дух стремился к иным радостям и удовольствиям. Что значило для него какое-то письмо? Мальчик забыл о нем раньше, чем добежал до кухни, где взял толстый ломоть хлеба, еще толще — сыра, и вышел во двор проветриться.

Жизор, 6 июня 1944 года

У Клода осталось совсем мало времени. Уже началось вторжение союзных войск в Европу. Естественно, подробностей он не знал. Немецкая цензура по-прежнему навязывала французам искаженную информацию о войне: по сводкам нацистов, победы на всех фронтах одерживала только армия Третьего рейха, а поражение союзников казалось неизбежным. Но Клод понимал — все это фарс и пропаганда. Он видел, как мимо станции в спешном порядке ехали в западном направлении составы со свежими дивизиями и бронетехникой. Он слышал разговоры о тысячах кораблях и тысячных формированиях, по слухам, прибывавших к берегам Нормандии. И впервые с начала оккупации Франции в глазах немецких солдат появились страх и неуверенность.

Уже началось… И у него почти не осталось времени.

На протяжении столетий все вражеские армии рано или поздно обживались на захваченной территории: расположившись в сравнительно безопасном месте, они уступали соблазну расслабиться и отдохнуть. И тогда им приходил конец. Немецкая армия не являлась исключением. Подобно лавине, она скатилась с Арденн в 1940 году, вынудив англичан спасаться бегством из Дюнкерка и разгромив французские войска со скоростью и легкостью, оскорбительной для гордости любой великой нации. Первое время немцы держались настороженно и осмотрительно, а потом постепенно распустились. Они чувствовали себя уверенно и потеряли бдительность, особенно здесь, в провинциальном Жизоре. Пожалуй, именно благодаря беспечности немцев Клод сумел относительно спокойно довести до конца свои исследования.

Но положение изменилось. Главным образом из-за высадки союзников в Нормандии. Активизация деятельности партизанских сил Национального совета Сопротивления — или просто Сопротивления, как все здесь называли патриотическое движение, — лишь привлекла ненужное внимание к Жизору. Не далее как сегодня утром маки[4] перехватили два грузовика с картофелем, предназначавшиеся для немецкого гарнизона: факт сам по себе вроде незначительный, но даже сильнейшие пожары занимаются от крошечной искры.

С появлением союзников, когда они займут Жизор (как полагал Клод, ждать осталось недолго), начнется время смуты и неразберихи. Ему придется отложить работу и свои поиски — в лучшем случае; в худшем он угодит в тюрьму, или его раньше забьют камнями на улице, обвинив в коллаборационизме. Он бы продал душу дьяволу, лишь бы задержать высадку союзников хотя бы на месяц. Он сделал бы это, без раздумий и колебаний, если, конечно, у него еще осталась хоть капля души на продажу. По здравом размышлении, он слишком часто торговал душой оптом и в розницу ради того, чтобы добраться сюда.

И все-таки, вопреки всему, Клод испытывал удовлетворение. Он считал: ему следует благодарить судьбу за последнюю, решающую ночь — ночь триумфа.

— Пробил час ведьм, — отрешенно улыбаясь, он запел тихонько себе под нос старую детскую песенку, — час, когда все спят и чудовища бродят по земле.

Ломуа и Лессенн безмолвно переглянулись. Иногда парни жалели, что связались с таким странным типом. Иногда они его боялись.

Жизор, 6 июня 1944 года

Со дна круглого колодца Клод видел кусочек ночного неба. Пот ручьями струился по лбу, заливая глаза, отчего звезды казались расплывшимися кляксами, а не яркими точками света. Жара стояла иссушающая. Наверное, в адском пекле прохладнее, чем в осыпающейся, тесной шахте. Они копали ее целую неделю: почти вертикальная яма двухметрового диаметра у поверхности не превышала метра на дне. Работа продвигалась тяжело, намного медленнее, чем раньше. Но препятствия, встречавшиеся в процессе раскопок, на самом деле обнадеживали: в земле они постоянно натыкались на камни, причем камни не обычные, а блоки, отесанные руками человека. Они походили на кладку коридора или какого-то подземного сооружения, обвалившегося от старости. Однако на пятнадцатиметровой глубине количество тесаных блоков значительно уменьшилось, а когда землекопы спустились еще ниже, камни исчезли совсем. Последнее обстоятельство навело Клода на мысль прорыть боковой ход, теперь достигавший примерно десяти метров в длину. Решение оказалось верным: вскоре снова обнаружились следы каменной кладки.

Профессор полз по горизонтальной штольне, с огромным трудом протискиваясь сквозь узкий тоннель, почти утыкаясь носом в землю, задыхаясь и поднимая вокруг себя клубы пыли, забивавшей нос и легкие. В конце прохода работали Ломуа с Лессенном: один копал, другой поднимал на поверхность корзины с землей, через равные промежутки времени парни менялись.

В ту ночь Клод вновь изменил стратегию: он не стал продолжать горизонтальный ход, распорядился рыть в его конце еще один шурф, перпендикулярно тому месту, где они остановились. И опять он руководствовался расположением каменных блоков, служивших ориентиром не хуже, чем крошки хлеба в сказке.

— Какие новости? — спросил Клод у Лессенна, добравшись наконец до помощника.

Измученный Лессенн, жадно хватавший ртом разреженный воздух, покачал головой. Широко открытые глаза казались белыми пятнами на грязном лице, исчерченном потеками пота.

— Ничего.

— Проклятие! — воскликнул Клод. — Ломуа!

На зов никто не ответил. До слуха доносились только размеренные удары лопаты, вонзавшейся в землю.

— Эй, Ломуа! — закричал Лессенн.

— Да? — равномерный глухой стук прекратился. И тотчас установилась давящая тишина, нарушаемая натужным сопением мужчин.

— Это профессор… — лаконично сказал Лессенн. Следовало поберечь дыхание.

— Мы опустились еще на четыре метра, профессор, и ничего, — заявил Ломуа, догадываясь, о чем спросит Клод.

— Продолжай, Ломуа, продолжай, — напряженно попросил Клод. И добавил вполголоса: — Время истекло.

У него осталась последняя ночь, его последняя надежда.

Клод начал выбираться из тоннеля, двигаясь задом наперед, так как в тесной штольне не хватало места, чтобы развернуться. Он преодолел меньше двух метров, когда случилось чудо: монотонный ритм ударов металла о землю прервался, послышался шум обвала.

— Профессор, тут что-то есть!

Возбужденный голос Ломуа прозвучал необычно. Но Клод мгновенно понял, в чем дело: появилось эхо.

— Ждите меня наверху, — распорядился он, на удивление спокойно.

Лессенн и Ломуа попятились назад, к колодцу, уступая дорогу профессору. Возвращались они неохотно. Они сгорали от желания узнать, что в конце концов нашли спустя месяцы изнурительного труда и что именно так упорно искал профессор. Парни не подозревали: удовлетворить любопытство им не удастся. У Клода имелись на сей счет иные планы, не в последнюю очередь связанные с армейским вещмешком, с которым он ни на минуту не расставался.

С завистью парни следили, как профессор продвигается вперед по горизонтальной штольне, окруженный мерцающим ореолом света, который постепенно удалялся, превратившись в слабый отблеск, когда Клод нырнул в вертикальный колодец. Умирая от любопытства, парни услышали вскоре, как заработала лопата: судя по грохоту, она явно долбила не землю.

— Это и вправду стена, профессор? — выкрикнул Ломуа. — Уверен, там стена.

Лессенн, почти невидимый в полумраке, выразил свое согласие. Неожиданно удары прекратились, и заплясали отсветы фонаря Клода.

Затем свет пропал, и тоннель погрузился в темноту.

Пиза, 1503 год

Леонардо да Винчи прибыл в Пизу в собственной карете, подаренной ему почти десять лет назад Лодовико Сфорца по прозванию Моро, — четырехместной закрытой повозке, запряженной парой лошадей, маленькой, узкой и неустойчивой. Показался кафедральный собор, о чем возница немедленно сообщил Леонардо: маэстро просил предупредить его об этом заранее. Кафедральный собор с прилежащими строениями представлял собой красивейший архитектурный ансамбль, не вполне удавшийся из-за наклона башни, в чем была повинна деформация почвы, слишком мягкой, чтобы выдержать такую тяжесть: вес, приходившийся на единицу площади, оказался слишком большим. Сие важное обстоятельство не приняли во внимание строители, проектируя здание. К счастью, они вовремя заметили свой просчет и сумели отчасти исправить ошибку, остановив опасное падение, не прекращая работ по возведению башни.

— Она не протянет и двух лет, синьор да Винчи, — весело заметил возница. Разумеется, он не подозревал о мерах, предпринятых архитекторами для спасения башни.

— Она постепенно наклоняется, — ответил Леонардо, слышавший эту песню уже много раз, — но мои расчеты, если они верны, сулят ей долгую жизнь, очень долгую — столетия.

На том беседа закончилась, карета покатилась дальше и вскоре затерялась в лабиринте городских улочек. Неподалеку от центральной площади находился дом, принадлежавший одному из самых почитаемых и выдающихся художников, чье имя прославилось не только в Италии, но и в Европе, а огромный талант и высокое мастерство нашли выражение в живописи, ваянии, архитектуре и даже ювелирном искусстве: Алессандро ди Мариано ди Ванни Филипепи, более известному как Сандро Боттичелли. Он держал такую же мастерскую во Флоренции, как и Леонардо. Почти ровесники (Боттичелли был старше на семь лет), они оба обладали большим жизненным опытом, научившись ценить, как благословенный подарок, искреннюю дружбу. Правда, в последние годы их отношения подернулись ледком из-за расстояния, редких встреч и определенного расхождения во взглядах, прежде всего на религию.

Карета остановилась у дома Боттичелли. По настоянию возницы слуга открыл ворота и пропустил гостей во внутренний двор. Скорбь, почти отчаяние в глазах подростка не ускользнула от внимания Леонардо. Что пареньку известно о неприятностях господина?

— Мальчик, — обратился к нему Леонардо, когда тот открыл дверцу кареты. — Что здесь происходит?

— Это хозяин, мой хозяин… — ответил ребенок, едва не плача.

Леонардо погладил его по щеке, желая успокоить. Это был очень красивый мальчик, хотя и хромоногий — изъян, совершенно невыносимый для Божественного. Не из-за малодушия или, не дай Бог, высокомерия, а потому, что всякое непоправимое увечье и несправедливые мучения калеки, обреченного страдать пожизненно, глубоко печалили Леонардо, причиняя настоящую боль. По этой причине он не принимал в свою мастерскую учеников, не отвечавших его идеалу красоты, тем самым невольно давая повод для грязных сплетен.

— Скажи, мальчик, что с твоим хозяином? Где он теперь?

— Следуйте за мной, синьор. Он в комнате наверху. Уже много дней он оттуда совсем не выходит, и даже еду приходится подавать ему украдкой, когда он изволит на минуту приоткрыть дверь. Но мы его даже не видим, поскольку он прячется и только протягивает в щель руку. С ним приключилось что-то очень скверное… Помогите ему, синьор да Винчи, пожалуйста.

— Не беспокойся, я сделаю все, что в моих силах.

Тут Леонардо заметил, как второй подросток, тоже убитый горем, наблюдает за ними, забившись в уголок патио. Решительно настроенный узнать всю правду о случившемся здесь (а дело явно было нешуточное, судя по письму друга и тому, что он видел собственными глазами), Леонардо попросил мальчика проводить его в покои Боттичелли.

Поднявшись наверх, Леонардо громко стукнул кулаком в массивную дверь. Ответом ему было молчание. Подождав немного, Леонардо постучал вновь, еще настойчивее.

— Убирайтесь! Я просил меня не тревожить! — долетел из комнаты голос Боттичелли, отчаянный и гулкий, словно исходил со дна пропасти, отражаясь от скал.

— Сандро! Это я, Леонардо.

Сначала послышались торопливые шаги, а затем лязг отодвигаемого засова. Дверь комнаты отворилась, и показался человек, своим видом повергавший в содрогание: с опухшим лицом, глубокими тенями под глазами, грязными, всклокоченными волосами и непередаваемой гримасой, кривившей губы.

— Небо услышало мои молитвы! Входи, друг мой, входи скорее. Нельзя терять ни минуты.

— Что… — начал Леонардо, но Боттичелли порывисто схватил его за одежду и потащил в комнату с настойчивостью, совершенно неожиданной, учитывая его угнетенное состояние.

В опочивальне стоял густой невыносимый смрад. Окно плотно закрывали деревянные ставни. И хотя на дворе был ясный солнечный день, комнату освещали лампы, испускавшие тяжкий дух горелого масла. Отвратительно воняло мочой.

— Леонардо, друг любезный, Леонардо, маэстро… — твердил Боттичелли.

И тут Божественный сделал еще одно открытие: его друг был мертвецки пьян. Леонардо бросил на него мимолетный взгляд, и за короткий миг ему вспомнилось многое. В частности, как много лет назад они вместе едва не открыли таверну. Как все изменилось с тех пор! В памяти всплыла и главная причина охлаждения между ними: фанатик Джироламо Савонарола[5], безумец, сожженный за ересь. Его публично казнили во Флоренции, сначала удавив, а затем отправив тело на костер. Сандро следовал за ним неотвязно, как баран за овчаркой. Однако Савонарола скорее заслуживал прозвища «волк». Он обличал пороки и проповедовал возвращение к строгой, суровой до аскетизма нравственности, какую способен требовать от других только человек, преисполненный раскаяния за содеянные грехи. Он приводил в пример испанцев, но будь он сам испанцем, то несомненно, порицал бы их в первую очередь за распущенность нравов. Подобные люди всегда всем недовольны, поскольку чужие страдания доставляют им радость, и под маской благочестия обычно скрывается жажда власти, желание мстить и господствовать.

Леонардо не мог взять в толк, что привлекательного нашел его друг в столь непримиримых воззрениях, доведенных до крайности. А сравнительно недавно Боттичелли заподозрили в противоестественных сношениях с учениками, и хотя дело не получило развития, такие обвинения даром не проходят, в чем Леонардо убедился на собственном опыте. Иными словами, дружеские узы, связывавшие художников, ослабли, и они расстались. И вот теперь сокрушенный, похожий на пугало человек, жалкая пародия на себя самого, нуждался в его помощи. Истинная дружба тем и хороша, что проявляется в тяжелые минуты жизни: верный друг бросится на помощь, не считаясь с обстоятельствами и трудностями. Старая, некогда крепкая дружба не исчезает бесследно, срок давности не имеет значения. Сандро попал в беду, и Леонардо испытывал готовность без колебаний помочь ему. Если это в его силах и речь не идет о недостойном деле.

— Что с тобой произошло, друг мой?

— Если бы ты только знал…

— Но ты ведь для того и просил меня приехать, не так ли?

— Да, и жалею об этом. Жалею, ибо очень тебя люблю, как ты знаешь.

— Знаю, конечно. Ну же, не томи меня далее. Расскажи обо всем!

Боттичелли сидел на кровати, а Леонардо стоял посередине комнаты, пристально глядя на друга, прямой и неподвижный, как статуя: его напряжение возрастало с каждой минутой.

— Леонардо, ах, Леонардо… Как твоя школа? Какие волшебные были времена, когда мы дни напролет проводили в мастерской Верроккьо! У тебя есть хорошие ученики, воистину одаренные? У меня есть! Я занимаюсь с мальчиком… Его ко мне привели родители из окрестной деревеньки, и он…

— Сандро, хватит! Довольно пустословия, переходи к делу. Ты испытываешь мое терпение.

— Ты прав. Но сначала мне надо выпить.

— Тебе не кажется, что ты и так выпил лишнего?

— Нет. Уверяю тебя, нет. Ввиду того, что я должен рассказать, учитывая важность того, что я должен рассказать, я выпил недостаточно. Мне нужно еще. Господи!

Не стыдясь Леонардо, начинавшего выходить из себя, Боттичелли разрыдался, оглашая опочивальню безутешными стенаниями. Слова давались ему с трудом.

— Ужасно, все ужасно. Ты не поверишь. Кошмар. Бедные дети…

— Угомонись! Хватит хныкать, как девчонка, будь мужчиной! — строго прикрикнул Леонардо. Он надеялся, друг послушается его, и дело наконец прояснится.

— Ну, ладно, ладно, — пробормотал Сандро, немного успокоившись и вытирая лицо простыней со своей кровати. — Но ты не поверишь. И это весьма длинная история. Как же так получилось? Я знаю — как! И все равно для меня это неразрешимая загадка, поскольку я не понимаю. Как такое могло случиться? Как?!

Художник не мог продолжать. Опьянение и усталость вкупе с глубоким отчаянием одержали над ним верх: он залился вдруг неудержимым смехом, горьким и саркастическим, а потом лишился чувств. Леонардо смутился и встревожился, но быстро овладел собой и вызвал слугу, чтобы с его помощью раздеть друга и уложить в постель. Леонардо также распорядился приготовить позднее для Боттичелли ванну и накормить его горячим бульоном. Продолжительный сон пойдет ему на пользу, а проснувшись, он, несомненно, почувствует себя лучше.

Верно, друга постигло ужасное несчастье, если оно столь пагубно отразилось на состоянии его духа. Леонардо не предполагал, что положение хуже некуда, читая письмо Боттичелли с просьбой о помощи. Очевидно, помощь нужна, и безотлагательно. Но вежливое, вполне здравое послание не содержало даже тени намека на большую опасность, похоже, угрожавшую автору:

Жизор, 6 июня 1944 года

Ломуа и Лессенн забеспокоились. Профессор пропадал в колодце слишком долго. Помощники, выполняя его приказ, выбрались на поверхность, и хотя прохлада ночи и небо над головой несли отраду, обоих терзала тревога. Очутившись на воле, они тотчас уставились на дыру в земле и не сводили с нее глаз, напряженно ожидая, когда же покажется голова Клода и он поделится с ними, какая тайна скрывалась глубоко внизу. Особенно изнывал от нетерпения и нервничал Ломуа. В его душе с новой силой вспыхнула давняя страсть кладоискателя — старое как мир желание, побуждавшее его вести раскопки в окрестностях замка в поисках следов легендарного сокровища тамплиеров.

— Может, с ним что-то стряслось? — высказал предположение Лессенн.

Ломуа промолчал. Ответом стал порыв холодного ветра, растрепавший волосы и вызвавший озноб: по голым рукам парней, покрытым испариной, пробежала дрожь. Многие расценили бы внезапно поднявшийся ветер как простое совпадение, следствие каких-то атмосферных явлений, непредсказуемых, но вполне естественных. А кто-то усмотрел бы тайное знамение или даже предупреждение. Легенда о сокровище тамплиеров была не единственным преданием тех мест. Существовали и другие, намного страшнее. Их охотно рассказывали старики тем, кто соглашался послушать — торжественным голосом, исполненным благоговения. О мертвых полагалось говорить с почтением, тем более о мертвых, имевших привычку являться живым.

В замке Жизор обитали призраки, неприкаянные души. Так, во всяком случае, считалось. Большинство привидений относилось к категории безобидных. Из них, по слухам, чаще всего попадался людям на глаза молодой человек, казавшийся тяжело раненным, наряженный в шутовской костюм. Ухватившись обеими руками за правый бок, он скорбной тенью пересекал внутренний двор, направляясь к определенному месту, всегда одному и тому же; там он наклонялся и как будто открывал нечто вроде люка и в то же мгновение исчезал под землей.

Мысль о том, как близко находится заколдованное место от лаза в их колодец, не добавляла парням спокойствия. Еще больше их смущали другие истории о привидениях, некстати всплывавшие в памяти, — о призраках далеко не безопасных. Например, о кровожадном демоне, кого можно одолеть лишь в полночь двадцать четвертого декабря. По преданиям, он защищал сокровище, спрятанное в недрах замка…

Сердце чуть не выпрыгнуло у них из груди, и Лессенн даже вскрикнул, увидев вдруг руку, высунувшуюся из земли. Рука принадлежала Клоду, возникшему из шахты, как настоящее привидение. В голубоватом свете полной луны парни хорошо разглядели его лицо, черное от грязи, как их собственные, но сиявшее улыбкой, от которой дух захватывало: взволнованная и одновременно умиротворенная, счастливая улыбка человека, нашедшего то, что он искал.

— Собирайте вещи. Быстро, — неожиданно выпалил Клод.

— Но, профессор… — заныл Ломуа.

— Если не хотите умереть, делайте, как я говорю.

Клод не угрожал, он просто предупреждал. Оба помощника успели заметить: у Клода больше нет за спиной привычного вещмешка. Этот факт они нашли убедительным, хотя ничего не знали о содержимом котомки.

— Внизу больше не осталось ничего стоящего, — с оттенком сожаления, словно оправдываясь, сказал профессор.

Пиза, 1503 год

— История, которую я намерен рассказать, любезный Леонардо, если сбивчивая память меня не подведет и я сумею изложить события в том порядке, в каком они происходили, началась много, много лет назад. Мы с тобой были молоды и полны иллюзий, желаний, жажды жизни. Я помню, как вчера, наши страстные споры о религии. Я был верующим, хотя и настроен критически, ты же — закоренелым безбожником. В поисках света истины я обращался к Богу, ты полагался на силу разума. Я всегда отмечал и признаю — ты достиг небывалых высот. Потому я преисполнился гордости, когда святые старцы почтили меня доверием, а тебя постарались оградить от своего тайного общества. В отличие от меня тебя они посчитали ненадежным. Ты казался им опасным.

Их вероучение являлось христианским, доктрина не строилась на еретических измышлениях. Но с правдой, той правдой, которую они хранили и защищали, почти невозможно примириться. Разглашение истины сокрушило бы основание нашего мира. И конечно, она стала бы бременем, слишком тяжким, чтобы церковь и светские государи согласились ее принять. Я имею в виду тайну, равной которой нет в мире, тайну, сохранение которой делает ничтожной любую жертву; друг мой, Святой Грааль — это род Господа нашего Иисуса Христа, получивший продолжение благодаря его праведной супруге Марии Магдалине…

Боттичелли рассказал Леонардо, как все началось. Шел 1099 год, и в Святой земле горстка благородных рыцарей, обосновавшихся в Иерусалиме, основала орден, возложив на себя обязанность защищать величайшую тайну всех времен. И так было положено начало ордену Сиона.

Три года назад христианские воины освободили Святую землю от владычества мусульман. Бог укрепил дух и дал силу тем, кто сражался во Имя Его. Некий рыцарь более других правителей имел право царствовать, хотя и не стремился к этому. Человек, чьи воля и вера сумели объединить в едином порыве вдохновения доблесть и религиозный экстаз христиан, чтобы мечта об освобождении Иерусалима обернулась явью, — Готфрид Бульонский, «защитник Гроба Господня».[6]

Первый крестовый поход с целью отвоевать у неверных трижды священный город начался в 1096 году. Неимоверные тяготы войны стали причиной ужасной жестокости. Голод пришел на смену праведному гневу, низость — благородным помыслам, грязь запятнала светлый образ священной войны французских, английских, каталонских и кастильских рыцарей… Война безжалостно обнажила все худшее с обеих сторон, но также и лучшее. Война не делает человека великим, но предоставляет редкую возможность проявить внутреннее величие, если оно есть. Человеческий дух может быть необъятен, как мир, а может оказаться меньше булавочной головки. И увы, далеко не всегда человек по существу таков, каким кажется с виду.

Готфрид Бульонский хорошо знал все это. Он понимал многое, обладая врожденным даром узреть истину. Он принадлежал к легендарному роду, славнейшему из славных, будучи потомком Иисуса Назорея и Марии Магдалины. Отпрысков сего достойнейшего родового древа испокон века стремились (и возможно, это стремление не иссякнет никогда) истребить. Много раз династия подвергалась гонениям, чудовищным и безжалостным, причем порою их вдохновляла и направляла собственной рукой церковь. Интересы власти всегда преобладали над интересами веры, а в то время светская власть волновала церковь несравненно больше духовности. Папский престол погряз в интригах. Перетолкованное, искаженное князьями церкви, ослепленными фальшивым блеском порока, послание Христа потонуло в колодце, наполненном скверной. Только в самом низу, на дне, трепетал слабенький ключ чистой воды, не в силах пробиться сквозь толщу грязи на поверхность и напоить страждущих. Темная, кровавая, бессердечная эпоха. Готфрид Бульонский не сомневался в несправедливости такого миропорядка, но и не желал бросать открытый вызов реальной действительности. Он не был наивным простаком. Но он знал, что придет время — время его рода, хотя и не скоро. Возможно, только через тысячу лет.

Во имя будущего не стоило ни сдаваться, ни нарочно искать гибели. Напротив, его святым долгом стало защитить род, наследников крови. И для столь великой цели он задумал создать тайное общество, способное позаботиться о грядущем потомстве, когда сам он покинет этот мир. Он основал его в 1099 году на горе Сион, и потому оно получило название ордена Сиона. У истоков стояла тайная монашеская община, ранее желавшая провозгласить Готфрида Бульонского королем Иерусалима. Позднее к первоначальному ядру «посвященных» примкнули новые почитатели благословенного рода. Особенно много среди них насчитывалось французов, ибо побеги рода прочнее всего укоренились на французской земле, когда потомки Иисуса и Марии Магдалины породнились с королевской семьей франков.

Очень скоро орден Сиона лишился своего основателя: через год Готфрид умер. Эстафету принял его брат Балдуин. Он позволил объявить себя королем Иерусалима, а также, не жалея усилий, претворял в жизнь замыслы покойного Готфрида по созданию еще одного ордена: ему предназначалась роль военной силы, призванной на законных основаниях защищать династию (о чем знали лишь избранные) с оружием в руках. Так как резиденцией нового ордена стал дом на развалинах храма Соломона в Иерусалиме, он получил название ордена Храма.

Истинную миссию ордена, несмотря на могущество первых основателей, держали в строжайшем секрете. Церкви о ней знать не полагалось. Папе внушили, будто орден создан для защиты христианских паломников в Святой земле.[7] Сохранить тайну весьма помог человек, известный своей святостью, сразу развеяв все подозрения и сомнения — Бернар Клервосский, святой Бернар, осуществивший религиозную реформу ордена цистерцианцев. Таким образом орден Храма в некотором смысле перешел в подчинение к цистерцианскому ордену и руководствовался весьма похожим уставом, но только состоял он из рыцарей, принесших монашеские обеты.

Основа была набрана. Умелые руки принялись прясть нить. Ордена и монахи смешались. Большинство братьев принимали на веру цели, провозглашенные открыто. И лишь достойнейшие — избранные, самые близкие к узкому кругу посвященных — знали правду. Образовался орден в ордене, люди, обремененные двойным долгом: во-первых, защитить паломников, что являлось бесспорно нужным делом, а во-вторых, уберечь род, кровь Святого Грааля — существенно более важная, жизненно важная задача.

Позднее тамплиеры накопили несметные богатства и обрели неслыханное могущество. Они забыли об осторожности, вообразив себя непобедимыми. Конец наступил через два столетия. От былого величия ордена остались лишь легенды и воспоминания. Неисчислимые сокровища исчезли, но не они представляли подлинную ценность. Их искали не только одержимые грехом алчности. Важнейшим оставалось сокровище духовное. Род не угас, но уже не располагал военной силой для своей защиты. Для них открывался единственный путь спасения — вновь погрузиться в глубины неизвестности. Правду о происхождении рода и раньше держали в строжайшей тайне, теперь приходилось соблюдать двойную секретность.

Орден тамплиеров уничтожили, однако его разрозненные бастионы уцелели в Испании и Португалии. Бывшие храмовники, рассеянные по свету, хранили бесценные реликвии, например, Плащаницу. Но никто из них не знал главного. Орден Сиона выстоял. Название его изменилось: орден стал именоваться приоратом, Приоратом Сиона. Его основные принципы остались прежними, только намного больше внимания уделялось стратегии конспирации. Изобретались особые коды шифров, дабы скрыть содержание документов, подтверждавших происхождение рода и открывавших тайну личности потомков. Очутись они вдруг в неподобающих руках, никто не понял бы их истинный смысл.

Церковь порадовалась разгрому ордена. Но в очередной раз не удалось обрубить все ветви генеалогического древа Иисуса Христа. Оно разрасталось и крепло, устремляясь к небесам, бросая вызов всем земным правителям. Ведь если бы оно засохло, мир потерял бы не только кровь Спасителя. Нет, вместе с Его потомством погибла бы и надежда на светлое будущее, которое непременно наступит, когда человечество будет к нему готово. Разве не обещал Иисус второе пришествие и установление царствия Божьего? Второе пришествие осуществится через потомков, наследников крови, когда подойдет срок. А значит, необходимо сохранить священный род, защищая его ценой жизни, страданий, всеми возможными и невозможными средствами.

Сандро Боттичелли никогда не отличался благочестием. Но он сделал усилие над собой, став праведником, надеясь послужить ордену и династии. Вернее, ради служения династии он вступил в орден, Приорат Сиона. И стал Великим магистром. Но самые мрачные времена за всю историю Святого Грааля, самые тяжелые испытания для потомков Иисуса выпали на период магистерства Боттичелли. Тяжелые грозовые тучи сгустились, и громы и молнии уже обрушились на будущее человечества…

— Однако к чему Чезаре Борджиа губить тех, кого ты называешь потомками Христа? — спросил Леонардо, выслушав до конца предание о Приорате Сиона. Он пытался понять.

Боттичелли несколько мгновений смотрел молча на своего друга, словно подбирая слова.

— Он не стремится их погубить, Леонардо, нет. У него иная цель. Он хочет породниться с родом Христовым.

Его откровение эхом прокатилось по комнате, словно крик в огромном гулком зале. Чезаре Борджиа, нечестивец, намерен войти в семью Святого Грааля! Во всяком случае, по уверениям Боттичелли.

— Да, друг мой. Вижу, ты ошеломлен. Но это правда. Могущество Чезаре стремительно убывает. Около года назад он перехватил кое-какие секретные документы. Заметь, зашифрованные. Не знаю, как ему удалось их прочитать. Должно быть, ему помогал кто-то весьма ученый.

Леонардо вдруг сделалось душно. Он вспомнил фрагменты загадочного текста, расшифрованные им для Борджиа ровно год назад. Если его догадка верна, он невольно послужил злому делу. Снова. Он ведь поклялся остерегаться скверны после того, как выполнил другое поручение Борджиа: копию Синдона.[8] Но зло подобно сорному ползучему растению: стоит взойти лишь одному побегу, как его цепкие лозы заполонят ют собой все, окутывая тенью даже самые солнечные участки сада.

— Пожалуйста, продолжай, — попросил Леонардо Сандро, поскольку тот замолчал, заметив рассеянность друга.

— Борджиа завладел тайной. По крайней мере он понял главное. И он узнал, что я — Хранитель рода. Он пригрозил снова обвинить меня в мужеложстве, содомском грехе, — вздохнул Боттичелли, опуская глаза. — И он наверняка нашел бы лжесвидетелей, которым Святая служба поверит безоговорочно. Он безжалостный человек, Леонардо. Тебе это хорошо известно, ты ведь работал на него. Меня охватила паника, как только я представил себя на виселице или на костре. Я хотел быть стойким. Я страстно молил Господа послать мне силы. Но Бог покинул меня за мою трусость… Я признался во всем. И уничтожил все, ради чего многие пожертвовали жизнью. Я предал род, как последний негодяй.

Потом сквозь слезы я видел с холма, затерянного в лесу, как Чезаре захватил двух молодых людей, близнецов из благословенного рода. Затем я прятался здесь, в Пизе, вместе со своим грехом, пока не узнал от разведчика ордена, куда нечестивец отвез близнецов. И тогда я подумал: если я вел себя не так, как подобает мужчине, отныне я им стану. Пусть случится неизбежное. Я перестал бояться смерти. Я готов умереть, если потребуется. Меня больше ничего не волнует, кроме миссии, которую я должен выполнить, ибо поклялся защищать потомков. Мне необходима твоя маленькая помощь — план одной из крепостей в Романье. Ты занимался укреплением ее оборонительных рубежей для Борджиа. В распоряжении ордена есть опытные воины. Зная наилучшие подходы, они сумеют проникнуть сквозь неприступные стены и спасти детей.

Леонардо слушал повествование с таким видом, словно ему явилась Мадонна. Его разум отказывался верить, но сердце подсказывало: все сказанное — правда, от первого до последнего слова. Леонардо польстило, что друг посчитал честью соперничество с ним. Ведь Боттичелли упомянул вначале, как гордился, когда орден сделал выбор в его пользу, отвергнув кандидатуру да Винчи, вменив ему в вину избыточную рассудительность. К тому же Леонардо увлекла история самого ордена, поскольку его взгляд всегда устремлялся в грядущее, он пытался предвосхитить будущее. Маэстро понял также, что вынуждало друга поддерживать Савонаролу: необходимость защитить династию. Ни одно событие, даже самое незначительное, не происходило случайно, все подчинялось определенному замыслу. Но теперь дела обстояли из рук вон плохо. Леонардо не мог отказать другу в помощи, о которой тот просил. Убедившись в праведности цели предприятия, он испытывал готовность использовать все возможное для ее достижения. Пожалуй, опасность для него представлял лишь Чезаре, человек злонамеренный, но дальновидный. Едва ли от Борджиа ускользнет тот факт, что Леонардо, проектировавший крепостные укрепления, дружил с Боттичелли. Концы с концами легко мог увязать даже человек средних способностей, а о молодом Борджиа и говорить нечего. Умом он не уступал самым одаренным людям своего времени. Тем не менее сколько бы Чезаре ни изворачивался, он балансировал на краю пропасти. Смерть отца лишила его значительной части поддержки и влияния. И если вырвать у него из рук наследников рода, можно сказать, он конченый человек.

Как раскаивался Леонардо: ведь год назад он изготовил копию Синдона для Борджиа… Тогда он проявил слабость и трусость, как ныне Боттичелли, и потому очень хорошо понимал друга. Однако он все же испытывал потребность уточнить кое-что, стремясь развеять последние сомнения.

— Только один вопрос, дружище Сандро. На чем основана твоя уверенность, будто род Христа действительно существует и это не миф, передаваемый из поколения в поколение на протяжении столетий, как многие другие? Не является ли он очередной легендой, лишенной всякого основания?

Леонардо выразился жестко, вовсе не желая уязвить друга. Он лишь хотел побудить Сандро к полной откровенности: пусть расскажет все начистоту или признает шаткость своих доводов. Помогать ему Леонардо возьмется в любом случае, так как если Чезаре верил в подлинность рода, тогда два юных создания, из плоти и крови, ни в чем не повинные, подвергались смертельной опасности.

— Ах, Леонардо, Леонардо, неужели ты не понял очевидного? И меня одолевали подобные сомнения, когда орден впервые обратился ко мне. Сначала мне хватило веры вступить в их тайное сообщество. Затем, возвысившись, я получил доступ к документам. Сначала я не обладал ключом для их расшифровки и узнавал содержание только со слов Великого магистра. Нас было двенадцать посвященных, пользовавшихся такой привилегией. Но потом я стал одним из трех верховных магистров, вошел в круг избранных, посвященных во все тайны, и смог сам прочитать бесценные записи, подкрепив свою веру доказательствами. Ты увидишь секретные документы, и я открою тебе ключ. Теперь я Великий магистр ордена. А два моих ближайших помощника приняли смерть от руки Чезаре.

— Я поддержу тебя во всем. Мы восстановим твой орден или преобразуем его, если возникнет надобность. Я помогу тебе спасти несчастных детей…

— Благодарю. О, благодарю, мой верный друг. Увидев документы, — перебил его Сандро, воздев к небу правую руку, — увидев их собственными глазами… Но не будем сейчас продолжать бессмысленный разговор, он ничего не решает. У нас есть более насущные и неотложные дела, и о них нам следует подумать прежде всего. Нам нужно встретиться с Мартином Фернандесом де Архона, испанским капитаном, призванным возглавить отряд воинов в нашем рискованном предприятии. Может, еще не все потеряно…

Париж, 2004 год

Каталина достала из кармана помятый лист бумаги и еще раз проверила адрес. Она испытывала легкую растерянность, стоя на тротуаре и оглядываясь по сторонам. Было прохладно, даже слишком для начала лета, и намного холоднее, чем в Мадриде, откуда она прямым рейсом прилетела сегодня утром в Париж. Над головой рассеянные облака собирались в плотную тучу, наливаясь свинцовым цветом. Совсем скоро дождь прольется на выдающиеся памятники архитектуры, окружавшие ее со всех сторон, и промокшие дорогие туфли нанесут грязи на мраморные полы роскошных вестибюлей. Пострадает и пол того здания, которое разыскивала Каталина. На его дверях полированная дощечка гласила: «Д’Аллен и Монтье. Адвокаты».

Прошлой ночью, накануне своего тридцать третьего дня рождения, Каталине не спалось. Тридцать три года — возраст Христа, как любят говорить. Правда, Каталине такое определение не нравилось. Ведь сначала Христу исполнилось и тридцать два, и тридцать один, и тридцать лет… И все же интересно: какой сюрприз ее ожидает?

Неожиданный звонок раздался две недели назад, вечером, когда Каталина вернулась домой из редакции газеты, где работала. Она тотчас обратила внимание на легкий акцент звонившей женщины. Дама представилась секретарем некой адвокатской конторы в Париже. Дед Каталины со стороны матери выбрал старшего компаньона фирмы своим душеприказчиком, поручив ему последить за исполнением специального пункта в завещании. Согласно данному пункту, Каталине полагалось получить в собственность определенное имущество, когда ей исполнится тридцать три года. Время пришло, и адвокатская контора приглашала наследницу в Париж.

Каталина не поверила своим ушам. Молодая женщина очень мало знала о своем дедушке, «чокнутом Клоде», как его до сих пор называли родственники. Мало или почти ничего, кроме того, что он увлекался историей или археологией (или и тем, и другим) и погиб примерно четверть века назад. Самой Каталине тогда было меньше десяти лет. Он не справился с управлением на прямом участке автострады где-то в северном пригороде Мадрида, так как ехал слишком быстро. Машина врезалась в дерево, и он умер мгновенно, ударившись головой о руль. Все состояние деда перешло к единственной дочери, матери Каталины. Во всяком случае, так считалось до настоящего времени. Похоже, дед приберег что-то и для внучки — «имущество», как выразилась секретарь адвокатской конторы. По неведомой причине его следовало отдать Каталине не раньше, чем ей стукнет тридцать три.

Каталина не забыла, как в первый момент едва не бросила трубку со словами, что шутка дурацкая и неуместная. Но она терялась в догадках, кому взбрело в голову ее разыгрывать, и выслушала незнакомку, говорившую холодным, официальным тоном с едва заметным французским акцентом. И теперь, две недели спустя, она находилась в Париже и стояла перед помпезным порталом на улице Риволи. Если она и вправду стала жертвой розыгрыша, следовало признать, что она попалась.

Войдя в здание, Каталина представилась швейцару. Предварительно позвонив в адвокатскую контору, он указал, на какой этаж ей нужно подняться. Объясниться с ним не составило проблемы. В конечном счете французский Каталины, настойчиво прививаемый ей матерью, не настолько заржавел, как она думала.

С мелодичным звонком лифт остановился на последнем этаже. Когда Каталина вышла, ее встретила уверенная в себе женщина лет сорока пяти. Протянув руку, она сказала:

— Добрый день. Я — Моник Бержье, секретарь месье д’Аллена. Мы беседовали с вами по телефону две недели назад. Вы, должно быть, мадемуазель Пенан.

— Да, верно, хотя на самом деле такова девичья фамилия моей матери, — пояснила Каталина. — Она была француженкой.

Секретарша с улыбкой кивнула, а затем любезно пригласила следовать за собой по длинному, великолепно отделанному коридору. На стенах висели картины в дорогих багетах, каждая освещалась отдельным светильником. Тихо играла ненавязчивая музыка.

Нарядный паркет вестибюля сменился толстым ковром, заглушавшим шаги. Коридор заканчивался просторным помещением, выглядевшим очень официально и торжественно. У двери находился современный письменный стол, где все вещи лежали в образцовом порядке. На экране компьютера, стоявшего на столе, высвечивалось название фирмы, то самое, что Каталина прочитала на полированной дощечке у входа в здание.

— Будьте любезны, подождите минуту, — попросила секретарша. — Я должна убедиться, может ли месье д'Аллен принять вас сию минуту.

Секретарша вошла в кабинет шефа, легонько постучав костяшками пальцев. Через несколько мгновений появился д’Аллен собственной персоной, тучный француз лет восьмидесяти с добродушным выражением лица.

— Здравствуйте, сеньорита Пенан. Я — Бернар д’Аллен. Добро пожаловать в Париж, — приветствовал он Каталину на испанском языке, произнося «р» как «г», делая ударения на последнем слоге, причем все слова звучали короче, чем нужно.

— Дело в том… Очень приятно, сеньор д’Аллен.

Каталина хотела уточнить (как незадолго до того в разговоре с секретаршей), что Пенан — фамилия ее матери, но решила: в конце концов это не имеет никакого значения.

— Проходите, прошу вас (пг’ходите, пг’шу вас), — пригласил адвокат, придерживая дверь.

Секретарша удалилась, оставив их наедине. Каталина с восхищением огляделась. Кабинет был отделан элегантно и роскошно, без нелепых излишеств — рабочее место богатого человека, чья семья в течение многих поколений жила в достатке, не испытывая никаких тягот. Из окон открывался вид на оживленную улицу. В тишине и покое кабинета поток машин и суета пешеходов казались далекими и нереальными, как и шум проливного дождя.

Над мраморным камином висел гобелен с изображением батальной сцены. Художественной ценностью он не уступал прекрасным картинам, украшавшим другие стены. Каталине показалось, будто некоторые из них ей знакомы, и она не могла решить, видит перед собой оригиналы или все же хорошие копии. Комната была мило обставлена изысканной и, несомненно, очень дорогой мебелью. Как и весь продуманный интерьер, это свидетельствовало о тонком вкусе хозяина.

— Садитесь, пожалуйста, — попросил д’Аллен, устраиваясь на своем месте бесконечно осторожно, с огромным трудом, как большинство весьма тучных людей. — Вы позволите мне взглянуть на какое-нибудь удостоверение? Прошу меня простить, простая формальность. Не вызывает сомнений — вы внучка Клода, — заверил адвокат, не пускаясь в дальнейшие объяснения, хотя в его голосе вдруг мелькнула тень тоски или сожаления. — Но вы же знаете, сколь неукоснительны юридические требования.

Каталина училась на факультете журналистики. На первом курсе им преподавали право, чем ее познания в данной области и ограничивались. И в действительности она понятия не имела о необходимых бюрократических формальностях, связанных с получением наследства, хотя и догадывалась, что они могут оказаться чудовищно занудными.

— Разумеется. Вот, пожалуйста, — сказала она, протягивая адвокату удостоверение личности.

Д’Аллен быстро просмотрел документ и вернул его Каталине.

— Все в порядке. Как на душеприказчика вашего деда, на меня возложена обязанность осуществить… — заученно промолвил он, запнулся и после недолгой паузы, оставив профессиональный тон, продолжал: — Послушайте, сеньорита Пенан, я являлся адвокатом Клода больше двадцати лет, и он всегда относился ко мне как к сыну, поэтому, если угодно, мы можем обойти кое-какие формальности. Полагаю, вам не терпится узнать последнюю волю вашего деда.

— Сеньор д’Аллен, вы читаете мои мысли, — ответила Каталина, без смущения сообщнически подмигнув толстому адвокату.

Явно очарованный ее дерзкой и, конечно, не вполне уместной выходкой, д’Аллен поднялся с кресла с необыкновенной грацией бегемота, пробирающегося среди лилий. Адвокат направился к массивному сейфу, прикрепленному к стене, и проворно набрал нужную комбинацию: дверца из закаленной стали открылась.

— Мы храним его здесь, — сказал он.

При этих словах Каталина внезапно ощутила пустоту и жар в животе — не от любопытства или нетерпения. У нее появилось необъяснимое, но отчетливое предчувствие, будто надвигается что-то необычное. Затаив дыхание, она следила, как адвокат снова усаживается в кресло с конвертом в руках. Как нарочно, д’Аллен медлил, внимательно изучая рукописные пометки на конверте. Наконец, он извлек бумагу и, бегло просмотрев и кашлянув, прочищая горло, объявил:

— В добрый час! Согласно данному волеизъявлению, вам полагается передать документ на право владения домом и прилегающим к нему земельным участком в местечке Жизор на севере Франции, а также сорок тысяч восемьсот франков. Я должен пояснить: названная сумма подлежит пересчету по текущему курсу и соответствует шести тысячам двумстам двадцати евро. Для вступления завещания вашего деда в силу достаточно оформить бумагу о принятии наследства. Относительно последнего следует заметить — оно не находится в залоге, не отягощено никаким долгом или обязательствами. Однако вам необходимо заплатить соответствующие налоги и зарегистрировать собственность на свое имя, чтобы соблюсти все требования закона.

Закончив речь, адвокат поднял глаза и с первого взгляда заметил разочарование, явственно проступившее на лице Каталины.

— Что-то не так, сеньорита Пенан? Возможно, вы ожидали… хм, чего-то иного? — уточнил он, тщательно подбирая слова, лишь бы невзначай не сказать грубость.

Вздохнув, Каталина ответила:

— Да, думаю, да.

Она надеялась, что адвокат не истолкует неверно ее реакцию, приняв наследницу за алчную особу, чьи корыстные расчеты не оправдались. Каталина была признательна деду за родственный знак внимания и не ждала многого. Точнее, до телефонного звонка из конторы две недели назад она вообще ничего не ждала. Она не испытывала никаких финансовых трудностей. Родители умерли, когда Каталина была подростком, и все семейное достояние (в том числе и крупное наследство, оставленное Клодом матери) перешло в ее руки. Тетя, сестра отца, взяла на себя опекунские обязанности и занималась имуществом племянницы, пока девушка не достигла совершеннолетия. То есть шесть тысяч евро, конечно, не помешают, и владеть недвижимостью в Жизоре тоже неплохо, но на самом деле она ждала другого, чего-то… она не знала, как можно это назвать… чего-то менее вещественного, менее приземленного. Спрашивается: зачем дед распорядился ждать так долго — почти двадцать пять лет, — чтобы передать внучке дом и немного денег. Хотя, с другой стороны, его ведь считали сумасшедшим.

Молодая женщина не поделилась своими мыслями с д’Алленом, однако понимающе кивнувшим головой. Каталине стало любопытно: правда ли старик все понял?

— Итак, остались еще два запечатанных конверта. Возможно, там вы найдете то, чего хотели, — ободряюще сказал адвокат.

— Два конверта?

— Именно, — подтвердил адвокат. Его голос прозвучал натянуто, как будто с упомянутыми конвертами было связано нечто неприятное, какая-то темная история.

В гнетущем, почти тревожном молчании д’Аллен открыл портфель, запертый на ключ. Каталине показалось странным, что два других конверта не хранились в надежном сейфе в кабинете, вместе с первым. Но д’Аллен не стал ничего объяснять, а Каталина решила не спешить с расспросами.

Но тут обнаружилась вторая странность: дополнительные конверты были запечатаны сургучом, в отличие от основного.

— Пожалуйста, распечатайте их, — сгорая от нетерпения, попросила Каталина.

— Боюсь, я не могу этого сделать, — ответил адвокат.

Винчи, Тоскана, 1503 год

Мастерская Боттичелли во Флоренции не являлась достаточно надежным местом. Осторожный Леонардо отверг собственную мастерскую по тем же соображениям. Но наибольшей опасности они подвергались в Пизе. Поэтому самым разумным Божественному показалось затаиться в доме, где ему посчастливилось появиться на свет. Дом стоял в его родном городке Винчи, лежавшем в сельской местности к западу от Флоренции, в каких-то шести лье от города. Там они могли делать все, что пожелают, не вызывая ненужных подозрений. Леонардо попросил Боттичелли без задержки перебраться в Винчи вместе с Мартином Фернандесом де Архона. Сам Божественный хотел присоединиться к ним позднее, захватив чертежи крепости Борджиа, которые заговорщикам предстояло изучить самым тщательным образом. Капитану пришлось разделиться со своими ратниками и ехать одному, поскольку в маленьком доме на всех не хватило бы места. Впрочем, беды в этом большой не было: испанский капитан мог позже подробно растолковать своим людям план действий, тот план, который они в итоге разработают.

Тем не менее Боттичелли привез еще одного человека, не считая капитана: брата Джакомо, помощника аббата, убитого Борджиа в злосчастную ночь похищения потомков Христа. Монах был человеком хорошо подготовленным, знатоком военного искусства с древнейших времен, тщательно скрывая свое умение от других братьев общины под маской кажущейся простоты: особые обстоятельства и важность миссии вынуждали к скрытности и притворству. Но хитрость себя не оправдала. Борджиа напал врасплох, и его маневр увенчался полной победой.

Но к чему попусту жаловаться на судьбу? Пора действовать. Не теряя времени даром, надо подготовиться к контратаке и наступать, применив ту же тактику, что и Борджиа. Однако их целью являлась крепость с гарнизоном в несколько десятков вооруженных до зубов наемников, а не смиренная монашеская обитель. Следовательно, они должны незаметно проникнуть в цитадель, используя самые незащищенные, полупотайные места, которые никому и в голову не придет охранять. Точность удара и секретность служили лучшим оружием. Нападать следовало внезапно и стремительно: добраться до заложников и отступить, прежде чем противник успеет среагировать. В ином случае спасателей ждал провал.

Леонардо разложил на столе чертежи одной из новых крепостей в Романии: их оборонительные укрепления маэстро усовершенствовал для Борджиа. Та, о которой шла речь, находилась в Чезенатико, портовом селении на побережье Адриатики. Четыре человека придвинулись ближе, стремясь получше рассмотреть чертежи. Роль стратега отводилась капитану. Ему предстояло составить план операции, руководствуясь картами и пояснениями Леонардо. Ему вызвался помочь монах, поскольку испанец не мог прочитать на технических чертежах больше, чем любой другой военный.

— Вот здесь заканчивается подземный тоннель, выходящий в поле. Чезаре приказал мне его соорудить, надеясь обеспечить удобный путь к бегству в случае смертельной опасности, — сказал Леонардо, указывая на чертеж деревянной палочкой.

— Тоннель наверняка под охраной. Если не у выхода, то со стороны крепости точно. Не годится, — уверенно заявил капитан.

— А вот здесь, по обе стороны стены, есть водоотводы из подвалов крепости. Но они закрыты железными решетками.

Капитан взглянул на чертеж, взвешивая информацию, сообщенную Леонардо, и глубоко задумался.

— Да, у водостоков вряд ли стоят стражники. К ним и так довольно трудно подобраться…

— Среди бела дня, — вставил брат Джакомо.

— Именно, — подтвердил дон Мартин, вновь обретая решительность. — Однако решетка…

— Неужели нельзя ее сломать, распилить, разбить каким-то образом? — спросил Боттичелли, до сих пор почти не участвовавший в обсуждении, хотя ему очень хотелось помочь.

— Можно. Легко, — ответил капитан. — Но возня с решеткой наделает много шума. С этой стороны туда можно войти только таким способом.

— Или перебив воинов и наделав еще больше шума, — заметил Леонардо.

— Совершенно верно. Но тогда мы потеряем преимущество неожиданности.

Положение казалось безвыходным. Причем как раз система защиты, спроектированная Леонардо, спроектированная тщательно, с обычным для него мастерством, явилась камнем преткновения. Божественный даже представить не мог, что когда-нибудь ему придется состязаться на этом ристалище с самим собой. Какая горькая ирония судьбы! Но сожаления делу не помогут. Они совершенно бесполезны, когда необходимо действовать.

— Проникнуть в крепость так, чтобы нас никто не услышал и не увидел, будет очень нелегко. С одной стороны простирается чистое поле, где невозможно спрятаться, а с другой тянется канал, пересекающий Чезенатико. Думаю, мы могли бы подобраться к нему под покровом темноты, соблюдая все предосторожности, но переправиться через него незаметно невозможно.

— Нет, — возразил Леонардо, и глаза его загадочно блеснули. — Сделать это возможно. Но потребуется время. Недели.

— У нас всего несколько дней, друг мой, — вмешался Боттичелли, не смея дать выход ликованию, охватившему его после слов Леонардо, обещавших решение задачи, казавшейся безнадежной.

— Несколько дней, пожалуй. Да, неделя. Мы успеем, — сказал Леонардо, поглаживая бороду. Его осенила превосходная идея. Разносторонне одаренный человек, он мог одолеть гениальную, почти совершенную оборону крепости, плод его изощренного ума, призвав на помощь другие свои таланты.

— И как вы думаете это осуществить, маэстро? — поинтересовался капитан. Гордость военного была уязвлена, и в то же время он горел желанием узнать замысел Леонардо.

— Лучше я вам нарисую…

Божественный взял угольный карандаш, лист бумаги и нанес первые штрихи. Уверенной рукой художника он изобразил некую фигуру, напоминавшую человеческую, но довольно-таки своеобразного телосложения. Увидев законченный рисунок, изумленный монах приглушенно охнул. Он ничего не понимал.

— Это костюм моего изобретения, — пояснил Леонардо заинтригованным слушателям. — Непроницаемый костюм позволяет ходить под водой и дышать, как на поверхности земли.

Все трое издали новый возглас удивления, более громкий и долгий. Боттичелли даже подался назад, словно увидев привидение.

— В нем, — продолжал Леонардо, — можно переправиться через канал под водой, а затем пробраться в крепость по водостокам, не привлекая внимания стражников, тайно и незаметно. Правда, предстоит еще немало сделать, например, изготовить достаточно длинные дыхательные трубки, не говоря о необходимом количестве костюмов. Но я уверен, это выполнимо. Но лишь в том случае, если мы вернемся во Флоренцию и примемся за работу немедленно.

— Само время против нас, — промолвил Боттичелли и поджал губы.

— Да, друг мой, да, — согласился Леонардо.

Париж, 2004 год

Необъяснимое, но пронзительное предчувствие встречи с чем-то таинственным вновь нахлынуло на Каталину. Толстый адвокат выжидательно смотрел на нее.

— Что вы имеете в виду, утверждая, будто не можете открыть конверты? — требовательно спросила она д’Аллена.

— Только то, что сказал, уважаемая сеньорита. Согласно воле вашего деда, я имею право доступа только к содержимому незапечатанного конверта. Так что держите.

Адвокат вручил Каталине два конверта с сургучными печатями. Он отдал их с явным и необъяснимым облегчением.

— Они легкие, — заметила Каталина, прикинув их вес на руке.

— Да.

— И вы даже не догадываетесь об их содержании?

— Нет.

Наверное, адвокату надоело давать все время лаконичные ответы, и он добавил:

— В середине семидесятых, а точнее в конце 1976 года, ваш дед изменил завещание. Он добавил отдельный пункт относительно передачи вам собственности в Жизоре и некоторой суммы денег, как я уже говорил ранее. А кроме… э-э…

Д’Аллен умолк в нерешительности. Ему было неловко говорить о том, что последовало дальше. Он посмотрел на Каталину, и в его глазах она различила нечто, похожее на внезапную усталость или скорее печаль. Он раздумывал, стоит ли рассказывать внучке старого друга и клиента историю, способную, возможно, причинить ей боль.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Хорошо. Хорошо, — повторил он, словно собираясь с духом. — Ваш дед дал мне два запечатанных сургучом конверта в тот же день, когда включил в завещание дополнительное распоряжение в вашу пользу. И сначала он не дал никаких указаний… ммм… по поводу условий хранения писем. Но спустя несколько лет все изменилось. Вероятно, вы знаете, в конце жизни вашему дедушке пришлось нелегко… его рассудок омрачился, вот более точное выражение. Воистину было невыносимо смотреть, как стремительно гибнет человек, наделенный таким умом и способностями. Он стал вести себя более чем странно и совершал поступки, которые иначе чем паранойей объяснить невозможно. Умоляю, не требуйте от меня подробностей. За месяц до смерти в 1981 году эти два конверта превратились в одну из его навязчивых идей. — Д’Аллен опустил руку на сложенные письма и тотчас отдернул ее. — Тогда он забрал у меня конверты, может, захотел что-то изменить в последний момент, а затем возвратил их обратно. Не могу передать, как упорно настаивал ваш дед, чтобы конверты хранились здесь, в моем кабинете. Когда же я напомнил ему, что они лежат в прочном сейфе, Клод ответил, что он недостаточно надежен. Клод именно так и выразился: «Он недостаточно надежен». — Д’Аллен снова умолк, вспоминая прошлое. Взгляд его стал рассеянным. — Видите ли, ваш дед оставил мне очень точные инструкции, как спрятать эти конверты. О тайнике никто не должен был знать, даже мой компаньон и жена. Клод запретил использовать сейфы, имеющие какое-либо отношение ко мне или к фирме, время от времени тайник следовало менять… Клянусь, я выполнил инструкции, все до единой, и сдержал данное ему слово. Пресловутые конверты в течение многих лет находились в секретном месте, и я готов поручиться жизнью: никто не знает, что в них.

Каталина ни на минуту не усомнилась в его словах. Ее тронула преданность пожилого человека, неукоснительно и самоотверженно выполнявшего вздорное поручение, порожденное разумом, который он считал больным.

— И где же вы прятали конверты?

Д’Аллен улыбнулся — хорошее настроение постепенно возвращалось к нему — и сказал:

— Старому адвокату с большим опытом за плечами, вроде меня, известны кое-какие хитрости. Порой они оказываются весьма полезными. Я полагаю неуместным объяснять суть подобных грязных уловок такой очаровательной молодой женщине.

— Позвольте, я догадаюсь: они угрожают моему целомудрию, верно?

— Да-да. Вот именно.

— Хорошо, поверю вам на слово, но взамен вы должны ответить мне на один вопрос.

— Пожалуй, справедливо.

— Никто не совершал попытки украсть конверты в тот период, когда дедушка уже изменил завещание, или, возможно, после его смерти?

— Нет, — твердо ответил д’Аллен.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Я спрашиваю из чистого любопытства. Просто не могу удержаться от вопросов, приходящих мне в голову. У меня с детства такая привычка. Поэтому я и стала журналисткой.

— Не сомневаюсь, прекрасной журналисткой, — любезно заметил д’Аллен в своей добродушной манере. — Итак, время пришло. Секрет хранился двадцать три года, дожидаясь сегодняшнего дня, когда вам исполнилось тридцать три.

Чем бы ни объяснялась загадочная таинственность, безумием деда или иной причиной, но Каталина помимо воли испытывала жгучий интерес.

— Тридцать три года — возраст Христа. Вы обратили внимание на совпадение? — спросила она.

Адвокат не знал, чем вызван подобный вопрос — как и сама Каталина, впрочем, — но он все-таки ответил:

— В действительности Христос умер в тридцать три года. Вне всяких сомнений, раньше ему исполнилось и тридцать два, и тридцать один, и тридцать…

— Вот и я думаю так же, — со вздохом откликнулась Каталина, не спускавшая глаз с конвертов. — Давайте заглянем в них.

— Подождите минутку, прошу вас.

Не добавив больше ни слова, адвокат встал. Он уже шел к двери, когда молодая женщина сообразила, что он намерен сделать.

— Вам необязательно уходить.

— Содержание конвертов сугубо конфиденциально.

— Но я не имею ничего против того, чтобы вы с ним познакомились.

— Вы — нет, сеньорита Пенан, а ваш дед имел.

Каталина кивнула и пошутила:

— С такой безупречной честностью вы долго не продержитесь в своем бизнесе.

Старик ответил ей улыбкой и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Каталина осталась одна. И лишь спустя много времени она поняла, насколько уместно, правильно это было. Она надорвала конверт, выбрав наугад один из двух, поскольку среди надписей на них отсутствовало указание, в каком порядке их следует вскрывать.

— От перемены мест слагаемых сумма не изменяется, — пробормотала Каталина, смутно припоминая уроки математики, забытые намного основательнее курса права и отстоявшие во времени от дня нынешнего еще дальше.

В первый момент она решила, будто конверт пуст. И только перевернув его и встряхнув над столом, Каталина убедилась в своей ошибке. Кое-что в конверте все-таки лежало. Нечто действительно неожиданное.

— Элемент пазла? — воскликнула она, взяв одинокую детальку разрезной картинки двумя пальцами и повертев перед глазами.

Много она не увидела: на лицевой стороне просматривался какой-то нарисованный символ, нечто вроде морского узла, а на обороте проступал полустертый короткий обрывок печатного слова. Обе скудные подсказки решительно не проясняли, частью какой картинки являлся кусочек головоломки. Ну, а если бы кусочек помог восстановить целое? Какой вывод из этого следовал? Какое… послание? И как оно связано с последней волей деда? Каталина не знала, что и думать.

Содержание второго конверта не дало ответов на появившиеся вопросы. Напротив, их стало больше. Хотя сами по себе вещи, извлеченные из конверта, на первый взгляд не казались настолько одиозными, как кусочек пазла: популярное издание «Острова сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона и томик отпечатанных на машинке и переплетенных (очевидно, дедом) листков с кулинарными рецептами. Самодельная, так сказать, книга претенциозно называлась: «Кодекс Рромановых». Из-за глупой опечатки диковинное заглавие превратилось в «Кодекс Романовых», с двумя буквами «р» вместо одной. И Каталина с изумлением обнаружила во втором конверте другой элемент пазла, полностью идентичный первому.

Молодая женщина разложила четыре предмета рядышком на столе и пристально на них посмотрела. Никаких удовлетворительных объяснений она не нашла. Более того, после внимательного изучения этих вещей у нее родился новый вопрос без ответа. Почему первый кусочек пазла и две книги с другим кусочком были разложены по отдельным конвертам, если все добро прекрасно умещалось в одном? Может, от перемены мест слагаемых сумма все-таки меняется?

— А теперь что? — громко спросила Каталина, сидя одна в пустой комнате.

Ответ на вопрос пришел ей в голову немедленно: Жизор.

Чезенатико, Романия, 1503 год

Чезаре Борджиа проснулся в поту, все еще во власти жестокого наваждения. Уже долгое время, почти каждую ночь, Чезаре преследовал один и тот же сон, повергая в ужас и смятение. Сегодня он приснился снова. Чезаре видел своего отца, распростертого на широком ложе в покоях Ватикана. Кровать застилало пурпурное покрывало на подкладке из меха горностая. Десятки белых свечей создавали вокруг ложа золотистое сияние. Александр VI умирал, лицо его истончилось, исхудало, щеки впали, словно втянувшись внутрь. Из его горла и с поблекших губ исходил звук слабый, но устрашающий. Чезаре пытался разобрать, что говорил отец. Все напрасно: он улавливал только хрип, бессмысленное стенание. И тогда папа вдруг вскидывал руки, издавая чудовищный вопль, леденящий кровь. Восковые свечи внезапно чернели, вспыхивал ослепительный свет, ярко освещая в изголовье кровати перевернутую пентаграмму, сочившуюся кровью.

Смертельный ужас проникал в душу Чезаре. Он отчетливо видел, как обращается в прах, рассыпается опора его власти. Престол св. Петра трескался под тяжестью грехов больного старика, возможно, отравленного, страдавшего от мучительных приступов боли, превратившихся теперь в судороги — сильнейшие корчи, какие терзают бесноватых, одержимых демонами. Потом стены опочивальни растворялись в сумраке, и в темноте с двух сторон возникали кошмарные призраки с лицами, хорошо знакомыми Чезаре. То были люди, убитые по его приказу или по приказу отца. Теперь они возвращались, требуя возмездия. Они приближались к смертному одру человека, который в скором времени отправится в ад. Песнопение мертвых с каждым мгновением набирало силу и звучало нестерпимо пронзительно.

— А-а! — жалобно, отчаянно вскричал в ночи Чезаре, внезапно просыпаясь. Он зажал уши руками, пытаясь заглушить, отгородиться от жуткого пения.

В спальню вбежал слуга.

— Что с вами, синьор? — спросил юноша, поднимая повыше канделябр. Пламя свечей дрожало, также как его голос.

— Что? — пробормотал Чезаре, еще не опомнившись.

— Синьор! Боже Всевышний!

Юноша увидел нечто настолько ужасное, что с испугу выронил канделябр. Подсвечник упал на пол и разлетелся на части. Горящие свечи выскочили из гнезд и покатились к кровати Чезаре. Покрывало занялось почти мгновенно. Когда пламя охватило постамент ложа, Чезаре справился наконец со своими смятенными чувствами и, спасаясь, выпрыгнул из кровати. У дверей он натолкнулся на остолбеневшего слугу. Несчастный стоял неподвижно, уставившись в одну точку, и вытянутой рукой указывал в том же направлении пальцем. Он не вымолвил ни слова даже после того, как хозяин с бранью велел ему звать на помощь. Только тяжелая оплеуха вывела его из транса.

— Синьор, вы видели?! Видели?!

— Видел — что? — переспросил Чезаре со страхом. Его кошмарный сон, а теперь еще это.

Слуга не посмел ответить. Теперь он понимал, что повел себя безрассудно. Ему просто почудилось, и он представил, как отреагирует хозяин, узнав, что именно почудилось. Но видение казалось таким реальным… Пожар разгорался, подобно живому существу, пожирая все на своем пути.

— Говори! — потребовал Чезаре, встряхнув его за плечи.

— Это… ваш отец! Ваш отец на кресте, в огне.

Настоящий огонь и густой черный дым без посторонней помощи подняли на ноги кое-кого из слуг. Они разбудили всех остальных, и вскоре пламя удалось сбить и залить водой. Еще немного, и пожар набрал бы разрушительную силу, уничтожив все дотла.

Чезаре вышел на воздух. От слов юного слуги сжималось сердце. Отец в огне, на кресте! И его собственный кошмар! Подобные знамения никого не оставили бы равнодушным, кроме, возможно, человека глубоко религиозного, кто верует, что Бог убережет его от зла или по крайней мере дарует вечное спасение в царствии Небесном. Но Чезаре был суеверен и терзался страхом. Он искал способы подкупить, умилостивить суровое карающее божество: оно являлось его образом и подобием, отражением черной души. Бесполезно. Внушительное собрание реликвий, включая Синдон, не смогло остановить или задержать падение Чезаре. Падение, становящееся все более головокружительным.

А теперь еще ужасные предзнаменования: кровь, горящий крест, мертвецы, требующие отмщения.

Чезаре посмотрел на луну, поднявшуюся высоко над горизонтом и походившую на обледеневший снежный диск. Его не оставляло ощущение, будто самый тяжкий грех из всех своих грехов он совершает в настоящий момент. Юноша и девушка, наследники крови. Потомки Христа. Однако он верил: это прегрешение поможет очиститься от скверны и восстановит его земную власть.

Чезаре вернулся в крепость. По крытой галерее, уводившей вниз по спирали (вроде винтовой лестницы), он спустился в глубокий подвал, где находилась темница. В одном из застенков, самом большом и мрачном, томился пленник: юноша, похищенный Чезаре. Он сидел, привалившись к дальней стене, с кандалами на руках и цепью, обмотанной вокруг оконной решетки высоко над головой. Когда юношу привели в тюрьму, он еще поначалу держался на ногах. Выглядел юноша плачевно. Он почти не ел, одежда его превратилась в грязные лохмотья. Но он сохранял спокойствие и не сетовал на судьбу. На лице, сквозь грязь, проступало выражение бесконечного достоинства.

Чезаре не решился убить его. Он рассчитывал, что мальчик умрет сам от истощения. Чезаре не осмелился умертвить пленника своей рукой или отдать преступный приказ. А ведь его совесть отягощало немало убийств. Но трогать юношу он не стал — святотатственно и слишком опасно. По его извращенным понятиям заморить человека в темнице голодом (день за днем надзиратель давал пленнику только кусок черствого хлеба и капельку воды) являлось менее чудовищным преступлением, чем перерезать ему горло или сбросить с крепостной стены. Может, Чезаре Борджиа и в самом деле постепенно сходил с ума.

— Эй, парень! — окликнул он юношу из темноты подземного каземата.

Юноша не спал, он очень ослаб. Он очень медленно поднял голову и посмотрел на своего тюремщика. Его глаза и горестная складка губ выражали страдание, но ни презрение, ни ненависть не искажали его черты. Чезаре приводило в ярость столь очевидное проявление силы духа и мужества. В тысячу раз больше он желал бы увидеть ненависть, презрение и даже отвращение. Он предпочел бы, чтобы мальчик дал ему хотя бы слабый повод для жестокого обращения, и тогда извращенный ум нашел бы достойное оправдание подлости, превратив следствие в причину. Но Чезаре было отказано даже в такой крошечной отдушине, ничтожной лазейке, позволявшей снять с души тяжкое бремя. В бешенстве Чезаре круто развернулся и ушел туда, откуда явился.

Поднимаясь наверх, он вдруг сжал правую руку в кулак и с размаху ударил в шершавую каменную стену, разбив в кровь костяшки пальцев. Неосознанно он зализывал ранки, как животное, мысленно блуждая где-то очень далеко. Но рассеянность длилась недолго. Чезаре вернулся в настоящее, в свою крепость, и стал собой. И вспомнил тогда о сестре юного узника. Ее тоже держали под замком, но совершенно в иных условиях. Чезаре захотелось ее увидеть. Он поселил девушку в роскошной комнате, самой роскошной в крепости. Окно замуровали с внешней стороны, закрыв стекла, а дверь по двое караулили часовые. Чезаре велел забить окно на случай, если девушке в порыве отчаяния взбредет в голову броситься вниз. Он не сомневался: она может сотворить нечто подобное. Но тот, кто судит о других по себе, нередко заблуждается. Подозрительный человек никому не доверяет, вор надежно прячет свое добро от ловких чужих рук, скрытный ловит на себя проницательные взгляды. Величие или ничтожество — свойства души, более или менее постоянные: от них невозможно отделаться, сменив маску или позу, они лишь спрячутся под внешней личиной.

В стене спальни, соседней с комнатой пленницы, были проделаны сквозные отверстия; с обратной стороны стену покрывала большая фреска с изображением лошади, и потайные смотровые щели в точности соответствовали глазам животного. Чезаре отодвинул деревянные заслонки и взглянул на девушку, распростертую на постели. Она казалась спящей, но, понаблюдав за ней, он заметил слабую дрожь, сотрясавшую хрупкое тело. Чезаре напряженно прислушался и разобрал приглушенные всхлипывания. Она тихо плакала, изливая свое горе, как умела — молча. Чезаре страстно желал, чтобы девушка отдалась ему. Он жаждал обладать ею. Она была прелестна. Более того, ее лицо источало сияние.

Взять ее силой не составляло труда. Но, как и в случае с ее братом-близнецом, Чезаре боялся. Не следовало нарушать законы и традиции. Даже если в течение нескольких дней он не уговорит ее добром, священник все равно совершит венчание, она будет его женой «перед Богом», и он исполнит супружеский долг.

Она станет его женой «перед Богом» ради соблюдения видимости благочестия — превратив обряд в фарс. В этом выражался весь Чезаре Борджиа. Церемония заменяла ему сущность таинства. Всевидящему Богу, если вправду он сущий на небесах, оставалось только оплакивать пропащую душу. Ведь в 1499 году Чезаре уже сочетался законным браком с Шарлоттой д’Альбре, сестрой короля Наварры. Жену он любил намного меньше своей лошади, и она значила для него не больше, чем самый убогий нищий бродяга в его владениях.

Север Франции, 2004 год

Каталина ехала в Жизор. Из-за этого у нее пропадал забронированный обратный билет: она планировала улететь в Мадрид в тот же день поздним рейсом. Каталина уже позвонила в свою газету, отпросившись у шефа и на пятницу тоже, чтобы до понедельника ей не пришлось торопиться на работу. Уговорить шефа оказалось нелегко, а ей предстояло выдержать еще один утомительный разговор, на сей раз с тетей. Тетушка наверняка станет допытываться в мельчайших подробностях, что произошло в адвокатской конторе. Каталина думала отделаться коротким сообщением, вроде: «Дедушка оставил мне чуть больше шести тысяч евро и кое-какую недвижимость в семидесяти километрах к северу от Парижа. А так как я уже здесь и возвращаюсь не раньше понедельника, то мне пришло в голову взглянуть на дом».

И это чистая правда, но, конечно, не вся правда. За кадром оставался ребус с двумя одинаковыми элементами пазла и книгами. Упоминать о них Каталина не собиралась. Одно из двух: или тетя выразилась бы примерно в таком духе: «Так я и знала, чокнутый Клод выкинул очередной свой фокус», или подвергла бы племянницу мучительному допросу, к чему, откровенно говоря, Каталина совершенно была не готова. Прежде всего она сама до сих пор ничего не понимала, а также пока не разобралась, правда ли дед свихнулся.

Все равно, ее желание узнать, какое имение ей досталось, съездить в Жизор и посмотреть на дом казалось вполне естественным. Люди не каждый день получают такие подарки, а усадьба находилась совсем недалеко от Парижа. Каталина рассудила: всякий поступил бы на ее месте точно так же. Получив в наследство дом и деньги (даже если исключить странный набор предметов), любой нормальный человек проявил бы любопытство, отказавшись от мысли о немедленном отъезде. Наверное. Для Каталины, женщины импульсивной, часто действовавшей интуитивно (что в большинстве случаев приводило к злополучным последствиям, особенно в отношениях с мужчинами), иного варианта просто не существовало.

После приятного обеда с адвокатом — Каталина не сумела отказаться от его настойчивого приглашения — секретарь д’Аллена взялась все устроить. Она арендовала машину, подготовила исчерпывающие и понятные инструкции, как добраться из Парижа в Жизор, и дала точный адрес усадьбы. Не удалось только предупредить о приезде Каталины сторожа, некоего месье Мореля, присматривавшего за домом после кончины деда: попытки разыскать его не увенчались успехом. Кстати, сторож получал пожизненную пенсию, назначенную прежним хозяином, Клодом Пенаном, а также имел разрешение жить в доме до своей смерти. Этого права его не могла лишить даже Каталина, новая владелица собственности. Не вызывало сомнений — сторож пользовался полным доверием деда. Благодаря его заботам дом поддерживался в жилом состоянии, и вселиться можно было в любой момент. Это в высшей степени устраивало Каталину, не только избавляя от необходимости искать гостиницу, но и давая возможность провести ночь в типично нормандском маленьком chateau, как выразился д’Аллен. Подобная перспектива очень воодушевляла молодую женщину.

Время пролетело незаметно. Выехав из Парижа, всего через три четверти часа Каталина очутилась в нескольких километрах от Жизора. Ее окружал чудесный пейзаж с рощами и зелеными лугами, устилавшими равнину с редкими пологими холмами. Небо также ей благоприятствовало. Тучи и дождь остались позади, в Париже. Здесь на бескрайнем голубом небе сияло солнце, и вовсю резвились птицы и трудолюбивые насекомые.

Залюбовавшись красивым видом, Каталина проскочила нужный поворот. Сообразив это, она без долгих размышлений нажала на тормоз и задним ходом вернулась к перекрестку. Но уехала она не сразу, остановившись на обочине, намереваясь получше рассмотреть силуэт замка, высившегося, казалось, совсем близко — в самом центре Жизора. Затем, довольная первым впечатлением от городка и крепости и услышав, как возмущенно сигналят водители других машин, Каталина повернула налево на областное шоссе D14 bis, следуя указаниям секретаря д’Аллена. Продолжением шоссе являлась симпатичная улочка Тамплиеров, дальше, уже за пределами городского центра, вливавшаяся в Руанскую автостраду.

В полутора километрах от города Каталина выехала на грунтовую дорогу, уходившую влево от основного шоссе. По ней она углубилась в густой лес и вскоре увидела на поляне дом деда — свой дом.

«Как в волшебных сказках! Сейчас меня выйдут встречать Ганс и Гретель».

Она на месте. С первого взгляда Каталина была покорена. Маленькое chateau, как называл его адвокат, оказалось виллой средних размеров в два этажа с мансардой. Стены из ярко-красного кирпича контрастировали с ослепительной зеленью лужайки, и такое сочетание не только не резало глаз, но очаровывало. Грунтовая дорога вела к дому. Превратившись в опрятную гравиевую аллею, она описывала окружность вокруг садовой клумбы, обнесенной оградой, и обрывалась у парадного входа.

Каталина припарковалась на краю дорожки перед клумбой и вышла из машины. Воздух, прозрачный и сладкий, своим ароматом напомнил Каталине яблочное варенье. Каталина услышала, как журчит вода между камней: где-то поблизости протекала речка, может, даже на территории самой усадьбы — за строением, походившим на конюшню. С любопытством оглядываясь, молодая женщина направилась к парадному крыльцу, представлявшему собой внушительное каменное сооружение с двумя лестничными входами — по одному с каждой стороны. Каталина позвонила и стала ждать. Прошла минута, но никто не открыл ей дверь. Каталина терпеливо выжидала еще целую минуту. Наверное, в доме таких размеров приходится преодолевать приличное расстояние, чтобы дойти до двери, не то что в крошечных городских квартирках, к которым она привыкла. К тому же у сельских жителей начисто отсутствует рефлекс чуть что срываться с места и нестись куда-либо сломя голову, словно решается вопрос жизни и смерти.

В конце концов Каталине пришлось признать очевидное: дома никого нет, по-прежнему никого нет, так как сторож отсутствовал и час назад, когда с ним безуспешно пытались связаться из офиса адвоката. К врожденным качествам сельских жителей — практически уникальным — относилась также способность противостоять засилью мобильных телефонов. По крайней мере она так думала.

Каталина потрогала круглую дверную ручку и машинально повернула ее. Неожиданно дверь плавно отворилась, открыв взору прихожую с паркетным полом, сохранившим вполне достойный вид, только местами слегка потертым сотнями ног, протоптавшими дорожки за долгие годы.

— Эй?! — позвала Каталина. — Есть кто дома?!

Она остановилась на пороге, подождала ответа и, не получив его, решила войти. Паркет предательски заскрипел у нее под ногами, точно предупреждая хозяина дома о присутствии постороннего. Каталина не огорчилась: половицы еще не знали, что по ним ступает новая владелица.

Каталина внимательно осмотрелась. У двери пристроилась большая вешалка, совершенно пустая, а вдоль стен стояла какая-то мебель: маленькие призраки, укутанные белыми саванами. Коридор заканчивался круглой площадкой с вызывающе помпезной винтовой лестницей из дерева и кованого железа. Лестницу озарял свет, проникавший сквозь небольшое окно, создавая необыкновенный эффект, мысленно окрещенный Каталиной «ангельским».

Справа, метрах в пяти от входа, открывался арочный проем без дверей, словно приглашавший пройти в гостиную. Мебели тут стояло чуть больше, чем в прихожей, и ее тоже закрывали чехлы, и еще привлекал внимание камин скромных размеров, но невероятно уютный. При взгляде на него сами собой рождались мысли о толстых шерстяных носках и чашках обжигающего шоколада, о зимних вечерах, когда ветер завывает в ветвях деревьев, а белоснежные хлопья снега заметают стекло и тают от домашнего тепла, от жара огня этого самого камина. Картинка получилась столь привлекательной и соблазнительной, что Каталина решила приехать сюда зимой. Как жаль, что уже почти наступило лето, подумала она. Тем не менее ей хотелось верить: случай затопить камин непременно представится, возможно, даже сегодня вечером. Жизор не Мадрид, и летние вечера в Нормандии должны быть как минимум прохладными. И даже холодными, обнадеживала она себя.

— Кто вы такая? — внезапно раздался за спиной сердитый голос, испугавший молодую женщину до полусмерти.

Каталина поспешно обернулась с виноватым видом напроказничавшей девочки, застигнутой на месте преступления. Осознав это, она смутилась и выпалила:

— Я внучка хозяина, а вы, наверное… Вы… наверное… вы… — повторила она, на сей раз очень и очень медленно: ей не удавалось вспомнить, как зовут сторожа.

Он неподвижно стоял в прихожей и пристально смотрел на нежданную гостью с угрожающим видом. Крепкий мужчина лет шестидесяти, в превосходной физической форме. Загорелое лицо лоснилось, а от привычки постоянно носить берет седые клочковатые волосы, казалось, навечно приняли форму любимого головного убора.

— Вы что, язык проглотили?

— Морель! — вспомнила наконец Каталина. — Сеньор Морель.

— Меня зовут Альбер, — сказал сторож.

Представление по имени, накоротке — обычно шаг на пути к более близкому знакомству — нисколько не убавило подозрительности в глазах сторожа. И разумеется, лицо не просияло вдруг радушной, гостеприимной улыбкой, осветив комнату и сгладив неловкость, — подобные вещи происходят только в книгах и в кино.

— Пойдемте со мной, — сухо приказал Альбер.

Каталина хотела упрекнуть его за грубость и открыла рот в тот момент, когда сторож, широко шагая, уже выходил из дома. Каталина передумала пререкаться. Да, она была импульсивна по натуре, но по возможности всегда старалась оставаться справедливой. А говоря откровенно, более приветливого приема она не заслужила.

Молодая женщина бросилась догонять Альбера и, заметив, что он скрылся в каменном домике в дальнем конце сада, нырнула за ним. Притолока оказалась низкой — ей пришлось пригнуться, чтобы войти. Очутившись внутри, она выпрямилась и увидела комнату неправильной формы, со слегка скругленными углами; две двери вели на кухню и в спальню. Домик, несмотря на карликовые размеры, обладал особым очарованием сельского жилища, насквозь пропитанный магией старины. У стен стояли грубо сколоченные этажерки из необработанного дерева, тут и там попадались на глаза железные светильники. Выложенный темными каменными плитами пол был застелен толстым теплым ковром. И конечно, не обошлось без камина с креслом-качалкой, на чьей ручке висел клетчатый плед. Каталина с восторгом обнаружила очевидные признаки того, что камин недавно топили. Вот где был настоящий домик Ганса и Гретель: она явно поспешила с выводами насчет главного здания, когда приехала. От этой мысли она развеселилась и едва не расхохоталась, с трудом подавив смех. Ну кто бы мог подумать, что нелюдимый сеньор меня-зовут-Альбер живет в сказочном доме из волшебной сказки?

Пока Каталина изучала обстановку, сторож снял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло? Мадемуазель Бержье? Это вы?.. День добрый. Говорит Альбер Морель из усадьбы в Жизоре. Тут одна… — Альбер умолк на полуслове, слушая секретаршу д’Аллен. — Меня не было дома, — объяснил он, так как секретарь только что сообщила, что ему пытались дозвониться. — Ездил в город за покупками… Да, знаю, нужен мобильный телефон… Куплю на днях… — По неведомой причине сторож посмотрел на Каталину с некоторым смущением. — Да-да, приехала… Понятно… Как, вы говорите, звать мадемуазель?.. Ага… Подождите минутку, пожалуйста.

Альбер прикрыл ладонью трубку и попросил Каталину назваться.

— Каталина.

— Каталина, а дальше?

— Каталина… Пенан, — ответила она, пропустив свою испанскую фамилию, похоже, для французов не существовавшую вовсе.

Убрав руку с микрофона, Альбер спросил:

— Вы слушаете, мадемуазель Бержье?.. Нет, никаких проблем. Все в порядке. Простите за беспокойство. Большое спасибо. До свидания.

Разговор закончился. Как только Альбер повесил трубку, Каталина сказала:

— Полагаю, я должна извиниться перед вами, Альбер. Мне, конечно, следовало вас подождать, но дверь была открыта, и я просто не могла устоять перед искушением…

— Дом ваш… Мне надо идти, у меня работа.

Альбер ответил с тем же угрюмым выражением, с каким изъяснялся и раньше, но Каталина могла поклясться: в глазах сторожа промелькнуло что-то — может, приятное удивление.

Заключив мир, Каталина вернулась в дом. Она постаралась придать ему снова жилой вид: сдернула с мебели покрывала, раздвинула тяжелые шторы и распахнула настежь окна, чтобы выветрился «дух затхлости», как образно выражалась тетя.

Занимаясь этими неотложными делами, она сновала вверх и вниз и успела осмотреть все. На первом этаже, кроме гостиной, которую она уже видела, располагались библиотека, тоже с камином (даже еще уютнее, чем в гостиной), столовая, кладовая и большая кухня. На втором этаже она нашла пять спален — каждая с отдельной ванной комнатой. В мансарде не было ничего, кроме старой мебели, допотопных газет и журналов, выпотрошенного пружинного матраца, сундуков непрезентабельного вида, забитых ветхой одеждой, проржавевших клеток, чурбаков и досок неясного происхождения и назначения, двух пустых ласточкиных гнезда, древних и очень потрепанных чемоданов, ловушек для крыс… Гору рухляди и ненужных вещей покрывал толстый слой пыли, взметнувшейся вверх, стоило Каталине войти, и наполнившей воздух мельчайшими частицами, отчего молодая женщина раскашлялась. Но для Каталины это не имело значения: она с детства питала настоящую страсть к таким местам, где, как ей казалось, можно найти все что угодно, даже самые необыкновенные предметы.

Прошло полдня, не меньше, прежде чем Каталина снова встретилась со сторожем. Из окна мансарды она видела, как он усердно трудился в маленьком огороде у ручья. Сторож вошел в дом, отряхнув землю с ботинок и сняв берет. Оглянувшись вокруг, он сказал без всякого выражения, констатируя факт:

— Вы убрали дом.

Каталина, застигнутая Альбером посреди коридора, по дороге на кухню, пояснила:

— Я нашла швабру и тряпку в шкафу… Так лучше, правда? — заметила она, пытаясь разговорить угрюмого сторожа.

— Незачем было это делать, — заявил он, продолжив свою речь как ни в чем не бывало, как будто Каталина ничего не говорила. — Мадам Бонваль появится через десять минут. Это женщина, которая убирает дом. Сегодня у нее выходной, но я подумал, раз вы здесь…

Каталина, утомленная домашней работой, с раскрасневшимися щеками и волосами, прилипшими к потной шее, готовая даже на преступление ради освежающего душа, невольно почувствовала досаду. Не сдержавшись, она недовольно выговорила сторожу:

— Вы могли и раньше меня предупредить.

— Откуда я знал, что вам вздумается убирать.

Следовало признать, его рассуждения были не лишены здравого смысла.

— Ладно, Альбер, — вздохнула Каталина, — хватит об этом, договорились?

Сторож пожал плечами. С его точки зрения, тема не стоила обсуждения.

— Что мне сказать мадам Бонваль? — уточнил он.

— Ничего не говорите. На самом деле я только слегка прибралась, и еще осталась половина гостиной и вся кухня…

Альбер кивнул и вышел, не попрощавшись.

— О-о! — вскричала Каталина, возводя глаза вверх и ощущая полное бессилие. — Этот тип действует мне на нервы! Он такой… О-о! — воскликнула она снова, не сумев подобрать подходящее слово.

Бормоча себе под нос, она продолжила прерванный путь по направлению к кухне. Ровно через десять минут на пороге дома возникла мадам Бонваль.

— Мадемуазель Пенан? — прощебетала она, певуче протянув гласную «а» в фамилии Каталины. — Вы зде-е-е-есь?

Каталина выглянула из гостиной, где сидела, дожидаясь экономку. С первого взгляда она довольно много узнала об этой женщине — иногда такое случается. Мадам Бонваль была замужем больше лет, чем Каталина прожила на свете. Муж покидал ее каждый день, встречаясь с друзьями и играя в карты, всегда в одном и том же баре. По вечерам мадам Бонваль кормила мужа ужином и болтала с ним без остановки, а мужчина обычно отмалчивался, интересуясь больше телевизором, чем новостями, которые выкладывала ему супруга. Их сын нашел замечательную работу и жил где-то в другом городе, скорее всего в Париже, каждое лето навещал родителей и порадовал их двумя чудесными внуками, мальчиком и девочкой. Какое счастье!

— Здравствуйте, — приветствовала ее Каталина. — Мадам Бонваль?

— К вашим услугам. Пожалуйста, называйте меня Мари, — попросила улыбающаяся женщина с очень белой кожей и румяными щечками. — Ах да, я принесла вам перекусить!

Каталина обратила внимание на блюдо, прикрытое сверху фольгой, которое экономка держала в пухлых ручках.

— Не стоило беспокоиться…

— Какая чепуха! Какое беспокойство? Когда Альбер сказал мне, что приехала внучка месье Пенана, я сказала себе, что должна принести какой-нибудь гостинец. А иначе, представьте, какой стыд — явиться с пустыми руками! Так что я выскочила из дома мадам Ренар, а там я убираюсь по понедельникам и средам вот уже тридцать лет, и потому я никак не могла прийти к вам раньше, подумайте, какой ужас! Но иногда случаются всякие накладки… Но… о чем я говорила? Ах да, я говорила, что, закончив дела у мадам Ренар, я забежала к себе домой и захватила брошеты.[9] Я их приготовила на ужин для моего Жоржа. Не волнуйтесь, без еды мы не остались. В доме полно всего, поскольку мой маленький Жорж — его зовут, как отца — с нами теперь не живет, приезжает только летом, а я, если честно, никак не привыкну мало готовить. А потом мне приходится все выбрасывать, ведь нам много не надо, мы едим как птички. Вы представить не можете, как мне бывает обидно, так что, по правде говоря, вы сделаете мне одолжение…

Женщина вздохнула, или скорее перевела дух, и протянула тарелку. Против такого аргумента Каталина не нашла, что возразить.

— Огромное спасибо… Ах, как изумительно пахнет! — воскликнула она, приподняв краешек фольги и вдохнув восхитительный аромат.

— Я сама их делаю. В мясном магазине это блюдо продается уже готовым, но до моего ему далеко, точно вам говорю, — сообщила Мари доверительно, понизив голос.

— Не сомневаюсь.

— Ой, как поздно! — вдруг спохватилась мадам, украдкой взглянув на свои маленькие часики. — Это все моя вина, болтаю всякие глупости…

— Ну что вы! — Каталине не удалось сдержать иронию.

— За уборку! — засуетилась экономка, засучив рукава. — Вижу, вы подмели пол и помыли.

— Да, чуть-чуть.

— Не стоило трудиться.

— Да, Альбер мне сказал то же самое.

— Необыкновенный человек, Альбер… Только немного молчаливый, не находите?

— Да, немного.

Каталина подумала: было бы забавно подслушать беседу Альбера Мореля с Мари Бонваль. Должно быть, это целое представление: как угрюмый сторож пытается вставить хоть слово в непрерывный поток речи мадам.

Мария нырнула в коридор, ведущий на кухню. Вскоре Каталина услышала за спиной шум — экономка энергично шарила в шкафу в поисках чистящих средств.

Флоренция, 1503 год

У Леонардо из головы не выходили закодированные документы, перехваченные Чезаре Борджиа, которые он лично, вне всякого сомнения, помог расшифровать. Леонардо осознавал: у него нет причины терзаться угрызениями совести, ибо в тот момент последствия его поступка были ему неведомы. Леонардо опять подвело слепое восхищение этим нечестивцем, человеком исключительным, несмотря ни на что. Подобное, увы, уже случалось прежде и теперь повторилось снова. К счастью (хотя в настоящее время дела обстояли наихудшим образом), он имел возможность немедленно искупить грех. Все вернется на круги своя, к состоянию tabula rasa.[10] Совесть его найдет успокоение и вновь станет незапятнанной, как нетронутый холст, если благодаря его усилиям они спасут наследников крови, которых Боттичелли с тайным обществом оберегали так плохо.

Леонардо все еще не до конца поверил в легенду, рассказанную другом. В это невозможно поверить. Но неясное чувство, названия которого он не знал, возможно, душевный трепет, как от соприкосновения с чудом, нашептывало: крупицы истины в той истории были. Не исключено, что самое главное и являлось истиной. Со временем предания часто возвеличивают или искажают какое-либо событие прошлого, но фактическая основа сохраняется. И только тщательный анализ помогает отделить зерна от плевел. Сандро обещал показать документы, подтверждавшие достоверность легенды. Леонардо, со своей стороны, твердо решил ему помочь в любом случае. Жизнь близнецов подвергалась опасности, смертельной опасности. Поэтому Леонардо мало волновал их статус, кем бы они ни были: принцами крови или простолюдинами, детьми потомков Христа или обычными земледельцами. Жизнь ценна сама по себе, независимо от того, кому она принадлежит — человеку знатному или ничтожному, ибо сословная иерархия строится по законам человеческого общества. Перед Господом все равны. Так говорят. Леонардо хотел надеяться, что так и есть, иначе получалось: вера в Бога основана на лжи. А он уже давно не считал, что Бог есть плод воображения.

Прошло два дня после военного совета в сельском доме. Создание водолазных костюмов продвигалось быстро, так как некоторые необходимые части были изготовлены намного раньше. Костюм для подводного плавания Леонардо сконструировал совсем недавно и оценивал новое изобретение как весьма удовлетворительное. Мастер осознавал, какое широкое применение его детище может найти в военном деле, хотя обычно задумывал все свои механизмы для мирных нужд. Даже оборонительные укрепления замка, как ни странно, могли послужить в мирных целях. Но Леонардо не питал напрасных иллюзий, отлично понимая: в его эпоху мир держится на силе. Самое скверное заключалось даже не в господстве силы, а в том, куда эта сила прилагалась.

За несколько недель до нынешнего приключения (если, конечно, не кощунственно называть так спасательную миссию) Леонардо случайно встретил Никколо Макиавелли на площади Синьории, находившейся по соседству с мастерской художника, где он частенько прогуливался в поисках вдохновения. Друзья побеседовали немного под арками Лоджии Орканьи.[11] Теперь Леонардо припомнилась тема их разговора. Макиавелли, человек ученый и любезный, выступал, однако, с теориями неслыханными и чудовищными. Он обладал пылким сердцем, но в циничных рассуждениях проявлял поразительное хладнокровие, способное обратить в кусок льда сердца других людей. Макиавелли отстаивал свои убеждения, полагаясь на практический опыт и книжные знания. Не отрицая, что его концепция оправдывает жестокость и беспринципность в политике, он тем не менее настаивал, что точно сформулировал аксиомы государственной мудрости, и потому целесообразно, чтобы о них узнали. Безупречным и достойным подражания правителем ему представлялся Чезаре Борджиа, на практике подтверждавший справедливость его суждений. Леонардо не разделял воззрений Макиавелли, что нисколько не мешало их теплым дружеским отношениям. В тот день они говорили о народе. Макиавелли не сомневался: власть народа однажды восторжествует, но ныне подданными необходимо управлять железной рукой. В противном случае установится охлократия.[12] С его точки зрения, сила государя, обладающего несгибаемой волей, являлась залогом его свободы. Слабого должно держать в повиновении, а счастлив он при этом или нет, не имеет значения.

Дай Бог, мир скоро изменится. Эта надежда не покидала Леонардо. Его искусство служило одним из способов преобразить мир, сделать его совершеннее для всех, а не только для тех, чья власть над другими зиждется на силе или богатстве. Право не наделяет силой, считал Божественный. Макиавелли, наоборот, признавал законность власти лишь по праву силы.

В покои Леонардо постучали. Плавное течение мысли нарушилось, внутренний монолог прервался. Леонардо крикнул:

— В чем дело?

Один из учеников приоткрыл дверь и с большим почтением объявил:

— Синьор, прибыл маэстро Боттичелли. Пусть подождет, или проводить его сюда?

— Проводи, Эммануэль. И принеси нам вина.

На лице Боттичелли отражалось мучительное беспокойство. Причина его тревоги была понятна. По мере того как близился час решительной атаки на Борджиа, усиливался страх перед поражением и очевидными последствиями. Леонардо попытался развлечь друга объяснениями, как работает водолазный костюм. Он хотел успокоить Боттичелли и заставить его забыть на время о страхах и сомнениях. Во всяком случае, Леонардо на это рассчитывал.

— Садись, друг Сандро. Я хочу показать тебе кое-что…

Пока расторопный Эммануэль, вернувшись с вином, разливал его в глубокие кубки, Леонардо принялся посвящать Боттичелли во все подробности последнего изобретения, плода его гения, считая свое приспособление не более чем одним из очередных прикладных проектов. Всего лишь.

— Такой костюм, — сказал Леонардо, указывая на чертежи, разложенные на столе, — я сделал для…

Боттичелли прервал Леонардо, как только мальчик вышел из комнаты, притворив за собой дверь.

— Тебе не кажется, благоразумнее держать все в секрете даже от самых близких учеников?

— Не волнуйся. Лучше всего держаться естественно. Ни тот, ни другой ребенок вовек не догадается, в чем истинный смысл нашей беседы. Не бойся, друг мой. Побереги силы. Выпей глоток сего превосходного вина. Оно из Испании.

— Хорошо, — кивнул Боттичелли с глубоким вздохом и пригубил вина.

— Итак, я начал рассказывать, любезный друг, что сделал особый костюм для венецианской Синьории три года назад. Его главное предназначение — подплывать под водой к вражеским судам и топить их. Турки не успели бы понять, в чем причина кораблекрушения. И тогда, среди общей паники и смятения, захватить их в плен не составило бы труда.

— Бесподобно!

— Не спорю… Обрати внимание, он состоит из плавников, надевающихся на ноги, перчаток без пальцев, сходных с ластами, чтобы легче было плыть, и цельной одежды, закрывающей тело от макушки до пят. Сверху колпак снабжен трубкой, чтобы человек мог дышать под водой. Не знаю толком, в чем причина, но если опуститься слишком глубоко, трубка мало помогает, дышать все равно нельзя. Потому приспособление пригодно для погружения всего на несколько метров, но для осуществления нашего замысла этого вполне достаточно. Но когда-нибудь я обязательно разберусь, чем вызвано такое явление.

Пожалуй, одной из главных черт характера Леонардо да Винчи являлась неугомонность. Желание двигаться вперед в сочетании с бесконечной любознательностью и живостью ума позволяло ему за считанные дни уразуметь то, что другим не удавалось за годы, а порой и за всю жизнь.

— А воротник, похожий на ошейник с шипами? — спросил Боттичелли, указывая на чертеже соответствующую деталь.

— Для защиты от хищных рыб и прочих морских тварей. Как известно, там, внизу, водится всякая живность… Но в нашем случае его лучше не использовать. Он только помешает, а в Адриатике встречается не так много опасной нечисти. Хочу сказать еще — стеклянные очки, прикрепленные к капюшону, существенно улучшают видимость под водой. Но к сожалению, долгое погружение пока невозможно, одеяние все же немного пропускает воду. Мне не удалось сконструировать идеальную модель, но как ее усовершенствовать, я уже придумал. В любом случае, уверен, для нашей цели хорошо послужит и этот костюм, предназначавшийся для венецианского флота. В деле его не использовали, но когда я проводил испытания, он работал неплохо. Удовлетворительно, скажем так. И я произвел некоторые изменения. Через два или три дня в нашем распоряжении будут четыре костюма.

— Капитан дотошно изучил чертежи Чезенатико. Он предлагает подъехать к крепости с материка, занять позиции на благоразумном от нее расстоянии, а затем из порта пробраться под водой к сливным отверстиям в крепостной стене, выходящим в канал.

— Самое главное, чтобы расстояние между местом погружения и подводной частью крепости не оказалось слишком большим. Иначе воздух тем более не дойдет до колпака, и дышать станет невозможно. Лучше, если капитан подробно изложит мне свой план. Посмотрим, насколько он осуществим.

Боттичелли согласился с Леонардо — план стоит обсудить. Но он не хотел рисковать: капитана могли увидеть. Поэтому он настаивал, чтобы испанец пришел ночью, скрыв лицо плащом. При малейшей тревоге встреча отменялась. Тогда они найдут другой способ побеседовать… Чрезмерные предосторожности были всего лишь следствием вздорных опасений Боттичелли, превратившихся в манию. Они условились, что капитан появится в мастерской Леонардо после полуночи, если никакое происшествие не возбудит подозрений художника. Лицо испанца, смуглое, украшенное пышными усами, внушало доверие. Он казался человеком суровым и в то же время сдержанным, умевшим владеть собой. А отважный воин, уверенно управляющий своими чувствами, словно чистокровным боевым конем, весьма ценится как хороший помощник в любом деле, ибо никогда не теряет голову от ярости и не действует безрассудно.

За два часа, угощаясь славным вином и сдобными булочками, заговорщики утвердили окончательный план. Никаких серьезных споров не возникало. Но стало ясно, что без личного присутствия Леонардо в Чезенатико они не обойдутся. Как и следовало ожидать (о чем мастер подумал еще утром), трубки получались слишком длинными, и в результате воздух не смог бы свободно поступать под колпак, влекомый лишь силой дыхания. Легким не справиться с такой нагрузкой. Поэтому водолазам придется запастись чем-то вроде мешков с воздухом, прикрепив их к поясу, под полугерметичной одеждой, и утяжелив грузом, чтобы они не всплывали. Основная задача или сложность состояла в их изготовлении. Мешки нельзя было просто надуть, заполнив уже отработанным воздухом. Их полагалось накачать свежим с помощью хитроумного ртутного приспособления с клапанами — весьма тонкого механизма, требовавшего умелого обращения. Только создатель прибора, а именно Леонардо, знал, как с ним работать. А времени обучить других, как им пользоваться, совсем не осталось. Поэтому ему предстояло ехать в крепость вместе со всеми. И молиться, чтобы их план удался. И о том, не в последнюю очередь, чтобы остаться в живых.

Жизор, 2004 год

Каталина впервые ночевала в своем новом доме в Жизоре. Она находилась в полном одиночестве и ощущала прилив сил и бодрости после освежающего душа. Молодая женщина уже позвонила тете, и состоявшийся разговор получился точь-в-точь таким, как она представляла. Мари ушла, на совесть вычистив весь дом («Без колебаний звоните мне, если понадобится. В следующий раз я принесу вам почки в соусе, я их готовлю так, что пальчики оближешь. Вы ведь любите почки, да? Потому что некоторые…»). Осталось еще примерно с полдюжины брошетов. Каталина поела на славу; она пыталась угостить и Альбера, но он отказался: «Спасибо, я уже поужинал».

Каталина устроилась в библиотеке. Увы, к вечеру ни чуточки не похолодало, и предлога затопить камин не оказалось. Поэтому Каталина просто расположилась напротив в широком удобном кресле в английском стиле, подле которого стояла лампа из позолоченной бронзы. В руках Каталина держала фотографию, обнаруженную между страниц «Острова сокровищ». Фотографию она нашла случайно, вынимая книгу из сумки. Снимок изображал деда, уже в преклонном возрасте, на фоне величественного креста в Долине павших. На фото стояла дата, написанная от руки: «24.06.1981» — то есть дед снялся незадолго до смерти. Дарственная надпись на обратной стороне содержала нечто вроде отеческого наставления: «Дорогая Каталина, доверяй только себе». Мужчина на фотографии (возраст деда в то время приближался к восьмидесяти) улыбался с вызовом, но улыбка его не выглядела радостной. Он смотрелся внушительно, и в его осанке чувствовалась порода и деятельный характер — наверное, он разбил немало сердец, старик Клод. За грустной улыбкой и темными кругами под глазами угадывались бессонные ночи упорной работы и тревожное ожидание, этакое легкое напряжение, проявляемое в критических ситуациях людьми, наделенными истинным мужеством, коих нельзя запугать даже самыми чудовищными карами. Клод совсем не походил на безумного параноика, каким его успело нарисовать воображение Каталины. Глядя на снимок, она могла головой поручиться: дед находился в полном здравии и твердом уме. Но внешность порой обманчива, не так ли? В любом случае и фотография, и дарственная надпись явились приятным сюрпризом.

Каталина положила карточку на чайный столик и взяла один из кусочков пазла. Самой необычной частью наследства деда следовало считать, пожалуй, элементы разрезной картинки. Фактически только из-за них все остальное тоже казалось необычным: на заурядные книги с фотографией словно ложилась печать загадки. Детали головоломки указывали — между завещанными ей предметами существует тесная связь. Но в чем заключалась эта гипотетическая связь, оставалось тайной для Каталины.

Как и в кабинете адвоката, Каталина с любопытством рассмотрела маленький кусочек пазла: лицевую сторону со значком, похожим на морской узел, и оборот с половинкой полустертого слова. Кусочек картинки ставил ее в тупик, выводя молодую женщину из себя. Она не любила впустую тратить усилия, всегда стремясь к немедленным результатам. Каталина решила заняться поиском решения позднее.

Она раздраженно бросила элемент пазла на фотографию и перевела взгляд на «Кодекс Романовых», книгу кулинарных рецептов с опечаткой в заглавии — двумя «р» в слове «Романовых» вместо одного. Длинный перечень кулинарных рецептов и советов ее не вдохновил, хотя предполагалось, что к их составлению приложил руку выдающийся гений эпохи Возрождения Леонардо да Винчи. Каталина подумала: приключенческий роман о пиратах и поисках сокровищ больше уместен в такой день, как этот, полный сюрпризов и неожиданностей. Она открыла «Остров сокровищ» и начала читать с первой страницы:

Флоренция, 1503 год

Приготовления подходили к концу: изготовили водолазные костюмы и подобрали к ним необходимые приспособления. Леонардо провел завершающие испытания. Они предусмотрели все мелочи, как и полагается при тщательной разработке плана. Но существовало нечто, перед чем разум Леонардо пасовал: его мысли словно спотыкались, дойдя до определенного места в рассуждениях, подобно тому как каменные глыбы, влекомые вниз снежной лавиной, порой застревают на склонах, не достигнув долины. Ему казалось, он сходит с ума, — во всяком случае, в его представлении именно так должен чувствовать себя человек, сходящий с ума. Предстоящее приключение граничило с безумием чистой воды. Возможно, в будущем он очень пожалеет об этом. И любой здравомыслящий человек сказал бы то же самое.

Но факт оставался фактом: двум юным созданиям грозила смертельная опасность. Все-таки Леонардо прожил на свете уже более пятидесяти лет, и в его сердце страх смерти ослабевал год от года. Так или иначе, рано или поздно, смерть настигает каждого. Юношеские мечты творить чудеса, создавать вещи изумительные и прекрасные в основном осуществились. Несмотря на многочисленные трудности и невзгоды, он не смел жаловаться на свою жизнь. Сначала маэстро прошел тяжелый путь от веры к атеизму, а затем приблизился к агностицизму, познав истину: сущность гипотетического Бога недоступна человеческому разуму. Теперь Леонардо превратился в критически настроенного верующего: душой он соглашался — Бог должен существовать, но разум вступал с духом в противоречие.

Сандро Боттичелли вторично попросил Леонардо еще раз приехать в Пизу. Леонардо решительно не понимал, почему его друга так тянет туда. Сандро вынудил его ввязаться в эту авантюру, прислав тогда свое первое письмо. И вот теперь, когда времени оставалось в обрез, снова звал в Пизу. Впрочем, Леонардо подозревал, о чем пойдет речь. И он не ошибся. Сандро желал показать ему документы Приората, условно названные Святым Граалем. Так что Святой Грааль оказался не чашей. Вернее, чашей в метафорическом смысле: в ней была собрана кровь Христова, передававшаяся из поколения в поколение его потомками. В документах во всем царственном величии представало пышное генеалогическое древо как главное свидетельство для грядущих поколений, когда Грааль откроет свою истинную суть и наследники крови Христа наконец взойдут на царство в новом мире справедливости и благоденствия.

Боттичелли посвятил Леонардо в тайну тайн: показал ключ к зашифрованным документам — видоизмененный квадрат Полибия. Система состояла в следующем: вдоль сторон таблицы, по горизонтали и вертикали, обозначая каждый столбец и строку, записывали буквы; ячейки квадрата также заполнялись алфавитом. Таким образом, каждой букве в таблице соответствовала определенная комбинация двух букв, являвшаяся точными координатами соответствующей ячейки. Увы! Подозрения Леонардо насчет того, какие документы он расшифровал для Чезаре Борджиа, подтвердились. Он вспомнил весьма оригинальную систему шифра — хитроумно обновленный квадрат древнегреческого историка Полибия. Сомнений больше не оставалось: он поспособствовал злодею в достижении бесчестных целей.

Но искупление всегда возможно для тех, кто желает очистить душу от греха. Леонардо укрепился в решимости спасти молодых людей, захваченных Борджиа. Документы Приората, возможно, являлись подделкой, фальшивой реликвией древности. Некогда она имела власть будоражить разум и пробуждать глубокие чувства, но ныне превратилась в окаменелое ископаемое, не сохранившее ни единой частицы первоначальной материи — ничего, кроме формы. Могли Сандро доказать обратное? Нет, не мог, считал Леонардо.

Он ошибался. От начала и до конца.

По мере того как Леонардо знакомился с основными документами, подобранными Боттичелли (по его уверениям, весь архив не поместился бы и на десяти телегах), по мере того как проникал в суть написанного, ему пришлось признать истину. Нет, ее невозможно было прочитать глазами или постичь логикой разума. Документы не сводились к словам, начертанным чернилами на бумаге или пергаменте. Благочестивому человеку они открывали больше: истинный смысл пронзал сознание, как стрела сердце. Все вдруг обретало ясность. Строки словно источали незримый свет, легким касанием пробуждавший совесть, волновавший душу, обострявший чувства и просветлявший разум. На человека снисходило откровение, и напряженные размышления становились лишними.

Леонардо поверил.

— Принимаешь ли ты теперь судьбу, предопределенную роковым стечением обстоятельств? Согласен ли ты со своим предназначением, дорогой Леонардо? — спросил Боттичелли со слезами на глазах.

— Да, мой добрый друг. Теперь я понимаю все. Кто я такой, чтобы отрицать очевидное. Да сбудется воля того, чья рука зажгла светоч истины.

— Воля Божья, Леонардо, воля Божья…

С того дня, проведенного в Пизе, Леонардо да Винчи почувствовал себя преображенным человеком. Его душа будто воспарила, и одновременно ответственность легла на нее тяжким бременем. Важностью их миссия затмевала все остальное, чем он до сих пор занимался. Многое теперь казалось несущественным. Вещи, явления, понятия — все обретало иные, новые оттенки и звучание. Истинную ценность, так как существовало благо, за которое нужно бороться. Страх — далеко не главное на этом свете. Мир преисполнен смысла, и каждый его элемент занимает свое место в системе ценностей. Добро было добром, а зло — злом в своем абсолютном значении, а не относительном. Всевидящему оку открыты тайные помыслы и побуждения. Праведный человек верен Христу. Овцы, покинувшие стадо, должны вернуться обратно. Никто не будет осужден, но чтобы с честью выдержать испытание, стоило рискнуть жизнью.

Рим, 1503 год

Понтификат Пия III не продлился и месяца, папа скончался через три недели после избрания. В 1492 году, будучи кардиналом, он отказался продать свой голос, когда подкупленный конклав отдал папскую тиару Борджиа. А затем он отверг предложение дружбы со стороны Чезаре. Тем не менее преемник Александра VI относился к Чезаре с меньшей враждебностью, чем тот, кто ныне претендовал на папский престол — Джулиано делла Ровере. Кардинал яростно ненавидел Борджиа и не мог дождаться часа, когда конклав наделит его святейшим саном, который должно давать лишь по наущению Божьему, но которым люди в пылу интриг и страстей распоряжаются по своему усмотрению.

Во время перерыва в заседании конклава делла Ровере прогуливался по красивейшим садам Ватикана, примыкавшим к Сикстинской капелле, где происходило голосование. Компанию кандидату составлял его доверенный приближенный, австрийский священник Вильгельм де Грот.

— Насколько мне известно, этот ублюдок что-то замышляет, — сказал делла Ровере, подразумевая Чезаре Борджиа.

— Что он может замышлять, монсеньор? Его звезда закатилась.

— Нельзя недооценивать такого человека, как он. Его звезда закатится только тогда, когда он будет мертв и похоронен… Хоть бы это скоро случилось. А я не пожалею усилий.

Ужасные слова служителя церкви контрастировали с веселой трелью полевой пташки, устроившейся в этот момент на ветке и наслаждавшейся последними лучами вечернего солнца, заливавшими сад. Воинственный делла Ровере и его помощник предпочитали тень. Пий III провозгласил себя «папой-миротворцем», делла Ровере всегда шел напролом.

— Борджиа, Борджиа, Борджиа! Гнусное имя не дает мне покоя. Но долго так продолжаться не может. Вернемся в капеллу. Скоро начнется новое голосование, и мне придется часами созерцать голые потолки. Господи, дай мне силы! И даруй мне престол святого Петра!

Его слова, сказанные сквозь зубы, свирепое движение и занесенный кулак вспугнули пичужку, улетевшую далеко от этого места, туда, где коварные люди не могли причинить ей зла, а зерна на тучных полях давали пищу.

Жизор, 2004 год

Принимая душ прошлым вечером, Каталина сообразила: у нее нет другой одежды, кроме той, что была на ней. Она не собиралась задерживаться в Париже дольше, чем надень, и тем более не предполагала очутиться в Нормандии, поэтому приехала налегке, не взяв с собой из Мадрида даже маленького чемоданчика. В Жизоре молодая женщина планировала пожить только до понедельника, но стало очевидно: ей необходима смена одежды. Каталина не мешкая отправилась в магазин и стояла теперь перед длинным и пестрым рядом рубашек, футболок, кофточек, юбок, чулок, предметов нижнего белья и разнообразных костюмов, висевших на черных пластмассовых вешалках, подавляя покупателя изобилием.

Каталина не очень любила «ходить по магазинам» и обычно не колебалась с выбором, так что не прошло и пятнадцати минут, как она снова очутилась на улице. Пакеты с покупками она сложила на сиденье арендованной машины, припаркованной рядом с магазином. Каталина остановилась наугад у первой попавшейся витрины. Каталина не удосужилась расспросить сторожа Альбера, куда лучше поехать. Впрочем, она легко могла представить его ответ: «Откуда мне знать? Мне магазин женской одежды ни к чему». Проверить, насколько точно она угадала, ей не довелось. Альбера не оказалось в усадьбе, когда Каталина проснулась, и пока она собиралась в город, он так и не появился. Вот уж воистину нелюдимый человек.

В прекрасное солнечное утро поневоле чувствуешь себя в гармонии со всем окружающим миром… Часы показывали половину одиннадцатого, делать было совершенно нечего, кроме как приятно проводить время. Разумеется, это не совсем соответствовало действительности. Каталина приехала в Жизор с двойной целью: взглянуть на унаследованную усадьбу и разузнать побольше о завещателе, для нее — загадочном незнакомце. А где можно быстрее собрать нужные сведения, как не в городе, где он жил и где полно людей, хорошо его знавших. Возможно, многие сталкивались и разговаривали с ним каждый день. Неужели же ей не расскажут, каким был ее дед? Каталине приходили в голову десятки вопросов, оставалось только найти, кому их задать. Прежде всего она подумала о Альбере и, разумеется, мадам Бонваль. Мари наверняка известно немало. Но сторож оказался немногословен, а экономка, не страдавшая сдержанностью в общении, умчалась вчера со всех ног, и Каталина не успела ее расспросить. Кроме того, Каталина опасалась: даже словоохотливая Мари замкнется, если она примется с пристрастием выяснять подноготную своего деда. Каталина была журналисткой и такие вещи распознавала шестым чувством, причем обычно оно ее не обманывало. Надо проявить немного такта и терпения, тогда люди проникались к вам доверием и сами хотели поделиться информацией. Правила игры редко меняются.

Размышляя таким образом, Каталина прошла мимо витрины другого магазина. И там, словно по велению неба, взгляд ее упал на полезную вещичку, с помощью которой она могла бы пробиться сквозь броню Альбера. Красивые зеленые глаза заблестели, лицо просияло улыбкой, отразившись в чистой витрине, как в зеркале; продавец, наблюдавший за молодой женщиной из глубины магазина, тоже заулыбался. Каталина и на сей раз не потратила много времени. За десять минут она выбрала и купила то, что про себя назвала милым эвфемизмом «приманка».

Вполне естественно, первым делом Каталина решила побывать в старинной крепости Жизора, находившейся в двух шагах, рядом с Венской улицей. Она стояла в парке, среди деревьев. Донжон возвышался над густой зеленью, сквозь ветви просматривалась двойная крепостная стена, окружавшая замок.[14] Каталина неторопливо направилась к воротам, наслаждаясь чистым воздухом и солнечным теплом, припекавшим ее щеки. У ворот крепости она узнала, что через несколько минут — ровно в одиннадцать — начнется осмотр крепости с экскурсоводом. Очень довольная, что пришла вовремя (следующая экскурсия по графику планировалась только в половине третьего), Каталина заплатила пять евро за билет и, облокотившись на прохладные камни крепостной стены, стала дожидаться гида вместе с другими туристами: большинство их составляли немцы.

Гид пригласил группу в крепость и завел монотонный рассказ. Всякий раз, слушая экскурсоводов, Каталина не могла избавиться от ощущения, что говорит автомат. Бесконечное повторение выхолащивает слова, полностью лишая их эмоциональной окраски, поэтому и сухая историческая дата и трагическая повесть о кровавых событиях звучат совершенно одинаково. В безнадежных случаях Каталина обычно пропускала лекцию мимо ушей, полагаясь в своих выводах исключительно на личные впечатления от разного рода достопримечательностей.

Пространство за первой крепостной стеной занимал так называемый внешний (или нижний) двор с садом. Сад не отличался ни красотой, ни размерами: чахлый газон, по чьему пространству разбегались тонкие ручейки тропинок и дорожек. В центре двора высилась цитадель — сердце крепости, ее главное укрепление, где в далекие времена находили убежище жители, когда внешние защитные рубежи оказывались в руках неприятеля. На вершине насыпного холма, формой напоминавшего усеченный конус, поднимались высокие толстые стены, укрепленные контрфорсами, с единственными воротами. Внутри крепостной ограды, примыкая к ней с северо-восточной стороны, стояла приземистая двойная башня — восьмиугольный донжон, к которому была пристроена башня-турель. Внешний облик замка не поражал воображение. В Испании Каталина повидала укрепления куда более внушительные, чем это, со всех точек зрения.

Она прошла сквозь сводчатые ворота второго оборонительного кольца с предчувствием, что внутри ее ждет неминуемое разочарование. Увы, предчувствие оправдалось. Вид маленького, унылого и к тому же полуразрушенного замка наводил на мысль, что за его состоянием следят небрежно.

Немного интереснее стало, когда группа вслед за экскурсоводом спустилась в подземелье замка. Оно представляло собой разветвленный лабиринт проходов и помещений, использовавшихся для самых разнообразных целей за долгую историю существования крепости. В далеком прошлом в прохладных подвалах хранили запасы продовольствия; они также служили безопасным убежищем сеньорам замка, откуда они в случае поражения легко могли бежать. Позднее подземные помещения утратили практическое значение, стояли заброшенными и обваливались, с течением времени превращаясь в руины: земля словно потребовала обратно пространство, некогда у нее отвоеванное. Однако во второй половине девятнадцатого века подземелья восстановили. Хотя лучше бы, наверное, этого не делали, так как немцы в период оккупации Франции приспособили их для дурных целей. По слухам, мрачные низкие коридоры оглашали душераздирающие крики участников Сопротивления, подвергавшихся жестоким пыткам, чьим единственным исходом становилась мучительная смерть.

Каталина с дрожью выслушивала страшные истории, которыми их с удовольствием угощал экскурсовод, неожиданно воспряв духом под тяжелыми сводами подземных камер и переходов, сквозивших сыростью, где слабое золотистое сияние электрических лампочек едва рассеивало кромешную темноту. Именно тогда Каталина впервые услышала имя Роже Ломуа. Чудом не сбившись опять на привычный бесцветный тон, гид с иронией рассказывал об этом занятном персонаже. Ломуа твердо верил в существование несметных сокровищ в тайниках под крепостью Жизор, огромных богатств, спрятанных тамплиерами накануне поспешного бегства из Франции после разгрома ордена. Ломуа служил, кажется, смотрителем крепости и следил за садом, так что помимо горячего желания завладеть сокровищами он еще имел возможность их отыскать. Поэтому, когда ворота замка закрывались для туристов, он засучив рукава принимался за секретные и далеко не безопасные раскопки.

Ломуа выкопал изрядное количество шахт, не раз утыкаясь в результате в подземные галереи замка. Гид указал на эти места. Сквозные дыры в стенах лабиринта прикрывали проржавевшие железные балки, кое-где они были заделаны грубой кладкой из больших неровных камней, скрепленных известковым раствором.

Но самый знаменитый ночной подкоп, давший повод для бесчисленных сплетен и, естественно, насмешек и сделавший бесстрашного смотрителя знаменитостью не только в Жизоре, но даже в министерстве культуры в Париже, Ломуа осуществил в марте 1946 года. Он сам охотно рассказывал об этом сотни раз. Как утверждал сторож, однажды ночью, выкопав очередной шурф во внутреннем дворе, на глубине примерно двадцати метров он наткнулся на стену, за которой находился подземный зал, никак не связанный с сетью подвалов замка. Каталина пришла в восторг — потайная крипта называлась часовней Святой Екатерины. Какое невероятное совпадение![15]

Древняя часовня оказалась огромной — тридцать метров в длину и девять в ширину, потолки пятиметровой высоты опирались на четыре колонны и готические арки. Неподалеку от пролома, сквозь который Ломуа проник внутрь, размещался алтарь и каменная дарохранительница. На стенах, на высоте примерно в два с половиной метра, на консолях покоились тринадцать скульптур в рост человека, изображавшие Христа и двенадцать апостолов. А на полу под ними, вдоль стен, стояли девятнадцать каменных саркофагов.

Но из всех чудес потайной крипты Ломуа больше всего поразило другое: тридцать сундуков со вставками из драгоценных металлов, вытянувшиеся в три ряда по десять в каждом, представляли собой фантастическое зрелище. Когда Ломуа доходил в своем повествовании до этого места, его голос всегда срывался и дрожал — тридцать громадных сундуков более двух метров в длину, около полутора в ширину и двух в высоту.

Каталина с любопытством, а также изрядной долей нетерпения ждала, когда гид сообщит, что же хранилось в сундуках и саркофагах. Ей даже в голову не приходило, будто их содержимое остается загадкой до сих пор, спустя почти шестьдесят лет после находки бравого садовника. Но дело обстояло именно так.

В какой-то момент рассказ гида сделался менее подробным и увял, совсем утратив живость; экскурсия вновь свелась к сухим, монотонным пояснениям. Каталине удалось понять только одно: совершив ошеломляющее открытие, Ломуа больше никогда не возвращался в подземную часовню. Городские власти всячески ему в этом препятствовали на протяжении многих лет, вплоть до его смерти. В позиции муниципалитета, хотя и не слишком достойной, просматривалась определенная логика: отцы города оказались в щекотливом положении и, очевидно, не желали создавать прецедент, санкционируя незаконные раскопки. Но совершенно невероятным казалось то, что никто не заинтересовался находкой, и часовню не исследовали даже ученые или археологи, хотя городские власти имели возможность пригласить экспертов. Шурф, вырытый Ломуа, просто залили бетоном, об истории с часовней по приказу господина мэра старались не упоминать лишний раз, а затем ее предали забвению. Непостижимо! Представьте, если бы Говарда Картера заставили закопать снова и навечно гробницу Тутанхамона, едва ученый нашел ее и раньше, чем она открыла свои тайны!

Гид вывел группу из подземелья и объявил, что осмотр крепости закончен. В конце года планировалось удлинить экскурсионный маршрут, включив башню[16], которую они только что миновали. Она вошла в историю как Башня заключенных: ее узниками обычно становились знатные особы, впавшие в немилость. Явно из меркантильных соображений гид принялся убеждать всю компанию, будто ради интерьера башни стоит посетить крепость во второй раз (и заплатить еще пять евро, подумала Каталина). В качестве иллюстрации собственных слов экскурсовод поделился информацией: в башне томились в заточении многие важные персоны. Самым знаменитым из них по праву считался шотландский посланник по имени Никола Пуле, чересчур серьезно относившийся к своим обязанностям и укладывавшийся в постель не только с думами о дипломатических контактах, но и с самой королевой Бланш д’Эвре.[17] Просидев в тюрьме долгие годы, Пуле от скуки вырезал разные знаки на стенах темницы. Большинство изображений имело отношение к теме страстей Христовых, а в одном месте обнаружили инициалы N. Р., принадлежавшие предполагаемому автору — Никола Пуле.

Каталине казалось, что очень обидно уйти, так и не увидев изображения, высеченные на стене. Она, конечно, еще вернется в Жизор и побывает в башне, когда ее откроют для посещений, но в настоящий момент молодая женщина умирала от любопытства и не могла ждать ни минуты. Она призвала на помощь свои недюжинные актерские способности, притворилась раздосадованной и громко вскричала:

— О Господи!

Вся группа во главе с экскурсоводом остановилась. Гид участливо спросил ее:

— Что-то случилось?

К блестящей игре для пущей убедительности Каталина добавила море обаяния и голосом мягким и приятным, как летний ветерок, ответила:

— Я потеряла сумку… там.

Каталина неопределенно махнула рукой в сторону замка, не указывая никуда конкретно. Вернее, показав какое-то место в пространстве. И хотя она прибыла на экскурсию без сумки и, следовательно, никак не могла ее потерять, очарованный гид не обратил внимания на очевидную несуразность. С глуповатой улыбкой он предложил:

— Хотите, я поищу вашу сумку?

— Нет, благодарю. Я сама найду. А вы продолжайте, пожалуйста. — Заметив его нерешительность, она добавила: — Не стоит задерживать всю группу из-за меня и оставлять людей ждать на солнце в такую жару.

Ее довод встретил горячую поддержку со стороны нескольких французских туристов, выразивших полное согласие с ее предложением, и энергичное одобрение дисциплинированных немцев, не понявших ни слова. Такое единодушие подопечных положило конец колебаниям гида.

— Ну, хорошо… Но как только я провожу группу до ворот, я вернусь за вами…

— Как угодно. Не беспокойтесь, я мигом.

Каталина с удовольствием понаблюдала, как группа продолжила путь к выходу, а затем, не теряя времени даром, повернулась и поспешила к Башне заключенных.

Обычная круглая башня помещалась в юго-восточном углу крепости рядом с мощной зубчатой башней. При виде деревянной двери Каталину посетило запоздалое подозрение, что попасть внутрь, возможно, непросто. Если дверь заперта, тогда не имело никакого смысла разыгрывать представление. Но ей повезло: вход в башню оказался открытым.

После недолгих размышлений, куда идти, Каталина решила придерживаться прямого направления. Ступени, сложенные из тесаного камня, привели ее в круглое помещение, находившееся глубоко в недрах башни, — наверное, здесь и находилась знаменитая темница. Высеченные на стенах изображения, о которых говорил экскурсовод, развеивали все сомнения на сей счет. Каталина затаила дыхание, заметив вырезанные на камне символы. Ничего выдающегося они собой не представляли, и конечно, исполнение не отличалось мастерством. С большого расстояния в плохо освещенном зале знаки едва угадывались. Однако, неизвестно почему, они притягивали внимание, оказывая магнетическое действие.

Каталина опустилась на пол у стены, встав на колени, надеясь получше рассмотреть странные граффити. Их общее число не превышало десяти или двенадцати. На трех по меньшей мере (Каталина теперь ясно видела) схематически изображался человек, распятый на кресте: Иисус Назореянин. Но разобрать, что означают другие символы, оказалось намного труднее. Правда, ей удалось различить сердце, какое-то здание, возможно, обозначавшее церковь, и родовой герб, а также упомянутые инициалы N.P., подпись установленного автора.

Каталина охотно задержалась бы подольше около загадочных изображений, изучив их внимательнее, но она и так провела в подвале слишком много времени. Поэтому она заставила себя встать и чуть ли не бегом выскочила вон. Однако, удержавшись, она остановилась на миг на пороге и бросила назад прощальный взгляд.

Вновь очутившись во внешнем дворе, она прежде всего удостоверилась, что никто не видел, как она выходила из Башни заключенных. Вдалеке она заприметила экскурсовода — как будто это был он; перед ним маячил рассерженный турист (жирное красное пятно в соломенной шляпе), энергично размахивавший руками. Каталина двинулась в их сторону неспешным шагом: теперь можно не торопиться.

Она не подозревала, что ее тайные похождения еще не закончены, пока не поравнялась с холмом, где стояла цитадель. Чертовщина началась с простого, совершенно невинного взгляда, брошенного невзначай, между прочим. Маленькое укрепление уже не казалось унылым и незначительным, после того, как молодая женщина услышала невероятную историю о приключениях Ломуа и увидела собственными глазами письмена в Башне заключенных. Неожиданно Каталину охватило непреодолимое искушение вернуться в замок и взглянуть на него еще раз, так сказать, обновленным взором.

Раздраженный тучный турист продолжал терзать несчастного гида. Следовательно, никто не мог помешать любопытной особе поддаться искушению, утолив страсть к необычному. В конце концов, почему бы и нет? Человек живет лишь однажды, и жизнь, в сущности, такая короткая… Каталина прокралась к цитадели и потихоньку вошла внутрь, второй раз за утро. И точно, выщербленные стены и потрескавшиеся камни кладки больше не наводили на мысль о варварском отношении и пренебрежении текущим ремонтом; стены дышали историей древней и многовековой, их пропитывала тайна. Такое же чувство внушал теперь и донжон.

Замок Жизор предстал перед Каталиной в своем настоящем облике, словно освободившись от невыразительной личины, до тех пор скрывавшей его подлинное лицо. Возможно, благодаря обострившемуся восприятию Каталина заметила деталь, ускользнувшую от нее во время первого посещения: мелкие выбоины, испещрявшие стены, распределялись по поверхности неравномерно, существовал своеобразный эпицентр, вершина, вокруг которой концентрировалось большинство повреждений. Похоже, некогда тут произошел… взрыв. Каталина не представляла, что еще могло вызвать такое количество разрушений, расположенных столь странным образом.

— Мадемуазель!

Нетрудно догадаться, кто ее звал, не стоило даже оборачиваться. Экскурсоводу было непросто отделаться от навязчивого туриста, но все-таки ему это удалось. И он вернулся за Каталиной, как и обещал.

— Вы нашли сумку?

В его вопросе явственно сквозил упрек. Оставалось только понять, отчего у гида испортилось настроение: он или в чем-то заподозрил Каталину (мог же он в конце концов разгадать ее хитрость), или дала побочный эффект затянувшаяся дискуссия с разгневанным туристом.

— Нет, — призналась Каталина. — Боюсь, я осталась без сумки. Но вдруг ее нашел кто-то другой, и сумка дожидается меня у входа?

— Да, возможно, — согласился гид не очень уверенно. — Сейчас вам придется уйти.

— Непременно. После вас, — послушно кивнула Каталина и ослепительно улыбнулась.

С детства, с тех пор, как она себя помнила, у Каталины была занятная привычка, доведенная до автоматизма или абсурда: покидая какое-то место, она всегда оборачивалась напоследок, словно прощалась. Она не пыталась докопаться до причины и не нуждалась в расхожих оправданиях, например, что ей хочется запечатлеть в памяти увиденное. Она просто всегда так поступала. И в тот день она ни разу не изменила своей привычке: поднимаясь из подземелья крепости, выбегая из Башни заключенных, выходя из каждой осмотренной башни и из замка после завершения экскурсии. Тот факт, что она уже один раз попрощалась с этим памятником фортификационного искусства, не помешал ей оглянуться теперь во второй раз.

Разумеется, она не ожидала увидеть то, что увидела. Вернее, подумала, что увидела, поскольку увидеть такое нельзя.

— Вы видели? — вскричала Каталина, невероятно взволнованная.

Гид нехотя остановился, нисколько не встревоженный ее криком.

— Прошу вас, мадемуазель. Я очень устал и умираю от голода…

— Но там, внутри, кто-то есть! Мужчина! Я… видела его.

Каталина тотчас сообразила — ей следовало промолчать и постараться выбросить из головы увиденное (или якобы увиденное!), списав видение на тепловой удар. Но она не сумела вовремя прикусить язык. И сделала первый шаг к тому, чтобы в городе ее тоже посчитали сумасшедшей. «Она такая же, как и дед. Безумие передается по наследству», — скажут люди. И будут совершенно правы…

Настойчивость Каталины привела экскурсовода в чувство. В замке часто случались всякие неприятности с вандалами и ненормальными, охотившимися за легендарными сокровищами. Они прятались в крепости и дожидались ночи, чтобы без помех изгадить все вокруг или копать ямы, подобно Ломуа. Из-за бывшего одержимого смотрителя одна из башен, часовня Сен-Тома, в конце концов обрушилась; ее пришлось реконструировать, а фундамент укреплять.

— Кто там? Где?

Не дожидаясь ответа Каталины (она, впрочем, не спешила отвечать), экскурсовод тщательно осмотрел эспланаду. Никого не обнаружив, он с опаской вошел в донжон. Наверное, ему уже приходилось сталкиваться здесь с бродягами и всякими буйными типами. Вскоре гид вернулся и раздраженно спросил:

— Вы убеждены, что кого-то видели?

Не вызывало сомнений: бедняга сыт по горло выходками Каталины. Однако его вопрос давал ей возможность реабилитироваться. Может, ей еще удастся исправить промах, избежав славы помешанной.

— Нет, не совсем. Полагаю, это был всего лишь мираж, как в пустыне. Из-за жары.

Ее выдала то ли особая интонация, с какой Каталина произнесла слово «мираж», то ли дрожь в голосе, но злость экскурсовода мгновенно улетучилась, укоризненная гримаса исчезла, его лицо разгладилось. Он все понял. У женщины беда с головой, как и у остальных…

— Где, вы говорите, находился тот мужчина?

— Я же объяснила, во всем виновата жара.

— Может, здесь? — не унимался гид. — Здесь находился человек, которого вы видели?

Против воли, почти не отдавая себе отчета, Каталина кивнула. Гид указывал в точности туда, где она видела человека. Она заметила: это место расположено очень близко от эпицентра разрушений, лежавшего именно в той точке, которую она вычислила раньше. Гид приблизился к Каталине, снисходительно улыбаясь. Она улыбнулась в ответ, хотя представить не могла, чему он радуется.

— Спорим, я знаю, как выглядел тот человек? — с вызовом заявил экскурсовод. И подняв указательный палец, призывая Каталину не прерывать его, продолжал: — Он молод и одет в маскарадный костюм. Он пересек двор, двигаясь с огромным трудом, ухватившись за правый бок, как будто зажимал руками рану. Потом юноша встал на колени и открыл люк, которого там нет. А потом — пф! — исчез под землей, словно по волшебству.

И снова Каталина кивнула, вопреки своему желанию. Правда, она наблюдала только финал, но не сомневалась: если бы она обернулась на минуту раньше, то увидела бы всю сцену, столь подробно описанную экскурсоводом.

— Кто он? — спросила молодая женщина. Ее в любом случае назовут безумной, так какого черта?

Гид не спешил отвечать, наслаждаясь моментом:

— Привидение.

Дорога в Чезенатико, 1503 год

Леонардо, Боттичелли и брат Джакомо путешествовали в карете маэстро да Винчи. Позади, в более скромной повозке, ехали в большом сундуке водолазные костюмы. На пути из Флоренции к восточному побережью, к Адриатике, им предстояло пересечь Тоскану и Романью. На уровне Фаэнцы их нагнал испанский капитан с тремя ратниками, поступившими в его распоряжение по приказу ордена. Все воины были людьми чести и заслуживали полного доверия. Некогда орден защищали рыцари-монахи, ныне его военную силу составляли наемники, отмеченные добродетелью. Они брались за оружие не ради денег, но во имя веры. В сборный разномастный отряд входили: краснолицый баварец богатырского телосложения, свирепый на вид, но с рассеянным взглядом, молчаливый бургундец, весьма искусный в фехтовании, и, наконец, неаполитанец, маленький и печальный, умевший передвигаться в ночной тиши совершенно бесшумно, так что даже слабый шорох не выдавал его присутствия.

Дон Мартин привязал поводья своей лошади к карете Леонардо и забрался внутрь, присоединившись к маэстро и двум его спутникам. По дороге им не мешало уточнить напоследок детали, обговоренные, наверное, сотню раз. Но лучше повторить все сто один раз, чем девяносто девять. Обсуждение затянулось на несколько часов и прекратилось лишь с наступлением вечера, когда они остановились на ночлег на постоялом дворе. Путешественники очень устали, поужинали без аппетита и быстро разошлись по своим комнатам. На следующее утро им надо было рано выезжать, поэтому следовало отдохнуть и набраться сил.

Боттичелли заснул с тягостными думами о предательстве слабых, и снился ему Чезаре Борджиа. У капитана перед сном промелькнула мысль: вскоре ему снова придется рисковать жизнью, но служение Господу оправдывало любую жертву. Брат Джакомо провел беспокойную ночь, часто просыпаясь. Воины, люди простые, спали крепко. Наконец, Леонардо долго размышлял, прежде чем дрема сморила его. Он размышлял о священном роде и необходимости его защитить, о смысле жизни, Творце и промысле Божьем.

На другой день путешественники с утра упорно отмалчивались, каждый по своим причинам. Леонардо захотелось нарушить напряженное молчание, и он обратился к капитану:

— Вы, дон Мартин, испанец и храбрец. Вам подобает быть, наверное, в неаполитанском войске?

— Ваши слова делают мне честь, — поблагодарил капитан. — Я служил в тех итальянских землях под началом дона Гонсало Фернандес де Кордова.

— Дон Мартин много пережил на своем веку, — вставил Боттичелли.

Воин нахмурился и кивнул без всякого самодовольства.

— Я родился в бедности и с детства пошел по кривой дорожке. Довольно скоро я предстал перед судом в Сарагосе, моем родном городе. Не успел я опомниться, как мне поневоле пришлось делать выбор, можно сказать, между жизнью и смертью: топор палача или армия на Сицилии. Я предпочел Италию. Долго я не раздумывал, так как голова после отделения от тела вообще лишается такой возможности, по словам знающих людей.

Леонардо не подозревал, что у этого человека есть чувство юмора. Капитан был солдатом, и Леонардо, исходя из своих представлений о военном сословии, априори пришел к заключению, что определяющими чертами его характера являются храбрость и грубость. Маэстро не предполагал в нем способности выражать свои мысли красноречиво и остроумно. Жизнь не устает преподносить сюрпризы. Достаточно взглянуть со стороны на себя самого: не он ли помчался, не рассуждая, на побережье Романьи спасать потомков Христа? Подумать только!

— Если позволите, я хотел бы узнать, что привело вас в орден и побудило служить ему верой и правдой? — с непритворным интересом спросил Леонардо.

— Я не добивался этой чести. Нет, не добивался, хотя теперь я думаю, мною руководило Провидение. От судьбы не уйти. Случилось то, что на роду было написано.

— Согласен с вами, капитан. Все, происходящее в нашей жизни, предопределено, — сказал Леонардо. С каждой минутой он проникался все большим уважением к этому человеку, лишний разубедившись: все люди достойны уважения, никем нельзя пренебрегать. — Однако как так вышло?

Суровый воин молчал долго. Судя по выражению его лица, ему не доставляло радости извлекать из глубин памяти горестные воспоминания, причинявшие боль. Но капитан действительно был мужественным человеком. Он заговорил медленно и внятно:

— На Сицилии я вдруг понял — мне нравится убивать. Нравится ощущать свое могущество, отнимая у другого жизнь; смотреть в глаза, полные страха и молящие о пощаде, и сворачивать шею, отчего они заволакивались пеленой вечного сумрака. Нравится быть безжалостным. Я жаждал убивать, безжалостно убивать. Но затем безудержная жестокость уступила место ужасным сомнениям и трепету. Что-то во мне противилось злу. Меня охватило властное желание покаяться, искупить свои грехи. Это Господь воззвал ко мне. И я отрекся от прежней жизни. Я покинул гвардию и нашел убежище в монастыре. Там я провел несколько лет в уединении, раздумьях и молитвах. Тьма, окутавшая душу, постепенно рассеивалась. И свет вновь забрезжил в сердце моем. Как будто я избавился от злобного демона, владевшего мною. Я отвернулся от скверны. Моя набожность и стремление служить Господу в то время превосходили благочестие самых трудолюбивых и блаженных братьев.

История дона Мартина глубоко взволновала Леонардо. На его долю выпало много искушений и тяжелых испытаний, он пережил немало. Но ныне, обратившись к Господу, он получил вознаграждение. И Божественный вознес молитву Богу, прося даровать ему озарение и освободить душу от власти сумрака.

— Именно тогда я познакомился с доном Мартином, — вступил в разговор Боттичелли. — В том монастыре находились посвященные, преданные ордену братья. Мне стало известно и о его добродетельном поведении, и о прошлом. Ведь важно все. Если человек сумел преодолеть себя, он способен противостоять любым невзгодам. Самое трудное — победить зло внутри себя. Людям свойственно видеть соломинку в чужом глазу и не замечать бревна в собственном. Дон Мартин, напротив, принадлежит к той редкой породе людей, кто прежде смотрит на свое изображение в зеркале души.

— Вы чрезмерно льстите мне, маэстро, — сказал капитан.

— То не лесть, а правда, о чем вы прекрасно знаете, хотя скромность не позволяет вам в том признаться.

Испанец смиренно склонил голову. Боттичелли являлся его наставником и патроном, и к его мнению капитан относился с почтением. Хорошим воином можно стать только на службе у достойного сеньора.

— Служить Господу — мое единственное желание…

Тяжелое путешествие продолжалось. Отряд остановился только к ночи и вновь пустился в дорогу с первыми лучами солнца. В тот день спутники больше не заговаривали о вещах личных и глубоко интимных. Но Леонардо хватило и услышанного накануне. Он ни капли не сомневался: ему посчастливилось познакомиться с человеком, наделенным исключительной силой духа. За короткое время дон Мартин завоевал его сердце, и Леонардо теперь твердо верил: капитану по силам возглавить их маленькое войско в нелегком, почти самоубийственном предприятии. Проявит ли судьба к ним благосклонность? Чему быть, того не миновать, на все воля Божья. Вот это он знал наверняка.

Люди всегда шли к своему предназначению тропинками извилистыми и сумеречными, тогда как прямо лежала дорога прямая и светлая, прозрачная, как хрусталь. Такова судьба человека в юдоли скорби — выбирать трудные пути.

Чезенатико, Романья, 1503 год

Крепость походила на исполинское мифическое чудовище, зорко охранявшее подступы к своим владениям с берега. Ночь словно нарочно задерживалась, во всяком случае, так казалось шестерым смельчакам, жаждавшим восстановить справедливость. Мягкий и ласковый бриз вызывал легкое волнение на море. Стояла довольно теплая погода, так что им, можно сказать, повезло, поскольку при низкой температуре воздуха и вода становится студеной. Это явление Леонардо некогда изучал и пришел к выводу: причина заключается в различной плотности двух стихий.

Прежде чем воины водрузили на головы колпаки и натянули на себя рукавицы и плавники — части водолазного костюма, брат Джакомо и Боттичелли предложили помолиться, попросив у Господа благословить святую миссию, которую они приготовились исполнить во имя Его. Все опустились на колени и склонили головы, даже Леонардо, больше не сомневавшийся в существовании божественного заступника, спасителя человечества, хотя его промысел не всегда постижим для ограниченного разума человека. Леонардо вдохновенно читал «Отче наш» вместе со всеми.

— Синьоры, — взял слово дон Мартин, — час настал. Раньше, чем забрезжит рассвет, мы узнаем, кто выйдет победителем в этой битве, сторонники Бога или Дьявола. Мы же сделаем все, что в наших силах, смиренно доверившись воле Божьей. Да пребудет с нами милость Его!

— Удачи, синьоры, — торжественно пожелал Боттичелли, а затем, словно следуя ритуалу, пожал руку каждому воину.

— Удачи, — повторил Леонардо.

— Да не оставит вас Господь, — закончил брат Джакомо.

Брату Джакомо в столь ответственном предприятии выпала роль помощника. Его советы, как человека сведущего в военном деле, пригодились при разработке стратегического плана. Теперь в его обязанности входило помогать Леонардо и с оружием в руках защищать обоих художников, если дела пойдут плохо и жизнь их окажется в опасности. Впрочем, если дела пойдут плохо, будет уже не важно, останутся ли они невредимыми…

Леонардо лично укрепил пустые бурдюки на груди каждого из водолазов. Двумя кожаными ремнями он примотал их к поясу и еще двумя привязал к торсу на уровне подмышек. Таким образом, дыхательное приспособление практически не стесняло движений. Божественный утяжелил бурдюки изрядным количеством свинца для нейтрализации выталкивающей силы, чтобы пловца с воздушным мешком не вытесняло из воды в соответствии с законом Архимеда. Затем Леонардо приготовил воздушный насос. Свободный конец трубки присоединялся поочередно к пустым бурдюкам. Наполняя их, требовалось с предельной осторожностью раскачивать, подобно маятнику часов, запаянный колокол насоса, до половины наполненный ртутью. Давление, создаваемое жидким металлом, качало воздух через трубку, причем давление поддерживалось с помощью клапанов.

Два из четырех бурдюков уже полностью наполнились воздухом, а третий почти надули, когда случилось непоправимое несчастье. Итальянский воин опробовал свою дагу[19] и случайно царапнул лезвием по мешку, проткнув его острием. Легкий укол отлично заточенного клинка проделал в бурдюке дырку — крошечную, но и такой оказалось достаточно, чтобы дыхательное устройство пришло в полную негодность. Вместо четырех пловцов в строю осталось только трое. Других мешков под рукой не было. Леонардо хотел взять запасные, но не успел их изготовить.

Какой смысл жаловаться, если ничего нельзя изменить. И они не стали тратить драгоценное время на пустые сетования, когда наступила пора приводить план в действие. Приходилось принимать вещи такими, как они есть. Трое солдат в полном снаряжении направились к берегу моря.

— Не забывайте, кому вы служите. Соблюдайте тишину и осторожность. Старайтесь не убивать стражников, жертв должно быть как можно меньше. Если вам суждено умереть, умрите с честью, — напутствовал воинов на прощание Боттичелли. — Помните, Жерома держат в подземной тюрьме, Абигайль же — наверху, в личных покоях Борджиа. С Богом.

Забавно, но Леонардо только теперь узнал имена молодых людей. Имена были французскими, что объяснялось, наверное, традицией, связанной с происхождением рода. Верна его догадка или нет, в данный момент это совершенно не имело значения: обстановка не располагала к вопросам. Он успеет выяснить позже, если их миссия увенчается успехом. Он свято верил в удачу, несмотря на неважное начало. И все-таки маэстро не преминул заметить: Жером на греческом означает «Святое имя», а Абигайль в переводе с древнееврейского звучит как «Источник радости», — если он, конечно, не ошибается, так как этот язык он знал поверхностно. Разумеется, даже в такую минуту он не удержался и для сравнения привел истолкование собственного имени: «Могучий, как лев» Нельзя сказать, что имя идеально ему подходило, но тут уж он ничего не мог поделать. Имя выбрала его бедная мать, произведя на свет незаконнорожденного ребенка, кому пожелала обладать силой льва. Возможно, в определенном смысле она и не ошиблась. Правда, сила ее сына заключалась не в теле, а в разуме.

Леонардо, Боттичелли и монаху оставалось только запастись терпением. Они собрали все вещи, сложив их в мешки, и спрятали в зарослях кустарника. Место для стоянки они специально выбрали уединенное, безлюдное в ночную пору, хотя и неподалеку от крепости. Мужчины вернулись туда, где их дожидались лошади с повозками. Они забрались в карету и за час не обменялись ни единым словом. Как уже повелось, первым молчание нарушил Леонардо. Всегда подмечавший даже незначительные особенности внешнего облика человека, он обратил внимание, что одежда Боттичелли топорщится на животе: не из-за чрезмерной тучности художника, а скорее из-за неловкой позы, в которой тот сидел, но Леонардо позволил себе пошутить:

— Побереги себя, Сандро, или ты в итоге лично заслужишь прозвище, каким тебя наградили из-за твоего брата.

— Боттичелли? — переспросил художник, носивший это прозвище, втягивая располневший живот, слегка встревожившись. Ничего подобного он не ожидал услышать из уст Леонардо той ночью.

— Ну, конечно, Боттичелли — бочонок. Подумать только, каким толстяком был твой брат в детстве…

За этим коротким и пустяковым разговором, совершенно бессмысленным, последовал еще час гробового молчания. Что происходило сейчас в крепости? Сработал ли их план? О развитии событий они не имели ни малейшего представления, и приходилось ждать. И мучительное ожидание, исполненное неопределенности, явилось для них одним из самых тяжких испытаний в жизни.

Крепость Чезенатико, 1503 год

Воины без труда проникли в крепость. Замысел Леонардо увенчался успехом. Водостоки, выведенные в канал, не были защищены решетками: с этой стороны крепость считалась неприступной. Так думал тот, кто проектировал укрепления, сам Леонардо. И крепость и осталась бы неприступной, если бы на ее оборонительные рубежи не покушался их создатель: гений Леонардо противостоял гению Леонардо. Данную партию он играл сам с собой и черными, и белыми фигурами.

Сначала солдатам пришлось медленно перемещаться по морскому дну, проплыть против течения один из участков канала, подбираясь поближе к крепости. Дальше они смогли идти под водой, проталкиваясь сквозь толщу с помощью рук в перепончатых перчатках. Воздушный мешок, как уже говорилось, снабдили грузилом. По мере того как воздух расходовался, мешок пустел, и рано или поздно сила тяжести преодолела бы подъемную силу. Но все изменения происходили медленно, а вода была очень плотной, и ничто не мешало водолазам продвигаться вперед в хорошем темпе. Намного хуже сказывалось отсутствие света. Им повезло. Стояла ясная ночь, и высоко над горизонтом взошла полная луна, позволяя кое-как сориентироваться и понять, где находится крепость и какое расстояние еще предстоит преодолеть.

Очутившись у горловины водостоков, воины скользнули внутрь и поднимались по слегка наклонным трубам до тех пор, пока наконец не вынырнули на поверхность. Во время отлива вода убывала, уступая место воздуху, а с приливом затопляла тоннели почти доверху. Таким образом гниющие отходы не скапливались в водостоке, превращая его в источник всякой заразы. Трубы сохранялись довольно чистыми, не зарастая разлагающимися отложениями.

Вода доходила до колен или чуть выше, когда воины достигли большого коллектора, куда сходились более мелкие очистные трубы со всей крепости. По плану Леонардо солдатам надлежало воспользоваться самым широким из них, тянувшимся до ристалища, расположенного во внутреннем дворе. Там им следовало приподнять и отодвинуть железную решетку. Яркий лунный свет обратился против них. Луна помогла им дойти до цели, но теперь стала препятствием, мешавшим выполнению задания.

Воины оставили в коллекторе детали водолазного костюма, ненужные на земле. Облаченные в черное, они сливались с ночной тенью. По настоянию капитана они вычернили лицо и руки угольным порошком из фляжки, припасенной заранее. Оправданная предосторожность, делавшая непрошеных гостей практически невидимыми. В последний раз обменявшись взглядами и пожав друг другу руки, воины приступили к самой сложной и, пожалуй, наиболее рискованной части вылазки. Там, в крепости, на гений Леонардо уже не приходилось рассчитывать, полагаясь только на свои силы. Возможно, кто-то из них погибнет. Не исключено, что погибнут все. Но они были готовы отдать жизнь во имя благой цели, если потребуется. Люди практического склада, наверное, сочли бы их жертву бессмысленной. Но для них, верующих, служение миссии имело высший смысл. В их понимании предать то, что дорого и свято, и отказаться с честью умереть за свою веру означало смерть при жизни, поскольку жизнь без чести есть позор и самообман.

Жизор, 2004 год

После экскурсии в замок Жизор Каталина планировала зайти в мэрию и попытаться выяснить, почему никто не стал исследовать секретную крипту, обнаруженную смотрителем крепости Роже Ломуа — часовню Святой Екатерины. Но она решила отложить визит до следующего дня. Чувствовала себя Каталина, прямо скажем, неважно. Еще бы, она ведь видела призрак! Господи помилуй, среди бела дня! Это происшествие, как ей казалось, наглядно подтверждало — ее психическое состояние ухудшается стремительно, не по дням, а по часам. Разве привидениям не полагается обитать в зачарованных домах и появляться непременно после полуночи? Значит, нет. Голливудские сценаристы перепутали. Не стоило заниматься самовнушением, повторяя объяснение, придуманное для экскурсовода в крепости. В своем уме она или нет, но Каталина точно знала: глаза ее не обманули. Возможно, то был бред, бред сумасшедшей, но жара к ее галлюцинациям не имела никакого отношения.

Да, чувствовала она себя совсем неважно и нуждалась в отдыхе.

Ее тетя, вот кто пришел бы в восторг, услышав невероятную историю. Почтенная тетушка, без стеснения называвшая чокнутым Клода Пенана, верила во всякую ерунду вроде астрологии, хиромантии, таро, а также в прочие гадания и приметы. Вечером, накануне отъезда в Париж, Каталина разрешила тете погадать ей. Сама она, конечно, нисколько не верила в подобную чепуху, но тетушка была женщиной настойчивой. Каталина отнекивалась, как могла, но в результате уступила, и тетя разложила карты, напророчившие кучу банальностей, сгодившихся бы для кого угодно. Насколько помнила Каталина, карты предсказали, например, что ее финансовое положение скоро улучшится (тетя очень воодушевилась, увидев в раскладе деньги: «Видишь? Наверняка речь о наследстве твоего деда. Интересно, что тебе скажут завтра»). Еще карты пообещали ей встречу с необыкновенным мужчиной, но он, однако, причинит ей боль (великая новость — она знавала многих мужчин, необыкновенных на первый взгляд, причинивших ей боль!..), и что она откроет тайну, которая уже очень давно дожидается своего часа. Одним словом, сплошной наивный вздор.

Словно по иронии судьбы, именно такой недоверчивой особе, как она, явилось привидение, ни много ни мало. Жизнь полна неожиданностей: эта поговорка нередко находила подтверждение, причем в самой дикой форме.

Каталина вздрогнула, услышав шум открывающейся двери. Судя по всему, пришел Альбер. Он замешкался, и она представила, как Альбер старательно вытирает ноги о половичок в прихожей и снимает свой неизменный берет. Потом тяжелые шаги гулко протопали по коридору, приближаясь к библиотеке, где устроилась Каталина.

— Ах, это вы, — сказал Альбер. — Я подумал, что забыл выключить свет. — Затем ему в голову пришла какая-то мысль, и он добавил: — Прошу прощения, что открыл дверь своим ключом.

— Ничего страшного, не беспокойтесь.

Альбер кивнул и продолжал:

— Не знаю, обратили ли вы внимание на записку, которую я оставил на двери.

— Откровенно говоря, нет. Сегодня выдался нелегкий день.

— Я хотел предупредить — вам звонили из конторы месье д’Аллена. На мобильник вам звонили тоже. Вам просили передать — ничего срочного, с вами свяжутся в понедельник.

— Замечательно, спасибо. — Просто удивительно, как щедр сегодня на слова сторож.

Правда, больше он ничего не прибавил. Альбер вышел из комнаты, и его шаги вновь зазвучали в коридоре, на сей раз двигаясь в обратном направлении, прочь от библиотеки.

— Альбер! — позвала Каталина.

Через несколько секунд сторож возник на пороге.

— Да?

Каталина заговорила не сразу. Вместо этого она внимательно всмотрелась в хмурое и неприветливое лицо Альбера. В его глазах, уставившихся на молодую женщину с привычной строгостью, промелькнула искра интереса. Нет, подумала Каталина, Альбер не располагает к доверию. Он не походил на человека, способного с готовностью выслушать, ободрить или разрешить тягостные сомнения. Нет, только не Альбер. Ни в коем случае.

— Так, пустяки, — сказала Каталина. — До завтра.

Теперь Альбер просверлил ее пристальным взглядом. И к удивлению Каталины, вошел в библиотеку и взял стул, поставив его рядом с креслом, где она сидела.

— Расскажите, — проронил он единственное слово.

И Каталина сдалась. Сначала она поведала о своем походе в замок Жизор. Она подробно описала все примечательные места, где побывала, знакомые Альберу как пять пальцев. Она пересказала ему историю Роже Ломуа, наверняка слышанную им сотни раз. Альбер ни разу не прервал ее. Каталина призналась также, что тайком пробралась в Башню заключенных, и поделилась, какие чувства вызвали у нее необычные символы на стенах. Сторож по-прежнему не размыкал губ и только терпеливо слушал, наблюдая за ней со свойственным ему угрюмым видом.

Столь многословное вступление потребовалось, чтобы оттянуть момент решительного признания:

— Сегодня в замке я видела привидение.

Каталина догадывалась, какую отповедь может услышать в ответ. Но Альбер вдруг сказал такое, чего она совершенно не ожидала.

— Которое из них? Женщину с головой под мышкой? Пьяного, выпадающего из окна? Смертельно раненного юношу в шутовском наряде, открывающего люк? Его, да? Конечно, его, — сам себе ответил Альбер.

— Вы тоже его видели?

— Ага.

— И все остальные?

— Их и еще парочку других, — подтвердил сторож. Его спокойствие настолько не вязалось с обсуждаемой темой, что Каталина не удержалась от смеха. Альбер тоже едва заметно, но искренне улыбнулся. — Очень многие в городе их видели, — заверил он. — И некоторые туристы. Так что не волнуйтесь. Мы, жители Жизора, не образец благоразумия, это точно, но и не сумасшедшие. А теперь спокойной ночи, мадемуазель.

Альбер поднялся со стула, вернул его на прежнее место и направился к двери. Он уже занес ногу через порог, когда Каталина сказала:

— Спасибо, Альбер… Знаете, я очень ошибалась на ваш счет. Чудовищно ошибалась.

Он вновь кивнул, словно поняв, что она имела в виду.

— До завтра, — попрощался он и, тяжело ступая, двинулся дальше по коридору.

Винчи, Тоскана, 1503 год

Подавленное душевное состояние и нервное напряжение не прошли даром для Абигайль. Она погрузилась в лихорадочное забытье и около двух дней не приходила в себя. Леонардо привез девушку в свой провинциальный дом и настоял, чтобы ему позволили лично о ней позаботиться. Остальных он попросил уехать, за исключением монаха. Очнувшись, она, возможно, захотела бы исповедоваться, и было неразумно обращаться к приходскому священнику из деревенской церкви. На сей счет разногласий не возникло. Вернее, споров они не избежали, но Леонардо не уступил, продемонстрировав непреклонность, и в конце концов сделали так, как он решил.

Монах и Леонардо ухаживали за девушкой по очереди. Время от времени ее охватывало волнение, лицо искажалось судорогой, и в бреду она бормотала что-то невнятное. Потом она вновь затихала, несмотря на лихорадку. Лицо, покрывшееся испариной, осушали платками и клали на лоб компресс.

— Жером! Жером! — закричала она однажды ночью. А потом в течение нескольких часов лежала безмолвно и неподвижно…

Наконец, девушка проснулась. И начала задавать вопросы. Прежде всего она захотела узнать о судьбе брата. Леонардо не стал ее обманывать, хотя она все еще не оправилась от болезни. Маэстро честно признался — Жером умер в темнице, и вынести его тело из крепости, чтобы похоронить по-христиански, не представлялось возможным. Абигайль заплакала, негромко и с достоинством, как плачут, когда желают не выставить горе напоказ, а облегчить боль. Ее прекрасное лицо, подернутое скорбью, растревожило душу Леонардо даже больше, чем смерть ее брата. Глядя на девушку, никто бы не усомнился, что она неземное создание. Очевидно, для нее добродетель не была пустым звуком и составляла смысл жизни, тот самый, о котором у Леонардо спрашивал Боттичелли. Смысл, теперь приобретавший в глазах Божественного иные масштабы и новые краски. Ибо для человека, узревшего свет, тень становится лишь далеким воспоминанием.

Леонардо попытался утешить девушку, сказав, что душа ее брата покинула этот мир с молитвой. Не желая волновать ее, он, однако, не упомянул, что опасность пока не миновала. В судорогах агонии лев наносит самые страшные удары, Чезаре Борджиа все еще угрожал им. Рассчитывать на то, что он побежден, было бы ошибкой, которая могла дорого обойтись.

В то утро, когда сознание девушки прояснилось и в ее состоянии наступило явное улучшение, в Винчи прибыл Боттичелли. Терзаемый неизвестностью, он ослушался Леонардо, не в силах усидеть во Флоренции или Пизе, когда последняя наследница священного рода находилась во власти болезни и, возможно, не выживет. Вне себя от беспокойства, он пренебрег распоряжениями Леонардо и явился в его небольшой дом. Леонардо не стал его за это упрекать. Он принял друга, попросив, правда, не тревожить Абигайль разговорами. Леонардо ограничился уверениями, что девушке лучше, она поправляется, и сильнее скорби по погибшему брату-близнецу была надежда на благополучие священного рода. Девушка гордилась своим высоким предназначением и держалась, невзирая на юный возраст и слабости, свойственные женскому полу, подобно благородному и мужественному рыцарю на поле брани.

Леонардо и Боттичелли беседовали внизу, отдавая должное доброй сладкой мальвазии, а в это время на втором этаже брат Джакомо читал девушке, лежавшей в постели, строфы из «Божественной комедии» Данте Алигьери.

Монах читал поэму с глубоким чувством. Девушка выглядела умиротворенной. Наверное, ее больше успокаивал мерный ритм стиха, а не смысл слов. Поэзия обладает магической силой, словно погружая в транс читателя или слушателя, отгораживая его от внешнего мира тонкой переливающейся пленкой и увлекая в мистический мир вечности и детских сновидений… Поэтому брат Джакомо перепугался, решив, что с Абигайль случился припадок, когда она забилась на постели и зажмурилась, испуская жалобные стоны. Она закуталась в простыни, и прижалась спиной к высокой спинке кровати, и стала подниматься по ней, извиваясь, как змея, чей путь к бегству преградила сплошная стена.

— Синьоры, сюда! — с отчаянием закричал монах. Он не знал, что делать.

Леонардо и Боттичелли уже бежали по лестнице на второй этаж, привлеченные непрерывными стенаниями девушки.

— Что случилось? — воскликнул Леонардо, впрочем, не ожидая ответа. Он крепко обнял Абигайль, прижав к груди, и погладил по голове. — Все прошло, все хорошо…

Боттичелли со страхом наблюдал за этой сценой, притулившись в углу. Свет в комнате оставался приглушенным, и художника почти полностью скрывала тень. Он прижал руку ко рту и с силой прикусил указательный палец.

Несмотря на усилия Леонардо успокоить девушку, Абигайль перестала конвульсивно вздрагивать, лишь провалившись в беспамятство. Леонардо положил ее на кровать и осторожно укрыл. Затем он повернулся к брату Джакомо и спросил:

— Отчего ей стало плохо? Что произошло?

— Я не знаю, — промолвил монах в замешательстве. — Она слушала поэму. Все было прекрасно и вдруг…

— Не случилось ничего необычного? Вспомните, пожалуйста, — настаивал Божественный.

Монах подумал несколько мгновений и покачал головой. Он не понимал, что могло привести девушку в такое состояние. Он был растерян, как и оба художника.

— Ладно, тогда еще подежурьте около нее. Позднее я вас сменю.

Леонардо сжал руку Боттичелли, давая понять, что надо уходить. Они спустились на первый этаж. Внизу они некоторое время ломали голову над произошедшим. В чем кроется причина столь сильного возбуждения, внезапного и явно безосновательного? Возможно, девушка еще не примирилась со смертью брата. Но это никак не объясняло приступа сильнейшей паники. Нет, Леонардо чувствовал: дело в другом, существовало что-то еще…

Боттичелли также не находил приемлемого объяснения происшествию. Подумав как следует, он мог бы, наверное, догадаться. Только подобная вероятность повергала его в ужас.

Чезенатико, 1503 год

Вслед за протяжным утробным воплем, словно вырвавшимся из недр ада, последовал звон большого стекла, разлетевшегося на тысячи осколков. Красивое и ни в чем не повинное венецианское зеркало пало жертвой гнева Чезаре Борджиа, метнувшего в него свой кинжал вместо того, чтобы вонзить клинок в начальника стражи. В иное время он не задумываясь так и поступил бы, но теперь ему были нужны все его люди, каждый из них.

При известии о бегстве заложников он впал в неистовую ярость. Глаза его сверкали, словно огни святого Эльма на мачтах корабля. Да, именно заложников, ведь эти двое являлись также и заложниками. Если бы первоначальный план провалился, и союз с потомками святого семейства не совершил чуда, сокрушив всех его врагов, тогда Борджиа мог бы использовать наследников крови как разменную монету. Очень важно заранее позаботиться о запасных вариантах. Слишком рискованно вступать в игру, имея наготове только один план действий. Если задуманное не пойдет как надо, не сработает, поражение неминуемо.

Теперь Борджиа в полной мере начал осознавать последствия случившегося. Сокрушительное падение, казалось, уже невозможно остановить. Он боролся, зубами и ногтями цепляясь за власть. Такие люди, как он, держатся, пока сила на их стороне. Малейшая слабость для них фатальна, поскольку никто не питает к ним добрых чувств. Только страх помогает им балансировать на вершине. Когда страх ослабевает, возмездие униженных (чаще, чем справедливость) превращается в занесенный меч, рано или поздно падающий на их голову.

Но он еще не побежден, не раздавлен. Не до конца, во всяком случае. У него еще есть силы. Он должен тщательно обдумать положение. Но как они бежали? Как вообще такое могло произойти? Очевидно, в дело замешан Боттичелли. Правда, в это трудно поверить. Жалкий трус, кого запугать ничего не стоит, отважился бросить ему столь дерзкий вызов? Это казалось невероятным, и все же… И как злоумышленники проникли в крепость, свободно и без шума? Несомненно, некто, знавший очень хорошо систему обороны, поделился с заговорщиками секретом… Леонардо!

Рим, 1503 год

— Этот ублюдок! — угрожающе прошипел Джулиано делла Ровере сквозь зубы. По крайней мере его доверенный помощник Вильгельм де Грот услышал в них угрозу. До делла Ровере дошли странные слухи о неизвестных молодых людях, захваченных ненавистным Чезаре Борджиа, которых он прятал в крепости Чезенатико. Но кто они такие и почему их стерегли как зеницу ока, окружив их личность ореолом тайны, шпионы делла Ровере так и не сумели разведать, сколько ни старались. Но во всяком случае, речь не шла о знатных персонах, следовательно, они не стоили выкупа и не годились для шантажа. В свете этого история казалась еще более загадочной и темной.

— Борджиа ничего не делает попусту. Молодые люди наверняка представляют собой большую ценность, и не только для него. Грот, тебе придется немедленно навестить Чезаре и выяснить все, что сможешь. Я должен знать больше. Мне он не доверяет. И недаром…

Вильгельм де Грот, как истинный немец, исполнил приказ патрона быстро и точно. Он поскакал в Чезенатико, нигде не задерживаясь, останавливался только на ночлег и дать передохнуть лошади. Но торопился он напрасно. Прибыв до Чезенатико, Грот не нашел там Борджиа. Чезаре уехал, а крепость почти опустела. Очевидно, пленников в ее стенах тоже не осталось. Грот предположил — Борджиа перевез их в какую-то другую из своих крепостей. Пьяный гуляка в таверне (за кувшином вина, выставленным в качестве угощения) вывел из заблуждения этого милейшего человека. Подвыпивший солдат служил в гарнизоне крепости и знал немного, но вполне достаточно. Он рассказал священнику, как однажды ночью несколько его товарищей погибли при неизвестных, но очень странных обстоятельствах и как бесновался Борджиа. Ходили слухи, будто кто-то пробрался в крепость. И хотя сама мысль казалась дикой, другого объяснения не существовало.

Для Грота вопрос приобрел ясность: молодые люди ускользнули от Борджиа. К несчастью, стражник ничего не ведал о таинственных пленниках, как и о том, зачем они понадобились Борджиа. Он подтвердил только, что какого-то пленника гноили в подземной темнице и еще в крепости жила девушка — невеста господина, а может, очередная любовница, одна из многих за последние годы. И больше ничего.

Жизор, 2004 год

Вот оно! Каталина нашла его благодаря толковым указаниям местных ребят, к кому она обратилась за помощью. Два паренька лет четырнадцати-пятнадцати моментально объяснили ей дорогу к ближайшему интернет-кафе. Раньше подростков называли «гадкими утятами» без всякого уважения к этому трудному периоду жизни. Теперь в нежном возрасте они превращались в «геймеров» и «юзеров», одержимых видеоиграми и Интернетом. Как женщина, к тому же принадлежавшая к предыдущему поколению, Каталина не питала неистовой привязанности к «железу», как те мальчики, хотя и признавала все преимущества компьютеров. И Интернета тоже. Она научилась пользоваться Интернетом давно и теперь ориентировалась во всемирной паутине совершенно свободно. Интернет нельзя недооценивать, особенно людям, выбравшим в качестве профессии журналистику, где оперативный сбор информации имеет решающее значение.

Тем не менее в интернет-кафе Каталина заглядывала не часто. Фактически она впервые решила воспользоваться такого рода услугой. Интернет-кафе в Жизоре, перед которым она стояла, выглядело маленьким и убогим. Ей стало понятно, почему подростки тихонько посмеивались, рассказывая, как его найти. Клиенты явно обходили его стороной, обрекая на скорый конец. Городская молодежь, похоже, предпочитала бродить по лабиринтам всемирной сети, сидя по домам, в тишине и уюте отдельных комнат.

Каталина вошла в кафе, по-видимому, активизировав какой-то датчик. В пустом зале неожиданно раздался глубокий, проникновенный голос рыцаря-джедая Оби Ван Кеноби, учителя Люка Скайуокера: «Вы вступили в беспредельный мир». Ну и ладно, подумала Каталина. Запись оборвалась так же внезапно, как и зазвучала. Вслед за приветствием джедая вновь повисла тишина. Служащий или управляющий кафе не издал ни звука. Каталина заподозрила, что он даже не заметил ее прихода — растрепанный парень с жиденькой неопрятной бородкой, одетый в черную футболку с надписью «В задницу Майкрософт».

— Простите, — позвала Каталина.

— А? — гортанно откликнулся юнец, с трудом отрывая взгляд от платиновой блондинки с грудью невероятных размеров, красовавшейся на экране его монитора.

— Я хотела бы воспользоваться одним из компьютеров.

— А-а.

Похоже, служащий умел изъясняться только междометиями. Без малейшего стеснения он с удовольствием оглядел Каталину с ног до головы.

— Если я тебе не помешаю, — продолжала она, — и ты перестанешь хоть на минуту распускать слюни.

— Не вопрос, куколка! Все клево. Ничего такого.

— Разумеется, ничего такого не предвидится, так что давай не будем терять время. Чем скорее мы договоримся, тем быстрее ты сможешь вернуться к своей блондинке с пышными формами…

— Классные титьки, а?.. Да-а-а… — ответил он сам себе, вновь с ошалелым восторгом взглянув на экран. — Выбирай комп, какой хошь, куколка. Сегодня у нас пусто.

— И понятно почему…

— Да-а-а.

Управляющий вновь исступленно углубился в свои сомнительные блуждания по сети, в то время как Каталина направилась к самому дальнему компьютеру. Едва она уселась, на ее мониторе отключился скринсейвер, установленный на экране каждого компьютера в качестве своего рода дополнительной защиты. Она заметила, что управляющий издали отрешенно показал ей два больших пальца и кивнул («Полный вперед, куколка!»). Именно в этот момент в маленьком окне заработали два счетчика: один показывал истекшее время, второй начислял деньги.

Каталина посмотрела на часы. До повторного визита в мэрию у нее оставалось сорок пять минут. Она уже ходила в ратушу и объяснила чиновнику в приемной, что ей необходимо поговорить с кем-то, кто в состоянии ответить на несколько вопросов по делу Ломуа. Реакция чиновника не сулила ничего хорошего. В одно мгновение его приторная любезность сменилась подозрительностью, и продолжать разговор ему явно не хотелось. Но Каталина проявила настойчивость; в конце концов, ей пришлось чуть ли не клясться всем святым, что она вовсе не намерена писать на эту тему книгу или статью, и только тогда чиновник посоветовал вернуться через час и побеседовать с неким месье Дюмергом. Муниципальная собственность находилась в ведении мадам Пейзан, но едва ли она сможет уделить время для беседы.

Не собираясь зря терять время, Каталина решила пока зайти в интернет-кафе и поискать в сети информацию о занимавших ее в последнее время мыслях. Прежде всего ей хотелось побольше узнать о «Кодексе Романовых», сборнике кулинарных рецептов и наблюдений да Винчи, завещанном дедушкой: до сих пор она успела только бегло его просмотреть. Каталина вошла в Google и набрала в строке поиска «Кодекс Романовых». Внушительный список ссылок по результатам поиска не заставил себя ждать. Но Каталина не стала их просматривать. Сначала она хотела кое-что проверить. Она удалила написанное и вместо прежнего словосочетания набрала «Кодекс Рромановых» с двумя «р», как это было на титульном листе экземпляра ее деда.

На сей раз поисковая система ничего не обнаружила. Каталина попробовала различные варианты, заменив «кодекс» словом «компендиум» и поставив, а затем убрав ударения, но успеха не добилась. В Интернете не было сведений о «Кодексе Рромановых». Версия, что двойная «р» являлась всего лишь опечаткой, будто бы подтверждалась. Каталина так и предполагала, но проверить никогда не мешает.

Каталина снова набрала «Кодекс Романовых», и на экране моментально развернулся прежний список ссылок. Небрежно пролистав и прочитав отдельные отрывки «Кодекса», Каталина сделала вывод, что речь идет о произведении да Винчи, посвященном кухне в широком смысле. Оно включало не только кулинарные рецепты, но и рисунки изобретенных им механических приборов для использования на кухне, а также свод правил поведения за столом… Исполнителем копии считался неведомый Паскуале Писапиа, уведомлявший в небольшом предисловии, что он от руки переписал текст подлинного манускрипта, хранившегося, по его словам, в архиве Эрмитажа в Ленинграде, ныне Санкт-Петербурге.

Первая из найденных поисковой системой ссылок предлагала письмо с дискуссионного форума. Судя по письму, вокруг подлинности «Кодекса» разворачивалась оживленная полемика: авторство да Винчи многие подвергали сомнению, называя сборник всего лишь любопытной компиляцией. Каталина быстро просматривала ссылки, пока не вышла на сайт, где довольно подробно пересказывалось содержание некой книги, обобщавшей известные факты, и еще упоминались всякие красочные эпизоды из жизни да Винчи, связанные с его предполагаемой страстью к кулинарии.

На других веб-сайтах Каталина нашла как уже знакомую ей информацию о «Кодексе Романовых», так и немало совершенно новых данных, причем довольно интересных. Как хороший журналист, в процессе чтения она делала заметки, подчеркивала сомнительные моменты и записывала пояснения или вопросы, приходившие в голову. В обычных условиях она наговорила бы все это на диктофон, рассчитывая потом упорядочить разрозненные фрагменты и мысли, преобразовав их в текстовый документ на портативном компьютере. Но поскольку диктофон, как и ноутбук остались в Мадриде, ее «Перечень абсолютных истин», как она его в шутку называла, был зафиксирован на листке бумаги и выглядел следующим образом:

Каталина остановилась. Что-то в записи номер пять насторожило ее. Только вот что? Она внимательно перечитала абзац и наконец поняла, в чем дело.

— Есть!

Она сначала не обратила внимания на дату, но она имела значение: дед умер в 1981-м, и в том же году «Кодекс» впервые вышел в свет. Совпадение могло быть случайным, но выглядело оно многозначительно. Вероятно, деду принадлежала другая копия «Кодекса», аналогичная копии Пьямонте, или же оба списка происходили из одного источника.

И как проверить обе версии? Каталина не видела пока оптимального решения. Хотя… Ей пришло в голову попробовать сравнить оба варианта «Кодекса» — ее деда и Пьямонте — и посмотреть на результат. Каталина нашла в сети названия нескольких книг, где публиковался «Кодекс» Пьямонте. Они продавались в любом книжном магазине.

Определив для себя порядок необходимых действий, Каталина написала:

Вслед за последним вопросом у нее возникло новое соображение, настолько нелепое, что молодая женщина даже не стала его записывать.

Двойная буква «р» в заглавии экземпляра дедушки Клода — а случайная ли это опечатка?

Каталина перечитала свой список «истин» от начала и до конца. Закончив чтение, она удовлетворенно кивнула. История все больше напоминала начало одного из ее дотошных журналистских расследований. Нельзя сказать, что она приехала в Жизор именно с такой целью. Ей хотелось взглянуть на город и, естественно, разузнать немного о прошлом деда, но она совершенно не планировала затевать сколько-нибудь тщательное расследование. Но за два дня, проведенных в Жизоре (где она рассчитывала кое-что выяснить), вопросов и сомнений у нее только прибавилось. Кроме того, ей выпало невиданное счастье повстречаться с привидением. Принимая все случившееся во внимание, стоило ли удивляться проснувшемуся в ней профессиональному азарту: разве может нормальный журналист, почуяв неладное, бросить дело на полдороге, не разобравшись в нем до конца? Она лишь ухватилась за конец ниточки и слегка потянула, для проверки, испытывая на прочность.

Впрочем, нет, поправила себя Каталина, это была уже вторая попытка, не первая. Конец путеводной нити остался в мэрии. И уже настала пора туда вернуться и снова за нее потянуть.

А дальше будет видно.

Винчи, 1503 год

Почему? Почему Абигайль тайком сбежала, если они спасли ее, ухаживали и относились к ней с уважением? Этот вопрос мучил Леонардо, растерянно смотревшего на опустевшую кровать в алькове, где раньше спала девушка.

— Куда она могла пойти? — взволнованно спросил брат Джакомо, сжимая виски.

— Прежде всего следует сохранять спокойствие и подумать… Что заставило ее бежать? Почему? Ну конечно! Какие же мы глупцы! Я догадался! Она ведь нас не знает, для нее мы — вероятные враги. Ей неизвестно, зачем мы вырвали ее из лап похитителя, вдруг мы преследуем те же цели, что и он…

Временами Леонардо казалось: ему по силам решить любую задачу или проблему, недоступную другим, но иногда от него ускользало самое простое и очевидное.

— Нужно пойти и отыскать ее, — сказал монах. — Она не могла убежать далеко. Ночь прохладная, а девушка еще слаба. Только бы с ней ничего не случилось, прежде чем мы найдем ее. Господи сохрани!

— Господь сохранит, а мы должны, не теряя времени, позаботиться об исполнении воли Божьей…

Мужчины вышли из дома и разделились. Леонардо рассудил: пешком, в темноте, полубольная, девушка едва ли успела далеко отойти от селения. Основная трудность заключалась в том, чтобы определить, в какую сторону она пошла. Леонардо попытался представить, куда направился бы он сам, если бы потребовалось бежать. Сразу за домами начинался лесок, где он в детстве играл с другими детьми. Неплохая идея. Под густой сенью деревьев обитали хищные животные, но она также могла послужить укрытием человеку, желавшему спрятаться.

Тем временем монах напрасно тратил силы на беспорядочные поиски. Он пребывал в таком отчаянии, что даже не заметил, как ободрал правое колено, споткнувшись о камень и растянувшись на земле. Он стремительно вскочил на ноги и помчался дальше, не разбирая дороги, оглядываясь по сторонам, но ничего не видя. Наконец, совершенно запыхавшись, он остановился, переводя дух. Кровь, ручейком струившаяся по ноге из разбитого колена, начала подсыхать. Брат Джакомо прикусил губу и попытался собраться с мыслями. Он воззвал к Господу, умоляя ниспослать ему озарение и указать путь. Пока он молился, малодушно теряя надежду, Леонардо улыбнулась удача. Интуиция его не обманула. Он нашел юную Абигайль в зарослях кустарника. Она не сумела справиться с дыханием, когда Леонардо проходил мимо, и он ее услышал. Девушка порывалась бежать, но силы ее иссякли, она едва держалась на ногах.

— Не бойся, — обратился к ней Леонардо так ласково, как только умел.

— Не трогайте меня! — с мольбой вскричала она тонким звенящим голосом.

Кулачками Абигайль уперлась в грудь Леонардо, когда он схватил ее, и в то же мгновение лишилась чувств. На лице девушки застыл ужас, как будто отчаянная попытка к бегству стала последней, неоправдавшейся надеждой. Говорят, надежда умирает последней, но воистину страшно, когда это происходит.

Взяв девушку на руки, Леонардо пустился в обратный путь, стараясь пробраться к своему домику как можно незаметнее. Слава Богу, стояла глубокая ночь, и маловероятно, что кто-то из жителей городка их увидит. Но на всякий случай Леонардо внимательно проверял, нет ли на кривых улочках или в соседских окнах ненужных свидетелей. Правда, было довольно темно. Леонардо вошел в дом (они выбегали в большом волнении, оставив дверь нараспашку), брат Джакомо еще не вернулся. Леонардо не знал, как его предупредить. А впрочем… Маэстро растопил очаг слегка отсыревшей соломой. Монах, возможно, заметит издалека белый дым на темном небе и догадается, что ему подают сигнал возвращаться. Именно так все и случилось.

— Входите, брат Джакомо, и давайте помолчим, — попросил Леонардо, когда в скором времени монах перешагнул порог. Он напряженно размышлял и не хотел отвлекаться на разговоры.

Картинка не складывалась. В возведенном здании не хватало одного кирпичика. И за объяснением нужно обращаться к Сандро Боттичелли. Он наверняка что-то знает.

Прошло несколько часов. Леонардо настолько углубился в свои мысли, что пропустил момент, когда Абигайль открыла глаза.

— Синьор, — прошептала девушка, и ее замутило.

Брата Джакомо в комнате не было, но он не спал (как уснуть в такую ночь), напряженно прислушиваясь, и немедленно появился, придвинув к кровати тазик для утреннего омовения, стоявший на полке у входа. Но девушку не вырвало. Ее только поташнивало, и мучили спазмы желудка. И еще ей понадобилось помочиться дважды за короткое время, хотя она пила совсем немного. Леонардо узнал симптомы. Конечно, он был холостяком, но хорошо изучил физиологию мужчин и женщин. У девушки проявлялись очевидные признаки… беременности.

Винчи, 1503 год

Виновником беременности Абигайль (если это так) мог быть только один мужчина — Чезаре Борджиа. Что, в свою очередь, приводило к новым и довольно серьезным осложнениям. Леонардо, не страдавший лицемерием, предпочел выяснить все начистоту.

— Я должен узнать. Мне не хотелось бы смущать тебя, но я спрашиваю не из любопытства. Это может изменить все. Чезаре?..

Абигайль также не стала лицемерить. Ее с детства учили владеть собой: она привыкла скрывать свои чувства и мысли, но в критической ситуации девушка отбросила маску притворной невозмутимости.

— Овладел ли он мной, вы хотите знать?

— Верно.

— Да.

Ответ был «да». Да… Значит, могло случиться худшее: она забеременела, и отцом ее будущего ребенка, сына или дочери, являлся Чезаре Борджиа.

— Как это произошло? — с трудом выговорил Леонардо.

— Священник, служивший у Чезаре, поженил нас в крепости. Я согласилась, желая спасти брата от мучений. Чезаре угрожал пытать его и убить, если я не приму предложение. Не понимаю, зачем ему понадобилось тратить столько усилий на этот фарс. Бог все видит. Он знает, что на душе у каждого человека. Во взгляде Чезаре таилось безумие.

Бояться больше причин не было. Леонардо убедил Абигайль, что она не пленница и может уехать, когда захочет, но попросил не спешить до полного выздоровления. Он даже предлагал ей свою карету или лошадь. Сомнения и подозрения первых дней развеялись, и девушка прониклась доверием к пожилому человеку, прославленному художнику и другу Боттичелли, великого магистра тайного ордена, пытавшегося защитить ее с братом — с таким печальным результатом. Существовало, однако, одно обстоятельство…

— Синьор Леонардо, я не уверена, что жду ребенка, но я точно знаю кое-что другое и хочу вам рассказать об этом. Сначала, услышав голос Сандро Боттичелли в вашем доме, я решила — вы с ним заодно. Я не сообразила, что происходит. Когда меня держали в крепости Борджиа, этот предатель, Боттичелли, находился там же, строя свои козни. Я видела его однажды, когда пыталась убежать. Потом меня снова поймали, но я убеждена — это был он. Я прекрасно знаю его с детства, а кроме того, хорошо рассмотрела его лицо с галереи на втором этаже, выходящей в большой зал.

Боттичелли? Предатель? Леонардо не верил своим ушам. Бессмыслица какая-то. К чему Абигайль лгать? Но это известие казалось невероятным. И все же… По крайней мере стало ясно, почему она сбежала.

— Но… как… — пробормотал Божественный.

— Я надеялась, вы мне объясните.

— Нет, я не могу. Вы уверены? Это серьезное обвинение. Очень серьезное.

Абигайль посмотрела на Леонардо прямо и твердо правдивыми глазами: такие глаза не умеют лгать, а голос не привык фальшивить.

— Уверена.

Не в силах разобраться в хитросплетении событий, запутавшись, Леонардо решил вызвать Боттичелли. Божественный рассчитывал, что тот приедет в Винчи, ничего не подозревая. И Леонардо сможет расспросить его, захватив врасплох. Да, они дружили, но Божественному вдруг показалось: он не знал друга совершенно. Он также попросил брата Джакомо держать наготове оружие под сутаной, на случай, если потребуется его обнажить. Теперь приходилось во всем сомневаться.

Леонардо воскресил в памяти годы, когда их дружба с Сандро была особенно тесной. Те годы, когда оба они учились живописи в мастерской маэстро Верроккьо. Еще они мечтали вместе завести свое дело, открыв трактир, — перспектива, казавшаяся им тогда очень заманчивой. Жизнь преподносит сюрпризы. Сама жизнь является сюрпризом. Порой — и даже очень часто — неприятным. Могли Сандро превратиться в предателя и злодея? Как? Полно, ведь он как будто возглавлял орден, противостоявший злу и безнравственности, охранявший род Христа, ни более ни менее. Когда возникла серьезная опасность в лице Чезаре Борджиа, он обратился за помощью. Зачем? Зачем, если не для того, чтобы действительно спасти своих подопечных из лап нечестивого Борджиа? На эти вопросы мог ответить только он сам.

Жизор, 2004 год

Разговор с месье Дюмергом не сулил ничего хорошего. Каталина поняла это в ту же секунду, когда увидела его. Совершенно непримечательное, бесцветное лицо чиновника делало заметным лишь брюзгливое выражение. Как только они сели, Дюмерг принялся то и дело беспокойно потирать короткопалые руки и проводить пятерней по волосам.

— Вы опоздали, — начал он беседу. — На девять минут.

Дюмерг демонстративно взглянул на часы — чиновник до мозга костей, он с любовью относился ко всякого рода расписаниям и подробным инструкциям.

— Очень сожалею. Я увлеклась и не уследила за временем. Мне нет оправдания.

Униженные извинения Каталины смягчили Дюмерга, на это она, собственно, и рассчитывала. «Говорите людям то, что они хотят услышать» — один из основных принципов, на котором нередко строятся многие журналистские расследования. В большинстве случаев данное правило срабатывает превосходно.

— Скажите, мадемуазель?..

— Пенан, Каталина Пенан.

— Пенан? Как Клод Пенан? — вкрадчиво спросил Дюмерг.

— В точности. Я его внучка.

— Вот как. Что ж, добро пожаловать в Жизор. — Приветливые слова он произнес с подтекстом, неприятным и, пожалуй, оскорбительным. — Меня информировали, будто вы интересовались Роже Ломуа. Но что я могу сообщить о нем нового внучке Клода Пенана? Ваш дедушка разве вам о нем не рассказывал?

— Мой дед водил знакомство с Ломуа?

— Ну, разумеется. Его знали все в городе… Но у него с вашим дедом сложились, скажем, особенно близкие отношения во время немецкой оккупации.

Дюмерг бросил последнюю фразу небрежно, но не без тайного злорадства.

— О чем речь?

— О, только не говорите, будто вы не знаете!

— Мне исполнилось шесть лет, когда умер дед. И живу я в Испании. Как видите, у него было довольно мало возможностей что-либо мне рассказывать, — язвительно парировала Каталина, кусая губы. «Следуй правилу, — уговаривала она себя мысленно, — говорить каждому то, что он желает услышать». Но загадочный, издевательский тон чиновника действовал ей на нервы.

— Ну конечно! О чем это я? Вы были ребенком, когда наш друг Клод ушел от нас. В конечном итоге вам, наверное, повезло, так как есть вещи, о которых лучше не знать.

— Например?

— Вы действительно хотите это услышать, мадемуазель Пенан? Учтите, назад дороги нет. Нельзя забыть то, что уже знаешь.

И снисходительная манера, и нарочитое участие выглядели насквозь фальшиво. Каталина уловила нотку нетерпения в голосе чиновника. Что бы он там ни скрывал, ему отчаянно хотелось поделиться. И на его вопрос молодая женщина ответила однозначно:

— Естественно, хочу.

Каталина могла бы поклясться, Дюмерг задохнулся от восторга. А затем он заговорил и рассказал историю, совершенно неожиданную. Из его слов следовало: дед впервые приехал в Жизор в начале 1944 года. Никто в городке не знал, чем он занимался и что собирался делать в Жизоре. Однако подозрение, будто он замышляет нечто нехорошее, не заставило себя ждать. Первым это сообразил дед Дюмерга. Так, во всяком случае, утверждал чиновник. И лишь потом только догадались и остальные жители города.

Пенан поселился в chateau на Руанском шоссе, там, где теперь гостила Каталина. За дом он выплатил сразу всю сумму хозяину, почти полностью разорившемуся за время оккупации. («Он расплатился не франками, а рейхсмарками, вы понимаете, к чему я клоню?») Дед Дюмерга однажды пробрался к chateau и украдкой заглянул в окно. Он увидел, что первый этаж [помещение] заставлен ящиками (причем далеко не все были распакованы) с коврами и серебряными подсвечниками, элегантными столовыми приборами, китайскими вазами, стоившими, наверное, целое состояние, фарфоровыми сервизами, картинами, охотничьими трофеями и сверкающими хрустальными люстрами; и еще увидел роскошную и неприлично дорогую мебель, какую не мог себе позволить купить в те годы ни один патриот. Именно неслыханное богатство возбудило в пронырливом чиновничьем дедушке подозрения. («Представьте, старик оказался совершенно прав».) Весь день к дому подъезжали грузовики, набитые под завязку. А потом, когда вещи наконец привезли, их потребовалось расставить и разложить по местам. Этим занимались пять человек, нанятые Пенаном в городе. Все они, молодые и крепкие, каждый вечер возвращались домой полуживые, протаскав с утра до ночи мебель и прочие предметы из одной комнаты в другую, вверх и вниз по лестнице, выполняя нескончаемые и строгие указания. Когда же дом наконец обставили, наступил черед его вымыть, для чего Пенану потребовались услуги пятерых девушек, к концу работы чувствовавших себя ничуть не лучше мужчин, носивших вещи.

Многочисленные хлопоты по приведению chateau в порядок заняли целую неделю после переезда Клода Пенана в Жизор. И тогда состоялся торжественный прием по случаю новоселья. На другой день говорили, что более роскошного праздника свет не видывал: chateau и приусадебный парк сияли огнями, элегантные машины заполнили подъездную аллею, а стол ломился от изысканных блюд, доставленных из Парижа специально к банкету, тогда как Франция кое-как перебивалась на продовольственных карточках. Шикарный прием Клода Пенана наделал много шуму, весь город его обсуждал, но в число гостей попали исключительно немецкие офицеры. Не пригласили даже мэра. («И представить невозможно более тяжкого оскорбления. Вот тогда-то люди согласились с моим дедом: Клод Пенан являлся коллаборационистом».) Но и это не все. Дедушка Каталины ходил гоголем по городу, заставлял начищать до блеска ботинки без единого пятнышка, носил золотые запонки и втыкал в галстук бриллиантовую булавку, стремясь привлечь внимание и показать всем, что денег у него куры не клюют. Пенан не упускал ни одной возможности сблизиться с нацистами. Он горячо приветствовал их с подчеркнутой любезностью, встретив на улице, присаживался к ним на террасах кафе и охотно оплачивал выпивку, не позволяя им потратить ни сантима из своего кармана.

И никто не удивился, когда «профессор», как его называли в городе, начал вести раскопки во внутреннем дворе замка. С тех самых пор и началось сотрудничество Пенана с Ломуа и его дружком, Лессенном, которых «профессор» подрядил помогать ему. («А что им оставалось, беднягам, не отказываться же от работы».) Они целый день рыли ямы в крепости там, где показывал им Пенан. Потом они стали работать по ночам, от заката до рассвета, поскольку дни стояли очень жаркие. И на исходе одной такой ночи, как раз в день высадки союзников в Нормандии, Клод Пенан исчез, как и появился — внезапно, без предупреждения. Но предварительно он разнес взрывом полдвора в крепости. («И я не нахожу ничего странного, честное слово. Наверняка он пытался замести следы и скрыть то, что искал для немцев. Он понял: дело запахло жареным, и союзники с минуты на минуту появятся в Жизоре. И тогда он угодит в тюрьму как коллаборационист. Если, конечно, повезет, и он не попадется раньше в руки бойцам Сопротивления».)

Такими словами, явно злорадствуя, Дюмерг закончил свое повествование. Во время рассказа чиновника Каталина не проронила ни звука. Не потому, что спрашивать было не о чем. Напротив, у нее возникло море вопросов, появлявшихся один за другим, но она растерялась и не знала, с чего начать. Неужели дед действительно был коллаборационистом? Какое другое объяснение можно найти фактам, на первый взгляд неопровержимым? Неужели нет никакого достойного оправдания? Эти вопросы составляли лишь малую часть тех, что промелькнули вихрем в голове. Но первый, который она задала, когда обрела дар речи, был совсем другим:

— А что искал мой дед в замке Жизор?

— Боже мой, вас только это интересует?!

— Да, интересует… И еще меня интересует, почему муниципалитет запрещал, снова и снова, исследовать подземную крипту, обнаруженную Ломуа.

Несмотря на неожиданно открывшиеся неприглядные факты о прошлом деда, Каталина не забыла, с какой целью пришла в мэрию.

— Тайная часовня — не более чем сказка, выдуманная садовником, желавшим прославиться. Она до сих пор доставляет нам массу неприятностей, включая банду безмозглых вандалов. Вам известно, что они пробираются в замок по ночам и роют как кроты шахты и ходы, в поисках сокровища тамплиеров? Мечтатели несчастные! — воскликнул чиновник с отвращением. — По сути, они не виноваты, но тоже приносят немало вреда. По их вине одна из башен накренилась, и нам пришлось ее полностью ремонтировать, от верхушки до фундамента. Проклятой подземной часовни не существует. Никогда не существовало.

— Но почему вы так уверены? Откуда вы можете это знать, если никто не побеспокоился проверить версию Ломуа, хотя прошло уже почти шестьдесят лет?

Дюмергу до смерти надоело объяснять и оправдывать позицию городских властей Жизора относительно Роже Ломуа и часовни Святой Екатерины. Пару часов назад коллега в приемной предупредил его: некая Каталина Пенан хотела побеседовать с кем-нибудь о Ломуа и проявила такое упорство, что ей посоветовали прийти попозже и обратиться к нему, Дюмергу. В любом другом случае Дюмерг просто отказался бы принять посетительницу или отделался бы от нее за пять минут, ограничившись набором дежурных фраз, которые он произносил десятки раз. Или попросил бы коллегу продержать настырную особу в приемной до тех пор, пока ей не надоест там сидеть. Но он поступил иначе. Фамилия Пенан в Жизоре была хорошо известна, хотя ее поминали недобрым словом. В маленьких городках ничего не забывается, а тем более обиды. Возможно, речь шла о случайном совпадении (мало ли людей во Франции носят фамилию Пенан!), но что он терял? Дюмерг с радостью убедился, что Каталина приходится внучкой Клоду Пенану, и его радость превратилась едва ли не в ликование, когда он уразумел: молодая женщина понятия не имеет о прошлых подвигах деда в Жизоре. Такие приятные моменты редко выпадают в рутинной и монотонной работе чиновника. Дюмерг предвкушал потеху. Рассчитывая сразить Каталину, он выложил все факты о сотрудничестве ее деда с нацистами, что, насколько он знал, являлось истинной правдой. Правда, он ради пущего драматического эффекта приукрасил историю, преувеличив роль собственного деда. И в первый момент чиновник решил, что достиг своей малопочтенной цели. Но негодная женщина, проклятая внучка гнусного коллаборациониста, быстро оправилась от потрясения и теперь осмеливалась предъявлять претензии. Ему! Такую наглость он не мог стерпеть.

— Вон отсюда! — закричал Дюмерг, раздосадованный и разозленный своим поражением. — И не вздумайте больше сюда приходить!

После ухода Каталины Дюмерг вскочил и яростно захлопнул дверь, оставленную ею открытой.

Неаполь, 1503 год

Время, когда земля только загорелась у него под ногами, осталось в прошлом. Теперь пожар полыхал не на шутку. Конец надвигался неотвратимо и был совсем близок. Чезаре Борджиа разобрался, как, при каких обстоятельствах он потерял близнецов, утратив с ними вместе последние козыри. Он не мог избежать катастрофы. У него не осталось поля для маневра. В день Всех Святых Джулиано делла Ровере избрали папой и дали ему имя Юлий II. Заняв папский престол, он одним из первых указов лишил Чезаре всех прерогатив и титулов, а также отнял его владения, предоставив возможность скрыться в Неаполе, куда Борджиа спешно бежал.

Соизволение уехать объяснялось вовсе не милосердием нового папы, а являлось, по сути, злобной и мстительной насмешкой. Неаполь находился под властью испанцев. Там Чезаре ждал арест по приказу дона Гонсало Фернандеса де Кордова, Великого капитана, и высылка в Испанию по воле короля Фердинанда Католика, хотя от подлинного католика в том человеке было очень немного.

Звезда Борджиа закатилась. Ей предстояло вспыхнуть еще лишь на короткий миг, подобно догорающей лампаде, светящейся особенно ярко в последнее мгновение. А затем угасающей, угасающей навсегда.

О своей судьбе он узнал от Вильгельма де Грота, верного пса делла Ровере. Щеголяя жестокостью и цинизмом, соревнуясь в бессердечии с самим Чезаре Борджиа, де Грот встретился с ним и объявил приговор. Он сделал это не на словах, а с помощью песочных часов, в одной из колб которых песка почти не осталось. Показав часы Борджиа, он повернул их из горизонтального положения в вертикальное. За несколько секунд последние крупицы тончайшего песка стекли вниз. Это означало: время Борджиа истекло, он должен исчезнуть немедленно.

Гнусная выдумка с часами принадлежала новому папе. Он хотел продемонстрировать не только свое могущество, но и пренебрежение. Грот точно выполнил его пожелание, едва не поплатившись жизнью за дерзость. В бессильном припадке ярости Чезаре чуть не убил его. Он вырвал из рук папского посланника часы (изящное ювелирное изделие из гладкого стекла в мягко поблескивающем корпусе из позолоченного серебра) и с бешенством запустил в стену, с трудом поборов первый порыв — пробить ими лоб наглого немца, который усугубил оскорбление, процедив с неописуемой ненавистью: «Италия — колыбель первородного греха». В сложившейся ситуации приходилось прежде всего думать об осторожности. Борджиа не был безумцем. Он предпочел отступить, стремясь выжить. Его последний шанс растаял за горизонтом. Потомки рода проскользнули между пальцев. Власть над ними он утратил безвозвратно.

Джулиано делла Ровере так и не узнал, кого Чезаре удерживал в плену в крепости на побережье Адриатики. Но папу молодые люди больше не интересовали. Ненавистный враг был втоптан в грязь. Остальное не имело значения.

Винчи, 1503 год

Узнав об аресте Чезаре Борджиа, Леонардо и Боттичелли (особенно Боттичелли) вздохнули с облегчением. И не только они. Самый страшный враг Святого Грааля лишился могущества. Свирепый лев посажен в клетку и едва ли когда-нибудь выберется на свободу.

Леонардо служил Борджиа в то время, когда Чезаре находился на вершине власти. Да, он был безжалостным, но и очень умным человеком. Если бы его не снедало необузданное честолюбие, он, несомненно, мог бы стать великим. Воистину великим, как те правители, кто умело сочетает великодушие с силой.

Леонардо вспоминал вечера, проведенные в обществе этого человека еще до того, как в воздухе запахло грозой, и тучи сгустились на горизонте. Особенно часто Леонардо вспоминались слова, сказанные однажды Чезаре, когда тот снова вышел победителем в игре, которая им обоим очень нравилась. Суть ее заключалась в следующем: игроки набирали произвольное число мелких камушков и прятали их, зажав в кулаке; и каждый старался угадать сумму, получавшуюся, по его мнению, при сложении своих камней и камешков противника. Почти всегда побеждал Борджиа, независимо от того, начинал он игру или делал второй ход. И как-то раз он заметил: «В этой игре важен не ум, а чутье. Мне известен ваш образ мыслей, вы же, наоборот, не знаете, как рассуждаю я. Вот поэтому я выигрываю».

Действительно, Чезаре Борджиа слыл весьма проницательным человеком. Вот только вспыльчивость и тщеславие мешали расцвести его талантам. Он с легкостью читал мысли других людей, словно от природы наделенный этим даром, равно как умением ходить и говорить. Он внушал страх и вместе с тем обладал магнетической притягательностью. К несчастью (ибо это приводит к печальным результатам), люди порочные, как правило, намного привлекательнее добронравных, они вдохновляют художников и смущают души тех, кто оказался во власти их очарования. Очень жаль, если человека, столь одаренного и неординарного, постигает бесславный конец. Отчасти это, наверное, происходит по вине эпохи, когда ему выпало жить, эпохи, когда отвага и доблесть питаются соками гордыни и тщеславия.

Что касается Абигайль, ее беременность подтвердилась, хотя внешне еще была малозаметна. Леонардо думал, эта новость приведет девушку в отчаяние, но он ошибся. Абигайль отнеслась к грядущему материнству без лишнего драматизма. Ее нисколько не печалило, кем являлся отец ребенка. Самое главное, это был ее малыш. Оказалось, юная девушка, которой не исполнилось и двадцати лет, могла научить Леонардо тому, в чем он не преуспел, разменяв шестой десяток.

Дела постепенно налаживались. Жизнь возвращалась в нормальное русло, угроза рассеялась, словно тучи после бури. Но наследницу священного рода (теперь единственную) ожидали новые испытания. Преобразившийся Боттичелли приехал в Винчи с известием, что вскоре состоится собрание Совета ордена. Двенадцати верховным посвященным во главе с великим магистром, то есть Боттичелли, предстояло принять ряд важных решений в свете недавно разыгравшейся драмы: с начала истории династия не подвергалась большей опасности. На заседание собора тринадцати приглашали Абигайль и самого Леонардо.

О месте собрания Совета пока не сообщали, сохраняя его в тайне до последнего момента. Боттичелли полагал: необходимость в строгих мерах предосторожности отпала, но Леонардо убедил его, что ими лучше не пренебрегать. Борджиа был не единственным, кто, узнав правду, мог представлять серьезную угрозу. Не следовало забывать и о папе, человеке воинственном, мало склонном к отрешенным молитвам. Ему, жаждущему светской власти, едва ли придется по нраву, если наследники «царской крови» Христа восторжествуют на земле. Поэтому все приготовления проводились, как всегда, в глубоком секрете.

Север Италии, 1503 год

Приближалось Рождество. Похолодало. Деревья обнажились, сбросив листву, по утрам не заливались трелями птицы. Наступила пора, когда природа засыпает, а может быть, наоборот, начинается цикл обновления, необходимый всему живому, чтобы воспрянуть с новыми силами. Именно сейчас, словно подчеркивая метафорическое значение события, руководство Приората посчитало уместным провести собрание, намереваясь решить судьбу самого ордена и определить дальнейшую стратегию.

Леонардо, Сандро Боттичелли и Абигайль выехали из Флоренции в закрытой карете в неопределенном — секретном — направлении. Тем не менее, прибыв на место, Леонардо понял — они находятся неподалеку от Пизы: не в самом городе, а в предместье, иначе они давно бы услышали разноголосый гам уличной суеты. Солнечные блики, проникавшие в закрытую повозку, в которой они путешествовали, служили прекрасным ориентиром при каждом повороте. Не хуже, чем кораблю в открытом море. Леонардо не сомневался: они сделали большой крюк для того, чтобы путь показался длиннее, чем он был на самом деле, сбивая с толку, создавая неверное представление о местоположении их конечной цели.

Не стоило заблуждаться, будто члены ордена не ведали, где находятся дома, принадлежавшие Приорату. Разумеется, братья знали адреса. Однако их насчитывалось немало, и установить наблюдение за каждым домом представлялось непосильной задачей, так сохранение в тайне места очередного собрания априори обеспечивало безопасность. Конечно, идеал недостижим, но данный конкретный способ был весьма близок к совершенству. Выбирали, где состоится ближайший Совет, всегда разные руководители ордена в порядке очередности, установленной Великим магистром. Этим участие магистра в организации собора ограничивалось, но большего от него в данном случае и не требовалось.

Потайной большой круглый зал, подготовленный для заседания Совета, находился под землей. Спускались туда через люк, проделанный в полу старинной виллы, огороженной сплошной глинобитной стеной. Кареты поставили в саду, подальше от посторонних глаз. Подземное помещение освещалось масляными лампами и десятками свечей. На некотором расстоянии от каменных стен кольцом стояли тринадцать кресел. На одном, внушительном, как трон, восседал Сандро Боттичелли. Справа и слева от него, в креслах со спинками выше, чем у других, сидели два человека, посвященные во все тайны ордена наравне с Великим магистром. Остальные места предназначались девяти командорам, ближайшим помощникам верховных руководителей: из их числа выбирали преемника Великого Магистра в случае его смерти, физической или умственной немощи, а также если он совершал недостойный поступок: расстаться с почетным титулом и постом можно было лишь на основании этих убедительных причин.

Люди, входившие в Совет тринадцати, отдавая свой голос в пользу того или иного решения, внимали лишь Богу. Совет напоминал конклав кардиналов, только братья ордена были намного благочестивее князей церкви, поскольку умели противостоять мирским соблазнам: материальные ценности, светская власть или богатство их не трогали. Они служили ордену с чистым сердцем. Известно, что человек несовершенен по природе своей, однако стремление к чистоте уже есть одна из ступеней чистоты.

Леонардо и Абигайль сидели на простой деревянной скамье, чуть в стороне от круга посвященных, и наблюдали за церемонией. Она оказалась необыкновенно простой. Тринадцать человек, облаченные в белые одежды, встали перед креслами. Далее, по просьбе Великого магистра, они помолились про себя и заняли свои места. Боттичелли обращался к присутствующим «братья». И он изложил факты так, словно исповедовался перед родными братьями, не скрывая ничего. Он не утаил, как из страха поддался на шантаж Борджиа и подчинился ему, рассказал о своем предательстве, о похищении близнецов, наследников священного рода, о смерти Жерома и освобождении Абигайль и упомянул о ее беременности…

Все слушали молча, не проявляя своих чувств. Лишь когда Боттичелли упомянул о состоянии девушки и о том, кто отец ребенка, по залу разнесся возглас изумления. Даже пламя свечей, казалось, застыло в напряженном ожидании. Слово взял один из братьев, сидевший справа от Боттичелли. Леонардо его не узнал; впрочем, лица других посвященных он тоже видел впервые.

— Братья, положение намного хуже, чем мы предполагали. С Божьей помощью наш орден всегда оставался незыблем, как скала. Но море точит даже самые твердые скалы. Ныне мы переживаем тяжелое время. Никогда еще мы не терпели столь горького поражения. Мы потеряли наследника Иисуса на земле, и осталась единственная наследница. Чаша опустошена наполовину. А вторая половина осквернена бесчестьем. Мой вердикт таков: когда у Абигайль родится ребенок, и его уже можно будет отлучить от матери, дитя надлежит отдать в монастырский приют и оставить на попечении монахинь. Мы же забудем о нем навсегда, ибо он недостоин рода Господа Нашего.

На глазах Леонардо, не верившего своим ушам, и Абигайль, усилием воли сдерживавшей волнение, братья ордена подняли правую руку. Боттичелли не проголосовал, но это сделали остальные члены Совета.

— Итак, все, за исключением Великого магистра, — продолжал оратор, — согласны. Следовательно, решение принято. Абигайль родит ребенка, сына или дочь, и мы разлучим их навсегда, словно младенца и не существовало. Мы забудем о нем и не станем давать ему имени, дабы о нем не осталось даже воспоминания.

Боттичелли сокрушенно посмотрел на Леонардо и опустил взор. Он молча смирился с решением братьев. Но Леонардо молчать не собирался. Он поднялся во весь рост и дрожащим от возбуждения и одновременно громким, звенящим голосом вскричал:

— Вы не сделаете этого! И вы еще называете себя служителями Божьими? Вы полагаете, ваше решение угодно Богу? Нет! Дитя, которого Абигайль носит во чреве, невинно. Пути Господни неисповедимы. Видно, Он пожелал, чтобы ребенок злодея унаследовал кровь Иисуса, воплощения добродетели. Возможно, это назидание, указание, как нечестивцу найти путь к спасению. Иначе, если нет искупления, тогда в чем смысл жизни, земной жизни и этого мира, зачем жить, страдать? Вы не отнимете ребенка. Я лично о нем позабочусь. Вы неправы!

Все внимательно следили за Леонардо и не пытались прервать его речь. Он ждал, едва ли не со слезами: сейчас его подвергнут порицанию, осудят, но случилось противоположное.

— Ты прошел испытание, к нашему большому удовлетворению. Мы видим, как ты справедлив и храбр. Ты выступил против нас без страха. Ты защищал то, что считаешь правым. А потому ты достоин стать преемником нашего Великого магистра Сандро Боттичелли. Он прощен, но не может по-прежнему возглавлять орден. Абигайль произведет на свет ребенка, естественно, он будет признан и почитаем. Не важно, кто отец младенца и откуда он появился. Люди, мужчины и женщины, отвечают лишь за свои поступки. Как делаешь ты. Ты доказал нам это. Ты имеешь право возглавить нас, ибо Бог просветлил твою душу.

Жизор, 2004 год

Крышка люка с гулким стуком упала на пол. В воздух взметнулись клубы пыли, отчего Каталина дважды чихнула. Мансарду дедушкиного дома окутывал полумрак, хотя день только начался. И стояла тяжелая, давящая жара. Шиферное покрытие двускатной крыши служило своеобразным аккумулятором, впитывая тепло и нагревая воздух в мансарде не хуже настоящей печи. Каталина открыла настежь все окна, и дышать стало легче, но все равно платье прилипало к телу, спина взмокла, на лбу, руках и ногах выступили капельки пота.

К одуряющему зною примешивался запах гари, словно начал тлеть и вот-вот вспыхнет хлам, которым была завалена мансарда: деревяшки, сундуки, чемоданы, газеты и журналы… Да, те самые газеты и журналы, из-за которых Каталина и забралась на чердак. Их ведь хранили с какой-то целью. Наверное. Во всяком случае, Каталина надеялась, что интуиция ее не обманывает.

Не глядя она перетащила на середину мансарды две стопки периодики и разложила на пыльном полу в том же порядке, в каком периодические издания находились на полках, стараясь не нарушить систему, если она существовала. Проделав это, Каталина устроилась поудобнее перед наваленными горками старых журналов и газет. После беглого просмотра она убедилась, что они действительно были подобраны по определенному принципу и делились на две группы. Первую составляли в основном журналы по истории и археологии, а вторую — ежедневные газеты. И в каждой из двух групп соблюдалась сквозная нумерация по датам: от самых ранних до более поздних изданий.

Здесь была представлена пресса не только на французском языке. Попадались журналы и отдельные газеты на итальянском, немецком, испанском и даже русском языке. Каталина насчитала около двадцати журналов и с полдюжины газет. Весь архив был очень старым, с пожелтевшими страницами. В первую очередь она взялась за газеты, поскольку их оказалось намного меньше. Она приступила к чтению не с самого первого, а с самого свежего номера, в обратном порядке, так как он лежал в небольшой стопке снизу, а не сверху.

Нужный экземпляр оказался местной жизорской газетой за 15 февраля 1944 года. Отсутствие французских газет позднее 1944 года не обрадовало. Именно такого следовало ожидать, если дед действительно сотрудничал с нацистами, и ему пришлось бежать из Франции, когда началось наступление союзных войск.

Каталина отмахнулась от невеселых размышлений и вернулась к газете; на первой полосе красовался заголовок, набранный большими буквами: «СИЛЬНЕЙШАЯ АРМИЯ ВЕРМАХТА В СТОЛИЦЕ ВЕКСАНА».[22] Каталина предположила, что речь шла о Жизоре. Под заголовком редакция поместила фотографию бронепоезда. На заднем плане смутно различались фигурки двух человек, на первом же — более крупно немецкий солдат, высунувшийся из одного из вагонов. В углу снимок портило черное пятно, которое Каталина сначала приняла за чернильную кляксу, пока не сообразила: это дуло пистолета, нацеленного на фотографа.

Она изучила газету от корки до корки, но не обнаружила ничего, достойного внимания. На всякий случай молодая женщина отложила ее в сторону, намереваясь после прочитать еще раз. Этот номер — последний, в нем обязательно содержится нечто важное.

Каталина воодушевилась, обнаружив в предыдущем номере отчеркнутую заметку. Вернее, даже не заметку в полном смысле, а небольшое объявление об открытии аукциона в Париже в августе 1941 года. На торги выставлялись предметы из частной коллекции, собственности «знатной семьи безупречного происхождения». Учитывая дату выпуска, под «безупречным происхождением» следовало понимать отсутствие еврейских корней. Многие французы (причем не только сторонники правительства Виши) с одобрением встретили нацистскую теорию об изначальном биологическом превосходстве одной «высшей» расы над другими, основанную на евгенике Дарвина, и пропаганду «чистоты расы». Они не просто мирились с изуверской расовой политикой вермахта, как с неизбежным злом, а поддерживали ее. К стыду великой Франции и большей части французов, в парижское отделение гестапо непрерывным потоком поступали доносы на евреев — соседей и знакомых: образцовые граждане считали, что выполняют свой долг.

В газете публиковался список предметов, выставленных на аукцион. Коллекция лотов включала картины известных мастеров, обширное собрание английских печатей (их явно продавали с целью подчеркнуть лояльность немцам «безупречного» французского семейства), колоды старинных карт, фортепьяно «Стенвей и сыновья» в «безукоризненном состоянии» и… Неужели?

«Ну и ну. Вот и снова ты, Леонардо».

Один из лотов на аукционе был обозначен как «Записные книжки Леонардо да Винчи», без дополнительных уточнений, какие именно рукописи из обширного наследия титана Возрождения шли с молотка. Однако совпадение казалось любопытным: именно записки да Винчи легли в основу «Кодекса Романовых», копию которого дед оставил Каталине в наследство. Совпадением это обстоятельство посчитали бы те, кто верит в случайности, но только не Каталина. Она в случайности категорически не верила. По ее мнению, речь шла, возможно, об оригинале «Кодекса», с которого была, сделана копия, принадлежавшая деду. Здравое предположение, но оно все равно не отвечало на большинство вопросов, в том числе и главные. Но приятно, что для разнообразия нашлось решение хотя бы одной загадки, какой бы незначительной она ни была.

Каталина быстро просмотрела весь список заявленных лотов, но больше ничего интересного не увидела. Тогда она принялась за следующую газету, совершив довольно большой прыжок во времени. Третий номер датировался 9 марта 1935 года. Выделенная статья относилась к разряду второстепенных и сообщала следующее:

Каталина не стала читать статью до конца. Совершенно очевидно, какая ее часть заинтересовала деда. Жуткая история. Волосы вставали дыбом, стоило только представить людей, заживо похороненных в подземном склепе: мужчин, женщин и детей, запертых в полной темноте, без еды и питья, дошедших до крайних пределов отчаяния и вынужденных питаться себе подобными… Но почему столь мрачное открытие показалось деду любопытным?

Четвертый номер газеты не проливал света на эту тайну, да и на все прочие, поскольку был на немецком языке. Каталине удалось установить только, что вышел он в 1928 году, и отмеченная статья имела какое-то отношение к Эрмитажу в Санкт-Петербурге: Das Hermitage Museum, St. Petersburg, Russland. Текст представлялся ей полной тарабарщиной, не поддающейся расшифровке, и молодая женщина пока отложила газету в сторону, как и первую, от 15 февраля 1944 года.

К счастью, пятый, последний номер снова был на французском и датировался 7 ноября 1926 года. Подчеркнутая дедом заметка содержала информацию о крошечном местечке на восточном побережье Италии под названием Чезенатико. Городишко располагался к северу от республики Сан-Марино. Статья начиналась как скучный туристский обзор; повествование заметно оживилось и неожиданно даже стало интересным, когда речь зашла о том, какое место в истории данного городка занимает Чезаре Борджиа и человек, в течение некоторого времени служивший у Борджиа военным инженером, то есть Леонардо да Винчи. Похоже, дед зациклился на флорентийском гении, а кроме того, проявлял признаки нездоровой одержимости, так как его любопытство вновь возбудили трупы, обнаруженные при необычных обстоятельствах. Вернее, труп — на сей раз останки принадлежали одному человеку. Их нашли в маленьком подводном гроте на отмели канала в Чезенатико. Тело хорошо сохранилось, так как покоилось почти в идеальных условиях: глина со дна грота, где утонул пловец, обволокла его полностью и сыграла роль своеобразной защитной капсулы, препятствуя процессу разложения. Уцелела даже одежда. По костюму и другим найденным мелочам (главным образом по монете — венецианскому дукату) ученые сумели точно определить время гибели человека: 1503 год.

Продолжение статьи помещалось на другой странице. Развернув газету, желая дочитать материал, Каталина рот открыла от изумления. Ее глазам предстала фотография утопленника, в самом деле сохранившегося превосходно. Но поражало не это, а тот факт, что одет он был в водолазный скафандр. Естественно, очень примитивный, однако настоящий водолазный скафандр, с грубым шлемом и даже кожаным пузырем, от которого отходила трубка, — все как полагается. Каталина подумала: кислородный баллон и респиратор — более чем неожиданные предметы для эпохи Возрождения.

«Невероятно!»

Именно так выразился и автор статьи, рассказывая о футуристическом водолазном снаряжении. Подробное описание его частей и механизма работы подтвердило догадку Каталины: кожаный пузырь наполнялся воздухом, чтобы пловец мог дышать под водой. Судя по материалам статьи, ученым не удалось установить личность погибшего. Однако высказывались смелые предположения, будто прообраз скафандра был создан в качестве эксперимента и проходил испытания. Вероятно, Борджиа пытался проверить практическую пригодность приспособления, рассчитывая использовать его в военных целях.

А вот гадать о том, кто мог создать в эпоху Ренессанса нечто столь фантастическое, как водолазный костюм, не было нужды, поскольку имя изобретателя вошло в анналы истории — Леонардо да Винчи, конечно! В его рукописях встречались рисунки и чертежи, изображавшие довольно точно все детали найденного скафандра. На основе данных неопровержимых доказательств ученые вынесли вердикт единогласно.

В конце увлекательной статьи вкратце сообщалось о том, чем занимался Леонардо на службе у Борджиа, и о бесславном падении Чезаре после ужасной кончины его отца, папы Александра VI. Любопытные исторические факты в обычной ситуации заинтриговали бы Каталину, но они бледнели в сравнении с находкой загадочного водолазного скафандра.

Закончив с газетами, молодая женщина взялась за журналы, но довольно скоро сдалась. Просмотрев около десятка, она не нашла ничего, имеющего хотя бы отдаленное отношение к деду, — только текущие публикации, посвященные проблемам истории и археологии.

Из-за духоты в мансарде и нескончаемых тайн и загадок, сплетенных в один клубок, у Каталины разболелась голова. Она была женщиной упорной и редко поддавалась унынию, но постепенно ею овладевало отчаяние. Каталина не улавливала никакой связи между выделенными заметками в газетах. Но связь наверняка существовала. Под рукой не нашлось бумаги, и Каталина мысленно составила перечень, аналогичный традиционному «Списку абсолютных истин». Впрочем, ее перечень заслуживал скорее названия «Список абсолютных предположений». Выглядел он примерно так: предположительно дед не сошел с ума в двадцать лет; предположительно он с юности искал Нечто; предположительно газеты тоже служили источниками, где он черпал необходимую ему информацию; предположительно материалы газет навели его на некий след, приведший его вкупе с прочими сведениями, собранными по другим каналам, в Жизор и замок тамплиеров… Из перечисленных предположений следует: должна существовать некая общая идея, связующая нить, объединяющая городок в Нормандии с мученической смертью людей, замурованных в склепе под Парижем, Эрмитажем, телом утопленника в Чезенатико и его необыкновенным водолазным костюмом. И конечно, с Леонардо да Винчи.

Даже если она не ошиблась в предположениях, все это ни в коей мере не доказывает невиновность деда при сотрудничестве с нацистами. Но тогда велика следующая вероятность: дед завязывал дружбу с немцами и сорил деньгами с определенным умыслом. Он хотел подкупить офицеров гарнизона с тем, чтобы ему не мешали продолжать исследования в Жизоре. Разумеется, такое поведение не находило оправданий. С точки зрения Каталины, это означало продать душу дьяволу, какой бы справедливой и достойной ни выглядела гипотетическая цель деда. Но все же, если дело того действительно стоило, дед по крайней мере заслуживал снисхождения.

Каталина в рассуждениях полагалась на здравый смысл. Собственные выводы казались ей логичными, хотя трудно судить, насколько они верны. Ее также посещали и другие идеи, менее здравые и логичные. Например, разрушения в крепости, в эпицентре которых вставал на колени призрак в маскарадном костюме. Неужели она видела следы взрыва, устроенного дедом?

Флоренция, 1504 год

Возвратившись в мастерскую, Леонардо далеко не сразу освоился со своим новым статусом. Он взвалил на себя великое бремя и не мог отказаться от ответственности. Воля судьбы или пути Провидения находятся за гранью человеческого разума. Его рассудок отказывался понимать, но сердце знало, знало и чувствовало, как умеет только сердце. Ныне Леонардо стал защитником молодой женщины и ее будущего ребенка. Могущественные силы не раз еще предпримут попытку уничтожить то, что несут в себе потомки рода, передавая из поколения в поколение. Враги не будут выбирать средства и не остановятся перед насилием. Человек — не единственное существо, истребляющее себе подобных, но только человек осознает в полной мере смысл убийства. Жажда власти и сама власть ослабляют и ломают волю мужчин и женщин, даже праведных.

Мало благих намерений и желания, чтобы родовое древо устояло перед грядущим враждебным натиском. И недостаточно сплотить горстку самоотверженных людей вокруг ядра ордена. Леонардо отдавал себе отчет — систему необходимо менять. Коренным образом. И потому он посвятил последние дни уходящего года и первые недели года наступившего разработке надежных мер безопасности, по-настоящему надежных. Первым делом нужно обрезать все ветви, оградив ствол дерева. Следовало безотлагательно оборвать все связи с теми, кто знал правду, чтобы никто не мог по цепочке добраться до самого главного.

Для начала необходимо найти новый тайник для хранения архива Приората, выбрав скрытое от глаз помещение внушительных размеров, поскольку полный свод документов ордена без труда нагрузил бы целый караван повозок. Самым подходящим местом представлялась крипта какой-нибудь древней церкви, которую легко запечатать и трудно отыскать. Леонардо собирался прервать существовавшую традицию и больше не вести семейную хронику, уснащая ее всевозможными (и совершенно лишними) подробностями, тем самым только повышая опасность утечки и перехвата информации, как это вышло с Борджиа.

А наиболее важные сведения — генеалогию рода — Леонардо находил целесообразным записывать секретным кодом. Естественно, прежде всего Леонардо вспомнил о квадрате Полибия, самом лучшем методе шифровки того времени. Однако маэстро считал не лишним усовершенствовать ее. Тайнопись, простая и гениальная, изобретенная в древности греческим философом Полибием, оставалась наиболее надежной системой кодирования той эпохи, однако и она поддавалась дешифровке. Модель шифра выглядела как квадрат, таблица, с ячейками, заполненными буквами алфавита. Вдоль сторон квадрата проставлялись цифры. При кодировке текста буквы обозначались координатами в сетке таблицы, превращаясь в пару цифр. Леонардо решил использовать только буквы. Если кто-то обнаружит когда-нибудь записи, то не сразу догадается, что текст зашифрован. Образованный человек невольно обратит внимание на ряд цифр, заподозрив подвох. Леонардо это не устраивало, и он придумал изящный способ скрыть криптограмму.

Леонардо обладал светлой головой. Его острый ум иногда справлялся с проблемой мгновенно, стоило ее сформулировать. Например, маэстро писал в дневнике фразу вроде: «Необходимо это решить», а в следующий момент строчкой ниже появлялась пометка: «Решено». Так произошло и теперь. Леонардо потратил несколько минут на размышление, и ответ явился сам собой, словно по волшебству. Вместо цифр логично использовать другие буквы, причем допускалось применение произвольного алфавита, как существующего, так и абстрактного, выдуманного. В последнем случае пришлось бы передавать последующим хранителям рода запись ключа, что являлось крайне нежелательным. Ключ к коду, попав в чужие руки, может навести на след врагов. Следовало объяснить способ дешифровки на словах, без формул и рисунков. Известный алфавит (латинский или греческий) в этом отношении казался удобнее и безопаснее. Другой вопрос, как сделать модель шифра предельно простой и вместе с тем необычайно изощренной. В решении подобного рода головоломок Божественный упражнялся постоянно.

Леонардо блестяще справился с задачей. Взяв за основу квадрат Полибия, он расписал вдоль двух его сторон латинские буквы: сверху одиннадцать из двадцати одной буквы итальянского алфавита, а слева — оставшиеся десять. Сто пять пустых ячеек таблицы он заполнил тем же алфавитом, повторив пять раз двадцать одну букву, и еще пять клеток — только гласными, так что набор гласных воспроизводился в общей сложности шесть раз. Буквы расставлялись наугад, в беспорядке, без всякой системы. Создавалось обманчивое впечатление полной бессмыслицы. Готовая таблица выглядела следующим образом:

Преобразование слов с помощью таблицы не представляло сложности: достаточно найти в клетках необходимые буквы; поскольку они повторялись, то можно было выбрать любой из возможных вариантов. А затем, обратившись к верхней строчке и левому столбцу, найти соответствующие две буквы и обозначить ими, как в системе координат, нужную и записать ее в зашифрованном виде. В результате слова получались в два раза длиннее, то есть в каждом слове количество букв удваивалось. И не всегда одинаковое сочетание соответствовало одной и той же букве.

Для пробы Леонардо написал на листе бумаги собственное имя и зашифровал его двумя способами. Получилось вот что:

1). HPGPBNGTGUCZINMQ EVDR LQBSHZMNFR

2). MVEOCQDOHSCZFPHQ FPCO GNAUDODNEU

Обе записи, совершенно не похожие одна на другую, тем не менее с легкостью преобразовывались в «LEONARDO DA VINCI» — Леонардо да Винчи.

Вариативная кодировка отвечала основной цели: сбить с толку любого, кто мог случайно перехватить документы. Сравнение и выявление аналогичных сочетаний с целью заменить подобное уже известными комбинациями (обычный метод дешифровки кода) ни к чему не вели. Леонардо не сомневался: даже он сам ни за что не подобрал бы ключ, если бы не изобрел его лично. Требовались совместные усилия не меньше тысячи человек, наделенных холодным, математически точным умом, способных мыслить в точности как Леонардо для взламывания кода. А такое, согласитесь, трудно вообразить.

Новая формула оправдывала свое назначение. Но, уже составив ее, Леонардо убедился: объяснить изустно суть метода не так просто, как хотелось бы. По понятным причинам он отверг мысль приложить запись ключа к документам, отражавшим генеалогию рода. Следовательно, каждому новому Хранителю придется потрудиться и выучить на память прихотливую таблицу букв. Мало того, Леонардо посчитал уместным дополнительно защитить архив рода еще одним хитроумным способом. Чуть больше года назад, как раз в период, когда он служил военным инженером у семьи Борджиа, он начал экспериментировать с новой техникой собственного изобретения. Для получения нужного эффекта Леонардо смешивал несколько алхимических элементов и выставлял раствор на солнце. Под действием солнечных лучей он менял цвет. Изображения, нанесенные этой жидкостью на бумагу, оставались невидимыми до тех пор, пока не подвергались воздействию света. Тогда они проявлялись словно по волшебству. Леонардо называл подобные вещества luximagos — светомагическими. Воспользовавшись этой техникой, он намеревался превратить генеалогические списки в светомагические, правда, более совершенного типа, поскольку теперь он умел получать состав, проступавший только тогда, когда яркий свет воздействовал на обработанную им поверхность в течение длительного времени. В темноте он вновь становился невидимым. Если Хранителю, его грядущему преемнику, понадобится продолжить генеалогическое древо, ему стоит только дождаться, когда подлинный документ выступит на бумаге, и дополнить его, а затем текст растает бесследно без света, как и предыдущие записи, став недоступными для любопытных глаз. Посторонний, завладев документами, увидит девственно чистую бумагу. Вряд ли кому-то придет в голову много часов подряд таращиться на пустой лист.

Итак, замысел и порядок действий определились окончательно: переписать документы особыми чернилами, проявляющимися под действием света, хранить их в темном месте под большим секретом, а формулу чернил, как и шифр, передавать преемникам изустно. Магические чернила приготовлялись легко: сам процесс не представлял сложности, а основные ингредиенты доступны любому.

Леонардо полностью изложил генеалогию рода, от Иисуса и Марии Магдалины до Жерома и Абигайль. Когда молодая женщина родит ребенка, маэстро внесет его имя в генеалогические таблицы. Леонардо писал собственноручно, невидимыми чернилами на превосходной бумаге и, дав тексту высохнуть, тщательно сложил листы вчетверо. Под конец он взял бутылочки со светочувствительными чернилами и пару перьев и сложил их в черный ларец, прочный и запиравшийся на ключ.

Черный ларец, с которым он не расставался всю жизнь.

Он собрался спрятать в ларец и сложенные листы бумаги, как вдруг, словно в припадке внезапного помешательства, разорвал их на мелкие кусочки и сжег в нише, сбрызнув спиртом. И бесстрастно смотрел, как горят обрывки. Пламя было ярко-зеленым из-за химического состава необыкновенных чернил.

Едва бумага обратилась в пепел, Леонардо взял первую попавшуюся книгу из своей библиотеки. На самом деле он выбрал самую неказистую и ничтожную — перечень расходов, совершенных в то время, когда он занимал должность главного распорядителя дворцовых развлечений на службе у Лодовико Сфорца в Милане; часть затрат ему так и не возместили и, возможно, уже никогда не возместят. Трудно вообразить более унылую книгу. Сомнительно, что в ком-то она может разбудить интерес. На ее страницах генеалогия рода будет спрятана надежнее, чем на листах хорошо выделанной чистой бумаги.

Структура ордена, по настоянию Леонардо, сохранялась прежней, но с одной оговоркой. Те, кого отныне он должен был охранять, не принадлежали к прямым потомкам Иисуса. Обманный маневр отвлечет внимание от истинного рода. Мнимая династия продолжит существование под покровительством выдающихся людей. И эта дымовая завеса прикроет истину надежнее щита. А лучшей защитой наследников крови, истинных потомков Иисуса и Марии Магдалины, станет обыденность размеренной повседневной жизни. Никто не расскажет им в детстве об их происхождении и предназначении. Они проживут свою земную жизнь как самые обыкновенные люди. Но за ними всегда будут тайно наблюдать, стремясь уберечь от зла. Их спасение — в неизвестности. Они узнают правду лишь в случае крайней необходимости.

Дай Бог, чтобы никогда им не довелось ее узнать…

Нью-Йорк, 2004 год

— Есть новости, отец Марвин?

Наставнику не было нужды выражаться яснее. Молодой священник прекрасно знал, о ком епископ с нетерпением ждал новостей. Все ждали. Со вчерашнего дня, когда в конце дежурства Марвина активировалось то, что условно называли Уровнем 1, его не прекращали засыпать вопросами.

— Ничего нового, монсеньор.

— Ладно, — сказал епископ с тревожным выражением лица. — Держите меня в курсе.

— Разумеется, монсеньор.

Марвин тоже испытывал волнение. В его практике за пять лет, пока он участвовал в этом проекте без названия, ему никогда не встречался Уровень 1, «Возможный Хранитель». Марвина всегда интриговало обозначение — Возможный Хранитель. О смысле его Марвин не имел ни малейшего понятия. Впрочем, он многого не знал. Само это место, а также все то, чем занимался Марвин и его коллеги, было исполнено таинственности. Пять лет в проекте являлись ничтожным сроком по сравнению с годами, столетиями, что длился «поиск». Цель, в чем бы она ни заключалась, оставалась прежней, но методы, конечно, совершенствовались, развивались. С глубоким удовлетворением Марвин обвел взглядом белые известняковые стены, панно розового мрамора, высокие колонны, сводчатые потолки, расписанные фресками в духе Ренессанса, деревянные столы, богато украшенные резьбой, столетние плиты, выстилавшие пол… Несмотря на внешне архаичный стиль и княжескую роскошь, просторное помещение больше всего напоминало центр управления космическими полетами. Такая ассоциация возникала благодаря изобилию цветных плазменных мониторов, сверкающих яркими красками, и продвинутых информационных систем, издававших непрерывное и неустанное жужжание. В этом зале весь мир лежал перед Марвином как на ладони. Он мог заглянуть в любой его уголок: базы данных, в том числе и особенно засекреченные; банковские счета, миллионы телефонных разговоров, электронная почта, обсуждения на форумах, вебсайты; сотни фирм, корпораций и правительственных учреждений прослушивались и просматривались с помощью микрофонов и скрытых камер… Своего рода система «Эшелон», всемирная сеть шпионажа под руководством Агентства национальной безопасности Соединенных Штатов и Центра правительственной связи Великобритании. Только эта сеть, их сеть, являлась действительно секретной, хоть и намного меньше. Вся информация подвергалась анализу и обработке автоматическими кибернетическими системами, специально настроенными на «поиск», а также вычисление «кандидатов», личностей или организаций, которые могут навести на след объекта «поиска». «Кандидатов» классифицировали по приоритетной шкале, присваивая тот или иной уровень, а затем выслеживали и проверяли. Каждому из уровней соответствовал свой комплекс мер, от простого изучения на расстоянии до установки жучков на все средства связи объекта, физического наблюдения и контроля его деятельности. Подобные крайние меры предусматривались для самых высоких уровней и, несомненно, для приоритетной позиции, Уровня 1 — «Возможного Хранителя».

Наиболее заметные «кандидаты», как правило, постепенно перемещались вверх по шкале приоритетов. Например, повторное посещение некоторых веб-сайтов обеспечивало им Уровень 5. Если к этому прибавлялась покупка определенных книг или наведение справок в библиотеке, они поднимались на Уровень 4. Чуть более глубокие исследования (допустим, как для написания тематической статьи в журнал или газету) могли продвинуть их до Уровня 3. И только серьезная, скрупулезная научная работа на ту же тему возводила их на Уровень 2. Марвин даже не представлял, что нужно сделать, чтобы взлететь на Уровень 1. По слухам, только один человек ухитрился занять первое место по шкале приоритетов за последние сто лет. Мужчина.

Уровень 1, однако, был присвоен женщине, очутившейся на вершине пьедестала сразу, минуя вся предыдущие ступени. Краткое досье на нее, к которому Марвин получил доступ, не содержало почти никаких объяснений этого феномена. Женщина просмотрела несколько интернет-страниц, посвященных предполагаемым запискам Леонардо да Винчи, издававшихся под заглавием «Кодекс Романовых». Она зашла на эти сайты с компьютера, установленного в интернет-кафе в городишке Жизор. По неизвестным Марвину причинам маленький нормандский городок часто фигурировал в информационных сводках и являлся объектом особенно пристального наблюдения. В досье также было зафиксировано, что в интернет-кафе женщина расплатилась банковской карточкой, благодаря чему автоматические системы сумели отследить ее линию связи, приняв в расчет момент осуществления платежа, сумму и время соединения. И все… Нет, не все. Имелась и другая информация. Женщина встречалась в мэрии Жизора с одним из чиновников. Беседу записали на одну из скрытых камер.

Жизор, 2004 год

Из недр дедова кабинета Каталина услышала, как у входа остановилась машина, мотор заглох. Наконец-то приехал сторож. Каталина вышла ему навстречу.

— Привет, Альбер. Я вас ждала.

— Да, правда? Я думал, вы отправились в город.

— Я там была. И уже вернулась.

— Вижу, — заметил сторож, не зная, что еще можно добавить в столь очевидном случае. — Вы открыли окна в мансарде…

— Да. Я просматривала газеты и журналы, которые лежат наверху. А там адское пекло.

— Их собирал ваш дед.

— Я так и подумала… Вы хорошо его знали, Альбер? — внезапно спросила Каталина.

— Я работал у него почти двадцать лет и за этот срок кое-что о нем узнал, верно, — ответил Альбер, для которого вопрос молодой женщины, казалось, не стал неожиданностью.

— Тогда вы должны рассказать мне это «кое-что», — категорично заявила она.

— Может, я лучше сначала приготовлю чай, а?

— Да. Я буду просто счастлива!

Сказано — сделано. Альбер принялся заваривать чай, неспешно, без лишней суеты. Тем временем Каталина не отводила от него глаз, следя за передвижениями по кухне в сторожке, с нетерпением дожидаясь, когда он закончит.

— Ну вот. — Сторож поставил на стол поднос с двумя большими дымящимися чашками и маленькой вазочкой домашнего печенья. — Обязательно попробуйте печенье. Его пекла мадам Бонваль.

В первый момент Каталина не сообразила, о ком речь, но потом вспомнила: Бонваль — фамилия Мари, женщины, приходившей убирать дом и угостившей ее изумительными брошетами в день приезда.

— Что означают отмеченные статьи в газетах, сложенных на чердаке? — задала вопрос Каталина, взяв из вазочки печенье и осторожно надкусывая его.

— Это лишь небольшая часть исследований вашего деда. Или поиска, как он сам называл. И почти все книги в библиотеке тоже. А еще он постоянно разъезжал по всей Европе, часто повторяя маршруты. Я много раз видел, как он поспешно собирал чемодан и отбывал посреди ночи в Париж, Андайе, Флоренцию или Мадрид. В Жизоре считали: месье Клод вытворяет всякие фокусы, так как он с причудами, но это неверно. Ваш дед был одержим своим поиском, являвшимся для него смыслом жизни с молодых лет. Только и всего. Он сам мне однажды сказал об этом. Он был хорошим человеком. И очень скрытным. Хотя мне лично кажется, в глубине души он оставался учителем, профессором. Иногда по вечерам он заглядывал ко мне на огонек, уставший до смерти, просидев целый день в кабинете, зарывшись в бумаги. Он устраивался в том самом кресле, где сейчас сидите вы, — Альбер показал на кресло-качалку, — и начинал рассказывать мне, о чем прочитал в какой-нибудь книге или статье, и приводил доводы, почему он согласен или нет с написанным там. И я хорошо запомнил выражение его глаз в такие минуты, в те ночи, когда мы не ложились до четырех-пяти утра. Они сверкали. Его глаза сверкали страстью. Он обожал все это. По правде говоря, сначала я не понимал почти ни слова из его рассказов, но потом постепенно стал вникать в суть дела. И в конце концов, я сообразил: все вертится вокруг одной темы — Приората Сиона.

Каталине уже доводилось слышать о Приорате Сиона, хотя она знала о нем не очень много: пожалуй, лишь то, что речь идет о своеобразной секте или тайном обществе, целью которого на протяжении многих веков считалась защита предполагаемых потомков Иисуса Христа и Марии Магдалины.

— Мой дед верил в оставшееся у Христа потомство?

— Ваш дед не верил ничему, мадемуазель Пенан, — возразил Альбер чуть ли не с обидой. — Вы разве не слышали меня? Он всю свою жизнь посвятил изучению проблемы. Он не полагался на веру, он был ученым. Он доверял лишь тем фактам, которые можно доказать.

— Тогда получается, он нашел доказательства, что у Христа родились дети от Марии Магдалины? — с интересом и удивлением уточнила Каталина. В ней проснулся азарт журналиста, почувствовавшего сенсацию.

— Не знаю, но вполне возможно.

— И где же, по-вашему, находятся эти доказательства?

— Полагаю, если они есть, то разбросаны по крупицам повсюду: в прессе на чердаке, на страницах книг в его домашнем собрании и в тысяче других книг, рукописей и статей, которые он разыскивал и читал в книжных магазинах и библиотеках в разных уголках Европы. Они могли обсуждаться на конференциях, в чьих заседаниях он принимал участие, а также находиться в замках, церквах, архивах и монастырях, куда он наведывался. А главное, они хранились у него в голове, множество деталей и фактов, собранных воедино.

Просто поразительно, как красноречиво умел выражаться столь угрюмый немногословный человек. Он явно многому научился у Клода за долгие годы, прожитые бок о бок. Альбер предложил разумное объяснение, по сути, лежавшее на поверхности. Со стороны Каталины было наивно надеяться, что существует единственное доказательство, убедительный документ, подтверждающий (на основании серьезных и неопровержимых свидетельств), будто Иисус оставил потомство.

— Я понимаю, — сказала она.

Каталина не осмелилась бы с полной ответственностью назвать себя атеисткой. Она верила в существование некой высшей силы — Нечто с большой буквы. Но все, связанное с институтом церкви и культовыми обрядами, представлялось ей излишним и пафосным. Поэтому гипотеза, что у Иисуса мог родиться ребенок в браке с Марией Магдалиной, как у обычного человека, Каталину не шокировала и, с ее точки зрения, заслуживала большего доверия, чем неправдоподобные библейские предания. И Каталина сделала вполне закономерный вывод:

— Если мой дед действительно раздобыл нужные доказательства, следовательно, он не верил, что Иисус — Сын Божий.

— А почему нет? Иисус был человеком. Если он мог полюбить женщину и иметь от нее ребенка до того, как его распяли, это вовсе не означает, что он не являлся также и Сыном Божьим.

Каталина не поняла, Альбер высказывал свое личное мнение, мнение Клода Пенана или их общую позицию. С данным утверждением при желании можно было бы поспорить, тем не менее оно не казалось абсурдным.

— Что искал дед в замке Жизор во время Второй мировой войны? Новые свидетельства о Приорате Сиона?

— Этого я также точно не знаю, но предполагаю, что да. — Голос сторожа слегка дрогнул [изменился]. — Как я уже говорил, все, чем он занимался, в той или иной степени имело отношение к Приорату.

— А что рассказывали помощники, которых он нанял, — Ломуа и Лессенн?

— Всегда одно и то же: будто ваш дед никогда с ними своих планов не обсуждал, и они ничегошеньки не нашли.

— А в последнюю ночь раскопок, сразу после высадки десанта в Нормандии, дед устроил взрыв, заметая следы?

— Угу.

— А вы знаете, последний номер газеты из архива в мансарде датирован именно 1944 годом?

— Нет.

— Однако это так. Вы догадываетесь почему?

Альбер задумался ненадолго, а затем ответил:

— Нет… Но возможно, вам будет интересно услышать, что в какой-то момент, в конце 1976 года — я отлично это помню, — ваш дед полностью все забросил.

От внимания Каталины не ускользнуло: именно в то время, по словам адвоката д’Аллена, дед изменил завещание и включил ее в число наследников.

— Что значит, все забросил?

— Забросил исследования. Собрал в кучу свои записи и сжег их во дворе. С тех пор он жил, как все обычные люди, и делал то, чего раньше не делал никогда, например, ходил на рыбалку, гулял по городу или вдоль реки.

— Но почему?

— Я часто задавал себе этот вопрос. Очень часто. И мне на ум приходит только один ответ… Он наконец нашел, что искал, и продолжать поиски больше не имело смысла.

Каталина вспомнила, как описывал д’Аллен последние годы жизни деда, и забросила пробный шар:

— А не могло случиться, что он сошел с ума? Месье д’Аллен признался: под конец он замечал у деда некоторые симптомы паранойи.

Сторожа явно задело такое предположение, хотя оно и исходило от внучки Клода.

— Ваш дед начал проявлять странности намного позже, только в последние месяцы жизни. Кстати, параноик и сумасшедший — не одно и то же. Порой даже у самого рассудительного человека есть основательные причины вести себя как параноик. Ваш дед не был безумен. Дело совсем в другом.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я хорошо его знал.

— А д’Аллен нет?

— Д’Аллен достойный человек, и дед ваш его ценил, но они виделись один или два раза в месяц, когда месье Пенан заходил к нему в контору, приезжая в Париж. Д’Аллен не жил с ним бок о бок в течение двадцати лет.

Сильный аргумент, но увы, и малообъективный, именно потому, что Альбер прожил рядом с дедом столько времени.

— Все ясно, — уступила Каталина. Продолжать спор не имело смысла.

Повисло молчание. Вопрос, казалось, исчерпан. Откровения сторожа подтвердили некоторые выводы, сделанные Каталиной при чтении газет в мансарде. Это обнадеживало, однако осталось еще немало темных пятен, которые не мешало бы прояснить. Каталине предстояло все хорошенько обдумать, по примеру своего деда соединить в единое целое разрозненные детали и факты, которые удалось собрать. К ним теперь добавилась новая проблема: Приорат Сиона и вероятность того, что дед нашел неопровержимые доказательства существования потомства Христа. Сомнительно, конечно… И все же с анализом придется подождать, поскольку она еще не узнала главного.

— Вы знаете некоего месье Дюмерга?

— Да. Он служит в мэрии. Скользкий тип.

— Я виделась с ним сегодня. Я просила объяснить мне, почему городские власти Жизора не разрешают на протяжении стольких лет исследовать подземную часовню, часовню Святой Екатерины, обнаруженную Роже Ломуа.

— Угу, — невнятно пробурчал сторож.

— Вообще-то после свидания с Дюмергом я знаю не больше чем прежде, он так ничего и не сказал.

— Беседа отклонилась от темы?

— Именно так. Мало того, что она отклонилась от темы, у меня сложилось впечатление, будто Дюмерг нарочно увел ее в сторону. По существу, он сообщил мне только одно. Он утверждает, что мой дед был коллаборационистом во время немецкой оккупации.

— Угу, — повторил Альбер, на сей раз со вздохом, протяжно.

— Пожалуйста, Альбер, скажите честно, дед сотрудничал с нацистами или нет. Я взрослая. Я не собираюсь устраивать истерик и выбрасываться из окна, если вы ответите утвердительно. Я только хочу знать правду.

— Думаю… нет.

— Думаете, но не уверены?

Альбер заерзал в кресле, как будто неприятные мысли причиняли ему физический дискомфорт.

— Послушайте, мадемуазель Пенан, я начал работать у вашего деда в шестидесятых годах, поэтому плохо представляю, чем он занимался раньше.

— Но вы его знали. Вы сами только что на этом настаивали. И вы прожили в городе всю жизнь, — настаивала Каталина, не удовлетворенная уклончивым ответом. — Вы наверняка в курсе, что говорят люди о моем деде.

Альбер молча смотрел на Каталину. Он явно боролся с собой, размышляя, стоит ли откровенно выкладывать ей все, что знал. Приняв решение, он глубоко вздохнул и заговорил:

— Люди говорят, во время оккупации ваш дед устраивал приемы для немецких офицеров и постоянно путался с ними. Особенно часто его видели с командующим гарнизона крепости.

Наверное, речь о том веселом немце с фото, подумала Каталина. Ничего нового Альбер ей не сообщил. Она надеялась, он сможет ответить на вопрос однозначно, но сторож, похоже, знал не больше, чем любой сплетник в городе, не больше, чем чиновник в мэрии. Загвоздка в том, что Каталина ему не поверила. Такова специфика работы: журналисты умеют отличать ложь от правды не хуже полицейских. И Каталина почувствовала: Альбер что-то скрывает. Но что? И почему? Вдруг ее осенило…

— Мари! — воскликнула Каталина.

— Э?..

— Мари знает про город все на свете, верно? Она знает все о каждом, не так ли?

— Ну да. Она, конечно, много чего знает.

Каталина отметила некую натянутость в словах сторожа. И перешла в наступление:

— Держу пари, именно так. И спорим, она знает массу вещей о моем деде, которых не знает никто. Никто, за исключением, возможно, того, кому она все рассказала, кому она полностью доверяет, кого Мари считает необыкновенным человеком, только немного замкнутым… Кому-то вроде вас, Альбер.

Честный сторож взглянул на нее почти с отчаянием. Он никогда не умел лгать.

— Я не могу вам рассказать. Иначе я подведу Мари. Вам она не расскажет.

— Не расскажет, если ее попрошу я. Но может быть, она согласится, если попросите вы. Вы сделаете это для меня, Альбер?

После едва уловимой паузы последовал ответ:

— Да.

И в этот момент внезапно грянула пронзительная трель мобильного телефона, отдаваясь эхом в маленькой гостиной. Сторож сунул руку в карман, нащупывая аппарат. Каталина указала ему на стеллаж, где лежал телефон, забытый хозяином.

— Вот дырявая голова, — пробормотал сторож, вставая, чтобы взять трубку. Прежде чем нажать клавишу соединения, он взглянул на номер, высветившийся на экране — в точности как его учила Каталина. — Да, слушаю, месье Булен?.. Забыл дома. С непривычки…

Со времен Леонардо, на протяжении почти трех веков, орден Сиона охранял потомков святого рода, не встречая на своем пути серьезных препятствий, во многом благодаря мудрости и предусмотрительности Божественного. Но все изменилось в последнее десятилетие восемнадцатого века. Франция восстала против тирании монархов, устраивавших роскошные балы в то время, когда простой народ умирал от голода. Бастилия не устояла перед натиском новой силы — объединившихся революционных низов. Была провозглашена республика, права человека закреплены в декларации.

Но утопия разрушилась. Стрела, пущенная с такой силой, пробила мишень насквозь. Начались позорные процессы и жестокие расправы с невинными людьми, восторжествовало беззаконие… За четыре коротких года, с 1789-го по 1793-й, Франция превратилась в государство, являвшееся полной противоположностью тому, чем она стремилась стать. Европа объявила войну революционному режиму; внутри страны новый порядок строился на политике насилия и устрашения, включая такие суровые меры, как смертная казнь без расследования: практически каждый мог быть заподозрен в предательстве отечества и приговорен к смерти. Франция захлебнулась в крови.

На фоне поражений в войне с иностранными державами и вооруженных мятежей внутри страны в середине 1793 года с одобрения Конвента широкие полномочия и пост председателя Комитета общественного спасения[23] получила партия якобинцев. Страсти накалились. Три дня спустя после фактического захвата власти якобинцами легендарного революционера Жана-Пола Марата убила Шарлотта Кордэ, сторонница оппозиционной партии жирондистов.

Преступление еще больше взбудоражило народ, симпатии к «пострадавшим» якобинцам достигли наивысшей точки. Появление Максимилиана Робеспьера на сцене как члена Комитета общественного спасения стало эффектным. Острый ум, хитрость и ловкость, умение манипулировать людьми способствовали его быстрому взлету. Довольно скоро он захватил лидерство в правящей партии, опираясь на поддержку других видных политиков, таких как Сен-Жюст, Кутон и Карно.

Робеспьер, фанатически преданный идее укрепления завоеваний революции и дальнейшего развития, относился к революции, как к ребенку, который должен расти, набираться сил, дышать. Панический страх перед врагами революции побудил его издать необычайно суровый закон, направленный против тех, кто только казался «подозрительным».[24] Франция превратилась в полицейское государство. Французские войска сражались на многих фронтах против Пруссии, Англии, Испании… Казалось, хуже уже быть не может. Кроме того, произошел раскол в самой партии якобинцев: и умеренные, и радикалы пытались навязать собственную политику.

Монтаньяры уже расправились с другими оппозиционными группировками. Теперь Робеспьер готовился разгромить фракции, образовавшиеся в его собственной партии и способные подорвать его влияние. Но он не осознавал: внешняя опасность и поддержка со стороны тех, кого он задумал уничтожить, подобно двум столпам, являлись его истинной опорой. Робеспьер оставался неуязвим, пока народ видел, как под нож гильотины ложатся те, кого он считал узурпаторами, мятежниками, угнетателями: Мария Антуанетта, монархисты, священнослужители. Но когда покатились головы жирондистов и многих тысяч граждан, лишь заподозренных в контрреволюционных замыслах, ситуация изменилась. Чаша весов общественного признания склонилась не в пользу Робеспьера.

Люди умирали тысячами в Париже и других городах, например, в Нанте или в департаменте Вандея.

Григорианский календарь отменили и ввели вместо него революционный республиканский календарь с новыми названиями месяцев, такими как термидор, флореаль, нивоз или жерминаль.[25] Робеспьер мечтал создать Республику Добродетели, в действительности же, не отдавая себе отчета, утвердил во Франции модель порочного государства, основанного на принуждении и беззаконии. На смену человеколюбию пришла звериная жестокость, общественный идеализм преобразился в мстительную одержимость, патриотизм переродился в безумие и слепой фанатизм.

Робеспьер ненавидел не только католическую церковь, но отвергал саму христианскую религию и духовные ценности, проповедуемые ею. Храмы в Париже закрывались, богослужения запретили. Процесс дехристианизации волной прокатился по всей территории Франции. Философия Руссо нашла выражение в культе Верховного существа, представлявшего собой форму светской религии, признававшей бытие Бога как создателя Вселенной и управителя мира. Новая государственная религия опиралась на этическую концепцию франкмасонства, и Робеспьер ввел ее как альтернативу иудаизму и христианству, а также культу Разума, учрежденного Эбером. Радикал Эбер, вождь народного движения в Париже, и представитель «умеренных» Дантон попытались склонить правительство на свою сторону. Эбер имел сильные позиции в Конвенте и Парижской Коммуне. К счастью, генерал Журдан преподнес Франции первые победы над противником на внешних фронтах. В начале 1794 года республиканские войска перешли в наступление. Со стороны казалось, что власть Робеспьера незыблема как скала, но на деле она висела на волоске…

Жизор, 2004 год

Мадам Бонваль жила на северо-восточной окраине города, неподалеку от вокзала. Они отправились к ней на машине сторожа. Альбер ехал по узким улочкам, мастерски лавируя между автомобилями, припаркованными как попало.

На выезде из усадьбы Каталина обратила внимание на явление, в общем-то совершенно банальное. На развилке, где начиналась грунтовая дорога, ведущая от шоссе к шато, на обочине, стояла машина. В окрестностях довольно часто встречались туристы или жители города, выезжавшие на природу, как правило, целыми семьями, останавливаясь в каком-нибудь живописном местечке, чтобы подышать свежим воздухом. Однако водитель той машины не вышел прогуляться и не возился под капотом, что было бы естественно, если у него случилась авария. Он просто сидел в салоне и чего-то ждал. Впрочем, строго говоря, его поведение совсем не выглядело странным: возможно, машина действительно неисправна, и водитель дожидался аварийную службу. Несмотря на логичное объяснение, Каталина подалась вперед, пытаясь посмотреть в зеркало заднего вида и почти не сомневаясь: машина тронется с места, едва они проедут мимо. Разумеется, ничего подобного не произошло: автомобиль спокойно стоял на прежнем месте. А что, собственно, она хотела? Или она тоже заболела манией преследования? И не собиралась даже. Хватит в семье и одного параноика.

И все-таки Каталина не удержалась, оглянувшись еще раз, когда они подъезжали к центру города. Альбер, заметивший, как она жадно следит за дорогой через зеркало заднего вида, теперь спросил, не опасается ли она слежки. Каталина поспешно ответила: «Нет, конечно. Какая чепуха!»

Неожиданно Альбер затормозил и сказал: «Мы приехали». Они остановились у маленького двухэтажного дома с балконом, откуда свисали кашпо с красивыми цветами нарядных оттенков. Каталина задержала дыхание. Они дважды позвонили в дверь, прежде чем на пороге с приветливой улыбкой появилась Мари, вытирая руки о фартук с ярким рисунком.

— Здравствуй, Мари, — поздоровался сторож.

— Здравствуйте! — повторила Каталина.

— Альбер, мадемуазель Пенан! Здравствуйте. Вот так сюрприз! Но входите, входите же. А я только что испекла пирог с ежевикой. Чувствуете, как чудесно пахнет?

Мари, не умолкая ни на минуту, провела их через узкий и темный коридор в гостиную. Комната тоже оказалась не очень большой и не особенно уютной, но мягкий послеполуденный свет, вливавшийся в окна, создавал иллюзию простора.

— Садитесь, садитесь, мадемуазель Пенан. Ради Бога, Альбер, не стой как столб и предложи девушке кресло. Чему тебя только учили родители? — упрекнула она сторожа, поспешившего выполнить ее указание, точно нашкодивший мальчишка. — Пойду принесу пирог и кофе. Я мигом. Но какой приятный сюрприз!

Мари вскоре вернулась, причем, как и следовало ожидать, неукротимый поток слов бежал впереди нее.

— А Жорж мой в баре с приятелями, играет в карты. Ох уж эти мужчины… Только и думают о картах, сигарах и бутылочке вина. Все они одинаковы, — заявила она, закатывая глаза с забавным выражением смирения. — Все, кроме славного Альбера. Он в злачные места ни ногой, насколько мне известно.

— Я свое выпил в юности, — попытался оправдаться сторож.

— А Жорж мой разве нет? Да если бы ему платили по франку за каждый выпитый литр, я могла бы покрыть все стены золотом. Так что не говори глупости. Я прекрасно тебя знаю, Альбер Морель. Со мной можешь не притворяться. Ты мужчина положительный, да-да, месье, и нечего этого стыдиться. Правда, мадемуазель Пенан?

— Аминь! — Франки стали достоянием истории, но Каталина подумала: мадам Бонваль могла бы по-прежнему выкладывать стены золотом, если бы вместо франка ей давали по одному евро за литр, выпитый мужем, так что, в сущности, какая разница?

Сделав крошечную паузу в своей нескончаемой речи, Мари подала кофе и положила по большому куску пирога с ежевикой Альберу и Каталине и кусочек поменьше — себе.

— Я вынуждена беречь фигуру, поскольку я слегка располнела. Хотя Жоржу все равно. Ему всегда нравились толстушки, — сообщила она, заговорщически подмигнув Каталине, и попробовала свой пирог едва ли не с застенчивостью. — Ну ладно…

Прежде чем Мари успела разразиться новой тирадой, Альбер поспешил вставить слово:

— Мы пришли не просто навестить тебя, Мари.

— О, неужели? — Она неуверенно улыбнулась.

— Да.

— Ты меня пугаешь, Альбер. Что-то стряслось в усадьбе?

— Если я тебя попрошу рассказать кое о чем, ты расскажешь?

— О, ну разумеется, — подтвердила Мари, бросив мимолетный взгляд на Каталину, не проронившую ни звука. — Если знаю, конечно…

— Ты точно знаешь. Я хочу, чтобы ты мне рассказала, нам рассказала все о дедушке Каталины. Все. Понимаешь?

Мари тотчас сделалась очень серьезной. Каталина не подозревала, что у этой приветливой, улыбчивой женщины бывает такое строгое, даже суровое выражение лица.

— Но Альбер…

— Пожалуйста, Мари. Для меня. Ей нужно знать, а я ни за что не расскажу, если ты не захочешь.

Женщина пристально посмотрела на сторожа, не добавившего больше ни слова. Потом она повернулась к Каталине, глядевшую на нее с надеждой и мольбой.

— Ну, хорошо-хорошо, — сказала Мари со вздохом. А затем решительно заговорила: — Профессор Пенан — его так все называли в городе, приехал к нам в феврале 1944 года. Он купил усадьбу в предместье, а через неделю устроил шикарный прием, пригласив одних немцев. Представляете, какую бурю негодования он вызвал? Он тратил море денег, принимая немцев и вручая им дорогие подарки. В Жизоре считали тогда, считают и теперь: ваш дед так поступал, поскольку тесно сотрудничал с нацистами, но лично я в этом не уверена.

У Каталины защемило сердце, когда она это услышала. Мари запнулась, и стало понятно: она приступает к самой трудной для себя части рассказа.

— Мой свекор, отец Жоржа, тоже вечно торчал в баре, о котором я уже упоминала, ни дня не мог без этого прожить. Он продолжал ходить туда и во время оккупации. Только в те годы вино стоило недешево, а лишних денег ни у кого не водилось. Ни у кого из местных, поскольку у деда вашего денег было хоть отбавляй. Он всегда носил с собой кожаный портфель. Никогда с ним не расставался, понимаете? Но лучше я начну с самого начала… Много лет назад муж рассказал мне историю, которую сам услышал от своего отца. Мой свекор ужасно напивался каждый день, так что обычно валился на кровать в одежде и ботинках и уже через три минуты громко храпел. Но однажды он то ли выпил мало, то ли вино развязало ему язык, и его потянуло на разговоры. А явился он домой поздно, и все спали, кроме сына, и слушателей под рукой не оказалось. По словам Жоржа, отец принялся жаловаться, что вынужден жить голодранцем, а мог бы стать богатым человеком. И добавил: «Все Клод проклятый». Жорж подумал, будто отец бредит спьяну, и посоветовал ему ложиться спать. Свекор рассердился, увидев, что сын не отнесся серьезно к его словам, и тогда решился сделать признание, и я вам сейчас о нем расскажу…

Вы же знаете, что такое маленький городок. Кому-то придет в голову какая-нибудь глупость, и люди начинают повторять, передавать один другому, пока в итоге все не утвердятся в мысли: сказанная глупость есть истина в последней инстанции. И вот некто пустил слух, будто дед ваш не выпускает из рук портфель, так как хранит в нем свои деньги. Затем другой простофиля стал уверять, что это правда, поскольку он сам видел, как Клод доставал из портфеля пачку банкнот. Вранье, конечно, но в результате… Мой свекор умом никогда не блистал, а тут ему померещились легкие деньги. И он придумал способ, как… ммм… как… Ну, вы понимаете. Он составил настолько глупый план, что тысяча и одна случайность могли ему помешать. Но ему повезло, и все вышло так, как он задумал. Впрочем, нет, не все. Денег в портфеле не оказалось.

Однажды вечером ваш дед появился в баре. Он всегда туда заглядывал, если планировал начать работу на рассвете. В заведении толклось полно народу, и в тот раз Клод пришел без своего приятеля, немецкого офицера. Мой болван-свекор усмотрел в этом знак свыше. Он вышел из-за стола и протиснулся к стойке, поближе к вашему деду. Свекор не вступал с ним в разговоры, просто стоял рядом и тянул свое вино. Портфель находился на месте: Клод пристроил его, как обычно, прижимая ногами к стойке. Свекор дождался, когда ваш дед закажет выпивку, и, воспользовавшись поднявшейся суматохой из-за сыгранной партии в карты (мужчины без конца спорят из-за дурацких карточных раскладов), вылил в бокал вашего деда жидкость, купленную в тот день в аптеке. Лекарство из разряда сильных слабительных, от которых… ну… Не понимаю, как ваш дед не почувствовал, что с вином что-то не так? Но он выпил его до капли.

Через пять минут подействовало слабительное. Слава Богу, не случилось ничего действительно серьезного, поскольку свекор угостил его жуткой дрянью. Судя по всему, ваш дед пулей выскочил из бара, но даже в такой критической ситуации не забыл прихватить с собой портфель. Свекор на это и рассчитывал. Он последовал за Клодом в плохо освещенный туалет. Там ему пришлось подождать, пока не уберется восвояси парочка пьяных, и он остался наедине с Клодом, мучившимся в кабинке. Свекор поспешно замотал голову, натянув нечто вроде капюшона, пинком ноги вышиб дверь кабинки и врезал кулаком вашему деду, даже не дав ему, бедному, опомниться от удара дверью. Несчастный растянулся на полу без сознания. А свекор воспользовался возможностью украсть портфель, спрятал его под одеждой и спокойно прошел через весь бар, не вызвав подозрений. Он направился в переулок на задворках бара. Он надеялся найти миллионы в портфеле. Но как я уже сказала, денег там не оказалось. Свекор вывернул его наизнанку, но не обнаружил ни сантима. В портфеле лежали только большие листы бумаги, такой полупрозрачной, на которую ваш дед скопировал знаки, высеченные в Башне заключенных. Вы их уже видели, мадемуазель Пенан? — Каталина кивнула, и Мари продолжила рассказ: — Еще там находились странный прибор, несколько книг и документы. Один из них выглядел очень древним. Свекор решил попробовать выгодно продать его и потому забрал. Остальное добро он бросил прямо там, на улице. И отправился домой как ни в чем не бывало. Когда ваш дед пришел в себя, то обнаружил, что у него украли портфель, который в конце концов нашелся там, где свекор его выбросил. Клод не видел лица нападавшего и тем более не мог описать, во что тот был одет, и свекра никто не заподозрил. Вот, собственно, и все…

Бесспорно, Каталина узнала кое-что новое для себя. Теперь она понимала, почему Мари избегала говорить на эту тему: кто же станет рассказывать первому встречному, что твой свекор — вор.

— Тот документ еще у вас, Мари? — спросила Каталина. — Рукопись, которую ваш свекор ук… отнял у деда?

Мари, вздохнув, сказала:

— Свекор хотел продать его. И даже съездил в Париж к антиквару. Но ужасно перепугался, когда антиквар сообщил ему что-то такое о полустертой печати и пригрозил заявить в полицию. Свекор вернулся в Жизор и больше не пытался продать документ. Боялся. После его смерти бумага досталась Жоржу. Сначала мы собирались сжечь ее, все-таки это краденая вещь, свидетельство преступления, верно? Но потом решили сохранить ее. Бумага явно очень ценная, и мы подумали: жалко ее уничтожать.

— Можно взглянуть на нее?

— Конечно. Полагаю теперь, когда ваш дедушка умер, документ принадлежит вам… — Мари произнесла последние слова твердо, но не без грусти. Ей явно стоило большого труда расстаться с раритетом.

— Я только хочу посмотреть, — заверила ее Каталина. — Пусть остается у вас, я не возражаю.

Мари просияла.

— Я сейчас же вам принесу!

Мадам Бонваль скрылась в коридоре, и вслед за тем гости услышали, как она быстро поднимается по лестнице. Вскоре она вернулась. В руках она осторожно, как младенца, несла желтоватый пергамент. Мари протянула документ Каталине. Та схватила его дрожащими руками. Судя по неровному левому краю, страницу скорее вырвали из книги, а не изъяли отдельный лист из папки. В нижнем углу виднелись следы печати, которую явно силились стереть, но на ней все же едва заметно проступало слово: «ЭРМИТАЖ». Каталина не знала ни слова по-русски, но смысл надписи на печати поняла превосходно. Наличие оттиска прямо свидетельствовало: вот эта страница из книги в какой-то момент принадлежала коллекции музея «Эрмитаж» в Санкт-Петербурге. А то обстоятельство, что печать была почти стерта, подразумевало: дед завладел документом нечестным путем. Каталина не сомневалась в своих выводах. И она не нуждалась в переводе, чтобы сделать еще одно заключение. В статье на немецком языке из архива в мансарде, посвященной Эрмитажу, наверняка упоминалась книга, откуда вырвали эту страницу.

Выжидательно молчал Альбер, притихла и говорливая Мари, когда Каталина углубилась в чтение. К счастью, текст был не на русском, а на французском языке, правда, архаичном, тем не менее Каталина разбирала его без особого труда. Речь шла об очень древней и тайной часовне, сооруженной во дворе крепости и спрятанной в недрах земли; в часовню можно было проникнуть через колодец и галерею, тоже потайные. Автор манускрипта не называл крепость, где скрывалась подземная часовня, однако давал точные инструкции, как вычислить, где находится спуск в колодец, исходя из заданных величин — угла и расстояния, которые по условию следовало отложить от определенной точки, «входа в сердце крепости». Для получения нужных данных полагалось произвести ряд измерений и сложных арифметических подсчетов, следуя туманным указаниям высеченных на камне знаков и разделив числа на два. Знаки изображались на странице, и несмотря на искажение масштаба и схематичное изображение, Каталина легко узнала символы: именно их она разглядывала в Башне заключенных в замке Жизор.

Дочитав до конца, молодая женщина перевернула страницу и убедилась: обратная сторона девственно чиста. Ей вдруг вспомнился старый фильм, виденный ею много лет назад: третья часть саги об Индиане Джонс. По сюжету отважный археолог находил путь к храму, где хранился Святой Грааль, с помощью своеобразной…

— Это карта… Зашифрованная карта!

Мария, конечно, читала текст, но совершенно в нем не разобравшись, сочла нужным уточнить:

— Карта, чтобы добраться куда?

— До часовни Святой Екатерины, разумеется.

Это же очевидно! Как она не догадалась раньше? Ответ все время лежал на поверхности: в замке Жизор дед искал часовню Святой Екатерины.

— Часовню, найденную Ломуа? — воскликнула потрясенная Мари.

— Именно, — подтвердила Каталина. — Но спорю на что угодно: первым ее нашел мой дед. И я даже скажу точно, когда: в ночь на 6 июня 1944 года, после чего дед бежал из Жизора, взорвав бомбу в крепости.

— Я вот чего не понимаю, — вмешался Альбер, до сих пор молчавший, — почему же ваш дед не нашел часовню сразу. Если он сумел определить, о какой безымянной крепости говорится в рукописи, и сумел обнаружить высеченные символы в Башне заключенных и с их помощью проделать все, о чем тут сказано, почему он не нашел спуск в колодец сразу?

Каталина размышляла над вопросом пару минут. И додумалась до единственно правдоподобного объяснения:

— Среди знаков в башне изображение распятия встречается больше одного раза?

Сторож напряг память и ответил:

— Да, думаю, около трех.

— Тогда автор рукописи, должно быть, ошибся и обозначил только одно. Поэтому деду пришлось проверять все возможные варианты, пока он не нашел правильного решения задачи.

— Или скорее тот, кто составлял карту, сделал ошибку нарочно… Да? — заметила Мари с неожиданной проницательностью. И поскольку сторож и Каталина уставились на нее с изумлением, добавила: — Он хотел запутать следы…

Париж, 1794 год

Все еще звучала мелодия разудалой революционной песенки, первой, сложенной народом, восставшим с оружием в руках против тирании. Ее слова менялись с течением времени, сделавшись более кровожадными, когда новое правительство Франции, весьма далекое от идеалов начального периода революции, стало проводить политику репрессий более жесткую, чем свергнутая монархия. Нож гильотины поднимался и опускался без устали, а для приговора хватало столь ничтожных доказательств вины преступников, что страх оказаться на плахе следующим испытывал практически каждый человек. Сословная принадлежность уже не играла роли. На эшафот всходили не только аристократы или священники: от лозунга «На фонари аристократов» республика перешла к всеобъемлющему террору. И самым ярым идеологом террора, можно сказать, его олицетворением, являлся один человек — Максимилиан Робеспьер.

Дошла очередь и до вождя революционеров-радикалов, пользовавшихся возраставшей популярностью у народа, — журналиста Жака Рене Эбера. Обвинения против него не выдерживали критики, суд превратился в фарс. Не вызывало сомнений, Эбер был скверным человеком. Но даже дурные по сути своей люди имеют право на независимый и объективный суд. Робеспьер опасался влияния Эбера и предпочел убрать его с дороги. Так было намного проще, чем постоянно следить за ним и маневрировать под огнем его критики и политических нападок. Эбер обозвал оппонента «умеренным», и такой одержимый революционер, как Робеспьер, воспринял его слова как тяжелейшее из оскорблений. Нет, расправа над Эбером диктовалась необходимостью…

Так думал Робеспьер, Неподкупный, как прозвал его народ. Впрочем, заслуженно: он являлся безжалостным, тщеславным, мелочным, но неподкупным. По революционному календарю начинался жерминаль, первый месяц весны, но, омрачая радостное пробуждение природы, неустанно катились в корзину отрубленные головы. Казнь Эбера не прошла незамеченной просто потому, что он был заметной фигурой. И только.

Робеспьера теперь занимали совсем другие проблемы, намного серьезнее. Он хорошо знал: наихудшими врагами являются вовсе не существа из плоти и крови, мужчины или женщины, получившие в руки оружие. Наихудшие враги отягощены грузом идей или способствуют их распространению. Сами идеи, теории тоже представляют серьезную угрозу. Не важно, несут они истину или заблуждение. Важно, сколько человек они могут увлечь, заставить поверить. Невежественная толпа не разбирает, где правда, а где ложь, для нее важно совсем иное: сила и проникновенность идеи, способной превратиться в новую веру, убежденность и страстный пыл ее проповедника и атавистическая привычка поклоняться божеству. Атеист Робеспьер не признавал ни Бога, ни черта, верил только в себя, но боялся христианства больше, чем любого живого врага. Веру нельзя убить, истинно верующий невосприимчив к подкупу или угрозам, включая угрозу смерти. Вера служит источником непобедимой силы, хотя и туманит рассудок. Всякого, кто верил в иные миры, Робеспьер считал фанатиком и наивным мечтателем, слепцом, одним словом. Но слепцом опасным.

Именно поэтому он изучал дело чрезвычайной важности, лежавшее на столе в его кабинете. Он читал отчет своего лучшего и доверенного агента, Туссена Конруа. Выходец со дна общества, он был карманным вором и мошенником до того, как нашел свое истинное призвание: шпионаж, притворство и доносительство. До поступления на службу к Робеспьеру Конруа отбывал наказание на каторге в Тулоне, приговоренный к принудительным работам на верфи. Он щеголял в грязной красной рубахе и желтых полосатых панталонах и строил корабли на благо отечества.

— Это что — все? Все, что у тебя есть? — закричал Робеспьер, дочитав отчет шпиона и наливаясь гневом.

— Нет, гражданин, у меня есть еще кое-что. Доклад — всего лишь закуска. Главное блюдо впереди. Я привел друга. Он хочет поговорить с тобой. Просто мечтает.

От сладкого, едва ли не певучего голоса прохвоста кровь застывала в жилах. В нем оставалось мало человеческого, хотя с первого взгляда его лицо и манеры могли обмануть кого угодно. Он напоминал гадюку, ядовитую гадюку, а его улыбка на самом деле являлась ухмылкой, самодовольной и недоброй, присущей безжалостной твари.

— Кто именно? У меня нет времени на глупые шутки.

Робеспьер знал: никто и не думает шутить. Только не такой человек, как Конруа, полностью лишенный чувства юмора и живший ради наслаждения чужим страданием. Так он вымещал свою обиду и злость на весь мир.

— Тот, кого называют Великим магистром.

— Здесь? Великий магистр? — воскликнул Робеспьер, вскакивая с кресла, словно подброшенный пружиной. На пол полетели перо и чернильница с киноварью, красной как кровь, словно предвещая грядущую ужасную развязку.

— Здесь. Собственной персоной. Привести?

Робеспьер одернул сюртук и кивнул. Он должен успокоиться и принять вид невозмутимый и непроницаемый раньше, чем в кабинет войдет человек, чьи поиски причинили столько хлопот. Неподкупный давно добивался встречи с ним. Кем он окажется? Аристократом или простолюдином?

Конруа отсутствовал недолго. Почти тотчас он вернулся вместе с высоким мужчиной, закованным в кандалы. Лицо со следами жестоких побоев искажала боль. Он ступал медленно, пошатываясь, припадая на одну ногу, уставившись в пол. Гордость этого человека, довольно молодого, в расцвете лет, всего на пару лет старше самого Робеспьера, привыкшего держаться с благородным достоинством, грубо растоптали. Он выглядел сломленным, немощным стариком.

Несмотря на понурый вид, разбитое лицо и спутанные волосы, Робеспьер узнал его: Максимилиан Лотарингский[27], архиепископ Кёльнский и кузен главнокомандующего вражеской австрийской армии. Но больше он провинился родством с обезглавленной королевой Марией Антуанеттой Австрийской, супругой Людовика XVI, чьей казни Робеспьер добивался несколько месяцев назад.

— Его похищение оказалось делом несложным. Мы поймали его, точно павлина, в саду собственного дворца. Немного веры, и все пойдет как по маслу, — заметил Конруа с насмешливой улыбкой издевательски сладким тоном, фальшивым насквозь. — Никто не знает, что он в Париже… Ну, кроме особо доверенных людей.

— Предатель! — вскричал Робеспьер, обвиняющим жестом резко выбрасывая вперед правую руку с указательным пальцем, вытянутым так далеко, что казалось, он вот-вот оторвется.

Архиепископ поднял наконец глаза и посмотрел на оскорблявшего его честь человека. Он никогда не был и не будет предателем. Так он считал. Он думал: лучше погибнуть, чем предать светлый идеал, согревавший сердце. Этим высоким идеалом была свобода — источник добра и лекарство души человеческой. Свобода представляла наивысшую ценность в сравнении со всем остальным, включая жизнь. Ни одно государство, ни Франция, ни Австрия, и никакая другая страна не может быть важнее людей, населяющих ее землю, а территории в рамках определенных границ и правительства, ими управляющие, не в счет.

Но неподкупный Робеспьер помнил одно: в венах этого человека течет кровь непопулярной королевы-угнетательницы. Из всей палитры красок он различал лишь цвета, пришедшие на смену лилиям Бурбонов: красный, белый и синий Трехцветного знамени. Франция превыше всего и всех, любой ценой, праведной и неправедной.

Нужно, чтобы великолепным зрелищем раздавленной гордости полюбовался еще один лидер революции. Робеспьер приказал караульному разыскать своего сподвижника, Луи Антуана Леона де Сен-Жюста. Когда тот придет, они вдвоем сумеют выпытать у Максимилиана Лотарингского необходимые сведения. Если придется, они выбьют из него правду, как воду из камня. Он заговорит, еще как заговорит, в руках Сен-Жюста, занятого сейчас процессом Жоржа Дантона. Робеспьер стремился уничтожить самых радикальных членов своей партии и преуспел в этом, отправив Эбера на гильотину. Но не менее пылко он мечтал избавиться и от самых умеренных, прозванных «снисходительными». К их числу принадлежал Дантон. Он хорошо послужил делу революции и стал теперь лишним. Его доброе имя и репутация были уже опорочены. Осталось только отправить его на эшафот. Должна покатиться его голова, и тогда Франция не замедлит своего поступательного движения.

Так размышлял Робеспьер, дожидаясь Сен-Жюста в компании Конруа. С кровожадным торжеством он взирал на того, кто станет его проводником на пути к уничтожению величайшей опасности отечества и революции: рода Христа. Робеспьер не верил ни в Иисуса, ни в Бога, однако он панически боялся, а вдруг подобное учение распространится во Франции и найдет народную поддержку. Его информаторы, опора полицейского государства, созданного им, сообщали о необычном тайном обществе, как будто собиравшемся выйти из тени. Они надеялись прийти к власти, сменив прежних королей и нынешнее революционное правительство, одним росчерком пера, просто возвратив себе законные права. В душе его соотечественников еще теплился огонек примитивной и абсурдной католической веры. Как же они осмелятся отказать потомку Иисуса Христа в праве повелевать ими? Тем более если учесть плачевное состояние дел в стране.

Но он, Робеспьер, твердый как скала, Неподкупный, не допустит такого.

Жизор, 2004 год

— Ай-ай-ай, смотри-ка, кто к нам опять пожаловал. Привет, красотка! Что у нас сегодня?

— Для тебя — ничего, — сухо ответила Каталина служащему интернет-кафе.

Молодая женщина снова пришла в знакомое кафе. Она хотела поискать кое-какую информацию в Интернете, но на сей раз оказалась не единственной посетительницей. За четвертым компьютером, считая от двери, сидел мужчина лет сорока. Каталина увидела его еще с улицы, сквозь витрину: он сосредоточенно уткнулся в экран компьютера с выражением легкой паники, хорошо ей знакомой. Каталина тоже нередко приходила в отчаяние, делая первые шаги в мире сетевой информации. Бедняга. Он даже не оторвался от монитора, когда Оби Ван Кеноби объявил о приходе Каталины. («Вы вступили в беспредельный мир».) Но он поднял голову, услышав жизнерадостное приветствие служащего и ее резкий ответ.

— Добрый день, — поздоровалась Каталина, поравнявшись с незнакомцем.

— Добрый день, — отозвался он, приподнимаясь с церемонным и немного старомодным полупоклоном благовоспитанного человека, сопровождая его едва заметной улыбкой, показавшейся молодой женщине невероятно обаятельной.

— Тот же компьютер, что и вчера, красотка? — уточнил служащий со свойственной ему бесцеремонной фамильярностью, разрушив чары.

— Почему бы и нет?

— Двушечка… К твоим услугам. Развлекайся!

Его слова напомнили Каталине фотографию блондинки с феноменальной грудью, вывешенную на экране его компьютера во время ее предыдущего посещения.

— Думаю, по части развлечений мне за тобой не угнаться.

— Вот тут ты попала в точку, красотка! — завопил довольный служащий.

Каталина уселась на свое место, через два терминала по левую руку от незнакомца. Он опять уставился в экран, и она тоже принялась за дело. Сначала она решила проверить, нет ли дополнительной информации о «Кодексе Романовых», поскольку накануне ей пришлось прервать поиски, торопясь на встречу с противным чиновником из мэрии Жизора.

Спустя короткое время она сдалась, признав, что уже выловила на заданную тему все, что мог предложить Интернет. Тогда Каталина перешла ко второму пункту намеченного плана — переводу на испанский язык немецкой статьи из газеты. Для этого она воспользовалась опцией «языки» в «инструментах» обожаемого «Гугл». Там она нашла список языковых соответствий и обнаружила: немецкий текст можно перевести только на английский или французский. Имея такой выбор, она отдала предпочтение второму. С языком она определилась, но теперь ей предстояла задача посложнее. Если бы она находилась в Мадриде, то просто отсканировала бы статью и заархивировала с помощью OCR, программы, к которой обращалась довольно часто. А затем она скопировала бы текст из архива и поместила в поле перевода «Гугл» — только и всего. Однако Каталина застряла в Жизоре и сканером не располагала, поэтому ей не оставалось ничего другого, кроме как набрать вручную длинные и непонятные немецкие слова (неужели это язык?).

Обременительная работа отняла меньше времени, чем она думала. Напечатав текст полностью, Каталина нажала нужную клавишу на веб-странице, и в следующий момент на экране появился французский перевод. Конечно, он не отличался совершенством, но во всяком случае, передавал основную идею статьи.

Каталина проглотила ее мгновенно с неослабевающим любопытством. И с удовлетворением убедилась — она не ошибалась насчет содержания: обзор действительно посвящался рукописи, приобретенной Эрмитажем тогда же, в 1928 году, примерно в то время, когда вышел номер. Манускрипт — предположительно, единственный список неизданного и анонимного труда — назывался «Знаки Небес». Каталина никогда не слышала о такой книге, и в кратком журналистском комментарии мало что о ней сообщалось. В Интернете Каталина также не нашла ничего, за исключением некоторых интересных косвенных данных, касавшихся священника, жившего в конце семнадцатого — начале восемнадцатого веков по имени Александр Бурде. В трактате Бурде «Комментарии к истории Жизора», датированном 1696 годом, имелся рисунок крипты Святой Екатерины. Ссылки на этот источник содержались в современном исследовании «Тамплиеры среди нас» Жерара де Седа.

И это еще не все. Путешествие в сети в погоне за нужной информацией отдаленно напоминает поиск значений в обычном словаре: в каждой статье всегда попадается понятие, требующее дополнительных уточнений, и соответствующие ссылки. С определением второго слова происходит то же самое, и следовательно, процесс продолжается. Аналогичным образом веб-сайты ссылаются один на другой. Со страниц, упоминавших Бурде и Жерара де Седа, Каталина добралась в конце концов до сайта, где размещалась не очень хорошо написанная, зато весьма подробная статья о Приорате Сиона и Ренн-ле-Шато, деревушке на юге Франции, тесно связанной, подобно замку Жизор, с историей ордена.

Только теперь Каталина осознала: существование потомков Христа затрагивало не только сферу духовной жизни и ставило под сомнение догматы веры, но имело непосредственное отношение, так сказать, к делам мирским. Если отпрыски Иисуса и Марии Магдалины в определенный момент истории породнились с французским королевским домом, тогда наследники, возможно, имели право претендовать на корону Франции. И это имело огромное значение, даже несмотря на то что современная Франция была республикой. В такой же степени это касалось Израиля, где, помимо всего, появление законного претендента на царский трон могло еще больше осложнить ситуацию в регионе, не отличавшемся стабильностью.

Чем больше узнавала Каталина о капелле, названной в честь святой, чье имя она сама носила, тем больше интереса вызывало это подземное сооружение и то, что мог обнаружить там ее дед. Очевидно, часовня сыграла заметную роль в истории ордена тамплиеров и Приората Сиона.

Прочитав эти строки, Каталина невольно вспомнила о пергаменте, украденном у деда свекром мадам Бонваль, и похищенном, в свою очередь, Клодом в музее «Эрмитаж». Она задалась вопросом, почему во всех загадочных и таинственных историях в той или иной форме фигурируют пергаменты.

Каталина почувствовала, что голова у нее готова взорваться от обилия информации. С ума можно сойти от сложной системы взаимосвязей между потомством Христа и Приоратом Сиона, призванного его защищать, фантастической мешанины фактов, домыслов и предположений. Секретные монашеские общины, рыцари Храма, Жизор, спрятанные сокровища, Ренн-ле-Шато, гробницы знатных особ, зашифрованные послания, аллегорические картины — настоящий бред сумасшедшего.

Мнения же по поводу достоверности всего изложенного диаметрально расходились. Ресурсы Интернета услужливо позволили Каталине ознакомиться с точкой зрения как ярых защитников известных фактов, считавших их правдоподобными и заслуживающими доверия, так и мнением непримиримых критиков, придиравшихся к каждому слову. И от этой неразберихи у Каталины разболелась голова. Больше всего обескураживало, что каждая из сторон приводила неопровержимые доказательства собственной правоты: и апологеты, и критики ссылались на выводы ученых, потрясали документами, чья подлинность не вызывала сомнений, извлекали на свет божий архивные записи, манипулировали другими объективными данными. И чему прикажете верить, спрашивала себя Каталина.

Роднило оба лагеря следующее: и те, и другие назойливо склоняли одни и те же фамилии. Вездесущих персонажей одни превозносили до небес и безоговорочно им доверяли, а другие всячески поносили, уличая во лжи. Обвинения в основном сводились к одному: все эти люди распространяют множество нелепых измышлений, придавая им внешнее правдоподобие. В лучшем случае их осуждали за обман наивных простаков, принимавших мистификацию за чистую монету. К категории простодушных, попавшихся на удочку, относили и журналиста Жерара де Седа, чье имя не раз встречалось Каталине на страницах сайтов. Он написал ряд книг, посвященных историческим загадкам и тайным обществам, связанным с Жизором и Ренн-ле-Шато.

Чаще других в пылу полемики всплывали имена Пьера Плантара и Филиппа де Шеризе. Собственно, они и являлись главными героями столь запутанной интриги. Первый из них, Плантар, являлся фигурой примечательной во всех отношениях. В период правительства Виши он поддерживал ультраправое движение во Франции. Именно он воодушевил, по словам доброжелателей, и «подбил», как выражались недруги, Жерара де Седа и прочих журналистов и писателей описать историю Жизора, Ренн-ле-Шато и Приората Сиона. Каталина обомлела, прочитав, что Плантар стал основателем Приората! Современной версии этого общества, разумеется, зарегистрированного в супрефектуре Сен-Жюльен-ан-Женевуа в 1956 году. Он взял на себя обязанности генерального секретаря новой организации, провозглашавшей своей целью восстановление традиций древнего рыцарского ордена и укрепление сплоченности между людьми. Через год Плантар позиционировал себя как законного наследника династии Меровингов и, следовательно, прямого потомка Христа.

Со своей стороны, Филипп де Шеризе в течение многих лет оставался близким другом Плантара. Высказывались предположения, будто именно он, эксцентричный, образованный, знаток идеографического письма, сотворил миф (на пару с другом) о Приорате Сиона, Жизоре и особенно Ренн-ле-Шато.

В сплошной путанице, где все сведения выглядели неточными и туманными, а фактами жонглировала с равным искусством и та сторона, и другая, здоровое сомнение вызывало даже признание, сделанное якобы самим Шеризе в восьмидесятых годах. Шеризе открыто заявил: история с зашифрованным манускриптом из Ренн-ле-Шато, как и многие подробности из жизни приходского священника Соньера, не более чем игра ума, он их попросту выдумал где-то в шестидесятых.

И снова Каталина не знала, чему верить. Интересно, дед поддерживал какие-нибудь отношения с главными действующими лицами, в частности, с Плантаром и Шеризе? Почти наверняка, ведь оба они были тесно связаны с новым Приоратом, орденом, которому дед посвятил свои исследования и всю жизнь.

Кёльн, 1794 год

Сен-Жюст и Конруа скакали всю ночь. Уже занимался рассвет, когда вдали показались высокие башни Кёльнского собора, уходящие в небо. В слабом свете начинающегося дня каменная громада казалась нереальной. Воздух, настолько чистый и прозрачный, словно его вовсе не существовало, создавал иллюзию, будто до собора рукой подать, несмотря на приличное расстояние.

Французы ехали в Кёльн ради свидания с Мари-Жозефом дю Мотье, маркизом де Лафайетом. Отважный человек, либерал, идеалист, он сражался в американской войне за независимость на стороне мятежных колоний. Там он прослыл героем, а позднее, в 1789 году, поддержал революцию в собственном отечестве. Благородство души в нем намного превосходило знатность рода, чем он выгодно отличался от многих, кто сложил голову на эшафоте. Он жаждал справедливости для всех людей, верил в идеалы революции: свободу, равенство, братство. Он честно служил этим идеалам, ибо они были для него не лозунгом и красивыми словами, но основой основ общества, которое предполагалось построить.

Сторонник умеренной политики, Лафайет являлся членом Национального собрания и участвовал в составлении «Декларации прав человека и гражданина». Он не выступал против королевской власти как таковой, предлагая лишь видоизменить форму правления, сделав монархию конституционной. В 1792 году после штурма дворца Тюильри, когда Лафайету пришлось спасать Людовика XVI и королевскую семью, якобинцы, во главе с Робеспьером, объявили его предателем. Тогда ему пришлось бежать из Франции. Он спас голову и сумел пробраться в Нидерланды, но не сохранил свободу. Бельгийские провинции занимали австрийские войска: Лафайета арестовали и держали в заключении, перевозя из одной немецкой тюрьмы в другую.

В тот момент он являлся узником тюрьмы в городе Кёльне, куда теперь спешили эмиссары Робеспьера, его ближайший помощник и лучший агент. Оба довольно прилично говорили по-немецки и путешествовали с фальшивыми документами под чужими именами. Они выдавали себя за французских торговцев, собиравшихся закупить в Кёльне партию превосходных тканей. Конруа лично не принимал участия в похищении архиепископа Кёльнского, Великого магистра Приората. Те же, кто его осуществил, не кричали на каждом углу, что они французы, и вообще не оставили свидетельств своей национальной принадлежности: они появились, нанесли стремительный удар и скрылись со скоростью ветра.

Тем не менее не мешало соблюдать осторожность. Власти города пребывали в беспокойстве и скорее всего не спустили бы с чужеземцев глаз. На них могут обратить самое пристальное внимание не потому, что любой иностранец возбуждал подозрение в причастности к громкому преступлению, необъяснимому с точки зрения здравого смысла (хотя самые абсурдные предположения, случается, оказываются верны), а из-за общей атмосферы тревоги и настороженности.

Два путешественника, внешне такие разные — тощий, нескладный Конруа и молодой, статный Сен-Жюст, — остановились на постой в гостинице. Естественно, шпион изображал помощника якобинца. Если бы они жили в эпоху Средневековья, Сен-Жюст выступал бы в роли рыцаря, сеньора, а Конруа — оруженосца или даже простого слуги.

Париж, 1794 год

Обстоятельства складывались для Приората хуже некуда. Великий магистр заговорил под пытками, и хотя в подобных обстоятельствах признание не равнозначно предательству, но приводит точно к такому же печальному результату. Робеспьера интересовали мельчайшие подробности об ордене: и кто был его членом, и где хранились документы, подтверждавшие существование рода, и местонахождение предполагаемых потомков… Иными словами, все. И он узнал все, применив изощреннейшие пытки. Их изобрел для него Конруа при содействии бессердечного хирурга из больницы для бедноты, и с недавних пор они широко практиковались во Франции. Для режима диктатуры такие методы служили большим подспорьем, поскольку человек, подвергавшийся пыткам, сохранял сознание и ясность ума, несмотря на боль. Не спасали ни мужество, ни стойкость. Максимилиан Лотарингский держался, сколько мог, предпочитая умереть, но не выдать тайну. Но новые научные методы пыток сломили его волю.

Он назвал двух других членов Приората, знавших правду о династии. В ведении одного находились документы и архивы ордена, а другой владел всей полнотой информации о наследниках. Великий магистр не знал, где теперь спрятаны архивы. Их перевезли из-за революции (вернее, в свете последних событий, связанных с приходом к власти якобинцев), и ответственные за это дело руководители ордена не успели сообщить ему, куда именно, поскольку с давних пор они не встречались. В смутные времена членам Приората не рекомендовалось созывать Совет, подвергая орден опасности по ничтожному поводу, если сравнивать его с главной миссией: защищать потомков Христа на земле.

Добраться до наследников рода было практически невозможно: по личному решению Максимилиана Лотарингского и с согласия Лафайета их переправили в Англию, где могущественные друзья взяли на себя труд позаботиться о них, пока длится террор во Франции и не окончились войны в Европе. Британские острова казались надежным убежищем, где молодые люди будут находиться вне досягаемости для всех врагов.

Робеспьер представлял себе общую картину следующим образом: во-первых, ему необходимы сведения, которыми располагал Лафайет, чтобы захватить архивы Приората и обратить их в пепел. Но Лафайет сидел в тюрьме — и чувствовал себя там довольно вольготно благодаря негласному заступничеству архиепископа Лотарингского. Во-вторых, нужен осуществимый план, как устранить предполагаемых потомков Христа, живших в загородном поместье в Англии под опекой вдовы герцога Фансуорта, члена британского парламента.

Покамест Робеспьер отправил своих самых доверенных людей в Кёльн добывать нужные сведения у Лафайета. Что касается второго пункта, план предстояло еще хорошо обдумать, поскольку операция предстояла трудная, сложная и рискованная. Правда, в холодной голове Неподкупного уже начал складываться неожиданный и блестящий замысел…

Жизор, 2004 год

Каталина сидела как приклеенная в маленьком интернет-кафе Жизора, по крупицам собирая информацию в сети. Интернет ничем не порадовал молодую женщину, когда она попыталась установить происхождение одинокого элемента пазла. С тех пор как она получила его в наследство от деда, Каталина носила таинственный кусочек с собой, словно амулет, хотя верила в его волшебную силу не больше, чем в гадание на картах. На теперешней стадии бесконечного расследования ей пришло в голову поискать в Интернете производителей настольных игр и проверить, не совпадет ли название какой-нибудь фирмы с обрывком слова, оттиснутого на унаследованной части. И тогда, определив производителя, можно попытаться выяснить, из какого набора изъято ее наследство. План замечательный, но результатов он не дал: или производители головоломок не имели веб-страниц, или она их не нашла. Следовательно, кусочки пазла по-прежнему оставались загадкой, задачей, не имевшей решения.

Путешествуя по виртуальной сети, Каталина замечала, как незнакомец, второй пользователь Интернета в этом кафе, время от времени начинал беспокойно ерзать на стуле, явственно выказывая все признаки нараставшего раздражения. Однажды Каталина даже расслышала его бормотание: «Ну, и куда подевалась эта страница?» Поэтому она не удивилась, когда он негромко обратился к ней:

— Простите.

Каталина отвлеклась от экрана. Более того, она охотно воспользовалась предлогом прервать наскучившее блуждание по сети, которое в любом случае пора было заканчивать.

— Да?

— Не могли бы вы помочь мне вот с этим, и тогда я ваш верный раб до конца дня.

Незнакомец выпалил фразу очень решительно. Глубокое уныние на его мужественном привлекательном лице выглядело столь комично, что Каталина не сдержала короткий смешок и сказала:

— Берегитесь, я ведь могу и принять ваше предложение. И как зовут моего будущего раба?

— Невежа? Неумеха? Тупица? Осел? Выбирайте, какое имя вам больше нравится.

Каталина решила, что он мил, очень мил.

— Увы, я просто Каталина.

Незнакомец встал, позволив Каталине по достоинству оценить его внешность и высокую, атлетического сложения фигуру. Он был хорош собой и обладал приятными манерами, для идеального мужчины ему не хватало только ума. Но как подсказывал Каталине ее богатый опыт в любовных делах, не стоит ждать слишком многого — все три добродетели редко сочетаются в одном мужчине. Она почти не сомневалась: ее раб ляпнет какую-нибудь глупость или, выйдя из образа «обаятельного мужчины в затруднительном положении», превратится в ловеласа, уверенного, что способен уложить ее в постель сегодня же вечером. Как ни странно, он не сделал ни того, ни другого.

— Сознаюсь, я вас обманул. На самом деле «невежа», «неумеха» и «тупица» — мои прозвища. Что касается имени, оно самое заурядное. Его носит добрая половина ирландцев в мире. Патрик, — сказал он, протягивая руку.

— А как насчет «осла»? — спросила Каталина, пожимая ее.

— О, так меня называет под конец разговора моя мать всякий раз, когда мы беседуем по телефону.

Ирландец, имеет мать. Интересно, есть ли у него собственная семья? Если положиться на женскую народную мудрость, будто все привлекательные мужчины после тридцати женаты или обручены, тогда последует положительный ответ на вопрос. Или это, или он gay. В тот момент Каталина не видела способа удовлетворить свое любопытство, ведь еще слишком рано интересоваться подробностями личной жизни, всему свое время.

— У-ухты-ы! — во все горло завопил служащий интернет-кафе, вероятно, увидевший что-то необыкновенное на одном из эротических сайтов.

Его возглас положил конец колебаниям Каталины.

— Я хочу сделать вам нечестное предложение, — вымолвила она. — Мне здесь сегодня больше нечего делать, а с вас, пожалуй, уже достаточно. Почему бы нам не уйти? Вы проводите меня в хороший книжный магазин, работающий в воскресенье, а потом я приглашу вас на обед.

Патрик с отвращением посмотрел на свой компьютер и сказал:

— Мне следовало бы довести до конца свой безнадежный поединок с той штукой, но я принимаю предложение. Только приглашаю я. Это самое меньшее, что может сделать покорный раб.

— Хорошо, — согласилась она.

Каталина твердо верила в равноправие полов, но не впадала в смешные крайности. Поэтому она могла без смущения и пригласить мужчину в ресторан, и позволить ему заплатить за обед, если он настаивал. И она только что получила даром обаятельного раба. Какое везение!

— У вас чудесная улыбка, — галантно заметил Патрик.

Простые и искренние комплименты относились к разряду тех немногих вещей, льстящих ее женскому самолюбию и вызывавших желание пококетничать.

— С точки зрения верного раба?

— Нет, — ответил он, заставив ее своим взглядом затрепетать.

Кёльн, 1794 год

Под тусклым фонарем, в укромном закоулке кошелек, туго набитый золотыми монетами, перешел от одного владельца к другому. Тучный надзиратель вытряхнул деньги, полученные от Конруа, и тщательно пересчитал их в скудном, едва теплившемся свете. Сен-Жюст ждал на постоялом дворе, не опускаясь до частностей, подразумевавших сомнительные сделки со всяким отребьем.

— Договорились, герр Шангрель, — изрек надзиратель, снова пряча золото в кошелек.

Абель Доргендорф не терял хладнокровия. Он осознавал, на какой риск идет, но поддавшись соблазну, не сумел устоять. Назад пути не было. Искушение оказалось слишком велико. Он держал сейчас в руках столько денег, сколько он не заработал бы на службе в тюрьме, даже проживи он две жизни.

Такова была цена, заплаченная за его молчание, открытую дверь и время — время, необходимое, чтобы допросить Лафайета, вырвав у него секретные сведения, после того как они проникнут в тюрьму при попустительстве надзирателя. Все следовало проделать быстро, не поднимая лишнего шума. И как только они добудут то, за чем пришли, Лафайет умрет. Больше он им не понадобится. Как сказал Робеспьер, свершится казнь, а не преступление: убийство в интересах государства, во благо Франции.

— Пошли со мной, — велел надзиратель, убрав кошелек во внутренний карман сюртука.

— Я должен предупредить своего начальника. Зайдем за ним вместе в гостиницу. И знаешь, не вздумай нас надуть.

У Доргендорфа уже мелькнула подобная мысль, когда он сообразил: человек, втершийся к нему в доверие, не тот, за кого себя выдает. Ни он, ни его спутник. Но теперь уже ничего не попишешь. Они нащупали его слабое место, а это грозило ему большими неприятностями. Его так и подмывало сбежать с деньгами, но он отверг эту идею. Наверняка они убьют его раньше, чем он успеет скрыться, или же он потеряет покой до конца дней. Он продал душу дьяволу, счет оплачен, и он вынужден соблюдать условия сделки.

В тот вечер Доргендорф заступал на дежурство около полуночи. Он задумал провести в тюрьму посторонних, представив их друзьями, с кем договорился сыграть в кости. За пару бутылок вина караульные охотно проглотят его ложь и пропустят их втроем внутрь без особых хлопот.

Лафайет — разыскиваемый арестант — содержался в одиночной камере, в приличных условиях, в удалении от остальных заключенных. Сам архиепископ Кёльна взял на себя труд ходатайствовать за него, принимая во внимание его знатное происхождение, а также личные заслуги. Но неожиданное и загадочное исчезновение архиепископа, возможно, меняло дело. Уже появились кое-какие слухи на сей счет.

Все произошло именно так, как рассчитывал Доргендорф. Вино развеяло сомнения часовых, охранявших вход в тюрьму. Вниз, в подземелье, они тоже спустились без помех. К камере Лафайета вела винтовая лестница, закрученная, как раковина улитки, широкая и хорошо освещенная масляными лампами. Кёльнская тюрьма не производила угнетающего впечатления, если оставить в стороне непреложный факт: по сути своей она является юдолью скорби и отчаяния, местом лишения свободы преступников, настоящих или мнимых, как, например, вольнодумцы. Зона, где сидел Лафайет, выглядела даже вполне приличной и опрятной. Словно прочитав мысли своих сообщников, Доргендорф с нездоровым служебным рвением поторопился объяснить: не вся тюрьма такова.

Сквозь решетку камеры мирно спавшего маркиза, в темноте угадывалось помещение, обставленное на манер гостиной в особняке, только более скудно, и мебель была довольно потрепанной. С одной стороны у стены стояло бюро с полированным стулом, напротив располагалась кушетка, обитая кожей, а в глубине — массивный стол и несколько стульев, почти невидимых в сумраке. Лафайет спал во второй, боковой комнате, сообщавшейся с первой проемом без дверного полотна.

Сен-Жюст и Конруа взяли по светильнику и вытащили кинжалы, до поры спрятанные под плащами. Вооруженные также пистолетами, они собирались воспользоваться ими только в крайнем случае, так как не горели желанием поднимать ненужный шум выстрелами. Сен-Жюст планировал выпытать у маркиза нужные сведения, а затем просто убить, как приказывал Робеспьер. Замысел Конруа отличался большей кровожадностью. Для него, по природе человека испорченного и злобного, секретные поручения не сводились лишь к исполнению долга: они сулили удовольствие. Он неизменно испытывал его, переступая пределы жестокости.

— Вы готовы? — спросил Доргендорф, сжимая в кулаке ключ от камеры.

С разрешения своих спутников он вставил ключ в замочную скважину и поворачивал до тех пор, пока запор не открылся. Каждый оборот ключа сопровождался пронзительным скрежетом и металлическим лязгом. Железные петли отчаянно заскрипели, еще оглушительнее, чем засов. Сен-Жюст и Конруа тенью скользнули в камеру. Одновременно из соседней комнаты появился маркиз, разбуженный необычным для позднего времени шумом.

— Что?.. — начал он и в то же мгновение, еще не до конца осознавая происходящее, но почувствовав явную опасность, отпрыгнул назад. Конруа попытался схватить его, и в голову ему едва не угодил стул, с силой запущенный Лафайетом из ниши, погруженной в темноту. К счастью для шпиона, удар оказался неточным, поскольку при броске ножка стула стукнулась о стену, и снаряд только задел Конруа. Однако кровь хлынула обильно из рассеченного лба.

Сен-Жюст схватил другой стул, стоявший около бюро в первой комнате, и подкрался к дверному проему. Он осторожно заглянул внутрь, стараясь не подставить голову, и ему показалось, будто он заметил в одном из углов затаившегося маркиза. Тогда Сен-Жюст швырнул в том направлении стул и рванулся вперед. Он не стремился искалечить противника; на самом деле он хотел сбить с толку Лафайета, выиграть время и подобраться к маркизу вплотную, собираясь достать его кинжалом.

Сен-Жюсту маневр удался. Лафайету пришлось выпустить из рук оружие — деревянную палку. Он не знал, кто эти люди и что им нужно. Маркиз понял только: они французы, то есть его соотечественники. Сен-Жюст говорил по-французски, приказывая ему бросить деревяшку. Если они французы, значит, их послал Робеспьер. От людей якобинца добра ждать не приходилось. И пощады тоже. Они наверняка пришли с намерением убить его. Но тогда почему они до сих пор этого не сделали? Маркиз сообразил, что ночное нападение связано с родом Христа, только потом, когда его связали, заткнули рот кляпом, усадили за стол с пером и бумагой и приступили к допросу.

Париж, 1794 год

На свободе пока оставался, ускользнув из когтей Робеспьера, еще один магистр Приората: парижский адвокат по имени Амбруаз д’Аллен. Но в последние дни внимание Неподкупного занимало совсем другое дело: судебный процесс и казнь сподвижника по якобинскому клубу, некогда его лидера, Жоржа Дантона. Ныне, убрав с дороги радикалов и «умеренных», уничтожив Эбера и Дантона, Робеспьер завладел властью безраздельно, целиком и полностью.

Развлекаясь с проституткой, Робеспьер вспоминал, как разворачивались события и чего ему стоило направить их в нужное русло, нужное для Республики и лично для него. Лежа в постели и размышляя о недавнем прошлом, он словно оценивал шаг за шагом дело рук своих. Благодаря усилиям Робеспьера Дантон утратил значительную долю своего влияния, и его авторитет в глазах товарищей по партии пошатнулся, их вытеснили из Комитета общественного спасения. А затем его арестовали и предали суду. Суд с большим прискорбием счел «желательным и предпочтительным» вынести ему смертный приговор. Дантон с достойной твердостью поднялся на эшафот, где его ожидало остро отточенное лезвие смерти. А далее его привязали к вертикальной деревянной доске и перевернули ее, уложив горизонтально; палачи толкали доску вперед, пока шея осужденного не очутилась на линии падения смертоносного лезвия, и крепко зажали ее в деревянных колодках, подставляя под скользящий нож гильотины. И наконец, вслед за леденящим кровь шелестом раздался глухой удар, оборвав жизнь Дантона, как прежде жизнь многих тысяч мужчин и женщин, знатных и безродных, из самых высоких сфер общества и простолюдинов. Вот как все это произошло.

Ужасные воспоминания, думал Неподкупный, но на службе отечеству средства выбирать не приходится…

Мысли проститутки блуждали так же далеко от огромного ложа, застланного роскошными шелковыми простынями, как и мысли Робеспьера. Он платил за удовольствие деньги — и довольно. Любовь уличной женщины, как и любой другой, значила для него немного. Его единственной любовью всегда оставалась Франция. От той любви, лишенной страсти, веяло холодом, и строилась она на рациональной основе, подчиняясь логике столь жесткой и прямолинейной, что она выливалась в нетерпимость и фанатизм.

Кончив со стоном (хотя и в его стонах страсти не было ни искренности, ни настоящего чувства), Робеспьер вышвырнул шлюшку, девочку не старше пятнадцати-шестнадцати лет, из постели и комнаты, даже не позволив ей одеться. Время дорого, незачем тратить его зря.

Дантон, Дантон, Дантон… Старый друг, ныне поверженный, все не шел из головы. Но довольно о прошлом. Надо смотреть вперед. Усилием воли Робеспьер отогнал прочь тягостные воспоминания, полный решимости довести до конца дело, начатое несколько недель назад. Если можно было бы просто отдать приказ солдатам захватить адвоката, история бы на этом закончилась. Однако адвокат скрылся в неизвестном направлении. Возможно, он уехал из города, вернее, бежал. Максимилиан Лотарингский уверял, будто не ведает, где может находиться д’Аллен, и конечно, не лгал. В этом Робеспьер не сомневался. Пока же его шпионы рыскали в поисках следов исчезнувшего адвоката, Робеспьера осенило: он придумал блестящий план, позволявший с другой стороны подобраться к цели, для достижения которой ему и требовался адвокат.

Он заставил архиепископа своей рукой написать письмо в Англию и приложить к нему личную печать. Письмо предназначалось предполагаемым потомкам Христа и содержало просьбу вернуться во Францию в связи с делом чрезвычайной важности. Если уловка сработает, схватить их не составит большого труда.

Кёльн, 1794 год

От вопросов о Приорате, его высоком предназначении в земном мире, о священном роде Лафайет едва не лишился рассудка. Голова его шла кругом. Он не собирался им отвечать. Он догадывался: его все равно убьют, так зачем же тогда идти им навстречу? Но сложись обстоятельства по-другому, ничего не изменилось бы: он поклялся защищать потомков Христа на земле, а слово его было надежным, как египетские пирамиды. Даже без клятв. Важно, во что верит человек чести и чему он посвятил большую часть сознательной жизни; как правило, этого вполне достаточно, когда приходится сделать выбор между светом и тьмой.

Лафайет приготовился умереть, однако сдаваться без борьбы не хотел. Его связали, заткнули рот, оставив свободной лишь правую руку, чтобы он мог писать. Они требовали указать местонахождение тайника, где хранился обширный архив документов, накопленный орденом почти за семь столетий — не считая более древних текстов, существовавших еще до его основания. Лафайет отдавал себе отчет: тиран вроде Робеспьера, чьими прихвостнями и являлись эти двое (маркиз узнал Сен-Жюста), непременно уничтожит бесценные документы.

«План тайника спрятан в моей комнате», — написал маркиз на бумаге. Он решил рискнуть, надеясь спасти архив и защитить династию.

— Напишите, где этот план, — велел Сен-Жюст. Он говорил резко, но не слишком громко. Камера находилась в удалении от основных помещений, но все-таки недостаточно обособленно: крики отсюда могли достичь ушей караульных, заставив их насторожиться.

«План лежит в…», — начал писать Лафайет, но прервался на полуслове и закончил так: «Трудно объяснить. Невозможно. Развяжите меня, и я его достану».

— Нечего его слушать, — сказал Конруа, прочитав последнее предложение.

— Что он нам сделает? Развяжи его, гражданин.

Конруа знал: это ошибка, и нельзя идти на поводу у пленника, но он не стал оспаривать приказ Сен-Жюста. Тот был главным, и в случае провала именно ему придется держать ответ перед Робеспьером.

— Как угодно, — послушно согласился Конруа с привычным подобострастием.

От веревок освободили торс маркиза, левую руку и ноги, но кляп изо рта вынимать не стали. Лафайет начал вставать. Сен-Жюст его предупредил:

— Если вы выкинете какой-нибудь глупый фокус, я вас убью, а потом мне придется искать ваш проклятый план. Я его найду, не сомневайтесь, поэтому нет никакого смысла умирать. Так что без фокусов!

Лафайет вскинул руки с открытыми ладонями, ясно давая понять: он не намерен пренебрегать предостережением. Указав на своего рода комод с ящиками, стоявший у стены, Лафайет направился к нему. Сен-Жюст и Конруа конвоировали его с двух сторон с кинжалами наготове. Но едва маркиз взялся за круглую ручку одного из ящиков, Сен-Жюст заставил его остановиться:

— И для этого вы просили вас развязать?

Маркиз не ответил. Он стремительно бросился на колени и рывком открыл самый нижний ящик. Прежде чем его захватчики успели среагировать, он выхватил пистолет и в упор выстрелил в Конруа. Брызнула кровь, тот схватился за лицо, закрывая его руками. Шпион мешком свалился на пол, словно тряпичная кукла, корчась и завывая от боли. Вскоре его вой перешел в предсмертный хрип.

Сен-Жюст попятился. Выстрел, гулко прогремевший в каменных стенах, эхом прокатившийся по коридорам, верно, поднял по тревоге весь караул тюрьмы. Лафайет теперь кричал во всю глотку, призывая на помощь. Сен-Жюст вытащил из-под одежды пистолет и прицелился в маркиза, но тот мгновенно передвинул комод и спрятался за ним.

— Я потерпел неудачу, но ты умрешь, негодяй!

Увертюрой ко второму выстрелу прозвучали отчаянные вопли Абеля Доргендорфа. До настоящего момента он держался в стороне от всего происходящего, но теперь с жаром упрашивал Сен-Жюста последовать за ним, не теряя даром времени, лишь бы успеть вместе скрыться. Им руководило не человеколюбие, отнюдь: он в любом случае человек пропащий, поскольку раскрыть его предательство проще простого. Но только Сен-Жюст мог защитить его от охранников, которые откроют стрельбу не задумываясь, не глядя на лица.

— За мной! — умолял он. — Я знаю потайной выход.

Раньше, чем на шум прибежали первые солдаты, тюремщик и Сен-Жюст покинули сцену. Завернув за угол, они нырнули в узкий и сырой тоннель (примерно посередине начинались скользкие ступени), выходивший в кухню, расположенную в полуподвальном помещении. Не обращая внимания на остолбеневшего повара, потрясенного их внезапным, как по волшебству, появлением, беглецы со всех ног устремились в следующий темный коридор. Сен-Жюст пробирался по извилистому ходу, спотыкаясь в потемках на каждом шагу. Ощущение было такое, словно он трясется рысью по булыжной мостовой, и ни желания, ни сил продолжать путешествие у него почти не осталось. Абель Доргендорф мчался вперед, невзирая на упитанные телеса, как будто сам дьявол гнался за ним по пятам.

Сен-Жюсту не давал покоя вопрос: откуда взялся пистолет у проклятого недоноска? Ответ он нашел быстро, ответ настолько очевидный, что он обругал себя последними словами за глупость и неосторожность: разумеется, к этому приложил руку Максимилиан Лотарингский. Архиепископ превратил камеру своего протеже Лафайета, по меркам тюрьмы, в роскошные покои. Конечно же, он снабдил его также и оружием. Одно утешало сподвижника Робеспьера: уверенность, что маркиз мертв.

Сен-Жюст так думал. Но он ошибался. Стражники нашли маркиза с огнестрельным ранением в боку. Оно могло оказаться намного серьезнее, если бы прицел сместился всего на несколько сантиметров. Маркизу повезло. Пуля прошла сквозь тело навылет и впилась в мягкий цементный раствор, скреплявший два каменных блока. Его жизнь не подвергалась опасности. Но душу терзали страх и смятение. Приорат явно находился на грани катастрофы. Но главное, смертельная угроза нависла над наследниками рода. Необходимо немедленно предупредить их об опасности. Только бы успеть…

Жизор, 2004 год

Один лишний рецепт. Один рецепт оказался лишним. Каталина уже дважды сверила тексты. Она во второй раз заканчивала трудоемкий и утомительный процесс обработки результатов и не ошиблась.

Каталина действовала методично: сначала она переписала по порядку названия всех рецептов из «Кодекса Романовых», напечатанных в сборнике Шилы и Джонатана Рут. Потом она проделала аналогичную работу с другой книгой, специально купленной в качестве подспорья. Далее она убедилась: рецепты из обоих источников идентичны. И наконец, она сравнила свой список с рецептами из машинописного экземпляра деда, переведенного на испанский.

И один рецепт оказался лишним. В тексте «Кодекса» деда имелся лишний рецепт.

Было три часа ночи, а самолет вылетал из Парижа в одиннадцать утра. Самое время подвести окончательный итог: расхождение существовало. И здесь особое значение приобретала вроде бы незначительная деталь, одна из множества деталей, случайных на первый взгляд, тем не менее встречавшихся на каждом шагу, когда дело касалось Клода. Заглавие его версии «Кодекса» имело два «р» вместо одного: «Кодекс Романовых».

— Нет, не с двумя «р», а с одной лишней буквой «р», с одним лишним рецептом, — сказала Каталина, глядя в потрескивающее пламя камина.

Рецепт-фантом в дедовой копии затесался среди описаний кушаний, не одобряемых да Винчи, хотя его слуга и повар, Баттиста де Вилланис, упрямо ему их стряпал. В черный список угодили: заливное из козленка, конопляный хлеб, пудинг из цвета бузины, пудинг из личинок саранчи (на самом деле включавший такие ингредиенты, как миндальные орехи, цветы бузины, мед, грудка каплуна и розовая вода), корнеплоды вроде брюквы, медальоны из угря, пирог с побегами винограда, отварная требуха и «испанское блюдо» без названия, готовившееся из рисовой муки, козьего молока, грудки каплуна и меда. К последнему яству да Винчи питал особое отвращение и находил, будто оно вызывает рвоту и головокружение, малопитательно и даже ослабляет зрение и вызывает слабость в ногах. И конечно же, маэстро советовал читателям воздерживаться от этого кушанья, которое подают только в одной таверне в центре Флоренции, где меню не баловало разнообразием и выбирать было не из чего и где, по словам Леонардо, обедали только безумцы.

Сразу за рецептом неаппетитного блюда следовал еще один, дополнительный, обозначенный как

Каталина вспомнила, как убеждала Мари и Альбера, что манускрипт, украденный свекром Мари у Клода, на самом деле — зашифрованная карта. В точности такой же картой-головоломкой являлся и лишний рецепт, полный намеков и хитроумных подсказок: советы, как раздобыть птицу нужного качества, подробные рекомендации относительно места и времени охоты (на вершине горы, когда солнце находится в зените), рассуждения о том, что не годятся любые сосновые орешки, строгое предупреждение завязать узелок покрепче, сшив суровой ниткой тушку куропатки — при том, что на кусочках пазла из наследства деда изображен именно узел. Весьма многозначительным выглядело упоминание о «добром друге Бернаре» (ведь именно так звали д’Аллена, адвоката Клода), но особенно настораживал пассаж о сомнительных типах, зачастивших в последнее время в ту единственную таверну, где подавалось фирменное блюдо, и высказанное предположение с большой долей уверенности, будто Бернар (д’Аллен?) встретит смерть, если вздумает там показаться. Разве дед строго-настрого не наказывал адвокату надежно спрятать запечатанные конверты, чье содержание ему знать не полагалось? Конверты, где, помимо всего прочего, находился и лишний рецепт. Вернее, зашифрованная карта без названий, указывавшая путь к таверне.

Каталину тревожило еще одно обстоятельство, хотя ей даже думать об этом не хотелось. Дед погиб в автокатастрофе, не справившись с управлением на прямом участке шоссе в сьерре, в двух шагах от Мадрида. Именно в тех горах, как следовало из рецепта, «другое испанское блюдо» считалось традиционным.

Нет смысла отрицать очевидное. Дед вставил в текст «Кодекса» собственный рецепт. Он также намеренно допустил ошибку в заглавии завещанного экземпляра, стараясь привлечь ее внимание. Добавленный рецепт являлся путеводителем, зашифрованной картой. И все это не подлежало сомнению, поскольку (как много раз говорила себе Каталина с тех пор, как приехала в Жизор) случайных совпадений не бывает. Но если рецепт — карта, то куда она вела? И хорошо бы еще разобраться, насколько важен ответ на предыдущий вопрос. Может, его даже искать не следовало.

Если к концу жизни дед сошел с ума, превратившись в параноика (как считали буквально все, как думал его верный друг и адвокат д’Аллен), то рецепт-карта наводит на след чего-то совершенно нелепого. То же самое можно сказать применительно к двум одинаковым элементам пазла, изданию «Острова сокровищ» и фотографии, вложенной в книгу.

Однако, если дед перед смертью пребывал в здравом уме, картина менялась. Тогда оригинальные подсказки уже не следовало рассматривать по отдельности, независимо друг от друга, принимая за дурацкую игру, каприз расстроенного рассудка. Каждая из них становилась частью целого, элементом общей схемы, куда укладывалось и все то, что Каталина узнала о Клоде, о цели, с какой он прибыл в Жизор, о главном труде его жизни, посвященном исследованию тайны Приората и династии Христа. В таком случае карта могла привести к чему-то очень важному, открытию, к которому дед стремился с юности. Кстати, он хотел, чтобы она узнала об этом именно в тридцать три года, в возрасте, когда, по преданию, умер Иисус Христос. Еще одно совпадение?

И неужели случайна фраза: «Надеюсь, когда пройдет достаточно времени, известная таверна опять сделается безопасным местом»? Вероятно, двадцать три года, истекшие со дня смерти деда, можно считать «достаточным временем». Тогда, получается, условие рецепта соблюдено, и ничто не мешает наведаться в «таверну»?

Новые вопросы без ответов. Но среди них все-таки нужно выделить один, самый важный: сохранил ли дед здравый рассудок?

Англия, загородное поместье, 1794 год

Письмо маркиза де Лафайета опоздало. Леди Фарнсворт прочитала его с замешательством. В письме не сообщалось никаких подробностей, однако корреспондент предупреждал: молодые люди, гостившие в ее загородном доме, не должны покидать его ни под каким предлогом. Почтенная дама оказывала помощь Приорату, не ведая об его истинной сущности. Она считала, будто речь идет о религиозном ордене, чья благочестивая цель заключалась в стремлении к совершенству, исправлении недостатков человеческой природы, что соответствовало правде только наполовину. Леди поспешила уведомить своих подопечных, отрядив к ним гонца и снабдив его самой быстроногой лошадью из своей конюшни. Но все оказалось напрасно. Судно, на борту которого молодые люди возвращались на континент, уже вышло в открытое море, когда всадник прискакал наконец в Дувр.

Явно затевалось что-то чрезвычайно серьезное. Если Лафайет умолял наследников не трогаться с места, а Великий магистр Максимилиан Лотарингский, напротив, просил их вернуться без промедления, значит, одно из писем являлось подложным или написанным под принуждением. Быстро разрешить дилемму не представлялось возможным, следовательно, разумнее всего наследникам было повременить с отъездом, задержавшись на Британских островах, вдали от охваченной огнем Франции и ужасной опасности, подстерегавшей их там. К несчастью, было слишком поздно.

Пригород Парижа, 2004 год

Дедушка Клод не сошел с ума. Такой окончательный вывод сделала Каталина. Она вспомнила, как Альбер говорил, будто есть разница между настоящим безумием и поведением, схожим с привычками параноика. Что ж, сторож оказался прав: порой самый рассудительный человек в силу объективных обстоятельств начинает вести себя как параноик. Каталина и раньше критически относилась к версии о безумии деда, но разговор с д’Алленом по телефону и последующее признание Альбера положили конец ее колебаниям. Она уже практически не сомневалась: если дед и вел себя неадекватно, то он скорее всего имел для этого серьезные основания.

В тот день, когда Каталина приехала в Париж, явилась в контору адвоката и получила из его рук таинственные, запечатанные сургучом конверты, она спросила, не было ли попыток нападения или ограбления после смерти деда. Она не забыла даже, как сочла нужным оправдать свое любопытство, объяснив, будто стала журналисткой, поскольку с детства обожала докапываться до сути явлений и старалась не упустить все возможные варианты. Адвокат категорически отмел ее предположения о кражах и нападениях, и Каталина больше к теме не возвращалась. Но с утра по телефону д’Аллен рассказал ей примечательную историю. На следующий день после встречи с ней, повинуясь укоренившейся профессиональной привычке дотошно вникать во все детали дела, он задал аналогичный вопрос секретарю. По словам мадемуазель Бержье, в кабинет действительно никто не вламывался. Однако, раз об этом зашла речь, она призналась: вскоре после смерти Клода Пенана обнаружила сейф, где хранилось его завещание, открытым, хотя мадемуазель всегда закрывала его на ключ. Кроме того, некоторые документы лежали не на своем месте. Но из сейфа ничего не пропало, а она сама в кабинете работала редко, то подумала, что могла ошибиться, и потому ничего не сказала д’Аллену.

Случайных совпадений не бывает.

Альбер еще раз это подтвердил. Каталина попросила сторожа припомнить: не было ли случаев ограбления дома в Жизоре непосредственно после кончины деда. Альбер вспоминал довольно долго — он ведь не следил за порядком так ревностно, как секретарь д’Аллена. Но когда он наконец собрался с мыслями, его ответ фактически слово в слово повторил рассказ мадемуазель Бержье. На другой день после погребения Клода Пенана сторож зашел в дом. Все было тихо и спокойно, ничего подозрительного в глаза не бросалось, но у Альбера возникло смутное ощущение, будто что-то не так. Он проверил подряд все помещения, с первого этажа до последнего, в том числе и мансарду. И вот там его поджидал сюрприз. Чердак всегда утопал в пыли, поскольку Мари там не убирала, Альбер же поднимался наверх крайне редко. Но в тот день сторож заметил на полу странные борозды, похожие на заметенные пылью дорожки. Намеренно заметенные. Словно кто-то разгуливал по мансарде, а затем спохватился и попытался уничтожить свои следы перед уходом. Альбер осторожно и тщательно осмотрел каждый закоулок, никого не увидел, зато нашел улику — отпечаток подошвы. Один-единственный. Он сохранился в темном углу, рядом со стопками старых газет и журналов, которые дед Каталины держал на чердаке.

Дед не был сумасшедшим, ни в коем случае. Если прошлой, ночью она рассуждала верно, то завещанные дедом вещи бесспорно являлись подсказками, способными помочь ей разыскать нечто. Зная историю жизни деда, нетрудно предугадать: «нечто» наверняка связано с часовней Святой Екатерины, Приоратом Сиона и потомками Христа. Мудрый Альбер высказал предположение: доказательства существования священного рода (если они есть) не обязательно сосредоточены в одном месте и могут храниться где угодно. Разумная мысль. Только не все доказательства равноценны, и каждое из них разные исследователи могут истолковать по-своему. Дед предпринял титанические усилия, пытаясь привести внучку к желанной цели, значит, речь идет о неслыханном, грандиозном открытии. Основанном отнюдь не на вере, а подкрепленном надежными свидетельствами, не оставляющими простора для толкований. Ведь дед, по меткому замечанию того же Альбера, не верил в то, что нельзя доказать.

Но в цепи, казалось бы, безупречных логических построений просматривалось слабое звено: открытие, подаренное дедом Каталине, могло в результате оказаться полным вздором при условии, если собранные доказательства не оказались бы настолько весомыми и значительными, как воображал дед. Но тогда зачем кто-то взял на себя труд обыскивать его дом и тревожить завещание в адвокатской конторе? Каталина не сомневалась, дед был знаком с Плантаром и Шеризе. Трудно представить, будто он не имел с ними никаких контактов. Оба господина возглавляли обновленный Приорат Сиона, а дед положил жизнь на изучение истории ордена и связанной с ним тайны потомства Христа. Судя по информации, почерпнутой в Интернете и книгах, многие маститые писатели и прожженные журналисты (и даже Би-би-си) стали, возможно, орудием распространения лжи и полуправды в руках великих манипуляторов Плантара и Шеризе. В свете всего обнаруженного Каталина не могла поручиться, что дед не угодил в ту же ловушку. Он думал, будто совершил важное открытие, более того, переворот в истории человечества. А на поверку его триумфальная находка обернется очередной ловко сплетенной выдумкой.

Следовательно, весьма актуален вопрос: что конкретно представляет собой современный Приорат Сиона?

Поразмыслив, Каталина пришла к заключению: она не найдет ответа в книгах или в Интернете и потому решила отправиться прямиком в логово льва — штаб-квартиру Приората Сиона. Конечно, наивно полагаться на интуицию, рассчитывая, что она поможет понять, насколько серьезная организация новый Приорат. Но журналистское чутье, нюх на правду никогда не подводили Каталину. И кроме того, разве у нее оставался выбор?

Каталина представляла себе проблему очень просто: если Приорат не был фарсом, следовательно, у деда имелся шанс найти подлинное свидетельство истины, а если существующая ныне структура не имела ничего общего с прежним тайным обществом, тогда Клод почти наверняка пал жертвой обмана.

И как в эту картину вписывались злоумышленники, проникшие в кабинет д’Аллена и усадьбу в Жизоре после смерти деда, обыскали вещи, но ничего не унесли? Существовало несколько вариантов объяснений, и они тоже находились в прямой зависимости от проблемы номер один. Два из них казались наиболее очевидными: если Приорат настоящий, то неизвестные искали материалы, указывавшие, как далеко продвинулся дед в своих исследованиях; если Приорат являлся надувательством, тогда обманщики скорее всего пытались застраховать себя от разоблачения.

Как бы там ни было, все снова сводилось к одному: что такое современный Приорат — обыкновенная утка или серьезная организация.

Каталина на машине уже въехала в Париж. Как ни странно, сейчас она вздохнула с облегчением, влившись в плотный поток напряженного уличного движения большого города. Глупость, конечно, но почти две трети пути молодую женщину не оставляло чувство, будто ее преследуют. Что-то насторожило Каталину в автомобиле, висевшем у нее на хвосте всю дорогу. Она явно видела его раньше… В Жизоре, вспомнила она, он стоял на обочине на выезде из усадьбы. Может, ей померещилось, и это другая машина? В конце концов, в мире производят миллионы одинаковых машин, и все-таки… Водитель свернул в сторону за двадцать километров от Парижа, однако тревога не улеглась.

Утром, поговорив с Альбером, Каталина сделала четыре телефонных звонка. Прежде всего она связалась с редакцией своей газеты в Мадриде и уговорила шефа дать ей еще один отгул, поклявшись будущими детьми явиться на работу как штык в одиннадцать утра во вторник. Затем она аннулировала свой авиабилет и забронировала новый на самолет, вылетавший завтра без десяти семь утра из Орли. Потом она дозвонилась до отеля в Париже и заказала номер: из-за очень раннего рейса разумнее представлялось переночевать в городе, чем возвращаться в Жизор, а в середине ночи мчаться обратно, чтобы успеть в аэропорт на регистрацию. Наконец, она позвонила в контору д’Аллену и попросила его устроить встречу с кем-нибудь из членов Приората в представительстве ордена в Париже. Адвокат немедленно ответил, что даже не подозревал о существовании подобной организации, чему Каталина совсем не удивилась. Тем не менее она проявила настойчивость, сказав д’Аллену, что наверняка у него обширный круг знакомств и большие связи, и с их помощью, пусть и не напрямую, он мог бы договориться о такой встрече. Д’Аллен сдался и пообещал кое-кому позвонить и посмотреть, что можно сделать. Он перезвонил Каталине через час, очень довольный, и сообщил: через своего друга из министерства внутренних дел он сумел договориться о встрече в четыре часа в представительстве Приората.

Вот почему Каталина поспешила в Париж. В городе она отправилась по адресу, продиктованному д’Алленом. Очаровательная секретарша впустила ее. Каталина ждала всего пять минут в уютной приемной, мило обставленной и украшенной прелестными картинами, где играла приятная музыка. Ковровая дорожка, выстилавшая путь к симпатичной двери кабинета, тоже была чудесной. Секретарша ласково пригласила ее войти, и человек с несомненно приятным выражением лица стоя дожидался Каталину в кабинете. Интерьер кабинета и даже свет, струившийся из окна, располагали к беззаботным мыслям. Каталину замутило: настолько милым, приятным и располагающим выглядело все в штаб-квартире Приората в Париже.

— Добрый день, — любезно приветствовал гостью хозяин кабинета; его тон и тембр голоса в любых обстоятельствах звучали бы приветливо и мило, как запись на пленке. — Меня зовут Марсель.

— А я — Каталина, Каталина Пенан.

— Очень приятно познакомиться. Что вам угодно? Месье Дюшан нас предупредил: речь идет о весьма важном деле.

Каталина догадалась: Дюшан — друг д’Аллена, работавший в министерстве внутренних дел.

— Я бы хотела узнать от вас о Пьере Плантаре и Филиппе Шеризе.

— Ну разумеется. Представляю… Вы, наверное, начитались или наслушались всякого рода клеветнических сплетен об этих выдающихся членах нашей организации.

— Нет, вы даже не представляете, сколько… Но пожалуйста, продолжайте.

Приятная улыбка Марселя нисколько не потускнела от ее дерзости.

— Определенные личности и группы давления развернули и дирижировали настоящей кампанией с единственной целью — запятнать репутацию господ Плантара и Шеризе, а также писателей, исключительно порядочных и добросовестных, таких как месье де Сед. Нам все это кажется чудовищной несправедливостью, — заверил Марсель, слегка разводя ухоженными руками, сдержанно выражая таким образом свою глубокую скорбь по поводу столь явной и злонамеренной клеветы. — Например, весьма огорчительно то поношение, которому подвергли средства массовой информации месье де Седа, утверждая, будто он сделался игрушкой в руках месье Плантара. А ведь не прошло и нескольких лет с тех пор, как те же средства массовой информации превозносили его как одного из самых авторитетных исследователей, кто когда-либо занимался изучением истории Приората Сиона и других тайных обществ, а также удивительных загадок, вроде тайны Ренн-ле-Шато.

— Я читала, сам Шеризе заявлял: «удивительную загадку», как вы изволили выразиться, они придумали почти от начала и до конца. И еще, как я поняла, именно Плантар снабжал Жерара де Седа материалами для его книг, источниками, чья подлинность весьма сомнительна, как считают многие.

— Я не назвал бы это обманом, мадемуазель Пенан, скорее дезинформацией. Прошу вас, поймите нашу позицию, мадемуазель. Нет сомнений, мы являемся современным обществом, опирающимся, однако, на древнейшие традиции Приората. Мы представляем собой рыцарский орден, тем не менее мы открытая ассоциация и стремимся к укреплению взаимопонимания и сплоченности между людьми. Данная цель записана в нашем уставе, как вам, вероятно, известно. Хотя мы не скрываем свое лицо от мира, есть и другая сторона деятельности, которую я назвал бы не тайной, но конфиденциальной, внутренней или, если угодно, предназначенной лишь для ее членов. Следуя тысячелетней традиции Приората Сиона, мы довольно ревностно храним и оберегаем высшее знание, «духовное сокровище» от посторонних в целом, и естественно, от враждебных нам клеветников и объединений в частности. В отдельных случаях, пытаясь справиться со своей высокой и вполне законной миссией, мы вынуждены предлагать альтернативную версию некоторых событий, исказив до определенной степени информацию, ставшую общим достоянием.

— Вы пытаетесь мне внушить, будто Плантар и Шеризе распространяли свои лживые выдумки более двадцати лет, стараясь не дать тайной истине выплыть на поверхность?

— Мы имеем право защищаться всеми способами, какие сочтем уместными.

— Я вас раскусила.

— Простите?

— Я сказала, что раскусила вас, — повторила очень спокойно Каталина, глядя собеседнику прямо в глаза.

— Уверен, вы неправильно выразились.

— Ошибаетесь. Я выразилась совершенно точно. Всего хорошего, Марсель. Я узнала все, что хотела.

Париж, 1794 год

Беспощадное солнце, слишком жаркое для июня, вдруг обрушилось на «Город света» в эти темные времена. В правление Робеспьера словно мглою заволокло страну, некогда великую, а ныне вынужденную подчиняться власти своих самых негодных детей.

Робеспьер снял очки. Они были с темными стеклами, поскольку его глаза с трудом переносили яркий свет ослепительного солнечного дня. Кроме того, они позволяли отгородиться от всего, чего он видеть не желал. Впрочем, когда надо, он видел все. Быстрым шагом Робеспьер вошел в ратушу, свою главную резиденцию — внушительный Отель-де-Виль, расположенный на Гревской площади, где камни пропитались кровью и головы одна за другой катились в корзину, где много раз с жутким глухим звуком нож гильотины падал на беззащитную шею осужденного, зажатую в колодках, среди воя и улюлюканья толпы.

В ратуше Робеспьера ждал Сен-Жюст, недавно вернувшийся из Кёльна. Он выглядел опустошенным, отчасти испуганным или по меньшей мере обеспокоенным. Он сидел на диване в длинном коридоре, ведущем в кабинет Робеспьера. Стены коридора были обиты дорогим шелком и украшены великолепными зеркалами в золоченых рамах. Неподкупный прошел мимо, не задерживаясь, знаком велев Сен-Жюсту следовать за собой. Они не проронили ни слова, пока не расположились вдвоем в кабинете.

— Луи, Луи… Как ты мог провалить такое дело? А Конруа? Мертв?

— Я не знаю, как это произошло. Мы обо всем позаботились и приняли необходимые меры предосторожности.

— Значит, плохо позаботились. Я предупреждал: Лафайета нельзя недооценивать. Проклятый роялист в шкуре революционера!

Сен-Жюст похолодел, услышав тон, каким Робеспьер произнес последние слова. Он поддерживал Робеспьера, ценил его ум и доверял его политическим решениям, но в то же время до смерти боялся этого человека, не ведавшего жалости. Он хотел что-то сказать, но, благо, передумал, решив помолчать, пока его не спросят.

— Забудем о маркизе. Архиепископ нам многое рассказал. Слабый человек, кто бы мог подумать, — с презрением заметил Робеспьер. — Мы располагаем теперь списком членов Приората, их адресом в Париже и кое-чем получше: собственноручным его письмом, отправленным в Англию. По признанию Максимилиана Лотарингского, потомков Иисуса Христа трое: двадцати, восемнадцати и пятнадцати лет — все мальчики. Они живут себе спокойно в английской деревне, в загородном поместье знатной дамы, леди Фарнсворт, и охраняет их только опекун, доверенное лицо Приората. Как будто бельгийский солдат в каком-то чине. Архиепископ утверждает: он человек действия, но небольшого ума. Он попадется на удочку, узнав почерк и увидев печать Великого магистра.

— Какую удочку? — Сен-Жюст обрадовался: Робеспьер посмотрел сквозь пальцы на его неудачу и перешел к новой теме, но он плохо понимал, в чем суть затеи с письмом.

— О, верно, я ведь тебе еще не успел объяснить. В письме сказано: юноши должны вернуться во Францию. Старший из них полагает: он возвращается, чтобы взойти на трон. Несчастный глупец. Он ничего не заподозрит, поскольку архиепископ посоветовал прибыть тайно, ибо понятно, дело секретное, и открывать карты не следует, пока наследник не ступит на французскую землю, и народ не примет и не признает его новым монархом. Превосходный план!

— Да, превосходный… — повторил Сен-Жюст, потрясенный коварством Робеспьера и пытаясь польстить его самолюбию, стараясь вновь завоевать расположение своего патрона.

— Следующий ход твой, Луи. Разыщи всех, кто упомянут в списке. — Робеспьер вытащил из внутреннего кармана сюртука сложенный пополам лист бумаги. — Но не арестовывай этих людей, пока я не отдам приказ. Пусть за ними незаметно следят. Нельзя допустить ни одного неверного шага. Если кто-то попытается сбежать, заподозрив неладное или почуяв опасность, его необходимо задержать и поместить в надежное место. Не стоит ничего предпринимать до приезда наследников. Я не хочу вспугнуть наших пташек раньше, чем они запутаются в силках.

Париж, 2004 год

Каталина сидела на кровати в своем номере в парижской гостинице. Интервью с членом Приората кое-что прояснило. Она заявила Марселю, будто раскусила его и, следовательно, не поверила ни единому слову. Но это не вполне соответствовало действительности. Например, она поверила, что Плантар и Шеризе были создателями грандиозной мистификации — тайны Ренн-ле-Шато, тайной вовсе не являвшейся, и насочиняли бог знает сколько еще небылиц. Да, Каталина поверила: так оно и есть. Как же иначе, если этого не скрывал даже официальный представитель самого Приората? Но признание, будто ложь двух приятелей — тактический маневр, задуманный, чтобы оградить от любопытных некую тайную истину, предназначенную для внутреннего круга посвященных? Нет, эта байка доверия не внушала. Каталина нутром чуяла фальшь. Разумеется, все началось с безобидного обмана. Каталина представляла беседу Плантара и Шеризе: «Почему бы не продолжить? Расскажем еще одну сказочку? Если публика проглотила эту… Люди восхитительно наивны…» И так камень за камнем они за двадцать лет нагородили гору лжи и способствовали распространению своих измышлений, обратившись к влиятельным писателям и уважаемым журналистам. Но в конце концов все сооружение из вранья и полуправды рухнуло, как и следовало ожидать: легко возводить башню с начала, но чем выше она становится, тем сложнее не дать ей обвалиться. Добросовестные и независимые исследователи стали замечать нестыковки, противоречия, непроверенные данные, лежавшие в основе якобы непреложных истин. Не последнюю роль сыграла дерзость Плантара и Шеризе, после стольких лет безнаказанности забывших об осторожности, изобретавших все более туманные истории и нелепые факты. Плантар даже провозгласил себя прямым потомком Христа!.. Но мошенников разоблачили и раскритиковали. Что оставалось сказать Плантару в свою защиту? Обман был лишь дымовой завесой, скрывающей истину. Естественно.

Каталина их раскусила. И она думала, что докопалась до правды в отношении своего деда, а знание правды делает нас хоть и свободными, но далеко не всегда счастливыми. Каталина испытала горькое разочарование. Драма обернулась фарсом. И Приорат Сиона оказался всего лишь фарсом от начала до конца. Деда обманули, и тайна, которую он завещал ей разгадать, под стать всем прочим сенсационным открытиям: мираж, новый Ренн-ле-Шато. Ей отчаянно хотелось плакать, но она сдерживалась, сама не зная почему. Она одна в номере, никто не увидел бы ее слез, и увы, никого рядом, чтобы утешить.

— Патрик… — прошептала она.

Париж, 1794 год

— Я так и знал! Ты их упустил! — закричал Робеспьер, с силой грохнув кулаком по столу. — Дурень! Презренный, бесполезный!..

— Гражданин, мне очень жаль. Там был лишь один священник, когда я вернулся с подкреплением.

— Какое мне дело до священника?!

Крики Робеспьера, разносившего Жака Конруа, слышались за стенами кабинета в Отель-де-Виль. Сен-Жюст тоже провалил дело, но подобную вероятность Неподкупный предвидел. Именно поэтому он воспользовался услугами брата верного Туссена. Вот ему-то следовало хорошо позаботиться, чтобы наследники рода не ускользнули из расставленной сети.

Конруа выслушивал выговор и время от времени вставлял слово в свою защиту, не поднимая головы. Он снял шапку, которую носил всегда, и мял ее в руках. Он совершенно не виноват и не обязан нести всю ответственность. Сен-Жюст тоже опозорился, причем намного хуже, по мнению Конруа. Любой на его месте решил бы, что беглецы задержатся на ночь в церкви в Дюнкерке. Но Робеспьер пропускал мимо ушей все здравые аргументы. Он пришел в бешенство, а гнев логике не помощник.

— Прочь с глаз моих! — проревел он, злобно потрясая кулаками. Едва Конруа вышел из просторного зала, Робеспьер обессиленно рухнул в кресло.

И что теперь делать? Трудно сказать. На него навалилось слишком много проблем. Все пошло вкривь и вкось. Нависла беда над Францией, над его партией, над его единомышленниками и над ним лично.

Но еще не все потеряно: простой народ не допустит, чтобы ему причинили зло. Народ будет защищать своего благодетеля. Да, защищать до последней капли крови. До смерти…

— Я погиб, — прошептал он сквозь зубы, хотя рассудок отказывался признать очевидное.

Робеспьер очутился в безвыходном положении. И все-таки, предчувствуя неотвратимость жестокого конца, потерпев неудачу в своих попытках стереть с лица земли Приорат Сиона и королевскую династию, он с фанатическим упорством стремился уничтожить тех, кто оберегал потомков Христа в этом мире. Он так и не понял, что со времен Леонардо да Винчи очень многие невинные люди, не подозревавшие правды, выступали всего лишь прикрытием, ширмой. Ярость и мстительная одержимость затмили разум Робеспьера. Да, он лишился возможности захватить потомков династии, Лафайет был жив и здоров, а след адвоката д’Аллена по-прежнему не обнаружился, и тем не менее Робеспьер отдал два приказания: во-первых, тайно расправиться с Максимилианом Лотарингским, архиепископом Кёльнским и Великим магистром Приората; во-вторых, всех членов Приората, задержанных во Франции, замуровать и оставить умирать в подвале командорства в Париже — заложить все входы и выходы и забыть навсегда.

Робеспьер не хотел сдаваться, у него еще теплилась надежда на спасение. Поддержка влиятельных членов масонской ложи, в которой он состоял, решила бы его проблемы. О руководителях ложи, посвященных высших градусов, никто ничего не знал. Даже сам Робеспьер при всем своем могуществе не имел ни малейшего представления, кем они были. Приходилось вести игру по жестким правилам, если он рассчитывал спастись. Как? Всего-навсего схватить пять человек, носивших капюшоны, раскрыть тайну их личности и заставить оказать ему покровительство. Но сначала надо попробовать склонить их на свою сторону по-хорошему, не прибегая к насилию. Робеспьер был человеком разумным.

Масонский храм находился в обычном доме, находившемся в непримечательном переулке Парижа. Скромный фасад не привлекал лишнего внимания. Ложа старалась не навлекать на себя опасных подозрений и уклонялась от участия в партийных распрях. В тот вечер Робеспьер, закутанный в плащ, прибыл один, верхом на лошади, рискуя угодить в гущу уличных беспорядков или быть узнанным, если кто-то случайно увидит его лицо. Он въехал во внутренний двор, где слуга забрал у него лошадь. Неподкупный вошел в главный дом и только там разделся. Ночь стояла теплая, почти жаркая. Темный коридор вел к преддверию храма. Среди франкмасонов существовала традиция давать своим ложам имена, эта называлась «Жан-Жак Руссо». Большая, отполированная до блеска золотая доска с именем, начертанным красивым италийским шрифтом, висела у входа. Робеспьер знал — его ждут. В примыкавшей гардеробной он натянул белые перчатки, повесил перевязь через плечо и шейный знак с символами ложи и степени посвящения, а также надел запон — белый фартук мастера с положенными символическими изображениями.

Приготовившись, Робеспьер без дальнейших проволочек вошел в храм. Вход, справа и слева, обрамляли колонны Иахим и Боаз, дань памяти Жаку де Моле, сожженному на костре в 1314 году, как раз когда во Франции разгромили храмовников. У колонн со шпагой наголо вытянулся привратник — масонский брат, охранявший ложу во время заседаний. По обе стороны прямоугольного зала длинными рядами сидели те члены братства, кто мог (или отважился) прийти на поспешно созванное собрание. Напротив, в символической ложе храма, заняли свои места высшие должностные лица — пятеро в капюшонах, которых никто не знал в лицо. Робеспьер приблизился к ним, сделав несколько шагов вперед, и поздоровался кивком, скорее вызывающим, чем вежливым. Пол был выложен плитами разного цвета в шахматном порядке, а голубой потолок усеян звездами. В центре зала высились три колонны, окруженные горевшими толстыми белыми свечами. Сверху спускался свинцовый отвес, а вдоль стен лежал шнур с семью узлами. В глубине, в ложе храма, над головой руководителей, парила священная дельта — Всевидящее Божественное око, заключенное в треугольник, в окружении символов Солнца и Луны. Внизу на небольшом возвышении, алтаре, покоились деревянный молот, угломер и циркуль — знаки масонства, унаследованные от легендарных братств вольных каменщиков, строителей средневековых соборов. Их нынешние преемники превратились в интриганов, рвущихся к власти. Правда, не все масоны грешили властолюбием. Многие действительно верили в идеалы будущего совершенного общества и стремились внести посильную лепту в улучшение нравственного и материального состояния человечества. Посвященные высших градусов, как правило, не преследовали иной цели и ничего не желали больше, кроме как покрепче ухватить бразды правления земного царства. Самое парадоксальное — многочисленные ложи обязаны своим возникновением покровительству тамплиеров, а значит, масонский орден в начале пути защищал именно то, что ныне жаждал уничтожить. Впрочем, не менее парадоксально и превращение (стараниями новых правителей) идеалистического девиза революции «Свобода, Равенство и Братство» в уродливую карикатуру, не вызывавшую открытых насмешек только потому, что люди гибли тысячами на эшафоте.

— Братья, я пришел сюда просить вас о снисхождении, — сказал Робеспьер с проблеском гнева в глазах.

Ему не нравилось просить, он привык приказывать. Но разумеется, останавливаться на полдороге он не собирался.

— Нам известно твое желание, брат наш. И ты должен понимать: мы не можем дать тебе этого, — вынес приговор Великий мастер недрогнувшим голосом, красивым, звучным голосом, исполненным умиротворения.

— Не можем, — повторили по очереди, словно читая литанию, четверо его приближенных в капюшонах.

— Братья мои, в вашей власти совершить чудо: предотвратить падение моего правительства во благо Республики.

— Твое правительство не принесло никакого блага Республике, брат, за исключением одного: отныне никто не осмелится повторить сделанного тобой.

Лицо Робеспьера наливалось краской — порозовело, покраснело и, наконец, стало багровым от неистовой ярости.

— Тогда я заставлю вас! — вскричал он.

Угроза Робеспьера не произвела на присутствующих ни малейшего впечатления. Все присутствующие сохраняли невозмутимое спокойствие в ожидании ответа Мастера.

— Ты не заставишь нас выполнить свою просьбу вопреки нашей воле.

— Еще посмотрим!

Последний вопль Неподкупного затерялся в преддверии храма: так стремительно он выбежал из святилища, сжимая кулаки.

Выскочив на улицу без плаща, Робеспьер заорал во всю глотку. Отправляясь в храм, он предупредил своих людей: через некоторое время они должны незаметно окружить тот дом, куда он войдет. И теперь он звал их, надрывая горло. Для гвардейцев его крики послужили сигналом: они немедленно сбежались к своему командиру с оружием наперевес. Вслед за ним они ворвались в храм, осквернив его грубым вторжением. Никто не ускользнул. Черный ход, спрятанный в ложе за черным занавесом, также сторожили солдаты. Пятерым мастерам, уступая давлению силы, пришлось показать лица. Один за другим, под наведенными пистолетами, они сбросили капюшоны.

Робеспьер никого из них не узнал. И без капюшонов они оставались для него такими же неизвестными, как и прежде, когда скрывали лица под черными колпаками.

— Кто вы такие, черт побери? — набросился он с неописуемой злобой на тех, кого недавно называл братьями. — Отвечайте!

Такого Робеспьер даже предположить не мог. Правда ошеломила его: эти пожилые люди — все пятеро были преклонных лет — не являлись могущественными фигурами. Нет. Художник, парфюмер, писатель, адвокат и армейский офицер. Никто из них не мог спасти Робеспьера от уготованной ему судьбы. Никто.

Париж, 2004 год

Патрик открыл Каталине всю правду. Поверить в нее было еще труднее, чем в откровенную ложь, но Каталина поверила — рассказу целиком и каждому его слову в отдельности. Первое признание (видимо, именно потому, что оно стало первым) причинило самую сильную боль: Патрик оказался не архитектором, а священником. Подумать только, прошлой ночью она занималась любовью со священником! Пожалуй, с этим миром и в самом деле что-то не так. Но по крайней мере странности в поведении Патрика прошлой ночью получили исчерпывающее объяснение.

— Ты обманывал меня все время… — сказала Каталина печально. — А теперь ты мне скажешь: между нами это получилось случайно, ты меня безумно любишь и не виноват, что жизнь временами — сущее дерьмо и наша судьба в руках Божьих.

— Каждый человек несет ответственность за свою жизнь, для этого Господь милостиво наделил нас свободой выбора. Я надеялся избежать близости с тобой, хотя осознавал: такое может произойти.

— Отсюда, как я полагаю, я вынуждена сделать вывод: ты меня не любишь и только стремился любой ценой исполнить свой долг, между нами ничего нет? Но я не заметила, чтобы ты жаловался тогда, в гостинице, святой отец, — не удержалась от колкости Каталина, сделав ударение на последних словах.

— Все люди грешны. Нас оправдывает только одно: мы служим Божьему Делу.

— Opus Dei… — машинально перевела на латинский Каталина, заставив Патрика слегка вздрогнуть.[31]

Париж, 1794 год

Гвардейцы ломились в Отель-де-Виль. Робеспьер и горстка его верных сторонников не щадили сил, пытаясь оказать им сопротивление. Они понимали: всем им придет конец, если солдаты ворвутся в дом. Но оставалась ли у них хотя бы призрачная надежда? Жребий был брошен. Франция начала одерживать военные победы над внешним противником, и заинтересованные взгляды обратились к делам внутренним. Народ устал от убийств, от вечного страха: любой гражданин мог быть объявлен без всяких доказательств «врагом революции» и приговорен к казни. Процесс политических и социальных преобразований зашел в тупик, дальше — только смерть. И к такому же концу — смерти — должны прийти те, с кем больше было не по пути, ибо только так остальные могли обрести мирную жизнь.

Зачинщиком мятежа стал Жозеф Фуше, начальник полиции. Робеспьер расправился с Эбером и Дантоном и пытался покончить с Фуше, боясь его. Человек острого ума, дальновидный политик, обладавший даром располагать к себе людей, умевший превосходно приспосабливаться, он проявлял готовность присоединиться к любой партии, лишь бы не выпустить власть из своих рук и сохранить голову на плечах. Как председатель Якобинского клуба, он был практически неуязвим. И его позиции только укрепляли победы французов в войне против Пруссии и Австрии — обстоятельство, не учтенное или недооцененное Робеспьером.

Конвент проголосовал за арест Неподкупного, равно как и его ближайших сподвижников: Сен-Жюста, паралитика Кутона и Огюстена, младшего брата Робеспьера. Между депутатами Конвента произошло бурное столкновение. Некоторые получили ранения, в том числе и Робеспьер, правда, его рана опасности не представляла. Ему удалось отбиться и бежать вместе с десятком сторонников. Народное восстание едва не обеспечило им спасение. Беспорядки продолжались несколько часов, но затем верноподданнические чувства полярно изменились, и Неподкупный лишился всякой поддержки. Теперь ратушу на Гревской площади штурмовали.

— Глупцы, трусы, не сдавайтесь! — кричал Робеспьер на своих защитников, скопом навалившихся на створки двери.

Дверь подалась, и деревянный треск прозвучал в ушах тирана, как заупокойная песнь: «Вот начало конца». Он поспешно ретировался с нижнего этажа. Прыгая через ступеньки, он взбежал по лестнице на один пролет. С площадки он видел, как его сподвижники не смогли удержать дверь, и створки разошлись. Первые гвардейцы упали, сраженные выстрелами защитников, но следующая группа сумела прорваться внутрь, и завязалась рукопашная. Непрерывно гремели выстрелы, слышался звон стали.

Неподкупный заперся в комнате на верхнем этаже. Он не знал, что делать. Пути к бегству были отрезаны. Солдаты поднялись вверх по парадной лестнице и рассыпались по всему дворцу. Робеспьер посмотрел на пистолет, который он сжимал в руке, до боли стиснув рукоятку. Он чуть расслабил пальцы. Со всех сторон доносились крики. С грохотом распахивались двери, раздавались пронзительные вопли и оружейные залпы. Его убежище обнаружат с минуты на минуту. И тогда он, возможно, успеет прикончить одного, самое большее, двух гвардейцев. Но это ему не поможет. Его арестуют, и совершенно точно он умрет под ножом гильотины. Уж он-то позаботился (как никто другой во Франции), чтобы смертоносное лезвие не затупилось…

В тот момент, воскрешая в памяти пройденный путь, он с горечью осознал свое поражение. Его венчали лавры победителя, теперь венок увял. Отчетливо вспомнилась яростная борьба с Приоратом Сиона. Как могла уже одержанная победа проскользнуть между пальцами? Неужели после него во Франции вновь утвердится монархия? Ненавистный призрак опять обретет плоть, возникнет из небытия вопреки его стараниям и усилиям. Последний удар, обрушенный на арестованных членов Приората, не достиг цели, превратившись в обычную казнь. В доме на площади Шатле замурованы десять высокопоставленных членов братства вместе со своими семьями. В общей сложности почти сорок душ обречены умереть в подвале. Но Великий магистр Максимилиан Лотарингский избежал смерти. Он ухитрился ускользнуть, воспользовавшись смутой и беспорядками последних дней. Некто (Робеспьер не знал кто — из полиции или армии) распорядился освободить архиепископа, устрашившись Божьей кары, или по приказанию Приората, чья невидимая длань, казалось, проникала повсюду.

Увы, Франция отвергла преданного сына, печально думал Робеспьер, ощущая себя жертвой страшной несправедливости. Ему даже в голову не приходило, что виной всему он сам и его политика террора.

Топот и крики солдат приближались. Он не дастся им в руки живым. Позорная казнь не для него. Он выбирал самоубийство. Робеспьер приставил пистолет к виску и глубоко вздохнул. Он решил досчитать до десяти и нажать курок. Водно мгновение перед его мысленным взором промелькнули месяцы на вершине власти. Почему люди не оценили его по заслугам, не любят и не уважают? Так он думал перед тем, как начать счет: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

В комнату ворвался солдат, распахнув дверь мощным пинком. От неожиданности пистолет дрогнул в потной руке Робеспьера, и пуля только задела голову. Гвардеец вместе с товарищем, вбежавшим за ним, бросились к Неподкупному, растянувшемуся навзничь на полу. Он остался жив, получив рану в висок. Кто-то поспешил обработать и перевязать рану. Никто не желал ему легкой смерти.

Его ждала казнь, как и всех его сподвижников и сторонников. Смерть не пожелала забрать его, пока он не заплатит сполна за свои преступления на эшафоте. Алая кровь забьет фонтаном из его обезглавленного тела. И пока его голова докатится до ивовой корзины, глаза, возможно, успеют увидеть в последний раз тех, кого он подверг террору и кто в отместку убил его.

Долина павших, 2004 год

С автострады А-6 из Ла Коруньи, еще за несколько километров до Долины павших, Каталина и Патрик увидели в отдалении величественный фасад базилики, вырубленной в основании скального выступа, а над ним — венчавший мемориальный комплекс грандиозный каменный крест. У Каталины все перевернулось внутри. Она сказала Патрику, что именно там нужно начинать поиски сокровища ее деда. Молодая женщина пришла к такому выводу, связав наконец воедино нити, тщательно сплетенные Клодом. Дед дал ей в руки все необходимые концы: свою фотографию на фоне гигантского креста, вложенную в «Остров сокровищ». Книга навела Каталину на мысль (как она уже подчеркивала в своих заметках): тайник с сокровищами всегда отмечают крестом. Соединить одно с другим могла обычная логика, однако ей на это понадобилось много времени. Слишком много. Каталина знала, есть вещи, которые может найти лишь тот, кто ищет. Она предполагала: аналогичным образом рассуждал дед, оставляя ей необычное наследство. Конечно, он что-то спрятал у креста. Сокровище. И Каталина собиралась его отыскать любой ценой.

Не доезжая до перевала Гуадаррамы, они съехали с автострады Ла Коруньи, свернув на шоссе М-600. Через полтора километра начался подъем к комплексу Долины павших. Огромный мемориал, расположенный высоко в горах на северо-западе провинции Мадрид, производил потрясающее впечатление. Все цифры, связанные с историей его создания, поражали воображение: время, потраченное на строительство, общее число рабочих, баснословные расходы, колоссальное количество использованного камня, масштабы трех главных элементов комплекса — базилики, креста и бенедиктинского аббатства у подножия скалы. Над созданием ансамбля потрудились два архитектора: сначала Педро Мугуруса, а затем Диего Мендес. Скульптор Хуан де Авалос также внес значительный вклад, оставив в Долине павших неизгладимый след. Но несомненно, истинным отцом мемориала являлся Франсиско Франко. Именно ему принадлежал общий замысел памятника всем погибшим во время Гражданской войны в Испании и выбор места для него. Он лично изучал и отбирал проекты, представленные на конкурс в связи с великим начинанием. На протяжении многих лет, пока длилось строительство, он постоянно наблюдал за ходом работ и проводил совещания с их начальниками. Потому неудивительно, что Франко погребли в базилике подле главного алтаря, где также покоились останки Хосе Антонио Примо де Риверы.[34] Еще тысячи солдат, сражавшихся в Гражданской войне с той и с другой стороны, похоронены в той долине, в капеллах, закрытых для публики. И поскольку речь шла о настоящем пантеоне, то в центре, естественно, установили святой крест. В высоту он достигал ста пятидесяти метров, а перекладина раскинулась на сорок шесть. Наверное, самый большой крест в мире.

Книга и фотография привели Каталину и Патрика на это место, поманив надеждой найти спрятанное сокровище. Итак, они стояли у подножия креста и уже обошли его не меньше дюжины раз, совершенно не представляя, каким образом монумент должен указать им на тайник. Сначала они предположили, будто клад, спрятанный Клодом в Долине, находится внутри креста, так как он оказался не монолитным, а полым. Металлические двери, закрывавшие доступ в недра сооружения, могли быть открыты в то время, когда дед пристраивал свое сокровище, или же Клод проник туда незаметно. В любом случае, даже если клад дожидался их внутри креста, добыть его среди бела дня не представлялось возможным. Обескураженные охотники за сокровищем принялись искать вокруг какой-нибудь особый знак, подтверждавший, что они на верном пути, поскольку до сих пор действовали вслепую.

— Пить хочешь? — спросил Патрик, предлагая Каталине купленную им бутылку воды.

— От тебя мне ничего не нужно.

Каталина постоянно и намеренно ему грубила. И поделом. Она считала, он не заслуживает другого обращения. Но, говоря откровенно, сохранять хамский тон ей становилось все труднее. Патрик держался невероятно мило, проявлял внимание и заботился о ней с тех пор, как спас от фанатика Пьера и признался, кто он и чем занимается, и Каталина иногда забывала, какой он лжец.

После всех приключений Каталине пришлось еще выдержать довольно горячее объяснение со своим начальником. Она позвонила ему сообщить о своем намерении взять отпуск до конца недели как минимум. Шеф даже угрожал ей увольнением, но оба хорошо понимали — это лишь пустые слова: Каталина являлась ценным сотрудником. На отпуске настоял Патрик, и ему же принадлежала идея позвонить тете и предупредить, что несколько дней Каталина погостит под Мадридом у подруги. «Хороша подруга, ростом сто восемьдесят пять сантиметров, бреющаяся по утрам», — подумала Каталина. Патрик также рекомендовал ей в целях безопасности не заезжать домой и ни в коем случае не ночевать в своей квартире. Из предосторожности следовало принять рабочую версию: люди, пытавшиеся похитить Каталину, знают о ней все. Пожалуй, в этом состояли основные перемены, отличавшие ее новую жизнь в тени от прежней. Но к главному добавилось множество других деталей, мелких неудобств вроде запрета пользоваться банкоматами и необходимости расплачиваться наличными. В результате Каталина осталась совсем без денег, и Патрику пришлось платить абсолютно за все — она не стремилась сэкономить ему ни сантима. Он заслужил. Он заслужил намного больше своей ложью.

Да, он оказался лжецом, зато каким очаровательным. И потому, возможно, Каталина когда-нибудь простит обман. Фактически она уже это сделала. Но одно она не простит священнику, не сможет простить: он лишил полноценной жизни — обокрал — человека, каким являлся в глубине души.

— Как ты думаешь, эта вещь внутри креста? — снова уточнил Патрик, сделав глоток воды. — Мы можем пробраться туда сегодня ночью. Думаю, нам это удастся без особых проблем. Тут почти нет охраны.

— Ты собираешься попросить ночного сторожа открыть тебе двери?

— Некоторые наши друзья владеют довольно полезными профессиональными навыками, — заметил он с лукавой улыбкой.

— Вот как. — И отвечая на его вопрос, Каталина добавила: — Не знаю, там ли это, однако… — она покачала головой и с раздражением прищелкнула языком, — думаю, нет. У меня такое чувство, будто мы что-то делаем неправильно. Что-то мы упустили. Давай проверим. У нас есть книга, у нас есть фотография. Книга и фотография…

— Хранились вместе.

— Вместе. Да, верно.

— А что еще лежало с ними в конверте?

Каталина медленно подняла голову. Вот оно! От перемены мест слагаемых сумма действительно меняется.

— Кроме книги и фотографии, в конверте находился «Кодекс» да Винчи и один из кусочков пазла. Ты прав. Ты полностью прав. Дед положил эти вещи вместе с определенной целью. Книга и фотография привели нас сюда…

— А два других предмета должны помочь обнаружить сокровище.

— Точно!

В восторге от новой идеи, Каталина потянулась поцеловать Патрика, но спохватилась в последний момент и отпрянула.

— Священников можно целовать.

— Некоторых нельзя… Рецепт и кусочек пазла у тебя с собой?

Патрик расстегнул небольшой рюкзачок, в котором носил заметки Каталины и второй конверт с сургучной печатью. Первый, с деталью пазла, он держал в кармане.

— Я понятия не имею, зачем нужна эта штука, — сказала Каталина, подразумевая кусочек головоломки. — А ты?

— Тем более. Может, нам стоит почитать рецепт? И он подскажет нам ответ.

— Действуй.

— Вот здесь. Другое испанское блюдо. Говорят, это идеальное угощение для праздничного стола в день Святого Иоанна, поскольку именно оно является традиционным во многих горных селениях к северу от Мадрида.

— Стоп. Долина павших находится в горах рядом с Мадридом.

— А день Святого Иоанна празднуется послезавтра.

— Продолжай.

— Возьмите дикую куропатку. Не стоит покупать дичь на рынке. Вам придется поохотиться, поднявшись на вершину горы, где благодаря свежему воздуху мясо куропаток становится особенно жирным и нежным. Несомненно, лучше всего охотиться в полдень. В этот час солнце находится в зените, и от сильной жары птица шалеет, и по этой причине ее легко поймать.

— Стоп. Самая высокая точка горы, этой горы — основание креста, верно? Но мало просто подняться сюда, правда, дедушка? На куропаток надо охотиться в полдень… Который час?

У Каталины имелись часы, но она была так возбуждена, что совершенно о них забыла.

— Без пяти два.

— Значит, мы опоздали.

— Не обязательно.

Каталина на миг оторвалась от созерцания окрестностей и уставилась на Патрика.

— Разве ты не сказал, что уже почти два часа?

— Да. Но в рецепте указан час, когда солнце достигает высшей точки своей орбиты, и это происходит в середине светового дня, а не ровно в двенадцать по часам.

— И когда же это случится?

Патрик состроил гримасу.

— Все зависит от места, где ты находишься, и от времени года. Полагаю, в Мадриде разница составит около двух часов. Я бы осмелился предположить, что солнце достигнет зенита к двум часам дня. То есть…

— Через две минуты… — закончила Каталина, сверившись на сей раз с собственными часами. Она принялась расхаживать вокруг креста, бросая попеременно взгляды на монумент и на небо, пытаясь у них узнать ответ, понять скрытый смысл записей. — Какая связь между крестом и солнцем? — пробормотала она вслух, опуская глаза и рассеянно обозревая великолепную панораму, открывавшуюся с вершины горы. — Почему так важно, чтобы солнце стояло в зените, чтобы поймать пресловутых куропаток… найти клад. Почему?

Задумчивое выражение вдруг исчезло с лица Каталины. Она неожиданно застыла, рассматривая площадь перед базиликой, расстилавшуюся далеко внизу.

— Чем вызвана улыбка от уха до уха?

— Мы ошибались, — заявила она, удивив Патрика еще больше.

— Не понимаю.

— Вовсе не крест обозначает тайник, — сказала она, кивнув на каменный крест. — А вот это.

Патрик взглянул в том направлении, куда указывала рукой Каталина: вниз, на большую ровную площадь перед базиликой, вымощенную каменными плитами. И внезапно его осенило точно так же, как недавно Каталину.

— Поверить не могу! Чертова тень от креста! — вскричал он, даже не заметив, что выругался. — Конечно!

Вот почему нужно находиться у подножия креста в определенный день и час! В любое другое время из-за вращения Земли тень креста будет смещена относительно искомого направления, указывая неверное место, где нет сокровища.

Словно завороженные, они оба смотрели на темную тень креста, распластавшуюся на светлом камне.

— Но сегодня мы ничего искать не будем, — твердо сказала Каталина.

— Почему же?

— Чтобы не повторить свою ошибку. Необходимо в точности выполнить указания деда, причем все до одного, а не часть из них. Уверена, с тенью мы не промахнулись, но ты не забыл, что говорит дед о том, когда подается это блюдо?

— В день Святого Иоанна.

— Именно. И он наступит послезавтра. Нам надо вернуться сюда в четверг и проследить, куда указывает крест, когда солнце достигнет зенита. Вот тогда он действительно покажет на тайник.

Железная логика аргументов Каталины, казалось, нисколько не убедила Патрика.

— А вдруг он находится под одной из тех плит? — Патрик имел в виду вымощенную площадь.

— Прочитай рецепт дальше, и ты поймешь, о чем я, когда говорю, что нужно принять во внимание все знаки.

— Затем вам потребуется некоторое количество сосновых орешков. Они придают мясу изысканный вкус, но необходимо умение тщательно выбирать их, поскольку всякие не подойдут.

— Видишь? Он упоминает сосновые орешки, а орехи растут на деревьях, их не выкапывают из-под камней. Сокровище спрятано где-то среди деревьев в парке. Я уверена.

Искатели сокровищ замолчали, с внезапным беспокойством поглядев на обширный лесной массив, окружавший базилику, насчитывавший тысячи деревьев.

В одном из них — рядом, в стволе, у корней, где-то — устроен тайник. Но как узнать, в каком? Каталина стала читать рецепт с того места, где прервался Патрик:

— Разрежьте и выпотрошите куропатку, нафаршируйте тушку орехами, влейте оливковое масло и добавьте чуточку соли. Баттиста обыкновенно кладет еще окорок, порезанный мелкими кусочками. Он утверждает — так блюдо делается лучше, более сочным, но мне это кажется неаппетитным. Закройте брюхо птице, зашив его толстой ниткой, и не забудьте сделать прочный узел в конце, тогда тушка точно не раскроется во время приготовления. Это очень важно.

— На нашем дереве есть узел.

— Все деревья узловаты.

— Да, но только на одном будет такой узел, — возразила Каталина, показывая кусочек пазла с веревочной петлей, отличительным знаком да Винчи, последним слагаемым суммы, последним недостающим звеном в поиске сокровища.

Дюнкерк, 1795 год

После Рождества семья Сен-Клер отпраздновала еще одно радостное событие. Старшая дочь Ирен, девушка прекрасная и телом, и душой, выходила замуж за молодого человека, сына испанца, проработавшего много лет со своим родителем в Кале. Жизнь юношу не баловала. Он потерял отца, будучи еще очень юным, а мать умерла, едва произведя его на свет. Ему приходилось рассчитывать только на себя. Сначала он работал грузчиком в порту, потом юнгой, позже стал ходить на корабле в заморские рейсы и теперь вернулся, став капитаном. Он намеревался возвратиться в Испанию и поселиться в Барселоне, где все еще жила его родня, и наладить морскую торговлю с портами Средиземноморья, продавая каталонские ткани, ценившиеся очень высоко.

Отец Ирен относился прохладно к молодому человеку, звавшемуся Роберто Колом. Или точнее, он не питал теплых чувств к испанцам, считая их народом нетерпимых фанатиков. Конечно, подобная точка зрения тоже отдавала душком нетерпимости и фанатизма, но он был хорошим человеком, из тех, кого отличает внутреннее благородство. Дочь смогла убедить отца: ее суженый — порядочный юноша, честный, верный и работящий. Познакомившись поближе с Роберто, отец забыл о своих предрассудках. Он признал — дочь говорила ему правду. Тогда он наконец благословил молодых, и сыграли свадьбу.

То был счастливый союз. Ирен и Роберто чувствовали себя на седьмом небе, поскольку безумно любили друг друга. Одной лишь этой причины было достаточно, чтобы девушка охотно сделала шаг навстречу своей новой жизни. И она надеялась: отныне фортуна будет относиться к ее супругу намного благосклоннее, чем прежде. Чего еще могла желать деревенская девушка?.. Но в глубине ее души бурлила неведомая сила, чьи природу и мощь она не понимала. Таинственная сила, пробуждавшая смутные мечты о судьбе более яркой и великой.

Она никогда не осознавала этой силы, хотя всегда чувствовала ее присутствие.

Через несколько дней после свадьбы молодожены отправились в путь к южной границе. Как желал Роберто (а Ирен согласилась, захваченная жаждой приключений и стремлением первооткрывателей увидеть новые горизонты), они обосновались в Барселоне и там пережили много радостей и печалей, как всякая семья. Господь благословил их брак, у них родилось четверо детей — две девочки и два мальчика, выросшие здоровыми и сильными под куполом небес, хранимые солнцем и луной, звездами и воздухом. Ведь если пташки Божьи ни в чем не терпят недостатка, то и детям Его всего довольно…

Мадрид, 2004 год

— Это здесь? — спросила Каталина.

Они с Патриком стояли напротив дома номер 2 на улице Плотников в Мадриде, прямиком отправившись в город из Долины павших. Желая удостовериться, что они ничего не перепутали, ирландец открыл свой рюкзачок и достал дневник Клода Пенана, где был указан адрес.

— Да. Первый этаж направо… Оп! — воскликнул он.

Вынимая дневник, Патрик случайно зацепил фотографию деда Каталины, ту самую, где он снялся на фоне креста в Долине павших. Фотография спланировала на землю, и Каталина первая нагнулась подобрать ее. Карточка упала лицом вниз. Поднимая ее, молодая женщина прочитала на обороте: «Дорогая Каталина, доверяй только себе». Впервые увидев эту надпись, Каталина сочла ее типичным наставлением пожилого человека, обращенного к внучке. Теперь, после всего, что произошло, она интерпретировала совет совершенно иначе: «Не доверяй никому». Мысль пришла неожиданно, но оказалась очень назойливой и, пожалуй, тягостной. Без какой-либо явной причины Каталину вдруг охватила сильнейшая тревога, не утихавшая до тех пор, пока она не сказала Патрику:

— Ты не подождешь меня здесь?

Каталина высказала свою странную просьбу неуверенно, чувствуя себя немного виноватой. Она приободрилась, когда Патрик отнесся к ней с пониманием и даже стал убеждать идти одной. Он заметил, что Каталина проделала всю черную работу, поэтому в высшей степени заслужила пальму первенства. У него еще будет время без спешки, подробно поговорить с потомком.

Выслушав его любезную тираду, Каталина смело нажала кнопку коммутатора. Сердце ее сжалось, когда устройство заговорило громким, надтреснутым голосом: «Да? Кто там?» Придерживаясь плана, разработанного по пути в город, Каталина объяснила: она журналистка и готовит материал в газету об использовании труда политзаключенных на строительстве комплекса Долины павших. Мужчина согласился поговорить с ней, не задавая лишних вопросов. Прогудел зуммер, и раздался металлический щелчок открывшегося замка. Каталина вошла и захлопнула за собой дверь, оставив Патрика на улице.

Обитатель квартиры на первом этаже направо в доме под номером 2 на улице Плотников оказался не очень высоким, но крепким мужчиной, производивший безошибочное впечатление человека, много и тяжело поработавшего на своем веку длиною в семьдесят лет.

— Мануэль Колом? — спросила Каталина с глубоким волнением, которое ей с трудом удалось скрыть.

— Он самый.

— Я — Каталина Пе… Гарсия, — представилась она, вернув себе испанскую фамилию и пожимая сильную, загрубевшую ладонь. — Можно войти?

— Конечно.

Мануэль отступил в сторону и закрыл за гостьей дверь. Повернувшись, он столкнулся с Каталиной. Молодая женщина не прошла в комнату, как ожидал хозяин, а застыла посреди прихожей. Она не могла оторвать глаз от картины, висевшей на стене.

— Хороша, а?! У меня их много в других комнатах, но эта мне нравится больше всех. Мой единственный грех, не считая табака. Хотя не думаю, что курить грешно.

— «Тайная вечеря» да Винчи — ваша любимая? — переспросила Каталина.

— Она самая. Наверное, труднее головоломки я в жизни не собирал, хотя тут стоило потрудиться. Плохо только, что не хватает одного кусочка.

— У вас не хватает кусочка? — эхом отозвалась Каталина с замиранием сердца.

— Да. Вот здесь. Видишь? — Мануэль подошел вплотную к собранной разрезной картине и показал дырку, закрашенную, чтобы она не бросалась в глаза. — Потерялась невесть как. Что ж, бывает.

— Да, конечно, иногда части головоломки теряются.

— Ты неважно выглядишь. Ты себя хорошо чувствуешь?

— Все в порядке, спасибо. Наверное, это жара.

— Да, жара невыносимая. Меня она тоже сводит с ума. После чашечки кофе ты будешь как новая. Посиди тут. Я сейчас принесу. Я только что сварил целый кофейник.

Каталина последовала совету Мануэля и присела на древний диван с выцветшей, кое-где залатанной обивкой.

— Хочешь со льдом? — крикнул хозяин из кухни.

— Да, спасибо, — ответила Каталина.

Едва Мануэль вышел из гостиной, она вскочила и бросилась к пазлу с изображением «Тайной вечери», чтобы проверить то, что она и так знала. Кусочек, находившийся у нее (заполучив его, дед явно добавил еще один грех к своему длинному списку), идеально соответствовал закрашенному отверстию. Это был дом наследника крови. Доказательством служил недостающий кусочек пазла. Он понадобился именно для этого: подтвердить, что все головоломки деда были решены правильно.

Она услышала в коридоре приближавшиеся шаги и звук, в котором безошибочно узнала позвякивание чашек на подносе, и поспешила вернуться на диван.

— Нет ничего лучше свежесваренного кофе, — заявил Мануэль, принюхиваясь к аромату, витавшему над кофейником. — В Куэльгамурос кофе был настоящей роскошью.

— Куэльгамурос? — с удивлением спросила Каталина.

— Да, в Куэльгамурос. Долиной павших это место называют только те, кто не умывался там кровавым потом.

— О, простите, я не знала.

— Не имеет значения.

Нет, имеет, подумала Каталина. Они удобно устроились со своими чашечками кофе, полными до краев, и Мануэль перешел к делу:

— Ну давай, говори. С чего мне начинать?

Каталина понятия не имела, о чем спрашивать, и потому сказала первое, что пришло в голову:

— Может, с самого начала?

— Да, верно. Именно с начала и надо всегда начинать, правда? — Отхлебнув кофе, он повел свой рассказ. — Я родился в Мадриде, в горах, кстати, неподалеку от Куэльгамурос. Насколько я знаю, моя семья всегда крестьянствовала, и я тоже возделывал землю. Я никогда не вмешивался в политику. Честно говоря, по мне все политики одним миром мазаны. Меня лично больше волновало, чтобы не выпадало слишком много дождей зимой, а летом солнце жарило не очень сильно, и чтобы не завелись жуки-вредители. Крестьянская жизнь состоит из таких простых вещей. Но однажды мне пришлось поехать в Мадрид по делам. Это случилось в середине сороковых, а точнее, в сорок седьмом году. Я до сих пор толком не понимаю, как я в результате оказался в гуще демонстрации студентов. Там находились молодые ребята, требовавшие свободы и выкрикивавшие лозунги против Франко, пока не примчалась полиция и не начала избивать участников дубинками. Все бросились врассыпную. Каждый спасался, как мог — «кто последний, тот слабак», если вы понимаете, о чем я. Многим удалось удрать, ну а меня, кто вообще был ни при чем, схватили. Мне еще и наподдали в полиции, когда я сказал, что не имею отношения к демонстрации. Вот у меня и рубец остался. Видишь?

Он показал глубокий шрам, тянувшийся по подбородку.

— В общем, я влип с потрохами и угодил в карцер. За два дня мне не дали ни с кем и словом перемолвиться. Представь, как волновались мои родители, ведь я пропал с концами, не подавая о себе никаких вестей. Я-то считал, меня отпустят, обнаружив, что я не студент, но как бы не так. Дерьмовые чинуши, похоже, решили, что я «красный», как они любили говорить. По правде говоря, просидев шесть месяцев в тюрьме, хотя мне даже не предъявили никакого обвинения, я потерял надежду. А потом за мной неожиданно пришли и забрали из камеры. Я обрадовался как дурак, подумав, будто меня хотят выпустить. Ничего подобного. Меня доставили в Карабанчель на заседание чрезвычайного трибунала по борьбе с масонством и коммунизмом. И я там оказался не один. Со мной было еще десять человек, и нас судили всем гуртом. Судилище выглядело чистейшим фарсом. Мне дали пять лет. Представь мое отчаяние, когда я услышал, что мне придется гнить в тюрьме и провести в разлуке с родителями целых пять лет. Я совершенно упал духом. Слава Создателю, в начале 1948 года чиновники из Попечительского надзора за исправительными работами отправили меня все-таки в Куэльгамурос, потому что, Богом клянусь, я бы повесился в камере, не протянув пяти лет в этой дыре. Потрудившись там, я мог бы изрядно скостить себе срок, к тому же работа была на улице, на воле, как говорится, и лучше дышать свежим воздухом, а не вонью мочи в тюрьме. Куэльгамурос не огораживала колючая проволока, да и охранники в большинстве своем не являлись законченными ублюдками. Среди них даже встречались вполне приличные люди. К тому же им было выгоднее не ссориться с заключенными. Хоть в их обязанности и входило сторожить нас, оружия они не носили. Даже дон Амос, один из начальников. По меньшей мере двадцать арестантов служили караульными, и думаю, власти боялись, что мы можем взбунтоваться и привлечь кого-нибудь из них на свою сторону в расчете на их ружья. Оружие находилось только у жандармов на посту, и они часто совершали обходы и стерегли доступ в Долину. Но эти также ни с кем не связывались. Зачем? Почти все вели себя тихо. Среди заключенных находились стукачи или агенты, внедренные Главным управлением безопасности, или те и другие вместе, точно не знаю, но время от времени в бараки вваливались охранники, иногда посреди ночи, и забирали кого-то, кто готовил побег, болтал лишнее или слишком громко возмущался. Доносчики не дремали, уверяю тебя.

В Куэльгамурос арестанты делились на три отряда. Один строил бенедиктинский монастырь внизу, другой трудился на подступах к территории, а третий — в крипте. Я был в третьем. Я предпочел бы монастырь, поскольку те, кто работал там, лучше жили. Им даже платили хорошие сверхурочные и все такое. Ну ладно, по крайней мере меня не погнали дробить камень и возводить земляные насыпи для подъездной дороги. Тем бедолагам приходилось по-настоящему худо. Моему отряду, вырубавшему в скале крипту, досталась тяжелая работа, но вполне сносная, хотя было очень опасно разбирать завалы после взрывов. С потолка часто срывались расшатанные камни, и многих убивало наповал. Говорят, верой можно гору свернуть. Как видишь, нам удалось своротить одну, хотя веры у нас не осталось. За сотворение чуда нам платили сущие гроши — по полпесеты в день. Деньги копились на счету, открытом на наше имя, тронуть который мы не могли, пока нас не освободят.

Ему платили точно такие же гроши, — вдруг сказал Мануэль, ввергнув Каталину в замешательство: она не поняла, кого он имеет в виду. — При том, что он был башковитый парень, с образованием, а не полуграмотный, как я. — Мануэль полностью погрузился в воспоминания, взгляд его сделался рассеянным. Воодушевление в голосе сменилось печалью. — Он был врачом. Его определили в канцелярию. Он писал за меня письма, которые я отправлял родным, представляешь? Как сейчас помню, они были чертовски хорошо написаны, так хорошо, что мой отец, получив первое, заявился в Куэльгамурос в ближайшее воскресенье, когда разрешались свидания, уверенный, что меня пристрелили или вроде того и кто-то выдает себя за меня. — Рассказав этот случай, Мануэль улыбнулся. У него была замечательная улыбка. — Прекрасный парень, Мануэль Колом. Чересчур молчаливый, но прекрасный человек.

Каталина насторожилась. Наверное, она ослышалась.

— Мануэль Колом? Врача, о котором вы говорили, звали так же, как и вас?

— О, конечно, прошу прощения, я еще до этого не дошел. На самом деле не его звали, как меня, а наоборот, меня зовут, как его.

Каталине почудилось, что комната медленно закружилась перед глазами. Что он пытается сказать? Он или не он — Мануэль Колом, наследник крови, кого она ищет? Кусочек пазла подтверждал, что да, он, не так ли? Этот человек жил в доме номер 2. Собранные пазлы тоже принадлежали ему, а не достались от прежнего владельца, являвшегося подлинным потомком и переехавшим в другое место с тех пор, как дед здесь побывал.

— Но вы Мануэль Колом, верно? Вы сами так представились, когда мы с вами знакомились.

— Ну-ну, успокойся. Дыши глубоко, девушка, а то ты вот-вот хлопнешься в обморок. Почему у тебя такой встревоженный вид? Ничего не случилось. Сейчас я все объясню. Увидишь, насколько это простая история.

Каталина ждала продолжения. Вопреки совету Мануэля она продолжала дышать, как задыхающаяся птичка.

— Настоящий Мануэль Колом был тем врачом, о ком я упоминал. Я только одолжил его имя по причине, о которой расскажу позднее. Мое настоящее имя — Хосе Матео, хотя я столько лет жил с чужим, что порой начисто забываю, какое я получил от своих родителей. В сущности, боюсь, теперь даже нельзя доказать, что я не Мануэль Колом, так как бомба уничтожила архивы моего прихода в годы Гражданской войны, как и множество других во всей Испании. Но это не важно. Вернемся к делу. Мануэль и я спали рядом на двухэтажных нарах в бараке — один внизу, другой наверху. Это и называется социальная справедливость, эхе-хе? — сказал он со смешком и зашелся тяжелым кашлем. — Врач и крестьянин спят в одной халупе с земляным полом и цинковой крышей, превращавшейся летом в душегубку, а зимой в холодильник, и их тела одинаково покрывают укусы клопов, кишевших в тюфяках и простынях. Мелкие твари умеют кусаться, черт возьми.

Повторяю, Мануэль Колом умом не был обижен. А в Куэльгамурос только очень умные или круглые дураки пытались бежать. Как я говорил, многих хватали прежде, чем они предпринимали попытку. Но так попадались идиоты, не умевшие держать язык за зубами. Знаешь поговорку: в закрытый рот муха не залетит. Мануэль хорошо понимал эту простую истину. Никто не подозревал о его плане бежать до последней ночи. И то я оказался единственный, кто узнал, по чистой случайности. Видишь ли, он меня разбудил. Мы спали на одних нарах, а я приучился чутко спать с тех пор, как угодил в Куэльгамурос. Там все нуждались в самом необходимом, но даже в этих условиях находились подонки, падкие на воровство. Я же попал в черный список, поскольку каждые две недели мои родители привозили мне продукты из деревни: копченую колбасу, морсилью[35], сыр и тому подобное. Не раз мне доводилось давать пинка тем, кто копался в моих пожитках. Приходилось держать ухо востро и спать с открытыми глазами, как говорится. Поэтому Мануэль меня разбудил. Было три или четыре часа утра. Но он не покушался на мою колбасу, а собирался бежать. И меня буквально заполонило горячее желание бежать с ним вместе. Очень скоро моей относительно хорошей жизни в Куэльгамурос наступил бы конец. Через неделю я бы уже дробил камень на подъездной дороге, поскольку там требовались еще люди, а мою силу давно заметили. Даже в этих обстоятельствах, если честно, бегство было чистой воды безумием. Однако я попросил Мануэля взять меня с собой. В одиночку такой невежа, как я, не имел ни малейших шансов. Конечно, я мог бы сам выбраться из Долины. Не так уж это и сложно без проволочного ограждения и с малочисленной охраной. Но далеко я не ушел бы. Необходимы бумаги и светлая голова, чтобы покинуть пределы Испании, очутившись в Португалии или во Франции.

Естественно, он мне отказал, объяснив, что раздобыл документы только на одного человека. Но я не отступал и умолял провести с собой до границы, обещая, что я потом сам как-нибудь разберусь. В конце концов, он согласился, явно опасаясь разбудить кого-то еще, но главным образом вообразив, будто я выдам его охранникам, едва он выйдет из барака. Если он так решил, то виду не показал, ты не думай. Он ведь, по сути, почти меня не знал, хотя писал для меня письма и спали мы рядом. Также он подарил мне жизнь. И этот подарок стоил ему очень дорого…

У Мануэля имелись серьезные основания для бегства. Уже довольно давно в лагере среди заключенных ходили всякие слухи. Обычно большинство слухов — полная чушь. Людям привычно сочинять небылицы, особенно если больше нечем занять голову. Потому я ни черта в них не верил. Но все оказалось правдой. Мануэль тайком встречался с дочерью местного богача, ведущего дела с подрядчиками и потому довольно часто приезжавшего на стройку. Ее звали Кармен, и отец в ней души не чаял. — Снова взгляд Мануэля затуманился, стал отрешенным и мечтательным. Позже Каталина поймет причину. — Кармен всегда настойчиво упрашивала отца взять ее с собой в Куэльгамурос, и он всегда в итоге сдавался, хотя считал неприличным появление порядочной девушки в таком малопочтенном месте, как лагерь каторжников, где полным-полно мужчин, не прикасавшихся к женщине в течение многих лет. Во время этих наездов расцвела их любовь с Мануэлем. Само по себе это было очень опасно. Как-то раз один из заключенных обронил комплимент в адрес Кармен в присутствии ее отца. Через полчаса охранники уволокли его в казарму и поколотили палками. Но Мануэль ничего не боялся, их тайные свидания продолжались. Как и следовало ожидать, Кармен в конце концов забеременела, и тогда они решили бежать вместе во Францию. В противном случае отец Кармен увез бы ее подальше от тех мест, возможно, даже за границу, а их ребенок оказался бы в приюте. И горе Мануэлю, если бы открылось, что он отец младенца.

Честное слово, бегство Мануэля было для них единственным выходом, чтобы оставаться вместе и сохранить своего ребенка. Кармен достала удостоверения личности и пропуска с помощью университетского приятеля, из папенькиных сынков с деньгами и связями.

Принимая все это во внимание, Мануэль сделал мне огромное одолжение, разрешив бежать вместе с ним. Он поставил только одно условие, потребовав клятвы: я позабочусь доставить во Францию Кармен с их ребенком, если с ним что-то случится. Я, конечно, согласился. Он разработал довольно простой план. Уйти в горы и добраться до Эскориала, где должна ждать его Кармен (они сговорились, что ночью она также покинет отчий дом) неподалеку от фабрики ее отца с ключами наготове. Там они могли украсть машину, а затем доехать до границы и пересечь ее. Если все пройдет, как надо, к моменту первой переклички, когда охране станет известно о побеге, они уже будут находиться в Португалии. Дальше они планировали направиться в Порту и сесть на корабль, отплывающий во Францию, поскольку в Португалии тоже были фашисты, что делало пребывание в стране небезопасным. Таков был первоначальный план, к которому теперь присоединился и я. Предполагалось, для меня путешествие закончится на португальской границе. Там, в соответствии с моим собственным планом, я собирался нелегально ее перейти, как контрабандисты, и любым способом попасть на борт судна, отправляющегося во Францию или Америку.

Все произошло в четверг 5 августа 1948 года. Я никогда не забуду ту ночь. Мы вышли из барака. Стояла непроглядная темень, словно все вокруг вымазали дегтем. Луна не взошла, и предметы, от деревьев до камней, казались черными, как головешка. Лишь звезды мерцали слабым светом. Наверное, никогда в жизни я больше не видел столько звезд, как в ту ночь в заповеднике Куэльгамурос. С моей точки зрения, чернильная темнота играла нам на руку. Если нам не удавалось разглядеть кончики своих пальцев, рассуждал я, то охрана нас и подавно не обнаружит. Так и получилось. Правда, нам это мало помогло… Мы начали подниматься по склону горы, выбрав направление к Эскориалу. Мы не прошли и трехсот метров, как едва не столкнулись нос к носу с патрулем жандармов. Они нас не заметили, но мы-то их тоже не увидели. Мы догадались, что они преградили нам путь лишь потому, что одному из жандармов вздумалось прикурить сигарету. Вот и говорите потом, что табак вреден. Лично мне он спас шкуру в ту ночь. Так как мы не могли двигаться прежней дорогой, то свернули к крипте. Мы решили сделать крюк и дальше идти к Эскориалу. В тот момент я упал. Будь прокляты мои ноги! Я споткнулся о камень и растянулся ничком на земле. Я боялся дышать, услышав, какой шум учинил. У меня будто остановилось сердце, когда сзади прокричали: «Стой!» — и раздался выстрел в воздух. Мануэль опустился рядом со мной на колени. Я почувствовал, как меня дернули за одежду, и с его помощью я приподнялся. Он едва не вывихнул мне руку. Лица его я не видел. В этой дьявольской темноте вообще ничего не было видно. Только белки глаз. Но я знаю, какое у него, наверное, было выражение. Знаю, точно видел его в ярком свете дня. Оно запечатлелось в моей памяти. Он велел мне бежать, не сказав больше ничего. И я побежал. Боги, как я бежал! Я мчался во весь дух, не осознавая, что Мануэля за спиной нет, пока не услышал второй выстрел и крик боли. Он уходил другой дорогой, понимаешь? Пытаясь отвлечь жандармов и дать мне шанс спастись. Он сделал это, хотя ему было что терять — намного больше, чем мне. Мануэль умер у подножия креста. Монумент на горе еще не поставили, но я готов поклясться: он умер ровно на том месте, где задумали возвести этот идиотский огромный бетонный крест.

Каталину потрясла трагическая история старика. Она не могла найти подходящих слов. И подумала: Мануэль Колом, тот, кто пожертвовал жизнью ради другого человека и погиб там, где ныне вздымается крест в Долине павших, уподобился самому Христу, являясь наследником его крови.

— Я бежал дальше, не останавливаясь, и заливался слезами. Я слышал, как в лагере подняли тревогу, и перекличку охранников, но тем не менее благополучно умудрился дойти до Эскориала. Там ждала Кармен. Едва увидев меня, она тотчас поняла, что произошло, и заплакала. Сунув руку в карман брюк за носовым платком для нее, я нашел документы и пропуск. Мануэль положил мне свои бумаги. Мы последовали основному плану. Что нам еще оставалось? И как ни странно, все получилось. Через несколько дней мы приехали в Сен-Жан-де-Люз. Французы отнеслись к нам неплохо, когда настал момент регистрироваться, я использовал документы и имя Мануэля. Так что с тех пор я больше не был Хосе Матео, превратившись в Мануэля Колома. Первое время мы жили во Франции очень трудно. Еще хуже стало, когда Кармен родила ребенка, чудесного мальчика, названного в честь отца. Я из кожи вон лез, чтобы каждый день к вечеру у нас на столе был хлеб для троих. Я работал грузчиком в порту, поденщиком в сезон сбора винограда, каменщиком на строительстве. Всего я даже не вспомню. Я хватался за любое дело. Кармен с сыном и я жили вместе — из-за нехватки денег, а не потому, что у нас с ней что-то было. Это случилось намного позже. В течение двух лет мы едва сводили концы с концами, нам грозил то голод, то опасность потерять крышу над головой, если не удастся заплатить за наш пансион для бедняков. Потом положение потихоньку выправилось. Я нашел приличную работу, и мы сняли маленькую квартирку в Бордо. Ничего особенного. У нас имелась одна спальня, кухня, крошечная гостиная и ванная комната, общая для всех соседей на этаже. Но квартира была чистенькой, и спать в мягком кресле в гостиной, а не на полу, моей пояснице для разнообразия понравилось. Ну что ж, думаю, мы полюбили друг друга. Мы с Кармен, я хочу сказать. Мы столько пережили вместе, а она была потрясающей женщиной. И сильной духом. Господи, она была в тысячу раз сильнее меня. После той ночи в Эскориале я лишь однажды видел ее плачущей: когда она родила ребенка.

Мы поженились в Бордо в первый день нового, 1952 года. Я усыновил Мануэля, и потом у нас родился еще мальчик, и мы назвали его Диего. И у обоих уже дети, наши внуки. Если бы Кармен их видела! Ее сердце растаяло бы от счастья. Она чуть-чуть не дождалась. Первый, вернее первые, так как они близнецы, родились в декабре 1976-го, а рак отнял ее у меня месяцем раньше… В ближайшие дни я стану прадедушкой. У жены одного из моих внуков подойдет срок в будущем месяце. Жизнь продолжается, верно? По-разному, но продолжается. И очень скоро я соединюсь с моей любимой Кармен. Надеюсь, она там, на небесах, где, говорят, находится рай. Видишь, я в конце концов начал верить во всю эту чушь. И потому уверен: я снова встречусь с Кармен. Но хватит о грустном! Тебе понравился кофе? Между делом мы выпили кофейник до дна.

— Да, еще по чашечке было бы замечательно.

Каталине больше не хотелось кофе. Ей было необходимо остаться на минутку одной, в тишине, и попытаться осмыслить только что услышанную историю. Если все факты верны, а скорее всего они верны, значит, Мануэля Колома, жившего в этом доме, в действительности звали Хосе Матео, следовательно, он не имел отношения к потомкам Христа. Ее дед нашел не того человека. И неудивительно, ведь, согласно всем существующим документам, Хосе считался Мануэлем Коломом. Только он сам мог рассеять это заблуждение, как он сделал это сейчас во время своей длинной исповеди. И совершенно очевидно: он не открыл подлинное имя деду. Они встречались в 1976 году, вскоре после смерти Франко, в период, когда еще никто с уверенностью не мог предсказать, в каком направлении будет развиваться политика страны. С учетом всех обстоятельств Хосе рисковал бы в высшей степени, признайся он (как сделал сейчас, непринужденно и без тени страха), что бежал из заключения в Куэльгамурос, позаимствовав имя и документы настоящего Мануэля Колома.

Просто поразительно. Деду не суждено было посмотреть в глаза подлинного прямого потомка Иисуса, как он верил. Каталине вспомнился библейский сюжет о Моисее, кто освободил народ и привел после долгих и мучительных скитаний по пустыне в землю обетованную, но кому Господь не позволил «увидеть ту добрую землю». Дед посвятил всю жизнь поиску наследников рода. Его путь уподобился долгим и мучительным скитаниям в пустыне. И он также не удостоился счастья увидеть свою обетованную землю. Возможно, его кара оказалась даже более суровой, ибо он поверил, что перешел за Иордан. «Бог прощает, но не забывает», — мелькнуло в памяти Каталины, и она содрогнулась.

Новая волна дрожи, порожденная животным ужасом, сотрясла ее тело, когда она услышала выстрел. Громовой раскат разнесся по всему дому, точно стрелял целый взвод. Каталина рванулась вперед, опрокинув поднос с пустыми чашками: упав, они разбились вдребезги.

— Не-е-е-ет!

С противоположного конца коридора Каталина увидела темную лужу крови, растекавшуюся на белой плитке в кухне. Посредине распростерся Хосе. Мертвый. Сообщники Пьера нашли его, несмотря на предосторожности Патрика, и Хосе мертв. Точно мертв — пуля снесла ему полголовы.

Что-то с грохотом обрушилось на пол. Убийца все еще находился в квартире. Не сознавая, что делает, обезумев от ярости, Каталина ринулась по коридору и вбежала на кухню как раз вовремя, чтобы настигнуть негодяя, спешившего скрыться через окно. Она бросилась на него и, не удержав равновесия, со всего маху приземлилась на бок, вскрикнув от боли. В предмете, крепко зажатом в руке, она не сразу узнала шерстяной шлем. Она ухитрилась сорвать маску с убийцы. Каталина почувствовала лишь обжигающий гнев, когда подняла на него глаза и увидела, как он обернулся на миг и глянул на нее с мерзкой ухмылкой прежде, чем исчезнуть.

— Ты?!

Она смотрела в лицо Пьера, того самого Пьера, кто пытался похитить ее в Париже и кто был мертв, по уверениям Патрика. Вот теперь она поняла всю правду до конца. Сокрушительный удар. Никогда она себе не простит. До конца дней. В смерти Хосе виновата она одна. И больше никто. Она позволила Патрику дважды обвести себя вокруг пальца. Ее спасение из рук Пьера являлось тщательно срежиссированной постановкой, включая бутафорскую кровь. Пьер и Патрик действовали заодно, оба служили одному Божьему делу. Как она могла оказаться такой наивной, невероятной дурой? Она привела их к Хосе. Это она его убила.

Каталина с трудом сдерживала слезы. Она не заслуживает и такого маленького утешения. Она встала и вышла из квартиры с руками и в платье, испачканными кровью. Она пробежала мимо перепуганных соседей, не обращая на них внимания.

Среди шума она расслышала, как взвизгнули на асфальте колеса машины, сорвавшейся с места и умчавшейся на полной скорости. Перед ней на тротуаре стоял другой автомобиль, куда приготовился сесть Патрик.

— Сукин сын! — выкрикнула она с уничтожающим презрением. Лицо священника даже не дрогнуло. Он уже сидел в машине, хотя еще не успел закрыть дверцу. — Вы убили его, вы убили и моего деда, правда? Он убегал от кого-то вроде тебя. Гореть тебе в аду, в который ты веришь… Но почему?

Она не ждала ответа, но все-таки его получила.

— Такова воля Господа.

— Только не впутывай в это Бога, мерзавец!

— Потомки — отклонение от пути истинного, — изрек Патрик, пропустив мимо ушей оскорбление Каталины.

— А я? Прикажешь Пьеру убить и меня тоже? Как на самом деле зовут негодяя? Назови мне по крайней мере настоящее имя моего убийцы… Ты отвратителен. Ты настолько труслив, что заставляешь других выполнять свою грязную работу.

— Я священник, а не убийца. Не волнуйся за свою ничтожную жизнь. Мы не убиваем невинных.

— Ха! Боже мой! А что сделал тот несчастный? В чем провинился?

— Существовал, — холодно отрезал Патрик.

Каталина опомнилась, внезапно осознав жестокую реальность. Истина настолько потрясла ее, что ей пришлось опереться о машину Патрика, иначе она бы упала. В салоне, на заднем сиденье, лежал рюкзак священника со всеми документами, всеми доказательствами.

— Он будет не одинок в своей смерти… — пробормотала она.

— Прощай.

Патрик хотел захлопнуть дверцу машины, но Каталина помешала ему. Священник вышел, но ему потребовалось приложить изрядную силу, когда он оттолкнул ее, швырнув на землю.

И снова завизжали колеса, и взревел мотор, заработав на полную мощность. Каталина сидела на тротуаре и бессильно смотрела, как стремительно удаляется машина.

Вдалеке выли сирены «скорой помощи».