Линц, в день Св. Сильвестра 1895

«Моя дорогая кузина, малышка Аннерли!

Как ты уже знаешь, скоро я покину Австро-Венгрию, чтобы отправиться в большое турне по Франции и обосноваться затем в Париже.

Я была так рада повидать тебя три месяца тому назад, когда по дороге из Санкт-Петербурга в Мюнхен заезжала в Эннс. За несколько часов, что мы провели с тобою вдвоем, я многое успела тебе поведать. Рассказала о том, как играла на фортепьяно перед царем, даже показала бриллиантовое украшение, которое он преподнес мне в знак благодарности за незабываемый концерт.

Теперь о моей бурной жизни с той поры, как я повзрослела, тебе известно больше, чем твоей матери.

Но о моей юности ты знаешь только по слухам. Тебе ничего не рассказывали, ведь я — яркая райская птица, роковая женщина, артистка, живущая по своим законам. В семье обо мне не говорят, потому что не хотят, чтобы ты стала такой, как я.

Последние десять лет мы с тобою почти не виделись. А ведь из всех родственников ты похожа на меня больше всех. Ты умеешь петь, музицировать, у тебя есть чувство юмора, ты умна. И я хочу, чтобы ты стала счастливой. Вот почему я сказала себе: Пора покончить со всеми этими тайнами. Аннерли должна узнать о том, в чем по сей день упрекает меня ее мать, обо всем, что произошло тогда в Эннсе, двадцать лет назад, — начиная с моей первой страсти до пресловутого сватовства, когда меня непременно хотели выдать замуж за солидного влиятельного человека.

Я рассказываю тебе это потому, что скоро ты должна выйти замуж. За богатого господина, которого едва знаешь и, как пишешь в своем письме, даже побаиваешься. Я рассказываю тебе это потому, что тебе уже пятнадцать. Ровно столько, сколько было тогда мне.

Ты выросла в приличном доме. А в приличных домах не просвещают. „Детей приносит аист“, — наверняка говорили тебе. Если же ты начинала сомневаться, то обсудить свои предположения было не с кем, все стеснялись до полусмерти.

Мы все еще живем в ханжеское время. На все, что касается тела, наложено строгое табу. Молодежь не ставят ни в грош. Считается, что до сорока человеку не о чем поведать миру и лучше держать язык за зубами. Кроме того, не следует задавать вопросов. Таков этикет.

Еще нам говорили: „Любовь — это для горничных. Девушке из высшего общества любовь не нужна, она берет в мужья того, кого назначит ей господин папа́“. Но поверь мне, Аннерли, это не ведет к счастью. Мне уже почти тридцать шесть, и я могу сказать, что знаю свет. Мне хотелось бы уберечь тебя от неприятного сюрприза в первую брачную ночь. И я хочу, чтобы ты сделала правильный выбор — выходить замуж или нет. У тебя нет необходимости хранить династию от вырождения. А потому не торопись. Продли, по возможности, свою юность, обязанности не заставят себя ждать. Я расскажу тебе, как я высвободилась тогда из петли, весьма экстремальным способом, надо признаться, но расскажу об этом с юмором, легко и непринужденно, чтобы ты все поняла сама, а когда-нибудь смогла дать прочесть это и своей дочери.

Но когда прочтешь, прошу, никому ни слова.

Ни своим родителям, ни тем более — поклянись мне! — Эрмине фон Фришенбах. Она не должна узнать о моих приключениях, о том, что случилось со мной тогда, в 1875 году за ее спиной, в австрийском городе Эннсе.

Я поведаю тебе также, что кроется за слухами, будто наша прекрасная императрица приходится мне тетушкой, а я ей кровной племянницей, и скажу тебе без обиняков, почему я стала причиной твоего появления на свет.

Я изменила имена твоих родителей. Безопасность есть безопасность. Но ты быстро догадаешься, кто они.

А теперь устраивайся поудобней, на той красной софе, что я оставила тебе в Эннсе вместе с письменным столом и фортепьяно, которое доставит тебе много радости.

Надеюсь, Цилли натопила печь, и ты не озябнешь за чтением. Сейчас ты окунешься в водоворот того времени, в то роскошное десятилетие, как стали его теперь называть, потому что в Вене жил тогда Ганс Макарт. Ты знаешь, я была знакома с этим гениальным художником. Кайзеровская империя еще нерушима, кронпринц жив, а Майерлинг — всего лишь тихий охотничий замок: еще не произошла та скандальная история, молва о которой, как пожар, распространилась по всему свету.

Я сообщу тебе мой парижский адрес и буду думать о тебе в поездке. Ты всегда можешь написать мне и расспросить обо всем, о чем пожелаешь.

Но сперва несколько слов о моем родительском доме, о котором тоже никогда не говорят. Я хочу покончить, наконец, со всеми сплетнями, хочу, чтобы ты сама во всем разобралась.

Ну и желаю тебе, моя малышка, хорошего Нового года, много радости, счастья, удачи, здоровья и бодрости, не поддавайся никаким принуждениям, держись стойко. И не забывай меня.

Крепко обнимаю тебя.

Навсегда твоя

Минка».

Что бы там ни говорили, а я не сирота, не подкидыш, не отпрыск обнищавших родителей, отнюдь нет, я появилась на свет в семье фабриканта. Снежным утром 2 февраля 1860 года, что считалось счастливым предзнаменованием.

Был светозарный праздник — Сретение. Жизнь рожденного в этот день всегда озарена солнцем, он притягивает к себе любовь, словно магнит, и тень не омрачает его пути.

На моем же пути сплошные загадки, причем с самого начала. Странным образом я родилась до срока — семимесячная, но вполне развившаяся, на удивление крепкая девочка. Живительно и то, что глаза и волосы у меня черные, тогда как все в нашем роду соломенные блондины.

Отца моего зовут Рюдигер Хюбш[1], но имя порой обманчиво. Отец, похожий на мопса, владеет фабрикой, что у городских ворот, — там шьют фески.

Матушка моя — белокурая уроженка Эннса — обучалась поварскому искусству в замке Эннсэг, у последней княгини Ауершперг, и это третья загадка. Разумеется, кухня Ауершперга славится во всей монархии. И маменька очень хорошо зарабатывала в замке в Венгрии, где она начинала свою карьеру. Но этого было явно недостаточно, чтобы накопить сказочное приданое, которое способствовало процветанию отцовского дела.

Откуда же такие деньги?

Мать состоит в родстве с Юлианой Танцер, владелицей знаменитого отеля «Черный орел». Они троюродные сестры по материнской линии, из почтенной эннской семьи. Отец мамы, белокурый чех, красавец на загляденье, был беден, в то время как папа́ Юлианы, хотя и был косолап, владел несколькими большими мельницами. Матушка моя всегда считалась «бедной родственницей». Тем не менее, она получила приданое чистоганом. Золотом! И такое роскошное, что отец сразу после свадьбы нанял новых рабочих и расширил маленькую фабрику вдвое.

К лету 1861-го, через год после моего рождения, он поставлял самые лучшие фески, красные, с черной кисточкой, мусульманской общине кайзеровской империи — многочисленным туркам, грекам, египтянам, албанцам, которые жили в крупных городах — в Вене, Офене, Песте, Триесте и в большинстве своем были зажиточными коммерсантами.

Да, он нанял еще и вышивальщиц, закупил дорогой материи и первым стал изготовлять по баснословным ценам фески для дам — маленькие шедевры, с синими кисточками, украшенные золотой нитью, серебряными бляшками и настоящим жемчугом.

Фабрика процветала.

Я принесла отцу благополучие. Но он ни разу не дал мне почувствовать это. Я его почти не видела. У него не было времени. А моя веселая, жизнерадостная маменька вела большой дом, устраивала дамские чаепития и изысканные званые вечера, щеголяла в шелковых платьях и настоящих драгоценностях, меня же предоставила Эрмине фон Фришенбах, гувернантке из Эннса, которая до сих пор мне предана.

Эрмина — мой ангел-хранитель. И если кто-то любит меня по-настоящему, то это она. Эрмина — маленькая энергичная брюнетка, круглолицая, с темными живыми глазами, от которых ничего не утаишь. Она умна и отважна, стоит выше суетных притязаний и потому почти не затягивается в корсет. Но есть и у нее одна слабость: она носит туфли на высоком каблуке и украшает прическу огромными яркими шелковыми бантами, чтобы казаться выше. Эрмина очень хорошо образованна, и это четвертая загадка.

Моя мать читать умеет, а писать — нет. Отец отлично считает, но в жизни не сочинил ни одного письма. Это, правда, никому не мешало. Лишь в 1869 году, через девять лет после моего рождения, было введено всеобщее обязательное обучение. Раньше учиться не заставляли. Кто хотел ходить в школу, тот и ходил. Кто хотел сидеть дома, сидел дома. Безграмотность была повсеместной. А меня воспитывали, как королевское дитя.

В три года я уже говорила по-французски, ела ножом и вилкой, училась чтению и письму, а в четыре разучивала первые гаммы на фортепьяно. В детстве я никогда не посещала школы. Меня учили на дому, а Эрмина прививала мне навыки, которые требуются девушке из высшего света: обучала нотам, пению, истории, религии, плетению кружев и вышиванию, а также географии, зоологии и ботанике. Я училась рисовать с натуры, писать акварели и портреты.

Мои манеры постоянно шлифовались: «Минка! Немедленно убери локти со стола! И больше никогда так не делай! Мерси! Говорить следует только тогда, когда тебя спрашивают. Зевать в обществе не принято. И никогда не чешись! Только если ты совсем одна. Ты же не обезьянка, не так ли, сокровище мое?»

Слово Эрмины для меня закон. Она знала большой свет. Знала, что для меня хорошо, а что плохо. Я слепо доверяла ей, она всегда была права. Да, с той поры, как я научилась думать, она ни разу не ошиблась.

Как я уже говорила, отец держался от меня в стороне.

Все изменилось, когда на свет появился мой брат Альбрехт. Наконец-то сын! С этой секунды я стала «благородной фройляйн». И отец принял мое существование к сведению. Но — только для того, чтобы видеть мои недостатки. То вдруг я оказывалась гордячкой: «Она что, думает, что лучше всех?», то меня обвиняли в тщеславии: «Только и крутится перед зеркалом, а сама страшней ночи». Я всегда стояла на его пути. Всюду. Меня просто было слишком много в доме. Так шли годы, я перестала понимать мир. Все теряло свой смысл. Зачем он велел воспитывать меня как благородную девицу? Затем лишь, чтобы попрекать в желании казаться «лучше других»?

А ведь он был хозяином в доме и мог в любой момент все изменить. Например, уволить Эрмину. Почему же он не делал этого? Но самое удивительное — он боялся Эрмину. Она даже спала в своей собственной комнате, что для гувернантки по тем временам было неслыханной роскошью. Гувернантки всегда спали в детской, а Эрмина — нет. Матушка моя тоже испытывала к маленькой Фришенбах огромное уважение. Словом, положение Эрмины в доме моих родителей было особым. Только вот почему? Я часто спрашивала себя об этом. Почему?

Разумеется, Эрмина была благородного происхождения. Но этого мало. У нее ведь не было состояния, своего дома, замка. Фамильное имущество унаследовал ее брат Фриц. А отец мой ценил деньги. Ему импонировали только богатые люди. Власть Эрмины имела иные причины. Я ломала себе голову, но все равно не могла найти разгадку.

В день моего пятнадцатилетия ситуация обострилась. Вечером начался снегопад, и я уже лежала в постели, когда отец неожиданно вошел в мою комнату, чего никогда не, бывало, ни разу за всю мою жизнь. Вид у него был престранный: соломенные волосы под сеткой (уже завитые и уложенные для завтрашнего городского бала), светлые усы прижаты белой повязкой, туго стянутой на затылке, в руке красный ночник, отбрасывающий причудливые тени на потолке. Вдобавок ко всему красные лоснящиеся щеки, водянисто-голубые глаза навыкате, коренастая фигура — он был похож на мопса в наморднике, и тут уж ничто не могло помочь, даже элегантный коричневый бархатный халат не придавал ему изысканности. К тому же, от него сильно пахло табаком, а приблизившись ко мне, он стал озираться по сторонам, словно что-то искал. Потом пододвинул стул и сел возле кровати.

— Читать благородная барышня научилась, — начал он в привычно резком тоне. — А ну-ка скажи мне: что написано над воротами веерной фабрики в Вене, на Нелькен-гассе 4, которая принадлежит моему другу Венцелю Керну?

— «Венцель Керн и сын», — сказала я твердым голосом.

Только не показывать страх. Этому меня научила Эрмина.

— А что написано над гостиницей «У золотого клопа»?

— «Игнац Клоц и сын».

— А на блестящем фоне над шелкопрядильной фабрикой, которую купил мой кузен Леопольд? Там что написано?

— «Владельцы: Леопольд Хюбш и сын».

— Верно! И что при этом бросается тебе в глаза?

Я молчала.

— Ты умеешь читать и писать, знаешь французский. Я пытаюсь понять, можешь ли ты еще и думать логически.

Я потупила взгляд и вздохнула. Я уже догадывалась, что за этим последует.

— Не знаешь? Итак, я тебя спрашиваю: видала ли ты где-нибудь в Вене, в Праге, в Крайне, в Ципсе, видала ли ты где-нибудь в Австро-Венгрии хоть одну вывеску с надписью: «Владельцы: Фриц Мюллер и дочь»? Видала? Да или нет?

— Нет, — коротко ответила я.

— А почему нет? Знает ли благородная барышня, почему нет? — Он посмотрел на меня поверх своей повязки, которая радостно задергалась. — Попробуй догадаться, раз ты такая умница-разумница?

Я молчала.

— Нет? Глупая гусыня! Тогда позволь сказать тебе, что такого не бывает. «Фриц Мюллер и дочь» — курам на смех! Такого нет во всем мире. «Фриц Мюллер и сын» — вот как это звучит, так, как и положено. — Он посмотрел на меня пронизывающим взглядом, встал и направился к двери. — Точно так же будет и у нас, — воскликнул он, берясь за ручку двери, — в моем доме. Фабрику получит Альбрехт. А над воротами будет написано: «Владельцы: Рюдигер Хюбш и сын»! Запомни это!

И тут вбежала Эрмина, в своем красном халате, со свечой в руке.

— Сударь! Что вы здесь делаете, ночью? Хотите испугать мою Минку? Я запрещаю вам это!

Отец опустил голову. Он стал вдруг похож на ребенка, которого поймали на воровстве.

— Сожалею, фройляйн фон Фришенбах, — пробормотал он подобострастно и сразу как-то съежился, — вынужденные обстоятельства, гм… выяснилось нечто принципиальное… Больше это не повторится. Целую ручки. Спокойной ночи. Целую ручки. — И отец исчез.

Я была совершенно потрясена. Дело не в фабрике. Производство фесок вовсе не было моим заветным желанием. Речь шла обо мне. «Притягивает к себе любовь, словно магнит?» Иллюзия. Я оказалась существом, никому не нужным, тщеславным и уродливым.

Самое ужасное — я ничего не могла изменить. Как бы я ни пела и ни играла на фортепьяно, как бы хорошо ни училась, какие бы картины ни писала и как бы выразительно ни декламировала наизусть целые театральные пьесы, все равно я никогда не стану сыном, никогда мое имя не будет красоваться на вывеске, и отец никогда не будет гордиться мною.

Всю ночь я размышляла о своей судьбе.

Последнее время отец вечно чем-то озабочен. Он постоянно в разъездах, у него какие-то дела в Леопольд-штадте; вдруг выяснилось, что он потерял очень много денег два года назад, в 1873 году, на Всемирной выставке в Вене. Правда, это случилось не с ним одним. Хотя выставка была великолепна и значительно подняла престиж Австрии, через восемь дней после открытия случился биржевой крах. Затем разразилась холера. Потом настала отвратительная погода, и многие гости не приехали. Девятнадцать миллионов гульденов было вложено во Всемирную выставку, а отдача — только четыре миллиона. Но разве это моя вина? Я не имела к этому никакого отношения. Чего же добивался мой отец? Какие тучи сгущались над моей головой?

На следующий день в двенадцать все стало ясно. Мы с Эрминой в виде исключения обедали не в моей комнате, а сидели за столом вместе с родителями. Мне не пришлось даже стоять, как это полагалось детям. Мне поставили стул, словно взрослой. И это было весьма кстати, иначе я за первым же блюдом (телячий язык в пикантном соусе — от одного вида которого мне становилось дурно) упала бы в обморок.

Будущее рушилось, к моему ужасу, прямо на глазах. Хотя на этот год все было расписано — мне уже шили приданое, а в сентябре должен был состояться мой первый бал (я четыре года брала уроки танцев), отец внезапно распорядился совсем иначе.

— Твоей Минке нужна профессия, — резко заявил он маме, — по зрелом размышлении и точном подсчете выясняется, что я не смогу дать ей приданого. Это… гмм… нанесло бы ущерб фабрике.

Я хорошо помню этот момент. Меня бросало то в жар, то в холод. Никакого приданого? Я не ослышалась? Я стану бесприданницей? Уж лучше умереть от оспы! Не так представляла я себе свое будущее.

Матушка побледнела и, отложив в сторону вилку с ножом, умоляюще взглянула на Эрмину.

— Какую профессию? — спросила она. — Для девушек нашего круга не существует профессий. Я ничего не могу понять, Рюдигер. Я принесла тебе состояние, а ты скупишься? И именно для моего ребенка? Мы так не договаривались, если ты меня правильно понимаешь. Ты нарушаешь слово. Минка воспитана для большого дома. Для образованного мужа. А теперь вдруг какие-то расчеты, выкладки, — и она сама должна зарабатывать на хлеб? Для меня это смертельный позор. Какой стыд! А тебе следовало бы застрелиться! Если ты человек чести.

Эрмина молчала. Отец, пощипывая усы, дождался, когда принесли суп, взялся за ложку и, не глядя на нас, произнес:

— С тех пор как ввели обязательное обучение, потребовались учительницы. Императору нужен образованный народ. Если она станет учительницей, твоя распремудрая дочка, это не будет позором. Ни для тебя, ни для меня, ни для нашего дома. Не так ли, фройляйн фон Фришенбах? Это большая честь. К тому же, она уродлива, разве нет? Ей и с большим приданым не удастся заполучить приличного мужа.

Матушка ударила ладонью по столу.

— Учительницей? — гневно воскликнула она. — Почему бы не сразу монашкой! Ты заблуждаешься, мой милый. Этого не будет никогда! Тогда ей нельзя будет выйти замуж! Ты же знаешь закон! Ни детей, ни семьи, ни своего дома. Я не хочу, чтобы Минка осталась старой девой. И баста! Все, хватит!

— Успокойся, Аманда, — резко осадил отец, — эдак аппетит пропадет! Учительницей она никогда не узнает нужду. У нее будет месячное жалованье. Пенсион! И независимость от кошелька своего брата.

— Но она навсегда лишится радостей жизни. Бог мой! У нее не будет мужа! Ни одного бала! И больше никаких танцев. А она их так любит! Запри ее уж сразу в воспитательный дом.

— Ты хотела бы наказания…

— Я уже наказана. Мерси! Мне даже не дозволяется устроить праздник для своего ребенка, как дебютантки. Я так этому радовалась за много лет вперед!.. Ты наказываешь меня, дорогой мой. Ты просто садист! Эрмина, пожалуйста, скажи свое веское слово. Бедная Минка! Всю жизнь длинные глухие платья… темно-коричневые либо серые. Никаких украшений. Никаких изящных причесок. И никаких поклонников. И самой ей нельзя влюбляться! И это с ее темпераментом!

Отец цинично ухмыльнулся:

— Любовь — занятие для горничных. Девушке из высшего света она не нужна. Влюбляются слуги. Господа — никогда!

Мать вспыхнула, поспешно отпила глоток вина и произнесла, будто ничего не слышала:

— Кроме того, ей придется несколько лет провести в пансионе. Как платной воспитаннице. А это стоит денег!

Пансион? Я прислушалась к разговору. Да ведь Эрмина тоже была в пансионе! И ей там нравилось.

— Пансион обойдется дешевле приданого, — промолвил папа́ и принялся за вторую тарелку супа.

Но мать не сдавалась:

— Минке пятнадцать. А обучение начинают с четырнадцати. Я права, дорогая Эрмина? И берут туда лишь дочерей высшего чиновного сословия. Дети фабрикантов там нежелательны.

Отец скривил рот, словно подавившись. И затем изрек еще циничней:

— Если не ошибаюсь, Аманда, для тебя это не препятствие. У тебя ведь есть нужные связи. Я лишь освежаю воспоминания. Уверен, для твоего вундеркинда сделают исключение!

И тут моя мать притихла. В воздухе повисла тишина. Я же принялась лихорадочно рассуждать. У меня не было ни малейшего желания всю свою жизнь носить темные платья, но еще меньше мне хотелось весь век прозябать в доме отца — нелюбимой, безо всякого приданого и в полной зависимости от него. Все что угодно, только не это. Лучше уж осенью в пансион. А через год-два будет видно.

Я попросила слова.

— Что такое? — с нетерпением воскликнул отец, потому что за столом говорили только взрослые.

— Я охотно стану учительницей, — выпалила я.

— Что?! — уставилась на меня маменька. — Сама не знаешь, что говоришь.

— И все же, мама, дозвольте мне, я с удовольствием пойду в пансион.

— Слышишь, — воскликнул отец, тут же повеселев. — Все улаживается само собой. Только без сантиментов. На твоем месте я сейчас же, без промедления предпринял бы кое-какие шаги. — Он встал, бросив салфетку на стол. — Извините, мне необходимо в Леопольдштадт.

На следующий день Эрмина писала какое-то длинное письмо. И пошла кутерьма, перешептывания… Усердно подслушивая у дверей, я улавливала отдельные слова: «венгерская родня», «готовы помочь», «императрица», «большой талант». Что бы это все значило? Я ничего не понимала. Родственников в Венгрии у нас, вообще-то, не было. Да и талантов у меня никаких, если верить папа́. Но это еще не все: в дом поступали депеши, прибыл какой-то белобрысый профессор, он написал с меня портрет, который тотчас был куда-то отослан, — я так ни разу его и не видела. Явилась домашняя портниха и сшила мне платье из светло-голубого тонкого репса. К нему была куплена серая муфта из мягкого кротового меха. Да, письмо это стало загадкой номер пять.

И вот однажды в пасмурный зимний день за мной приехали. В блестящем темно-красном новехоньком экипаже, запряженном парой белых лошадок. Вид у них был сытый и довольный, в гривы вплетены красные ленты, красные попоны покрывали их спины, на морозе от них шел пар.

На кучере был серый полушубок из каракуля, с широким и длинным — по локоть — воротником. Эрмина поехала со мной, это я точно помню.

Закутавшись в мягкие дорожные пледы, мы отправились на юг, в заснеженный Хинтербрюль, и оказались вскоре в красивом, хорошо натопленном доме, где отобедали. А я должна была еще и спеть, сыграть на фортепьяно и продекламировать стихотворение. Меня очень хвалили.

Я сидела за фортепьяно, когда ко мне подошел молодой человек — я едва поверила своим глазам — и мило похвалил мой голос. Юноша был на несколько лет старше, чем я, и, казалось, совсем не замечал, что я уродина. Он был невысок, но широкоплеч, с темными, по-военному коротко стриженными волосами и удивительными глазами, синими, как васильки, в обрамлении черных ресниц. Таких красивых глаз я еще никогда не видала, и меня просто покорил его открытый приветливый взгляд.

— Вы позволите, милостивая фройляйн? — он подал мне руку и отвел на мое место. Потом принес кусок торта, белого с марципановой глазурью. Поверх глазури красовалась большая засахаренная вишня с фисташкой внутри. Ничего вкуснее я в жизни своей не ела, смаковала каждый кусочек.

А потом случилось еще кое-что.

Все это время два элегантных пожилых господина играли в соседней комнате в шахматы. Я видела их из-за фортепьяно через отворенную дверь, а они видели меня. Позже, когда мы стояли в парке под заснеженными деревьями и уже прощались, тот, который был старше, неожиданно подошел к нам. Он был седой, как лунь, с густой шевелюрой и невероятно живыми черными глазами. Как я потом узнала, ему было далеко за восемьдесят, но держался он прямо, с офицерской выправкой. Тотчас к нему поспешил слуга и набросил на плечи длинную, до самой земли, меховую накидку.

— Спасибо, Йошка, — произнес он низким голосом, который мне понравился. Потом долго с улыбкой смотрел на меня. — И как живется маленькой мадемуазель на белом свете? — спросил он по-французски.

— Хорошо, сударь, спасибо, — я сделала глубокий книксен.

— Очень рад. Мадемуазель чудесно пела и играла на фортепьяно. К тому же, она принесла мне удачу. Я выиграл все партии. — Он полез в карман и положил мне в ладошку что-то холодное. — Это вам. Ваша доля в моем выигрыше.

Это был золотой! Драгоценный подарок.

— За нее не придется краснеть, — сказал он Эрмине, которая, очень взволнованная, стояла рядом. — У нее есть характер и есть талант, настоящий маленький чертенок. Я с удовольствием увижусь с ней вновь. Позаботьтесь об этом.

Он стоял на снегу и махал рукой. Мы тоже махали ему в ответ из нашего экипажа, пока он не исчез из виду.

Всю обратную дорогу в Вену Эрмина крепко прижимала меня к себе. Она осталась очень довольна мною, это видно было по ее глазам. Но кто был этот господин? Лишь после того как я в пятый раз задала ей этот вопрос, она ответствовала:

— Граф Шандор. Он обязательно что-нибудь сделает для тебя.

— А кто такой граф Шандор? Откуда вы его знаете? И почему он станет для меня что-то делать? Когда мы снова его увидим?

Но она лишь смеялась в ответ. Да, граф Шандор. Он был загадкой номер шесть.

В самом деле, две недели спустя специальный курьер доставил нам запечатанный конверт из канцелярии венского Хофбурга. В нем было приглашение в Иозефштадт на приемные экзамены в знаменитый кайзеровский пансион для девушек, который готовил учительниц для всей монархии. На шапке письма стоял габсбургский герб. Ведь пансион учрежден кайзером, а почетный патронаж осуществляла эрцгерцогиня. Экзамен должен был длиться неделю. Важнейшие предметы — немецкий и музыка.

— Почему музыка? — поинтересовалась я.

Эрмина просветила меня:

— У учительницы в Австро-Венгрии совершенно особая роль, — начала она, — она является музой нации, достойной хранительницей культурного наследия. Помимо уроков у нее много других обязанностей… — И Эрмина пустилась в детальные объяснения.

Я узнала, что учительница не только руководит школьным хором, но и сама поет, играет, сочиняет и разучивает театральные пьесы. Она аккомпанирует на репетициях мужского хорового общества и выступает с ним в концертах. Преподает фортепьяно, пение и скрипку. Играет в церкви на органе: на венчании, крестинах, воскресных мессах. Она вездесуща, и ей все по плечу. К тому же, она должна быть очень-очень музыкальной. Только художественная натура может воспитывать детей, это же известно!

— А почему немецкий?

Но я и сама знала ответ. Государство, в котором говорят на венгерском, чешском, сербском, итальянском, словенском, хорватском, румынском, украинском, русском, албанском, на идише и польском, нуждается в немецком для взаимопонимания. Иначе куда бы мы пришли!

— Превосходный немецкий, устный и письменный, — добавила Эрмина, — по возможности, без акцента. Вот чему следует учить детей, иначе кайзер не сможет дальше править и настанет Вавилонское столпотворение. И вот что еще, душа моя. Для всех, кто не умеет читать и писать, учительница составляет письма. Она же сочиняет торжественные речи, свадебные напутствия, некрологи и поздравления, стихи ко дню рождения и деловые письма — каллиграфическим почерком, не забывая о нажиме, и без единой ошибки! Теперь понимаешь, почему учительница не может выйти замуж! На мужа и детей у нее просто не остается времени.

Это было убедительно, хотя меня и не касалось.

Муж и дети? Терпение, только терпение. Сперва экзамен, а там посмотрим… С наилучшими намерениями и трепещущим сердцем мы с Эрминой отправились в Вену.

Три дня экзаменовали только по музыке. И — о чудо! — я оказалась лучшей!

У меня высокое серебристое сопрано, я легко запоминаю любую мелодию и с малых лет умею подпевать в любой песне вторым и третьим голосом. Целых одиннадцать лет я училась игре на фортепьяно у Эрмины, а она великолепная пианистка.

Все, что мне предлагали на экзамене, я играла с листа, импровизировать я тоже умела. И впрямь, чему мы учимся, не пропадает даром! Ежедневные гаммы часами, этюды Черни — все оправдало себя. Казалось, Эрмина предвидела, что это мне когда-нибудь настоятельно потребуется.

Экзамен по немецкому тоже прошел хорошо.

Два дня сочинения и диктант. Разучивание наизусть длиннющей баллады. Составление различных писем, вечерней молитвы, сочинение стихотворения, прославление Его Величества кайзера, чтение театральной пьесы по ролям — я была в своей стихии. У меня, по утверждению Эрмины, неуемная фантазия, и я отдалась ее власти: сочинения мои оказались самыми длинными, прославление превратилось почти в оду. К тому же, я была на год старше остальных, все мне давалось легче, и после французского, английского, истории, чистописания и религии мы, довольные, отправились домой.

Мы отсутствовали восемь дней, спали и ели в пансионе, а на Троицу я узнала, что Вена принадлежит мне. Я выдержала испытания. Новая жизнь начиналась осенью.

Но до осени было еще далеко.

За эту экзаменационную неделю отец заказал новую вывеску. Золотыми буквами по малиновому фону: ФАБРИКА ФЕСОК «РЮДИГЕР ХЮБШ И СЫН». Большая сияющая вывеска красовалась теперь над воротами, и с этого момента родной дом окончательно стал мне чужим.

Как всегда, я искала утешения за фортепьяно, пока отец не запретил мне играть.

В результате я заболела, слегла в постель, перестала есть и только спала целыми днями.

И тогда Эрмина написала второе письмо. Кому, она не сказала. Вот вам загадка номер семь. Но через неделю в комнату вошла моя белокурая маменька, разгоряченная, с пылающими щеками.

Она села на кровать, и я поняла, что произошло что-то неслыханное и совершенно невероятное.

— Минка! — воскликнула она, едва переводя дыхание, и схватила меня за руку. — Я все еще не могу в это поверить, но твой папа́ только что разрешил: ты отправишься в путешествие. Ты едешь в Верхнюю Австрию. В Эннс! Что ты на это скажешь? Свершилось чудо.

— В Эннс? — растерянно переспросила я.

— Ну да! Твоя тетушка приглашает тебя погостить на все лето. В свой отель. Представляешь, ты будешь жить в «Черном орле», а это самый изысканный дом в городе. Боже мой! Эннс… и Верхняя Австрия… Тебе там понравится. Ты не представляешь, как там красиво!

— А фройляйн фон Фришенбах?

— Она поедет с тобой. Мне страшно будет недоставать тебя. Мы увидимся только осенью… Разве что произойдет второе чудо. Как знать, вдруг мне разрешат навестить вас, — она слегка задумалась и покачала головой. — Нет, вряд ли, ты же знаешь своего папа́. Он никогда не отпустит меня в Эннс.

В тот же день мне стало лучше.

На следующее утро пропала усталость, я начала есть, а к вечеру вещи были уже уложены: мои платья, мои книги, чернила, перья, мое распятие. Мои ноты, камертон, метроном. Букварь, катехизис. Четки. Крестильная свеча. Кукла Элизабет. Краски, палитра, мольберт. Моя скрипка. Мой дневник. Моя родословная. Тетради с моими сочинениями. Пяльцы для вышивания. Лютня с узорными лентами, даже мой письменный стол — его разобрали, заколотили серыми досками и уложили в большой деревянный ящик. Постельное белье, нижнее белье, перчатки, шарфы. Чулки и подвязки к ним, карнавальные костюмы, шляпы, зонтики от солнца, муфта, мое розовое домино, ночные свечи, подсвечники, заколки для волос, молитвенник.

Я стояла и думала: это больше похоже на настоящий переезд. Для летнего отдыха, пожалуй, чересчур. Но ничего не сказала.

Главное, я уезжала от своего батюшки.

Он даже не попрощался со мной.

Он был, как всегда, по делам в Леопольдштадте, уехал в нашем экипаже, запряженном двумя славными пегими лошадками, и с нашим новым кучером по имени Люц. Впрочем, мне до него не было дела.

Зато вся прислуга со мною расцеловалась и пожелала мне счастья. Кухарка, горничная, служанки, прачка, секретарь. А маменька прижала к себе, словно боялась, что мы уже никогда не увидимся.

Она была очень хороша в тот день, в новом белом платье, расшитом колокольчиками по подолу и на рукавах, с широким шарфом цвета чайной розы на туго затянутом лифе и с живыми розами в белокурых волосах.

Она долго ждала это платье. Оно было прямо с иголочки. Пошивочный салон Бретель Манун прислал его спозаранок в запечатанной почтовой коробке.

Мама надела его в мою честь. «Хочу остаться красивой в твоей памяти, чтобы ты вспоминала меня такой». Она даже надела свой сверкающий бриллиантовый браслет.

Уже стоя у ворот, мама засыпала меня добрыми советами:

— Будь как можно любезней с тетушкой Юлианой, — сказала она под конец.

— Конечно, мама. Я постараюсь.

— И с дядюшкой Луи, ее мужем!

— Конечно.

— И со всеми, с кем познакомишься.

— Как прикажете.

— В Эннсе все вежливы и обходительны. Покажи, что ты хорошо воспитана. Может, когда-нибудь станешь там учительницей, так что уже теперь тебе надобно служить образцом. Не опозорь меня, моя Минка. Обещаешь?

— Обещаю.

Она испытующе взглянула на меня.

— У твоей тетушки нет детей. Не будь ей обузой. Она к этому не привыкла.

— Да, мама, я не стану ей обузой.

— И каждую неделю пиши мне по письму. С рисунком. У тебя это хорошо получается. Чтобы я все могла себе представить: твою комнату, мебель. И напиши большой портрет с моей дорогой Юлианы. Когда-то она была самой красивой женщиной в Эннсе. С поистине осиной талией — сорок пять сантиметров. Как у нашей императрицы. Мужчина мог бы обхватить ее двумя ладонями. Интересно, такова ли она теперь? Но сперва напиши большую акварель Главной площади с городской башней и сразу же отошли ее мне. Боже мой! Как бежит время! Восемнадцать лет назад я уехала из дому. Непостижимо… — Она задумчиво взглянула на меня. Потом достала свои золотые карманные часы. — Ну, а теперь серьезно, — сказала она, — пока я не забыла. Минка, моя любимая, сокровище мое, ты попадешь в новый город. В новый дом. Познакомишься с новыми людьми. Выслушай меня хорошенько. Жизнь частенько бурлит, словно океан, и порой так трудно на что-то решиться. Внимательно прислушивайся к себе и делай то, что важно. Только важное. Остальное уладится само собой.

— Да, мама, — я поцеловала ей руку и сделала глубокий книксен.

— Ты и впрямь меня поняла? — склонилась она ко мне.

— Я все поняла, мама. Я всегда буду делать то, что важно.

— Тогда с тобой в жизни ничего не случится. Храни тебя Господь, дитя мое! — Она поцеловала меня на прощание и обернулась к Эрмине. — Спасибо за все, — сказала она тихо, — я перед тобой в большом долгу. Не знаю, свидимся ли мы еще. Передай также мою покорнейшую благодарность… ну, ты знаешь, кому. Поцелуй его, пожалуйста, тысячу раз. И скажи ему, что я… что я счастлива. А тебе на будущее желаю всего самого доброго. Будь счастлива, дражайшая Эрмина. Вспоминай иногда обо мне.

Мы забрались в черно-желтый фиакр, который довез нас до вокзала. Дальше мы отправлялись поездом, как самые знатные путешественники. По Западной железной дороге имени императрицы Элизабет. И не третьим или четвертым классом, а первым. В отдельном купе.

Билеты стоили целое состояние. Кто их оплатил? Этого я не знала. Опять загадка. Уже восьмая.

Но я недолго ломала над этим голову, потому что в тот же вечер мы прибыли в Эннс.

И началась совершенно новая, неведомая мне жизнь, о которой я не могла мечтать даже во сне.

Я так радовалась Эннсу, что не могу выразить это словами. Я столько слышала об этом городе прямо-таки сказочных историй, не имея ни малейшей надежды увидеть все своими глазами. На отца Эннс действовал, как красная тряпка на быка. Название города никогда даже не упоминалось. Лишь однажды, много лет тому назад, отец произнес его в комнате матери. Была ночь. Между ними шел какой-то спор.

— Ты хочешь назад в Эннс, — шипел папа́, — в Эннс? Туда я не отпущу тебя никогда. Уже ничто тебе не поможет, Аманда. Веди себя как подобает приличной женщине, а не как вавилонская блудница.

Я не знала, что такое блудница, не говоря уже о Вавилоне, но поняла: Эннс — это табу. Вернувшись в свою теплую кроватку (я тайком подслушивала у дверей), решила забыть об этой истории.

Но не смогла.

После этой ночи с вавилонской блудницей я стала задавать целенаправленные вопросы. Мама охотно отвечала, если поблизости не было папа́. Эннс, как я выяснила, был гарнизонным городком. Самым элегантным в монархии.

— Эннс — это маленький Париж в Австро-Венгрии, — с гордостью заявила матушка. — У нас несут службу эрцгерцоги. Знаешь, что это значит? Это родственники Его Величества. Вся аристократическая молодежь приезжает в Эннс, сыновья магнатов из Венгрии, наследные принцы короны… Вот это жизнь! Не могу тебе описать. Нужно видеть собственными глазами.

— А что они делают в Эннсе? — спрашивала я с любопытством.

— Совершенствуют верховую езду. В Эннсе стоит кавалерия, драгунский полк Альбрехта Прусского. Они учатся защищать родину. Занимаются строевой подготовкой, обучаются сабельным приемам и ведению кавалерийской атаки с саблей наголо. Их учат, как пробуждать храбрость у воинов перед лицом врага.

— Это трудно?

— Да, очень! И знаешь, они носят мундиры, плотно облегающие фигуру. Без единой морщинки! И когда они скачут через весь город на плац в Эннсхаген, с военным оркестром впереди, это воодушевляет, да, воодушевляет! Девушки сразу влюбляются… Ах, глупости какие! — Она понизила голос. — Что я хочу сказать, Минка, дитя мое: у нас в Эннсе находится самая большая школа верховой езды и самая мощная кавалерийская казарма всей нашей огромной Габсбургской империи. А как тебе известно, мы самая большая страна в Европе. Больше, чем Германия, больше, чем Франция, Англия и Италия. Только Россия больше. А сразу за ней идет Австро-Венгрия. И мы гордимся этим.

— А где же живут все эти драгуны?

— Всюду. В казарме, на постоялом дворе, на частных квартирах. Кайзеровская родня в замке Эннсэг. В зависимости от доходов. Те, кто побогаче, живут у твоей тетушки в «Черном орле», бывают в Эннсе и правящие князья, — на лице ее появилось мечтательное выражение. — Они привозят своих поваров, слуг и музыкантов. И даже своих обезьянок и попугаев. Они остаются на три года. У них свои лошади, мебель. И они тратят несметные деньги в нашем городе. У перчаточника, у шорника, у портного, у ружейника, у сапожника. В кафе и ресторанах. Полк — это большое благо. В выигрыше оказываются все жители города.

— Драгуны так много зарабатывают? — спросила я изумленно.

— Они ничего не зарабатывают. Все оплачивается из личных сбережений. Офицеры получают нищенское жалованье, но играют в карты и азартные игры, заключают пари, как безбожники. Выигравший тут же устраивает пирушку для друзей, а возлюбленная получает бриллиантовый браслет. Пардон, я имею в виду невесту. Многие приезжают в Эннс уже обручившись. А невесту всегда богато одаривают.

— А что такое возлюбленная? — тут же задала я вопрос.

Маменька вздохнула.

— Как бы тебе объяснить. Свободная любовь. Вне брака. Строжайше запрещено. Но в Эннсе гораздо больше мужчин, чем женщин, а потому случается, что какой-нибудь драгун влюбляется в юную уроженку Эннса. И знаешь, что он тогда делает? Как настоящий кавалер? Он дарит ей изящный бриллиантовый крестик. На цепочке. Встретив в Эннсе девушку с бриллиантовым крестиком на шее, посвященный знает, что у нее уже есть благородный поклонник.

— А когда он выигрывает, она получает еще и бриллиантовый браслет?

— Да. Только… браслет имеет еще и другое значение, — она снова запнулась. — Браслет означает, что дело слажено. Если девушка носит бриллиантовый браслет с камнями в один ряд, которые по-настоящему искрятся, то это значит: руки прочь от этой девушки, иначе будет дуэль!

— Такой браслет, как… у вас? — взволнованно спросила я.

— Что? — возмутилась мама. — Мой браслет — это совсем другое! У моего застежка с рубином. Твой отец подарил мне его, когда ты родилась. Браслеты, которые я имею в виду, целиком белые. Белые бриллианты и застежка из белого золота.

— А разве драгунам можно влюбляться? Ведь любовь только для горничных…

— В теории, девочка моя, в теории, — поспешно перебила меня маменька, — в теории образованные люди выше любви. Но в жизни все не так… но для этого ты еще слишком мала. Не понимаю, зачем я тебе это рассказываю. Ты задаешь чересчур много вопросов. И не говори ни слова фройляйн фон Фришенбах. Обещаешь? И разумеется, ни слова папа́!

Я пообещала, побежала к Эрмине и принялась расспрашивать ее. Моя гувернантка, тоже уроженка Эннса, оказалась не менее восторженной поклонницей города, хранившей горячую преданность своей родине. От нее я узнала, что Эннс процветал и богател. Что дома там ломятся от драгоценной мебели, что детей учат французскому и игре на фортепьяно. Что почти ежедневно в этом маленьком Париже дают спектакль или концерт. Что там нет бедных, если не считать известных городских пьяниц и их отпрысков, а также вдов и сирот солдат, павших под Сольферино[2].

А еще, с гордостью поведала мне Эрмина, у жителей Эннса лучшие манеры во всей Верхней Австрии. Они не дерутся даже в дни выборов, тогда как в других городах это обычное дело!

— В Эннсе четыре тысячи жителей, — продолжала Эрмина свой рассказ. — Город маленький, но чрезвычайно изысканный. В кафе можно получить журналы из Брюсселя, Лондона и Парижа, ну а газеты — со всего света. И мы, жительницы Эннса, всегда идем в ногу с модой, вот только юбки носим чуть короче, чем в Вене. Некоторые считают, что это недопустимо. Но я так не думаю. Мыски башмаков, правда, выглядывают из-под юбки, но зато обретаешь свободу движения, да и платье не волочится по грязной улице!

— Это верно, — подтвердила маменька, когда я пересказала ей услышанное. — Мы, жители Эннса, особенные. И знаешь почему? Потому что наш город — самый древний в Австрии. Статус города он получил еще в 212 году от императора Каракаллы. В новое время Эннс имел права города уже в 1212 году, когда Берлин был маленькой деревней, а Нью-Йорка и вовсе не существовало.

А Эрмина дополнила сказанное:

— Эннс славился еще при римлянах, тогда он назывался Лауриакум. Здесь были храмы и бани, дворцы и виллы, а также огромный гарнизон — 6000 солдат. А до римлян это был кельтский город с чугуноплавильными печами и кузнями, а еще раньше — совсем древний город, ведь Эннсу с незапамятных времен принадлежала соляная гавань для засолки рыбы, и корабельщики соляных судов сделали Эннс богатым и знаменитым еще в седой древности.

— Эннс существует столько же, сколько стоит мир, — сказала под конец маменька. — Можно копать и копать, и под каждым домом есть еще более древний, под ним еще один и еще один, и так вплоть до Адама и Евы, начала всех времен. А теперь я открою тебе секрет, моя Минка. Запомни хорошенько — в Эннсе был рай. Иначе и быть не могло!

В этот-то заповедный рай я ступила впервые в конце июня 1875 года. Меня переполняли возвышенные чувства. Никогда не забуду того волнения, какое я испытала на железной дороге, когда мы на всех парах неслись навстречу заветной цели. Еще две станции, еще одна. Еще десять минут.

— Приготовься, Минка! Приехали.

И вот мы уже стоим на вокзале в Эннсе. Наконец-то прибыли! По правде говоря, вид у нас был ужасный. Шляпы и перчатки в саже, дорожные платья помяты, щеки бледные, глаза красные от искр, то и дело залетавших в окна. Всю дорогу у нас кружилась голова, потому что поезд мчался с бешеной скоростью — 30 км в час на поворотах и 58 по прямой. Цивилизованной ездой это не назовешь. К тому же, после Амштеттена внезапно упала керосиновая лампа, и весь ковер пропитался керосином. Эрмина тотчас достала свои флакончики с нюхательной солью, но и они не помогли. Мы обе были больны от дороги и совсем не могли есть. С дрожащими от такой тряски коленями мы стояли на перроне. Кто-то же должен нас встречать!

Но никого не было.

Наш багаж был уже выгружен, а мы все стояли и ждали.

— Что же нам теперь делать? — спросила я потрясенно, потому что рассчитывала на торжественную встречу.

— Ждать! — решительно ответила Эрмина. — Кто-нибудь непременно за нами придет. Нам тут не дадут умереть с голоду.

Прибыл встречный поезд из Линца, из него вышло невероятно много народу, среди них несколько офицеров в парадной форме. Вид у них был весьма довольный, и они маленькими группками направлялись в город.

— Здесь явно что-то затевается, — заключила Эрмина, глядя им вслед. — Столько людей вечерним поездом… Может, праздник в казармах?

Она не успела ничего добавить, потому что к нам уже спешил белокурый господин в гражданском — среднего роста, коренастый, с роскошными бакенбардами и — о чудо! — с моноклем в правом глазу. Я такого еще не видывала.

— О! Господин бургомистр собственной персоной! — шепнула мне Эрмина. — Держись прямо!

А он уже стоял перед нами.

— Добро пожаловать домой, фройляйн фон Фришенбах! — воскликнул он громко, и на секунду мне показалось, что он хотел ее обнять. — Наконец-то мы снова вас видим, неверную нашу. Нам всем вас так недоставало.

И, просияв, он с чувством поцеловал ей обе руки. Эрмина покраснела и, опустив глаза, пролепетала:

— Как ваши дела? Надеюсь, отлично.

— Прекрасно, прекрасно. Благодарствую. А ваши?

— Великолепно, — Эрмина вновь обрела равновесие, откашлялась и расправила перчатки: — Скажите, мой дорогой, кто же вас прислал? Мы ждали экипаж от «Черного орла».

— О! В «Черном орле» все вверх дном.

— Боже мой! Мы приехали некстати?

— Некстати? Вы? Дражайшая Эрмина, здесь все считают минуты, когда же наконец смогут заключить вас в свои объятия. Дело обстоит так: я случайно узнал, что вы приезжаете сегодня, и, памятуя старые добрые времена… — теперь уже смутился бургомистр. — Да, как уже говорилось, я хотел быть первым среди приветствующих вас.

Эрмина молчала. Потом поспешно схватила мою руку:

— Позвольте познакомить вас. Минка Хюбш — моя воспитанница из Вены.

— Очень рад, — любезно ответствовал бургомистр. — Я уже наслышан о вас, фройляйн, и с нетерпением ждал этой встречи. Вы позволите? — он подал Эрмине руку. — Следуйте за мной, милые дамы, Карл позаботится о вашем багаже. Он уже едет с другим экипажем. А я отвезу вас прямиком в «Черный орел». Там вас ждет сюрприз. Но больше я ничего не скажу.

В экипаже, запряженном парой чудесных чалых лошадок, с кучером Гансом на облучке, мы въезжали в город — после всех наших испытаний в поезде я дышала полной грудью. После гари и вони железной дороги здешний воздух казался бальзамом, сладким и чистым. Был тихий вечер, ласточки летали высоко, и хотя я сидела очень прямо, скромно потупив взор, как учила меня Эрмина, мне удавалось искоса поглядывать на бургомистра, сидевшего напротив, — его монокль меня просто завораживал.

— А вы совсем не изменились, — вымолвил наш кавалер после паузы. Он ни на секунду не отводил глаз от Эрмины.

— А вы сделали большую карьеру.

— Но до сих пор живу один, так и не обзавелся женушкой.

— Ну, тогда самое время, — ответила Эрмина, глядя мимо него. — В Эннсе или окрестностях наверняка найдется девушка, которая придется вам по сердцу. А как обстоит дело с извозом?

— Ни шатко ни валко. Видите ли, железная дорога нас почти разорила. Но вот уже два года я занимаюсь производством содовой. Ее прямо рвут из рук. Я поставляю воду в «Черный орел». Знаю-знаю, хвалиться нехорошо, но я все еще неплохая партия. Совсем как раньше…

Эрмина вздохнула, устремив рассеянный взор на поля.

— Как вам поездка? — спросил бургомистр как бы между прочим. — Надеюсь, не утомила?

— Еще как! — Эрмина оживилась. — По-моему, у железной дороги нет будущего, разве что для перевозки грузов. Но не для цивилизованных людей. Цены непомерные, а стоит открыть окно, и прямо в лицо летит черное вонючее облако! Кому же это понравится? Я никогда больше не сяду в поезд. И моя Минка тоже. В следующий раз мы отправимся на пароходе.

Бургомистр понимающе кивнул. Воцарилось молчание. Вскоре мы обогнали всех пешеходов. Легкой рысцой, чтобы не разгорячить лошадей, мы катили по величественной тополиной аллее, оставляя позади хлебные поля, луга и леса. А слева уже виднелся Эннс, красиво расположившийся на холме.

— Вот, Минка, сейчас! — с детским задором вскрикнула вдруг Эрмина, — я уже вижу городскую башню. Гляди хорошенько — это наш символ. Ну, что скажешь, малышка? Хороша? А старые городские стены? А хлебная башня? Я не слишком много наобещала? Ты когда-нибудь видела такую живописную картину? Ты только посмотри, как все цветет!

Эрмина была права. Чем ближе мы подъезжали, тем красивее становился Эннс. Вот лошади свернули на Венскую улицу и, резво одолев крутой подъем в гору в направлении к Главной площади, примчали нас к городской башне, которая предстала перед нами во всем своем великолепии. Такой величественной башни я еще не видывала. Она была сложена из камней, а изогнутая медная зеленая крыша напомнила мне солдатскую каску. Под нею красовались громадные часы. На самой крыше на шаре застыл, словно танцуя, ангел с крылышками на лодыжках и на спине. Кто бы это мог быть?

— Красиво? — снова спросила Эрмина.

— Великолепно! — блаженно кивнула я.

— И мы так считаем. — Бургомистр окинул меня внимательным взглядом и с улыбкой обратился ко мне. — Такой башни больше в мире нет, — сказал он гордо. — Раскрою секрет: строить ее помогала одна великанша. Ее ребро хранилось здесь почти до наших дней, мой отец успел его повидать. На верху башни, под самой крышей, на тяжелой железной цепи…

— Какая чушь! — перебила его Эрмина. — Это всего лишь легенда, Минка, не вздумай поверить в великаншу!

— Простите, но великанша…

— Никогда не существовала, — вновь перебила Эрмина менторским тоном. — Я вас очень прошу, дорогой Перегрин, не морочьте ребенку голову. Я стараюсь воспитывать Минку без суеверий, в духе нового времени, что достаточно сложно при ее буйной фантазии. А тут вы со своей великаншей. Минка, слушай внимательно: здесь когда-то стояла старая церковь, которую в эпоху Реформации разгромили протестанты. И это были совершенно обычные люди, а вовсе не могучие великаны! Из камней церкви они сложили башню, посреди главной площади, чтобы католикам стало не до смеха. И сразу же повесили колокола. Понимаешь, что это значит?

— Прошу прощения, нет!

— Это значит, что здесь стоит чванливое протестантское строение. Выше любой церковной башни! В сугубо католической стране. По правде говоря, ее стоило бы снести. Но что происходит? Башня оказалась так хороша, что все в нее просто влюбились! И никто не причинил ей ни малейшего вреда за все время ее существования. Эннс не был бы Эннсом без нашего горячо любимого монстра. Какой отсюда урок? — Эрмина испытующе посмотрела на меня. — Урок таков: любовь сильнее разума. Однако то, что хорошо для башни, совсем не обязательно распространяется на нас, людей.

— Истинно так, — бургомистр пристально разглядывал ее сквозь свой монокль, — любимой женщине прощаешь любое свинство!

— Осторожно! Ребенку только пятнадцать! Минка, это не предназначалось для твоих ушей. Немедленно забудь то, что ты слышала.

— А любимому кайзеру прощают, когда он проигрывает каждое сражение…

— Я бы попросила, — сердито воскликнула Эрмина, — никакой критики в адрес нашего высочайшего императора!

— А нашей любимой императрице прощают то, что венгров она любит больше своего собственного народа…

— Мой дорогой Перегрин, меня сейчас хватит удар! — в ужасе вскрикнула моя гувернантка. — Я вас просто не узнаю: что за безбожные речи! Венгры тоже ее народ. И все народы монархии являются ее народом, и наша императрица любит их всех одинаково! Иначе это государственная измена!

Бургомистр расхохотался.

— Это была лишь шутка. Вам изменило чувство юмора? В этой вашей Вене?

Щеки Эрмины предательски покраснели.

— Позвольте мне задать вопрос? — встряла я в разговор, потому что моя гувернантка всегда защищала членов императорской семьи, будто они были ее родственниками.

— Спрашивай, дитя мое!

— А где сейчас ребро той великанши? Это известно?

— Ну конечно! — бургомистр поправил свой монокль. — Его украли французы. Наполеон… Он хотел покорить весь мир, дошел до Вены, потом до Москвы, но до того в 1809 году была битва под Эбельсбергом. Совсем недалеко от нас. Ее, эту битву, выиграл для него генерал Массена. И как только он нас победил, этот Массена, он тут же со своими людьми опустошил наш Эннс, разграбил его, а ребро уволок в качестве трофея, теперь оно в каком-то замке во Франции. Там-то его и можно увидеть.

— В каком замке? — строго спросила Эрмина.

— Не знаю. Знаю только, фройляйн Хюбш, что Наполеон был у нас. В замке Эннсэг. Он стоял здесь целых три дня. И совсем не стеснялся, доложу я вам. Сотни жителей Эннса из-за его артиллерии сделались инвалидами. Шестьдесят шесть лет прошло с той поры, но ничто не забыто. А в русском походе он приказал каленым железом выжигать пленным на руке клеймо с буквой «Б» — Бонапарт. Клеймили, словно скот…

— Смилуйтесь! — быстро перебила Эрмина. — Мой дорогой Перегрин, не запугивайте девочку в первый же день ее пребывания в Эннсе. Я вижу, вы тоже не изменились и по-прежнему охотнее всего рассказываете всякие ужасы. Совсем как когда-то. Могу я вас попросить сменить тему?

Но все решилось само собой. Нас обогнали два всадника. Первые увиденные мной кавалеристы. Я благопристойно опустила голову, хорошенько скосив при этом глаза вправо. Моя мать была права. Они — поразительно элегантны. Впереди осанистый господин с черными как смоль волосами и черными висячими усами, в шикарном мундире, красном с золотыми шнурами — униформе венгерского генерала. Прямой как свеча, он восседал на вороном коне, за ним на огненно-рыжей лошади следовал молодой человек, который показался мне знакомым. На нем был мундир Венской Нойштадтской военной академии. Оба молодцевато отдали нам честь. Эрмина и бургомистр ответили на приветствие.

Тут наши лошади, бежавшие ровной легкой рысцой, свернули на Главную площадь и неспешно обогнули городскую башню. «Тпру-уу!» — кучер плавно остановил лошадей, и мы оказались прямо перед отелем «Черный орел».

Я осторожно подняла глаза.

Боже мой! До чего же хорош этот Эннс! Один дом краше другого, и почти в каждом ресторан или кафе с зеленым палисадником перед входом. Но сперва об отеле! Я и вообразить не могла такой роскоши. В полном восторге я разглядывала большое трехэтажное здание, от которого исходили надежность и комфорт. Оно было построено в итальянском стиле в духе Палладио[3]. Дивных пропорций фасад и шесть каменных ваз наверху. Здание выкрашено в кайзеровский желтый цвет, а орнамент ослепительно белый, слева и справа от ворот стояли шесть больших, покрытых зеленым лаком кадок из дерева, в которых росли цветущие апельсиновые деревца, выстриженные в форме шара. Вид был совершенно южным.

Эта картина моментально оживила все мои чувства. Никакого сравнения с нашей фабрикой фесок в Вене. Я подняла голову и принюхалась. Ни малейшего запаха влажного отпариваемого войлока, к которому я привыкла у себя дома. Слабо пахло конским навозом, как и в любом городе, но все перекрывал аромат герани и глициний. Но прежде всего пахло приключениями! В Вене я ни разу не испытывала ничего похожего. Я внимательно изучила вывеску. Золотом на темном фоне: «Отель „Черный орел“. Владельцы: Юлиана и Луи Танцер». И никаких сыновей! Хотелось запеть. Но Эрмина не одобрила бы это. Так что, скрестив руки на груди, я опустила голову. Но, несмотря на смиренную позу, я видела предостаточно. Главная площадь кишела народом. Поэтому мы остановились не у самых ворот, куда уже съехались бесчисленные экипажи. Из них в сопровождении мужчин во фраках выходили нарядно разодетые дамы с искусными высокими прическами. Кавалеры предлагали дамам руку, и в предвкушении праздника они исчезали в отеле.

Но больше всего меня поразили красавцы в военной форме. Никогда еще мне не доводилось видеть столько офицеров на одном пятачке. Они стояли маленькими группками, по двое, по трое, в ярких, туго облегающих талию мундирах, с длинными саблями, которые небрежно болтались у самой земли, весьма довольные, оживленные, все подмечая и ожидая чего-то необычайного.

— Что тут происходит? — удивилась Эрмина. — Такая суматоха? В это время?

Бургомистр поклонился:

— Это и есть сюрприз, фройляйн фон Фришенбах! Оперный вечер в отеле. Большой благотворительный вечер в пользу вдов и сирот героев, павших под Сольферино. Здесь вся знать из Линца, Штирии и Эннса. Полагаю, вы увидите всех своих знакомых!

— И что же нынче дают? — взволнованно спросила Эрмина.

— «Юную спасительницу». Это детская опера. Сочинение фройляйн Шёнбек.

— Олимпия Шёнбек? Учительница? Сочинила целую оперу?

— Да, — с гордостью отвечал бургомистр. — Полагают, что это шедевр.

— Минка, ты рада? — просияла Эрмина. — Не успели мы появиться, а уже попали на праздник. С тобой всегда везет!

— Могу я вас попросить, сударыни, подождать меня? Мне надо на минутку в отель… я тотчас вернусь.

Едва он отошел, как стоявшие рядом офицеры повернулись в нашу сторону и стали исподтишка, но с интересом разглядывать нас. Я сделала вид, будто ничего не замечаю, как вдруг услышала знакомый голос:

— Добрый вечер, сударыни! Целую ручки. Целую ручки.

И кого же я увидела? Перед нами стоял молодой господин — широкоплечий, с короткими темными волосами, с васильковыми глазами, опушенными черными ресницами, с открытым веселым взглядом… Это был тот самый молодой человек из Хинтербрюля, только теперь он был в мундире.

— Вы узнаете меня, сударыня? Габор фон Бороши. Мы познакомились зимой у моей тетушки. Вы тогда чудесно пели и играли на фортепьяно. Я был покорен вашим дивным голосом. Надолго в Эннс? — он обрадованно смотрел на меня.

— На все лето, — смущенно пробормотала я и надвинула дорожную шляпу поглубже на лоб.

— А где вы остановились, позвольте поинтересоваться?

— Здесь, в отеле.

— Я тоже, — удовлетворенно воскликнул Габор. — Какое совпадение! Я здесь со своим папа́. Он даже не обмолвился, что вас ждут. Мы останемся до конца августа. Я непременно должен снова услышать, как вы поете. Вы сделаете это для меня?

— Габор! Где ты застрял? — раздался грозный голос, и пред нами предстал венгерский генерал. — Строишь из себя галантного кавалера? Тебя разыскивают. Принцесса Валери. Она сидит в ресторане и скучает. Живо туда!

— Да, папа́. Сию минуту.

Габор улыбнулся нам и громко сказал:

— Разрешите откланяться, милые дамы! — И шепотом добавил: — Я всегда к вашим услугам. Скоро я дам знать о себе. — Повернулся и быстрым шагом направился ко входу в отель.

Я блаженно откинулась на сиденье. Теперь у меня в Эннсе появился знакомый. Кто бы мог подумать? В городе не просто пахло приключениями. Одно уже произошло. «Скоро я дам знать о себе. Я всегда к вашим услугам!»… Так говорят взрослым, а не детям.

— Что он там бормотал? — строго спросила Эрмина.

— К сожалению, я не поняла.

— С каких это пор ты стала плохо слышать? Прошу тебя, сядь прямо. В обществе неприлично сидеть развалившись. И сдвинь обратно свою шляпу! Вечно ты прячешь лицо. Это дурная привычка.

Я выпрямилась и смотрела Габору вслед, пока он не скрылся в отеле. Какая чудесная форма! Синие панталоны, серый, пригнанный по фигуре, без единой морщинки мундир. Ярко-красные обшлага. И все завершает черная с золотом фуражка. А какая молодцеватая походка! Он стал выше за это время. Но самое главное — он действительно обрадовался, увидев меня, и по-прежнему не замечал, как я уродлива. Я судорожно вцепилась в зонтик от солнца и опустила глаза, потому что Эрмина уставилась на меня. Спрашивается, где это он будет «к моим услугам»? И как? И когда? Меня не оставляют без надзора. Мне нельзя одной выходить из дому. Молодых девушек всегда строго блюдут. Он что, не знает этого?

Генерал тем временем обошел нашу карету. Офицеры почтительно посторонились. Он открыл для моей гувернантки дверцу:

— Целую ручки, сударыня, — пробасил он. — Вот это сюрприз! Вы на летний отдых? Позвольте, я помогу вам. Здесь так легко упасть. В Эннсе, говорят, опасная для дам мостовая.

— Ну, нет! — Эрмина оперлась на его руку и грациозно опустилась на землю. — У меня, видите ли, иммунитет. Я знаю господ-создателей и все их ловушки… однако какое совпадение… а что привело вас сюда? Позвольте спросить.

— Не позволю, — произнес генерал, — говорить об этом строжайше воспрещено. Секретная миссия.

— Надеюсь, приятного свойства?

— Ну я же сказал… правда, кавалер наслаждается и помалкивает.

Эрмина понимающе улыбнулась и обернулась ко мне.

— Минка, иди сюда. Только осторожно. Ступенька очень высокая.

Я на секунду поколебалась. Папа́ Габора подаст сейчас руку и мне… Нет, он и не думал даже. Зато Карл молниеносно спрыгнул с облучка и, обхватив меня сильными руками, опустил на землю.

— А вот и она, Ваше Превосходительство! — воскликнула Эрмина, как только я оказалась рядом с нею, — моя подопечная, Минка. Перед тобой, Минка, Зольтан — барон Бороши, предводитель гусар, генерал. Один из лучших наездников в мире. Он ездит верхом вместе с нашей императрицей, приглашен в Гёдёллё, сопровождает ее на каждой охоте, и все ему страшно завидуют…

Я сделала глубокий книксен. Но это не произвело на лучшего в мире наездника никакого впечатления. Он смотрел мимо меня.

— Вчера вечером прибыл мой кузен. Причина в ней?

— Он знает о нашем приезде. Таков был уговор.

Генерал наморщил лоб. Его черные, как уголья, раскосые глаза налились диким гневом:

— Для меня это страшное неудобство, — прорычал он, — прямо проклятье какое-то! Мы уже много лет не разговариваем. Мне плевать на его дурацкий эксперимент, который обходится так дорого. Он мне испортил все лето в Эннсе. Я не желаю с ним встречаться. Скажите ему без обиняков, что меня не переубедить.

Я опустила голову. Я поняла: речь снова шла обо мне. Генерал негодовал из-за приезда кузена, которого он терпеть не мог. И хотя я даже не знала этого кузена и у меня с ним не было никаких дел (и с его дорогостоящим экспериментом тоже), я опять оказалась виновата. Снова загадка. Совсем, как в Вене. Когда-нибудь этому настанет конец?

— Знаешь что, — Эрмина быстро схватила меня за руку, — пойдем поприветствуем тетушку Юлиану. Она так рада твоему приезду. Ваше Превосходительство, пожалуйста, извините нас. Увидимся наверху, в зале, адье.

В этот момент вернулся бургомистр. Его сопровождал статный господин с яркой внешностью. Породистый, глаза темные, густые, напомаженные и изящно закрученные черные усы. Он был во фраке, с цилиндром на голове, что подчеркивало его и без того высокий рост. Золотистый жилет из блестящего шелка и такая же роза на лацкане дополняли костюм.

— Дражайшая Эрмина фон Фришенбах! — Он протянул навстречу ей обе руки. — Наконец-то вы снова здесь! Эннс без вас просто осиротел. Выглядите ослепительно. Вы становитесь все моложе. Наш бургомистр уже успел сказать вам об этом?

— Нет еще! — просияла Эрмина, которая рядом с высоким мужчиной выглядела очень трогательно, почти как ребенок. — Вы первый, дорогой Луи! А это наша Минка. Минка! Это твой дядя Луи, совладелец этого шикарного отеля. Скажи ему: «Целую руку» и как ты рада приглашению.

Я снова присела, сделав особенно глубокий поклон. Это мой дядюшка? Я обрадованно подняла на него глаза. Он улыбнулся мне в ответ. Это была симпатия с первого взгляда.

— Какая хорошенькая… милая барышня, — дядюшка взял меня за подбородок и стал пристально всматриваться в лицо, — однако какое сходство. Бывает же такое, просто поразительно! Да… Сударыни, хорошо, что вы уже здесь. Опера начнется через двадцать минут. Все складывается просто замечательно.

Я хотела было что-то сказать, но не издала ни звука. Этот красивый господин, похожий на знаменитого композитора Иоганна Штрауса, кажется, назвал меня хорошенькой?..

Нет! Этого не может быть. По мнению папа́, я была страшнее ночи, и даже Эрмина, которая любила меня, ни разу не проронила ни одного доброго слова о моей внешности. Правда, у меня были исключительно густые длинные блестящие темные волосы и черные — «как вишни», говаривала маменька, — глаза, все же остальное, очевидно, выглядело ужасно.

Наверное, у меня нос картошкой и рот до ушей. И чересчур большие уши. Что именно делало меня уродиной, я не знала, потому что избегала зеркал, страшась их больше чумы. С тех пор как пять лет тому назад родился мой братец, я перестала смотреться в зеркало. Зачем? Чтобы страдать? Нет-нет. Я плохо представляла себе свой облик. О своей худосочности я знала и без зеркала. Еще не развилась. Никаких округлостей. Куда уж мне до прекраснейших женщин нашей монархии, которых воспевал весь мир. Ведь каждому известно, нет ничего ужаснее тощей женщины. Как мучительно выслушивать комплименты, обладая такой внешностью, как у меня.

Но сегодня вдруг два господина выразили восхищение мною. Мой новый друг Габор и этот обаятельный новый родственник. Очевидно, я похожа на свою тетушку Юлиану. Почему мама не говорила мне об этом? Но ведь Юлиана красавица. А я?.. Тут какое-то противоречие.

Но я недолго размышляла об этом, потому что жизнь вдруг стала ужасно занятной. Слава тебе Господи, что я приехала в Эннс.

Крепко сжав руку Эрмины, я на мгновение прижалась к ней. Она ободряюще улыбнулась мне.

Даже не подозревая о предстоящем мне испытании, мы переступили порог этого импозантного отеля.

Большое фойе было ярко освещено и украшено цветочными гирляндами. Здесь царила еще большая сутолока, чем на улице: дамы в вечерних туалетах, мужчины во фраках, генералы в парадной форме, офицеры, прислуга. И тут же разгуливали дети, которым предстояло петь в опере, уже загримированные, в париках, в костюмах, в пестрых нарядах разных земель империи. Вокруг гордые родители, сестры, братья, родственники, друзья.

И хотя я всегда всем сочувствую, эта картина вызвала во мне острую зависть. Мне тоже хотелось спеть в «Юной спасительнице» и блеснуть перед Габором. Мне хватило бы на это отваги. «Смелее в бой, как подобает настоящему мужчине! — учила меня Эрмина. — Но только тишком, героические подвиги — это привилегия мужчин. Кураж для юной барышни нежелателен. Но когда надо, решительно вступай в бой! Это в духе нового времени. В остальном положись на Господа Бога».

Я не оплошала на приемных экзаменах в Вене. Не спасовала бы и здесь; как уже говорилось, я была готова. Это было бы достойным дебютом в Эннсе. Но что это? Когда я следовала за Эрминой и дядюшкой Луи, прокладывавшим нам путь в этой давке, меня вдруг охватила сценическая лихорадка, какая нападает на выступающих при свете рампы: я горела с ног до головы. И это был верный знак, что сегодня произойдет что-то еще, что-то очень волнующее. И важное. Этот жар никогда меня не обманывал. Но что?

Тут дядя Луи остановился и открыл дверь:

— Ну вот, сударыни! Входите! Это наш новый красный салон. Как, дорогая Эрмина, удивлены? Меблировка от Макарта, как в лучшем венском городском дворце. Освежитесь, перекусите немного и не торопитесь. Моя Юлиана зайдет за вами.

И, приподняв цилиндр, он оставил нас одних.

— Боже мой! — воскликнула Эрмина, осматриваясь вокруг.

Маленькая передняя, где мы находились, вела в красный салон. Таких роскошных покоев я еще не видывала. Стены обиты красным переливчатым шелком. Красный восточный ковер, такой пушистый, что туфли утопают в ворсе. Египетская кушетка. Помпейские вазы на высоких подставках. А в них экзотические травы, цветы из шелка, страусиные перья. Венецианское зеркало, слева от него, у окна, картина маслом в золотой раме, изображавшая — Боже Всемогущий, не ослепла ли я? — абсолютно… голую купальщицу. Я немедленно отвернулась.

Посередине стоял длинный резной овальный обеденный стол темного дерева, вокруг него двенадцать удобных стульев. В глубине наполовину скрытая тяжелой бархатной портьерой ниша, увешанная зеркалами, в нише широченный плюшевый диван того красного цвета, который любил Макарт. Он плохо вписывался сюда, как и туалетный столик за помпезной ширмой красного бархата. Мы нерешительно двинулись дальше. Салон являл собой странный гибрид театра, столовой и будуара, мой нос безошибочно определил запах болгарского розового масла, а в воздухе было разлито что-то греховное и искушающее.

— И впрямь separée [4], — пробормотала Эрмина, тяжело вздохнув.

— Что-что? — переспросила я.

— Separée, — повторила она машинально, не повышая голоса.

— Я никогда не слышала такого слова.

— Неважно.

— А что это такое?

— Такого здесь, в Эннсе, раньше не было.

— Да, но что это значит, separée?

— Не спрашивай! Сейчас нам надо вымыться. Мы с тобой похожи на трубочистов, а через четверть часа начнется опера. Да не смотри ты на эту вульгарную картину. Это грех, требующий покаяния.

Я сделала книксен. Скинула с себя долгополую коричневую накидку, бросила ее на стул, затем сняла шляпу и взглянула на свое серое скучное дорожное платье. В сравнении с веселой нарядной публикой за дверью я выглядела в нем как монашка.

Эрмина тем временем проинспектировала туалетный столик.

— Очень хорошо, вода в кувшине теплая. Гостевые полотенца тоже на месте, специально для нас. А что это там такое? Похоже на мраморный торт. Ты уже можешь есть, Минка? Как твой желудок? Знаешь, я вдруг поняла, что просто умираю от голода.

Я тут же подошла к столу, отрезала от торта толстый кусок, положила на тарелку и отнесла своей маленькой гувернантке.

— М-м-м, как вкусно. А ты ничего не съешь?

— Кусочек шоколада, если можно. — Возле торта стояла большая серебряная ваза с конфетами.

— Сколько угодно! Шоколад придает силы. — Эрмина смыла со лба сажу. — Ну как, вкусно?

— Очень, — ответила я. Стоя спиной к голой купальщице, в стороне от зеркал я расчесывала свои густые черные волосы и туго заплетала их в косы. — Таких изысканных конфет я еще никогда не ела, это лучший в мире шоколад!

— Приятно слышать, — раздался у двери звонкий голос, — все в доме сделано моими бравыми людьми. Минка! Эрмина! Наконец-то вы здесь! Минка, я твоя тетушка Юлиана. Добро пожаловать под мой кров! Чувствуйте себя, как дома.

Я подняла голову.

В дверях стояла изящная белокурая дама, чуть выше меня ростом, в золотистом присборенном платье с рюшами, с небольшим кринолином, длина его позволяла видеть мыски туфель. Она была так похожа на мою мать, что я даже испугалась. То же сияющее лицо, та же линия губ, лилейная кожа. Только черты ее лица были тоньше, и глаза не голубые, а ореховые, искрящиеся радостью. А талия — в самом деле осиная, как у императрицы. Рядом с нею Эрмина казалась чуть ли не пухленькой. Когда обе дамы обнялись и настал мой черед, я присела особенно низко и почтительно поцеловала тетушкину маленькую, мягкую руку.

При этом я старалась не пялиться на ее прическу. Тщательно зачесанные наверх светлые волосы были увенчаны гнездом из коричневого бархата, в котором красовался ослепительно синий колибри с распростертыми крылышками. И когда это элегантнейшее создание склонило ко мне свою изысканно убранную головку и сердечно поцеловало в лоб, я уловила исходивший от тетушки запах английской помады. А еще я подметила, что цвет ее платья повторял цвет жилета и розы на лацкане у дядюшки Луи. Мне это показалось безумно элегантным.

Сходства со мной, однако, не было никакого. Об этом и нечего говорить. Странно. На кого же тогда я должна походить в Эннсе?

Моя прекрасная тетушка помогла мне встать и на мгновение застыла передо мной:

— Я сейчас упаду в обморок, — промолвила она. — То же лицо. Совсем как…

Эрмина сию же секунду приставила к губам указательный палец.

— …совсем как… как я ее себе представляла, — быстро завершила Юлиана начатую фразу. — Я хотела спросить вас обеих, все ли у вас есть, что необходимо?

— Благодарствуем. В избытке. Впрочем, погоди. Юлиана, не одолжишь ли ты мне какой-нибудь красивый бант для прически? Мой весь в саже от паровоза. У тебя такая элегантная прическа, что я кажусь себе бедной родственницей из деревни.

— Разумеется, с удовольствием. Сейчас же пошлю Йозефу, пусть поищет среди моих вещей что-нибудь подходящее.

И уже через несколько минут крепко сбитая брюнетка по имени Цилли принесла большой алый шелковый бант, который был, пожалуй, чуть ярковат для скромного темно-синего платья Эрмины.

— Это прислала вам госпожа, — сказала она, приседая. — Вы позволите помочь? — И она ловко принялась за дело. Эрмина наблюдала за ней в зеркале.

— Совсем неплохо, — сказала она, когда служанка ушла. — Не попросить ли нам ее в камеристки… Я и в самом деле кажусь выше, если бант сдвинуть немного вперед, как ты считаешь, детка?

— Вам это безумно идет.

— Умоляю, не говори все время «безумно», ненавижу это модное словечко.

— О, пардон. А можно спросить одну вещь?

— Спрашивай.

— Вы не находите, что тетушка похожа на мою маменьку?

— Еще как! Они выглядят как родные сестры.

— Но на кого же тогда похожа я? Никаких других родственников в Эннсе у меня нет.

— Ты? — спросила Эрмина. — А почему ты должна быть на кого-то похожа? Откуда ты это взяла?

— Потому что дядюшка давеча просто оторопел. «Разительное сходство», — сказал он. Сходство с кем? А тетушка…

— Дитя мое, это какая-то ошибка.

— Вы разве не слыхали? Что она сейчас упадет в обморок?

— Нет.

— Но…

— Никаких но, — строго сказала Эрмина. — Хорошо воспитанные дети не донимают взрослых вопросами. Когда они что-то не понимают, то просто ждут. Все в свое время!

— Да, но когда оно придет, это время!

— Не сейчас. Ну-ка! Давай немного надушимся! Это перебьет запах гари. И принеси, пожалуйста, мой веер. Держись прямо! Опять ты прячешь лицо, выше голову, душа моя! Расправь плечи. Грудь вперед, живот втянуть! Вот так. Ну а теперь устроим себе уютный вечерок. Мы это заслужили.

Но об уютном вечере пришлось забыть. Едва мы уселись наверху, в большом актовом зале, как начались распри — гостей оказалось больше, чем мест.

Пришлось молодежь поставить сзади у стенки. Так как я еще не оправилась от изнурительной поездки по железной дороге, для меня сделали исключение и оставили сидеть в третьем ряду возле Эрмины.

Прекрасный зал, с лепниной, большой сценой, с гобеленовым занавесом, набит битком, а люди все прибывают. Весь город устремился сюда. Такой сутолоки я еще не видывала.

Вот Юлиана спешит к нам, держа за руки двух нарядных девочек. Остановившись возле нас, она звонко представила барышень:

— Минка! Это Галла Пумб. Ее отец — знаменитый кондитер с Винерштрассе. А это Эмзи Кропф, дочь мясника с Главной площади. Вы все трое одного возраста.

Мы улыбнулись друг другу.

Галла мне сразу понравилась. У нее были блестящие каштановые косы, карие глаза и милое личико. Эмзи, блондинка с толстыми красными щеками, казалась старше нас обеих. У нее были вполне развитые формы, она носила корсет и выглядела как настоящая маленькая женщина. Симпатии она у меня не вызвала. «От нее, — подумала я, — стоит держаться подальше».

— Встаньте у стенки, — сказала Юлиана девочкам, — прямо перед средним проходом. Оттуда все прекрасно видно. А после оперы встретимся внизу в ресторане. У вас будет еще возможность подружиться, если захотите.

С трудом переводя дыхание, она села возле нас и, раскрыв веер, принялась обмахивать разгоряченное лицо.

Наконец поток гостей прекратился, и двери в зал были закрыты.

Но где же Габор? Я тихонько озиралась по сторонам. Ага! Он стоял со своими товарищами в боковом проходе. Фуражка съехала набок. Может, нарочно надел ее набекрень? Вид у него был залихватский. Он заметил меня и приветливо улыбнулся. Я густо покраснела и тотчас отвернулась.

— Кого ты там разыскиваешь? — строго сказала Эрмина.

— Никого. Просто… здесь так хорошо пахнет цветами. Я хотела узнать, откуда этот аромат.

— Ну уж не оттуда. И запомни раз и навсегда, неприлично вертеться, отыскивая кавалера.

— То, что она унюхала, — ароматизированный керосин, — вступилась за меня тетушка, — мы залили его в лампы. Очень рада, что ты заметила, душа моя.

Публика принялась аплодировать.

Фройляйн Шёнбек поднялась на сцену и, сконфуженно раскланявшись, села за празднично задрапированный рояль, который стоял слева на сцене перед закрытым занавесом.

— Браво! Браво! — кричали из зала.

Она была знаменитостью Эннса. Я хорошенько ее рассмотрела. Ведь и я могу однажды стать такой, как она. Если мне и впрямь суждено быть учительницей, то тоже придется сочинять музыку, давать концерты, принимать аплодисменты. Пожалуй, это совсем недурно.

На фройляйн Шёнбек глухое под горло платье изысканного серого цвета с небольшим кринолином. Она почти не утянута, волосы скромно зачесаны назад и собраны в узел. Никаких украшений, никаких лент, бантов, никаких гребешков, но она была миловидна, осанка безукоризненна, вид опрятный.

В зале воцарилась тишина.

Белокурый малыш в белой матроске, явно волнуясь, зажигал свечи справа и слева от пюпитра. Предвкушая первые звуки, я откинулась в кресле. И тут раздался пронзительный крик, заставивший меня вздрогнуть. С диким ревом, словно его поджаривали, мальчишка соскочил со сцены и, примчавшись к маме, которая сидела во втором ряду, уткнулся в ее колени. Что могло его так напугать?

Я изо всех сил вытягивала шею, но ничего не видела.

— Вот бестия! — послышалось где-то в первом ряду.

Все офицеры немедленно вскочили на ноги.

— Без паники, дорогие дамы! Я вас защищу! — обратился к нам уланский капитан. Выхватив из ножен длинную саблю, он властным взором окинул зал.

— Смотри, Минка, — воскликнула стоявшая на цыпочках Эрмина, — какая прелесть! Обезьянка… вон она бегает!

Я уже была на ногах. О-ля-ля! Живая обезьянка носилась по сцене, коричневая, с черной, как уголь, мордочкой, острыми ушками и длинным хвостом. Ростом с ленивца, но невероятно подвижная. Испуская громкие радостные вопли, обезьяна скакала вокруг рояля и фройляйн Шёнбек, которая застыла от страха на своей скамье.

— Какая славная! — во весь голос крикнула Эрмина.

— Дрянь, — заметила тетушка.

— Как? Ты ее видела? Где?

— У нашего генерала, — Юлиана скривила губы. — Это его любимчик, новая забава, зверушка, которой дозволено делать все что вздумается.

— Но это не шимпанзе.

— Это макака с Явы.

— Силы небесные! — Это уже был зычный голос отца Габора. — Чудо! Немедленно сюда! Живо!

Офицеры с саблями наголо обменялись недоуменными взглядами, ухмыльнулись втихомолку и расселись по своим местам.

— Проклятый паршивец, — не унимался генерал. — Уже ни на кого нельзя положиться! Я хочу свое Чудо… — Он вскочил.

Эрмина наклонилась к тетушке:

— Он что, всерьез думает, что произойдет чудо только потому, что сбежал его амулет?

Тетушка всплеснула руками и рассмеялась.

— Ты поняла меня, Юлиана?

Тетушка опустила руки.

— Пардон, ты меня развеселила.

— Но почему? — обиженно вымолвила Эрмина.

— Потому что «Чудо» — это имя обезьянки, — все еще смеясь, ответила Юлиана.

— Но почему?

— Потому что это чудо, что он не стал человеком, при его интеллекте — так полагает Его Превосходительство.

— Он становится чудаковат, — сказала Эрмина убежденно, — мне это сразу бросилось в глаза, как только мы приехали.

Генерал в красной парадной форме занял угрожающую позицию прямо перед сценой.

— Неисправимая бестия!

Чудо поднял голову, оскалил зубы и принялся кататься на спине, кокетливо косясь на публику.

— Ты опять хочешь меня опозорить?

Чудо дважды весело перекувырнулся в воздухе, вызвав невероятное оживление у публики, и снова уселся у ног Олимпии, со вниманием изучая подол ее платья. Бедная барышня побледнела, как полотно, глаза ее расширились от ужаса.

Это переполнило чашу терпения генерала. Одним прыжком он вскочил на сцену, но Чудо оказался проворней, кинулся вправо и, в мгновение ока вскарабкавшись вверх по занавесу, оказался за пределами досягаемости. Генерал стоял внизу, а Чудо что-то восторженно верещал, глядя на него сверху. Что он пытался растолковать на своем обезьяньем языке, понять никто не мог, но звучало это так потешно, что многие офицеры расхохотались. Это невероятно воодушевило обезьянку. Она карабкалась все выше и выше, корча такие забавные гримасы, что дамы, хихикая, прятали свои лица за веерами, а мужчины покатывались со смеху.

— Ти-и-и-хо! — прогремел генеральский бас, и тотчас все смолкли. — Слушай, ты, паршивец! Если ты сейчас же живенько-живенько не спустишься вниз, завтра будешь поститься до самой ночи.

Обезьяна, повиснув на занавесе, внимательно слушала. Вцепившись в гобелен обеими ногами и одной рукой, она сперва с наслаждением почесала себе свободной рукой подбородок, потом принялась с большим интересом изучать свой длинный хвост.

Гордость генерала была уязвлена, он побагровел.

— Эрнё! — проревел он. — Где этот кретин? Почему Чудо разгуливает на свободе? Габор! Приведи его немедленно! С лестницей и пресс-папье с моего письменного стола!

Через несколько минут невысокий жилистый парнишка взобрался на сцену. У него были торчащие уши и удивленные карие глаза. За ним следовал Карл, который нес высокую лестницу.

— Я жду! — проревел генерал, и его густые черные брови сошлись в одну прямую линию.

— Извиняйте, Ваше Высокоблагородие, — Эрнё низко поклонился, — подлая тварь спряталась, а как я из комнаты-то выходить стал, она выскочила, ну чисто молния, через эту проклятую дверь и исчезла, будто земля ее поглотила.

— Земля поглотила?! — рассвирепел генерал. — Вон он висит наверху!

— Да, теперь висит, — задумчиво согласился Эрнё, — свисает, как мокрая тряпка.

— Не стой, как истукан, — бушевал Зольтан фон Бороши, — приставляй лестницу и на штурм, с пресс-папье в руке, гоп-гоп.

— Уже наверху, Ваше Высокоблагородие, раз надо. — Эрнё задумчиво почесал шею и неторопливо стал подниматься.

— А зачем ему пресс-папье? — прошептала Эрмина, которая очень любила животных. — Надеюсь, он не сделает обезьянке больно.

— Ну что ты, — успокоила ее Юлиана, — просто это сокровище ничего не боится. Горящую керосиновую лампу запросто берет в лапы. Единственное, от чего он шарахается, — это пресс-папье.

— А почему?

— Напоминает ему змею.

Затаив дыхание, мы следили за продвижением Эрнё к плафону. Чудо забыл о своем хвосте и с любовью смотрел на маленького человечка, который к нему подбирался. Неожиданно он вытянул свободную руку и, ласково лопоча, ущипнул Эрнё за ухо. Зал радостно загудел. Тогда Эрнё пригрозил обезьянке пресс-папье.

Оскалив в испуге зубы, Чудо стремглав спустился вниз по занавесу и с жалобными воплями соскочил на сцену.

— Поймать! — приказал генерал.

Но за Чудом было трудно угнаться. Одним махом вскочив на рояль и балансируя, как канатоходец, на ребре косо стоящей крышки, он подобрался к перепуганной фройляйн Шёнбек и, перепрыгнув через ее голову, ловко опустился на пол, чтобы тут же исчезнуть за занавесом под градом несущихся вслед проклятий. Эрнё, Карл, Габор и генерал бросились за ним. За кулисами послышался детский визг, после чего раздался громкий торжествующий крик. Его Превосходительство вновь появился на сцене с выражением триумфа на лице.

— Схватили паршивца! — прогремел над нашими головами генеральский бас. — Простите великодушно за помеху…

Но продолжить он не успел. Удача опять ему изменила. Он неловко толкнул рояль, горящая свеча сорвалась с подсвечника и упала прямо на колени бедной Олимпии. Дальше все закрутилось с бешеной скоростью. Барышня, потеряв самообладание, закричала: «На помощь! Пожар!», скинула с себя свечу, вскочила, опрокинув скамейку, споткнулась об нее и, повалившись на пол, осталась лежать, тихо постанывая.

— Она повредила руку, — вскричала Эрмина. — Взгляни, Юлиана, бедняжка не может подняться.

— Дева Мария! Какой несчастливый день!

Тетушка вскочила, вслед за ней все повскакали со своих мест и устремились к сцене, спеша на помощь пострадавшей. Тем временем Зольтан фон Бороши, принося тысячу извинений, усадил Олимпию на скамью. Она терпела боль, усилием воли сдерживая слезы. Но было видно, что задето правое предплечье, поскольку девушка поддерживала его левой рукой.

— Сиди здесь, — приказала Эрмина, а сама отправилась вслед за Юлианой. — Жди, пока я не вернусь. И не двигайся с места.

Доктор Кнайфер, местный врач, сидевший позади нас, уже осмотрел пострадавшую.

— Рука, слава Богу, не сломана, но ушиб очень сильный, — объявил он публике. — Весьма сожалею, дамы и господа, но играть, увы, сегодня она не сможет. — Он открыл свою докторскую сумку и наложил повязку.

В зале стоял невообразимый гвалт.

Генерал наклонился к Олимпии и принялся взволнованно что-то шептать. Потом громко, перекрывая шум, обратился к публике:

— Мы ищем фройляйн Прехтль, — пробасил он. — Есть в зале фройляйн Прехтль?

Но фройляйн Прехтль нигде не было видно.

— Странно, — сказала тетушка, вновь подсаживаясь ко мне, — где же она может быть? Она дублирует Олимпию. Они обе вместе разучивали оперу.

— Фройляйн Прехтль просит прощения, — воскликнул господин из задних рядов, это был старший преподаватель Майер, — она подхватила летний грипп, внезапно поднялась высокая температура, головокружение, — я сразу же отправил ее домой.

Тогда на сцену отважилась выйти Анна Пумб, мать Галлы, хорошенькая брюнетка в лиловом платье.

— Она отлично играет на фортепьяно, — сказала тетушка, — это спасение, — и облегченно вздохнула.

Госпожа Пумб долго листала ноты, потом с огорчением покачала головой:

— К величайшему сожалению, я не рискну играть это с листа.

Разочарованный ропот в публике.

Бедная тетушка снова принялась обмахиваться веером.

— Невозможно отправить теперь людей по домам, — взволнованно проговорила она. — Сколько дней репетировали, шили костюмы, расписывали декорации, дети были в таком восторге, еще больше родители. А собранные деньги твердо решено пожертвовать вдовам Сольферино. Да здесь собрался весь цвет общества! Взгляни! Прямо перед нами княжеская семья из замка… со всей родней. Рядом сидит комендант полка. А толстый господин, весь в орденах, в первом ряду слева, — русский министр, он тоже остановился в нашем отеле. С ним рядом прусский посланник. А высокая рыжая дама, видишь? — это принцесса Валери. Слева от нее капитан Шиллер, ее супруг. Но что такое… — Она привстала со своего места. — Что там еще придумала наша Эрмина?

Моя маленькая гувернантка как раз появилась на сцене, подсела к фройляйн Шёнбек и принялась с ней о чем-то шептаться, усердно листая ноты.

— Замечательно, драгоценнейшая моя! Вы сядете за рояль, и вечер спасен, — промолвил генерал. — Никогда себе не прощу… Fortes fortuna adiuvat. Смелым судьба помогает. Мы будем век вам благодарны…

Эрмина что-то прошептала, но я не услышала, что. Зольтан фон Бороши недовольно покачал головой.

Эрмина несколько раз утвердительно кивнула, позволила помочь ей сойти со сцены и засеменила на высоких каблуках обратно к нам. Дядюшка Луи тем временем успокаивал гостей:

— Мы что-нибудь придумаем, досточтимые дамы и господа! Только не волнуйтесь! Позвольте просить вас снова занять свои места. Мерси.

Публика повиновалась и с готовностью стала ждать.

— Так, — радостно объявила Эрмина, — теперь мы им покажем! И прежде всего генералу! Сейчас он переживет второе чудо! Но теперь уже настоящее! Играть будет наша Минка.

— Пардон? — Я вытаращила глаза. Я должна играть? Без репетиции? Перед чужими людьми, при таком скоплении народа? Ну нет, я вам не сумасшедшая.

Тетушка прикрыла рот веером.

— Полагаешь, она это сможет? — спросила она шепотом.

— Безусловно. Минка, дорогая, все в до мажор. Потом вниз, и переход в ля минор. В ритме вальса. Справишься шутя, малышка.

Я сидела, словно оцепенев. Никогда бы не подумала, что Господь Бог здесь, в Эннсе, примется тотчас исполнять все мои желания. Если бы я могла предвидеть! Или это наказание за мою зависть?

— Не трусь, — ободрила меня Эрмина, — ты спасаешь честь перед Его Превосходительством, и ему потом будет до смерти стыдно, что он был так жесток по отношению к тебе.

— Но если она провалится, то опозорится перед всем городом, — в панике прошептала Юлиана.

— Моя Минка не провалится. Ты даже не представляешь, что ей пришлось играть с листа на вступительных экзаменах в Вене.

— Да? — в тоне Юлианы все еще сквозило сомнение. — Ну, если ей в самом деле это по силам, давай рискнем с Божьей помощью.

— Он тебя еще зауважает, господин барон. — Эрмина обернулась ко мне и злорадно ухмыльнулась.

— Но он меня терпеть не может, — слабо возразила я.

— Пока не может, сокровище мое.

— Его не переубедить, он сам сказал.

— Не увиливай! Теперь-то ты заставишь его устыдиться. Смелее, Минка! Вперед, как настоящие мужчины!

— А… это так важно, что он обо мне думает?

— Еще как! Даже если ты этого пока не понимаешь.

— Но я хотела бы взглянуть на партитуру.

— Разумеется. Я пойду с тобой. — Тетушка поднялась, взяла меня за руку и, прежде чем я поняла, что происходит, помогла мне подняться на сцену.

В зале наступила тишина. Все взоры были прикованы к нам.

— Мои дорогие гости! Почтенная публика! — воскликнула Юлиана своим звонким голосом. — Со мною ваша надежда на сегодняшний вечер. Наша маленькая гостья — она только что прибыла из Вены, — вероятно, сможет заменить фройляйн Олимпию.

В зале разразилось ликование.

— Смелее! — проревел Габор, стоявший в боковом проходе.

Раздались аплодисменты, а товарищи Габора бросали в воздух фуражки.

Сделав книксен перед фройляйн Шёнбек, я подсела к ней и углубилась в ноты.

— Ну что? — взволнованно прошептала она.

— Попробуем. Только дайте мне знак, когда вступать.

— Я буду сидеть рядом и перелистывать ноты. Смотри: вот увертюра, затем речитатив. Потом вступает хор, тут начинается первая ария. Вот дуэт, потом твой сольный кусок — ну как? Рискнешь?

— Да, пожалуй. Это для меня большая честь.

И тут мой взгляд упал на отца Габора. Он сидел прямо передо мной. В первом ряду, скрестив руки и плотно сжав губы. Он с ненавистью впился в меня своими азиатскими глазами. Вся моя отвага мигом улетучилась.

— Что случилось? — шепотом спросила тетушка Юлиана.

— Я не смогу.

— Почему это вдруг?

— Потому что… у меня нет платья для сцены. Наш багаж еще не доставлен.

Тетушка вздохнула с облегчением.

— Это не проблема. Пойдем со мной. Фройляйн Олимпия, мы сейчас вернемся. У нас великолепная костюмерная, мы что-нибудь тебе подберем, моя Минка. Дорогие гости, — продолжила она уже громко, — представление спасено! Через четверть часа мы начнем.

Под громкие аплодисменты она снова взяла меня за руку и повела в каморку за сценой, где царил невероятный хаос. Платья навалены на стулья, яркие мундиры разложены на комоде, шляпы, парики и маски развешаны на стене. Из одного ящика торчали павлиньи перья, из другого веера и вуали. Прямо на нашем пути валялись деревянные щиты и мечи, а посреди комнаты стояло чучело гуся.

— Дети все раскидали, — пожаловалась Юлиана. — Как я теперь… в этой спешке… Стоп! Удача! — Она достала из какого-то шкафа сиреневое платье. — Добрая фея из «Спящей красавицы». Недавно в нем выступала Галла Пумб. У вас примерно одинаковые фигуры. Быстренько раздевайся… Дай-ка я тебе помогу.

Платье почти целиком состояло из рюшей. Рюши на юбке, рюши на рукавах, две нижние юбки с рюшами, маленький кринолин.

— Прямо на тебя сшито, я не ошиблась. Так, теперь расплетем косы, на лоб серебряную повязку. Представляешь, как здорово ты будешь смотреться на сцене!

— Я вас очень прошу, — робко проговорила я. — Не могли бы вы начесать мне волосы на виски? Как можно больше.

— Зачем? Я тебя не понимаю.

— Так меньше видно мое лицо.

— А почему его не надо видеть?

— Просто так, — пробормотала я в отчаянии, — только один раз.

Тетушка покачала головой, так что колибри задрожал, но сделала, как я просила. Закончив, она отступила на шаг и внимательно на меня посмотрела.

— Ужасно, моя дорогая. Получается маленькая ведьма. Нет, так не годится. Ты сама не знаешь, что тебе идет. Волосы надо зачесать назад. Погоди-ка… сейчас… Ну вот, теперь ты мне нравишься.

Она подвела меня к высокому, до самого потолка зеркалу. Я мгновенно отвернулась, но тетушка энергично развернула меня, и, не успев закрыть глаза, я увидела свое отражение. Впервые за пять долгих лет. Это был шок. Из зеркала на меня смотрела абсолютно чужая девочка — нежное создание с тонкими чертами лица. Никакого носа картошкой, никаких слоновьих ушей. Рот как рот… И это я? В зеркале отражалась совсем не уродина. Могло ли это быть?

— Тебе надо носить одежду светлых тонов, — радостно заявила тетушка. — Серое и коричневое не для тебя.

Но я ее почти не слышала. В голове звенела блаженная мысль: я не уродина! Я не уродина! И нет больше причины скрывать лицо. Мне незачем стесняться своей внешности. Я такой же человек, как все. Кошмар кончился. Я разрыдалась и бросилась тетушке на шею.

— Спасибо… Спасибо… — бормотала я.

— Спасибо за что? — недоумевала Юлиана.

— За то, что я больше не уродина.

— Ты? Кто тебе сказал, что ты уродина? Наряд у тебя неудачный. Но я сразу увидела, что ты прелестная, маленькая, постой-ка… — Она достала из рукава кружевной платочек и вытерла мне слезы. — Ну, не реви! Все хорошо. Так, молодец… а теперь, марш! На выход! А то у наших гостей лопнет терпение.

Она пошла впереди, а я, ошалев от счастья, следовала за ней. Что значит «следовала»?! Я парила в облаках. Ведь я буду выступать перед публикой, и я совсем не уродина! Я могу показаться без шляпы перед Габором, перед генералом, перед всем городом! Но едва мы оказались за сценой, меня с новой силой охватила сценическая лихорадка.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Прошептала Юлиана и оставила меня одну.

Через щелочку в занавесе я всмотрелась в переполненный зал, в это безбрежное море любопытных глаз.

«Нет, — подумала я в испуге, — не могу…» Но уже в следующую секунду стояла перед занавесом. Поджилки мои тряслись, я была одна-одинешенька. И вдруг аплодисменты. Я глубоко присела в реверансе. И снова мой взгляд упал на генерала. Он насмешливо ухмылялся. Но что я вижу? Кто это сидит возле него? Раньше это место пустовало. Теперь я обнаружила знакомое лицо. Живые темные глаза, густые ухоженные убеленные сединой волосы. Не может быть! Рядом с генералом сидел обаятельный граф Шандор из Хинтербрюля. Мой покровитель! Тот, что подарил мне золотой. Как он здесь оказался?

Под одобрительные возгласы и несмолкающие аплодисменты я уселась за рояль. В зале наступила напряженная тишина. Сердце у меня колотилось, словно хотело выскочить из груди. Руки налились свинцовой тяжестью. Уголком глаза я видела генерала. Он перешептывался с графом. Нет. Нет, нет! Что он там наплел про меня? Ну, хватит! Я ему покажу, на что я способна! И я уже не уродина.

— Давай, — прошептала Олимпия Шёнбек, — начинай!

Я сыграла первый такт. Рояль был для меня чужой, клавиши тугие, все было непривычным.

— Громче! Энергичнее! — Олимпия была в ужасе. — Это же не оперетта! Это прославление Австро-Венгрии. Думай о Его Высочайшем Величестве. Смелее!

Я собралась с силами, ударила по клавишам и с воодушевлением, допустив только две еле заметные помарки, исполнила увертюру.

Когда подняли занавес и первые дети ступили на сцену, я уже привыкла к роялю и разошлась. Это была замечательная опера, патриотическая пьеса с мелодиями всех земель монархии. Олимпия дирижировала левой рукой, дети пели с подъемом, а я так была сосредоточена на партитуре, что содержание оперы от меня ускользнуло. Я не имела ни малейшего понятия, кому я аккомпанирую, но что это меняло? Главное, я попадала на нужные клавиши и не сбилась.

— Славно! Славно! — одобрительно шепнула Олимпия.

Похвала. Теперь она доставляла истинное наслаждение. Генерал был забыт. Со вступлениями все было в порядке. Настрой на сцене сказочный. Я играла сложные пассажи, и восхищение в зале нарастало. Уже во втором акте аплодисменты раздавались после каждой арии. А финал так понравился публике, что пришлось повторить весь последний акт. Наконец занавес упал — я была словно в трансе, — зал разразился бурными несмолкающими овациями.

— Браво! — кричали люди, вскакивая со своих мест. — Виват, фройляйн Шёнбек! Ура-а-а! — и продолжали хлопать уже стоя.

Это был возвышенный момент. Весь зал оказался на ногах, и почтеннейшие гости, хлопая, чуть не отбили себе ладони.

Дети то и дело выходили на поклоны. Олимпию подвели к рампе. Триумф был полный.

Бургомистр вручил ей от имени отцов города золотые часы на длинной цепочке и диплом почетной гражданки города Эннса. От дядюшки Луи она получила вазу из чистого серебра, на которой было выгравировано: «Талантливейшей Олимпии Шёнбек на память. „Юная спасительница“. Эннс, 24 июня 1875 г.». Снова бешеные аплодисменты. Олимпия плакала, спускаясь со сцены.

Затем снова вышли все участники представления, раскланиваясь теперь уже по отдельности, один за другим. В заключение они медленно отступили в глубь сцены, но овации не стихали. Напротив, они усиливались, словно ждали еще кого-то. «Кого же? — думала я, потерянно сидя за роялем. — Когда же наконец Эрмина заберет меня? Как мне спуститься вниз, просто встать и идти?»

И вдруг я поняла, что все взоры направлены на меня, что весь зал, сотни улыбающихся лиц приветствуют меня, приглашая жестами встать! Я густо покраснела. Надо встать со стула? Что делают в подобных случаях? Я растерянно уставилась на свои колени.

И тут подоспел дядюшка Луи, в элегантном фраке, с горделивой улыбкой на губах. Он протянул мне руку, как взрослой, и я последовала за ним, к рампе, к самому ее краю.

— Браво! Браво! — неистовствовала публика.

— Виват, юная спасительница! — послышался голос Габора.

Я подобрала свое сиреневое шелковое платье и, утопая в бесчисленных рюшах, сделала глубокий книксен. Это был счастливейший миг. На меня пролилась любовь всего зала. С высоко поднятой головой я еще раз сделала книксен — ведь я уже не уродина — и улыбнулась в зал.

Дядюшка Луи поднял руку, и тут же стало тихо.

— Глубокоуважаемые гости, дорогие друзья нашего дома, — начал он громким голосом. — Наша прилежная маленькая артистка приходится мне племянницей. Ее зовут Минка Хюбш. Она с отличием выдержала вступительные экзамены в кайзеровский пансион для девочек и осенью отправится в Вену, чтобы стать учительницей.

— Браво, фройляйн Хюбш! — Аплодисменты усилились.

— Примите также, дорогие гости, нашу благодарность за щедрые пожертвования и добро пожаловать вниз в ресторан. Там для всех, находящихся в этом зале, накрыт стол. Надеюсь, это будет упоительный праздник.

Бурные аплодисменты завершили его речь, и когда дядюшка помог мне сойти со сцены, ко мне уже устремились первые дамы, которые принялись меня обнимать, целовать, пока на помощь. мне не пришла Эрмина. Ей пришлось пробиваться сквозь густую толпу окруживших меня людей, и когда наконец она добралась до меня, щеки ее пылали, а глаза были влажными. Я еще никогда не видела ее такой счастливой.

— Девочка моя, — она прижала меня к самому сердцу, — ты чудесно играла. Я горжусь тобой. И ты не прятала лицо, а осанка твоя была просто великолепна.

Позади нее стоял Габор, который поклонился мне со словами:

— Браво, сударыня. Это было такое наслаждение.

Один за другим подходили Галла Пумб со своей пригожей матушкой, тетушка Юлиана, бургомистр, а потом произошло чудо, которого ждала Эрмина.

К нам подошел мой враг, генерал. Неужели это тот же человек? Голова высоко поднята, раскосые глаза сияют от восторга, а взгляд устремлен только на меня.

— Поздравляю! — прогремел его командирский голос. — Прекрасно играла! С воодушевлением! С перцем! — Он притянул меня к себе и крепко прижал к своей красной с золотыми шнурами венгерке.

— Ай! — вскрикнула я, чуть не задохнувшись.

Он тотчас отпустил меня, но тут же, обхватив мою голову, звучно поцеловал в глаза, в лоб, волосы, затем, потрепав меня по щеке — как ласкают лошадей, — обернулся к Эрмине.

— Вот это талант! Великолепно! — басил генерал, я стояла рядом, и меня шатало. — И давно девочка играет?

— С тех пор, как ей пошел четвертый год, Ваше Превосходительство.

— И сколько же лет прошло с той поры?

— Сейчас Минке пятнадцать с половиной.

— Что?! Пятнадцать с половиной? — генерал испуганно отступил. — А я расцеловываю ее как новорожденное дитя! Я думал, ей гораздо меньше. Лет эдак одиннадцать. — Он коротко по-военному откашлялся. — Успехи следует поощрять. Могу я пригласить милых дам к себе на настоящий венгерский ужин?

— Куда? — осторожно спросила Эрмина.

— Сюда, в отель. Что вы на это скажете? Я одинокий вдовец, лишенный прелестного общества.

— Принимаем, — услышала я позади себя знакомый голос. Я обернулась, это был граф Шандор. Он заговорщицки подмигнул мне. — Я принимаю приглашение, дорогой Зольтан, при условии, что я тоже желанный гость.

— Желанный? — воскликнул генерал. — Ты мой почетный гость, Шандор-бачи. Вражда похоронена. Я был не прав. Прошу прощения. Заблуждался.

И оба господина обнялись. Затем граф обернулся ко мне, положив холеные руки мне на плечи.

— Она меня не опозорила, — похвалил граф, — не теряется на сцене, играла отлично, и платье ей очень к лицу. К тому же, она снова принесла мне удачу. Я выиграл пари.

— Пари? — перебила Эрмина. — Мне никто не говорил о пари.

Генерал откашлялся, явно испытывая неловкость.

— Ну, было дело, дражайшая кузина, не сердитесь… эта маленькая отважная голубка… Я в ней сомневался. Я поспорил со своим кузеном, что не позже второго акта она не выдержит и расплачется. «Шандор, — сказал я, когда она появилась на сцене в своем платье с рюшами, ни разу не оглянувшись ни вправо, ни влево, — подожди. Это будет величайшее фиаско со дня растреклятого грехопадения. Ты будешь рвать на себе волосы, жалея, что приехал в Эннс. Так она тебя опозорит».

— Двадцать гульденов! — промолвил граф Шандор и протянул руку.

— Получишь завтра. Честное слово гусара. Но, милые дамы, вернемся к музыке. Хочу побаловать вас за ужином. Я привез с собой своих цыган — переманил их у Эстергази. Мой Примас, он играет на скрипке, такого еще мир не слыхивал. Не красавец, похож на безумного павиана, но с таким перцем в крови. — Он схватил Эрмину за руку и поцеловал. — Дорогая моя! Мои поздравления! Такая девочка! Шандор, пойдем! Нам пора. Мне надо с тобой поговорить. Позвольте откланяться… и целую ручки.

— Почему он сказал «кузина»? — спросила я, едва он вышел.

— Венгры всегда ведут себя так, словно они со всеми в родстве. Каждый является дядюшкой — бачи — или тетушкой — нени. Это ничего не значит, забудь об этом. Вот что, я пойду разыщу принцессу Валери и представлю тебя ей. Никуда не уходи. Я сейчас вернусь.

И я снова осталась одна перед целой толпой незнакомых дам, которые тискали меня, целовали. У меня уже горели щеки, а серебряная повязка съехала со лба на шею, когда вернулась наконец Эрмина под руку с принцессой, внешность которой производила незаурядное впечатление.

Красивой ее, пожалуй, не назовешь, для этого она была слишком высокой. На Валери было свободное платье цвета зеленого мха, старомодное и непомерно длинное, зато перчатки неприлично коротки — они не закрывали локтей. Но прежде всего бросались в глаза ее рыжие волосы, уложенные башней и украшенные пятью перьями цапли. Глаза тоже притягивали к себе — большие, круглые, ярко-синего цвета, взгляд открытый. Красивый прямой нос, хорошо очерченный рот, энергичный подбородок — женщина с характером, сразу видно.

Принцесса собирала пожертвования, обходя публику с красным цилиндром. Он был доверху набит.

— Дорогие мои, — сказала она радостно глубоким хрипловатым голосом, — сегодня мы собрали вдвое больше, чем в прошлый год. Некоторые бросали золотые. — Она улыбнулась мне. — Маленькая барышня принесла нам счастье.

Я сделала глубокий книксен и поцеловала ей руку.

— Вставай, вставай, — воскликнула она нетерпеливо. — Ты настоящая артистка. Я уже наслышана о тебе. Непременно заходи ко мне в ближайшее же время, я хочу, чтобы вы поиграли в четыре руки с моей Ксенией. Ну-ка, постой, что у тебя за вид? — она поставила цилиндр на пол и поправила на мне повязку для лба. — Ну вот, теперь все в порядке. Господа, — обратилась она к собравшейся вокруг меня публике, — я похищаю у вас юную спасительницу. Увидимся внизу в ресторане.

Все тут же посторонились. Габору было дозволено нести тяжелый цилиндр. И следуя за распираемой гордостью Эрминой, зацелованная, в сопровождении длинной вереницы почитателей, я покинула зал.

Это был мой первый день в Эннсе.

За ним последовали не менее захватывающие события.

Я сживалась с Эннсом, и это было нетрудно. После успеха «Юной спасительницы» я стала восходящей звездой города. Не проходило и дня, чтобы меня не пригласили в какой-нибудь дивный дом на выступления певцов, пианистов, на театральный вечер или в частный концерт. Эрмина всюду сопровождала меня с пылающими от гордости щеками и упивалась моим триумфом.

Я ела вместе со взрослыми. Мне разрешалось подпевать в мужском хоровом обществе. Меня позвали в союз юных дев, где я снова встретила Галлу и Эмзи Кропф. Фройляйн Шёнбек сразу же пригласила меня на чай и взяла на репетицию церковного хора. Так что мое первое письмо в Вену было просто напичкано рассказами о моем успехе в обществе, и если бы мама была со мной, я была бы счастливейшим человеком на свете.

Чтобы ничего не утаить, скажу, что поначалу я плакала каждую ночь. Потом это прошло, жизнь в большом отеле настолько захватывала своей экзотикой и новизной, что я все меньше ощущала отсутствие маменьки.

«Черный орел» и впрямь был первым домом в Эннсе. Все, кто имел ранг и имя, останавливались у нас: министры, посланники, высшие иностранные офицеры, высочайшие чиновники и члены императорской семьи, сопровождаемые слугами в ливреях, с импозантными сундуками с одеждой, шляпными коробками, ручным багажом и тем узнаваемым сладким ароматом большого света, который был для меня нов и казался неотразимым.

— А кто сегодня приехал? — был мой первый вопрос за завтраком.

И всегда оказывался какой-нибудь интересный гость.

Приезжали не только мужчины.

Каждую неделю появлялись одна-две изысканные дамы из отдаленнейших провинций нашей монархии, чтобы навестить своих сыновей, которые проходили здесь военную службу. Платили их долги, призывая к бережливости, приводили в восхищение весь Эннс своими платьями, шляпами и украшениями, раздавали щедрые чаевые и уезжали.

Иногда я сама угадывала, кто остановился у нас в отеле. Если в холле пахло тяжелыми сладкими духами, значит, русские офицеры.

Если прачки жаловались на двойную работу, я уже знала, что прибыли румынские офицеры. Румыны были еще тщеславнее русских. Носили тесные корсеты под мундирами и даже подкрашивались: румянили щеки, чернили брови. От грима их постельное белье пачкалось ежедневно, и каждое утро приходилось стелить свежее, а чаевыми они не очень-то баловали.

Если слышались голоса, приглушенный смех, пение и музыка из красного салона, это означало: «господа с секретной миссией». Однажды у нас остановилась даже труппа мавров с импресарио мистером Уайтом, они дали танцевальное представление в «Пивной бочке» на Фрауенгассе, о котором долго еще вспоминали в городе.

Но самыми привлекательными гостями были, конечно, Габор и его папа́. Жаль, что их редко приходилось видеть. Отец Габора был очень богатым человеком, крупный помещик и конезаводчик, шестидесяти пяти лет, вдовец уже в третий раз.

Он прибывал в Эннс личным поездом, состоявшим из четырех вагонов: в одном был салон, в другом кухня, третий предназначался для прислуги, а в четвертом перевозили лошадей, поэтому стены его были обиты мягким войлоком, чтобы горячо любимые лошади не поранились в пути.

Поезд генерала был предметом пересудов всего города. Как и его дорожный ночной горшок из резины. А также парикмахер Тамаш, с которым он изъяснялся исключительно на латыни. Ну и, конечно, Чудо, приученный есть за столом с тарелки.

Габор с отцом занимали целый ряд элегантных комнат во втором этаже. Но лучше всех устроился Чудо — в золоченой пагоде с клозетом, которым он пользовался, как человек.

Кормили его тоже, как человека. Раз в неделю для повара генерала запрягали лошадь, и он в сопровождении Эрнё или мальчика Карла отправлялся в Линц. Там закупались лучшие фрукты, сушеные бананы и финики с Востока, все самое лучшее и дорогое, потому что сердце господина барона начинало неровно биться при виде своего любимца: «Живет в плену, бедный малый. Пусть, по крайней мере, не бедствует».

Я бы с удовольствием присоединилась к ним, не только потому, что город, с его театром и замком, расположенным на берегу Дуная с видом на Урфар, древние укрепления и Пестлингберг, был очень живописен, Линц манил своими бесчисленными магазинами, в которых можно было удовлетворить любую прихоть. Там продавалось все, что привозили пароходы австрийского Ллойда из далеких морских странствий. Со строительством железной дороги Линц все больше превращался в главный перевалочный пункт крупных морских портов Гамбурга и Триеста, который вот уже пятьсот лет принадлежал Австрии и служил воротами монархии в большой мир.

Мне ни разу не разрешили поехать вместе с ними, но всегда привозили из Линца дорогие подарки: волосатые кокосовые орехи из голландского Индокитая, твердые розовые плоды колючей вишни из страны мандаринов, зеленый длинный, как меч, банан, толщиной с руку, который жарили на огне и ели как овощи, шестикилограммовый ананас. И все с комплиментами от генерала.

Да, Его Превосходительство Зольтан Бороши стал вторым моим покровителем, неизменно щедрым, когда это касалось Эрмины или меня. Не забыл он и о своем приглашении на ужин. Во вторник 13 июля в девять часов вечера он ждал нас к себе в гости. «Раньше не получится, — просил он передать нам. — Требуется время на подготовку, но всех ждут сюрпризы. А до этого, как уже было сказано, мы вряд ли увидимся».

Они с Габором все время в разъездах, страшно заняты скачками, бегами, приглашениями в близлежащие замки и гарнизоны. Прежде всего посещались все летние балы, потому что секретная миссия генерала заключалась в подыскивании невесты. Он снова собирался жениться. Еще до осени.

С этой целью он, взяв на полгода отпуск, объездил Вену, Грац, Кронштадт, Аббазию и Меран, но отовсюду возвращался без невесты. Эннс был его последним пунктом. Уроженки Верхней Австрии считаются самыми желанными невестами. Вот почему генерал появился в нашем городе.

Разумеется, это было строго секретно, но, как часто бывает, секрет генерала распространился по городу, словно эпидемия, и к этому моменту всем — от господ в замке до последнего трубача в казарме — было известно, что генерал фон Бороши в четвертый раз ищет себе жену.

Последствия были более чем очевидны. Если он обедал в отеле, к его столу устремлялся поток знакомых: родители с дочерьми на выданье, иногда еще совсем невинными детьми, но уже затянутыми, накрашенными, разряженными; множество добрых друзей с засидевшимися сестрами, племянницами, кузинами тоже совершенно случайно обедали у нас. Все вместе пили черный кофе и много смеялись. Во всяком случае, вокруг генерала увивались толпы, и об одиночестве вдовца не приходилось и говорить.

Если в порядке исключения он оставался вечером дома, то ужинал в красном салоне в веселом обществе. И тогда за дверью слышались дикая цыганская музыка, звон бокалов, смех, гремел генеральский бас, всю ночь сновал туда-сюда официант, обслуживавший отдельные кабинеты, и лишь под утро все потихоньку стихало.

Все с нетерпением ждали обручения.

— Ну, теперь ждать осталось недолго, — сказала моя красавица тетушка, которая, похоже, сгорала от нетерпения задать большой бал. — Представь себе, такая блестящая партия — венгерский магнат, замок с усадьбой, городской дворец в Будапеште. Собственный поезд! Поездки с императрицей, придворные балы в Вене, самые шикарные лошади, высшее общество — кто же тут устоит. Июнь не успеет закончиться, а он уже найдет своего кумира, вот тогда и попируем на славу!

Первого июля казалось — все так и будет.

Генерал был приглашен в Тиллисбург на мавританский праздник. Его дамой за столом назначили незнакомую ему особу, хорошенькую графиню из Трауна, превосходную наездницу, которая сочиняла также лирические стихи и, похоже, была не прочь выйти замуж в сельской Венгрии. Кроме того, она происходила из старинного знатного рода, насчитывающего шестнадцать предков при дворе, и только что вернулась со своей маменькой из Карлсбада, где они были на лечении.

Габор на этот праздник не пошел.

Он ужинал с нами в отеле, за семейным столом под широкой люстрой на шестнадцать рожков.

Мы сидели на уютной угловой банкетке, Эрмина между Габором и мною, и лакомились десертом (зеленым миндальным кремом в марципановом сердечке), когда дверь открылась и вошла Юлиана. На ней было бледно-розовое вечернее платье, в волосах бальзамины, в ушах и на шее настоящие жемчуга.

— Не хочу вам мешать, — заявила она звонким голосом. — Один маленький вопрос: ваше отношение к графине из Трауна?

— А что такое? — поинтересовалась Эрмина, отложив ложку.

— Да там как раз спорят. Бургомистр говорит, завтра она поймает его в свои сети, и ставит за это восемь гульденов. А капитан Шиллер полагает, что она его не получит, и ставит двенадцать гульденов.

— Выиграет капитан, — объявил Габор.

— Да? — тетушка закрыла за собой дверь. — Вы что-то знаете о графине? Вы с ней уже знакомы?

— Не имел удовольствия. К сожалению… Только шансы ее невелики. Она моему старику наверняка покажется слишком толстой и слишком худой.

— Пардон, но это абракадабра, — возразила Юлиана, — слишком толстая и слишком худая. Можно быть либо слишком толстой, либо слишком худой. Но не тем и другим одновременно.

Габор рассмеялся:

— В нашем доме можно. Почтеннейшая невеста должна быть настолько пышной, чтобы формы выпирали из корсета вверху и внизу. Но в то же время иметь настолько тонкую талию, чтобы ее можно было обхватить двумя ладонями. Мой папенька мечтает о стройной пышной женщине с осиной талией. А кроме вас, сударыня, я не видел в Эннсе ни одной такой женщины.

— Тогда отправим его в Париж, — воскликнула тетушка, — там лучшие в мире фигуры. Француженки много изящней нас. Недавно я видела картинку, так там у дамы была талия сорок два сантиметра, не больше.

— Не понимаю! — воскликнула Эрмина. — Раньше его интересовали только округлости, чем пышней, тем лучше. С каких это пор у него страсть к тонкой талии?

— С этой осени. Все началось в Гёдёллё. Вы знаете, его приглашают туда каждый год в сентябре, когда охота четыре раза в неделю. И вот однажды императрица падает с лошади, отец стремглав вылетает из седла и прямо к ней, обхватывает ее за талию, поднимает… И «это стало для меня самым прекрасным переживанием», — повторяет он всякий раз с тех пор, как умерла моя бедная мама, — эта стройная талия между пальцами, тонюсенькая талия избранной особы, и он снова хочет такую…

— И в то же время, чтобы вверху и внизу была пышечка.

— Если это возможно, да.

— Но наша императрица не отличается пышностью.

— Француженки тоже, — подтвердила тетушка. — Такая фигура — песочные часы, не уверена, что она и впрямь существует в природе.

— А что в ней еще должно быть, в новой баронессе? — спросила Эрмина. — Какова должна быть ее суть?

— Роскошная женщина. С перцем. Она должна любить охоту, скакать верхом, как Ее Величество, бесстрашно прыгать через высокую изгородь и глубокие овраги… А дома чтобы была душенька, тихая, мягкая, нежная.

— Одно противоречит другому, — заметила Эрмина, — либо охотница, либо душенька. Но не то и другое одновременно.

— Она должна быть образованной? — поинтересовалась Юлиана.

— Очень. Она должна читать все новинки, но никогда не высказывать собственное мнение. Мой отец не терпит, чтобы ему возражали.

— Ну тогда я не вижу перспективы, — весело воскликнула Эрмина.

— Какой же надо быть дурой, чтобы возражать генералу, — вступилась тетушка, — разум должен подсказать, что этим ничего не добьешься. Но не волнуйтесь, может, все и так прекрасно, у графини талия сорок пять сантиметров… и папенька уже влюбился…

— Ставлю сто гульденов, что нет, — возразил Габор. — Спорим?

— Не так быстро, молодой человек. Я знаю секрет, — тетушка улыбнулась мне, — господин барон купил в Линце украшение. У ювелира Вольфарта на Кайзер-Франц-Йозеф-плац. Бриллиантовый крестик высшей пробы. И заказал браслет, это должно быть что-то необыкновенное. А если мужчина покупает драгоценности в таком изысканном магазине, значит, он решился…

— Простите, что перебиваю, — воскликнул Габор, — но это ничего не значит. У моего папеньки золотая рука, он любит делать дорогие подарки… это так, пустяки. Для своей невесты он приготовил совсем другое. Приличествующее положению.

— Что же это? — с любопытством спросила тетушка и раскрыла свой веер.

— Диадема моей баварской прабабушки.

— И какие в ней камни?

— Самые драгоценные — большие рубины, жемчуга, бриллианты.

— Ну это к лицу черноволосой невесте, — задумчиво заметила Юлиана. — Кто-нибудь знает, как она выглядит, эта графиня?

— Нет, — сказал Габор, — да это и неважно. Папа́ объездил всю монархию, но никого так и не нашел. Был он и на Венском карнавале. А там — самая большая ярмарка невест в мире. В результате — ноль. И так уже шесть лет. Меня это устраивает, — он обменялся с Эрминой многозначительными взглядами. — Мне не нужна мачеха. Это самое последнее, чего мне не хватает.

— Совершенно верно, — подтвердила моя гувернантка, — я просто не понимаю, почему он никак не оставит эту затею. Не везет ему с женщинами…

Дверь отворилась, появился дядюшка Луи.

— Юлиана! Тебя зовут. Ты нам нужна.

Тетушка закрыла веер.

— Дети, я пошла. Мне надо попрощаться с гостями. И я спорю не на сто, а на десять гульденов, Габор, что графиня из Трауна будет невестой.

— Моя дорогая Юлиана, — мягко начала Эрмина, — наш Зольтан во всем ищет только крайности. В одной женщине это не соединить.

— Я оптимистка.

— Десять гульденов, что ты заблуждаешься.

— Принимаю.

— У тебя завелись лишние деньги? — обрадованно воскликнула Эрмина.

— Нет. Но надоело ждать. Адье!

— Адье! Но я тебя предупреждаю, наш Габор знает, что говорит.

Они в самом деле знал. Генерал вернулся с бала, так и не влюбившись и не обручившись, о чем мы узнали на следующее же утро после завтрака, около десяти часов. Графиня показалась господину барону слишком молодой и слишком глупой, сообщила нам тетушка Юлиана, тут же уплатив десять гульденов, которые Эрмина радостно упрятала в шкатулку с украшениями.

Я же узнала и другие подробности: графиня и впрямь оказалась чересчур толста и чересчур худа, наш высокородный господин рассказывал об этом дядюшке Луи, стоя в коридоре, а я как раз спускалась вниз по лестнице перед обедом.

— Ужасная особа, — басил генерал, — абсолютно бескровная, прямо рыба какая-то. Высоченная, ни малейшего понятия о лошадях, ни разу не бывала на охоте. Все знает лучше всех. Говорит стихами. Талия, как у боевого коня. В остальном абсолютно плоская. Как доска. Никакого хозяйства перед фасадом. Где надо, там пусто. Где не надо, густо. Не в меру толста, не в меру худа. Длинная жердь! Представляешь, дорогой Луи? Там, где брошка, там перед.

И оба господина, прыснув со смеху, как два глупых подростка, удалились в глубь коридора. Я застыла как вкопанная. Что за тон?! Никогда еще мне не приходилось слышать, чтобы благовоспитанные господа так пренебрежительно говорили о даме. В обществе о женщине говорили только с поклонением. Всегда почтеннейшая, глубокоуважаемая, всемилостивейшая, по праву или нет — не важно. Неизменно слышалось: «Целую ручки», «Я у ваших ног» и эти восхищенные восклицания: «Очаровательное платье», «Чудесная прическа». А тут у бедной графини никакого хозяйства перед фасадом, то есть отсутствует пышный бюст, и она уже осмеяна: «Там, где брошка, там перед!»

Я тоже плоская, как доска. И у меня «никакого хозяйства перед фасадом». Даже намека на него.

Правда, я уже не дурнушка, но пока что у меня ни талии, ни бедер. И что же? Значит, в следующий раз и обо мне будут говорить в подобном тоне? Надеюсь, нет. Но ведь мне уже пятнадцать! Великий Боже! Когда же наконец я немного раздамся вширь!

Я долго размышляла над этим. Но потом все же забыла. Жизнь в «Черном орле» была так прекрасна. И самое замечательное, что тетушка баловала меня во всем и всюду. Я заменила ей дочь, в которой ей было отказано небесами. Исполнялось любое мое желание, любой каприз.

Первую неделю я спала у Эрмины, но потом получила отдельную комнату, не очень большую, но светлую и уютную, на третьем этаже. Сколько же там было роскошных вещей! Пышный, изумительно мягкий ковер цвета зеленого мха, вытканный в Линце на мануфактуре шерстяных изделий. Круглая кафельная печь, белая с золотом, доходившая до самого потолка, большое зеркало над умывальником, стул для чтения, керосиновая лампа с зеленым абажуром и высокий резной гардероб.

Мой письменный стол поставили между окон, а на него водрузили глобус. Книги расставили в стеклянном шкафчике, который принесли по распоряжению тетушки из ее собственных владений. Кровать застелена белым шелковым покрывалом, расшитым золотом.

Эрмина спала в соседней комнате. Каждое утро в половине восьмого мы встречались в ее комнате. Там накрывали для нас завтрак: горячий шоколад, сдобная плетенка с изюмом, масло, мед, черный хлеб, яйцо всмятку. Все, что угодно душе, немедленно присылалось из кухни.

Прежде чем приступить к завтраку, мы подходили к окну. Это стало для нас своеобразным ритуалом. Потому что ровно в полвосьмого в сопровождении военного оркестра мимо отеля проходили драгуны, они скакали через город в Эннсхаген, где находился плац. Это было великолепное зрелище. Никогда еще я не видела таких подтянутых всадников! А какие цвета — красные рейтузы, темно-синий безупречного кроя мундир и блестевшие на солнце изогнутые каски! Эта униформа получила первый приз на Всемирной выставке в Париже в 1867 году. Самые элегантные солдаты мира проходили под нашими окнами. Мать была права: даже неказистый парень в драгунской форме выглядел щеголем…

Но прежде всего лошади! Под литавристом мощный вороной. Трубач на пегом жеребце. А эти бравурные мелодии! Как они воодушевляют! Сон как рукой снимает! Прилив бодрости и хорошее настроение. На следующий год и Габор будет среди них уже как кавалерийский офицер.

В Эннсе он был как дома. К тому же, Габор состоял в родстве с комендантом полка, о чем мне поведала Юлиана, а кроме того, задав несколько прицельных вопросов, я выяснила, что Эрмине он приходится племянником, так как был сыном ее покойной сводной сестры Ирми. Бабушка Эрмины была из рода Бороши. Генерал приходился ей свояком и кузеном одновременно. Вот почему он называл ее кузиной, а вовсе не потому, что так якобы принято в Венгрии.

Ура! Одна загадка разгадана: Эрмина была в родстве с господином бароном, а стало быть, и с графом Шандором, чем и объяснялся его ко мне интерес. А я-то ломала голову, почему граф покровительствует девочке из буржуазной семьи. Знать всегда остается в своей среде. Но опека родственников — это понятно. А вот на кого я похожа здесь в Эннсе, тетушка, к сожалению, так и не выдала.

— Наверное, ты так и не узнаешь об этом, — огорчалась Юлиана, — я ничего не могу поделать, я должна была принести клятву, священную клятву, и я буду молчать.

Да, чуть не забыла, граф Шандор жил в замке Эннсэг, но часто у нас обедал, и мы видели его почти каждый день.

Лето. Каникулы.

Я так блеснула на экзаменах в Вене, что меня освободили от годичного подготовительного курса. Только в английском я была еще слабовата. И мы старались теперь наверстать упущенное.

Каждое утро после завтрака я усердно занималась. В половине девятого мальчик Карл приносил с почты свежую лондонскую газету. Мы выбирали несложную статью, отыскивали незнакомые слова, и я заучивала их наизусть.

Упражнялись в фонетике, переводили надписи и тексты с картинками. Затем читали какую-нибудь английскую книжку.

Эрмина была превосходной учительницей.

Мы занимались целых два часа, но это доставляло удовольствие. Потом я была свободна. И если в этот день не было приглашений, я играла на рояле в пустом солнечном актовом зале, упражнялась на скрипке, писала маслом картины, обещанные маменьке, сочиняла письма, сопровождала в экипаже Эрмину на прогулках. Я чувствовала себя в своей стихии.

Тетушка Юлиана ежедневно мне позировала. Чаще всего во второй половине дня после дневного сна, который она железно соблюдала. Несмотря на хрупкое здоровье (со дня нашего приезда она уже дважды падала в обморок), тетушка всегда находила для меня время. «Ты мой лучший подарок за последние годы! — говорила она своим мелодичным голосом. — Я тебя никогда не отпущу! Знаешь что? Ты останешься у нас в Верхней Австрии». Затем она целовала меня, лучезарно улыбалась и придумывала разные сюрпризы.

Она заказала для меня туфли. Из черного лака. Это была сама элегантность. Просмотрев весь привезенный мной гардероб, тетушка украсила одни мои платья благородными кружевными воротничками и манжетами, другие — вышивкой на рукавах и по подолу. Кроме того, платья укоротили, чтобы не волочились по земле.

— Ну вот! — сказала она удовлетворенно, — теперь они достаточно хороши для Эннса.

Тетушка велела домашней портнихе сшить для меня три нарядных платья, словно я была дебютанткой на ярмарке невест: белое в лиловую крапинку, изумрудно-зеленое, расшитое мелким жемчугом и блестками, цвета чайной розы с кремовыми кружевами, а к ним нижние юбки с воланами. Получила я и небольшой кринолин.

— Я еще сделаю из тебя красавицу! — предрекала Юлиана. — В нашем семействе все женщины прекрасны. И ты не должна стать первой Золушкой.

В результате все три платья были сшиты по фигуре, как на взрослых. Поэтому мне потребовался корсет. Мой первый корсет. Важный шаг в жизни женщины. Тетушка купила его для меня в Линце. Большая примерка состоялась в моей комнате. Корсет был из прочного материала, с пластинками из китового уса. Сзади крючки, впереди blanchet — толстый железный прут, который подтягивал живот. Все это походило на белый панцирь.

— Возьмись, пожалуйста, за оконную ручку, — приказала тетушка. Йозефа встала позади меня, держа в руках шнурки от корсета. — Теперь выдохнуть! Выдох — вдох — выдох. Живот втянуть. Втягивай, втягивай! А теперь не дышать! Сейчас увидим, что из тебя можно сделать. У меня такое подозрение… Так, дорогая Йозефа, начали! Ну, давай!

Я чувствую, как колено Йозефы упирается мне в поясницу. Она тянула, пыхтела, снова тянула, корсет становился все теснее, казалось, какой-то великан зашнуровывает мне воздух.

— Готово! — воскликнула Юлиана. — Отпускай. Дышать неглубоко, дорогая Минка! Только верхнее дыхание, совсем легонько.

Я обернулась, хватая ртом воздух.

— Без паники! — успокаивала тетушка. — Спокойно, душа моя, вот так, молодец! Все не столь страшно. Привыкнешь.

Взяв под руку, она подвела меня к большому зеркалу в дверце платяного шкафа. Мой страх перед зеркалом давно улетучился. Каждое зеркало после «Юной спасительницы» глядело на меня дружелюбно. Не скрою, это величайшее в мире благо, когда можно высоко держать голову и не считаться больше уродиной. Я открыла глаза. Неужели такое бывает? Моя талия сделалась вдруг совсем тонюсенькой. Бедра же заметно округлились. Это было чудо!

— Йозефа! Сантиметр! Сколько там у нее?

— Сорок пять сантиметров, милостивая госпожа.

— Что я говорила! — блаженно воскликнула тетушка. — Интуиция меня никогда не подводит! Минка, дорогая, большинство женщин можно затягивать до посинения, но их фигура так и останется скверной. Для осиной талии нужна гибкость и стройность от природы, у нас с тобой это есть. Теперь мужчина обхватит твою талию двумя руками. Ты можешь гордиться.

Я радостно кивнула и полюбовалась собой со всех сторон. Впервые в жизни я выглядела как маленькая женщина. Уже не жердь. Еще немного округлиться в груди, и у меня будет головокружительная фигура.

— Минутку! — воскликнула тетушка. — Душенька, пожалуйста, повернись-ка еще разок. Теперь медленно подними правую руку над головой, как это делают танцовщицы. Ну что, Йозефа дорогая? Какое сходство! Линия шеи, плечи. И эти изящные руки…

— Сходство поразительное, сударыня, — согласилась энергичная камеристка, — я сразу увидела, как только барышня сняла платье. Похожи, как мать и дочь.

— И точно такая же осанка. И скажу тебе, дорогуша, мы выбьем из этого капитал… Такой шанс! Надо быть идиотом, чтобы им не воспользоваться. Минка, не таращи глаза. Я не скажу тебе ничего. Не имею права. Ты должна доверять нам. А теперь ответь мне, детка, как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо… — выдохнула я. — Только я… не могу… говорить.

Дышать было нечем.

— Ах, все обойдется, — успокоила меня Юлиана. — Сядь на свою кровать и два часа не двигайся. А завтра снова зашнуруем тебя на два часа, послезавтра на три, и ты увидишь, скоро ничего не будет болеть. Немножко будет трудно дышать, но так всегда бывает. И к этому привыкаешь.

Но это оказалось неправдой. К моему великому счастью, я так и не смогла привыкнуть к корсету, что имело невероятные последствия для моей дальнейшей жизни. Но я забегаю вперед. Должна признаться, что жизнь в корсете не идет ни в какое сравнение с жизнью без него. Раньше я была свободна. Хозяйка своему телу. Теперь я была перевязана, как пакет. С самостоятельностью было покончено. Я казалась себе инвалидом. Не могла даже нагнуться. Поднять что-либо стало мукой. Я не могла самостоятельно ни одеться, ни раздеться. Теперь и мне потребовалась камеристка, как всякой взрослой женщине. По желанию Эрмины в наше распоряжение предоставили толстуху Цилли. Она одевала и раздевала меня, а по вечерам терпеливо массировала мне спину с багровыми следами от шнуровки.

Очень скоро я потеряла чувство равновесия. Начались головокружения, я с трудом поднималась по лестнице, а взобравшись на верхнюю ступеньку, начинала задыхаться. Сердце громко стучало, если я ускоряла шаг, а бегать я теперь и вовсе не могла. Тетушка считала это нормальным.

— Благородная барышня не завязывает себе шнурки, — заявила она, — и не наклоняется. Для этого существуют мужчины. Двигаться надо медленно и грациозно. Запомни на всю жизнь, Минка, — красота не знает спешки! Не надо торопиться, душа моя. Все остальное вульгарно.

После этого она велела ушить весь мой гардероб вплоть до белых ученических платьев, так что редкий обед и ужин мне удавалось провести без корсета.

Поначалу меня это пугало. Всю жизнь ходить зашнурованной, не имея возможности дышать свободно, ни одного дня! Перспектива казалась мрачной.

Но я стойко переносила все неудобства, поскольку выбор у меня был один — либо насмешки: «где брошка, там перед», либо идеал красоты, с вожделенной осиной талией. Стоит ли спрашивать, что я выбирала. Я хотела быть красивой, как можно более красивой. И на это была своя причина.

Я еще не упомянула об одном обстоятельстве, которое волновало меня больше, чем новые туфельки, элегантные платья и корсет, а также сделанное мною открытие, что я уже не дурнушка, — скажу в двух словах: Габор «дал знать о себе».

В тот самый вечер несостоявшейся помолвки 1 июля, когда был праздник в Тиллисбурге, Габор за спиной Эрмины ловко вложил мне в руку записку, которую я тут же упрятала в рукав платья.

Прочла я ее уже у себя в комнате, полуживая от волнения:

«Я думаю о вас днем и ночью. Omnia vincit amor[5]».

И на обороте: «Пальмы в актовом зале».

Я перечитала записку раз сто. Видел бы это мой батюшка. Он ведь уверял, что я страшнее ночи. И что даже с большим приданым мне не заполучить мужа. И вот безо всякого приданого я уже обрела самого обаятельного в городе поклонника. Если отец узнает об этом, его хватит удар.

Но лучше пусть он не знает.

Эрмина тоже ничего не должна знать, хотя до сих пор я ничего от нее не скрывала.

Вот это дилемма. Но я быстро ее разрешила. Для Габора сделаем исключение — в первый и последний раз.

На следующий день я тщательно обследовала пальмы. Среди остроконечных листьев ничего не видно. Внизу в буром войлоке стволов тоже ничего. Ну где же… Я наклонилась еще ниже и принялась разглядывать землю. Земля была черная, мелкая, по краю кадки белой галькой выложена каемка. Какая-то неведомая сила заставила меня перебрать камешки. Времени почти не оставалось.

Мы с Эрминой играли в четыре руки, и она ненадолго отлучилась в укромное место и с минуты на минуту могла появиться. Стоп. Что это там? Сзади в правом углу. Круглая пробка. Воткнута в гильзу от сигары. Я осторожно ее извлекла и открыла.

Ура! Еще письмо. Тоже совсем коротенькое:

«Считаю дни до 13 июля. Думайте обо мне. Omnia vincit amor».

Я поспешно засунула гильзу обратно в землю. Мне хотелось кричать от счастья. Так началась наша переписка. Каждый раз, когда Габор с отцом были в отеле, я находила весточку. Иногда я «писала» ответ. То есть оставляла знак. Сердечко. Цветок. Но не письмо, написанное собственной рукой. Это было бы слишком рискованно.

За четыре дня до венгерского ужина новые платья были готовы. В обед я продемонстрировала их дядюшке Луи и Эрмине, сильно утянутая, с распущенными волосами. Моя маленькая гувернантка ничего не сказала. Но сразу после обеда направилась к Юлиане, громко постучалась, несмотря на тихий час, и в ярости ворвалась в комнату, а я по старой привычке подкралась к двери и подслушала их разговор.

— Зачем ты так поступаешь со мной? — донеслось до моих ушей. — Зачем ты мне портишь ребенка? Я воспитываю ее в скромности, Минка думает, что она дурнушка и ведет себя прилично, а ты забиваешь ей голову всякими глупостями. Моей Минке не нужны ни новый гардероб, ни корсет, ни осиная талия, потому что осенью она отправится в пансион. Как ты думаешь, что они там носят? Темную форму. Она будет чувствовать себя Золушкой.

— Вот именно! Бедный ребенок. Я хочу развлечь ее до той поры. Эти несколько недель, которые она проведет у нас.

— А я хочу, чтобы Минка была счастлива в Вене.

— В строгом пансионе? Ты сама этому не веришь. Хорошо, что ты пришла. Я давно уже хотела обсудить с тобой… что, если я выдам ее замуж? Еще этим летом?

— Что?! — возмущенно вскрикнула Эрмина. — Без приданого? Как это пришло тебе в голову! Ты что, хочешь отдать ее неизвестно кому? Какому-нибудь толстокожему болвану, который возьмет ее из милости? Да у тебя просто нет сердца.

— Но дорогая Эрмина!

— Она еще даже не развилась.

— Выслушай меня, пожалуйста… у меня есть безумный план…

— К тому же, она ненавидит брак.

— Как это? Она ведь даже не знает, что это такое.

— Знает. Я ей объяснила.

— Ты?

— Да, я.

Тетушка шумно вдохнула воздух.

— Ты непременно хочешь поссориться? Послушай, у нашей Минки нет приданого, но ей везет. Подумай о ее сходстве с…

— Замолчи!

— Но почему? Это ее величайший козырь. И им надо воспользоваться.

— Мы все клялись, что никогда не будем упоминать эту историю. Священная клятва, если ты вдруг забыла…

— Господи! До чего же серьезно ты ко всему относишься! Послушай, что я тебе скажу. В жизни должны быть и развлечения. Иначе это смерть, и жизнь пройдет мимо! Минка нравится. Я это сразу заметила. И у меня есть свой план. Если он удастся, все останутся довольны. Нет — ей никто не помешает осенью отправиться в это тюремное заведение в Вене.

Эрмина принялась бурно протестовать, но я уже не слушала. На цыпочках я прокралась в свою комнату. Так вот откуда ветер веет. Тетушка заметила, что я нравлюсь Габору, и захотела оказать нам содействие, чтобы я могла остаться у нее в Эннсе. Меня ждало веселое лето. Еще больше приглашений. Можно будет снова танцевать. Вот зачем понадобились новые платья. Зачем же еще?

Но все было не так-то просто.

В одном Эрмина права. Замужество уже не было моей целью. Моя маленькая гувернантка заранее позаботилась об этом.

Когда батюшка отказал мне в приданом, она стала расписывать мне все неприятные стороны брачной жизни. И я не сомневалась в ее словах, я слепо ей доверяла.

— Я открою тебе большую тайну, — сказала она, — Минка, дорогая, ту тайну, о которой никогда не говорят. Не знаю, как начать. Слушай, в любом браке… гм… есть вещи, которые глубоко противны порядочной женщине.

Я с испугом смотрела на нее.

— Глубоко противны, — строго повторила она. — И это называется супружеский долг.

— А что такое супружеский долг?

— Это животная сторона отношений между мужчиной и женщиной. Страшно противное дело, но без него нельзя обойтись.

— Да, а почему?

— Потому что дают клятву исполнять этот долг. Пред Богом и людьми. На венчании. У алтаря.

На все остальные вопросы Эрмина отвечала весьма уклончиво. Она, мол, старая дева, и ее это, слава Богу, не коснулось. Но по рассказам ее лучших подруг становилось ясно, что это самая отталкивающая сторона супружеской жизни. И с ней приходится мириться, другого выхода нет. Это всегда причиняет боль. Влечет за собой мигрени и истерики. Во всяком случае, нет ничего хуже в жизни женщины, чем исполнение супружеского долга.

Я верила Эрмине на слово. Отчего так много замужних женщин все время страдают? Почему моя маменька вскрикивала среди ночи: «Нет, Рюдигер! Прошу тебя! Оставь меня в покое! Я не могу сегодня!»? Теперь понятно.

Я сотни раз слышала подобные слова. И моей красивой маменьке тоже приходилось от этого отбиваться. Такой участи я себе не желаю. С меня хватит корсета!

Нет! Нет и нет! Габор должен оставаться тем, кем он был — кавалером, моим поклонником, который делает мне комплименты, пишет милые записочки. И вообще мужчинам незачем меняться, никогда. Мне нравилось, что они восхищались нами, целовали руки, открывали двери, помогали сесть в экипаж, поднимали оброненные нами вещи, нравилось, что они были героями, готовыми защищать нашу честь на дуэли, воевать за родину, оберегать нас от любой опасности. Этого мне достаточно. Мерси. Животная сторона отношений между мужчиной и женщиной, это нечто мистическое, может подождать. Меня это даже не интересует.

Зевнув, я легла в кровать. Я думала о Габоре. О его прекрасных глазах. И о его последнем письме, оно так меня волновало, что снова вызвало сердцебиение: Я РАЗРАБАТЫВАЮ ПЛАН, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ ВАС ЧАЩЕ. OMNIA VINCIT AMOR.

Боже мой! Боже мой! Что же это может быть? Не было никаких причин, чтобы видеться чаще. Он вел жизнь молодого барона, бывал в свете, я же сидела дома, и оба мы были под надзором: я под надзором Эрмины, он — своего папа́.

Правда, на венгерском ужине мы будем целую ночь вместе.

От этой радостной мысли я шумно вздохнула. Ждать оставалось недолго. А что я стану делать, когда начнутся танцы? На детских уроках танцев в Вене присутствовали только девочки. Я понятия не имела, как танцуют с мужчиной.

Может, я еще успею взять несколько уроков? У Галлы Пумб был учитель танцев с начала мая. Может, мне позволят присутствовать разок-другой? Тетушка, скорее всего, разрешит мне, наверняка это входит в ее план.

Ура! Я так люблю танцевать. Полька, вальс, кадриль, котильон, наконец-то я буду учиться танцам, как взрослая. С этой радостной мыслью я уснула.

Но человек предполагает, а Бог располагает.

В то лето я стала учиться совсем другому.

Но это отдельная глава.

Скажу сразу: мне не разрешили брать уроки танцев с Галлой Пумб. Этому воспротивилась Эрмина. Зато накануне венгерского ужина произошло весьма важное событие. Прежде всего было опасно поколеблено мое представление о собственном происхождении. Но лучше расскажу все по порядку.

12 июля тетушка пригласила меня в свою комнату, сразу после английского. Был прохладный дождливый день. Когда я вошла, она опиралась на резной комод, у которого был открыт верхний ящик. В руке она держала два дагерротипа. Быстро сравнив их со мной, она радостно кивнула и положила картинкой вниз на дно ящика, который тут же заперла.

— Дорогая моя, — весело сказала она, устремившись мне навстречу, — небольшое изменение в программе. Сегодня мы не рисуем, сегодня мы устроим себе славный отдых и примем ванну. — Она протянула мне маленький пакетик и выжидающе посмотрела на меня.

— М-м-м. Как пахнет! А что это такое, милая тетушка, можно спросить?

— Бальзаминовое мыло. Домашнего приготовления. Пробовала? Ну тогда это мой подарок. Вечером мы вымоем твои волосы. А завтра, знаешь, что мы сделаем завтра? Мы превратим тебя в графиню. Но прошу тебя, ни слова мадам гувернантке. Это должен быть сюрприз.

— Как прикажете, — я сделала книксен, — но как же вы меня превратите? Попробую угадать. Костюмом?

— Сахарной прической.

— А какое из новых платьев я должна надеть?

— Платье графини. Белое в лиловую крапинку. Такое платье уже было однажды в Эннсе. Но это секрет. Мы устроим эксперимент и зашнуруем тебя до сорока сантиметров, если получится.

— Так туго? — встревожилась я.

— Если получится, — она протянула мне руку для поцелуя. — Ну что ж, мое сокровище, я пришлю за тобой в четыре. И чтоб была готова точно в срок.

Я была готова, потому что упустить купанье мне совсем не хотелось. Мы с Эрминой уже купались однажды, сразу после приезда. Но не в «Черном орле», а в пивоварне господина Романа Грубера, вернее, в солодовне.

Солодовня с мая по октябрь не используется, и ее превращают в купальню, где ваннами служат деревянные чаны. Они такие длинные, что в них можно лежать. В обычных ваннах моются сидя, и в нашем отеле тоже (по желанию клиентов ванну приносят в комнату вместе с большим медным котлом, наполненным горячей водой). В чане же можно вытянуться всласть. Еще одно новое наслаждение.

— Дома мы моемся задаром, — сказала тетушка, когда ровно в четыре я вошла в ее комнату, — но у Грубера веселей. И мне не жалко потратить несколько крейцеров. Запомни, человек должен время от времени себя баловать, тогда он будет бодр и здоров.

Когда мы пришли в солодовню, она была почти пуста. Только последняя из трех кабин была занята. Эльза Хопф, хозяйка заведения, вышла нам навстречу, взяла у нас шляпы и зонт, накидки и перчатки и повела в комнату номер два. Мне она была знакома еще с того раза.

Кабинка отапливалась, потому что на улице было холодно. Тут стояли два больших деревянных чана и стулья. После того как мы разместились на двух стульях, госпожа Хопф стала наполнять ванны водой из высоких синих кувшинов.

Вода оказалась приятно теплой. За два дополнительных крейцера госпожа Хопф добавила в воду лавандовое масло, и в помещении сразу распространился приятный аромат. Первая ванна была уже почти полна, когда тетушка внезапно поднялась.

— Дорогая Эльза! Минка! Не сердитесь на меня. Я пошла домой. Наш генерал переделывает красный салон. Одну красивую лампу мне уже разбили. Я беспокоюсь, и лучше мне быть там. Минка, тебе придется купаться одной. Через два часа за тобой придет Йозефа. — Она помогла мне раздеться, расшнуровала тесный корсет и, высоко подняв волосы, натянула через голову длинную до щиколоток рубашку, которую мы принесли с собой. — Так, — сказала она удовлетворенно, сердечно поцеловала меня в губы и со словами: «Можно окунаться. Адье, сокровище мое», ушла.

Освободившись от своего панциря из китового уса, я скользнула в теплую воду. Какое же это было наслаждение!

— У сударыни есть все необходимое? — осведомилась Эльза Хопф.

— Да, спасибо. Все прекрасно.

— Если что-то понадобится, пожалуйста, просто позвоните, — она указала на колокольчик, стоявший на столике возле чана. Здесь же стояли стакан и граненый графин с водой, рядом красная тарелка, а на ней принесенное мыло.

Я намеревалась основательно намылить свое тело, не поверх рубашки, как было принято, а непосредственно кожу. Это требовало отваги, поскольку обнажение считалось мерзким грехом, но красавица тетушка настаивала на этом.

— Молодая дама должна быть кругом аппетитной, — объяснила она мне еще дома, — она должна быть чистой, как кошка, и благоухать, как цветок. Надо вымыть и самые интимные места, детка, которых обычно не касаются. Понимаешь меня?

Я поняла, думая при этом о своей маленькой гувернантке, которая придерживалась на сей счет прямо противоположного мнения. Тело отвратительно, и потому его следует стесняться, к тому же, все, что ниже подбородка, не целомудренно — вот ее твердое убеждение. Тот, кто касается половых органов, совершает грех. Не зря их еще называют срамными, чтобы люди всегда помнили об этом грехе.

«Но, — подумала я и встала в своей ванне, — если нельзя их касаться, то как тогда мыться и благоухать, как цветок»? Я задрала мокрую рубашку и хорошенько намылила запретные места, руководствуясь девизом, что если грешить, так грешить. Я так усердствовала, что с головы до пят покрылась белой пеной — под рубахой, над рубахой. От удовольствия я что-то мурлыкала себе под нос.

И тут послышался звонкий смех из соседней кабинки. Я замерла. Голос был мне знаком. Это была… И снова раздался ее переливчатый смех, такой заразительный. Вне всяких сомнений, это была Лизи. Наша кондитерша. Хорошенькая полька из отеля. Ошибки быть не могло. Никто не умел так смеяться.

Я снова погрузилась в теплую воду и навострила ушки. Я до боли напрягала слух, но все равно не могла разобрать слов.

Лизи тратила деньги на ванну? Никогда бы не подумала. Правда, она всегда выглядела холеной и была наделена той нежной, светлой красотой, которая прославила женщин австрийской Галиции во всем мире. Когда она распускала свои роскошные золотистые волосы, они ниспадали до пят. Лизи была одного со мной роста, но обладала соблазнительно округлыми формами. У нее бирюзовые глаза и белая фарфоровая кожа. Из всей прислуги Лизи нравилась мне больше всех, она излучала какую-то свежесть и радость, а по-немецки говорила очень забавно.

Но самое примечательное состояло в том, что она носила корсет, будто была дамой. Такой тонкой талии, как у нее, не встретишь у простой пирожницы. Управившись днем в кухне, она брала с собой в комнату кувшин с горячей водой. А когда после отдыха спускалась в кухню, всегда чудесно благоухала.

А сегодня она принимала дорогостоящую ванну. Непостижимо! Она тоже собирается на какой-то праздник?

И тут меня осенило. Я бесшумно встала, взяла со стола стакан и, прислонив его к стене, прижалась с другой стороны ухом. Теперь все было слышно, будто сквозь рупор.

— Бедняге не везет, — послышался голос Лизи, — все идет вкривь и вкось. И он хнычет и жалуется, а я должна его утешать. Тогда все опять становится хорошо.

Эльза Хопф что-то проговорила в ответ, но я не разобрала.

— После большого бала или праздника, — продолжала Лизи, — он вечно разочарован и посылает за мной посреди ночи. Хочет приключений. Он темпераментный. И сильный, как медведь. Хочет перцу в постели. — И снова заливистый смех.

Эльза опять спросила что-то невнятное.

— Да уже сказал. Я ему непременно нужна после ужина, — громко ответила Лизи. — Я доставляю ему радость. Богатый, тонкий господин.

— А как насчет благодарности? — спросила хозяйка.

Лизи опять засмеялась. Я услышала плеск воды, а затем восхищенный голос Эльзы Хопф:

— Какая красота! Настоящий?

— Такой же настоящий, как мое собственное сердце. Привезен из Линца. От господина Вольфарта. Крупный ювелир на Кайзер-Франц-Йозеф-плац. Теперь каждый может видеть, что я якшаюсь не с кучерами, камердинерами или торговцами углем. Я показала его Йозефе. Она ведает драгоценностями нашей госпожи. И знает в них толк. «О-ля-ля, Лизи, — сказала она мне, — накажи меня Господь, таких красивых камней я еще не видала!»

— Вы умная женщина, — воскликнула Эльза Хопф.

— Каждый делает, что может, — скромно отвечала Лизи. — Я бы предпочла маленького очаровательного цыпленка, но не выходит. Во-первых, он не при деньгах. А во-вторых, у него глаза в другом месте.

— Где же? — с интересом спросила Эльза Хопф.

Ответ я снова не расслышала, потому что, наверное, Лизи все время вертелась в ванне. Я прижималась ухом к стакану, который стал совсем горячим, но до меня доносились лишь обрывки фраз. От этого можно было сойти с ума!

— …слишком молода, — расслышала я наконец, — благородного воспитания и совсем наивная! Нет-нет. Никаких шансов. Настоящая трагедия. У бедной букашки нет залога. Отношения в семье чертовски сложные. Нет! Нет! Нет! Ребенок ни о чем не знает. Мне обо всем поведала Йозефа, камеристка барыни. Под строгим секретом. Рассказать — государственная измена. Рот на замке, да, Эльза? Я на вас полагаюсь.

В этот момент позади послышался какой-то шорох. Я обернулась. В самом деле — дверь приотворилась, и я тут же нырнула в ванну, над водой торчала одна голова.

— Есть тут кто-нибудь? — раздался ворчливый голос, и, распахнув дверь настежь, вошла госпожа Кропф, жена мясника. В мокрой накидке, с мокрым зонтиком в руке, она была явно раздосадована, что ее никто не встречает.

— Бог в помощь, госпожа Кропф, — сказала я и скользнула еще глубже в теплую воду.

Лидия Кропф кивнула в ответ. Это была маленькая квадратная шатенка, с толстыми красными щеками и мелкими кудряшками, родом из Далмации, южной окраины монархии. Ее брак оказался так несчастлив, что это уже нельзя было скрыть. Весь Эннс знал, что супруги дерутся, и хотя бедная Лидия работала за двоих, она не имела права голоса ни в доме, ни в лавке. Дочка, ее звали Эмзи, уродилась вся в отца.

— Вы уже тут, моя дорогая, — Эльза Хопф спешила навстречу гостье из соседней кабинки. — Я вас жду. Проходите, пожалуйста, в третью кабинку, — сказала она, косясь на меня. — Эта ванна течет, — указала она на чан, стоявший рядом с моим.

Занятно! Только что, когда собиралась купаться Юлиана, ванна была цела. Что же там еще произошло? Какая-нибудь новая афера, которую хотели от меня скрыть? Эльза Хопф всегда была в курсе всех событий. До нее мгновенно доходили любые сплетни. Этим она славилась в Эннсе. А какие то были сплетни! Нигде не было столько непослушных дочерей, тайных обручений, разбитых сердец, яростных отцов, дуэлей, интриг и похищений, как в этом гарнизонном городке. Это мне рассказала тетушка. А потому я не желала сдаваться. Едва госпожа Кропф села в ванну, я снова поднялась в своей и стала подслушивать дальше. Три женщины разговаривали, перебивая друг друга, и я ничего не могла понять. Вдруг промелькнуло имя Решка.

— Я слыхала об этом скандале. Лейтенант Решка недавно был в порядке наказания переведен в другое место, на самую окраину империи. В Галицию, на болотистую русскую границу. Преступление его заключалось в братании с населением. А кайзер этого не любит.

«Барон Решка испортил, как это тогда называлось, хорошенькую племянницу потомственного господина почтмейстера. Но это дело удастся ловко замять, — доверительно рассказала мне тетушка. — У нас в Эннсе в этом большой опыт».

— Ее отдадут замуж в Штирию, — отчетливо услышала я громкий голос Лидии Кропф. — За столяра Хольцера. Он огреб кучу денег. Теперь купит новый дом и расширит свое дело.

— Слава Богу, — заключила Эльза Хопф, — она станет порядочной женщиной. И никто не сможет сказать о ней дурного слова.

Лизи засмеялась:

— Сказать-то не скажет, дорогая Эльза, но любой, кто умеет считать до девяти, сообразит, что к чему. Когда появится на свет желанное дитя?

— После Нового года, так я слыхала.

— Очень ловко! Случайно преждевременные роды? — и снова серебристый смех. — Маленький семимесячный ангелочек?

— Положим. Но зато в браке. Вот вам, пожалуйста! — возразила Эльза Хопф.

— Да каждому идиоту ясно, что концы с концами не сходятся. Уж больно сомнительные родители. Семь месяцев после свадьбы. Пахнет все же скандалом.

— Но не в Штирии, где ее никто не знает. — Лизи хихикнула. — Жить там еще не значит жить на луне. Вот только жаль маленькую козявку. Отец ее не любит, всюду какие-то тайны, она ничего не может изменить… — Раздался глухой удар в стену.

— О, пардон, я сделала вам больно, милая Лизи?

— Ничего страшного. Но, Эльза, не могли бы вы потереть мне спину? И подлить немножко горячей воды.

Зажурчала вода, и я ничего не могла разобрать. Но это было уже не важно. Я и без того была сражена. Что я сейчас услышала? Родители семимесячных детей кажутся сомнительными? Пахнет скандалом? Я ведь тоже родилась раньше срока. И у нас было так же? А невеста столяра Хольцера? Откуда известно, что она ждет желанное дитя? Когда она вообще не замужем? Ну ладно, рождение детей — тема щекотливая. Об этом никогда не говорят в приличном доме. Но Эрмина воспитывала меня в духе нового времени и выдала кое-какие секреты. Сперва нужно выйти замуж. Сразу после медового месяца повитухе оставляют заказ. И уже через девять месяцев она приносит в дом младенца. В большой сумке. И все девять месяцев будущая мамочка находится в радостном ожидании, она не пьет ни кофе, ни вина, и ее нужно щадить. Потом она ложится в родильную кровать и шесть недель не вылезает оттуда от переполняющей ее радости. Так было и у нас, когда родился мой братец Альбрехт. Со мной же это продолжалось всего семь месяцев. Повитуха принесла меня слишком рано. И если Лизи права, то родители мои не так уж безупречны и вокруг моего рождения тоже был скандал.

— Стоп! Так дело не пойдет! — снова ясно и отчетливо раздался голос Лизи за стеной. — Нельзя делать скоропалительные выводы…

И опять наступил хаос, все говорили, перебивая друг друга.

Ага, они сменили тему. Речь шла уже не о Решке, а о каком-то другом человеке. Лизи не соглашалась, госпожа Кропф поучала, голос хозяйки тоже звучал взволнованно.

Завязался спор, в котором я не могла разобрать ни единого слова. Кого это они так горячо обсуждали? Наконец шум стих.

— Красивая? — снова послышалось разборчивое слово.

— Есть и покрасивее, — вступила Лидия Кропф, — но богатая. Вдова управляющего Хольтера в Сен-Флориане. Большая любовь. Вот кто его отрада. Как два голубка. Говорят, он каждый день после обеда отправляется к ней верхом.

Смотри-ка! Еще одна новая пара? Интересно. Я знала госпожу Хольтер. Она была статной блондинкой, с чувством юмора, всегда окружена поклонниками и в тысячу раз красивее толстой госпожи Кропф. По воскресеньям она часто обедала у нас со своим сыном. Кто же ее новый кавалер?

— Не верю ни одному слову, — возмущенно воскликнула Лизи. — Я бы давно заметила. У меня глаз, как у рыси. Все это полная чушь!

— Я вам это говорю! Витти его видела. А она живет прямо напротив. Она клянется, что это был ОН. А с госпожой Хольтер какой конфуз! Представьте себе, она купила скаковую лошадь. А осенью собирается в увеселительную поездку. На Капри!

Скаковая лошадь? Капри? Звучит аристократично. Для женщины из буржуазных кругов это просто неслыханно. Кому же это госпожа Хольтер вскружила голову? Кому-то из наших почтенных гостей в отеле? Или хозяину «Золотого быка»? Он тоже жил как барин и был известен как дамский угодник.

От холода у меня уже стучали зубы, мокрая рубашка липла к телу, и я уже довольно наслушалась. Но тут до моих ушей донеслись два имени: «Юлиана Танцер и ее Луи», и я забыла обо всем на свете.

Бог мой! Они все это время спорили о моем дядюшке? Дядюшка Луи и прекрасная вдова? И кавалером был он? Нет, этого не может быть! Но скаковая лошадь у него есть. И после обеда он всегда выезжал. А госпожу Хольтер всегда радушно принимали и обхаживали, когда она обедала у нас, неизменно с долгим целованием руки, всегда усаживали за лучший стол.

— А вот и неверно, — возмутилась госпожа Кропф, — Юлиана сама виновата. Ее мать умерла в родильной кровати… И теперь она боится. Как? Как брат с сестрой, брак Иосифа, — засмеялась она. — Как Мария с Иосифом в Святой земле.

— Вот бы и мне так, — сказала Эльза Хопф, — брак Иосифа. Но с моим Вилли так не выйдет. Он требует от меня каждую ночь.

— Но вы женщина крепкая, — снова раздался голос Лизи, — а у госпожи Танцер такая деликатная конституция.

— Деликатная? — возмутилась госпожа Кропф. — Да она просто утягивается до полусмерти.

— Я хочу только сказать, — продолжила Лизи, — она должна быть в кровати совсем одна, иначе она не высыпается. А барин никогда ко мне не приставал. И к Цилли не приставал, и к Йозефе тоже. Неверный муж всегда норовит сперва с прислугой. Но наш шеф видит только свою супругу. Он и впрямь настоящий джентльмен. Тут я вынуждена вам возразить. Вы идете совсем не по тому следу.

Я была того же мнения. Размышляя об услышанном, я снова погрузилась в ванну. Это было самое поучительное купанье за всю мою жизнь. И когда за мною пришла Йозефа, в голове моей был полный сумбур. У тетушки Юлианы брак Иосифа. Это что? Брак без «этого»? И детей она не заказывала. Это очень разумно, после того как я узнала, что можно умереть в родильной кровати. И вообще, мне стало вдруг ясно, что все плохое, связанное с материнством и браком, старательно замалчивалось и затушевывалось, пока мой батюшка не отказал мне в наследстве. И тут же выплыла оборотная сторона. Как гром средь ясного неба появилось «это». А в родильной кровати притаилась еще и смертельная опасность! С моим рождением связан какой-то скандал… Чего еще остается ждать?

Но самое интересное — слова Лизи, сказанные до прихода госпожи Кропф. Кто посылает за ней? Среди ночи? После каждого праздника? Сильный, как медведь, мужчина, который любит есть перчик? В постели! Это, вероятно, какой-то дикарь. И что такое показала Лизи Эльзе Хопф? Украшение? Часы? А за что она получила это? И какую тайну доверила ей Йозефа? О чертовски сложных семейных отношениях — кого? И какой цыпленок был не при деньгах? И кто был слишком молод и наивен? Наивен почему? А что значит: «у нее нет залога»? Какое значение у этого слова? Но больше всего меня беспокоила фраза: «ребенок ни о чем не знает». Я уже подумывала, что речь идет обо мне.

— Что-то случилось, сударыня? — озабоченно спросила Йозефа по дороге домой. Мы шли по мостовой, которая почти высохла после дождя. — Такой молчаливой я вас еще никогда не видела. Надеюсь, вы не захворали.

— Что-то я притомилась. Сама не знаю, отчего.

— Ах, ну это от горячей ванны. Если больше ничего, то это совершенно нормально. Придем и сразу ложитесь в постельку до ужина. А когда вечером будем мыть голову, вы снова будете бодрой.

Так и получилось.

Но уснуть я не смогла. Едва голова моя коснулась обшитой кружевами подушки, как мне снова почудился смех Лизи, послышались слова из загадочного разговора. Странным образом в голове все время вертелось слово ЗАЛОГ. В нем звучала какая-то угроза. Весь вечер я размышляла только об этом.

После ужина мыли голову. Мылом из Марселя. Ополаскивали целебной настойкой. Вытирали целой горой полотенец. Чтобы волосы за ночь высохли, Цилли укутала мою голову льняным полотенцем. Для мытья нам понадобилось три медных котла горячей воды. Ужасная процедура.

Когда пришла Эрмина почитать мне на ночь французскую книжку, глаза мои уже слипались.

— Можно спросить одну вещь? — обратилась я к ней, когда глава была дочитана.

— Спрашивай, детка. — Эрмина захлопнула книгу и достала висевшие у пояса часы. — Только быстро, потому что уже поздно.

— Что такое брак Иосифа? Это брак без «этого»?

— Да, — ответила Эрмина опешив. — А почему ты об этом спрашиваешь?

— Так просто. А часто это бывает?

— Крайне редко. Мужчины этого не любят.

— Но иногда ведь бывает.

— Да, в отдельных случаях. Крайне редко.

— А что значит, когда господин посылает за дамой? Посреди ночи?

Эрмина побледнела.

— Кто осмелился… тебе докучали? Минка! Это очень серьезно! Говори же!

— Нет, не за мной. За взрослой особой. А что это означает?

— То, что она аморальна и совершает смертный грех. Она попадет в ад, когда умрет. Кто это такая? Минка, говори скорей! Кто-то из отеля?

— Нет. Это я просто слышала, проходя мимо. От одного постояльца.

— Слава Богу! — Эрмина облегченно вздохнула. — Ну и напугала ты меня! Знаешь что, я впредь буду на ночь запирать твою дверь. Так безопасней. — Она встала и испытующе посмотрела на меня: — Дорогая, таких странных вопросов ты еще не задавала. Скажи, тебе тетушка ничего такого не рассказывала… чего-то неподходящего… что ты еще не можешь понять?

— Нет, ничего. Ничего такого, — я закрыла глаза. Еще и полотенце давило на лоб.

— Но если она это сделает, ты немедленно придешь ко мне. И мы поговорим с тобой на эту тему. И вообще, нам надо кое-что обсудить до званого ужина. Да ты уже засыпаешь. Поговорим завтра. — Она задула свечу. — Спокойной ночи, мое сокровище. — Она поцеловала меня в лоб.

Едва Эрмина ушла, заперев за собой дверь, я бесшумно встала с кровати и, плотно прижав к волосам полотенце, босая, прошмыгнула в потемках к окну, осторожно приоткрыла его (только щелочку) и выглянула на улицу. Была безоблачная летняя ночь. На небосводе сияли звезды. Очевидно, завтра будет прекрасная погода.

Из отеля «Золотой бык» доносилась музыка. Подо мной, в ресторане, еще ужинали, оттуда доносился смех. Габор был там, внизу, сидел за столом со своими друзьями-кавалеристами. Его папенька сегодня гостил в замке Эннсэг.

Я встала на цыпочки и посмотрела вниз на Главную площадь.

Какие-то господа в форме как раз выходили из отеля, портье учтиво раскланивался. Габора среди них не было.

Когда Габор ужинал внизу, то иногда, в завершение трапезы, он медленно прогуливался вокруг башни, чтобы посмотреть, не стою ли я у окна. Мы уже несколько раз тайно обменивались взглядами. Это было так волнующе!

Спрятавшись за тяжелой бархатной портьерой, я наблюдала, что делалось на улице. И думала при этом о последнем тайном послании от Габора. Самом лучшем из всех.

«План удался. Мы будем ближе друг к другу. Omnia vincil amor».

Что же такое он придумал? Я размышляла вчера над этим несколько часов, но при всей своей буйной фантазии ничего, кроме похищения и тайного обручения, придумать не смогла.

Похищение меня не привлекало.

Не Простившись с Эрминой, в ночной мгле, через горы в чужую страну, прочь из Эннса, где я впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему счастливой, — нет, это не для меня. К тому же, я не умею ездить верхом. Так что все равно ничего не получится.

А обручение?

Да, может быть, Габор сговорился с моей тетушкой, и у них один и тот же план, и завтра за ужином он попросит моей руки.

О Боже! Как все быстро! Обручение. Без приданого. Через три недели в Эннсе.

Но за обручением следует брак. Животное «это». А в родильной кровати можно умереть.

Без меня, пожалуйста. Как ни нравился мне Габор, но этого я не хотела.

Если уж обручиться, то как моя дорогая тетушка. Или Мария с Иосифом в Земле Обетованной. И детей я тоже заказывать не буду.

И мне сразу стало легче.

Еще один последний взгляд на Главную площадь — Габора не было.

И хотя от волнения я с трудом переводила дыхание, я без спешки, без малейшего шума твердой рукой затворила окно.

И вот настал долгожданный день.

Я проснулась чуть раньше обычного, но занавески были уже раздвинуты, окно распахнуто, на голубом небосводе сияло солнце, а на моей кровати сидела Эрмина.

Она была в неглиже, без привычного банта и еще не причесанная. Темные локоны в беспорядке рассыпались по плечам… Такой я ее еще никогда не видала. Непричесанная. Без банта. Может, она заболела?

В испуге я села.

— Доброе утро, малышка, — сказала она, но не поцеловала меня, как обычно.

— Доброе утро, — я крепко обняла ее и прижалась щекой к ее мягкой шее.

Эрмина легонько погладила мне руку. Потом, высвободив мою голову из льняного полотенца, провела пальцами по волосам.

— Уже высохли, — заметила она рассеянно, — получилось прекрасно…

— А сколько сейчас времени?

— Еще нет семи.

— Так рано?

— Да, так рано. Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

— Что же?

— Сейчас скажу, — подавив зевок, она встала, закрыла окно и остановилась перед креслом. На нем лежало платье, которое мне предстояло надеть, свежевыглаженное, душистое и соблазнительное. Удержавшись от замечания, Эрмина снова села возле меня. — Я получаю все сполна… ну ты-то хоть хорошо спала, дорогая?

— Спасибо. Очень хорошо. А вы нет?

— Нет. Меня мучили кошмары.

— Но не из-за меня?

— Из — за тебя и твоей тетушки с ее безумной затеей. Иногда я спрашиваю себя, правильно ли мы сделали, приехав в Эннс.

— О да! Мне никогда не было так весело.

Эрмина вздохнула:

— Тебе — может быть, а вот мне тут совсем невесело. Корсет, это дурацкое шнурование. А потом будет сморщенная печень. От этого и умереть недолго. Как ты думаешь, почему она все время падает в обмороки, твоя тетушка? И эти обольстительные платья, а сегодня еще и новая прическа. Тетушка вбила себе в голову, что сделает из тебя красавицу. Пойми, Минка, я сотни раз тебе говорила — красота губительна для женщины. От нее одно только высокомерие и чванство, а это смертные грехи, которые требуют покаяния. И если ты умрешь, не успев исповедаться, то попадешь прямо в ад. Не забывай об этом.

Я молчала.

— Почти всю ночь я размышляла, должна ли я сказать тебе об этом, — продолжила Эрмина, — твоя тетушка не хочет, чтобы ты стала учительницей. Она хочет, чтобы ты осталась в Эннсе и вышла замуж. Придумала какой-то безумный план, во всяком случае, она сказала Габору, чтобы он пригласил друзей сегодня на ужин. Офицеров из казармы. Такая чушь. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что никто из них не может на тебе жениться, даже если все они влюбятся в тебя до смерти.

— Как это?

— Я тебе сейчас объясню, — Эрмина уронила полотенце на пол и вздохнула. — То, что ты еще не знаешь. Офицеру для женитьбы требуется залог.

ЗАЛОГ! Вот оно, снова это ужасное слово.

— Что с тобой? — испуганно вскрикнула Эрмина. — Тебе плохо?

— Нет-нет! — я взяла себя в руки, как меня учили, и улыбнулась.

— Залог — это очень большое приданое, не меньше двадцати пяти тысяч гульденов. Нет залога — нет разрешения от кайзера на женитьбу. Таков закон.

— Двадцать пять тысяч гульденов? — воскликнула я в ужасе.

Эрмина кивнула:

— Целое состояние, на это можно купить доходный дом. И схитрить тут нельзя, потому что деньги надо внести до свадьбы, в министерство, где их вкладывают с гарантией от кризиса, а молодая пара живет на проценты. И если разразится война и жена останется вдовой, у нее будет пенсия и она сможет воспитать детей, как подобает их сословию… Да? Ты что-то хотела сказать?

— А сколько получает офицер?

— У него совсем маленькое жалованье. Просто смешное. Ты знаешь господина Мартина Хубера? Владельца машиностроительной фабрики? Он платит своим рабочим сорок гульденов в месяц, ровно столько же получает молодой офицер. Со временем чуть больше. Но одним жалованьем не прокормить ни лейтенанта, ни капитана, ни ротмистра. Это особые господа. Они носят кайзеровский мундир и не могут позволить себе опозорить его честь.

Она наклонилась и подложила мне под спину подушку.

— Сядь прямо, Минка, расправь плечи, не сиди, развалившись, даже в собственной кровати нельзя горбиться. Да, что я хотела сказать… Офицер постоянно выполняет представительские функции, поэтому у него должна быть красивая униформа. Ему нужен мундир для выхода, парадная форма. Офицеры никогда не ходят в гражданском. А еще офицеру требуются верховые лошади, а также денщик, тот, который его обслуживает: приносит ему завтрак, чистит сапоги, следит за одеждой. Во всяком случае, офицер должен жить как благородный господин. Приходится и раздавать щедрые чаевые, играть в казино. Он обязан оплатить карточные долги в течение двадцати четырех часов и отвечать за свои пари… А для всего этого ему нужна хорошо обеспеченная жена. Да, детка! Ты что-то хотела сказать?

— Нет-нет! Я слушаю вас.

— А его жене необходимы шикарные туалеты и настоящие драгоценности. Дети должны получить благородное воспитание. Офицер представляет высочайшую власть. У него должен быть большой ухоженный гостеприимный дом, а это стоит денег. Ты же знаешь, что так любит повторять принцесса Валери: «Мой муж зарабатывает только на карманные расходы. А все хозяйство приходится финансировать мне». Она оплачивает даже его долги в азартных играх. Но это между нами.

— А принцесса тоже внесла залог?

— Тридцать тысяч гульденов! Ее личное состояние.

Я еле сдержалась. Значит, никакого обручения. Габор отодвинулся в недосягаемую даль и стал оттого вдвойне желанным.

— Ты хочешь что-то сказать?

— А если… молодой офицер… из обеспеченной семьи?

— Как наш Габор, к примеру?

— Да.

Эрмина проницательно на меня посмотрела. Я побледнела. Может, она открыла нашу тайную переписку? Что бы она ни разузнала, я буду все отрицать.

— Как наш Габор, — повторила Эрмина, — что позволяет нам сразу перейти к сути дела. Я ведь не слепая, девочка моя. Я давно заметила, что ты нравишься Габору. А он тебе тоже нравится?

Я опустила глаза. Эрмине этого было довольно.

— Так я и предполагала. Немедленно выбрось его из головы. Ты меня поняла? Да? Посмотри на меня. Немедленно, пока не случилась большая беда. Габор табу для тебя, по многим причинам, которые я не могу открыть при всем моем желании. Скажу только, что его сводный брат Элемер наследует большое состояние. Наш Габор не получит почти ничего. Стало быть, ему нужна состоятельная жена. Если Габор женится, то только на молодой даме из хорошей семьи, у которой есть залог. И только на той, которую назначит ему отец. И я даже скажу тебе, на ком: на Эльвири Фогоши из Венгрии!

Великий Боже! Дело принимало скверный оборот! Габор ухаживал за мной, а сам не был свободен?

От ужаса у меня перехватило дыхание.

— Не огорчайся, моя милая Минка. Факты есть факты. Ничего не поделаешь.

— А кто эта… эта… Фогоши? — спросила я наконец и постаралась сделать вид, будто меня это вовсе не касается.

— Соседка Бороши. Ее отец был известным магнатом, а его вдова, баронесса Пири, — великолепная наездница. Она разводит лошадей, и у нее колоссальное имение, которым она сама управляет. Во всяком случае, тут все сошлось идеально, и лучших предпосылок для хорошего брака не сыскать.

— И когда же свадьба?

— Еще не сейчас. Может, через два-три года.

— Они уже обручены?

— Все равно что да. Ждут только, пока Габор получит свидетельство.

— А когда они сговорились, что Габор и Эльвири…

— Да уж целую вечность, — нетерпеливо перебила меня Эрмина. — Ты же знаешь, как это бывает в знатных семьях. Как только появится отпрыск, ему уже присматривают подходящую партию. Так уж заведено, потому что у детей еще нет жизненного опыта и только родители знают, кто может составить их счастье.

— Но… он ее не любит.

Эрмина тяжело вздохнула:

— Совершенно неважно, любит он ее или нет. Это вообще не принимают во внимание. Любовь — для горничных. Хорошая партия — совсем другое дело. Здесь речь идет о более важных вещах. Об имени. О собственности. О состоянии. О том, чтобы занять блестящее место в большом свете. А не о преходящих чувствах. — Внезапно она схватила мою руку. — Ты моя единственная, чудная, самая любимая Минка. И я хочу сказать тебе одну вещь, а ты знаешь, я всегда бываю права. Любовь не бывает вечной. Сегодня она жива, а завтра нет. И с тобой будет так же, и Габор забудется. А теперь несколько слов по поводу тетушкиных эскапад. — Она погладила мою руку: — Хочешь — верь, хочешь — нет, но она написала твоей маменьке, чтобы та выяснила, нельзя ли как-то выхлопотать тебе приданое. Но, Минка, на мой взгляд, здесь уже вряд ли чем-то можно помочь. Если бы у твоего отца были средства, он был бы обязан тебе их отдать. Так было… договорено. Но он категорически утверждает, что их у него нет. И даже если предположить, что он выплатит тебе небольшое приданое, он никогда не выплатит тебе залог. А потому ты являешься табу для любого офицера… Никто не может жениться на тебе. Разве что на левую руку.

— А что это значит? На левую руку?

— Это значит, что тебя похищают и прячут где-нибудь в убогой квартирке под фальшивым именем, жених разыгрывает супруга и пару лет тайно живет с тобой — в итоге ты исполняешь все супружеские обязанности, не имея при этом никаких прав. Такова свободная любовь. Но ты для этого слишком хороша!

— Все обязанности? И супружеские… тоже?

— Их в первую очередь. А если ты закажешь детей, то они останутся безо всякого обеспечения. Ты и понятия не имеешь… да… живя в смертном грехе, ты стопроцентно попадешь в ад, а в обществе будешь изгоем. И как бы ты прекрасно ни играла на рояле, как бы чудесно ни пела, никто тебя уже никуда не пригласит. И все будут злословить по твоему поводу. Нет. Это не для моей Минки. Жить в нищете. Как падшая женщина. И знаешь, что тогда происходит? Когда любовь пройдет? Тогда твой лихой кавалер оставляет тебя и женится на другой, у которой есть залог! И с ней он живет в свое удовольствие! Теперь понимаешь, почему я не хочу, чтобы тетушка твоя представила тебя нынче вечером как красотку на выданье. Трудно за всем углядеть в маленьком городе. Ничто не рушится так быстро, как добрая слава.

— Но моя репутация чиста. Меня все любят.

— Потому что ты скромная, хорошо воспитанная маленькая барышня. Но если тетушка сделает из тебя красавицу, сразу пойдут пересуды. И завтра каждый в казарме будет знать: утянутая, разряженная, без залога. Ты будешь, как несчастная коза в Африке, которую привязали к дереву в качестве приманки во время охоты на львов. Мужчины будут тебе льстить, будут готовы на все, лишь бы увидеться тайком. Они будут случайно попадаться на глаза во время наших прогулок, будут увиваться вокруг тебя в отеле. Поклянись мне теперь же, Минка, если кто-нибудь передаст тебе какое-либо украшение, бриллиантовый крестик или письмо, ты скажешь решительное «нет». Ты ничего не примешь. А если что-то найдешь в своей комнате, немедленно покажешь это мне, чтобы мы успели все отослать обратно, прежде чем будет считаться, что ты принимаешь подарки. Ты ведь знаешь, что за молодой незамужней дамой нельзя ухаживать. На это требуется согласие ее родителей. А такое согласие они дают только в том случае, когда речь идет о будущем зяте. Но и тогда он должен ждать, пока отец не скажет: так, теперь можешь выказывать свое почтение моей девочке. Запомни на всю жизнь, Минка: все тайное дурно пахнет. Если кто-то скажет тебе тайком, что любит и хочет на тебе жениться, не спросив предварительно меня, значит, он хочет лишь одного — испортить тебя.

Боже! Габор хотел меня испортить? Нет, нет. У него был план. «Omnia vincit amor».

— Да ты вся побелела, — испуганно воскликнула Эрмина. — Погоди, я принесу воды. — И она встала.

— А можно мне спросить? — сказала я, отпив воды из стакана. — Как велико было бы мое приданое?

— О! Очень велико, — Эрмина избегала моего взгляда.

— Но не так велико, как залог?

— Для залога достаточно.

Что, целый залог?! Я чуть было не стала обладательницей залога! Двадцать пять тысяч гульденов… Доходный дом…

Опять потребовалась вода. Эрмина принесла мне еще стакан.

— Послушай, — сказала она, тяжело вздохнув, — рано или поздно ты должна это узнать: твоя мать принесла мужу целое состояние. И была договоренность, что оно будет вложено в фабрику. Но только до той поры, пока не придет время выдавать тебя замуж… Тогда этот капитал должен быть изъят и отдан тебе в качестве приданого. Ты стала бы прекрасной партией, получила бы подобающего положению мужа и была бы обеспечена на всю жизнь. Так было задумано.

— Мужа-офицера?

— По крайней мере.

— Почему, по крайней мере?

— Потому что бывает и кое-что получше… Вот, например, господа, которые живут в своих поместьях, как мой брат Фриц. Он посмеивается над военными. Говорит, что они живут, как жалкие цыгане, кочуя от гарнизона к гарнизону. Сам он обитает в замке, живет на земле и от земли. Это — лучшее, что можно иметь в этом мире.

— Но в гарнизонном городке веселей.

— Верно, но брат ни за что не отдал бы меня в жены офицеру… Правда, это совершенно неважно, я все равно никогда не хотела выйти замуж. Я останусь девой до скончания века, и мне это нравится.

— Можно еще вопрос?

— Спрашивай.

— Почему кайзер не платит офицерам подобающего жалованья? Ведь они рискуют жизнью ради него.

— Не хватает средств. Поэтому.

— Почему? Ведь Австро-Венгрия богатая страна.

— Тут ты права. Но знаешь, у нас только богатые должны платить налоги… То есть, если ты владеешь замком или крупными земельными угодьями… Или шахтой, или железной дорогой, или банком. Твой дядюшка платит налоги на свой отель. А тетушка на две мельницы, которые достались ей в наследство. Мой брат Фриц тоже платит налоги. Но если тебе не повезло и ты должен зарабатывать себе на хлеб, ты ничего не платишь. Нельзя же забирать у бедняги, не имеющего частной собственности, то, что он сам зарабатывает себе на жизнь. И что это означает, дитя мое?

— Не знаю.

— То, что государственная казна отнюдь не переполнена. Кайзер решил даже, что в будущем году он тоже будет платить налоги. Он сам и вся его родня. И все равно этого не хватит на достойное жалованье офицерам. Но наш кайзер нашел выход, чтобы исправить положение. С помощью титулов и орденов, почестей и медалей, а также возведения в дворянское сословие. Со времен Марии Терезии[6] каждый офицер после пятидесяти лет службы получает дворянский титул. Теперь понимаешь, как это функционирует?.. Офицер приносит в брак дворянский титул «фон», а невеста со своим залогом прекрасную квартиру, мебель, серебро, роскошь и комфорт.

— Тридцать тысяч гульденов. У кого бывает столько денег?

— Хороший вопрос. У немногих… Поэтому две трети офицеров остаются холостыми. Вот отчего так много поломанных судеб у девушек гарнизонного городка.

— А если батюшка даст мне небольшое приданое, за кого я могла бы выйти замуж?

— За какого-нибудь чиновника низшего ранга. Вроде писаря в казарме, у которого нет необходимости вести большой дом.

— Писаря?

— Или кассира.

— Гм…

— Это вообще не подлежит обсуждению. Ты говоришь по-английски и по-французски, а он, может, и по-немецки толком объясниться не может. У тебя благородное воспитание, ты умеешь вести себя в самом респектабельном обществе, и ты не сможешь уважать такого мужа, а стало быть, будешь несчастна с ним.

— Я тоже так думаю.

— А из лучших кругов… ну, ты можешь выйти за вдовца, который уже получил наследство от одной или двух жен. Или за пенсионера, которому уже не нужно устраивать свое хозяйство. Не думаю, что это может тебя прельстить.

— Пожалуй, нет.

Эрмина вздохнула.

— История с твоим приданым — это, конечно, трагедия. Но у тебя есть талант и обаяние, и с этими качествами ты найдешь свое место в мире. А кроме того, жизнь учительницы не так уж плоха. Посмотри на фройляйн Шёнбек. Все ею восхищаются. Ее любят и почитают, она муза нашего Эннса.

— Да, это верно.

— Да и жить одной достаточно занимательно… Ты сама себе хозяйка, делаешь, что хочешь, никто тебе не докучает целыми днями. И знаешь, что я вчера прочла? В «Линцер Тагеспост»?.. Замужние женщины умирают гораздо раньше незамужних. Тебя это не утешает?

— Еще как! — выпалила я, хотя в действительности мне было все равно. Я думала о своем Габоре. И о своем залоге, о тех деньгах, которые утекли у батюшки сквозь пальцы, а с ними мое счастье. Потому что вдруг больше всего на свете мне захотелось стать женой офицера.

Офицер и в самом деле принадлежит элите. Я наблюдала это изо дня в день. Офицеров приглашают к Их Высочествам в Хофбург в Вену. На самые элегантные балы. Для них открыты все замки, самые блестящие салоны городских дворцов. Яркая военная форма приветствовалась всюду как украшение любого праздника.

А их супруги живут в свое удовольствие в гарнизоне, окруженные кавалерами, которые восхищаются ими, балуют, ухаживают. Кроме того, здесь все время что-то происходит: оперные вечера, концерты, приемы и ужины, летние праздники, пикники, театральные вечера, стрельба с призами, базары, собрания, летом бега, зимой сани — и ты во всем этом участвуешь. «За кого бы ты хотела выйти замуж?» — спрашивают маленьких девочек в Эннсе. — «За офицера». Ответ почти всегда один и тот же. Никто не хочет «жалкого цивилиста» без униформы. Я вздохнула. Офицеры — самые дорогие мужчины в мире. И за них идет борьба.

Ах, Валери можно только позавидовать.

У нее большой дом в Эннсе, она живет наискосок от нас, в роскошных апартаментах на Фюрстенгассе 1. Приемы по вторникам и средам, тогда ее салон полон гостей, и весь высший свет там. Ужинают, музицируют, занимаются политикой, я частенько там пела… Вот и мы с Габором могли бы так жить. В «браке Иосифа», который ищет себе подобных. Если бы не эта дурацкая Фогоши и не крах с моим залогом!

Эрмина встала.

— Сменим тему. Сегодня я не буду обедать с вами. Я приглашена. В замок Эннсэг. Я тебе еще не говорила, но меня избрали в комитет подготовки к празднеству. К большому летнему балу. Минка! Ты слышишь меня?

— Да. Поздравляю. Это большая честь.

— Я тоже так думаю. Ты же знаешь, большой бал 18 августа ко дню рождения кайзера. В Эннсе это особенно элегантный праздник. Я займусь лотереей. Выигрыши пойдут в пользу вдов и сирот, мы обсудим это сегодня в замке за английским ланчем.

— Английский ланч? А это что такое?

— Новая мода. Пришла из Англии, о чем говорит само название. Легкая еда в час дня. Не шесть перемен, как мы привыкли, а только четыре. Говорят, очень полезно. Представь: в меню салат из сырых огурцов!

— Но огурцы же едят только вареными!

— Знаю. Человек плохо переносит сырую пищу. Что отличает его от животных. Но от нее, очевидно, не умирают. Дамы в Англии питаются так ежедневно и славятся хорошим цветом лица.

— Как можно есть сырые огурцы! — содрогнулась я.

— В каждой стране свои обычаи. — Эрмина поцеловала меня в лоб. — Извини, но тебе придется завтракать одной. Увидимся уже после обеда. Не забудь про урок английского. Что касается сегодняшнего ужина: не кокетничай. Будь сдержанной. Говори, только когда тебя спрашивают. А если кто-то будет на тебя смотреть, сразу же опусти глаза. Только дерзкие особы могут уставиться мужчине прямо в лицо. Это касается и нашего Габора. Не забывай, что осенью ты отправишься в пансион. Это импонирует людям. Поверь мне, Минка, осторожность необходима. Всегда нужно думать о том, что станут говорить люди. Не разрушай свое будущее. — Вдруг она наклонилась и взяла меня за подбородок своими маленькими ручками. — Не смотри так печально. Жизнь гораздо легче без этой глупой любви. Благовоспитанная молодая дама выше этого, — и Эрмина поцеловала меня в лоб. — Завтрак тебе подадут сегодня в постель. Цилли сейчас принесет. Тебя ждет маленький сюрприз. — Она снова выпрямилась и пригладила свои темные локоны. — Ну что ж, сокровище мое, я тебя покидаю. Как-нибудь переживем и этот ужин. Адье! Адье! Встретимся около четырех.

Что тут сказать? Мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы не разрыдаться. По счастью, мне это удалось. Не прошло и десяти минут после ухода Эрмины, как раздался стук и вошла толстуха Цилли, а правило номер один гласит: «Никогда не плачь перед прислугой!»

— Доброе утро, сударыня, — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Сегодня я принесла вам кое-что особенное. Прислано вашей тетушкой, чтобы отметить сегодняшний день. Она желает вам приятного аппетита. — С этими словами Цилли поставила на ночной столик тяжелый серебряный поднос, от которого шел дивный аромат.

— Настоящий кофе?

— Из настоящих зерен. Но стоит положить в чашку побольше сахара и налить побольше молока, должна я вам доложить, иначе он придется вам не по вкусу. Настоящий кофе, который пьют только взрослые.

Я была тронута такой любовью, потому что варка кофе — очень долгая процедура. Хороший кофе наливают по каплям. Пока кофейник наполнится, проходит целая вечность. А до этого нужно обжарить зеленые зерна и терпеть едкий чад. И только потом молоть, снова целую вечность. Сегодня все это проделали для меня.

От кофе я страшно перевозбудилась, и в обед у меня вовсе не было аппетита. Я отказалась от десерта и сразу спустилась в театральный зал. В пальмах писем не оказалось, я села за рояль и стала импровизировать из «Летучей мыши», нового шедевра Иоганна Штрауса, который я слышала год назад в театре в Вене. Эрмина наотрез отказалась подарить мне клавир, не говоря уже о либретто, потому что сочла произведение аморальным. И я играла по памяти, пока за мной не пришли. Было уже три часа, пора было заняться прической.

Я радовалась предстоящей процедуре, но она оказалась настоящей пыткой.

Йозефа появилась, тяжело нагруженная, с маленькой спиртовкой, щипцами для волос, щеткой, за нею шла тетушка, как всегда запыхавшись, с ручным зеркалом, накидкой и корзинкой, наполненной искусственными цветами. А сверху, картинкой вниз, лежали два дагерротипа, с которыми она сравнивала меня накануне того многозначительного купанья в солодовне.

Я гордилась своими волосами. Их никогда еще не стригли, и они были чрезвычайно густыми и красивыми.

— Волосы, как у императрицы, — сразу отметила тетушка.

Раньше, до приезда в Эннс, я всегда заплетала их в косы. В Эннсе Цилли, смачивая мои волосы сахарной водой, закручивала их на ночь в папильотки. Получались блестящие, ниспадавшие до талии локоны, которые я носила распущенными.

Вчера мы вымыли из волос весь клейкий сахар, а сегодня приступили к новой прическе. С помощью щипцов и душистой помады Цилли завила мне волосы и высоко уложила, затем воткнула в прическу цветы из блестящего шелка, белые и лиловые, в цвет моего платья.

— А теперь самое главное, — воскликнула тетушка и, взяв в руки обе картинки, долго их изучала. — Последний штрих!

Две пряди на висках заплетены в длинные тонкие косички, уложены обручем вокруг лба и закреплены сзади. Потом тщательно, один за другим вколоты еще несколько цветков. Казалось, на голове моей лежал венок.

— Вот теперь превосходно! Это у нас с тобой хорошо получилось, Йозефа. — Тетушка отступила на шаг с выражением триумфа на лице. — Прическа удалась точь-в-точь. И вот что я вам скажу: это проливает свет на некоторые факты. Для кое-кого. Не так ли? Это пробуждает прекрасные воспоминания. Сейчас как раз самое время!

Йозефа энергично кивнула, церемонно подправила отдельные пряди, а когда она закончила, у меня закружилась голова.

По правде говоря, мне было совсем худо. Три битых часа я прямо, как свеча, сидела на золоченом стульчике, неподвижно, как статуя, утянутая до сорока сантиметров.

Несколько раз Зефи уколола меня шпильками. От спиртовки воняло. Запах паленых волос на щипцах раздражал желудок.

— Прошу прощения, но мне сейчас будет плохо.

И тут тетушка поднесла мне ручное зеркало. И все сразу же стало прекрасно.

Неужели это я? Белая нежная кожа, большие черные глаза, на голове великолепие из темных локонов, на лбу цветочный ободок — на меня смотрела улыбающаяся молодая барышня. Уже не ребенок. Живительно, до чего можно измениться!

— Ну вот, теперь у нас в Эннсе новая красавица, — довольно воскликнула тетушка. — Ты себе нравишься? Да? Могла ли ты представить себе подобное три недели назад, когда приехала к нам?

— Нет. Никогда… но… прошу прощения, не хочу никого обременять, только… мне так тяжело дышать… и я не могу… говорить. — Я ловила ртом воздух.

— Чудесно, — сказала Юлиана. — Тогда ты знаешь, как себя вести за ужином: улыбаться, молчать, не противоречить, ничего не критиковать, а если упадешь в обморок, то и это твой козырь. Кавалеры будут чувствовать себя защитниками, все бросятся тебя поднимать, и ты снова в центре внимания. Запомни раз и навсегда: ты плавно соскальзываешь на пол. Ни в коем случае не опрокидываться, как доска. Красавица должна и в обмороке не терять грациозности. И тогда все мужчины — твои рабы. — И она захихикала, будто девочка. — Я говорю это по собственному опыту. Положись на него.

Йозефа принялась упаковывать корзинку. Тетушка протянула мне свой веер — золотистый с красными крапинками, он ярко контрастировал с лиловыми цветами в моих волосах.

— Душа моя, сиди смирно на своем месте и не крути головой, пока не вернется Зефи. Она тебя оденет. А в половине девятого я зайду за тобой и отведу вниз. Готова держать пари на свой отель, что сегодня нас ждут сильные впечатления. Этот вечер принесет тебе новых пылких поклонников, если я не обманываюсь.

Уходя, она помахала мне рукой, а Йозефа даже сделала книксен.

Наконец-то я одна.

Я судорожно раскрыла веер. Уф-фф, свежий ветерок. И в этот момент я поняла, почему элегантные светские дамы всегда имеют при себе веер. Вовсе не из кокетства. Отнюдь нет. Они всюду носят этот предмет с собой, чтобы выжить. Не из тщеславия, а из чистой необходимости. Веер и корсет, я впервые осознала это сейчас, идут рука об руку. Без вееров туго зашнурованный дамский мир давно бы задохнулся. А если корсет когда-нибудь выйдет из моды, то исчезнут и веера.

Внезапно у меня заболела голова. В висках стучало. Никогда бы не подумала, что взрослые добровольно обрекают себя на такие муки. Красота требует жертв — гласит старая поговорка. Как же это верно! Как верно!

На секунду я поддалась жалости к самой себе. Но тут же выпрямилась, как свеча. Ни одна из женщин, которых я знала, никогда не жаловалась на подобные вещи. Я не хочу быть здесь первой. И потом, успех того стоит!

Я бросила удовлетворенный взгляд в большое зеркало на дверце моего гардероба. На меня смотрела красавица, и это была я. Могла ли я мечтать о таком раньше? К этому времени Юлиана успела тайком поведать мне десять заповедей женской красоты, я отвечала семи из них: у меня была предписываемая лилейная кожа, потому что я никогда не выходила из дома без шляпы, перчаток и зонтика от солнца. За этим следила Эрмина с тех пор, как мне исполнилось три года. У меня тончайшая талия. Маленькие руки и ноги. Большие глаза, к тому же черные, — вожделенный цвет глаз в стране, где большую часть населения составляют блондины. Маленький рот. Длинные густые волосы, и я невелика ростом.

Чего мне недоставало, так это пышной груди, широких бедер и круглых плеч. А если быть совсем уж честной, то рот у меня был не так уж мал. Но он не был вульгарно большим. И, слава Богу, губы мои нежно очерчены, потому что толстые губы вообще считаются одним из самых грубых недостатков женского лица.

Я наклонилась, чтобы получше разглядеть себя.

Прическа. Кого же она напоминала?

Я долго размышляла об этом. И наконец меня осенило.

У Эрмины в шкатулке для драгоценностей хранилась одна миниатюра. Живопись на слоновой кости. На портрете была изображена красивая женщина, похожая на императрицу, только глаза и волосы у нее были черными. Эрмина однажды, несколько лет тому назад, показала мне ее. У женщины была та же прическа.

Кто это, я не знала. Тогда не спросила, потому что меня это еще не интересовало. Теперь же история обретала другой поворот.

Я быстро встала и выглянула из окна. Пять минут седьмого. Солнце, правда, все еще светило над городской башней, но было уже поздно. Я же испытывала непреодолимое желание прокрасться в комнату Эрмины и отыскать миниатюру. На оборотной стороне портрета наверняка написано имя.

Стоп. Нет. Благовоспитанная барышня не рыщет в чужих комнатах. Это верх бестактности. А кроме того, как я уже говорила, у меня не было времени. Эрмина должна была вот-вот вернуться.

Через десять минут в дверь энергично постучали.

— Кто там?

— Это я.

— Входите, пожалуйста.

Я опустила веер и приняла позу: голова высоко поднята, грудь вперед… Переступив порог, Эрмина застыла как вкопанная. Глаза ее расширились, дыхание участилось.

— Маргита — как живая, — невольно вырвалось у нее, и она опустилась на мою постель.

— Пардон, кто как живая?

— Маргита, — пробормотала моя маленькая гувернантка, явно раздосадованная, что у нее сорвалось с языка. — Это так характерно для твоей тетушки. Она нарочно так сделала. Упряма, как осел. Все хочет довести до крайности. А к чему это приведет? Бессмысленная затея.

— Пожалуйста, скажите мне, кто такая Маргита? Я раньше не слышала этого имени.

— Моя… моя… дальняя знакомая. Она уже умерла. А ты действительно совершенно изменилась и выглядишь совсем не так, как моя дорогая маленькая Минка.

— Я вам не нравлюсь? — Я закрыла веер и стала крутить головой во все стороны.

— Да нет, нравишься. — Эрмина снова успокоилась. — Хочешь — верь, хочешь — не верь, в замке была одна дама с похожей прической.

— Хорошо было в замке?

— До того хорошо, что и домой не хотелось возвращаться.

— Ну и как вам сырые огурцы?

— Это варварство. Жесткие, как кость. Жевать приходится очень осторожно, иначе они ужасно хрустят на зубах. Но к этому вкусу можно привыкнуть… со временем. — Она встала. — Что я еще хотела сказать… Я напрасно беспокоилась. По дороге сюда мне как раз встретился господин барон. Придет один-единственный друг из казармы — Аттила Надь, молодой лейтенант, он его хорошо знает, а так мы будем совсем одна семья. Честно говоря, у меня камень с души свалился. Тем не менее, веди себя прилично, не смотри ему в глаза, этому другу, и не кокетничай с Габором. Чтобы мне не пришлось краснеть за тебя. — Она подошла поближе, пытливо оглядела меня с ног до головы и, сдержав улыбку, сказала примирительным тоном: — Вот так и вырастают детки. Да… а теперь я должна поторопиться. Не тебе одной надо сегодня принарядиться. Цилли уже ждет. Так что, адье, дружок. Встретимся внизу. — И она исчезла.

Ага. Маргита. Теперь я знала хоть ее имя. Очевидно, ее любили, потому что тетушка Юлиана говорила о прекрасных воспоминаниях.

Но дело было щекотливое. До того щекотливое — я принялась быстро обмахивать себя веером, — что моя безупречная Эрмина… лгала! Беглое знакомство? Вопиющая глупость. Кто же таскает за собой миниатюры малознакомых особ? И зачем же пугаться, если кто-то оказывается вдруг на эту особу похож?

И тут у меня зародилось подозрение, правда, настолько абсурдное, что я тотчас о нем забыла. А кроме того, меня насторожил неясный шум за спиной.

Я обернулась. Дверь была заперта. Но я чувствовала, что за мной наблюдают. Подсматривают в замочную скважину? Я задержала дыхание — и… что это? Кто-то просунул желтый лист бумаги в щель между полом и дверью. И сразу послышались удаляющиеся шаги. А потом снова все стихло.

Сердце стучало так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Я тихонько подошла к двери, но не смогла наклониться. Этот корсет! Что делать? Я повалилась на четвереньки на зеленый ковер, зубами зажала письмо, отползла назад, опираясь на руки и колени, и выпрямилась возле своего стульчика. После чего прочла то, что было написано на листке:

«Ваш преданнейший поклонник просит вас сегодня о любовном залоге. Доверьтесь мне. Omnia vincit amor».

Габор! Я прижала листок к груди.

Мне сразу стало хорошо. Зачем только я так мучилась сегодня утром? «Omnia vincit amor!»

Я поцеловала письмо и спрятала его в книжный шкаф.

Габор любит меня! Да, он любил меня уже тогда, когда я считала себя дурнушкой, и находил меня очаровательной. Принес мне торт. Похвалил мой голос. Ликовал по поводу моего успеха в «Юной спасительнице». Когда он бывал в отеле, я всегда находила письмо, и он устраивал так, чтобы мы случайно встретились. Он знал, когда я спускалась к обеду, когда играла на фортепьяно в актовом зале, когда шла к себе в комнату для дневного сна. И всегда, встречая меня, он так произносил «Добрый день!», что кровь приливала к щекам.

Мы пока и словом не обменялись наедине. Но теперь все должно измениться, благодаря его плану.

Что же касается этой Фогоши, дочери магната, и ее денег, то сегодня ночью я сумею ее затмить. Жизнь вдруг предстала передо мной в розовом свете. Из гадкого утенка я превратилась в белого лебедя. Может, произойдет еще одно чудо, и тетушка Юлиана заплатит за меня залог?

Но что же мне подарить Габору как сувенир? Платочек? Цветок из прически? Одно из двух. И тогда он всегда может вспомнить, как хороша я была в тот наш первый совместный ужин.

Однако как все устроить, чтобы Эрмина ничего не заметила? Надо что-то придумать.

Но это было не так-то легко. И когда пришла Йозефа одевать меня, никаких идей все еще не было. Господи!

Я была в большом волнении. С тех пор как себя помню, мне не доводилось испытать так много прекрасных ощущений сразу.

— Пожалуйста, стойте смирно! — торжественно изрекла Йозефа.

Она надела на меня свежее белье: плотные белые чулки из крученых ниток; отделанные кружевом, присборенные в талии и доходящие до икр панталоны со шлицей; белую нижнюю юбку с китовым усом, заменяющую кринолин, только не такой пышный, как это было модно лет пять тому назад. Поверх нее вторая и третья юбки из белого льняного полотна с широкими воланами. Это была длинная процедура.

И наконец платье. Тонкое и нежное. Когда Йозефа надевала мне его через голову, казалось, меня обволакивает белая вуаль. Материя состояла из нескольких слоев тончайшего батиста, а вплетенные в ткань белые и лиловые шелковые крапинки соблазнительно поблескивали. Когда я была окончательно наряжена, с лиловым шарфом, в лаковых туфельках и с шелковым белым веером в руке, Йозефа снова сделала книксен, словно я и впрямь была уже взрослой.

— Сударыня мигом покорит сегодня все сердца. — И подвела меня к зеркалу в дверце. Я замерла, разглядывая свое отражение. Это было самое короткое из всех моих платьев. Из-под него виднелись мыски башмачков. А талия! Такая тонкая, будто сейчас переломится. Я не узнавала себя. Это элегантнейшее создание — действительно я?

— Спасибо, Йозефа. Ты сделала из меня красавицу.

— Не надо большого искусства, когда барышня так сложена.

— Скажи мне, отчего умерла графиня Маргита? — спросила я как бы между прочим.

— Ее съел тигр, — не задумываясь, ответила она.

— Что?! В цирке?

— В Бенгалии, — она ударила себя ладонью по губам и покраснела. — Кто рассказал барышне о леди Маргите?

— Моя гувернантка. А теперь скажи, только честно. Я действительно на нее похожа? Ты тоже так считаешь?

Йозефа что-то пробормотала и так смутилась, что я решила больше не мучить ее. Одной загадкой больше, одной меньше, не все ли равно. Я еще узнаю обо всем здесь в Эннсе, когда это будет угодно судьбе.

А теперь я была слишком взволнована. Мне предстояло прощание с детством. И мой первый вечер в мужском обществе. Мой первый ужин. И ждущий меня поклонник, который мне предан. Вот вам, пожалуйста!

И когда зашедшая за мной без четверти девять тетушка, почти потеряв при виде меня дар речи, помазала мне за ушком настоящим розовым маслом, корсет вдруг перестал меня беспокоить и дышать стало легче. Под руку с тетушкой легкой походкой я спускалась по лестнице, с любопытством ожидая, что преподнесет жизнь свежеиспеченной красавице.

Венгерский ужин стал камертоном нового бурного отрезка моей жизни, но если кто-нибудь предрек бы мне тогда, что очень скоро я все подвергну сомнению — свое воспитание, Эрмину, родителей, свое мировоззрение и даже себя самое, я бы объявила его сумасшедшим.

Что произошло? Я влюбилась. Как простая горничная.

Но начну, пожалуй, с начала.

Эрмина ждала меня внизу, ее милое круглое лицо было невероятно бледным. Она выглядела очень элегантно в своем любимом платье (черное с желтым), огромный бант кайзеровского желтого цвета украшал высокую прическу, высоченные каблуки делали ее выше меня ростом. Я быстро чмокнула ее, и мы вступили в ярко освещенный красный салон, который превратился в сказочную страну.

Персидский ковер был свернут. Паркет натерт до блеска. Все вещи в помпейском стиле исчезли, не было и египетской кушетки, а стены были украшены пестрыми лентами, в которых переплелись цвета Венгрии — красный, белый, зеленый. Острый взгляд влево — картина с обнаженной женщиной на месте, раму украсил дубовый венок. Под ней стояла ваза с разноцветными гвоздиками, источавшими такой сильный аромат, будто здесь побрызгали духами.

Мягкий свет. Не керосиновые лампы, а сто дорогих восковых свечей в красно-зелено-белых деревянных шандалах.

Но прекраснее всего был стол. Он стоял в беседке из ивовых веток, густо оплетенных свисавшими вниз красными, белыми и зелеными перцами, так что казалось, что сидишь под небом из ярких овощей. Такого я еще не видывала.

Остальные гости были уже тут и стояли перед нишей, при нашем приближении они обернулись и застыли, словно пред ними предстало привидение.

Габор поднял голову, глаза его округлились. В салоне стало так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи. Наконец генерал широко развел руки и произнес: «Добро пожаловать!» — оцепенение было нарушено. Нас радостно окружили, и со всех сторон посыпались комплименты.

— Да вас не узнать! — пробасил генерал, глядя прямо на мою тончайшую талию. — Не прошло и трех недель, а в Эннсе уже новая красавица. Нет-нет, душа моя, нет, нет и нет! Больше никаких книксенов. Пусть это останется в прошлом, — и, подняв меня, он поцеловал мне руку.

Я густо покраснела. Генерал целует руку пятнадцатилетней! Такая честь оказывается лишь замужним дамам. Молоденькой девушке никогда.

— Что ж, ребенок нравится, — воскликнула принцесса Валери своим хрипловатым голосом. На ней было платье королевского синего цвета, оно волочилось по полу и было слишком длинным для Эннса. — Прелестна, прелестна! Просто конфетка! — сказала она своему мужу. — Как вы считаете, Эди? Я права?

Лейтенант Шиллер ничего не ответил, но это никого не удивило. Он был известен как большой молчун. Принцесса говорила, он слушал.

— О! Моя Минка, — воскликнул граф Шандор. — Она выглядит, как… как наша… как, ну да… как настоящая маленькая женщина. Как бежит время…

И тут ко мне, не скрывая восхищенного взгляда, подошел Габор. Эрмина тут же предостерегающе подняла палец, и я опустила голову.

— Сударыня похожа на фею из сказки, — услышала я его голос. — И это не пустой комплимент. А сейчас… Позвольте вам представить. Мой друг Аттила Надь.

Я подняла голову — передо мной стоял незнакомец. Он был чуть старше Габора, выше и стройнее, с явно южным типом лица. Черные, как смоль, гладкие волосы, черные глаза, прямой нос и римский профиль. А еще тонкие породистые усы. Он так молодцевато раскланивался передо мной, что я забыла опустить глаза, уставившись на него как зачарованная. Выпрямившись, он улыбнулся мне. Боже! Что же это было! Его крепкие белые неровные зубы напомнили мне вдруг волка. Алчущего… чего? Но мне ничего не пришло в голову, потому что между нами протиснулся генерал в своей роскошной красной с золотыми шнурами парадной форме.

— Уберите свои коготки, Надь. Голубка принадлежит мне.

Он подал мне руку и повел меня как свою личную гостью к столу. И где же было мое место? На сей раз я сидела не в конце стола, куда обычно усаживают молодежь. Я царила по правую руку от Его Превосходительства, точно напротив Габора, и по левую руку от графа Шандора, который зачарованно следил за каждым моим движением, как будто видел меня впервые. Восхищенная улыбка не сходила с его уст.

— Добро пожаловать в мою csarda[7], — пробасил Зольтан фон Бороши и кивнул мне: — Сегодня празднуем, как это делают в прекрасной Венгрии. Еда, питье, песни и танцы. Будет весело. Жизнь прекрасна. Hie et nunc![8] — И он указал на зеркальную нишу, которая преобразилась до неузнаваемости.

Ее превратили в музыкальный павильон. Широкая плюшевая софа была убрана, а под балдахином из красно-бело-зеленой ткани ждали пятеро цыган в ослепительно синих, шитых золотом униформах: Мор, первая скрипка, Янош, вторая, Кароли, басист, Писта, тарогатто, и знаменитый цимбалист Матиас. Генерал кивнул, и они заиграли.

— Минка, это чардаш! В нем столько чувства! — восторженно воскликнул Его Превосходительство, я же должна была собрать всю свою волю, чтобы не отбивать такт ногой. Такой зажигательной музыки мне еще никогда не приходилось слышать. Я едва замечала, как приносили блюда, до того околдовали меня эти мелодии. Некоторые начинались сладостной истомой, потом ускорялись, становясь все быстрее, еще быстрее, еще веселее, — и все завершалось диким воплем от переполнявшей душу жизнерадостности.

Мор, первая скрипка, подошел к нам, поклонился и, встав возле принцессы Валери, заиграл ей прямо в ухо. Полились высокие, тонкие певучие звуки, а трели рождались, казалось, в горле какой-то птицы и выливались в блаженное радостное ликование. Затем он приблизился к Эрмине, а потом мне снова пришлось покраснеть, потому что музыкант подошел ко мне, и я опять оказалась в центре внимания. О, эта сладостная музыка! Да еще пылкие взгляды поклонников — Габора и Аттилы. Это была совершенно новая ситуация. Но к ней вполне можно было привыкнуть.

Генерал подхватывал начало песен своим густым глубоким басом: «Дорога среди акаций» и «Выпив вечером красного вина». Подали закуски. Я с удивлением глядела на тарелку. Грубый салями, жирный паштет, три половинки соленого огурца, прозрачные, почти белые. Я сглотнула. Это произведение венгерского повара? Исключено. Я не смогу такое съесть. Наш шеф-повар был французом. И я привыкла к легкой, изысканной пище. А с тех пор как стала носить корсет, желудок мой стал очень капризным, прямо как у тетушки Юлианы, которой становилось плохо после каждого второго кусочка. Но и без корсета я не смогла бы ничего проглотить, потому что от близости Габора у меня перехватило горло. Он пожирал меня глазами, когда думал, что никто этого не видит. Я тоже не выпускала его из поля зрения. Из-под скромно опущенных ресниц я улавливала каждое его движение, и от одного этого сладко волнующего греховного чувства я была уже сыта. А трапеза только началась. Веселой чередой нам приносили бобовый суп с салом, капустный суп с острыми красными колбасками из Дебрецена, пеперони в масле, такие острые, что обжигали желудок. А к этому всему поджаренный, сочащийся маслом хлеб с чесноком.

Я вопрошающе посмотрела на Эрмину, которая тоже ничего не ела. Она тотчас подняла голову. «Это варварство, — говорил ее взгляд, — цивилизованный человек такое не ест». Габор тоже был не в своей тарелке и по большей части оставлял еду нетронутой.

Но остальные были в своей стихии. Они поглощали несметное количество еды, смеялись, пили, говорили и находили все просто чудесным. Блюд на столе прибавлялось: гуляш по-сегедски, курица с паприкой, свиное брюшко, снова пеперони, капуста, сливки — мой желудок протестовал от одного вида этих яств. Мне наложили огромные порции. Я усердно ковыряла вилкой в кушаньях, но чрезвычайно редко подносила ее ко рту. Что, к сожалению, не ускользнуло от внимания хозяина стола.

— Ешь, ешь, птичка моя! Ешь, чтобы из тебя что-то получилось. Отведай-ка голубцы. Только мы, венгры, знаем, как их готовить. Мы любим изысканное… — Он не отводил глаз, пока я не проглотила кусочек. — Браво! Ну как? Вкусно? — и он поднял бокал. — А теперь выпьем за мою прекрасную родину. За Дунай. За Саву. За Драву. За Тиссу. За сильную, славную, храбрую венгерскую нацию!

А затем последовал его любимый тост: «Без Венгрии нет жизни». Отдавало национализмом, а стало быть, было позорно, как меня учили.

Я покосилась на Эрмину. Она кусала себе губы. Тем не менее, храбро подняла бокал и улыбнулась хозяину праздника. Она даже выпила в его честь, и кроме меня, никто не знал, как она страдает. Вечер был явно не в ее вкусе, даже если отвлечься от моей метаморфозы, я это заметила, как только мы переступили порог.

Эрмина верила в Дом Габсбургов, что было видно уже по ее платью — черному с желтым. Ее любовь и симпатия принадлежали императору, наднациональной Австро-Венгрии. Она ненавидела национализм, все больше входивший в моду. Как она сказала еще вчера? «Монархия — это богатая, мирно объединенная Центральная Европа… Народы должны уважать друг друга, чтобы так все и оставалось. Но чехи, сербы и румыны дошли просто до мании величия. Другие народы тоже. А венгры и вовсе считают себя венцом творения. После примирения они стали думать, что все знают лучше, чем император в Вене. Наши враги за рубежом это знали. И они разжигали и разжигали страсти, и если так пойдет дальше, то скоро вся Европа вобьет это себе в голову. Подожди немного — и ты увидишь».

— О чем задумались, любезная кузина? — пророкотал генерал и чокнулся с Эрминой. — Мор, Матиас! «Хороша моя любимая!» — И он запел для Эрмины венгерскую любовную песню.

Она приняла это храбро, с улыбкой на устах. Раздались оглушительные аплодисменты, подали лимонное мороженое, с мучительной трапезой было покончено.

Унесли горы тарелок и плошек. На скатерть насыпали розовые лепестки, побрызгали духами. Стали разносить шнапс, а для дам вишневый ликер и шоколад. Торты, сказали нам, принесут позже.

Генерал поднял руку.

— Дражайшая принцесса, Эрмина, Шандор-бачи, мой дорогой Эди, Аттила, Габор, сегодня мы приветствуем нашу прелестную Маргиту…

— Не Маргиту! Минку! — мгновенно отреагировала Эрмина, но ее не слышали.

— … Нашу прелестную Маргиту, которая спасла меня от ужасного фиаско. Ради меня она совершила великий подвиг, — он растроганно улыбнулся, — проявила себя перед целой толпой чужих людей. На сцене. Бесстрашно. Она отважно сыграла с листа целую оперу как настоящий виртуоз. Она не опозорила нас, наоборот. Она стала героиней Эннса. И я, желая выразить свою благодарность, заказал маленький сувенир, — он покровительственно улыбнулся, — скромное напоминание о сегодняшнем вечере. Надеюсь, сударыня, вам понравится.

Он протянул мне футляр из тонкой белой кожи. В нем лежал — на гранатовом бархате — золотой браслет. Из нот. Четвертушки, половинки, целые ноты, тактовые черточки, нотные строчки были искусно спаяны друг с другом, образуя кружевной узор. А замочком служил скрипичный ключ. В каждой целой ноте — а их было предостаточно — сиял бриллиант!

Быстрый взгляд в сторону Эрмины — можно ли принять этот дар? Она утвердительно кивнула. Меня охватила горячая радость. До сих пор у меня не было драгоценностей. Это моя первая по-настоящему ценная вещь.

— Это самые прекрасные такты из «Юной спасительницы», — объяснил Его Превосходительство, — отлитые из золота, чтобы они остались нетленны! И так же вечна моя благодарность. — С этими словами он схватил мой стул, порывисто придвинул его к себе, взял мою руку и поцеловал. Отец Габора во второй раз поцеловал мне руку! Потом он торжественно надел мне браслет, и все, как по команде, подняли свои бокалы с криком «Виват! Минка! Браво!». Цыгане завели веселую песню: «У коня большая голова. Пусть он грустит вместо меня». Благоухали гвоздики, и я испытывала полное блаженство.

Но вот песня закончилась. Генерал отослал музыкантов, перерыв для куренья и закусок. Когда мы остались одни, он еще раз поднял руку.

— Я чуть было не забыл о главном. Наша талантливая бравая Маргита здесь…

Валери и Эрмина обменялись тревожными взглядами.

— Пардон, Ваше Превосходительство, Минка! — прервала принцесса своим грудным голосом, и на сей раз была услышана.

— Прошу прощения! Минка… Во всяком случае, эта милая маленькая пташка… жизнь дает ей шанс… — он сделал большой глоток шнапса и выглядел при этом очень растроганным, — этот хорошенький ангелок… мне не хватает слов. — Он обратился к сыну: — Габор, у тебя лучше получится, — и залпом осушил свою рюмку.

— Как прикажете, папа́, — Габор поклонился, улыбнулся всем, а я, сгорая от любопытства, упорно рассматривала свой браслет.

— Мой дядюшка, комендант полка, — начал Габор, — никак не возьмет в толк, что здесь в Эннсе я самый лучший наездник, лучше всех его господ. На будущий год осенью я закончу военную академию и стану лейтенантом. И что, слышу я, произойдет при вступлении в должность? Вам ставят в пример унтер-офицеров, которым следует подчиниться. Эти господа, говорят вам, уже двадцать лет учат верховой езде, а стало быть, вам целый месяц надо молчать и только слушать. А если кто выскажет свое мнение, того посадят под арест.

К нашему удивлению, капитан Шиллер открыл рот:

— Слушать никогда не повредит, — лаконично заметил он.

— Моим учителем верховой езды был мой знаменитый папа́, — гордо сказал Габор. — И я слушаюсь только его.

— Замечательно! — Эрмина отпила немного вишневого ликера. — Но не мог бы ты объяснить, к чему клонишь?

— Конечно, дорогая тетушка. Я поспорил со своим дядюшкой, что научу любого дилетанта скакать рысью, галопом, а также элегантно преодолевать барьеры, причем гораздо быстрее, чем любой из его учителей.

— К какому сроку?

— Ко дню рождения кайзера, 18 августа.

— До него осталось всего пять недель, — воскликнула Валери.

— Пять или три, — с облегчением воскликнула Эрмина, — у меня гора свалилась с плеч. Я опасалась, что твое пари имеет отношение к нам.

— Оно и имеет, — мягко заметил Габор.

Эрмина закрыла веер.

— Нынче после обеда мы уточнили условия. Дядюшка хочет спорить наверняка. Он хочет обучить верховой езде даму, которая никогда еще не садилась на лошадь.

— Но это не одна из нас! — с ужасом воскликнула Эрмина.

— Одна из вас, с вашего позволения, — ответил Габор с обаятельной улыбкой. — Папа́ тоже участвовал в нашем совещании, и он абсолютно убежден, что… наша милая барышня была бы самой подходящей кандидатурой.

Так вот каков план! Я стала пунцовой. Никакого обручения. Уроки верховой езды. О Господи!

У Эрмины перехватило дыхание.

— Выбрось это из головы, — воскликнула она возмущенно. — Моя Минка хорошо образованная юная дама, и осенью она отправится в пансион. Я не потерплю, чтобы она оказалась втянута в ваши безумные пари.

— Но, Эрми, дорогая, — благодушно воскликнул генерал.

— Нет! Никогда! Вы полагаете, я привезла ее в Эннс, чтобы отдать вам на съедение?

— Совершенно справедливо, — вступилась за меня Валери своим грудным голосом. — Забудьте о ребенке. Это исключено.

— К сожалению, мы не можем! — одновременно воскликнули Габор и генерал.

— Это почему же, позвольте спросить?

— Потому что… — и оба господина обменялись заговорщицкими взглядами, — иначе мы потеряем целое состояние!

— Дядюшка выплатит нам пятьсот пятьдесят гульденов, если до дня рождения кайзера я сумею научить нашу барышню верховой езде, — объявил Габор, — а если не смогу, неважно, по какой причине, то я должен выплатить ему эту сумму. Вот так обстоит дело. Мне очень жаль.

— Пятьсот пятьдесят гульденов? — в ужасе повторила Валери. — Столько зарабатывает мой Эди за целый год.

— Ты поставил на мою Минку, не спросив у меня разрешения? — возмутилась Эрмина. — Каким образом мы оказались втянуты в эту историю?

— Это была чистая необходимость, как говорится.

— Какая дерзость!

— Мой дорогой Габор, — голос принцессы стал на октаву ниже, — ты когда-нибудь видел образованную барышню верхом на лошади?

— Нет, пока нет.

— И вряд ли увидишь, — сказала Эрмина со значением, — воспитанницы императорского пансиона — это тебе не драгуны.

— Разумеется. Но, может, для нас сделают исключение?

— Нет! Даже в страшном сне, нет! — и ее милое круглое личико побагровело. — Скажи на милость, почему женщина должна сесть верхом на лошадь, если в этом нет необходимости? Чтобы повредить себе руки и набить мозоли, как у кучера? Растрясти себя внутри и снаружи, чтобы в голове все смешалось? Чтобы сломать ногу и всю жизнь хромать? Я никогда не сяду на лошадь, и моя Минка тоже не сделает этого.

— Я был уверен, что вы поддержите меня, милая тетушка.

— Как ты мог додуматься до такой мерзости? — воскликнула Эрмина, вся красная от гнева. — Не хочу больше и слышать об этом! Ни слова! — Поджав губы, она вскочила, схватив свой стул, повернула его задом наперед и села спиной к столу. К несчастью, она оказалась как раз напротив обнаженной купальщицы и, демонстративно опустив голову, уставилась на паркет.

— Габор! Сейчас же извинись! — пробасил генерал. — Что за глупости ты несешь! Где твой разум? Оставь свою скандальную скромность. Переходи сразу к делу, черт побери! Иначе я сам возьму слово, — и, схватив рюмку шнапса, он залпом ее выпил.

Габор встал и, подойдя к Эрмине, театрально опустился перед ней на колени:

— Горячо любимая, единственная тетушка, — он взял ее руку и поцеловал. — Я припадаю к вашим ногам, требуйте мою голову, но послушайте меня еще две минуты.

— Почему я должна тебя слушать?

— Потому что вы не можете отказать мне в просьбе.

— Вот как! Ну, это уже предел. Встань, шалопай! Зарвавшаяся обезьяна, — Эрмина с трудом удерживалась от смеха.

Габор вскочил и почтительно посмотрел на мою гувернантку.

— Ну говори уж, быстро. Что там еще у тебя?

— Если я выиграю пари, то получу право голоса на уроках верховой езды. И это для меня главное. А не пятьсот пятьдесят гульденов. Эти деньги для вас, для ваших бедных. Для лотереи на летнем балу. Вот что я хотел сказать, дорогая тетушка. Мерси.

— Слушайте! Слушайте! — обрадовалась Валери.

— Да, — пробасил генерал. — Таков наш план.

Габору захлопали, Эрмина снова села за стол, все смеялись и перебивали друг друга, а меня охватил ужас. Именно верховая езда. Да уж лучше фехтование. Или танцы на канате. Либо учиться глотать огонь…

— Я уже распределила деньги, — воскликнула принцесса. — Послушай, Эрмина, мы закажем зимние рукавицы для всех ребятишек и создадим фонд помощи. Это позволит нам отдать в школу детей из семей алкоголиков, и тогда в нашем Эннсе не останется неграмотных. Мы оплатим школьные взносы, шиферные доски и грифели, а если кто-то из детей проявит талант и захочет учиться дальше, мы оплатим ему университет.

— Правильно, — кивнула Эрмина. — А если таланты проявит девочка, то она будет обучаться у лучших мастеров.

— Либо сделать что-то совершенно безумное, — взял слово Аттила Надь, — и распределить все сразу, и тогда у бедняков раз в жизни появится куча денег.

— Среди пьяниц ничего нельзя распределять, — сказала Валери, — иначе все в момент разойдется. Каждый крейцер отправится в трактир, а детям ничего не останется.

— Идея с фондом помощи просто грандиозна, — граф Шандор оглядел собрание. — Так что если Габор действительно такой хороший учитель, как утверждает, и если наша прилежная Маргита еще раз захочет проявить свои способности, ради бедняков… то я даю на то свое благословение.

— Браво, Шандор! — воскликнул генерал, и все снова уставились на меня.

— Ну давай, давай! — обратилась ко мне Валери.

— Дорогая, что ты об этом думаешь? — Голос Эрмины звучал крайне взволнованно, и она лихорадочно обмахивалась веером, пытаясь скрыть свои чувства. — Тебя никто не принуждает. Хорошенько все обдумай и не торопись.

Передо мной стояла дилемма. Я панически боялась лошадей. Я любила, правда, других животных: собак, птиц, обезьян, кошек, жаб, лягушек — никого из них не боюсь и готова вызволить любое насекомое из беды… Но лошади казались мне такими громадными! Стоит к ним приблизиться, как они начинают скалить свои желтые зубы, вращать глазами и встают на дыбы, словно желают растоптать тебя своими копытами.

— А теперь послушай меня внимательно, — продолжила Эрмина. — Танцы для воспитанниц пансиона нежелательны. Но нигде не говорится, что нельзя брать уроки верховой езды. Поэтому не думаю, что у тебя тут возникнут какие-нибудь трудности.

— Об этом никто не узнает, — поддержала ее принцесса Валери, — и знаешь, дорогая Минка, я ведь тоже училась верховой езде. Это, видишь ли, входит в воспитание принцесс. Ах, какая то была мука. Но… я только дважды сломала руку, а один раз чуть не сломала шею, это было незадолго до моей свадьбы. Но настоящего вреда верховая езда мне не принесла.

— Моя дорогая принцесса! — воскликнул генерал. — Зачем об этом сейчас говорить? Шею вы повредили в ночной скачке, не так ли? А мы будем упражняться днем.

Аттила Надь засмеялся и снова стал похож на голодного волка.

— Сударыня станет героиней Эннса. — Он бросил на меня обжигающий взгляд. — Габор, жаль только, что уроки будешь давать ты. Может, передашь мне пари? Что ты за это хочешь?

Что? Уроки у этого чужака? Я тотчас вновь обрела голос и обратилась к генералу:

— Лошади такие большие, Ваше Превосходительство, и они меня не любят.

Генерал успокаивающе погладил мне руку.

— Чушь! Конечно же, они вас полюбят. Я привез три отличных экземпляра. Завтра вы выберите себе одну из них. И она вам обязательно понравится. И вы ей. Лошади вовсе не чудища, честное слово.

— Но я боюсь.

— Боитесь? Но не моей малышки Ады. Она вас полюбит, как сестра. Она приучена к дамскому седлу. Не лошадь, а картинка! Каштанового цвета. И маленькая.

— И самая добродушная в мире, — поспешно добавил Габор. — Ни разу никого не укусила и не лягнула. Дети крутятся вокруг нее, собаки. Она все терпит. И представьте себе — вчера одна кошка родила между ее подковами котенка. Вот такое доверие она вызывает к себе.

— Мою маленькую Аду, — задумчиво заключил генерал, — я привез для своей будущей невесты. Но мир так пуст и сиротлив, что я до сих пор не нашел себе невесты. Так пусть Ада поможет нашему золотку, нашему ангелочку одержать победу. Эта маленькая чертовка, Ада. У нее есть перец в крови. Лучших кровей девочка. Parva sed apta.

Опять латынь. Означает: мал да удал. Генерал бегло говорил на латыни. Латынь была официальным языком в Венгрии, до подъема национализма, и до сих пор широко употреблялась в образованных кругах. Но латынь в устах генерала — сигнал того, что самый лучший наездник уже не совсем трезв. Это мы знали от Габора.

— Carpe diem! — снова обратился ко мне генерал. — «Лови момент!» Ну что? Она решилась? Пора бы уже.

Я оглядела собравшихся.

Семь пар глаз выжидающе глядели на меня.

— Душенька, вы окружены. Вы — жертва заговора. Сдавайтесь!

— Но у меня нет сапог для верховой езды, — слабо возразила я.

— Прекрасно, — покровительственно улыбнулся генерал. — Завтра собираемся — и все наверх к Айбельсбергеру заказывать сапоги. А потом и к госпоже Цирмиллер.

— Заказывать амазонку? — взволнованно спросила Эрмина, потому что у Лилли Цирмиллер был в Эннсе дамский салон.

— Самую прекрасную из всего, что есть отсюда до Кронштадта. Мы хотим лучшие ткани, тончайшую подкладку, скупиться не будем. Как, Шандор-бачи? Если мы, гусары, что-нибудь делаем, то по-настоящему. От души.

— А что мы будем делать, пока исполняется заказ? — озабоченно спросила Эрмина. — Мы потеряем время.

Габор энергично кивнул.

— Нам необходимо приступить к занятиям завтра же. Вечером, в манеже. Не могли бы дамы раздобыть что-нибудь для Минки к вечеру?

— Знаешь что, Минка, я дам тебе сапоги своей племянницы Евгении, — воскликнула принцесса. — У вас, мне кажется, один размер. А платье для верховой езды найдется в театральной костюмерной, думаю, оно тебе подойдет. Это, правда, не совсем твой цвет, оно кофейное с розовой отделкой…

— Дамское седло уже готово, — Габор посмотрел на меня умоляюще, и голос его слегка дрогнул. — Доверьтесь мне, сударыня. Я буду беречь вас как зеницу ока. Если с вами хоть что-нибудь случится, слово чести — я застрелюсь.

Все громко засмеялись, я же была тронута до глубины души. Этот взгляд. И этот тон… Габор, казалось, был в отчаянии. Мне стало жаль его. Он сидел напротив, напряженно ожидая ответа и не сводя с меня своих прекрасных синих глаз. Сидящий возле него Аттила тоже смотрел на меня с обожанием.

— Ну что? — спросил граф Шандор. — Решение принято?

— Если фройляйн фон Фришенбах полагает, что я смогу, — сказала я как можно осторожней, — я постараюсь сделать все от меня зависящее.

— Я не ошибся в своих предположениях, — пробасил генерал. — У нашей душечки есть перец в крови.

И прежде чем я успела понять, что произошло, он положил руку мне на плечо, притянул к себе и, запрокинув мне голову, поцеловал в губы.

Он, правда, сразу же отпустил меня, но я покраснела и, отвернувшись, прикрылась веером. Тем не менее, я заметила, как замерла Эрмина. У Валери округлились глаза, а у Аттилы поползли вверх брови. Габор же побелел, как мел. Он судорожно схватил свою рюмку, чокнулся со мной со словами «Да здравствует фройляйн Минка!» и, залпом выпив, бросил рюмку об стену.

Аттила тотчас последовал его примеру. И капитан Шиллер, и граф Шандор, и генерал. Звон разбитого стекла потонул в музыке, потому что как раз в этот момент вернулись цыгане, наигрывая свои колдовские напевы, сладкие и дикие одновременно.

Генерал вскочил.

— Эрми-нени, ты позволишь?

— Но только чуть-чуть, — ответила она строго.

Генерал поклонился мне:

— Разрешите пригласить? Мы разучим настоящий чардаш. Это должен уметь каждый наездник. — И он повел меня на паркет. — Итак: положить руки мне на плечи. И хорошенько держаться! — Он положил руки мне на талию. — Теперь два шажка направо. И два шажка налево. Маленькие шажки.

Цыгане заиграли лихую песню «Милая, открой мне дверку», и мы начали танец.

Это было весело. Я чувствовала взгляд Габора на своей спине и старалась двигаться особенно грациозно. Два шажка направо, два шажка налево, это было нетрудно.

— Спина прямая! — воскликнул генерал. — Запомни: будто метлу проглотила. Грудь вперед. И самое главное: не вихляться. Это вам не турецкий танец живота. Поворачиваться всем корпусом. Вот так. Выше голову. Гордый взгляд. С огоньком, но без суеты.

Мы плясали, продвигаясь к зеркальной нише, юбки мои колыхались, мне было жарко и не хватало воздуха, но я впервые танцевала с мужчиной, как взрослая, а то, что Габор с Аттилой пожирали меня взглядами, придавало ситуации особую пикантность.

— Видите, — сказал генерал с нежностью, — я веду, но мы единое целое. Точно так и в верховой езде. Там тоже не важно, где хозяин, а где лошадь. Важно единение, что в танце, что в верховой езде.

Наш танец продолжался, пока не кончилась песня. И тут вдруг принцесса Валери поднялась и подошла к нам.

— Зольтан, а теперь со мной. Я не могу усидеть на месте. Музыка сводит меня с ума.

— С величайшим удовольствием, — воскликнул генерал, — только отведу на место барышню…

Но тут вскочил Габор:

— Папа́, вы позволите? Можно, мы еще поупражняемся?

Генерал великодушно кивнул. Цыгане играли «Я не люблю блондинок».

— Я тоже не люблю, — блаженно воскликнул Габор, — я люблю породистых брюнеток, — и он положил руки мне на талию.

Мир мгновенно изменился.

Во мне все словно запело, и эта музыка, достигая ушей, звучала внутри все громче. Я едва слышала, что играли цыгане. А когда я положила руки на широкие плечи Габора и ощутила силу его рук, этот звон заметно усилился, но отозвался… где-то в животе.

И мы начали танец. Два шажка направо, два шажка налево, а внутри у меня все вибрировало, как будто от головы до кончиков пальцев ног были натянуты толстые звенящие струны, а я сама была музыкальным инструментом — странное ощущение. А когда Габор прижал меня покрепче, то звенело уже не только в желудке, в мозгу, в груди, я вдруг почувствовала, как отделяюсь от пола и начинаю парить над паркетом.

Великий Боже! Что это было? Начинающаяся чахотка?

— Вы танцуете легко, как перышко, — сказал Габор, глядя на меня с восхищением. — Как настоящая венгерка, будто всегда это умели. Je vous aime, та cherie. Je vous aime[9].

И тут пелена спала с моих глаз. Это была не чахотка, это была любовь.

Такое чувство испытываешь, когда любишь!

Какая же это сила! Сродни сценической лихорадке на «Юной спасительнице» — вот хорошее сравнение.

Едва сознавая себя, я позволяла Габору вести меня в танце, мы парили вокруг круглого стола, а потом приблизились к нише, оказавшись рядом с генералом.

— «Huzd га czigany», — крикнул Габор цыганам.

— «Huzd га czigany», — басовито подхватил генерал.

Следующая песня была еще быстрее. Чудесно! Музыка звучала у меня в ушах, я отвечала Габору, будто мы танцевали вместе сто лет. Мы составляли единое целое, как сказал до того генерал, мир вокруг нас растворился, это было так прекрасно, так прекрасно!.. Хотелось кричать от счастья.

И вдруг передо мной вновь оказался генерал. Он глядел на меня своими татарскими глазами:

— Габор, ты танцуешь с принцессой! — И прежде чем я поняла, что произошло, он притянул меня к себе.

И тут же музыка внутри меня умолкла, я уже не парила. Я застыла на паркете, но ненадолго Зольтан фон Бороши прижал меня к своей груди и завертел в вихре танца, быстрее, еще быстрее, пока у меня не закружилась голова и я не потеряла опору под ногами.

Он рассмеялся, поднял меня и положил руки на талию.

— Вот это о-си-ная та-ли-я! Можно влюбиться… Вы только посмотрите! — Он поднимал меня все выше и выше над головой, раскачиваясь в танце и громко отбивая ритм сапогами.

Это все еще чардаш? Наверняка нет, но мне было не до размышлений. Цыгане сомкнули круг, подзадоривая громкими криками и играя так, будто хотели, чтобы вскипела преисподняя. Звуки цимбал вибрировали в ушах, бесчисленные свечи накаляли воздух, и все вокруг меня колыхалось.

Генерал снова поставил меня на пол и положил мои руки себе на плечи. Я вцепилась в него, чтобы не упасть. Он опять засмеялся, крепко ухватил меня за талию и завертелся, как волчок.

Затем пронзительно свистнул и подбросил меня в воздух. От испуга я вскрикнула, но он уже поймал меня.

— Минка! Минка! Красавица Минка! — напевал он басом.

— Прекратить! — раздался голос Эрмины. — Немедленно прекратить! Вы ее уморите! — Моя маленькая гувернантка протиснулась между цыганами и застыла прямо перед нами. Ее круглый подбородок дрожал от возмущения. Габор и Валери тоже перестали танцевать. Еле живая, я повисла на руках генерала, цыгане продолжали играть.

— Меня будут здесь слушать? — закричала Эрмина, побагровев от гнева. — Если она должна учиться верховой езде, то оставьте ее в покое! Либо вы слушаетесь меня, либо завтра же мы уезжаем из Эннса!

Это возымело действие. Генерал с улыбкой поклонился ей и отпустил меня. Эрмина обняла меня и повела обратно к столу. Я без сил опустилась на стул, разгоряченная, с трудом переводя дыхание.

Проклятый корсет. Мне понадобились все мои силы, чтобы не пыхтеть, как кузнечные мехи. Пыхтеть даме не подобает. Лихорадочно раскрыв веер, я дышала ртом, поверхностно и часто, как учила тетушка Юлиана. Воздух! Воздух! Воздух! Я задыхалась. Только бы Габор не заметил. Иначе он может меня разлюбить. Он и так весьма озабоченно смотрел на меня. Но судьба пришла мне на помощь.

Дверь красного салона распахнулась — и появилась Лизи с украшенным цветами сервировочным столиком, на котором красовались три дивных торта на серебряных подносах.

И тут же все взгляды обратились к ней. На Лизи было новое платье, бирюзовое, как ее глаза, с мелкими белыми крапинками, оно было подобрано с боков и такое узкое в талии. Она, должно быть, зашнуровалась до полусмерти, потому что была очень даже в теле.

Платье открывало и шею. А что это так весело переливается на этой мягкой белоснежной шейке? Дивный бриллиантовый крестик. От испуга у меня веер выпал из рук. У Лизи благородный поклонник. И она нам это теперь демонстрирует. Ни фартучка, ни полагающейся белой наколки на прическе не было. Великолепные золотистые волосы высоко подняты и искусно подколоты, сияющей короной обрамляя лицо. Она была так прелестна, что я разинула рот. Без форменного платья она походила на изящную даму. Но ей не полагалось появляться перед нами в таком виде. Она что, сошла с ума? Это давало повод для увольнения.

— Ты чудесно выглядишь, — сказала принцесса Валери своим глубоким голосом. Лизи сделала книксен, улыбка на ее красных губах выражала уверенность в себе.

— А вот и она! Наша фея — пирожница, — пробасил генерал. — Немедленно иди ко мне, прелестное создание. Ну, что ты там принесла для моих дорогих гостей? Чем ты их порадуешь?

— С вашего позволения: торты «эстергази», «захер» и «добош», — Лизи устремила на него сияющий взгляд и сделала глубокий книксен, — а также полоски с кремом, шалуны и фунтики со взбитыми сливками. Все самое свежее и восхитительно вкусное. Сегодня мне все удалось на славу.

— Это видно. — Превосходительство взял ее за подбородок. — Красивые люди пекут красивые вещи. Знаешь что, Лизи…

Больше я ничего не слышала, потому что я сделала страшное открытие: моя подвязка с левого чулка! Я ее потеряла. После того как генерал начал подбрасывать меня, она уже плохо держалась, когда я тайком попыталась нащупать ее под столом — подвязки на ноге не оказалось!

Великий Боже! Может, она валяется на самом виду на паркете? Я незаметно поднялась со стула. Ложная тревога! Ничего не видно. Значит, она все еще где-то на моем теле. Но где?

Я осторожно поводила правым башмаком под множеством юбок по левой ступне. Вот она. Повисла на щиколотке как кольцо. Когда же это случилось? Я не могла покинуть помещение в таком виде. При той длине платьев, как носят в Эннсе, подвязку сразу увидят. Аттила! Граф Шандор. А Габор сочтет меня смешной. Этого нельзя допустить.

Недолго думая, я ее сбросила. Так. Теперь она лежит под столом. Да… но как ее вернуть? Нагнуться я не могла, об этом я как-то не подумала. Это была особенная подвязка, не кожаная с пряжкой, нет — из драгоценной бразильской резинки, украшенной розовыми шелковыми листиками. И я вышила на ней мелким белым бисером свое имя.

Я взглянула на Габора, сидевшего напротив, и перехватила взгляд Аттилы. Он разглядывал Лизи с головы до ног и опять напомнил мне голодного волка. Ага, любит сладенькое.

— Чем обеспокоена наша голубка? — обратился ко мне генерал. — Надо кушать. Кушать! Тогда забудутся все заботы, — и на моей тарелке уже красовался разбухший от начинки шалун. — Вот! — и он протянул мне рюмку шнапса, — выпей! Это прочистит желудок. После чего можно запросто проглотить пять кусков торта.

Это был первый шнапс в моей жизни, он обжигал, как огонь. Но я не почувствовала себя голодной, я просто опьянела. В результате я позабыла о своей подвязке, то и дело кокетничала с Габором, прикрываясь веером, а завершение вечеринки помню весьма смутно. Неожиданно Лизи исчезла… Подали фрукты в хрустальных вазах. А потом, я уже не помню, который был час, вдруг появился Эрнё. Он был в короткой серой ночной рубахе, босой и удивленно глядел на нас своими карими глазами. Его торчащие уши были красными.

— Прошу прощения, не хотел мешать вашему ужину, но Чудо, извиняйте, разбушевался.

— Разбушевался? — повторил генерал с опасным спокойствием. — Почему?

— Не желает спать. Хочет докучать.

Сидевший возле меня хозяин праздника, который только что был доволен собой и миром, наморщил лоб. Черные брови сошлись в одну прямую линию.

— Докучать? — повторил он грозно. — Это как?

— Дак у него сердце, — обаятельно начал Эрнё, — как эмментальский сыр. Все в дырках, и из каждой дырочки выглядывает надоедливый чертенок и ухмыляется. Разодрал постель, испортил прекрасное новое одеяло. По всему ковру разбросаны дорогие лохмотья.

— Разорвал одеяло, — загремел генеральский бас. — Он делает это, только когда его привязывают. Силы небесные! Ты опять привязал бедную обезьянку? А потом дезертировал? Отправился прогуляться вниз к Пуке? Большая пьянка в конюшне?

— Маленькая, — благодушно поправил Эрнё.

— Маленькая что?

— Маленькая выпивка. Я и выпил-то одну маленькую…

— Негодяй! — бушевал генерал. — Ты обязан сидеть при Чуде, когда я ночью отсутствую. Я твердил тебе это сотни раз. А теперь исчезни. И приведи его.

Эрнё сосредоточенно разглядывал свои босые ноги:

— Он сегодня меня не любит, этот паршивец, — мягко сказал парень. — Кусается, коли поймает.

Габор вскочил:

— Если позволите, папа́, я улажу дело.

Генерал милостиво кивнул. Засим последовал короткий жест, и Эрнё был отпущен. Приветливо улыбаясь и низко кланяясь, он удалился. Эрмина успела сунуть ему свою тарелку, полную пирожных. Эрнё блаженно ухмыльнулся, генерал сделал вид, что ничего не замечает, а через несколько минут вернулся Габор с Чудом, который казался совсем не буйным, а заспанным. Габор держал его на руках, как ребенка, подойдя к нам, положил отцу на колени, легонько коснувшись при этом моей левой руки. Для меня это было равносильно удару молнии.

Все внутри снова запело, а вся моя сила, казалось, перетекала к Габору, не оставляя мне ни капли крови.

— Да, моя бедная зверюшка, — растроганно причитал генерал, — опять его унизили, только потому, что он животное, а не человек. Посадили на цепь, золотце мое. Но он храбро оборонялся. Разодрал постельку и прогнал этого Эрнё. Он больше никогда не будет так делать. Нет, нет, нет! Скажи-ка, — обратился он ко мне, — видела ли ты такую сердечную, бравую, хорошо воспитанную обезьянку?

— Никогда, Ваше Превосходительство! — тихо ответила я.

— Что случилось? Ты такая бледная!

— Она устала, — сказала Валери, которая все это время внимательно за мной наблюдала. — Ребенку пора в постель.

В этот момент Чудо обвил своими длинными лапами шею генерала — этот трогательный жест всех умилил. Потом он встал на задние лапы и хитро осмотрелся вокруг.

— Осторожно! — крикнул Габор.

Но было уже поздно. Единственный элегантный прыжок — и Чудо вмиг оказался на крыше из паприк. Урча от удовольствия, он занялся гимнастикой прямо над нашими головами. Посыпался дождь из красных, белых и зеленых стручков перца. Наконец он спрыгнул и, громко лопоча, принялся скакать вдоль стены, сбросил второпях вазу, стоявшую под обнаженной купальщицей, и, вереща от счастья, зарылся головой в кучу мокрых гвоздик.

— Ты что, сдурел? — рассвирепел генерал.

Габор и Аттила тотчас вскочили, и погоня началась. Визжа от переизбытка чувств, Чудо без устали скакал вверх-вниз, будто упругий мяч. Тогда капитан Шиллер преградил ему дорогу, и обезьяна под дикие проклятья скрылась под столом, там, где лежала моя розовая подвязка. Габор и Аттила бросились на колени и спешно поползли вслед за Чудом.

Я ничего не могла видеть, потому что скатерть доставала до самого пола. Но я моментально протрезвела. Цыгане прекратили игру, и внезапно наступила тишина, слышалось лишь сопение. Но что это? Кто-то коснулся… моей правой стопы! Чья-то рука обхватила мою лодыжку, скользнула под юбками выше, коснулась икры и поднялась почти до колена. Я сидела, как парализованная.

Скатерть пришла в движение. Аттила вынырнул из-под стола, пожирая меня взглядом. И этот чужой человек осмелился?.. За ним показался Габор с обезьяной на руках. Может, это Габор?

— Давай его сюда, эту бестию.

Генерал принял своего любимца, но тот снова ускользнул от него, сиганув в зеркальную нишу, он вырвал смычок у первой скрипки. Генерал принялся браниться и угрожать на латыни, все повскакали, и в наступившем хаосе я встретилась с глазами Габора. Он посмотрел на меня — это была всего лишь секунда, полная томления, любви и счастья. И тут же отвернулся.

И что же я обнаружила, когда он побежал к остальным? Из его правого рукава торчал розовый шелковый листок.

Это была моя подвязка!

Вот это удар! Теперь у Габора был мой любовный залог. Конечно же, он думал, что я намеренно уронила ее. Боже мой! За кого он меня принимает?

Я густо покраснела и спрятала лицо за веером.

Так закончился мой первый день — влюбленной красавицы. За ним последовали не менее бурные события.

Той короткой ночью после венгерского ужина я от волнения не сомкнула глаз. Я лежала на спине в своей постели, и когда первый дрозд сладким голосом возвестил начало дня, все еще бодрствовала.

Я размышляла о любви, о Габоре, об уроках верховой езды, о подвязке и чужой руке на моем колене. Ночные скачки Валери тоже не давали мне покоя. Но больше всего я удивлялась самой себе. Я и впрямь была влюблена. Как горничная. И меня это устраивало.

Никогда мне не было так хорошо, как в тот момент, когда я встретила обожающий взгляд Габора. А эта музыка внутри… и парение, это волнение! Такое счастье могла позволить себе Йозефа, и толстая Цилли, и Лизи, каждая прачка, зеленщица, кухарка; любая девушка, самостоятельно зарабатывающая свой хлеб, имела право влюбляться. Она свободна, может выходить замуж по любви, а не из чувства долга. Боже мой! Как же им хорошо!

Теперь я понимала и Валери.

Я пока не говорила о том, что принцессу тоже окутывала тайна. По счастью, тетушка моя обожала пикантные истории и немедленно рассказывала их мне, разумеется, под знаком строжайшей секретности. Дело было так.

Эди Шиллер, муж Валери, был учителем фехтования у ее братьев. Молодцеватый блондин, всеми любимый и элегантный, но бюргер, к тому же, бедный и уж совсем не ровня Валери по происхождению — она-то была баварской принцессой и состояла в родстве с нашей императрицей Элизабет. До ее свадьбы, если вставал вопрос о будущем супруге, речь шла только о принце, желательно из правящего дома. Так думала и она сама, пока не отправилась в мировое турне. За два года она объездила Индию и Африку с гувернанткой, камеристкой и гвардейцами и вернулась совсем другим человеком. Она вдруг стала выступать за республику, против кайзера и королей, за любовь и против религии. Она не верила больше в ад! Хотела видеть женщин в университете!

Любому известно, что принцесса не имеет права на личное счастье. Выходя замуж, она должна принести пользу своей родине. Это называется государственным интересом. Валери же отказала сразу пяти принцам — двум из Пруссии, двум из Австрии и одному из Саксонии. Она сводила с ума своих сестер, требуя любовь, счастье и свободу выбора супруга, а потом моментально влюбилась в учителя фехтования Шиллера, более того, ее застигли в его крепких объятиях ранним майским утром на огороде позади замка.

Такой скандал! Шиллера тотчас уволили, с Валери взяли клятву, что она никогда больше не увидится с ним. Доверие к ней было подорвано, и ее охраняли, как государственную казну. Но тщетно. Валери похитили из мюнхенского городского дворца ее дядюшки во время ужина. Это был мастерский трюк. После закусок она отправилась туда, куда царь пешком ходит, вылезла в своем вечернем бело-голубом наряде из окна, а внизу верхом на коне ее уже поджидал Эди Шиллер со второй оседланной лошадью. И они умчались в неведомую ночь. Когда бегство было обнаружено, она была уже за пределами своей страны, в жалкой квартирке, но в безопасности.

Вскоре, однако, убогое жилье превратилось в прекрасную квартиру, потому что у Валери был залог. В Эннсе устроили тихую свадьбу, волнения улеглись, скандал забылся.

Эди Шиллер стал драгунским капитаном, Валери — его гражданской женой, но все титуловали ее принцессой. А ее старшая дочь Ксения, осмелюсь заметить, тоже родилась семимесячной, как и я.

Во всяком случае, именно похищение было той знаменитой ночной скачкой, в которой она чуть не свернула себе шею.

Эта история возвращает меня к урокам верховой езды, о которых я размышляла в ночи.

Габор тоже замыслил похищение?

И мне надо учиться галопу, прыжкам через рвы и барьеры, чтобы он сбежал от богатой Эльвири? И чтобы он мог похитить меня в случае необходимости и привезти в убогую квартирку?

Потому что считает меня аморальной, потому что я отвечаю на его письма, а в качестве любовного залога разбрасываюсь подвязками?

Нет. Верховая езда была придумана гениально. Часто ли видятся молодые люди друг с другом? Раз или два в неделю на репетициях концерта или театральной постановки, по воскресным и праздничным дням в церкви, не чаще. Мы же сможем встречаться каждый вечер. Каждый день вплоть до 18 августа. Тридцать шесть раз! Таков был план. Кроме того, Габор не слепой. Он заметил, что его батюшка очень меня привечает. Может, я должна учиться верховой езде, чтобы генерал полюбил меня по-настоящему? Чтобы принял меня как жену своего сына? Как знать, может, он пожертвует тогда на залог для меня?

Я очнулась от резкого ясного звука трубы. Пять часов утра. Сигнал доносился из казармы — подъем у кавалеристов. Уже давно рассвело.

Я ощупала свое тело. Была и другая причина для бессонной ночи — жуткая боль. После зверского утягивания до сорока сантиметров на месте талии образовалась сплошная багровая борозда от шнуровки, которая немилосердно саднила и выглядела ужасающе. Когда я ложилась в постель, кровь в этом месте пульсировала с такой силой, словно там помещалось второе сердце. Мысль о необходимости через два часа снова надеть корсет вызывала бунт… но ненадолго. Ради Габора я снова утянулась бы до того же размера, но сегодня в том не было нужды.

На сей раз требовалось мое желтое летнее венское платье, а в нем я в состоянии дойти до модного салона.

К тому же, я достаточно хорошо выглядела. Прическа сохранилась в полном порядке. Я, как уже говорила, лежала на спине, голова с защитной сеточкой для волос на французском валике — безумно неудобно, зато каждый волосок остался на месте. Даже без шелковых цветов я производила впечатление молодой дамы, а не ребенка, это-то мне и было нужно.

Хорошенько умывшись и одевшись с помощью Цилли, я точно, минута в минуту, была у Эрмины. Завтрак был уже накрыт. Он остался в памяти, потому что пролил свет на мой залог.

Едва мы уселись за круглый плетеный стол, накрытый белой камчатной скатертью, как в дверь энергично постучали, и в комнату стремительно вошла Юлиана. На ней было бледно-голубое утреннее платье, на голове тюрбан такого же цвета, так как она была еще не причесана.

Опустившись на плетеную банкетку напротив нас, она принялась неистово обмахиваться веером.

— Это правда? — взволнованно вопросила тетушка. — Наша Минка будет обучаться верховой езде?

— Да, — ответила Эрмина, — спрашивается только, откуда тебе это известно. Мы никому об этом не говорили, а господа, которым это ведомо, еще спят.

— Это известно всему дому, — запальчиво воскликнула Юлиана, — в кухне только об этом и судачат, а мне рассказала Лизи, во всех деталях, спозаранок, еще до того, как принесла кофе. Я думала, это ее фантазии.

— Лизи? Откуда ей известны детали? — удивилась Эрмина. — Минутку… Да, она подавала нам торты. Но тогда никто и словом не обмолвился о верховой езде.

— Значит, это правда.

— Да, правда. И мы начинаем прямо сейчас. После завтрака все встречаются в ателье Цирмиллер. Там мы выберем амазонку.

— Ах, вот как! — сказала тетушка, едва переводя дыхание. — А что за платье?

— Что-то совершенно особенное. Валери недавно откопала одно платье в каком-то заграничном журнале мод и обещала принести его с собой. Это будет сюрприз, сказала она.

— Принцесса? — встревожилась тетушка. — При всем моем уважении к ней — она очень образованна и умна, вот только вкусу ее я бы не доверяла.

— Кто так сказал? Я этого пока не замечала.

— Но, дорогая Эрмина, я тебя умоляю. Посмотри, как она одевается. Эти длиннющие платья, а недавно в ресторане она заявила перед мужчинами, что важно не то, что дама носит, а только то, что она имеет сказать. Ты когда-нибудь слышала подобную чушь?

— Нет, никогда, — рассеянно ответила Эрмина.

— Я тоже.

— Вот что, Юлиана, давай о другом… — Она немного поколебалась. — О деньгах не говорят, я знаю… и все же, сколько зарабатывает у вас Лизи?

— Она зарабатывает весьма недурно, — ответствовала тетушка, явно польщенная. — Мы ведь платим женщинам почти столько же, сколько мужчинам, мы этим славимся.

— Даже если бы ты платила ей вдвое — вчера на твоей Лизи был бриллиантовый крестик, на который она не сумела бы скопить из своих заработков.

— Ах, это! Она мне его уже показывала. Подарок матери. Из Польши. Видишь ли, ее мама получила наследство, и время от времени посылает Лизи хорошенькие вещички. У Лизи такие золотые часики, я бы и сама от таких не отказалась…

— Но ты же знаешь, что это значит!

— Что?

— Бриллиантовый крестик в Эннсе.

— Это в Эннсе. Но не в Польше. Там это означает лишь то, что человек ведет благочестивый образ жизни.

— Ты и сама не веришь в это.

— Она так говорила. Кроме того, я не позволяю распускать слухи о своих людях. Лизи — пирожница, и другую такую мастерицу я вряд ли найду. И представьте себе, она умеет читать и писать.

— Она часто отлучается по вечерам?

— Никогда.

— Ты уверена?

— Что за вопрос? Лизи всегда в доме. Никаких шашней с официантами, ни с кучером, ни с портье. Такую порядочную девушку, как она, еще поискать. Она даже книги читает! А ты знаешь о ней что-то плохое?

— Нет.

— Ну вот. Теперь о другом. Возьмете меня с собой? Выбирать платье? Я не доверяю вкусу Валери. Чего доброго, она превратит нашу Минку в посмешище.

Не подозревая о предстоящих нам волнениях, ровно в девять мы вышли из «Черного орла» и направились к Главной площади.

Светило солнце, на рынке царило оживление, деревянные прилавки ломились от фруктов, овощей, цветов, зелени, картошки, яиц, пышных караваев хлеба, жирных оладьев. Приветливо раскланиваясь направо и налево, мы шествовали, памятуя о девизе: «Красота не терпит спешки».

Тетушка, зашнурованная на сорок пять сантиметров, начинала задыхаться через каждые десять шагов и потому молчала как траппист[10]. Она могла либо идти, либо говорить, но не то и другое одновременно. Что не умаляло ее очарования.

Всего за пятнадцать минут она совершила чудо: надела вишневое платье для визитов, упрятала свои соломенные волосы под красную шляпу и выглядела так, словно целое утро провела перед зеркалом. Только ходила медленно, как улитка.

Зато с какой страстью она станет защищать мои интересы немного погодя! При всем своем изяществе Юлиана и впрямь была сильной женщиной (и очень упорной, как поведала мне Эрмина), она-то и спасла меня от ужасного платья. Но в тот момент я ничего еще не знала.

Путь, слава Богу, оказался не долгим.

Салон располагался наискосок от отеля. Большое заведение на первом этаже красивого старинного дома. Когда мы туда вошли, в доме горели все лампы. Хотя на улице, как я уже говорила, светило солнце.

Мне еще не доводилось бывать в модном салоне. Тем больше восхитило меня увиденное: огромный портновский стол, большие зеркала, на стенах картинки с моделями Цирмиллер. Запах тканей, керосина, лаванды и аппретуры. Но самое большое впечатление произвели на меня манекены знатных клиенток салона, каждый с именной табличкой, некоторые были просто задрапированы тканью, на других были надеты недошитые еще платья, на одном почти готовый роскошный подвенечный наряд. Я глубоко вздохнула. Какая роскошь!

Мужчин еще не было.

Зато пришла принцесса Валери со своей камеристкой Стани, крупной блондинкой из Триеста. Обе стояли спиной к нам у портновского стола, в окружении мастериц и их помощниц, раскрасневшиеся и разгоряченные.

Валери в лиловой шляпе и розовом платье с рюшами, плохо сочетавшемся с ее рыжими волосами, как раз убеждала в чем-то глубоким голосом Лилли Цирмиллер, которая, завидя нас, тотчас извинилась и поспешила нам навстречу.

— Бог в помощь, сударыни! — громко воскликнула она. Госпожа Цирмиллер оказалась высокой элегантной блондинкой в неброском серебристо-сером платье с голубой отделкой, с желтым сантиметром на шее. — Мы ждем вас с большим нетерпением. Это и есть маленькая всадница? — улыбнулась она мне с состраданием, словно только что узнала, что я перенесла оспу.

— Да, это она, — подтвердила Валери, — и, как я уже говорила, нам хотелось бы, чтобы она произвела фурор.

Она взяла у своей камеристки французский журнал, который, как мы узнали потом, был ею позаимствован в кафе Айбельхубер, широким жестом бросила его на стол:

— Вот, взгляните-ка на это!

Эрмина бросила взгляд на яркую картинку на обложке и судорожно втянула в себя воздух. Тетушка Юлиана всплеснула руками. Я же побелела, как мел. Это что, шутка?

На обложке была изображена женщина без шляпы, с очень странным горбом, который соскользнул даме под крестец, прямо на то самое место, которое неприлично называть. Эта утолщенная неприличность была задрапирована многими метрами ткани, рюшами, бантиками и лентами и выглядела как массивный нарост в красно-бело-голубых тонах… Гусыня в бальном платье, и та смотрелась бы элегантнее.

Тетушка коротко откашлялась:

— А что это у несчастной дамы… прошу прощения, пониже спины? — серьезным тоном произнесла Юлиана в наступившей напряженной тишине.

— Это турнюр, — быстро сказала госпожа Цирмиллер, — высоко присборенный шлейф. Так называют его во Франции.

— Точно, — обрадованно воскликнула Валери, — он заменяет кринолин. Гениально! Спереди платье гладко ниспадает, экономится китовый ус для нижней юбки, и только на заду платье круглится куполом. Это бесспорный прогресс, и я его поддерживаю.

— Только потому, что экономится китовый ус? — в ужасе воскликнула тетушка.

— Это платье предназначено для верховой езды? — недоверчиво спросила Эрмина. — Можно ли в нем элегантно сидеть в седле?

— Это еще не амазонка. Но мы ее соорудим.

— Только не для моей Минки. — Эрмина обратилась, в порядке исключения, ко мне: — Дорогая, тебе нравится платье?

— Я бы не сказала, — прошептала я.

— Не платье, а просто катастрофа! — воскликнула тетушка своим звонким голосом, забыв обо всякой вежливости, — впереди гладко, а сзади балкон…

— Но это последний писк…

— Только в Париже, — прошептала Лилли Цирмиллер и отослала мастериц на свои места. — Не думаю, что это произведет фурор в Эннсе.

— Почему же нет? — обиженно буркнула Валери.

— Это слишком непристойно, — громко произнесла Эрмина.

— Оно же закрыто до самой шеи.

— Но так вульгарно… Взгляни — самое ценное… разукрашено, как у франтов. Зачем нужны кринолины? Чтобы скрыть зад.

— То, что и произнести-то нельзя…

— Он необходим, чтобы сидеть, а не выставлять его напоказ.

— Это только у нас, — высокомерно сказала Валери. — Ты забываешь, моя дорогая, что я много путешествовала. В Африке, у готтентотов, упругий, аппетитный, жирненький… задок… является идеалом красоты.

— Но мы не в Африке, — парировала Эрмина. — Мы, слава Богу, живем в кайзеровской империи в девятнадцатом веке. Ни одна цивилизованная женщина не станет привлекать внимание к своему… Просто язык не поворачивается. У моей Минки этого нет.

— Все изменится, — предрекла принцесса своим низким голосом и уселась на стул для посетителей.

Тетушка извлекла свои нюхательные флакончики.

— Я сейчас упаду в обморок. Наконец-то нашлась девушка с милой фигуркой, и ее безо всяких на то причин нужно вырядить как дикую язычницу, только потому, что французскому портному вздумалось над нами позабавиться? Этот турнюр наводит на меня ужас. — И она умоляюще взглянула на Эрмину.

— Ты права, — живо откликнулась та. — Что же последует за этим? Надо будет признать, что у нас есть ноги?

О, пардон! — Ее круглое личико побагровело. — Минка, немедленно забудь, что я говорила. Это у меня просто вырвалось.

— Но, Эрмина, — попрекнула ее тетушка, опустившись на свободный стул возле принцессы Валери, — неужели в Вене разговаривают так грубо?

— Извините, дорогие дамы, — вежливо перебила госпожа Цирмиллер, словно не слышала ни одного слова, — могу я узнать, решились ли вы остановить свой выбор на турнюре?

— Только через мой труп, — тотчас откликнулась Юлиана.

— Это ошибка, — сказала Валери, — очень скоро турнюр войдет в моду во всем мире. И вы будете носить его, моя дорогая Лилли, и ты тоже, Эрмина. Ваша Минка будет умолять об этом, а сейчас она могла бы стать первой.

— Первой в моде, которая никогда ею не станет, — воинственно воскликнула тетушка. — Моя дорогая принцесса, при всем моем уважении, мы в Верхней Австрии известны своим хорошим вкусом, и такое у нас не пройдет.

— Все, что приходит из Франции, пробивает себе дорогу, — оправдывалась Валери, — этому учит история. Вспомните о Наполеоне Первом и об ампире. Вся Европа щеголяла в ночных рубашках. Никаких корсетов, никаких кринолинов, а пояс прямо под грудью. Такого безумия мир еще не видывал. Но это вошло в моду в Париже, и все тут же стали носить такое.

— Ампир уже прошел, — запальчиво ответила Эрмина, — Франция ныне — жалкая республика, и ей больше нечего сказать миру. Если сейчас в моде наглые бабенки с турнюром, спасибо большое, мерси. Франция была законодательницей моды раньше, но вот уже пять лет, с тех пор как она проиграла войну против Пруссии, все кончилось. Дворец Тюильри разрушен, император изгнан. Как же в таких условиях сможет развиваться мода, приемлемая для приличной женщины?

— Сейчас тебе объясню…

— Согласись, вот уже пять лет, как центр моды переместился в Вену. Вена правит всем и всеми. Венская биржа — самая главная на всем континенте. С 1870 года Австро-Венгрия — сердце мира. Десятки тысяч французов бежали к нам, самые сливки. Кому же хочется жить в стране, в которой больше нет императора!

— Мне, — возразила Валери, — мне уже тогда понравилось в Париже.

— Среди руин? — усомнилась Эрмина.

— Руины? Это давно в прошлом. Дворец Тюильри, правда, не восстановлен — там теперь сад, — но больше ничего не напоминает о войне. Даже здание Гранд Опера готово. В январе состоялось открытие, дворец Гарнье, знаешь, это такое великолепие…

— Хорошо, что ты заговорила об этом, — радостно откликнулась Эрмина. — Господина Гарнье, архитектора, даже на премьеру не пригласили. Он вынужден был купить себе билет. В собственную Оперу, творение всей его жизни. Таковы нравы республики.

— Хорошо, что ты это говоришь, — Валери засмеялась. — Создатели нашей великой Венской Оперы, где они? А они под землей, так замучила их твоя любимая монархия. Сиккардсбурга хватил удар от ярости, а ван дер Нюль повесился с тоски…

Я подавила зевоту. Ну вот, опять началось. Вечно это политиканство. И всегда одно и то же! Валери за республику, Эрмина упорно против. А времени уже не остается. Вот-вот придет Габор!

В поисках выхода я обернулась к тетушке, и она сразу же поняла меня.

— Дорогие мои, — прервала она разговор, — итак, что мы решили? Отвергаем платье?

— Нет, — сказала Валери, — вовсе нет.

— Тогда я скажу решающее слово. Минка, мы идем домой. Я не даю согласия на твои уроки верховой езды.

— О! — поразилась принцесса.

Тетушка встала:

— Пойдем, душа моя! Очень жаль.

Валери тоже поднялась.

— Ну, раз парижское платье не нравится, — быстро сказала она, — у меня есть другое предложение. Почему бы не заказать Минке фрак для верховой езды?

— Фрак? — недоверчиво переспросила Эрмина. — Но его же носят только мужчины. Нет-нет, не уговаривай. Моя девочка как посмешище, в мужской экипировке, чтобы все потешались над ней в день рождения императора!

— Я имею в виду фрак для верховой езды, какой носит моя кузина. В Вене.

Тотчас воцарилась благоговейная атмосфера. Кузина в Вене — это наша императрица. Как только Валери требовалось большее уважение, она упоминала свою высокопоставленную родственницу. Это оказывало мгновенное действие.

— И как же выглядит фрак? — примирительно спросила Эрмина.

— Если дамы соблаговолят пройти в примерочную, — сказала Лилли Цирмиллер, — я могу вам показать.

Мы с любопытством последовали за ней в маленькую комнату с тремя зеркальными стенами. На четвертой стене возле окна висел большой портрет нашей императрицы верхом на коне перед своим венгерским охотничьим замком в Гёдёллё. Рядом с ней, тоже верхом, незнакомый господин с лихо закрученными усами, а возле него император.

— Ну, что скажете? — воскликнула Валери с радостной надеждой на одобрение.

«Сказка», — подумала я, зная заранее, что такое мне никогда не позволят надеть. Эрмина тут же наморщила свой гладкий лоб. Задумчиво стала перед портретом. То открывала, то закрывала веер.

— Крайне оригинально, — произнесла она наконец, — но не для моей Минки.

— Почему?

— Слишком смело.

— Слишком смело? Все совершенно закрыто.

— Это мужской наряд.

— Но он с юбкой.

— Да, но верх — чисто мужской фасон. Он напоминает мне… — Эрмина замолчала.

Я знала, что напоминал ей этот фрак. Скандальную картину знаменитого художника из Линца Иоганна Батиста Райтера, которая носила название «Эмансипированная». На ней была изображена женщина со стрижеными волосами, без корсета, одетая в мужские панталоны и с сигаретой в руке! Абсурдное видение, которое никогда не осуществится, потому что ни одна женщина не откажется добровольно от своего единственного оружия, которое подвластно ей в этом мире, — от красоты и элегантности.

— Что может напоминать тебе этот фрак? — удивлялась Валери. — Фасон появился совсем недавно, кузина сама создала эскиз, совершенно самостоятельно, потому что фрак удобнее любого обычного платья для верховой езды.

— Может быть, — строго сказала Эрмина, — но сюртук слишком тесный. Такую облегающую одежду может позволить себе императрица, но не пятнадцатилетняя девочка.

Сюртук в самом деле облегал фигуру, как влитой, без единой морщинки, словно вторая кожа. Фрак для верховой езды сидел просто превосходно, отчетливо обрисовывая дивную фигуру нашей императрицы. Осиную талию. Бедра. Колени. Все контуры подчеркнуты, ни один не скрыт — будь этот фрак на ком-то другом, Эрмина объявила бы его нецеломудренным.

— С портновской точки зрения, это шедевр, — сказала Лилли Цирмиллер, выразив глубочайшее уважение к работе.

— Не правда ли? — подхватила Валери. — Моя кузина шьет в Венгрии. И, если вас это интересует, там шьют не на манекен, а прямо на человека. Примерки очень изматывают, зато все сидит безукоризненно. Само совершенство.

— Что касается того, как сидит, — сказала Эрмина, — кузина прямо-таки парит на лошади. Седла вообще не видно. Оно, вероятно, совсем крохотное.

— Тоже специальный заказ. Практически только вилка.

— Как же она держит равновесие?

— Отличная выучка с самого детства, — объяснила Валери. — У нас, баварцев, страсть к лошадям, это у нас в крови. Наша Сиси уже в десять лет была искусной наездницей. У нее были лучшие учителя — об этом позаботился ее отец — знаменитые артисты из цирка Ренца. Высшая школа верховой езды. И Сиси действительно талантлива. Вы знаете, куда она отправляется этим летом? В Сассето-ле-Мокондюи.

— А где это? — спросила Юлиана.

— Во Франции, в Нормандии. Она арендует прекрасный замок и хочет тренироваться там до конца сентября, прежде всего в прыжках, знаете, почему? — Она сделала эффектную паузу. — Потому что хочет в Англию. На лисью охоту.

— Что? — испугалась Эрмина. — Это опасно для жизни. Только и слышишь об этом.

— Шею можно сломать! — Валери упрятала рыжий локон под свою лиловую шляпу. — Но когда доходит до дела, мы смело пускаемся в авантюру — ведь мы баварцы, и мы бесстрашны. И все отважные наездники. Если что-то вобьем себе в голову, то обязательно осуществим.

— Что ты постоянно и доказываешь нам, — саркастически заметила Эрмина. — Пардон, Юлиана, ты хотела что-то сказать? Я не дала тебе слова вымолвить.

— Я хотела только спросить, дорогая принцесса… Эта осиная талия… выглядит в высшей степени элегантно верхом на лошади… но… всякое говорят… все же сколько сантиметров талия нашей императрицы на самом деле?

— Сорок шесть сантиметров.

— О! — воскликнула моя красивая тетушка, весьма довольная, что в талии она на сантиметр тоньше.

— Но иногда, — сказала принцесса таинственно, — только это останется между нами, она совсем не шнуруется. Одевается по-мужски, вскакивает в седло, как амазонка, и скачет, свободная, смелая…

— Без корсета? — в ужасе воскликнула тетушка.

— Она намного опередила свое время, гораздо больше, чем думают…

В этот момент до наших ушей донесся громкий смех. Я знала этот голос. Он принадлежал генералу. А где генерал, там неподалеку и Габор.

— А, наш Зольтан, — радостно воскликнула Эрмина. — Похоже, он открыл парижский журнал мод, пойдем скорее, сейчас повеселимся… — и она устремилась к двери.

Эрмина была права. Генерал стоял у портновского стола с журналом в руках и хохотал как безумный.

Его черные усы дрожали, раскосые глаза превратились в щелки, по щекам катились слезы, а возле него стоял Габор и тоже смеялся. Тут он увидел меня, и глаза его просияли. Ага. Я нравилась ему и в простеньком желтом летнем платье с детской соломенной шляпкой на голове.

— Сударыни, идите-ка сюда, — генерал поманил нас к себе. — Полюбуйтесь вместе со мной… Вы видите новейшую модель для парижского бала гусей…

— Дайте мне, — воскликнула Валери и забрала у него журнал. — Это модное спортивное платье из Франции.

— Спортивное платье? — пробасил генерал. — С каких это пор женскому полу понадобились спортивные платья? А журнал положили сюда публику распугивать?

— Нет, я принесла журнал потому…

— Это и есть новая модель, которая движет миром? — рассмеялся генерал. — Моя дорогая принцесса, это о ней вы прожужжали мне все уши вчера за ужином? Об этом и речи не может быть. Мы опозоримся от Эннса до Кронштадта. Здесь не хватает перца…

— Вы не желаете прогресса? — возмутилась Валери.

— Ненавижу прогресс. Я хочу элегантности, госпожа Цирмиллер. Венской элегантности. Летящие юбки. Тонкая талия. У вас найдутся модные журналы, где можно отыскать что-то и впрямь аппетитное?

— Сколько угодно! — с облегчением воскликнула Лилли Цирмиллер, — сотни экземпляров. Если Его Превосходительство соизволит перейти к этому столу. Это последние венские модные гравюры — лучшие в мире.

— За мной, — пробасил генерал, и мы последовали за ним к окну в читальный уголок, а Лилли Цирмиллер послала тем временем свою ученицу к кондитеру Пумбу за медовухой для нас. А также за бисквитами и сельтерской из Богемского леса.

Генерал быстро перелистал пару журналов. Мы молча сидели вокруг него. Время от времени я тайком косилась на Габора, который расположился возле отца. И ловила в ответ пылкие взгляды. От волнения у меня участилось дыхание.

— Не сопи так, — шепнула мне Эрмина, — все будет хорошо. У него отменный вкус.

Эрмина была права.

— Вот восхитительное платье! — внезапно воскликнул Его Превосходительство, явно довольный картинкой. — Габор, покажи это дамам.

Габор вскочил и принес нам журнал. При этом он тихонько коснулся моей шляпы, а для меня это было равносильно удару молнии, пронзающей с головы до ног.

Мне пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы не выдать своего волнения, я взяла Эрмину под руку, склонилась над прелестной цветной гравюрой и стала ее разглядывать.

Это было очень красивое платье. Глухое, со стоячим воротом, облегающим лифом и мягко струящейся юбкой, без китового уса, но с двумя ярусами оборок справа и слева, которые расширяли бедра, а талию делали еще тоньше. Просто превосходное платье, и как раз для моей фигуры.

Журнал пошел по кругу. Даже Валери нашла платье очаровательным.

— Госпожа Цирмиллер, — воскликнул генерал, повернувшись в ее сторону, — теперь вопрос к вам. Что вы можете предложить? Нам надо подобрать цвет, который пойдет рыжей кобыле и в то же время подчеркнет красоту дивных черных волос нашей барышни.

— Цвет мха, — сказала Лилли Цирмиллер, — лучше всего бархат.

— А для отделки?

— Карминный, — без колебаний ответила та. — Есть такой плотный шелк из Шанхая, я могла бы заказать его в Триесте, он пойдет на подкладку и отделку платья… А шляпа… я бы посоветовала зеленый цилиндр, без вуали, чуть надвинутый на лоб, волосы собрать в узел на затылке — подчеркнутое благородство и никакой мишуры. Что скажете?

— Превосходно! — согласился генерал. — Сразу чувствуется опыт эксперта… Шелк и бархат. Возьмите самое лучшее — венгры не любят скупиться. Если мы, гусары, что-нибудь делаем, то только с перцем.

— Могу я телеграфировать, чтобы сегодня же заказать ткань?

— Конечно, по мне, так прямо сейчас…

— И позвольте предложить вам… Быть может, стоит сделать манекен по меркам фройляйн? Ведь она, как я слышала, каждый день должна тренироваться. Мы сэкономили бы ей время.

Манекен? Я не ослышалась? Манекен Минки в портновском салоне? Я поднималась в этом мире на новую ступень.

— Манекен одобряю, — пробасил генерал. — А когда шедевр будет готов? Я имею в виду платье.

— Где-то числа десятого. Раньше не могу обещать. У нас три больших заказа — вечерние платья для императорского бала, а кроме того, мы работаем день и ночь над свадебным платьем для фройляйн Юстины. Сейчас его как раз вышивают. — И она показала на белое подвенечное платье, перед которым стояли на коленях две швеи, расшивавшие подол мелким жемчугом.

— Для племянницы господина почтмейстера?

— Совершенно верно, Ваше Превосходительство. У нее хорошая партия. Мастер-столяр, у которого большое дело в Штирии…

— Она очень хорошенькая, эта маленькая Юстина, — сказал ничего не подозревающий генерал. — И родители очаровательные люди. Очень любят свою красавицу дочку. И почему она выходит за жалкого гражданского, никто не может понять. Я думал, она выйдет замуж за офицера и будет одной из наших.

Лилли Цирмиллер поспешно схватила свой желтый сантиметр. Тетушка и Эрмина обменялись тревожными взглядами.

— Боже мой, почему? — воскликнула принцесса Валери. — Все время одна и та же старая история… — Но она не закончила.

— Прошу прощения, только если это удобно, могу я приступить к снятию мерок? — Лилли Цирмиллер кивнула мне, и я встала. — Сколько сантиметров должно иметь платье в талии?

— Так, чтобы я мог обхватить ее двумя руками, — воскликнул генерал. — Лучше всего, как вчера вечером.

— Это чересчур узко, — запротестовала Эрмина. — Моя Минка должна еще и дышать на скачках.

— Пятьдесят пять сантиметров? — спросила госпожа Цирмиллер.

— Да.

— Дорогая Лилли, — воскликнула тетушка, — делайте талию на сорок пять сантиметров.

— Так узко? Это же ваша собственная мерка, сударыня. Больше такой нет ни у кого в Эннсе.

— Кроме моей маленькой племянницы, — последовал гордый ответ. — У нее такая же фигура, как у меня. Вы не поверите, но вчера мы зашнуровали ее на сорок сантиметров. Это европейский рекорд.

— И она танцевала чардаш, — воскликнул Его Превосходительство, — но на скачках не требуется такой строгости. Я соглашусь с вами, сударыня, — он обратился к Юлиане, — сорок пять сантиметров, и ни одним сантиметром больше.

— Обязательно так узко? — удрученно промолвила Эрмина.

— Обязательно! — пробасил генерал. — Нет ничего прекраснее на всем белом свете, чем женщина с осиной талией верхом на лошади.

— Ну хорошо, — Эрмина сдалась. — Я рада и тому, что это не республиканское платье с турнюром.

— Что я слышу? — с наслаждением произнес генерал. — Вы сказали республиканское? Дамы снова политиканствуют, да? Тогда могу вас успокоить, дорогая Эрмина, Австрия никогда не будет республикой.

— Кто это сказал? — воскликнула, как я и опасалась, Валери. — Вы способны заглянуть в будущее?

И опять начался этот бесконечный спор. Генерал тоже, правда, никогда не сдавался:

— К вашему сведению, на свете есть только три республики: крохотная скучная Швейцария, где-то там полудикая Америка и сердитые французы. И поверьте мне, все они долго не продержатся.

— Это почему же? — возмутилась Валери.

— Это всего лишь эксперименты! Самая слабая изо всех государственных форм — республика. Народ без императора — все равно что туловище без головы. Никакого размаха. Ни мощи, ни великих идей…

— Но не во Франции. Там хотят еще в этом веке… Вы ни за что не отгадаете! Они хотят построить высочайшую башню в мире — в Париже.

— Выше, чем наша городская башня? — спросила госпожа Цирмиллер. — В ней шестьдесят пять метров.

— В пять раз выше. Больше трехсот метров.

— Пять городских башен? Дорогая Валери, ты уверена? Это похоже на манию величия, — Эрмина покачала головой.

— У них гениальный инженер, — уверенно продолжала Валери. — Его зовут Эйфель. Он строит не из камня, а из стали.

— Фу! Стальная башня в Париже! Это разрушит весь город.

— Он строит невероятнейшие вещи, этот Эйфель. Мосты, виадуки — такой элегантности мир еще не видал.

— Послушайте, моя дорогая, — покровительственно начал генерал, — ваш гений, этот Эйфель, как он собирается закрепить свою башню, чтобы она не опрокинулась? Трехсотметровой высоты? Тогда ему придется бурить на триста метров вглубь для фундамента. Кто это будет оплачивать? Я предвижу… из всего этого произрастет грандиозный хаос. Второе вавилонское столпотворение, если вообще что-нибудь получится… Это станет концом вашей горячо любимой республики. Иначе говоря, башня вообще не нужна. Все республики обречены на гибель. И я объясню вам, почему.

— Почему?

Зольтан фон Бороши удовлетворенно улыбнулся:

— Потому что республика не может выиграть войну.

— Да-а-а? — воскликнула Валери. — Такого еще никогда не слышала.

— Поверьте полководцу, вы, бунтарка! В вашей республике вся сила уходит вовнутрь, туда, где дерутся между собой партии. А для внешних действий, на войну сил уже не остается. Через пятьдесят лет не будет ни одной республики. Наша маленькая барышня еще застанет этот момент. Франция и Швейцария снова станут королевствами. Америка возвратится в лоно Англии. А теперь вернемся к нашим новейшим подвигам. Политика — это не для женщин. Наша золотая пташка, — он с улыбкой взглянул на меня, — ей уже скучно. Госпожа Цирмиллер, снимайте мерки. Габор, ты проводишь дам к перчаточнику. И к сапожнику — снять мерки. Нам нужны тончайшие вязаные перчатки, тридцать пар, белоснежные…

— Не кожаные? — удивилась Эрмина.

— Кожа слишком гладкая. Вожжи выскальзывают. Вязаные лучше. В них лучше чувствуешь поводья.

— Но она испортит себе руки! — с беспокойством воскликнула тетушка.

— Не испортит, если наденет три пары, одну на другую, как наша прекрасная императрица. Габор, девять пар должны быть готовы послезавтра. И если дамы не очень устанут, ты проводишь их в казарму к конюшне и представишь им нашу маленькую Аду. Барышня сама увидит, — его черные татарские глаза осветила нежность, — что лошади вовсе не чудовища, а милые четвероногие друзья, самые верные. А теперь, к величайшему сожалению, я должен покинуть вас, — и он, кряхтя, поднялся.

Кряхтя, потому что не выспался. Генерал еще долго пировал вчерашней ночью, после того как мы ушли, и я слышала его раскатистый бас, долетавший до моей комнаты.

Остальные тоже встали.

— Поблагодари, — шепнула Эрмина.

— Благодарю вас за вашу доброту, — сказала я и, отпустив руку Лилли Цирмиллер, сделала глубокий книксен.

— Больше никаких книксенов! — воскликнул Его Превосходительство. — Те времена прошли, теперь наступает лучшая пора. Она станет одной из нас. Я получил огромное удовольствие, сударыни. Целую ручки. Принцесса, мое почтение! Госпожа Цирмиллер: Citius. Aldus. Fortius. Что означает: быстрее, выше, дальше. — Сшейте нам платье века, чтобы мы могли гордиться вами.

— Постараюсь, Ваше Превосходительство.

— Габор, я обедаю в «Черном орле» в половине второго. И ты отрапортуешь мне, как все прошло, с лошадьми и нашим ангелочком… — Он коротко кивнул, улыбнулся мне и, тяжело ступая, удалился. Осанка его была безупречна.

Бывают дни, которые начинаются многообещающе, но заканчиваются катастрофой. Таким был и этот день — среда 14 июля 1875 года. Спать я ложилась в слезах. Но лучше рассказать все по порядку.

Когда мы покидали салон, раскрыв свои зонты от солнца и распрощавшись со Стани, тетушкой и Валери, мир был еще в полном порядке. И Габор, не вымолвивший и двух слов в присутствии своего папа́, вдруг преобразился. Он засыпал меня комплиментами у перчаточника — никогда не видел таких изящных белых ручек. А после снятия мерок для сапог (это время ему пришлось ждать на улице) он предложил пройтись до казармы пешком. Это было смело! Дамы никогда не ходят пешком, разве что совсем недалеко, где-нибудь в городе. А так всюду разъезжают в карете. К моему великому изумлению, моя гувернантка сказала «да». Хотя вчера за ужином она объелась. А в этом случае движение абсолютно противопоказано. Для пищеварения тело нуждается в покое — сию истину я усвоила с колыбели.

Это была первая прогулка в моей жизни. И очень скоро у меня заболели ноги. Туфли жали в пятках, корсет впивался в тело, но время от времени я встречалась с Габором взглядом… эти прекрасные синие глаза… и сразу начинало казаться, что я отрываюсь от земли и парю над пыльной улицей. Вот она, любовь! Какая же в ней сила!

Габор, как я сказала, был неистощим и забавлял нас веселыми историями из жизни военной академии. Под конец он рассказал о некоем лейтенанте Косанике, который был новичком в Эннсе и еще не успел освоиться с его обитателями. Был он груб, вульгарен; никудышный наездник, он при первом же «марш-марш-ура!» слетел с лошади, пропоров себе сапоги саблей.

«Марш-марш-ура!» — это, как выяснилось, сигнал к нападению на врага. Так начинается кавалерийская атака с саблей наголо.

— И с тех пор в эскадроне гуляет шутка, — сказал Габор, — что в следующей войне Косаника используют как секретное оружие.

— Как это? — удивилась Эрмина.

— Потому что… представьте себе, звучит сигнал. Наша кавалерия срывается с места, первым по воздуху вылетает Косаник, головой вперед, как из гаубицы… война выиграна. Потому что враг умрет от смеха.

Я громко рассмеялась, но только потому, что сейчас меня никто не видел. Даме не пристало громко смеяться в обществе, это вульгарно. Ей полагается лишь улыбаться с закрытым ртом, что я и делала, когда навстречу попадались прохожие. Дорога доставляла истинное наслаждение. Обсаженная высокими тенистыми деревьями (все улицы в Австро-Венгрии представляли собой великолепные аллеи), она сворачивала направо и вела к казарме. Когда мы оказались у цели, я поняла, что любовь совершила еще одно чудо — исчез мой страх перед лошадьми.

Итак, вперед, в конюшню!

И тут меня ждал сюрприз. Конюшня была просто великолепна. С высокими потолками, просторная, напоенная воздухом и солнцем, вычищенная до блеска — настоящий дворец для лошадей. В окна влетали и вылетали ласточки, в гнездах у них были птенцы.

Я такого и представить себе не могла.

Она показалась мне уютной.

И лошади оказались не такими уж большими.

Габор был в своей стихии.

Никогда еще я не видела его таким счастливым. Он переходил от лошади к лошади, знал каждую по имени, и каждая получала подарок — кусочек сахара.

— А сейчас я покажу вам нечто особенное, — сказал он с таинственным видом, после того как поприветствовал, поцеловал и погладил не меньше двадцати лошадей, как своих старых друзей, — знаменитого Гадеса. Вы уже слыхали о нем?

— Я, да. А Минка еще нет. Так что расскажи.

Габор остановился перед королевским вороным, который от радости сразу же заржал.

— Он принадлежит моему дядюшке, коменданту полка. Я знаю его с самого детства. Угадайте, сколько ему лет?

— Пятнадцать, — сказала я.

— Нет.

— Старше или младше?

— Старше.

— Двадцать? Нет? Двадцать пять? Тоже нет?

Постепенно я стала казаться себе дурой. Но Габор смотрел на меня сияющими глазами.

— Ну, продолжайте. Сейчас угадаете.

— Тридцать? Опять неверно? Тридцать пять?

— Тридцать пять. Верно. И видите — он абсолютно свободен. И он здесь весьма уважаемая персона… Если две лошади повздорят друг с другом, лишая ночного покоя остальных, знаете, что он тогда делает?

— Нет, не знаю.

— Он ведет себя как вахтенный офицер. Сперва встает на дыбы, затем направляется к драчунам, высказывает все, что он о них думает, и в конюшне устанавливается мир и покой. Трудно поверить! Но его все слушаются. Занятно, не правда ли? И у животных есть свое начальство.

— Надеюсь, он не выйдет из стойла, — сказала я, отступив назад. Этот Гадес был просто огромным.

— Не бойтесь, — Габор встал передо мной, заслоняя от лошади, которая с явным удовольствием и громким хрустом пережевывала кусок сахара. — Он вам ничего не сделает. Но сразу хочу предупредить вас — никогда, никогда не вставайте позади лошади. Лошади пугливы. Если их что-то напугает, они лягаются. Удар копытом может оказаться смертельным. Так что никогда не вставайте позади лошади. И позади Ады тоже. Это золотое правило номер один. От этого зависит ваша жизнь.

— Ну это она запомнит, — заверила Эрмина. — Как не забудет и того, что в конюшне надо говорить тихо.

— Все что угодно, только не крик, — подтвердил Габор. — Лошади любят независимых людей. Наш конюх Пука излучает такой покой, что просто диву даешься. Сидя верхом на Зевсе, с дудочкой в руке, — справа в поводу Ада, слева Аполлон, — он пробирается с ними сквозь невероятную городскую сутолоку, и животные идут вместе с ним, спокойно, без опаски. Так что неизменное дружелюбие и спокойствие. Никакой суматохи, никакой спешки, говорить с лошадьми, как с малыми детьми, твердо, но с любовью. Это золотое правило номер два.

В самом деле, в конюшне царила приятная тишина, изредка прерываемая тихим пофыркиванием. Мы на цыпочках прошмыгнули через дверь с двойной обивкой, защищавшей от внешних шумов. И перед стойлами всегда должен быть покой. Это железный закон в кавалерии.

— Мы все здесь в Эннсе помешаны на лошадях, — сказал Габор, с улыбкой обернувшись в мою сторону. — Как знать, сударыня, может, в вас мы обретем нового члена нашего содружества? Как вы полагаете?

Я покраснела.

Я так вовсе не думала, хотя Ада мне сразу понравилась. Она была просто загляденье. Не слишком высокая, превосходных пропорций, настоящая красавица среди лошадей, с блестящей каштановой шерстью, черной гривой и черным хвостом. У нее были веселые умные глаза; завидев нас, она не оскалилась и не встала на дыбы. Нет, она встретила Габора и Эрмину приветливым фырканьем, меня же с интересом обнюхала.

Что я могу сказать? Приятного чувства я не испытывала. Огромная лошадиная голова прямо перед самым моим лицом. Меня так и подмывало грациозно упасть в обморок. Но я не сделала этого, потому что видела давеча, как у одной лежавшей в обмороке женщины разрезали шнуровку корсета, спасая от удушья… и женская фигура стала вдруг вдвое толще. Нет, об этом нечего и думать. Выстоять и выказать храбрость. Но глаза я все-таки закрыла.

Габор засмеялся:

— Не бойтесь! Ада ничего вам не сделает. Скажите ей что-нибудь ласковое. Сделайте комплимент. Правда, Ада? Ты ведь любишь комплименты? Что ты скажешь этой красивой барышне, которую я тебе привел? Да, она тебе нравится. Кому же она не понравится… стоп! Отпусти! Ах ты паршивка! Это уже чересчур!

Я открыла глаза и увидела, как Габор вырывал поля моей белой соломенной шляпки из зубов Ады. Но что толку! Теперь ее заинтересовал мой шейный платок. «Сейчас она укусит меня в шею», — подумала я. И глаза мои снова закрылись. Я ощущала бархатные ноздри Ады на своей шее. Потом ее теплое дыхание, толчками, как из бурдюка… непривычное чувство… даже приятное.

— Погладьте, — приказал Габор, — за ушами. Она это любит. И, пожалуйста, скажите ей, наконец, что-нибудь ласковое, а то она подумает, что вы немая.

— Славная Ада, красивая Ада, — прошептала я, зажмурившись, нетвердым голосом. Погладить — это было чрезмерное требование.

— А теперь дайте ей кусочек сахару.

Лошадь тотчас подняла голову.

— Угощение подают на вытянутой ладони! Пальцы не загибать! Вот так. Превосходно! Видите, как она берет сахар? Очень осторожно. И если ваши пальцы попадут между ее зубами, Ада их не укусит. Да, моя Ада. Моя принцесса, мое сердце, мое сокровище… — искоса он глядел на меня, — моя маленькая возлюбленная. Моя ненаглядная.

Я густо покраснела. Эти слова были однозначно адресованы мне, а не лошади.

— А теперь вы должны прикоснуться к ней, — мягко сказал Габор, — ради меня. Попробуйте. Вы должны доверять нам, Аде и мне. Каждое животное нуждается в ласке, точно так же, как и всякий человек. А теперь я скажу вам золотое правило номер три, самое главное: никогда лошадь ничего не сделает из страха, но все сделает для вас — из любви!

Тогда я положила свою руку на блестящую теплую лошадиную шею. Рука Габора лежала рядом с моею. И хотя мы оба были в перчатках, мне показалось, что я коснулась огня. Я снова покраснела, что не ускользнуло от Эрмины. Слава Богу, она приписала это моему страху перед лошадьми.

— Ну, Минка, — сказала она ласково, обхватив меня за талию, — неужели и впрямь так сложно? Представь себе, что Ада — большая собака. Ты же любишь собак. Атлас, любимый жеребец моего брата Фрица, бегал за ним повсюду, будто такса, до того был ручной. Если бы ему открыли дверь, он бы спокойно прошествовал в салон.

— Истинно так, — сказал Габор, — а кроме того, животные бывают более верными, чем самый верный человек… Конечно, некоторые люди тоже умеют хранить верность до самой смерти. — Снова взгляд украдкой в мою сторону, от этих чудных глаз у меня подкосились коленки. — И я заметил, что вы Аде нравитесь. Мы выиграем пари. Viribus unitis — общими усилиями — мы справимся с этим.

«Еще как! — подумала я. — Ведь император справляется с такой огромной империей — от громадных гор до Адрии, от Бессарабии до Бодензее с Viribus unitis — это ведь был его девиз, ну а я с помощью Габора обучусь верховой езде в прекрасном Эннсе».

Но в тот вечер все выглядело уже по-другому.

Вот мы и добрались до причины моих слез перед сном. Дело было в жаргоне наездников. И тут вина не Габора, а генерала. Сейчас узнаешь, как все произошло.

Зимняя школа в новой верхней казарме — самая большая и самая лучшая во всей монархии. Входя туда, испытываешь благоговение. Но оно тут же улетучивается, как только тебе нужно сесть верхом на лошадь, первый раз в жизни, на лошадь, которую ты почти не знаешь, а тебе надо на этой скотине утвердиться, и ты одна-одинешенька под суровым татарским взглядом знаменитого наездника, гусарского генерала.

То есть сначала мы были не одни. Напротив! Все сбежались, чтобы поглазеть на мои первые опыты: Аттила Надь, который опять выглядел как голодный волк, граф Шандор с гостями из замка Эннсэг, совершенно чужими людьми! И, конечно, принцесса Валери с капитаном Шиллером, не говоря уже о тетушке Юлиане и Эрмине. А Габор опять был холоден и деловит, как всегда в присутствии господина папа́.

Но самым большим разочарованием было то, что не он помогал мне забраться на Аду. Это сделал генерал. Он вытянул руку, я должна была поставить на нее свою ногу, после чего он поднял меня безо всяких усилий, словно пушинку. Сидеть верхом было нетрудно. Но я так радовалась, предвкушая прикосновения Габора, его близость ко мне. А он только держал повод.

Совершенно несчастная, я восседала на лошади в какой-то странной, развернутой влево позе и держала равновесие. Это было нелегко. Один толчок следовал за другим, меня так растрясло, что уже ничего не хотелось. А это дамское седло! Такое жесткое!

Кроме того, я чувствовала себя ужасно безобразной в этом старом кофейном платье для верховой езды из театральной костюмерной, с черным веером на запястье и в плоской коричневой шляпке фирмы Фладе на голове, скрывавшей мою чудесную прическу. Я была зашнурована на пятьдесят сантиметров. И хотя я не так уж плохо чувствовала себя на Адиной спине, меня не покидал страх высоты. Остальные смеялись, шутили, рассказывали разные истории о своих первых уроках верховой езды, как будто меня здесь вовсе не было.

Генерал не спускал с меня глаз.

— Неплохо сидит, — сказал он наконец, — но слишком зажата. Это ничем неоправданный страх. Габор, растолкуй это нашей голубке.

— Хорошо, папа́. Фройляйн Хюбш, послушайте меня, пожалуйста. С мужского седла очень легко соскользнуть. Но у вас мягкое седло. И на таком седле вы сидите прочно.

— Верно! — пророкотал генерал. — Крепко держаться за седло. И улыбаться. Счастливое выражение лица, даже если вас режут на куски. — Затем он обратился к зрителям. — Господа, так дело не пойдет. Мешает каждое слово. Мне нужен абсолютный покой. Вынужден просить вас оставить нас одних. Эрми-нени, это касается и вас.

— Нет! — возразила Эрмина.

— У вас отпуск. Вернетесь через пятьдесят минут и заберете свою девочку. И ни секундой раньше! Это приказ.

Тон не терпел возражений. Распрощались с веселыми напутствиями и пожеланиями удачи, а Аттила даже послал мне воздушный поцелуй. Тем не менее, отвага покинула меня. Я охотно осталась бы наедине с Габором, но оставаться с ним и его папа́ без Эрмины мне совсем не хотелось. Я вдруг отчетливо поняла — случится что-то ужасное. И впрямь!

Едва Эрмина исчезла из поля зрения, я, потеряв равновесие, опрокинулась назад вправо, повиснув, как почтовый мешок, поперек хребта Ады. Голова моя свисала вниз. Шляпа слетела. Прекрасная прическа рассыпалась, и мои длинные черные локоны касались песка. Из последних сил я вцепилась в седло.

— На помощь! — крикнула я, задыхаясь. — Помогите… пожалуйста… помогите!

— Она похожа на похищенную сабинянку, — с наслаждением заметил генерал. — Честно говоря, пленительная картина. — Затем он подал знак Габору, Ада остановилась, и генерал собственноручно вернул меня на место.

— Прошу прощения, — сказала я, с трудом переводя дыхание, — но кажется, мне не по силам верховая езда. Мне уже сейчас не хватает воздуха. Как же… дело пойдет дальше?

— Осмелюсь сделать предложение, — Габор поднял мою шляпу, отчищая ее от песка. — Папа́, вы позволите? Фройляйн Хюбш, я предлагаю вам на время тренировок отказаться от своего инструмента пыток, я имею в виду, извините, корсет. Мне тоже не удалось бы научиться скакать за такое короткое время с щипцами из китового уса, которые сдавливают тело.

Я побледнела. Без корсета? Да затянутая талия — единственное привлекательное место в этом ужасном коричневом платье. И отказаться от этого? Чтобы он увидел, какая я еще плоская на самом деле? Только через мой труп. Я никогда не покажусь без корсета ни перед генералом, ни перед Габором, это я твердо решила.

Зольтан фон Бороши с сомнением посмотрел на сына. Заботливо расправил складки моего платья и каким-то трогательным движением откинул назад мои длинные локоны, которые, свободно рассыпавшись по плечам, доставали талии.

— Оставь ее в покое, — пробормотал он, — ты что, не видишь, она этого не хочет?

— Но, папа́, сударыня, гораздо полезней…

— Полезней? Ну, об этом незачем и говорить. Разве польза интересует хоть одну женщину? Женщина хочет быть красивой, даже если это грозит ей гибелью. Коли того потребует мода, она гвозди себе в колени вобьет. Без корсета! Как ты только мог сделать такое нелепое предложение! Габор, ты и понятия не имеешь о том, что такое прекрасный пол, и незачем рот открывать.

Габор молчал, а я напряженно смотрела в землю.

Меня раскусили! Уж лучше это, чем снять корсет. Ада снова пришла в движение. Я молча вцепилась в седло, поклявшись, что этого больше со мной никогда не случится. Вверх-вниз! Вверх-вниз! Господь создал лошадиную спину вовсе не для того, чтобы на ней сидели. Эти вечные толчки. Я уже наверняка вся была в синяках. Кроме того, седло впивалось…

Генерал напряженно наблюдал за мною. Потом горделиво направился к своему сыну, сказал ему что-то по-венгерски, что, я не поняла. После чего вернулся ко мне.

— Что это за страдальческий вид? — закричал он внезапно изменившимся тоном. Он звучал почти враждебно. — Если кто-то и вправе чувствовать себя оскорбленным, то это моя лошадка. Дамское седло такое тяжелое, вес распределяется неравномерно, что обременяет животное. И тем не менее она браво шагает, моя Ада, и не артачится, чертовка эдакая. Габор, ты что, заснул? Живее! Живее! В темпе. Больше перца!

Ада ускорила шаг, а я отчаянно удерживала равновесие. Вверх-вниз! Вверх-вниз! А если я упаду? Во мне поднимался жгучий страх.

— Не зажиматься! — рявкнул Зольтан фон Бороши в казарменном тоне. — Свободнее! Что скрючилась?! Свободно и раскованно. Врасти в лошадь!

А как это «врасти в лошадь»? Я никогда еще не оказывалась в таком затруднительном положении.

— Она что? Не слышит? — заорал генерал так, что крик его прокатился по всему залу. — Она должна срастись с Адой. Черт побери! Врасти в лошадь. Конь и всадник — одна плоть, одна кровь. И в сотый раз, не зажимать ягодицы! Зад открыт!

Я побледнела, как полотно. У приличной женщины не бывает… не бывает… разве это не известно?

— Не зажимать ягодицы! — бушевал Зольтан фон Бороши. — От-кры-то! Сво-бод-но! Ритм! Парить! Она что, глухая? Что это с ней? Мимоза! Ее шокирует мой жаргон? Пусть привыкает! И сразу! Мы, венгры, называем вещи своими именами. Она сидит на своей заднице, а скакать надо с открытой жопой!

От ужаса я чуть не задохнулась. Вот и случилось! Еще никогда за всю мою жизнь ни одно существо мужского рода не произносило в моем присутствии подобных слов. Я выросла в мире, в котором стыдливо скрывают под скатертью ножки стола, а ножки рояля прячут под тяжелым покрывалом. И вдруг такое! При Габоре. Мои глаза горели как пламя. Манеж расплывался.

— Что, черт побери… — гремел Его Превосходительство. — Что? Слезы? Ну, нет. Так дело не пойдет. Кто хочет стать наездником, тот не плачет. Осанка, фройляйн! Сидеть прямо! Проглотить метлу. Плечи назад. Рот закрыт. Что такое опять? Не оттопыривать локти. Она что? Ветряное колесо? Локти должны быть плотно прижаты к туловищу. Завтра принести с собой две книжки. Зачем, объясню потом. Стоп! Почему она так раскачивается? Торс должен быть в покое. Ужасно, это раскачивание! Она что, дергунчик? И пусть запомнит — чтобы я не видел больше физиономии обиженного мопса! Эдак всю охоту отбить можно. Быстрее, Габор! Больше перца! Темп. Темп… Заснуть можно.

Я сидела в седле с пылающими щеками. Украдкой взглянула на Габора. Он едва заметно покачал головой. Его прекрасные глаза выражали сочувствие. Он страдал вместе со мною.

И тотчас силы вернулись ко мне. Я выпрямилась, как свеча, — метлу проглотила — сдержала слезы в ожидании счастливого момента, когда он удалится, генерал. Как-никак, а учителем моим был Габор. Это было его пари. Но ожидания мои были напрасны.

Зольтан фон Бороши, словно скала, стоял возле своего сына, и лютое выражение не сходило с его лица. Он ни на секунду не оставлял нас одних. На меня обрушивалась едкая критика, и в конце концов я перестала соображать, на чем надо сосредоточиться. К этому времени у меня болело все: спина, плечи, желудок, голова, а больше всего саднили непроизносимые части тела. Кто бы мог подумать, что верховая езда так ужасна? Еще никогда в жизни я не чувствовала себя так скверно. Хотелось одного: слезть с лошади и, сняв корсет, рухнуть в мягкую постель — но об этом не было и речи. Еще один круг. Еще!

И как раз в тот момент, когда я подумала: «Все, больше не могу, я просто упаду, и тогда придется прекратить эти пытки», генерал крикнул: «Хватит!», подал знак Габору, и Ада послушно остановилась.

— А теперь, дорогая фройляйн, наступает великий момент! Первый раз в жизни она возьмет в руки повод, — и он засмеялся, словно это была запретная шутка. — Итак, внимание! — Он коротко объяснил, как надо вести Аду, и затем добавил: — Но прежде всего — легкая рука. По этому можно определить, есть у наездника талант или нет. Повод нужно держать свободно. Ручки выставить. Так. Прямо. Как два стакана воды. Не криво! Как два стакана воды! Она что, плохо слышит? Расправить ягодицы! А теперь хоп — и спрыгнуть!

Первый тур удался. Но потом я опустила руки, всего на долю секунды.

— Вы хотите задушить мою лошадь? Как? Не давить на шею Ады. Запомните на всю жизнь — никогда никакого насилия! Легко, рука должна парить. Только прислонить руку к шкуре, как к горячей печке. Понятно? Это знаменитая теория кафельной печи. Что? Вы такой не знаете? Теорию кафельной печи? Никогда о ней не слышали? Невероятно. В Австрии и впрямь живут по ту сторону луны. В Венгрии это знает любой ребенок.

Это продолжалось, как мне казалось, целую вечность. Генералу все не нравилось. А если я осмеливалась спрашивать, в ответ я слышала: «Тихо! Здесь говорю только я!» Лишь присутствие Габора помогло мне пережить этот час. Наконец-то мучения мои закончились.

— Достаточно! Можно слезать! — воскликнул господин барон и помог мне слезть с лошади.

Я стояла на песке с дрожащими коленями и не отваживалась взглянуть на Габора. Он наверняка был в ужасе от моей бездарности. Это был мой первый и последний урок верховой езды. Я не справилась.

В этот момент вернулась Эрмина, весьма озабоченная, не переломала ли я себе кости. Она подоспела как раз вовремя. Никогда еще я так не радовалась встрече с нею.

— Да, но… что с твоей прической? — Она с испугом оглядела меня с головы до ног. — Бога ради, детка! Ты не свалилась?

— Почти. Но у меня все болит.

— Бедняжка, — Эрмина потрепала меня по щеке, обняла и обратилась к мужчинам: — Ну, как все прошло? Не слишком плохо?

— Ада все выдержала, — последовал краткий ответ генерала. — Но ребенок, я имею в виду вашу голубку, не выносит серьезных слов. Вы ее чересчур изнежили, моя дорогая, в Вене у этого фабриканта фесок.

— Фабрикант фесок — это не гусарский генерал, — запальчиво воскликнула Эрмина, выпустив меня. — Он не орет, как на военном плацу. Я слышала, до того как вошла сюда. Вы рычали и бесновались, но Минка моя, в конце концов, не рекрут!

— К сожалению, — парировал Его Превосходительство и нежно похлопал Аду по шее. — Если бы она была рекрутом, то можно было бы орать по-настоящему. А так приходится прикусить себе язык, чтобы не ранить нежную душу.

Я положила голову на плечо Эрмины. Если бы она знала, какие слова были брошены мне в лицо! Я тихо всхлипнула. Эрмина успокаивающе погладила меня по голове.

— Всадники не плачут, — прокомментировал генерал и протянул Аде сахар. — Человек с кавалерийским духом не знает боли.

— Но она не мужчина, — раздраженно сказала Эрмина. — Она старается изо всех сил, разве вы не видите? Предлагаю покончить с экспериментом. — Она направилась к Габору, забрала у него мою шляпу, которую тот весь урок держал в левой руке, и, достав длинную шпильку из шелкового ридикюля, заколола мои локоны. — Скачки — это не для моей девочки!

— Ошибаетесь, — произнес генерал с сатанинской ухмылкой, — gutta cavat lapidem! Капля камень долбит. Я добьюсь от вашей голубки успеха.

— Но не такими драконовскими методами! Нельзя ли быть чуть более галантным? Тональность делает музыку.

Генерал подавил усмешку:

— На все есть своя причина, дорогая моя. Не надо горячиться!

— Какова же это причина, позвольте спросить?

— Она будет вам изложена, дорогая кузина, позже — не так ли, Габор? А пока должна оставаться тайна.

Эрмина на мгновение задумалась:

— Но завтра устроим перерыв на один день. Девочке нужен отдых!

— Тут вы жестоко ошибаетесь. — Генерал кивнул в мою сторону. — Завтра мы только начинаем по-настоящему. Не забудьте захватить две книги.

— Две книги? — удивилась Эрмина. — Зачем?

— Две книги! И я хотел бы просить вас быть точно в то же время. — Он поклонился Эрмине, его раскосые черные глаза глядели на нее с лукавством. — Это было великолепно. Целую ваши нежные ручки. Габор, пошли. Позвольте откланяться. Адье.

— Адье, сударыни. — Габор держал Аду в поводу. Молниеносно приложив средний и указательный пальцы свободной руки к губам, он глубоко втянул воздух, будто курил.

Я поняла. Весточка. В гильзе от сигары. Под пальмой. Я украдкой кивнула и обернулась на Эрмину. Та ничего не заметила.

Габор улыбнулся мне на прощание. Все та же знакомая улыбка, тот же обожающий взгляд. Как всегда. Значит, он все же не презирает меня окончательно? Это было просто чудо.

С истерзанным телом, но немного успокоившись, я, опираясь на руку Эрмины, поплелась к воротам манежа.

«Вас подвергают испытанию. Выдержка и отвага. Omnia vincil amor».

Письмо, которое я нашла под пальмой, в солнечном пустом актовом зале, было коротким и ясным:

Первый настоящий поцелуй я получила на плоском нагретом солнцем камне, как раз напротив Тиллисбурга. Он так разительно отличался от быстрого жесткого поцелуя генерала, что я не могла понять, как можно для двух таких абсолютно разных вещей употреблять одно и то же слово.

Поцелуй Габора был нежным и самозабвенным. С закрытым ртом. Но этот рот был мягким и пухлым. И если поцелуй генерала меня напугал, то с Габором мне хотелось, чтобы поцелуй длился как можно дольше.

А кроме того, при всей своей невинности этот детский поцелуй действовал на меня сильнее дикого порыва страсти, потому что за все мое детство ко мне не притрагивался ни один мужчина.

Отец мой ни разу не прижал меня к своей груди, не подал мне руки, не погладил по головке, как это делают другие отцы. Моего братца тоже держали вдали от меня, даже младенцем он никогда не сиживал у меня на коленях; покидая Вену, я так ни разу и не коснулась его. А тут явились венгры — положили руки мне на талию, стали учить чардашу, подбрасывали меня в воздух и ловили, посадили на лошадь и помогли с нее слезть, целовали мне руки, пожирали взглядами, льстили, делали подарки, и после первого поразившего меня поцелуя в губы последовал второй, настоящий baiser dʼamour[12], сопровождаемый… впрочем, я забегаю вперед.

Нетрудно догадаться, что выезд состоялся.

Принцесса отказалась от партии в бридж и прискакала верхом на черном жеребце Мазуре. Она была эффектно одета — киноварное платье и желтая, с оттенком серы шляпа напоминали языки пламени. Когда Валери предложила: «К Тиллисбургу?», Габор с восторгом ответил «да». Путь туда пролегал через Айхберг. Это была кратчайшая дорога, с которой и началось мое новое приключение.

Айхберг — густой романтический лес с роскошными деревьями и несколько сомнительной репутацией.

Говорят, там любятся цыгане, и пристойные женщины не ходят туда в одиночку. А мы пустились через этот лес. Когда деревья сгустились и вокруг нас стало темно и прохладно, я, надо признаться, думала вовсе не о поцелуе, а о проклятой подвязке, которую хотела заполучить обратно, прежде чем приедет эта мерзкая Эльвири.

Я еще не говорила, что Эрмина не оставляла меня в покое. Почти каждый день она терзала меня расспросами о подвязке, а вчера перед обедом окончательно потеряла терпение.

— Минка, ты же знаешь, что у молодой девушки не может быть никаких тайн. Тайна — это грех, равно как и ложь. Посмотри мне в глаза. Ты, правда, не имеешь понятия, где твоя подвязка?

— К сожалению, нет.

— Клянешься?

— Если вы того требуете. Но можно ли обременять Господа из-за такой мелочи?

— Мелочи? Подвязка незамужней девушки вовсе не мелочь. Если она всплывет в чужих руках, это будет конец твоей доброй репутации.

Я промолчала.

— Я твержу уже в сотый раз: тут что-то не так. В отеле никогда еще ничего не пропадало, и в печку она не могла попасть, прислуга проверяет весь мусор, перед тем как сжечь… Я хочу знать, что происходит…

Сразу после венгерского ужина Эрмина опросила всех горничных. Искали всюду, в красном салоне все перевернули вверх дном несколько раз, и в Айхберге я приняла решение: Габор должен вернуть мне подвязку, чтобы наконец-то наступил покой.

Лошадям в лесу было не по себе. Но когда он остался позади, животные обрадовались и бодрым галопом с веселым ржанием понеслись по равнине вниз. Светило солнце, цвели липы, воздух был напоен их сладким ароматом. Вот вдали показался Тиллисбург, с мощными стенами и башнями — картинка из книги сказок.

С трудом переводя дыхание, мы спешились на берегу небольшого ручья и оставили лошадей пастись на лугу. Только я успела подумать, как же нам удастся поговорить наедине, как все моментально уладилось.

Принцесса повернулась к нам со словами:

— Вам много надо сказать друг другу. Я пойду минут пять погуляю. Ведите себя как подобает. Я полагаюсь на вас.

Мы уселись на плоские камни под старыми ивами, Габор галантно помог мне, потом, положив хлыст в траву, взял меня за правую руку.

— Я сразу приступлю к сути дела, — начал он, и голос его звучал очень мягко. — Пожалуйста, не пугайтесь. Но я предполагаю… Вы наверняка слышали… что я ожидаю визит. Вам говорили об этом?

— Да, говорили, — я уставилась на белый камень.

— Пожалуйста, взгляните на меня. Вам сказали, что речь идет о моей нареченной?

— Именно так.

— Все это неправда, — решительно заявил он. — Не верьте, пожалуйста, ни одному слову. Позвольте, я все объясню. Фогоши — моя соседка. Наши родители в хороших отношениях друг с другом. Детьми мы часто виделись. Родители ходили друг к другу в гости, встречались весной и осенью. Но, во-первых, мы еще не обручены.

А во-вторых, и это самое главное: я не хочу Эльвири, и Эльвири не хочет меня. Никогда я не возьму ее в жены. И она не хочет меня в мужья, — Габор сжал мне руку. — Что вы на это скажете?

Я ничего не ответила. Но сразу повеселела, и надо же, скованность моя исчезла.

— Вы должны мне верить, — настойчиво продолжал Габор. — Или вы думаете, я лгу?

— Нет, конечно. А какая она?

— Кто?

— Эта Фогоши.

— Ах, Фогоши. Ну, какая… Я как-то даже и не задумывался об этом, она… абсолютно нормальная.

— Красивая?

— Красивая? Мой старик сказал бы, слишком толста и слишком худа, но так говорит он о каждой. Видите ли, мы знаем друг друга с детства, Эльвири просто всегда была, я видел и не видел ее одновременно, в отличие от вас. Я закрываю глаза и вижу ваш образ. Совершенно отчетливо. Я мог бы описать вас любому художнику, и он сделал бы точный портрет. Я помню, как вы выглядели в первый раз, на вас было прелестное светло-голубое платье. В феврале этого года… но вы тогда были ребенком…

— Ага.

— А теперь уже нет, — быстро добавил Габор, — вы выросли.

— Благодаря тренировкам в манеже.

— Боже мой, конечно, — сказал он, чувствуя за собой вину. — У нас, венгров, в ходу крепкие выражения, а кавалерийский жаргон тоже не поэзия, папенька же мой верит в суровую школу…

— Да, развлечением это не назовешь.

— Мне тоже это не по душе. Я страдал вместе с вами. Меня бросало в пот. Но вы были великолепны. Я горжусь вами. И все это было не напрасно. Знаете, что сказал мой отец? Когда ему пришла идея с этим казарменным тоном? Он сказал: «Теперь мы подвергнем ее испытанию. И если она его выдержит, то станет одной из нас».

— А что это значит?

— Это может значить только… это как обещание. Что он даст нам свое благословение… в случае, если мы… вы и я… если мы… захотим заключить союз. Знаете, я слышал — то есть, мне сказала ваша тетушка, — это было щекотливое дело, что у вас нет залога. А я тоже не имею состояния, к сожалению. Вот в чем проблема. И тогда мне пришла идея со второй наездницей.

— Это ваша идея?

— Ну да. Я подумал, должно что-то произойти. Я посоветовался с Аттилой. А тот рассказал мне о Косанике, одну ужасную историю за другой. Так что теперь мы убьем двух зайцев одним ударом. Папа́ тут же воодушевился и теперь взвинчивает ставки в пари, для этого есть лишь одна причина… — он поднес мою руку к своим губам и почтительно поцеловал кончики пальцев, один за другим, не спуская с меня глаз, — это имеет… только один… смысл: залог.

— Но как…

— Если дело пойдет так дальше, то составится приличная сумма.

— И что тогда?

— Когда?

— Если мы выиграем, и ваш папа́ выиграет залог?

— Что случится тогда? Моя дорогая Минка, — Габор счастливо засмеялся, — тогда мы получим отцовское благословение, подадим прошение императору и объявим о нашей помолвке. Вы откажетесь от пансиона, останетесь в Эннсе и будете ждать меня. То есть… — Он поколебался. — Я давно хотел спросить вас… Я вам нравлюсь?

— Очень!

Габор покачал головой:

— Глупый вопрос. Конечно, я вам нравлюсь. Но скажите, только честно, вы относитесь ко мне по-особенному?

— Да, — ответила я без колебаний.

А во-вторых, и это самое главное: я не хочу Эльвири, и Эльвири не хочет меня. Никогда я не возьму ее в жены. И она не хочет меня в мужья, — Габор сжал мне руку. — Что вы на это скажете?

Я ничего не ответила. Но сразу повеселела, и надо же, скованность моя исчезла.

— Вы должны мне верить, — настойчиво продолжал Габор. — Или вы думаете, я лгу?

— Нет, конечно. А какая она?

— Кто?

— Эта Фогоши.

— Ах, Фогоши. Ну, какая… Я как-то даже и не задумывался об этом, она… абсолютно нормальная.

— Красивая?

— Красивая? Мой старик сказал бы, слишком толста и слишком худа, но так говорит он о каждой. Видите ли, мы знаем друг друга с детства, Эльвири просто всегда была, я видел и не видел ее одновременно, в отличие от вас. Я закрываю глаза и вижу ваш образ. Совершенно отчетливо. Я мог бы описать вас любому художнику, и он сделал бы точный портрет. Я помню, как вы выглядели в первый раз, на вас было прелестное светло-голубое платье. В феврале этого года… но вы тогда были ребенком…

— Ага.

— А теперь уже нет, — быстро добавил Габор, — вы выросли.

— Благодаря тренировкам в манеже.

— Боже мой, конечно, — сказал он, чувствуя за собой вину. — У нас, венгров, в ходу крепкие выражения, а кавалерийский жаргон тоже не поэзия, папенька же мой верит в суровую школу…

— Да, развлечением это не назовешь.

— Мне тоже это не по душе. Я страдал вместе с вами. Меня бросало в пот. Но вы были великолепны. Я горжусь вами. И все это было не напрасно. Знаете, что сказал мой отец? Когда ему пришла идея с этим казарменным тоном? Он сказал: «Теперь мы подвергаем ее испытанию. И если она его выдержит, то станет одной из нас».

— А что это значит?

— Это может значить только… это как обещание. Что он даст нам свое благословение… в случае, если мы… вы и я… если мы… захотим заключить союз. Знаете, я слышал — то есть, мне сказала ваша тетушка, — это было щекотливое дело, что у вас нет залога. А я тоже не имею состояния, к сожалению. Вот в чем проблема. И тогда мне пришла идея со второй наездницей.

— Это ваша идея?

— Ну да. Я подумал, должно что-то произойти. Я посоветовался с Аттилой. А тот рассказал мне о Косанике, одну ужасную историю за другой. Так что теперь мы убьем двух зайцев одним ударом. Папа́ тут же воодушевился и теперь взвинчивает ставки в пари, для этого есть лишь одна причина… — он поднес мою руку к своим губам и почтительно поцеловал кончики пальцев, один за другим, не спуская с меня глаз, — это имеет… только один… смысл: залог.

— Но как…

— Если дело пойдет так дальше, то составится приличная сумма.

— И что тогда?

— Когда?

— Если мы выиграем, и ваш папа́ выиграет залог?

— Что случится тогда? Моя дорогая Минка, — Габор счастливо засмеялся, — тогда мы получим отцовское благословение, подадим прошение императору и объявим о нашей помолвке. Вы откажетесь от пансиона, останетесь в Эннсе и будете ждать меня. То есть… — Он поколебался. — Я давно хотел спросить вас… Я вам нравлюсь?

— Очень!

Габор покачал головой:

— Глупый вопрос. Конечно, я вам нравлюсь. Но скажите, только честно, вы относитесь ко мне по-особенному?

— Да, — ответила я без колебаний.

— Я догадывался, — блаженно воскликнул Габор. — Ваш щедрый подарок за венгерским ужином — такой просто так не делают. И это не расточительство. Это мой талисман. Каждую ночь я храню ее под подушкой.

— А если кто-нибудь найдет ее днем? — спросила я, ужаснувшись.

— Это невозможно, — радостно заявил Габор.

— Почему же?

— Угадайте!

— Не знаю.

Он наклонился ко мне.

— Днем я ношу ее на теле.

— Где? — спросила я, чуть не задохнувшись от ужаса.

— Где ей и подобает быть. У самого сердца. Она и сейчас там.

— О!

— И мне безумно завидуют!

— Бога ради! Вы ведь не демонстрировали ее пред всеми.

— Не бойтесь. Конечно, нет.

— А кто же тогда завидует?

— Ваш второй пламенный поклонник. Аттила Надь. Но он не проболтается.

— Мне очень жаль, — сказала я сконфуженно, — но дело в том, что я обронила ее нечаянно. Мне никогда не пришла бы в голову подобная мысль.

— Никогда? — разочарованно воскликнул Габор.

— Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете? Я не… не какая-нибудь… я давно уже хотела просить вас… вернуть мне ее.

— Нет, — сказал Габор и засмеялся.

— Пардон?

— Моя дорогая Минка! Я не отдам ее обратно. Но если вы непременно настаиваете, то, пожалуйста. Берите. — И он положил правую руку на сердце.

Как? Средь бела дня? Я, благовоспитанная барышня, должна расстегнуть мундир молодого человека? А если кто увидит? Это была шутка. Мне оставалось лишь громко рассмеяться. Габор смеялся вместе со мной.

— Вы прекрасно знаете, что это невозможно.

— Почему же?

— Вы просто садист.

— Предложение остается в силе еще десять секунд. Раз, два, три! Если до десяти вы ее не возьмете, я делаю вывод, что вы в том не заинтересованы… нет, серьезно, Минка, дорогая. У меня нет от вас ничего, даже письма. У вас есть хоть капля сострадания? Немилосердное создание.

— Шантажист.

— У меня к вам предложение. Я оставляю себе ваш невольный подарок, а вы принимаете мой добровольный.

— Но мне не разрешают принимать подарки.

— Погодите, вы его еще не видели.

— Нет! Я хочу свой. Сейчас, немедленно.

Габор засмеялся:

— Ну ладно. Но сперва я только покажу вам свой подарок — и сразу выброшу его в ручей.

Стянув перчатку с правой руки, он снял с мизинца кольцо и протянул его мне:

— Соблаговолите, сударыня, бросить беглый взгляд на этот предмет, прежде чем я отправлю его рыбам… хотя мне очень жаль это делать. Я носил его, не снимая, день и ночь все последнее время.

— И в манеже тоже?

— Все время… И представлял себе, как изящно оно будет смотреться на вашей маленькой ручке. Минутку. Только примерьте! Дайте-ка мне вашу руку, — Габор стянул с моей правой руки перчатку, вернее перчатки, потому что я носила сразу три пары, одну поверх другой, как наша прекрасная императрица, и надел кольцо на средний палец. — Впору! — воскликнул он и быстро поцеловал мне большой палец со словами: — Да, выглядит и впрямь прелестно. А теперь отдавайте кольцо обратно, и покончим с этим.

— Что за спешка… Я даже не успела по-настоящему оценить его.

— Какая в том необходимость?

— Ну все-таки! — Я отвернулась и с восхищением рассматривала кольцо. До чего же красиво! Оно стоило сотни подвязок. Три виноградные грозди на золотом ободке — красная из мелких рубинов, белая из крохотных переливчатых жемчужин и зеленая из круглых шлифованных изумрудов. А между ними филигранной работы листья винограда с тончайшими усиками.

— А внутри гравировка, — вскользь заметил Габор, — всего три слова. Но большими буквами: OMNIA VINCIT AMOR. Но вам это тоже не интересно, как мне кажется.

— Ни в малейшей степени, — ответила я, вытянув руку на солнце.

— У вас, вероятно, сотни подобных колец от несчастных поклонников, и вы не знаете, куда их девать.

— Миллионы…

— Что я говорил! Вы кружите голову всему мужскому миру.

— Именно так. Со всей языческой страстью, других дел у меня нет, — и я улыбнулась ему.

— Ну хватит, — сказал Габор неожиданно серьезно и стянул перчатку со своей левой руки.

— Что хватит?

— Минка, дорогая, не смотрите на меня так, у вас глаза, как вишни, перед ними невозможно устоять.

— А если я буду?

— Тогда, — сказал Габор, наклонился ко мне и, сжав ладонями мое лицо, поцеловал. Он целовал меня в губы, с закрытым ртом, тихо постанывая, и поцелуй был долгим и нежным. Внезапно мы очутились в объятиях друг друга, легонько покачиваясь из стороны в сторону. И опять происходило нечто удивительное.

— Вы моя большая любовь, — прошептал Габор.

Едва эти слова прозвучали в моих ушах, я почувствовала, как они взлетели и рассыпались снопом белых искр по моим плечам и рукам, и заструились к талии, и, взорвавшись у солнечного сплетения, сладостной истомой навалились на все мои члены, переполнив все мое естество, а я потонула в Габоровых объятиях, не в силах пошевелиться.

Что это было? Паралич?

Ерунда! То была любовь.

Габор и я. Я ощущала гладкое сукно его мундира на своей щеке. Слышала быстрое неровное биение его сердца и прерывистое дыхание. Мы долго-долго не выпускали друг друга из объятий.

— Минка! — Его мягкие губы снова покрывали поцелуями мой лоб, виски. — Я желал этого целую вечность. Знаете что? Давайте отважимся на… давайте наедине говорить друг другу «ты». — И он поцеловал меня в ушко. — Мы будем говорить друг другу «ты». Это так интимно. Хочешь?

— Да, — прошептала я почти в беспамятстве.

— Я открою тебе тайну. Принцесса Валери и ее муж наедине, когда их никто не слышит, говорят друг другу «ты». И их кузина в Вене, Ее Величество, когда они одни, поступает так же. Отныне я буду писать тебе на «ты». Согласна?

Я кивнула.

— Минка моя, скажи мне что-нибудь.

— Что мне сказать вам… — Я оборвала себя на полуслове. Это было чересчур смело. Ни одному взрослому члену семейства я не говорила «ты», а теперь вдруг должна…

— Что мне сказать тебе, — поправил Габор, — повтори. Ради меня. Пожалуйста, сделай это.

Я собралась с силами.

— Что мне сказать тебе?

Габор засмеялся:

— Видишь? Это совсем не трудно. И теперь это наша с тобой тайна. Я ее никому не выдам. Даже Аттиле. Это будем знать только мы с тобой. А что ты должна мне сказать… обещай, что будешь носить мое кольцо.

— Я буду носить твое кольцо. Теперь я его уже не отдам.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Значит, теперь мы тайно обручены, — торжественно изрек Габор. — Я знаю, это запрещено. Но не хочу ничем рисковать. Если кто-нибудь явится к тебе и спросит, не хочешь ли ты стать его женой, ты ему откажешь.

— И кто же должен меня спросить?

— Это никогда не угадаешь. Здесь всюду рыщут хитрые волки. На последнем домашнем концерте, у принца Хоенлое, помнишь? Тебя просто пожирали взглядами.

— Я и не заметила.

— А на «Юной спасительнице», когда ты появилась на сцене с распущенными волосами, в сиреневом платье с рюшами, слышала бы ты комментарии…

— Я не собиралась кокетничать, — оправдывалась я.

Габор горделиво засмеялся:

— Я знаю. Но в тебе есть что-то особенное. Ты притягиваешь любовь. Как магнит. Так сказал мой старик. А он начисто лишен поэзии.

Габор обнял меня. Закрыл глаза, но не до конца. Под его густыми черными ресницами я видела тонкую светлую полоску. И эта узкая полоска невероятно меня растрогала — мне хотелось расцеловать его за это. Что я немедленно и сделала.

Этого он не ожидал.

— Минка! Ты любишь меня! — Он бурно прижал меня к сердцу, дыхание его участилось, губы потянулись к моей шее…

— Что ты делаешь? — испугалась я.

— Целую свою нареченную.

Я высвободилась из его объятий.

— Тайную нареченную, — промолвила я.

— Тайную, но это ненадолго, — Габор взял обе мои руки в свои. — Если все будет хорошо, 18 августа, вечером, на императорском балу, я буду добиваться твоей руки.

— Не надо этого делать.

— Почему? — удивился Габор. — Я должен это сделать, если ты хочешь стать моей женой.

— Но сперва мы долго будем оставаться обрученными.

— Почему? — спросил ничего не понимающий Габор.

— Потому что это так прекрасно.

Габор поднес мои руки к своим губам.

— Мы будем обручены ровно столько, сколько это действительно необходимо, — сказал он твердо. — И ни секундой дольше. Мы должны пожениться. Иначе мы не можем быть вместе наедине.

Я молчала.

— Что с тобой? Я тебя напугал? Скажи мне, Минка, что стряслось?

Я вздохнула. Я давно уже размышляла о том, как Габор будет реагировать на слова о браке Иосифа. Но слова эти не хотели слетать с моих губ. Момент был неподходящий. Пожалуй, я поговорю об этом как-нибудь в другой раз.

Габор поднял мою правую руку, полюбовался на свое кольцо на моем указательном пальце и вздохнул.

— Я должен сказать тебе еще кое-что.

— Что же?

— Если все вдруг лопнет… скажем, мой отец будет настаивать на Фогоши или твои близкие отвергнут меня, что маловероятно, но если все же так случится… то я предлагаю, чтобы мы оба не вступали в брак и на всю жизнь сохранили верность друг другу.

— Да, так мы и сделаем.

— Знаешь, — Габор серьезно посмотрел на меня, — я не такой, как все. Я с удовольствием стану офицером. Но мне не нравится, когда из тщеславия разбивают сердца. Чтобы хорошо выглядеть перед товарищами. Понимаешь? Обманывают девушек. Обещают с три короба, на запястье носят сплетенный из ее локонов браслет, чтобы каждый мог видеть. А у самого уже есть миниатюрный портрет другой… Я хочу большой любви. Которая сохранится навек. Я хочу тебя. Когда я тебя увидел, в Хинтербрюле, я сразу понял — это она. Единственная в целом мире…

Он замолчал и снова обнял меня. Что тут сказать — я была на седьмом небе. Его сильное тело, такое надежное, его лицо так близко… Я еще не говорила, что Габор носил усы, как все господа. Только прислуга брилась дочиста. Усы у него были темные, тонкие, гладкие и выстрижены так, что открывали рот. И эти губы показались мне вдруг несказанно прекрасными, не знаю, откуда у меня взялась отвага, но я вдруг обвела своим языком контур его полных ярких губ.

По телу Габора прошла конвульсия.

Испустив стон, он обхватил двумя руками мою голову… и проделал то же самое — медленно и нежно, и вдруг, не знаю, как, кончики наших языков соприкоснулись — всего лишь на долю секунды, — но это было равносильно вспышке!

Я чуть не задохнулась от испуга, сердце готово было выпрыгнуть из груди, Габор тоже с трудом переводил дыхание — обессилев, мы упали друг другу в объятия, крепко держась друг за друга.

Что же это было? Огонь от вспышки на губах охватил все мое тело. Никогда еще я не испытывала таких сильных чувств.

Прильнув друг к другу, мы сидели на плоском камне, в тени старых ив. Жужжали пчелы, луговые травы источали ароматы, и две бабочки-лимонницы, кружа, взлетали все выше и выше, трепеща от счастья в своем брачном полете. Удивительно, как высоко могут летать эти бабочки… я смотрела им вслед, пока они не превратились в две светлые точки на небосводе.

Я вдруг испугалась:

— А если принцесса увидит нас?

— Она посвящена, — мягко ответил Габор, — у нас есть еще время.

И в самом деле, она оставила нас наедине на целых полчаса. А возвращаясь, предупредительно громко кашлянула, так что Габор успел вскочить и приветствовал ее стоя.

— Я нашептывал барышне на ушко, что сегодня говорили о ней в замке Эннсэг, — невинно обронил он, натягивая перчатки. — Вы ведь тоже слыхали, не так ли? Что мой папа́ убежден в нашем выигрыше 18 августа.

— Слышала, слышала! — воскликнула Валери своим грудным голосом. — Завтра я поставлю пятьдесят гульденов на вас обоих.

— Вам следует поставить тысячу, — в экзальтации воскликнул Габор.

Валери засмеялась.

— Вы все успели сказать друг другу? Надеюсь, вы тут не обручились тайком. И были благоразумны?

— Разумеется, дорогая принцесса. — Он помог мне подняться. — Нет никаких причин для волнений. Мы всего лишь немного побеседовали.

В это мгновение моя плоская коричневая шляпа упала в траву. Она, наверно, отцепилась, когда мы целовались, а я даже не заметила. Габор молниеносно нагнулся и смущенно поднял ее.

— Видно, беседа была весьма оживленная. — Валери едва сдерживала улыбку. — Минка, дорогая, у тебя есть вторая булавка для шляпы? Нет? Ни одной? Умная барышня всегда должна иметь одну в запасе. Запомни это на будущее… Вот что, я одолжу тебе свою. Так, дай-ка сюда свою шляпу… — И она ловко закрепила мне шляпу. — Теперь ее снова можно показывать, нашу Минку.

Габор, отыскав тем временем в траве свой хлыст и мои перчатки, присоединился к нам.

— Если позволите, в порядке исключения, у меня к вам еще одна большая просьба.

— Ну говори.

— Я подарил фройляйн Минке кольцо. Но чтобы она могла носить его, сделайте милость… я имею в виду… я хочу попросить, — он стал запинаться. — Вы не могли бы сказать, что кольцо от вас?

— Ты влез в долги у ювелира? Мне совсем не нравится такое неблагоразумие.

— Речь идет о кольце Бороши.

— Это меняет дело, — смилостивилась Валери. — Ну, показывайте!

Я вытянула правую руку, и она бросила на нее благосклонный взгляд.

— Прелестно! Семейное кольцо, точно такое, как у меня. Точь-в-точь. Работа на загляденье. Я всегда это говорила.

Габор обернулся ко мне:

— Мой дед заказал эти кольца как гостевые подарки для дорогих друзей и родных. Таков обычай в Венгрии. Их дарят на память.

— Благородные господа, наши мадьяры, — подтвердила Валери. — Минка, а теперь я покажу тебе кое-что, — и она обнажила левую руку, — это кольцо Хуниади. Я получила его в подарок в свой последний визит. В середине рубин, и рядом, справа и слева, а это голова ворона с кольцом в клюве. Ворон — их геральдическое животное. И ваш герб, Габор, с виноградными гроздьями тоже очень красив. Минка, ты знаешь венгерский?

— К сожалению, нет.

— Тебе надо его выучить. Моя кузина в Вене говорит по-венгерски так же хорошо, как по-немецки. Она даже охотнее говорит по-венгерски. Знаешь, как по-венгерски «вино»?

— К сожалению, тоже нет.

— Бор.

— Бор… означает вино?

— Да, детка. А господин Бороши является господином вина. Габор, твое желание будет удовлетворено. Дорогая Минка, можешь оставить себе кольцо. Будто оно от меня, как талисман, чтобы ты выдержала до победного конца. Пусть оно принесет тебе удачу. А теперь пора возвращаться домой. Я уже пожертвовала вам достаточно времени. Меня дома заждались.

Весь обратный путь до казарм я готова была кричать от счастья. Никакой Фогоши. Опасность предотвращена. Габор не хочет Эльвири и наоборот. Я носила его кольцо на пальце. Меня он хотел в жены. Мы говорим друг другу «ты», и он взбудоражил весь Эннс, чтобы собрать залоговую сумму. Он не только говорил, но и действовал как мужчина… и его пальцы касались меня! Я ощущала тепло его кожи — высшая степень нецеломудрия. А поцелуи… Особенно тот поцелуй… с кончиком языка… у меня мурашки по спине побежали.

Никогда еще не испытывала я подобных треволнений. Куда прекраснее, чем первая чашка кофе. Прекрасней аплодисментов после «Юной спасительницы» на сцене. Любовь прекраснее всего на свете. Однако Эрмина права: безобидной эту штуку не назовешь!

Я была так погружена в свои мысли, что забыла управлять Адой. Она тут же остановилась, прямо посреди леса, принюхалась, громко чихнула, закусила дубовым листом, и только призывный оклик принцессы вернул меня к действительности.

Но потом все пошло само собой. Я с легкостью правила своей умной кобылой, и в дивной гармонии мы добрались до манежа, где в тени большого каштана нас с нетерпением уже поджидала Эрмина.

Как ни странно, она приняла историю с кольцом. Однако когда принцесса распрощалась, строго оглядела меня с головы до ног.

— Так… а это что такое? — гневно воскликнула вдруг Эрмина. — Шляпная булавка принцессы Валери? Откуда она взялась? И где твои чудесные булавки с красными бисеринками? Что случилось?

— Сучок проколол мою шляпу, — тут же солгала я, — в лесу. Я чуть было глаз не выколола.

— Что? Больше ты никогда не поедешь верхом через Айхберг. Габор, ты слышишь? Чтобы этого больше не было! И с прыжками тоже ничего не выйдет. Минке пришла почта, и она должна сразу же ответить и поблагодарить. Ты можешь проводить нас до отеля, если хочешь прогуляться. Но не более того. Мы сегодня ужинаем tête-à-tête[13], Минка и я.

Габор с радостью пошел с нами. У входа в «Черный орел» он поцеловал руку Эрмине и мне. Когда он взял мою руку, я затрепетала всем телом. Целование рук… как это прекрасно! Хочется, чтобы это повторялось бесконечно.

За ужином я молчала. Есть не хотелось, я была слишком взволнована. Мысли мои витали где-то далеко, так что Эрмина прочитала мне целую нотацию. Лишь после того как она показала мне письмо, я пришла в себя, и то не окончательно. Письмо было из Вены.

Из императорского пансиона для девочек в Йозефштадте. Циркулярное письмо всем новым воспитанницам, составленное директрисой. К нему прилагалась книжка «Истории на сон грядущий для ангелов», которые она нам горячо рекомендовала. Эрмина тут же прочла мне несколько страниц.

Это была история о грешном мире. О дурных мужчинах и лживых подружках, совращавших молодых барышень. О сводницах и разоренных женщинах — все они, сбившись с пути истинного, оказывались в логове порока, в притонах чувственности — это были слова, которые я плохо понимала.

— А что делают в притоне? — отважилась я задать вопрос.

— Предаются чувственности, — последовал лаконичный ответ.

— Объясните, пожалуйста, что такое чувственность?

— Противоположность пристойности и порядочности.

— Да, но что это такое?

— Смертный грех. — Эрмина захлопнула книжку.

— Но как предаются этой… как это происходит? Пожалуйста, я не понимаю этого.

— Тебе и не надо понимать это, дорогая моя Минка. Для этого ты слишком молода. Запомни только одно: порядочная девушка ни о чем не знает. Только опустившиеся особы, я имею в виду особы без стыда и совести, бывают просвещенными. Ты просто слушай эти истории. Этого достаточно.

— Но мне все же хотелось бы знать…

— А я буду рада, если ты не будешь задавать больше подобных вопросов, — рассердилась Эрмина. — Тебе нужно просто запомнить: кто нарушает шестую заповедь, тому воздастся тысячекратно. Каждое прегрешение против целомудрия влечет за собой неотвратимую кару. А теперь подумай, как лучше выразить благодарность. Надо написать ответное письмо…

Остального я уже не слышала.

Меня вдруг бросило в жар. Весь сегодняшний вечер был сплошным нарушением шестой заповеди. Надо хранить целомудрие. А если умрешь, не успев исповедаться в прегрешении против целомудрия, неизбежно угодишь в ад. И сейчас был как раз такой случай.

Я вдруг почувствовала острую резь в животе, и какая-то еще неведомая мне боль пронзила все мое тело. Я жадно ловила ртом воздух, это принесло облегчение, но ненадолго. Судороги возобновились, накатывая с новой силой, и внезапно я ощутила странную влагу. Меня обуял смертельный ужас.

Я встала.

— Прошу прощения, мне нужно ненадолго удалиться.

Эрмина благосклонно кивнула, а я поспешила по длинному коридору к туалету. На каждом этаже было два клозета, и едва успев закрыть дверь на задвижку, я опустилась без сил на деревянную лавку рядом с круглой крышкой. Но не стала ее открывать, потому что нередко оттуда поднималось ужасное зловоние.

Я провела рукой под юбками. Мокро!!! Разглядев свои пальцы, я чуть не лишилась чувств. Они были темно-коричневого цвета — кроваво-коричневые.

Кровь! Помогите! Я истекаю кровью. Это кара. Ад протянул ко мне свои щупальца!

От ужаса я окаменела. Меня мутило. Я прислонилась головой к прохладной стене. Сердце стучало так, что шум его отдавался в ушах. Все кончено. Так воздается грешникам. Но я еще так молода и уже должна умереть — о таком я никогда даже не помышляла.

Из последних сил заставив себя встать, я доплелась до Эрмины, и сама чувствовала, что бледна, как полотно.

— Минка! — Моя гувернантка уставилась на меня как на привидение. — Что у тебя за вид?

— Я должна умереть, — хрипло пробормотала я и опустилась возле нее на стул.

— Нет! — решительно воскликнула Эрмина, заключив меня в свои крепкие объятья. — Что тебя так напугало?

— Я истекаю кровью, — выдавила я из себя, — у меня, наверное, внутреннее кровотечение, от верховой езды…

— У тебя живот болит?

— Очень. Я искренне раскаиваюсь, если чем-то обидела вас, и прошу у вас прощения.

— А спазмы тоже есть?

— Да.

Эрмина выпустила меня и поцеловала в лоб.

— Ты не умрешь, — сказала она решительно. — Все совершенно нормально. У тебя месячные. Они начинаются, когда человек становится взрослым.

— Правда?

— Никаких причин для беспокойства, душа моя.

Я с облегчением вздохнула. После первого поцелуя наступают месячные. Интересно. Я тут же подумала о Габоре. Бедняга. И у него было то же самое?

— И у мужчин тоже? — спросила я с состраданием.

— У мужчин нет, глупышка.

— А почему?

— Потому что они всегда должны оставаться сильными. Должны бороться. Защищать нас. Они не могут себе такого позволить… а теперь пойдем-ка с тобой наверх. Я предупрежу Цилли. А тебе опасаться нечего. Я уже ожидала, что у тебя вот-вот начнется…

— А почему наступают месячные?

— Да так, — сказала Эрмина неопределенно и глядя мимо меня.

— И как долго это длится?

— Дня три-четыре.

— Четыре дня? Каждый месяц? — в ужасе воскликнула я.

Эрмина засмеялась.

— Это ерунда, к этому скоро привыкаешь.

Наверху в моей комнате Эрмина тотчас расшнуровала мне корсет. Появилась Цилли с красными от усердия щеками и поздравила меня с тем, что я стала взрослой. В руках у нее был широкий белый матерчатый пояс с кнопками, который она повязала мне вокруг талии, а к этому поясу прикрепила нечто мягкое и толстое, похожее на струдель, который состоял из нескольких слоев белого, почти прозрачного материала. И эта штука пришлась мне между — пардон — ног. А поверх нее — «чтобы ничего не прошло» — вязаный красный шерстяной платок. И все это пристегивалось к поясу. Потом мне надели штанишки из черной ткани, натянули через голову ночную рубашку и уложили в постель. Эрмина дочитала до конца историю из мира лжи, пороков и чувственности, которую я тут же забыла, поцеловала меня с особой нежностью и сказала: «Моя взрослая Минка, желаю тебе спокойной ночи, а если что-нибудь понадобится, не стесняйся — стучи в стенку, и я тут же приду».

Она заперла мою дверь, и я слышала, как она вошла в свою комнату. Наконец-то одна! Я выпила принесенный Цилли напиток от бессонницы — стакан красного вина с сахаром и корицей, — но так и не смогла уснуть. Живот болел, я вертелась в кровати с боку на бок и злилась.

Действительно, один удар за другим! После неудобства корсета, скандальности моего рождения, животной природы того самого, смертей в родильной кровати, еще и по четыре дня истекать каждый месяц кровью! Я бы никогда не стремилась поскорее стать взрослой, если бы знала о месячных. И все время говорилось лишь: к этому быстро привыкаешь. А если не привыкнешь? Что тогда?

Но зато я получила сегодня свой первый поцелуй. И на пальце у меня было кольцо Габора. Я нежно провела кончиком языка по трем виноградным гроздьям, ощущая их прохладу и гладкость. И я не должна умереть. Это было самое лучшее! Ну и денек сегодня выдался! День моего обручения, 27 июля 1875 года. Его я никогда не забуду.

И как же все будет дальше? А что скажет Эрмина, если узнает? А моя тетушка? Она будет прыгать от счастья, это точно. Но я должна выиграть 18 августа. А завтра тренировка… с этими месячными, как это все будет происходить? Мне нельзя терять ни одного дня… ах, о чем это я! Габор целовал меня. А утром будет видно.

Дело обстояло хуже, чем казалось на первый взгляд. Четыре дня я лежала в постели без корсета и не могла сесть на лошадь. Это была настоящая катастрофа. Четыре дня не видеть Габора! Однако в воскресенье, 1 августа, кошмар закончился, и тренировки возобновились.

Не было счастья, да несчастье помогло: генерал не возвратился и в воскресенье. Мы снова поехали верхом с принцессой Валери, на этот раз — в Сен-Флориан, в великолепный Аугустинский мужской монастырь, который по своей красоте мог бы поспорить с любым замком. Принцесса, как всегда, была добра и на какое-то время оставила нас наедине. На этот раз я не теряла своих шляпных булавок. Мы обменялись лишь единственным поцелуем и, после того как я извинилась за четыре потерянных дня (истинную причину я не назвала), а Габор ответил, что все легко наверстать, возвратились в Эннс. Обошлось без происшествий. Начался новый этап наших отношений.

Последняя тренировка была посвящена конкуру. Сначала — теория, а затем — практические занятия, на которых отрабатывались безопасные приемы падения с лошади.

Впервые Эрмине было позволено присутствовать на занятиях, куда она прихватила с собой вышивание, но так и не притронулась к нему, а пристально наблюдала за каждым моим движением, жадно ловила каждый мой взгляд. И сколько я ни старалась вести себя как можно более безразлично по отношению к Габору, не уверена, что мне это удавалось.

Габор, в свою очередь, также старался как мог.

— Милостивая госпожа, — произнес он подчеркнуто официальным тоном, — в конкуре легко упасть с седла. Но во избежание несчастного случая, если вы вдруг упадете с лошади, что крайне маловероятно, взгляните сюда. Я покажу вам, как надо падать, чтобы ничего не повредить. Итак… — Он упал в песок и легко поднялся. — Вы обратили внимание? Надо медленно опуститься на колено, мягко откинуться в сторону и сразу откатиться в том же направлении. Не отлететь в сторону, как негнущаяся палка, а мягко сгруппироваться. Таким образом, избавляешься от страха перед падением на землю. Попробуете вместе со мной?

Мы вместе повалились в песок.

— Превосходно! — воскликнул Габор, склонившись надо мной и обняв за талию, помогая подняться. — Лучше не бывает. А теперь еще раз, без моей помощи, с вашего позволения! Не бойтесь, расслабьтесь, и все будет хорошо!

Как можно расслабиться, когда тело твое стянуто тугим корсетом, ребра которого зверски впиваются в бедра, едва касаешься земли? Габор же расхваливал меня в самых возвышенных тонах, и все происходящее доставляло мне невыразимое удовольствие.

Между нами происходил едва уловимый обмен взглядами. Его васильковые глаза сияли от радости. К сожалению, простым падением на землю дело не ограничилось.

— А теперь встаньте на эту ступеньку, — через минуту приказал Габор, — и сделайте то же самое еще раз. Как можно ниже опускайтесь на колено. Не бойтесь! Я подхвачу вас, если будет нужно. А потом поднимитесь на этот ящик и повторите все еще раз. Не забудьте, что падать надо набок и сразу откатиться в сторону.

Время промелькнуло незаметно. Человек, одержимый верховой ездой, не чувствует боли. Я набила себе порцию новых шишек, корсет давил с адской силой, но ни одного стона не сорвалось с моих губ, на которых еще горел нежный поцелуй. С радостной надеждой я покатилась на землю: ведь Габор снова с готовностью помог мне подняться, заглядывая в глаза. Я могла бы спрыгнуть с крыши, если бы он потребовал это от меня.

После третьего падения с ящика Габор особенно крепко держал меня в своих руках, обхватив за талию. Он хотел что-то шепнуть, но едва открыл рот, Эрмина встала со своего места и торопливо зашагала в нашу сторону.

— Довольно! — крикнула она. — Габор, все в меру! Не переусердствуйте! Уже восьмой час!

— Что, неужто так поздно? — удивился Габор.

— Я умираю от голода, и моя Минка не цирковая акробатка! Надо же, в конце концов, считаться с людьми! Ты только взгляни на нее! Она вся в грязи — ну, вылитая бродяжка! Пора домой. Минка, да ты вся горишь! Только бы не заболела. Нет! Так дело не пойдет… — Она выбила мой сюртук, вычистила щеткой рукава от песка, поправила сбившуюся шляпу.

— Прошу прощения, — сказал Габор, признавая свою вину. — Я увлекся.

Эрмина открыла свой красный ридикюль в стиле «помпадур» и вынула оттуда что-то блестящее.

— Минка, это тебе.

— Что это?

— Это лакомство из нежного белого сахара. Сразу всасывается в кровь. Нет ничего лучше при переутомлении. Габор, а ты не хочешь ли кусочек? — Развернув фольгу, она протянула нам угощение.

— С удовольствием. Большое спасибо.

— Вкусно?

— Спасибо, очень вкусно, — сказала я.

Но потом все пошло вкривь и вкось.

— А сейчас — вот что, — Эрмина обратилась к Габору. — Ты сегодня обедаешь с нами?

Странный вопрос, подумала я, конечно обедает.

Но Габор вдруг потупился с виноватым видом.

— Если бы я мог, с удовольствием принял бы ваше предложение, — сказал он, избегая моего взгляда. — Дело в том… Сейчас в Эннсе находится мой друг Борис из России. Он устраивает мальчишник в казино… Я еще позавчера обещал быть там.

— Ах так! Мальчишник? — Голос Эрмины звучал разочарованно. — С русским? Это притом, что любой русский перепьет даже венгра. Надеюсь, дело не кончится страшной пьянкой. Ты уж не позорь нас. Слышишь? Подумай о своем папа́ и веди себя прилично.

— Разумеется, дорогая тетушка, — Габор поцеловал маленькую ручку Эрмины. — Разрешите проводить вас до дома?

— Нет. За нами приедет бургомистр.

— Позвольте хотя бы побыть с вами до его прихода?

— Хорошо, можешь остаться.

Габор сопровождал нас до выхода и неоднократно обращался ко мне, но я не сказала ему ни слова. Я была уязвлена, возмущена и кипела от гнева. Мы не виделись с Габором четыре дня, а он предпочел мне русского выпивоху! Кроме того, это был последний вечер без генерала, и я представляла себе его иначе, а именно — в обществе Габора: как нам было бы хорошо вместе!

Он мог бы пригласить нас в «Золотой бык»! Там сегодня «Вечер разноцветных огней», и будет много знакомых.

Или в дворцовый парк, где собирались члены клуба верховой езды. Туда должны были приехать принцесса и капитан Шиллер.

В конце концов, он мог бы сопровождать нас в кабачок «На солнышке», на Штигенгассе. Там сегодня поэтический вечер, где будут решать, какое стихотворение достойно для прочтения на дне рождения кайзера. Как бы мне хотелось туда пойти!

Он мог бы, в крайнем случае, угостить нас медовым пуншем с кусочком миндального торта — у отца Галлы, на Винерштрассе, в прелестной кондитерской у Пумба.

А что теперь — ужин в одиночестве, в отеле, без Габора? Он совсем не рвался ко мне, не тосковал. Он предпочел мне чужих людей. Значит, он не любит меня. И все это лишь красивые слова, за которыми — пустота. Все оказалось полной иллюзией…

В карете я была нема, как рыба. И когда мы наконец подкатили к отелю, Эрмина сказала:

— Итак, душа моя, ровно в восемь встречаемся за нашим столом, и непременно захвати с собой английский словарь. — В ответ я сделала книксен и удалилась без единого слова. — Только не показывать своего разочарования, Минка! Где твоя осанка? Выше голову! — крикнула мне вслед Эрмина, как будто прочтя мои мысли. — Спина прямая! И вперед, покажем, что мы не слабее мужчин!

Не слабее мужчин! Ну, насмешила!

Я и так отличалась мужской храбростью и упорством, пока это нравилось людям постарше. Но как только кончалась работа с Адой, снова становилась слабой женщиной и вовремя возвращалась домой, в то время как Габор упивался свободой. Где он только не побывал в последние месяцы, пока его отец слонялся по ярмарке невест, не пропуская ни одного шумного праздника в окрестностях замка. Габор был завсегдатаем тиров и вечеринок в Штирии, венгерских ресторанов, мужских пирушек в Линце, Урфаре и Сен-Валентине или же занимался чисто «джентльменскими делами». Только, умоляю, не спрашивайте меня, милые дамы, какими именно. Это не для нежных женских ушей. Короче говоря, каждый вечер у Габора находились неотложные дела, а для меня времени не оставалось. Я готова была выть от ярости.

Вне себя от гнева я поднялась по лестнице. Зачем я ходила на эти уроки верховой езды? Чтобы потом торчать в отеле и страдать? Я, не задумываясь, отдала бы год жизни за то, чтобы проникнуть в манящий, сверкающий мир, в котором жили мужчины.

Однако самое неприятное заключалось в том, что через шесть дней у Габора был день рождения. В субботу, 7 августа, ему исполнялось 20 лет, но ни единым словом он не обмолвился, что хотел бы видеть нас — Эрмину и меня — в числе своих гостей. Он устраивал, как было объявлено, большой праздник для «славной банды диких венгров». Ну, допустим, венгры — венграми, но он все-таки был моим женихом! И мне хотелось бывать повсюду, где был он! Я носила подаренное им обручальное кольцо. Я решила: если завтра он мне ничего не скажет, я заболею. По-настоящему заболею. Это не будет женской уловкой. И тогда прощайте имения в Рагузе, десять тысяч гульденов! Прощай, залог. Потом попробуйте вернуть мне все это!

Если завтра я не получу приглашения, я прекращаю эти дурацкие тренировки падений с лошади! И пусть ему будет стыдно перед всеми порядочными людьми!

На трясущихся ногах я вскарабкалась вверх по лестнице. В этот момент вниз спускалась Лизи, как всегда свеженькая и аппетитная, в ослепительно-белом фартуке. К моему величайшему удивлению, она остановилась и вдруг заговорила со мной. Мы всегда обменивались приветствиями, но никогда еще не говорили друг с другом. Я для нее — «милостивая госпожа», а Лизи для меня — прислуга, и личных отношений у нас не могло быть.

— Милостивая госпожа, — сказала Лизи, — мне надо кое о чем спросить вас. Я поспорила на все, что у меня есть, на все свои сбережения. Я так надеюсь, что вы не подведете!

Она так посмотрела на меня своими бирюзовыми глазами, будто от этого зависела вся ее жизнь.

— Да вы не бойтесь, — сразу же успокоила она, — я все сделаю, что могу, а теперь… я буду еще больше стараться…

В этот момент корсет так сдавил меня, что я не выдержала и упала на ступеньку, судорожно захватывая воздух.

Лизи тут же бросилась ко мне и, схватив под руки, помогла подняться.

— Вам лучше? — вскрикнула она. — Обождите. Я сейчас отведу вас в вашу комнату. Не дай Бог, случится что, аккурат перед таким событием!

— Спасибо, Лизи, — я схватилась за перила, — иди, не задерживайся… мне уже лучше…

— Нет-нет. Я не спешу, — она оглянулась по сторонам, нет ли кого-нибудь поблизости, и прошептала: — Сударыня, позвольте спросить вас. Как вы думаете, могу ли я научиться скакать на лошади? Как вы думаете, согласился бы молодой господин фон Бороши давать и мне уроки верховой езды? Если я очень попрошу? Очень-очень попрошу?

Она говорила это с такой настойчивостью, словно это было для нее невероятно важно.

Я уставилась на нее: какая странная идея для кухарки, которая печет торты! Неужели это всерьез?

— Вы понимаете меня? — прошептала Лизи. — Или я сказала полную чушь? Тогда простите.

— Нет-нет, это очень интересный вопрос. Можно научиться всему. Но верховая езда — настоящая мука. И рекомендовать тебе учиться этому я не могу. У меня все болит, все тело в синяках.

— В синяках? — повторила Лизи таким тоном, как будто не она только что спрашивала об уроках верховой езды. — Тогда пойдемте со мной в мою комнату. У меня есть для вас хорошая помада.

— Как! Ты приглашаешь меня в свою комнату? — удивленно воскликнула я. — В самом деле? Конечно, пойдем… с удовольствием.

Дело в том, что Лизи никогда и никого не впускала в свою комнату. Никто не переступал ее порога, даже моя тетушка. Лизи единственная во всем отеле держала свою комнату на замке. Туда запрещено было входить даже горничной. Лизи сама прибирала в своей комнате, и дядя Луи не противился.

— Это ее личное право, — комментировал он. — В своей комнате каждый волен делать все, что он хочет.

— Может, отдохнете малость, а то, неровен час, опять упадете, — Лизи протянула мне руку, желая помочь. Но в этом больше не было необходимости. Перспектива увидеть наконец эту овеянную тайной комнату сразу же окрылила меня. Я бросилась вверх по лестнице, по длинному, обшитому досками проходу, в мансарду, где еще никогда не бывала. Здесь располагалась часть комнат для прислуги. Мы остановились перед массивной дубовой дверью.

— Прошу вас, — ласково сказала Лизи и бесшумно открыла замок, давая мне возможность первой войти в ее святилище. Она сразу же закрыла дверь изнутри, сунула ключ в карман фартука и подошла к окну, чтобы затворить его. Я тем временем осматривалась по сторонам. Зрелище меня удивило.

Да, подумала я, прислуга так не живет. Но дама — тоже. Так кто же? Я не могла найти точного определения, но то, что увидела, привело меня в полный восторг.

У Лизи, оказывается, тоже был ковер. Точно такой же, как у меня. Только ее ковер не зеленый, как мой, а шоколадно-коричневый. С розовым бордюром. А на ковре лежала венская подушечка для ног, расшитая дорогим узором в мелкий горошек, какие увидишь разве что в спальнях знати.

Комната небольшая, но уютная и светлая, с окном, открывающимся наружу. А самое удивительное, что она элегантная, хотя и с налетом вульгарности. Такого я еще никогда не видела.

На шкафу были расставлены изображения святых вперемежку с дешевыми сувенирами, привезенными с курортов и разных поездок. В этих сувенирах было что-то пошловатое, но их полностью затмевал роскошный веер из страусиных перьев ярко-красного цвета, прикрепленный к стене. Я никак не могла прийти в себя от удивления: подобные вещицы можно было увидеть только в дорогих салонах. Даже у моей тетушки не было такого веера от Макарта. Лишь принцесса Валери держала в руках подобный веер — разумеется, с величайшим достоинством.

Ганс Макарт был знаменитым придворным художником, прибывшим в Вену шесть лет тому назад. Все, к чему ни прикасалась бы его рука, все его эскизы, его насыщенный колорит, его манера декорировать интерьеры, расшивать покрывала, драпировать гардины — все молниеносно становилось модным и, подобно пожару, распространялось по всей империи. Возьмем, к примеру, красный салон в нашем отеле. Но как такой веер оказался у кухарки Лизи?

Мебель в комнате принадлежала отелю — весьма солидная, резная, темного цвета. А на большом столе стоял роскошный серебряный русский самовар. Рядом с ним — желтая керамическая ваза, в которой красовался букет от Макарта, составленный из экзотических веток, пестрых перьев, цветов из искусственного шелка и сказочно переливающихся стеклянных шариков ручной работы. Все это принадлежало Лизи. Как, впрочем, и дивной красоты икона, висящая над ее кроватью и изображающая черную Мадонну из Ченстохова. Лизи уловила мой взгляд.

— Красиво, правда? — сказала она с гордостью. — Это польская королева. Моей страной правит Богородица. Она главная. И только потом — король. Вы не знали этого, фройляйн Минка? Нет? Тогда я вот что скажу вам: поскольку Мадонна и есть наша королева, польские мужчины почитают каждую женщину. Мужчины обращаются с нами лучше, чем австрийские мужья с женами. То, что здесь терпят дамы, польке не понять. А теперь идемте со мной. Я вам кое-что дам.

Вслед за Лизи я подошла к стене, где находилось окно. На огромном трюмо были расставлены бесчисленные флакончики, вазочки, стаканчики, колбочки, кувшинчики, блюдечки, тарелочки и одна фарфоровая ступка.

Поверх трюмо на шнурах были подвешены пышные связки засушенных цветов, перевязанных блестящими разноцветными лентами. От всех этих цветов и безделушек из экзотических пород дерева исходил пьянящий сладковатый аромат, который я ощутила сразу же, переступив порог комнаты.

На трюмо стоял также туалетный набор: две щетки, две расчески, зеркальце на ручке тончайшей работы, какие можно увидеть лишь в богатых домах, а рядом, на салфеточке из красной парчи… Что это? Белая шкатулочка. Как я ни старалась скрыть свое любопытство, я все же прочла слова «Счастливого путешествия» и «Линц», написанные золотыми буквами на крышке. Не исключено, что под ней мог находиться крестик с бриллиантами.

Я быстро отвела взгляд от шкатулки и заметила книгу. Боже мой! Книга! В комнате кухарки! Это что-то неслыханное! Тетя была права, Лизи действительно умела читать и, по всей вероятности, писать!

Но что это была за книга! Учебник! Французский язык для начинающих!

Тут я не удержалась.

— Лизи! Ты изучаешь французский?

— Да, — смутившись, сказала Лизи и провела руками по фартуку. — Учу. Но еще не очень умею.

— Сейчас проверим. Ле беф, бык, — начала я со слов, какими учат говорить маленьких детей.

— Ла ваш, корова, — быстро ответила Лизи.

— Fermé la porte!

— Закрой дверь.

— Лизи, все идет как по маслу.

Мы обе дружно рассмеялись.

— Parlez-vous Françaiz? — разошлась Лизи. — Домашняя лапша в соусе? — Потом она зажала себе нос: — Нэ… нэ… но… ну… вот произношение у меня не того. Носные звуки…

— Не носные, а носовые, — поправила я.

— Носовые, — повторила Лизи, — еще не получаются, как надо.

— Получатся. Наберись терпения. А зачем тебе все это? Для чего ты учишь французский? Ты можешь не отвечать, если не хочешь, если это твой секрет.

Лизи покраснела.

— Никакой это не секрет, — сказала она, — просто никогда не знаешь, что тебе понадобится в жизни. Только одно скажу вам, барышня: коли что знаешь, когда-нибудь сгодится. А сейчас взгляните-ка сюда. Знаете, что это?

Она взяла с трюмо фаянсовый горшочек, осторожно сняла салфетку, которая покрывала его, и протянула его мне.

— Пожалуйста, понюхайте. Хорошо пахнет?

— М-м-м. Какой аромат! Что это? — Я смотрела на желтую помаду, стараясь угадать, что это такое.

— Это календула. Мазь.

— Откуда она у тебя?

— Сама приготовила, — Лизи засмеялась. — Я все могу, барышня, не только торты печь. Моя мать — камеристка у одной польской графини. Многие рецепты я знаю от нее. Могу делать ароматную воду и крем для красоты. А ежели лицо сгорит от солнца, у меня есть мазь. От нее кожа снова становится белая и нежная. Я делаю все для красоты вашей тетушки. Могу готовить масло для ванны и мазь, которая делает губы красными. И другие мази — от них грубые руки будут белыми, нежными. Смотрите сюда, — она протянула мне свои маленькие красивые ручки. — Я кухарка. Все делаю руками. Но никто этого не скажет.

Действительно, ручки Лизи были мягкими и ухоженными, как у благородной дамы. Ногти, розовые и красивые, не сломаны, а обточены пилочкой и отполированы до блеска.

Лизи открыла ладони.

— Мозоли немного есть, — с сожалением сказала она, — часто приходится раскатывать тесто. Но, барышня, я всегда сплю в перчатках. Каждую ночь. Намажу с вечера руки своей помадой, а утром кожа совсем мягкая. Через два дня руки как у принцессы. Не отличишь.

— Все-то ты знаешь!..

— Стараюсь, — скромно заметила Лизи, — а сейчас, фройляйн Минка, подарок! — Она сунула мне в руки фаянсовую баночку, тяжелую и прохладную. — Все излечивает. Пожалуйста, втирайте везде, где больно, и ночью не будете мучаться.

— Спасибо, Лизи. Я твоя должница.

— Вам нужно только выиграть скачки. Больше ничего. Сегодня вы были такой грустной — милое личико и такое печальное. Потому я и осмелела, заговорила с вами. Там, на лестнице.

— Я так намучилась сегодня, — сказала я с горечью, — надо было кувыркаться в песке, падать с высокого ящика. Я думала, умру. И что же господин фон Бороши? Что он сделал, после того как закончилась моя пытка? А ведь его отец сейчас в Вельсе, и он может делать все, что ему вздумается.

— Что же? — спросила Лизи, ее бирюзовые глаза были полны сострадания.

— Ты думаешь, он меня утешил? Ничего подобного. Думаешь, он пригласил нас куда-нибудь? Угостил пирожными у Пумба или еще где-нибудь? Он даже отказался ужинать с нами. У него, видите ли, сегодня вечером мальчишник в офицерском казино. С русским князем и в теплой венгерской компании. А я… я… на меня можно наплевать, я могу идти ко всем чертям!

Лизи перекрестилась.

— Пардон, барышня, простите меня. Я не хотела… Поляк так бы не поступил, он остался бы с вами, — уверенно заявила Лизи.

— Но он не поляк.

— Чех тоже не оставил бы вас в такие минуты.

Я вздохнула и присела на мягкую банкетку у туалетного столика. Лизи с минуту помедлила, затем подсела ко мне.

— Да, этот венгр, — сказала она и сморщила свой маленький нежный носик, — он, конечно, очень, очень милый, но все они думают только об одном: о развлечениях.

— А ты не можешь мне сказать… ты не знаешь, чем они там занимаются, эти мужчины? Каждую ночь? Их же никогда не бывает дома.

— Догадываюсь, — призналась Лизи.

— А знаешь, что мне особенно обидно? В субботу у него день рождения, ему исполняется двадцать лет. Он готовит венгерскую вечеринку. И до сих пор я не получила от него приглашения. И Эрмина тоже.

— А вы хотели бы пойти?

— Конечно!

— Это не очень хорошая идея, — Лизи неодобрительно покачала головой, — такая вечеринка только для венгерских мужчин. Для барышни из Вены это неприлично. Но, если вы желаете пойти, я могу все устроить. Вечеринка будет в «Золотом быке», так я думаю. Давайте заключим союз. Мы вдвоем тайком проникнем туда темной ночью, когда гувернантка будет спать, поздравим господина фон Бороши с днем рождения, выпьем с ним и с его гостями по стаканчику токая и снова домой.

— Лизи, — рассеянно сказала я, — это исключено! Нет, ни за что! Приличные дамы не выходят из дома без сопровождения.

— А я выхожу.

— Что?!

— Да, я выхожу! Но прошу вас, пожалуйста, ни слова больше! Никто ничего не знает.

— Ты пойдешь? Одна?

— Да, пойду. И если желаете, возьму вас с собой.

— Лизи, мы вдвоем, совершенно одни, без приглашения, пойдем на вечеринку, в которой участвуют только мужчины? Если это откроется — конец моей репутации. На будущем можно будет ставить точку.

— Кто узнает? — с высокомерием спросила Лизи.

— Все. Все те, кто увидят нас там.

— Никто ничего не узнает! Слушайте меня хорошенько: мужчины все такие глупые. По сравнению с ними лошадь — Сократ. Даже фон Бороши не узнает нас. Мы переоденемся, барышня, устроим отличный маскарад и сами вдоволь потешимся.

Я смотрела на нее с ужасом. Что за бред она несет?

— Барышня боится за свою репутацию? Так? Тогда я вам скажу: вы меня спрашивали, чем занимаются хорошие господа ночи напролет? Вы, барышня, даже представления не имеете, что творится на белом свете, и все шито-крыто! Австрийские женщины совсем наивные. Все себе запрещают. Самое невинное кокетство для них уже великий грех. Самое маленькое рандеву в Айхберге, невинная прогулка с кавалером в рощице, и уже прощай, репутация! А что мужчины? Соблазняют женщин направо и налево, бросают без зазрения совести. И гуляют! И кутят! И играют в карты, проигрывают состояния! И пыряют друг друга саблями из-за малейшего оскорбления, стреляются на дуэлях, и никого это не волнует! И репутация в порядке. Все им позволено, мужчинам. Самый последний мерзавец считается джентльменом, пока платит карточные долги и покуда кайзер ничего не знает.

— Это правда? — спросила я, едва дыша.

— Еще какая правда!

— Но молодой фон Бороши не такой!

Лизи только пожала плечами.

Боже мой! Какая бездна только что открылась передо мной! Я не знала, что возразить Лизи, лишь неопределенно кивнула ей, вцепившись пальцами в баночку с кремом. Лизи не проронила больше ни слова. Я медленно поднялась и направилась к выходу. Тут на глаза мне попался синий сундук. Вначале я не обратила на него внимания. Он стоял в нише рядом с дверью. Это был сундук в деревенском стиле, разрисованный розами, листьями, короной и сердечком. На его плоской крышке лежала колода магических карт.

Лизи гадала на картах!

По спине у меня пробежали мурашки. Теперь я поняла, почему она держала дверь своей комнаты запертой. И, конечно, не из-за драгоценностей. Гадание на картах считалось языческим суеверием. В некоторых домах за это даже увольняли с работы. Дядя Луи был, правда, не таким уж строгим хозяином, но Лизи вдруг побледнела и как бы мимоходом спросила меня:

— Вы не выдадите меня, милая фройляйн Минка?

— Нет, конечно. Но откуда у тебя эти карты?

— Старуха Пини подарила их мне, за одну услугу. Вы наверняка видели ее — маленькая седая старушка, кривенькая такая. Она вашему дядюшке жизнь спасла, когда была война с Италией…

— Да, я знаю. Она была тогда маркитанткой.

— Да-да. А после этой резни под Сольферино господин наш домой вернулся в ее повозке. И раненый бургомистр тоже. Так они и выжили. Она то и дело ходит сюда в отель поесть. С ней обходятся, как с королевой. А карты — из Марселя. Очень дорогие. Только, барышня, прошу вас, никому ни слова.

— Не бойся, Лизи. Ты взрослая девушка. Ты можешь делать то, что считаешь нужным. Меня это не касается.

Лизи облегченно вздохнула.

— А что с картами? — спросила я, сгорая от любопытства. — Не врут они?

Лизи понизила голос.

— Никогда, — таинственно произнесла она. — Я разложила кельтский крест. И все, что показали карты, сбылось.

— А это трудно — гадать на картах?

— Совсем нет. Очень даже легко. Но нельзя задавать слишком много вопросов. Надо спросить о самом главном. А то карты разозлятся и вообще ничего не скажут.

— А ты можешь мне погадать?

— Если дело важное, то погадаю.

— Тогда спроси у карт, выиграю я 18 августа или нет. Если проиграю, то сразу поставлю точку. Сейчас же. Это я совершенно серьезно.

Лизи засмеялась:

— Я уже давно нагадала.

— И что же? Что сказали карты?

— Ничего дурного, — уклончиво ответила Лизи.

— Но и ничего хорошего?

— Будет маленькая неудача…

— Какая еще неудача? — растерянно спросила я.

— Совсем маленькая, крошечная, как блоха, — быстро сказала Лизи. — Вы легко с ней справитесь…

— А больше ничего не сказали карты? — разочарованно спросила я.

— Почему же. Еще кое-что. Но я скажу вам завтра или послезавтра. А сейчас мне пора делать глазурь и взбивать сливки для тортов. А еще готовить пышки из заварного теста. Надо спешить. Зато сегодня вы получите от меня ваше любимое лакомство — марципановые сердечки с зеленым миндальным кремом…

— Спасибо, Лизи. Но ты мне еще должна кое-что сказать про карты. Иначе я не засну сегодня ночью.

Лизи поправила свой белый фартук и как-то странно засмеялась.

— Еще сказать что-нибудь, да?

— Прошу тебя, Лизи.

— Очень важный вопрос зададут вам 18 августа.

— Какой вопрос?

— Важный вопрос, который может изменить всю жизнь.

— Кто мне задаст вопрос? Это тебе карты сказали?

— Нет. Но я догадываюсь, кто.

— Кто? Кто же? Лизи, скажи. Молчать нехорошо.

Лизи залилась жемчужным смехом, который звучал поистине заразительно, и мне не оставалось ничего иного, как рассмеяться вместе с нею.

— Скажу вам, когда не буду так торопиться. А насчет вечеринки в субботу мы с вами придумаем очень веселенький сюрприз. Сегодня воскресенье. Еще шесть дней в запасе. Я уже придумала, как мы попразднуем вместе с ними, мы вдвоем, и ни одна живая душа ничего не прознает.

— Особенно моя гувернантка… Лизи, только не она. Иначе будет катастрофа.

— Все поняла. Послушайте, делаю вам предложение: встретимся завтра снова в моей комнате. Жду вас перед сном. Разработаем план битвы и отличную стратегию. Вот и повеселимся, не все же мужчинам развлекаться…

— Лизи, ты действительно этого хочешь?

— Да!

— И ты не боишься?

— Немножко боязно, конечно.

— Зачем же тогда все это?

— Проверка на мужество, — гордо заявила Лизи. — Хочу доказать, что мы, бабы, не такие дуры, как о нас думают. Надо же иногда и шалить. Так, а теперь пора, — она открыла дверь, выпустила меня первой и бесшумно повернула ключ, — только не забыть сказать Цилли, чтобы как следует выбила ваше платье для верховой езды. А то везде пыль да песок. А еще надо, чтобы она сшила новые подмышники и хорошенько почистила вашу шляпу… и, барышня, никакой тоски-печали. Не будем брать пример с женщин, которые только и делают, что ждут, пока жизнь пройдет. Возьмем жизнь, как быка за рога. Так, как поступают все мужчины. Судьбе надо иногда давать пинка. Этому я еще ребенком научилась. Тогда она может преподнести нам подарок. Немного подтолкнуть телегу — и она покатится!

Лицо Лизи расплылось в улыбке. Она кивнула мне и удалилась.

Лизи оказалась права.

Эту ночь я проспала, не чувствуя боли. А Габору я еще покажу. Да, мысль о нашей авантюре взбудоражила меня. Конечно, я приняла приглашение и тайком навестила Лизи в ее комнате.

Спрашивается, куда подевалось мое хорошее воспитание? Что я себе позволяю: запретные поцелуи, общение с мужчиной на «ты», тайная помолвка и — в довершение ко всему — сговор с кухаркой?

Я задавала себе такие вопросы, но этим дело и ограничилось. Одно было бесспорно: я не могла устоять перед предложением Лизи.

Никогда еще я не встречала людей, похожих на нее: всегда в добром расположении духа, никогда ни перед кем не пресмыкается. Но больше всего меня восхищала окружавшая Лизи тайна. Мне часто казалось, что она принцесса, переодетая в кухарку; вот-вот чары спадут, и она снова станет той, кто есть на самом деле.

Кроме того, за одну неделю от Лизи я узнала то, что Эрмина скрывала от меня в течение пятнадцати лет. Это важное событие произошло 4 августа 1875 года, в день моего первого падения с лошади.

Да, верховая езда — дело нешуточное.

— Лошади не любят прыжков — объяснял мне Габор, — только человек принуждает их к этому. Природа создала их совсем другими. Лошадь всегда обходит препятствие, если ей позволяют это сделать. Поэтому наезднику надо постоянно помнить, что лошадь может не взять барьер. Нам повезло с Адой, которая не боится прыжков. Но вы всегда должны давать ей команду, в какой момент ей нужно прыгнуть. Если команда дана слишком рано или слишком поздно, лошадь может задеть препятствие и упасть. Тогда вы теряете ее доверие, что абсолютно недопустимо. Запомните это.

Прыжки были сложной задачей. Все должно быть точно выверено, движения согласованы, наездник сосредоточен. Вначале мы прыгали через лежащие на земле доски: одну, две или три подряд. Потом перекладины приподнимались на высоту сорока сантиметров, затем — шестидесяти и, наконец, семидесяти.

Да, Ада была храбрая лошадь.

Она понимала меня и, чтобы доставить мне приятное, прыгала только тогда, когда чувствовала мою полную внутреннюю готовность к прыжку. Если я хотя бы на долю секунды колебалась, она, как вкопанная, решительно останавливалась перед барьером.

Как я уже говорила, это произошло в среду. Стояла страшная жара. В манеже было душно, перекладину подняли до семидесяти сантиметров, и препятствие показалось мне высотой с дом. Я испугалась. Слишком долго не могла решиться. В результате Ада заупрямилась, я вылетела из седла и упала в песок.

Это был шок.

Тогда я поняла, почему многие начинающие наездники после первого же падения навсегда оставляют верховую езду. Слава Богу, я тренировалась и отрабатывала технику падения, но, тем не менее, испытала адскую боль. Казалось, прошла вечность, прежде чем я вновь открыла глаза. Первое, что я увидела, были бархатистые ноздри Ады, которыми она нежно обнюхивала сначала меня, потом сапоги Габора, потом — генерала. Мужчины быстрым шагом направились в мою сторону.

Я подняла голову. Лица обоих были белыми, как полотно. Еще никогда я не видела их такими. Они бережно помогли мне подняться, держа под руки. Габор походил на смерть. Генерал постанывал, в его слегка раскосых глазах застыл ужас.

— Боже милостивый, Минка! Чтобы это было в последний раз! Так напугать нас!

— С тобой… с вами все в порядке? — в голосе Габора была слышна паника. — Нашатырю! Быстро!

Я безмолвно покачала головой, говорить я не могла. Ни жива ни мертва, я стояла в окружении двух мужчин. У меня тряслись колени.

— Вам не трудно дышать? — спросил Зольтан фон Бороши.

— Мерси… могу… мне уже лучше… — прошептала я едва слышно.

— Где-нибудь болит? — спросил он немного погодя.

— Нет-нет. Ничего не болит, — мужественно ответила я, хотя никогда еще корсет не давил на меня с такой страшной силой. Мне казалось, что я была на волосок от смерти.

— Если вам дурно — я имею в виду желудок, — то это плохой признак, — сказал генерал, — как вы себя чувствуете?

— Не знаю…

Генерал извлек мой черный веер, раскрыл его и трогательно стал обмахивать меня.

— Так лучше? — спросил он. — Вы можете идти?

Он сделал осторожный шаг вперед, я следовала за ним, опираясь на его руку и руку Габора. Некоторое время мы молча шагали взад и вперед.

— Опасность миновала, — сказала я, когда перестали дрожать колени. — Мне совсем неплохо. Я просто испугалась.

Генерал возвратил мне веер.

— Ну как, заканчиваем с прыжками?

— Истинный наездник никогда не остановится на полпути — молниеносно парировала я.

— Хотите повторить прыжок? — удивленно спросил Габор.

— Браво! Конечно, она хочет, Габор. Ты что, оглох? Подействовала моя тактика, наша душенька помнит мои уроки. Она будет такой же наездницей, как императрица, которая перелетает все барьеры, как бабочка. Браво, Минка! — Он встал передо мной на колено, взял мою ногу и легко посадил меня на лошадь. — Еще раз все сначала. Семьдесят сантиметров — это совсем немного. Надо собрать все силы и доказать Аде, что ты хозяйка. Смелее — через преграды. А потом сразу дать ей сахару, погладить умницу. Она не хочет причинять тебе зла.

На этот раз прыжок удался на славу.

— Отлично! — пробасил генерал и послал мне воздушный поцелуй.

А Габор, который шел рядом со мной, взял Аду под уздцы и нежно погладил ее, словно держал в объятиях не лошадь, а меня.

— Представляю себе, — крикнул он довольно громко, — как вдова главного зодчего на юбилее императора разбегается перед полуметровым барьером, а потом выходит наша барышня и одним махом преодолевает барьер в метр двадцать… вот тут и конец Косанику. Лопнет от злости.

Я испугалась. Метр двадцать? Так высоко? Об этом не было ни слова. К тому же, если меня ждет неудача — прощай залог, имение в Рагузе и заработок Аттилы до 1885 года…

— Опять испугались? — гремел голос генерала, как будто он прочитал мои мысли. — Так не пойдет. Самое лучшее средство после падения — пара хороших прыжков. Предлагаю попробовать восемьдесят сантиметров. Смелее! Согласна?

Я согласилась.

Моя отважная Ада дважды перемахнула вместе со мной еще более высокий барьер с точностью часового механизма. Впервые в жизни я почувствовала, что мы с лошадью одно целое, одна кровь и плоть. Генерал сиял от счастья.

— Дитя мое, поздравляю! Ты продемонстрировала истинно венгерский дух наездника! Самое страшное позади! Я так горжусь тобой! — Эти же слова он сказал Эрмине, когда та пришла, чтобы забрать меня, и приказал мне соблюдать строгий постельный режим. Легкую пищу я должна была принимать лежа в постели, чтобы как следует оправиться от ушибов.

Постельный режим? Великолепно!

Едва я, закутанная в легкий плед, покончила с заботливо поданными овощными паштетами и суфле из сыра, едва Эрмина повернула ключ с обратной стороны, как я неслышно поднялась с кровати. Накинула свой розовый халатик «домино» и, подняв капюшон, открыла дверь запасным ключом, который раздобыла для меня Лизи, а потом, миновав безлюдный коридор, побежала вверх по черной лестнице в заветную комнату. Как мы условились, я четырежды коротко стукнула в дверь, и она сразу же открылась.

Лизи уже ждала меня. У нее выдался свободный вечер. На Лизи не было ни чепчика, ни фартука, она встретила меня в плиссированном дневном платье шафранного цвета. Ее роскошные волосы были заплетены в косу и уложены в виде короны. Она сияла, как солнце, и была так хороша собой, что я от удивления застыла на пороге.

— Лизи? Ты куда-то собралась?

— Нет, — сказала Лизи и пригласила меня войти, — но у меня сегодня небольшое рандеву.

— Что? Где? И с кем?

Лизи горделиво улыбнулась.

— Не могу сказать. Это тайна. Но есть кое-кто, кто по уши в меня влюблен. — Она подбоченилась, подчеркивая узко затянутую тонкую талию, и зашуршала юбками.

Я захихикала, Лизи тоже рассмеялась, и, хохоча, как две озорные девчонки, мы уселись за большой стол, на котором стояла ваза с изысканным букетом от Макарта. Лизи уже приготовила чай и поставила передо мной серебряное блюдо с изящными маленькими марципановыми сердечками: два зеленых, два красных, два небесно-голубых. Голубые сердечки были, к тому же, украшены фиалками из сахара. Я попробовала голубое сердечко, м-м-м, как вкусно! Острыми пальчиками Лизи схватила красное сердечко и стала жевать его своими мелкими белыми зубками. Я с восхищением наблюдала за нею.

— У тебя сегодня тайное свидание, правда?

— Тайное, — задумчиво произнесла Лизи.

— Это грех? Я имею в виду, это такое свидание, в котором потом надо покаяться?

— Может быть, — Лизи доела сердечко и жеманно отпила глоток чая. — Но давайте не будем говорить обо мне, милая барышня, поговорим лучше о вас. Сегодня все прошло хорошо? Как ваша езда? А генерал? Опять вел себя плохо? Опять ругался нехорошими словами?

В ожидании ответа она откинулась на стуле.

— Нет, сегодня — нет. Но, представь себе, сегодня я чуть было не сломала себе шею. Ты знаешь, что произошло?

— Нет, — затаив дыхание, произнесла Лизи.

— Я упала с лошади!

— Боже милостивый! И где больно?

— Везде! Болит правое плечо и вся правая рука. Вот, взгляни. — Я распахнула розовое «домино». Лизи наклонилась надо мной и покачала головой.

— Да, — сказала она, — боюсь, будет большой синяк. Но вы не беспокойтесь. Я что-нибудь придумаю. Попробуем полечить вас.

— А еще левая ступня, — я сняла свою белую тапочку, — большой палец. Вот, посмотри. Он весь красный. Я подаю лошади сигналы ногой, понимаешь? А сапоги для верховой езды жмут.

Лизи поднялась, ободряюще подмигнула и подошла к туалетному столику, отлила масла в маленькую баночку, добавила из трех разных бутылочек по две капли и вернулась ко мне.

— Сейчас увидим, милая барышня, что у нас получится, — сказала она, подбадривая меня. — Вы и вправду храбрая. Сейчас вам будет лучше. — Она бережно помазала мне плечо и руку своею смесью, от которой исходил приятный аромат, и действительно, боль вскоре утихла.

— Лизи, как хорошо. Только скажи мне, что это так приятно пахнет?

Я привыкла к тому, что все лекарства имеют отвратительный запах, что они горькие, жгут кожу или горло, особенно когда их приходится глотать. Мне с детства вбивали в голову, что если лекарство не горькое, оно не поможет. Но, как выясняется, это совсем не так.

— Хорошо пахнет, потому что это настоящие драгоценные масла из лаванды, розмарина и еловой хвои. Остаток я положу в маленькую бутылочку. Перед сном еще раз смажьте больные места. А для вашей бедной ножки у меня есть еще кое-что. — Она нежно прикоснулась к большому пальцу моей ноги. — Совсем горячий. Так я и думала.

— Боюсь, что завтра я не смогу сесть на лошадь. На мою ногу не налезет ни один сапог.

— Что вы! До завтра все будет в порядке. — Лизи опять направилась к туалетному столику и вернулась, держа в руках маленькую зеленую бутылочку. Она приподняла юбку, села на подушку с мелким узором, накапала десять капель на ладонь и бережно растерла мою левую ногу. Никогда еще я не испытывала такого удовольствия! Жидкость источала дивный аромат мяты, и жар в ноге сменился приятной прохладой, словно я опустила ее в сосуд с ледяной водой.

— А это что такое, Лизи? Боже мой, как приятно пахнет!

— Перечная мята, — с гордостью сказала Лизи. — Но слишком много намазывать нельзя и нельзя мыться, иначе можно умереть: все тело охладится и превратится в ледяную глыбу. Теперь разберемся с большим пальцем. Сначала надо втереть мяту, а потом всю ночь можете летать, как перышко. Никакого жжения, и ноги не потеют. Потом придет кавалер и захочет выпить шампанского из туфельки нашей барышни. Ах, как славно! Стесняться нечего, туфелька душистая!..

— Что ты сказала? Шампанского из туфельки?

Лизи засмеялась.

— Да! Так делают в Венгрии, в Чехии и у нас в Польше. Если благородный господин теряет голову, то может выпить даже воду, в которой купалась его возлюбленная…

Сейчас был мой черед рассмеяться.

— Лизи, что за фантазии!

— Нет! Это никакие не фантазии.

— Он выпьет воду, в которой кто-то искупался?

— Да, воду, — настойчиво повторила Лизи.

— Где же он возьмет эту воду?

— Подкупит служанку маленьким подарочком, она отольет ему воды в бутылочку, прежде чем выплеснуть ее. Ничего особенного тут нет.

— Лизи, это невероятно.

— Но это так. Эльза Хопф из солодовни каждое лето делает на этом гешефт. У нее и мою покупали воду. Я хоть и не важная госпожа, но поклонники тоже имеются…

— Но ведь вода мыльная. Фу!

— Когда влюблен, то и мыльная вода слаще ликера. — Лизи хихикнула.

— А то свидание, я хочу сказать, тот человек, с которым у тебя сегодня свидание… он тоже это пьет?

— Нет, этот не пьет.

— Этот не пьет? — воскликнула я в крайнем удивлении. — Так в тебя еще кто-то влюблен?

— Да целый рой таких! — небрежно сказала Лизи. — Вьются тут в Эннсе всякие одинокие драгуны…

— Лизи, а ты была когда-нибудь влюблена?

Лизи решительно помотала головой.

— А почему нет? Ведь это не запрещается.

— Я не такая дура, — разгорячилась Лизи. — Влюбляются всегда в подлецов… Уф, какая же сегодня выдалась жара. — Она вытерла пот со лба, надела тапочку на мою ногу и поднялась. — Сейчас обмозгуем наш план с переодеванием. — Она взяла стул и придвинулась поближе ко мне. — Так. Все должно быть в полном порядке. Сегодня нам надо еще раз убрать волосы, закрепить заколками, чтобы их не было видно. Вчера не совсем хорошо получилось. Вам надо как следует порепетировать перед зеркалом, чтобы парик не сдвинулся, чтобы сидел хорошо. Если парик сидит плохо, сразу выдаешь себя, как паршивый комедиант. Даже самому последнему дураку видно, что тут дело нечисто. А у вас такие запоминающиеся прекрасные волосы, прямо как у императрицы…

Она сунула мне в руки инкрустированное ручное зеркальце и заплела мои волосы в толстую косу.

— Сейчас то, что надо, — сказала она, подкалывая черными шпильками мои волосы прядь за прядью, — лучше всего запомнить все движения. Voila, вот как это должно быть. Ни один самый глупый драгун ничего не заметит.

Я посмотрела на себя со всех сторон.

— Спасибо, Лизи. Сейчас действительно все в порядке. И все-таки скажи мне, неужели ты одна из тех… из новомодных мужененавистниц или как это там называется?

— Я? — Лизи от удивления широко раскрыла свои бирюзовые глаза. — Да я обожаю мужчин. Я люблю их не меньше шоколада. А почему вы спрашиваете?

— Потому что ты всегда говоришь, что они дураки.

— А они и есть дураки, — коротко ответила Лизи и воткнула еще несколько шпилек в прядь за моим правым ухом. — Весь мир состоит из дураков, вы уж меня простите, барышня, и мужчины здесь не исключение.

— Но кто же создал все вокруг: корабли, железные дороги, дома? Все построили мужчины.

— Да. Но чтобы построить корабли, дома и железные дороги, нужно много учиться, милая барышня. А женщинам в университеты дорога закрыта.

— Но, Лизи. Мы и не можем посещать университеты. Там надо учить латынь. А ты же знаешь, что латынь иссушает женский мозг.

Лизи как-то странно посмотрела на меня.

— А французский — не иссушает?

— Французский — нет.

— А английский — тоже нет?

— Точно не знаю.

— Полная чушь! — Лизи взяла у меня из рук зеркальце. — А тот, кто верит в чушь, сам глупец.

— Но мой отец поклялся.

— Вот! — Лизи махнула рукой в сторону стола со множеством бутылочек. — Я знаю, как называется каждая мазь, каждое масло и растение. И все это по-латыни. Вот Citrus limonum, а это — Santalum Album, а это — Verbena officialis. И Unona odorantissima! И что же? Разве мои мозги иссохли?

— Нет, вовсе нет, — успокоила я ее.

— Вот именно. Мозги у меня в полном порядке.

— Я никогда в этом не сомневалась.

— А возьмем высшее венгерское общество. Все говорят по-латыни. Господа, дамы, их дочери — все владеют латынью. И с мозгами у них все в порядке. Все они умны, дальше некуда. А великая императрица Мария-Тереза! Она вела переписку со своими подданными именно на латыни, а была умнее своего мужа и всех своих сыновей, вместе взятых. Простите покорно мою дерзость, фройляйн Минка, но… большей глупости я… в жизни своей не слыхала!

Я слушала ее с восхищением.

По Эннсу действительно нельзя было судить об остальном мире.

С тех пор как я только начала что-то соображать, мой отец внушал мне мысль о превосходстве мужчин. Мужчины обладают разумом, учил он меня, а женщины — инстинктом. Мужчины мыслят большими категориями, женщины — малыми. Самая большая ценность — это ум, который присущ лишь мужчинам. И самым сильным аргументом был следующий: голова у мужчин больше, чем у женщин, стало быть, они умнее.

— У мужчин голова больше! — громко выпалила я.

— У носорога череп еще больше, — возмущенно парировала Лизи, — но, тем не менее, он глупее самого глупого человека. И еще скажу вам: так думают только самые тупые идиоты в самой глухой провинции.

— Нет! Во всем мире так думают. Женщина, которая хочет учиться, выглядит так же смешно, как собака, которая стоит на задних лапах.

— Что?!

— Да, это так!

— Это кто вам так сказал?

— Это написано в моем учебнике английского языка!

Лизи искренне расхохоталась.

— И что еще написано в этой сногсшибательно умной книге?

— О мужчинах и женщинах?

— Да, будьте любезны!

— Вчера мы переводили такое предложение: природа одарила женщину столькими преимуществами, что хоть закон должен в чем-то ее ущемить.

— Так и написано? — не веря своим ушам, воскликнула Лизи.

— Да, черным по белому.

— Чудовищно интересно, — раскачиваясь на цыпочках, заметила Лизи.

— Лизи, не говори «чудовищно» — это глупое модное словечко…

— А кто, скажите на милость, выдумал весь этот бред?

— Один англичанин.

— Ну, конечно, кто же еще! Француз никогда бы не сказал такого. А как его зовут, этого англичанина?

— Сэмюэль Джонсон. Ты что-нибудь слышала о нем?

Лизи протестующе замахала правой рукой.

— Боже упаси! Ничего не понимаю! И эдакое придумать в Англии, где живет великая королева Виктория, которая правит половиной земного шара. Весь мир преклоняет перед ней колени, а этот Сэмюэль говорит о женщинах всякие глупости…

— Постой, Лизи. Когда он жил, королевы Виктории еще не было на свете…

— Когда же он жил?

— Сто лет назад.

— Так! Сто лет назад, говорите! Если бы он был образованным человеком, то должен был бы знать, что в Англии жила когда-то великая королева Елизавета, дочь кровавого короля Генриха Восьмого. Она была самым умным человеком, который когда-либо правил Англией. Она создала мощную морскую державу. Ее корабли ходили до Индии!..

Я застыла от удивления.

— Лизи! Откуда ты так много знаешь об Англии?

— Книжки читаю, — гордо ответила Лизи. — Хочу все знать, как благородная дама. А сейчас я доверю вам одну тайну. — Она понизила голос: — Поклянитесь, что никому не скажете ни слова! Очень вас прошу, держите язык за зубами!

Я подняла правую руку, скрестив указательный и средний пальцы:

— Клянусь!

Лизи наклонилась ко мне.

— Я не собираюсь всю жизнь быть только кухаркой! У меня большие планы! И Дева Мария поможет мне в этом!

— Какие планы? — сгорая от любопытства, спросила я Лизи.

— Не могу сказать. А вы поможете мне?

— Хоть сейчас! Но как?

— Не могли бы вы меня немного поправлять, если я буду делать ошибки во французском?

— И это все, Лизи? Я помогу тебе во всем!

— Спасибо. Мне и карты из Марселя так сказали, что я во всем могу положиться на барышню: она добрая и не бросает друзей в беде.

— И поэтому ты изучаешь историю, — шепотом спросила я, — чтобы осуществить свои большие планы?

— Да, и для этого тоже. А теперь мы можем говорить громче… Об Англии мне все рассказала леди Маргита.

— О!

— Она была замужем за английским лордом, везде побывала, на всем белом свете, а когда овдовела, приехала к нам в Эннс. Чудесная была госпожа. Очень образованная. И красивая. Всегда с ленточкой на лбу. Мы все ее очень любили.

— Она что, умерла? — затаив дыхание, спросила я.

— Да. Мы все сильно плакали по ней.

— Она умерла в Эннсе?

— Нет. Она совершила еще одно кругосветное путешествие вместе с принцессой Валери. Была ее компаньонкой. И больше не вернулась…

— Ее гроб привезли домой?

— Нет. Никто гроба ее не видел. И тела покойной тоже, — Лизи испытующе посмотрела на меня. — Говорили, что ее загрыз тигр, в Бенгалии это было, в джунглях. Но поговаривали также, что она осталась там с каким-то магараджой. Красавцем писаным! И там… — Лизи прижала палец к губам и прошептала мне прямо в ухо, — стала его наложницей!

— Кем-кем? — шепотом переспросила я ее.

— Наложницей, — тихо повторила Лизи, — знаете, что это такое? Любовница!

— О Боже! — в ужасе воскликнула я. — Любовница! В трущобах?

— В трущобах? — растерянно переспросила Лизи. — С чего вы это взяли?

— Потому что любовницы живут в бедности и нищете, или не так?

— Но не леди Маргита. Она живет в роскошном дворце из мрамора, носит бархат и парчу, целыми днями лежит на золотом диване, ест восточные сладости и пьет чай, а на каждом пальце у нее по драгоценному кольцу! И не только на руках! Вы и представить себе не можете: на пальцах ног тоже кольца!

— На пальцах ног по кольцу? Как же она тогда ходит?

— А ей и не надо ходить. Вокруг нее сотня служанок. Стоит только поднять руку, и ее умащивают ароматическими мазями. Поднимет ногу — и ее в золотом паланкине отнесут в райский сад с орхидеями.

— Наложницу?

Все это было непостижимо для меня, расходилось вразрез с тем, чему учила меня Эрмина.

— Лизи! Откуда ты это знаешь?

— Это мне рассказала Стани, горничная принцессы Валери. Она случайно подслушала разговор принцессы с ее матушкой, когда та была здесь в последний раз.

— И что же?

— Принцесса получила письмо из Индии. Там все было написано. Она читала его вслух, а Стани случайно услышала из-за двери. Каждое слово, и про кольца на пальцах ног тоже. Написано было, что Маргита очень скучает, что хочет основать школу для девочек в каком-то в маленьком дворике при дворце. Письмо это пришло не по почте. Индийский посланник лично передал его. А еще в то письмо были вложены для принцессы дорогие подарки: золотая заколка, огромный изумруд и чудный бриллиант…

— И кто же писал то письмо?

— Леди Маргита. Ее почерком написано было.

— Значит, она жива?

— Как мы с вами. Она слишком умна, чтобы отдать себя на растерзание диким зверям! Я страшно обрадовалась, что она жива. Но официально этого знать не положено. Официально она умерла. Все это делается из приличия.

— Какая нелепость!

— О нет! Тут дело тонкое. Она же состоит в родстве с баварцами.

— Кто?

— Леди Маргита.

— С какими баварцами?

— С баварскими королями. Она приходится родней и принцессе Валери через два колена.

Я прямо-таки подпрыгнула от этой новости.

— Леди Маргита и принцесса — родственницы?

Лизи, кивнув, наклонилась, чтобы взять серебряное блюдо с марципанами, и протянула его мне. На этот раз я выбрала красное сердечко.

— Да, родственницы, и очень любят друг друга, да и всегда любили, — продолжала Лизи, откусив от зеленого марципанового сердечка, — леди Маргита была свободная и авантюрная женщина, потому они вместе с принцессой Валери и путешествовали подолгу. Как нам ее не хватает! Она была такая веселая. У нее было столько поклонников в Эннсе. Стольких женихов она отвергла! «Лизи, — как-то сказала она мне, — я слишком долго была замужем. Есть на свете вещи и поинтереснее. У меня собственное состояние, и я никому не позволю запереть себя в клетке. Хочу наслаждаться жизнью и делать только то, что мне хочется».

Лизи поставила блюдо обратно на стол рядом с букетом Макарта.

— А как тебе удалось так близко познакомиться с ней, что она рассказала тебе все это? — с любопытством спросила я.

— Я часто готовила для нее кремы и масла для ванн, наряжала ее, когда она собиралась на бал или в театр. Делала из нее куколку. У нее кожа белая, как алебастр, ни одной морщинки, она каждый раз звала меня к себе, перед каждым выходом в свет. А потом много рассказывала о великих женщинах в истории и о том, что они совершили в древние времена. Страшно интересно!

— Она была образованная женщина?

— Еще какая!

— И что же она тебе рассказывала?

— Многое.

— И ты все это записывала?

— Зачем записывать? Я все запоминала, наматывала себе на ус. Вот бы она посмеялась над этими бреднями из английской книги. Она говорила мне: «Лизи, никакой ложной скромности! Что касается техники, да — все это дело рук мужчин. Но, скажи на милость, кто создал самих мужчин? Женщины создали мужчин! Женщины произвели их на свет! И в благодарность за это пусть они строят дома, мостят улицы, делают красивую мебель и балуют нас, женщин, своих жен, возлюбленных, матерей и бабушек, за то, что мы дали им жизнь! Это их долг, их обязанность! Конечно, приходится потрудиться, но должна же быть справедливость на свете!..» — Лизи умолкла, увидев выражение моего лица. Я смотрела на нее как завороженная.

— Лизи, — сказала я, — что это значит: мужчин создали женщины?

Лизи приложила палец ко рту.

— О, простите! Я, кажется, снова заболталась. Извините меня, милая барышня, я совсем не хотела вас смущать. Забудьте, что я тут наговорила! И никогда больше не вспоминайте об этом.

Однако ее слова не возымели никакого действия.

— Но я и не собираюсь забывать об этом. И если ты хочешь, чтобы я помогла тебе в твоих больших планах, скажи мне четко и ясно, как взрослому человеку, почему женщины создали мужчин?

Лизи поправила шафранового цвета юбки и вздохнула.

— Объясни, почему? Почему? И с каких пор? — настаивала я.

— Так было всегда.

— Как это, Лизи? Объясни!

Лизи приложила свой указательный палец к моим губам.

— Если я вам расскажу, все останется между нами?

— Все, до единого слова. Клянусь Богом!

— Да, тогда… я должна сказать вам одну важную вещь. Детей приносит не аист.

— Я это давным-давно сама знаю.

— Да? Вы знаете? Вы знаете, наверное, что мальчиков находят в капусте, а девочек — в розовых кустах? Так, наверное, пишут в вашей английской книжке?

— Лизи! Фройляйн Фришенбах воспитывала меня в современном духе. Она сказала мне, что это все сказки, о чем ты говоришь. Детей приносит повивальная бабка, в своей большой сумке.

— Нет, — гробовым голосом сказала Лизи, — детей приносит не повивальная бабка.

— Нет? Но… кто же тогда?

— Никто их никуда не приносит. Ребеночек вырастает в животе у своей матери.

От ужаса я выронила марципан. Лизи подняла его, сдула пыль и протянула мне обратно.

— Повтори еще раз, что ты сказала.

— Ребеночек вырастает в материнском животе.

— А как он туда попадает, в живот к матери?

— Он туда не попадает. Он просто начинает там расти.

— Так просто? — недоверчиво переспросила я.

— Не так просто. Что-то надо еще сделать, чтобы он там начал расти.

— Что же для этого надо сделать, Лизи? Что?

Лизи энергично покачала головой.

— Не могу сказать. Вы еще слишком молоды для этого.

Вдруг меня осенила страшная догадка.

— Это… когда целуешься… тогда и начинает расти?

— Ну нет! Для этого еще кое-что надо сделать.

— Лизи, скажи, что? Прошу тебя!

Лизи вздохнула.

— Надо исполнить супружеские обязанности!

Ага! Вот в чем дело! Опять дело в проклятом «этом самом»!

— А в чем она состоит, эта супружеская обязанность?

Лизи пожала плечами.

— Прошу тебя, скажи мне все, Лизи!

— Нет, нет и нет! — решительно возразила Лизи. — Больше ни слова! А то ваша гувернантка прибьет меня. Скажу только одно: ребенок растет в животе у своей матери. Растет и растет, а через девять месяцев выходит на свет.

— Откуда?

— Просто выходит! — упрямо повторила Лизи.

— Но откуда? Из пупка?

— Пониже чуть-чуть.

— Откуда пониже?

Лизи избегала моего настойчивого взгляда.

— Через маленькую потайную дверь, фройляйн Минка. Она у вас еще наглухо заперта. Вы еще слишком молоды.

— А потом дверь увеличится до таких размеров, что через нее пройдет весь младенец? Не рассказывай мне сказки. Ты все это выдумала, чтобы напугать меня.

— Ничего я не выдумала.

— Если не выдумала, докажи.

— А то, что женщины во время родов помирают, не доказывает это? — громко и ясно выговорила Лизи.

Вот оно что! Я поежилась, запахнув потуже свой халатик. Так, значит, женщины умирают не от того, что радуются появлению ребенка, как я всегда думала, а от того, что не раскрылась эта проклятая дверца, где бы она там ни находилась.

— Это самая большая тайна на свете! — настоятельно продолжала Лизи. — Во время родов некоторые истекают кровью. Или ребенок не может выйти. Иногда это продолжается несколько дней, могут произойти страшные вещи, иногда ребенка приходится вынимать большими щипцами, и это все очень-очень больно! Поэтому в ваших кругах молодым девушкам перед свадьбой ничего не говорят, ни о чем не предупреждают, а то никто бы и замуж не выходил.

— А взрослые знают это?

Лизи утвердительно кивнула.

— Взрослые знают.

— А прислуга знает?

— Прислуга тоже знает.

— А моя тетушка Юлиана?

— Фрау Танцер? Еще как знает!

Я замолчала. Уважение к тетке выросло еще больше.

— А у леди Маргиты есть дети? — спросила я.

— Нет, у нее нет, — быстро ответила Лизи.

— У нее с английским лордом был платонический брак?

Лизи с удивлением посмотрела на меня.

— Откуда вы знаете такие вещи?

— Я давно это знала.

— Нет, у нее был совершенно нормальный брак. Но она никогда не хотела иметь большую семью, а лорду не хватало темперамента. Он был немножко не от мира сего…

— А махараджа?

— Он — от мира сего! Он наверняка не дает ей ни минуты покоя. Но в письме об индийском ребенке ничего не говорилось. Она, наверное, счастлива.

«Так, — подумала я про себя. — Значит, можно быть счастливой, и при этом не каждый раз в чреве начинает расти младенец».

Только теперь наконец я поняла, почему у некоторых женщин, чаще всего у бедных, так много детей — десять, двенадцать и даже шестнадцать. Я ломала себе голову над вопросом, зачем им так много детей? Теперь мне стало ясно как день: они не могут сами решать, сколько их будет.

Я надеялась, что теперь меня ждет самое страшное открытие о рождении ребенка. Ведь что может быть страшнее, чем тащить крупного младенца из чрева матери с помощью щипцов? Только «это самое». «Это самое» должно быть ужаснее всего на свете, иначе Лизи сказала бы мне.

Оставалась еще надежда, что все это вообще ложь и обман.

— Лизи, если ребенок вырастает в чреве матери… ведь это должно быть видно?

— Конечно, видно, дорогая барышня.

— Неправда, — триумфально воскликнула я, — когда появился мой брат…

— Простите, барышня, должна вас прервать, но это правда!

— Нет! Тебя же там не было!

— Да, когда ваша матушка носила вашего братца, меня не было. Но я тысячу раз видела у других женщин. Когда живот увеличивается, это значит, что малыш подрастает. Тогда пояс юбки натягивают все выше и выше, чтобы живот был не так заметен. А сейчас припомните, как ваша матушка выглядела перед тем, как ваш братик должен был вот-вот появиться на свет!

Я опустила глаза.

Лизи была права. Незадолго до появления на свет моего брата талия моей прекрасной матери поднялась почти до самой груди. Но тогда я не задумывалась над этим, и никто не сказал ни единого слова по этому поводу.

— Теперь поверили, что я говорю правду? Что я не лгу? Нет?

— Да, прости, Лизи. Мне очень жаль.

— Ничего, барышня, все хорошо. — Лизи показала на марципановое сердечко, которое я все это время держала в руке. — Скушайте, барышня, красное сердечко! Очень вкусно!

— Конечно, вкусно, — сказала я, хотя есть мне расхотелось. — Еще один вопрос. Ответь, пожалуйста, и я оставлю тебя в покое.

Лизи выпила свой чай и откинулась на спинку стула.

— Если женщина несколько месяцев носит в своем чреве ребенка, а во время родов может умереть, то в чем же ее преимущество?

— Но почему вы спрашиваете об этом?

— Потому что в моей английской книге, доктора Джонсона, так написано. Природа одарила женщину такими преимуществами, что закон должен в чем-то и ущемить ее… Ты понимаешь, что он имеет в виду?

— Отлично понимаю, — весело сказала Лизи, бросив на меня умный взгляд. — Преимущества женщин в том, что под юбкой у них сущий рай. Вот что имелось в виду.

— Что?!

— Рай, говорю! Под юбкой.

— Но, Лизи, — в ужасе закричала я, — у дамы нет ничего под юбкой. Только — воздух.

— Нет, барышня, есть еще что-то, — радостно возразила Лизи, — только об этом в обществе не говорят вслух. Но послушали бы вы, о чем болтают мужчины, когда собираются одни, без женщин. Вот, к примеру, в столовой для прислуги: мол, к бабенкам надо быть добрее, потому что у них там… райские кущи, ну, понимаете… скажу вам по-простому… там, между ног…

Лизи всплеснула руками и вся затряслась от смеха.

Мое лицо залилось краской смущения. Там, под юбкой? Сущий рай? Ведь там, насколько мне известно, только срамные места. И что же, для мужчины — это сущий рай?

— Ничего не понимаю, — громко заявила я.

— А вам ничего и не надо понимать, — отрезала Лизи, ставшая вдруг серьезной. — Вам еще рано об этом знать.

— И что же, все мужчины так думают или только… наши слуги?

— Все мужчины: и господин из замка, и кучер из конюшни — испытывают животные инстинкты, влечения…

— Животные — что? — переспросила я.

— Инстинкты.

— Что такое «инстинкт», Лизи? К чему их влечет?

— К женщинам, — хихикнула Лизи. — Подождем до субботы. А после вечеринки все поймете. Плечо еще болит?

— Нет, уже намного лучше. Спасибо тебе.

— А ножка побаливает?

— Нет, тоже лучше, — рассеянно ответила я.

— Нам надо еще подколоть волосы? Или не надо?

Лизи встала.

— Тогда не сердитесь на меня, если я вам скажу адье.

Я тут же поднялась.

— Мне еще надо немного подготовиться к свиданию, — она игриво натянула на мою голову капюшон от «домино». Лизи явно была в наилучшем расположении духа — в отличие от меня. — Не надо хмуриться, барышня, а то на лбу останутся морщины. Вот увидите, как славно мы послезавтра повеселимся в «Золотом быке».

— А если гувернантка спохватится и станет меня искать ночью?

— Зачем ей вас искать?

— Не знаю. А вдруг пожар где-нибудь?

— Пожар? У нас еще никогда пожара не было. И почему именно в тот момент должно что-то загореться? — Лизи ободряюще подмигнула мне. — Не волнуйтесь из-за гувернантки. Она нам не помеха.

— Как ты можешь быть такой уверенной. Ты ведь ее не знаешь, как знаю я.

— Карты из Марселя мне все сказали. Гувернантка нам не помешает, но должно произойти еще одно маленькое чудо, может быть, уже завтра. А если карты говорят, что будет так, то ты хоть тресни, так и будет, — с этими словами она крепко обняла меня, как делают только лучшие подруги.

Тут я задала себе самый главный из вопросов, мучивших меня после прибытия в Эннс. И дело было совсем не в том, как появляются на свет дети. Дело касалось лично меня. Это была моя тайна.

Целых два дня я ломала голову над предложением Лизи, и чем больше я думала, тем больше мысль об этом возбуждала меня. В субботу 7 августа возбуждение достигло высшей точки. Если признать, что все вокруг обманывают меня, то выходит, что мой отец совсем мне не отец, моя мать — не мать мне вовсе, а кузина в Вене и кузина Валери — мои родственницы. Вот тебе и на! Все остальное — Габор и его день рождения — сразу же отошло на второй план.

Вопрос, который я задала Лизи, был прост:

— Известно ли тебе точно, кто такая леди Маргита, кому и кем она приходится?

— Да, известно, — сказала Лизи и многозначительно посмотрела на меня, — я уже давно ждала, что вы спросите меня об этом. Итак, она любимая кузина генерала. Пардон, была любимой кузиной, до того как исчезнуть. Она также сводная сестра графа Шандора, но на тридцать четыре года моложе его. А ему… минуточку… восемьдесят девять. Стало быть, ей сейчас пятьдесят пять лет. Они все родственники: Маргита, баварцы, гувернантка, принцесса Валери, Бороши и командир полка, и все они крепко-накрепко держатся друг за друга… Вы разве не знали о этом?

— Нет. А откуда ты это все знаешь?

Лизи захихикала.

— Я все всегда знаю, любезная барышня. От слуг ничего не скроешь. То случайно услышишь что-нибудь из-за двери, то через открытое окно. А если прислуживаешь за столом, то и здесь можно уловить, о чем говорят господа. Иногда горничные случайно находят секретные записки и тут же рассказывают о них другим слугам. Так что все становится известно. Мы всегда в курсе всех событий.

Теперь и я была в курсе событий.

Неужели леди Маргита — сводная сестра графа Шандора? Я как две капли воды похожа на нее, и это можно объяснить только тем, что мы тоже родственницы. Разве я не догадывалась об этом? С самого начала? Мои корни — совсем не в Вене на фабрике фесок. Мое происхождение связано с Эрминой и с Бороши. С венскими родственниками у меня нет ни малейшего сходства, а с венграми — гораздо больше.

Итак, мы родственницы. Только вопрос, кто кем кому приходится?

Сначала я думала, что мой отец — генерал. Он познакомился с моей матерью в Венгрии, ну и так далее… Но если бы это было так, он не стал бы заранее ненавидеть меня, до того как в первый раз увидел меня своими глазами. Нет, нет, нет…

Была ли моей матерью леди Маргита? Это тоже исключено, она бездетная… И вдруг мне стало ясно как день: моя мать Эрмина.

Она всегда называла меня «дитя мое». С тех пор как я помню себя, она окружала меня любовью и заботой, ласкала меня, ухаживала за мной, защищала меня, как львица, воспитывала, прививала мне хорошие манеры, делала для меня все возможное. Она тоже была темноволосой и черноглазой, как я. Только звали меня Минкой, по имени ее горячо любимой крестной, чешки по национальности. Эрмина всю жизнь стояла рядом со мной, как скала.

Эрмина — моя мать.

Привыкнуть к этой мысли было нелегко, поскольку тогда оказывалось, что гордая непорочная девица из Фришенбаха была всего лишь падшей женщиной, которая, как самая простая горничная, без памяти влюбилась, и дело дошло до этого… Кто же был тот мужчина, перед которым нельзя было устоять?

Мсье Хюбш из Вены? Нет, вряд ли. Скорее всего, он высокий, породистый, элегантный мужчина, как дядя Луи… Дядя Луи!

А почему бы и нет?

У дяди Луи темные волосы и карие глаза, совсем как у меня. Мой «отец», фабрикант фесок, не любил меня, а вот между мной и дядей Луи сразу же возникла симпатия.

Да, дядя Луи мог быть моим отцом, вполне вероятно. И тетушка Юлиана знала об этом, и это совсем не смущало ее. Она поставила условием не спать с ним, отказывала ему, и он нашел другую. Бедняжке не повезло. А я уже подрастала в ее чреве, а потом всю эту историю замяли.

Наверное, кто-то выплатил моей белокурой матери большое приданое, причем золотом, чтобы она воспитала меня как законного ребенка и чтобы Эрмина и я могли быть вместе, не навлекая подозрений. Но кто это был?

Фришенбахи? Дядя Луи? Или тот и другой? Может быть, они поделили между собой расходы?

Стоп! Не так! Деньги дал граф Шандор. Но почему? Не потому ли, что я была похожа на его сестру? Но ведь сходство проявилось только теперь. А когда я была новорожденной? Нет. Не потому ли, что Эрмина была его самой любимой родственницей, а если он любил ее, то должен любить и ее дочь? Он был братом моего деда или кем там еще? Во всяком случае, в качестве эксперимента я очень дорого ему обходилась. Он ведь не знал, будет ли процветать эта фабрика фесок и каково мне будет там с чужими людьми. Именно из-за меня о прошлом Эрмины никогда не говорили. Ее предыдущая жизнь была величайшей тайной: мне строго-настрого запретили спрашивать ее об этом.

Теперь я поняла, почему. Да-да, загадки разгадывались одна за другой. Вот чем, кстати, объяснялось и могущество Эрмины в моем родительском доме. В течение многих лет я ломала себе голову над этим. Только теперь мне стало ясно, почему мой «белокурый отец» так заискивал перед нею. Ей он был обязан тем золотым дождем, который обрушился на него и благодаря которому он сделал фабрику процветающим предприятием.

Вот почему он называл меня «благородная барышня»: «Вам не кажется, что Вы созданы для лучшей жизни?»

Уже тогда я должна была бы сообразить, что к чему! Меня единственную воспитывали как благородную госпожу. Моего брата Альбрехта — совсем иначе. У него была кормилица, няня. Потом он пошел в школу. Частных учителей ему не нанимали.

На мне никогда не экономили: покупали самые дорогие краски и самую дорогую бумагу для рисования. У меня был собственный рояль! Насколько я себя помню, у меня никогда не было кормилицы или няньки. При мне всегда была Эрмина. С самого первого дня. С рождения. Теперь я понимала, в чем причина. Она не обслуживала меня. Она в муках произвела меня на свет, посвятила мне всю свою жизнь, моя славная, храбрая Эрмина.

Но одного я не могла понять.

Как искусно она могла лгать! С каким удовольствием говорила о своей невинности, о своем пожизненном безбрачии, о том, что эта сторона жизни благополучно ее миновала. И вновь меня мучили сомнения… почему она так хорошо говорит по-английски. Сам этот факт — не в ее пользу.

Я уже знала, как проделываются такие вещи. Лизи рассказала мне об этом: бедную девушку до того, как ей приходится поднимать повыше пояс, отсылают в Англию. Если она все выдержит, то возвращается назад через Ла-Манш и щеголяет своим прекрасным знанием английского. Официально целью такой поездки в Англию было изучение английского. А Эрмина без акцента говорила на оксфордском английском. И где, скажите на милость, она этому научилась?

Но леди Маргита тоже была в Англии. Иначе она бы не встретилась со своим лордом. Нет, все не так просто.

Помимо всего прочего… если Эрмина была моей матерью, тогда Габор и я приходимся друг другу двоюродными братом и сестрой, а это нежелательно. Но и такое бывает. Даже в самом добропорядочном обществе. Кстати, наш кайзер и его Сиси тоже двоюродные брат и сестра, то есть состоят в родстве первой степени: ведь их матери родные сестры… Кроме того, нельзя сказать, что мы с Эрминой как две капли воды похожи друг на друга. У нее лицо круглое, у меня — вытянутое сердечком, точь-в-точь, как у моей белокурой матери. У меня и ее руки, с тонкими пальчиками, и ее маленькие ноги, и ее красивые уши, и ее красивый голос, особенно, когда она поет своим высоким серебристым сопрано. А моя осиная талия — совсем как у тети Юлианы. Ни у Эрмины, ни у принцессы Валери такой талии нет. Кроме того, я люблю свою светловолосую мать, нет, она не может быть мне чужой!

И несмотря на все это, я состою в родственных отношениях с Бороши, но в каких именно, дело покажет. А если Бороши — мои родственники, то, стало быть, наша прекрасная императрица тоже моя родственница. Да, конечно! И даже если сие никто не знает — все равно это так! Нас связывают нити родства. И за это я сейчас хочу поднять бокал!

Я еще не рассказывала, но 7 августа, в день рождения Габора, я находилась внизу в гостиной, сидя на угловой скамейке за большим столом, и передо мной стоял второй завтрак, завтрак по-венгерски. Мне его специально подали, чтобы я могла прийти в себя. Минца, повар генерала, сам подал его мне: шкворчащая яичница из трех яиц с беконом и красной паприкой, кусок белого хлеба, обжаренного в сливочном масле, салями, соленые огурчики и в дополнение ко всему — бокал белого сладкого токайского вина. На часах было около одиннадцати, и я поглощала завтрак с величайшим аппетитом. Иными словами, я съела все, что было на тарелках, и лишь бокал с вином был еще полон. Я подняла бокал, выпила большой глоток за нашу императрицу, а затем — за ту смелую женщину, которая произвела меня на свет. Кем бы она ни была, я буду любить и почитать ее, и дай Бог ей доброго здоровья…

В этот момент свершилось чудо, которое предрекли карты из Марселя.

Открылась дверь, и в комнату, шелестя темно-синим дорожным платьем, вошла Эрмина. На голове у нее была шляпа с плотной, для защиты от дорожной пыли, вуалью, на ногах — дорожные туфли… Куда она собралась? В таком виде? В такое время?

— Дитя мое, — удивленно воскликнула она, — в честь кого ты сейчас пьешь?

— В честь нашей императрицы.

— Почему именно за нее? — спросила она в тревоге.

— Просто так.

— Ты еще никогда этого не делала.

— Нет.

— Нет — это не ответ. — Эрмина села рядом со мной на скамью. — Воспитанные люди отвечают целым предложением. Я ничего не понимаю. Ты три дня была со мной так мила, мне даже стало как-то не по себе, и вдруг — полная противоположность, ты становишься дерзкой.

Я моментально схватила ее руку и поцеловала.

— Нет, это никогда не повторится. Вы самый дорогой для меня человек на всем белом свете.

— Спасибо. Но послушай меня. Есть новость. Я покидаю тебя на несколько дней и уезжаю к своему брату Фрицу.

Она взяла меня за обе руки и торжественно произнесла:

— Я еду по твоему делу. А сейчас хочу поговорить с тобой как со взрослым человеком. Ты помнишь, твоя тетушка написала письмо твоему отцу, не хочет ли он дать тебе хотя бы небольшое приданое? Вчера пришел ответ из конторы, что тебе не причитается ни одного крейцера, абсолютно ничего! И чем больше я думаю об этом деле, о залоге в Леопольдштадт, тем глубже осознаю, что твоя тетушка права. И я решилась, надо что-то делать… Даже если это не касается меня лично… Твои вечные расспросы о Маргите, о всяких там секретах… Ты не разбираешься в таких вопросах, и никто тебе ничего не скажет, и так будет продолжаться очень долго. Все это нелегко…

— Мне кажется, я кое о чем уже догадалась.

— Ну и отлично. Но держи это при себе. Когда я вернусь, то, может быть, сообщу тебе что-то очень важное — так, видно, угодно Богу, — она выпустила мои руки из своих и порылась в своем черном дорожном бауле. — Вчера я послала телеграмму моему брату, а сегодня утром уже получила ответ от него. Я прочту тебе: ТВОЕ ПРИСУТСТВИЕ КРАЙНЕ ЖЕЛАТЕЛЬНО! ОЖИДАЮ ТЕБЯ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. ВСЕ РАСХОДЫ БЕРУ НА СЕБЯ! ЦЕЛУЮ РУЧКИ! Ну, что ты думаешь по этому поводу, моя дорогая Минка? Как ты — справишься тут одна, без меня?

— Конечно. Но мы еще никогда не расставались.

— Да… Даже как-то не по себе становится. — Она схватила мой бокал с вином. — Ты позволишь? О! Какое сказочное вино! Совсем не кислое! Я выпью! — Что она и сделала. Затем бережно сложила телеграмму и положила ее назад. — Обещаешь, что будешь вести себя, как всегда? Отдыхать, учить английский, и не забудь: руки, ноги, локти, колени! Каждый день перед сном тщательно смазывай кремом. И утром тоже! Чтобы к моему возвращению кожа не была похожа на наждачную бумагу. У благородной дамы всегда должны быть гладкие локотки и колени. Но самое важное, Минка, вот что: не прыгай на лошади слишком высоко, не подвергай себя риску. Если устанешь, сразу же прекращай. Все сокровища Рагузы не стоят твоей жизни. Не изнуряй себя на тренировках. Ты обещаешь?

— Конечно!

— Ну, молодец! А сейчас представь себе, я совершаю путешествие, совсем как феодалы в старину. Бургомистр откомандировал мне своего лучшего кучера, Польта. Мне дали двухместную французскую пролетку, новенькую, только что из мастерской, и представляешь, ослепительно-синего цвета! И двух великолепных вороных. Как говорит кучер, бегут, словно заведенные. Воображаю, у Фрица глаза на лоб полезут, когда увидит меня, такую элегантную… Ну, а теперь, дитя мое, пора! Ты проводишь меня до ворот попрощаться?

— Я от всей души благодарю вас, вы так много хлопочете обо мне!

— Это мой долг, — сказала Эрмина и поцеловала меня в лоб. Мы поднялись и, взявшись за руки, вышли за ворота. Сердце у меня колотилось от волнения. Я помахала рукой вслед удалявшейся синей коляске, в которой Эрмина — с двумя чемоданами, коробками для платьев и шляп — отправлялась в замок своего брата в Нижней Австрии.

Моей наставницей стала тетушка Юлиана. Она не была навязчивой.

— Видишь, как пошло дело, — сказал она радостно. — Я ее довела… до самой точки, сейчас ее наконец проняло, и она стала действовать.

Затем она отклонила предложение принцессы поселиться в моей комнате.

— Боюсь, что у меня начинается грипп, — извинилась она, — не хочу рисковать. Тогда Минка, не дай Бог, заболеет, не сможет тренироваться и проиграет 18 августа. Да что может случиться? Комнату я на ночь запру, как обычно, а днем буду следить, чтобы ничего не произошло.

Она отправилась вместе со мной в манеж, внимательно наблюдала за моими прыжками, очень хвалила меня, а потом мы вернулись домой.

— Одного не могу понять, — сказала она, когда мы вошли в гостиницу. — Ты совсем не смотрела на Габора. Вы что, поссорились?

— Немного.

— А почему? Вы же так ладили друг с другом… Прости. Если хочешь, не отвечай, а сейчас иди переоденься, душа моя. Увидимся позже.

Моя тетя была права. Я чувствовала себя уязвленной.

До самого последнего момента я надеялась, что Габор подойдет ко мне и скажет, что с удовольствием откажется от своих венгров и отпразднует день рождения со мной.

Но он этого не сказал.

Впрочем, в присутствии генерала ему было бы нелегко это сделать. Однако и в своих письмах он ничего не написал. Как обычно, они меня ждали, спрятанные под пальмой, но о дне рождения — ни слова! Впервые в жизни я испытывала муки любви.

Я узнала, что это такое — оборотная сторона страсти. Когда все хорошо, день и ночь ты пребываешь в эйфории. Но если что-нибудь не так, силы покидают тебя. Как загипнотизированный, смотришь в одну точку, мысленно разговариваешь сам с собой — ужасное состояние, близкое к помешательству.

Но я испытывала и гордость. Не вечно же мне страдать: ведь я состою в родстве с императрицей.

Кроме того, Габор покажет свою необузданность на венгерской пирушке. И на этом все будет кончено. Он получит назад свое кольцо, и я снова свободна! Но для чего мне эта свобода? Для жизни в пансионате? Какое уж тут веселье?

Раздираемая самыми противоречивыми мыслями, я пошла на кухню и попросила стакан лимонада. Выпив его, я заметила догонявшего меня в вестибюле посыльного, паренька по имени Карл. В руках у него была охапка зеленых веток, которые почти скрывали лицо.

— Добрый день, милостивая госпожа, — громко крикнул он и молодецкой походкой двинулся по направлению к особым апартаментам под номером 3.

— Здравствуй, Карл, что это ты тащишь на себе? — спросила я с любопытством.

— Это дубовые ветки: украшение для сегодняшнего вечера. Молодому господину фон Бороши исполняется двадцать лет.

— Знаю… Мы уже поздравили его в манеже. А разве вечер… не в «Золотом быке»?

— Да нет, не там, — ухмыльнулся Карл. — Хозяин отказался — слишком много посуды побили в прошлый раз. Вечер будет здесь — на верхнем этаже, под черной лестницей. А кстати, барышня, вы не слышали последний анекдот про подобную вечеринку?

— Нет! Давай, выкладывай!

— Один граф устраивает для гусарской компании вечеринку в своем замке. На следующий день он жалуется другу: «То, что они опустошили мой погребок, еще ничего. То, что стреляли в зеркала и окна, тоже ничего. Но то, что они свернули шею моей канарейке и вставили ей в клюв записку: „Это сделал кот“ — вот это уже настоящее свинство!»

Посыльный громко захохотал. Мне же шутка показалась отвратительной, однако я ничего не ответила, поскольку в этот момент к нам подошел хозяин отеля.

Дядя Луи как раз только что поднялся из погребка.

— Послушай, Карл, — приказал он, — чтобы не забыть. Ты сегодня работаешь всю ночь. С молодым господином фон Бороши мы договорились, что битой посуды не будет. Никакой поломанной мебели, никаких выстрелов в потолок или из окна. В общем, никаких безобразий, а прежде всего — никаких дам. Кто нарушит уговор, будет немедленно выдворен. Понял, парень? Сегодня ночью ты самая главная персона. Надень ливрею. Чтобы все было по форме! Чисто побрейся! Алоис будет обслуживать в зале, и если заметишь, что кто-то вынул пистолет, сразу же хватай его за руку! Знаешь, как вести себя с благородными господами, которых надо выпроводить?

— Так точно, ваше благородие! — радостно выкрикнул Карл.

— Вежливо, но решительно. Заруби себе на носу!

— Так точно, ваше благородие! Зарубил!

— Хочу, чтобы ты повторил. Так как надо вести себя?!

— Вежливо, но решительно! — прорычал Карл.

— Прекрасно! Каждый забияка будет выдворен тобой или Алоисом, но мягко и решительно! Понял? И еще: мороженое у нас на исходе. Завтра пойдешь к мороженщику за новой партией.

— Так точно, сударь, — лицо Карла снова скрылось за ворохом дубовых веток. — Адье, барышня, — сказал он на прощание и скрылся в коридоре.

Я стояла как громом пораженная, словно очнувшись ото сна.

Все сорвалось. Никаких авантюр, никаких мальчишников. И не удастся мне проникнуть в этот таинственный мир, в котором живут мужчины.

Никогда не думала, что этот мир такой дикий и необузданный. Неужели это все нравилось Габору? По-видимому, да. Получается, что мужчины ведут двойную жизнь. Дамам они показывают себя с лучшей стороны, а дикая необузданность проявляется, когда они общаются между собой. И эта сторона была мне совершенно неизвестна.

Где сейчас Лизи? В это время она обычно находилась на кухне, готовила торт. Там ее не оказалось. Боже мой, что случилось? Эрмина уехала, и сейчас…

Немного поискав Лизи, я обнаружила ее в комнате, где хранились пряности, в маленькой, притягивающей к себе, как магнит, каморке, сверху донизу занятой полками, на которых стояли коробочки, шкатулочки, баночки, фарфоровые флакончики. Здесь так чудесно благоухало ванилью, корицей, гвоздикой, апельсиновой эссенцией, миндальным маслом! Здесь-то в этот момент и находилась Лизи, обвязанная белым фартуком, в чепце на белокурых волосах, и что-то искала в красной коробке. Она стояла спиной к двери и не слышала меня.

— Лизи!

Она вздрогнула и обернулась.

— Как вы меня напугали! — Она приложила палец к губам. — Ну, что вы скажете о моих картах? Они напророчили чудо, и — раз, два, три — гувернантка исчезла!

— Лизи! Все пропало!

— Тсс! Не так громко. Что пропало?

— Вечеринка будет в отеле!

Лизи потупилась.

— Вот что я вам скажу. Здесь, где нас каждая собака знает, мы не можем бегать в переодетом виде.

— Вот именно.

— Дамам вход строго воспрещен. Посыльный Карл всю ночь будет стоять в дверях и следить, чтобы не проник кто-нибудь чужой. Даже если он нас и не узнает, все равно не пустит!

— И поэтому барышня сникла, как бальзамин?

— Что такое бальзамин?

— Бальзамин, или «недотрога», — это такой красивый цветок, из которого делают чудесный бальзам от ран. А про то, что дамам вход запрещен, я давно знаю. Теперь послушайте, сейчас скажу вам что-то новенькое. Поскольку вечеринка без дам, она разрешается только до половины двенадцатого. Потом наши драгуны двинутся дальше, и я знаю, куда именно. Далеко они не уйдут. И если мы с вами наберемся куражу, то двинем прямо туда и собственными глазами увидим, что они вытворяют, эти благородные господа.

— Куда же они двинутся? — подозрительно спросила я.

Лизи поправила свой белый чепчик, который скрывал ее золотистые волосы.

— На Бастайгассе, — произнесла она многозначительно и внимательно посмотрела на меня. — Чтобы пойти туда, нам надо набраться большого мужества. Но вы храбрая барышня и ничего не боитесь.

Я вздохнула и прислонилась к одной из полок.

Бастайгассе! Уже одно это слово вызывало испуг: Габор и его компания посещали Бастайгассе! Я даже представить себе этого не могла.

Весь мир пороков ассоциировался у меня с этим адресом. Бастайгассе: как часто и настоятельно в своих «историях на сон грядущий» предостерегала меня моя пансионная мамаша от этого места.

На этой улице находился дом свиданий, населенный дамами с сомнительными добродетелями. Вместилище пороков. Притон чувственности. Иными словами: на Бастайгассе был бордель.

Что там творилось, с точностью никто не мог бы описать. Я знала только одно: оттуда — прямая дорога в ад. Позорное пятно Эннса. И мой Габор собирался туда!

Лизи прислонилась к оконной раме и замолкла.

— Надо хорошенько подумать, прежде чем решиться, — заключила она, — и это я предоставляю вам.

Я подняла голову:

— Лизи, если мы пойдем туда… это будет смертный грех.

— Ничего подобного, — обезоружила меня Лизи. — Совсем нет. Помните про десять заповедей? Там ничего не сказано про бордель!

— Но там и не написано, что можно ходить в… этот… ну, ты знаешь, что я имею в виду!

— Секундочку, дорогая барышня, Библию надо читать совсем иначе, если ты не дура. Все, что не запрещено, то, стало быть, разрешено!

Наступила тишина.

— Лизи, ведь Бастайгассе — это только для солдат? Или не так?

— Правильно. Если там застукают офицера, то сразу же отдадут под арест.

— Но ведь Габор… Я имею в виду — его друзья, они ведь все офицеры. Ты уверена, что они пойдут туда?

— Уверена!

— Почему ты так уверена?

— Потому что знаю.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что, — медленно проговорила Лизи, — потому что они уже бывали там.

Боже! Мой Габор был в борделе! Нет, этого не может быть! Я, наверное, ослышалась!

— Повтори еще раз!

— Они уже были в борделе! — терпеливо повторила Лизи.

— Когда?

— Надо подумать, барышня… Во всяком случае, им там здорово понравилось. Никто их не застукал… Вспомнила, когда это было: в последнее воскресенье, как раз перед возвращением его папа́ из Вельса, со стипль-чеза. Я имею в виду Его Высокоблагородие генерала Зольтана, барона Бороши.

Я даже прикусила губы.

— Вы тогда еще в первый раз, днем, пришли ко мне в комнату.

Все правильно. Это был первый день после моих месячных, когда русский князь потащил Габора в казино, где собиралась мужская компания вместе с бравыми мадьярами.

И тут я отчетливо вспомнила, какой вид был у Габора на следующий день, в понедельник, когда мы тренировались в манеже. Он выглядел так, будто только что возвратился с поля битвы — весь помятый и истрепанный, голос хриплый, словно всю ночь он командовал полком. Его красивые глаза были красными и опухшими.

Но самым примечательным было длинное красное пятно на шее, под левым ухом, над форменным воротничком.

Я старалась не показывать своего любопытства. Но с первого взгляда было ясно, что это синяк от укуса. Я очень испугалась — синяк от укуса? С каких это пор люди стали кусаться? Да еще офицеры на мужской вечеринке? В казино?

— Вы думаете, я вас обманываю? — мягко спросила Лизи.

— Нет. Ты, наверное, права.

— Не надо так строго судить, барышня, — успокоила меня Лизи, — это ведь благородные господа, хорошо воспитанные, они вращаются в высших кругах, где обычно страшно скучно. Вот они и хотят немного позабавиться. Ничего, мир от этого не рухнет!

Вот как! Но мой мир рухнет точно! Днем он целует меня в Сен-Флориане, а после этого бегает в бордель и дает себя кусать какой-то падшей женщине с сомнительными добродетелями. И сегодня он снова собирается идти туда!

Я должна помешать этому!

— Лизи, — решительно сказала я, — мы идем!

— Вы серьезно?

— Совершенно серьезно.

— А почему вдруг?

— Если господину Бороши можно в бордель, то и нам можно!

— Браво! Я прямо сгораю от любопытства посмотреть, что же там будет вытворять наш славный Габор с этой бандой дикарей!

— Я тоже.

— Сегодня ночью многое узнаем! Экскурсия в другой мир! И какой хороший случай подвернулся, когда наш ангелочек, наша гувернанточка укатила прочь! Другого такого шанца, может быть, и не подвернется!

— Чего-чего?

— Шанца.

— Шанса, Лизи, шанса!

— Хорошо, шанса!

— Только… — я чуть помедлила с вопросом, — как же мы проникнем в бор… в этот бордель?

— Я знаю хозяйку, — радостно ответила Лизи, — она очень славная полька. Уже двадцать лет живет здесь, по-немецки говорит без всякого акцента.

— И ты уверена, что нас никто не узнает, когда мы пойдем по улице?

— Да нет, никто не узнает! Тут нам опять крупно повезло: сегодня костюмированный бал в гостинице «Пивной источник». Мы оттуда и двинемся, от трактира, быстрехонько свернем два раза направо и вынырнем на темной улочке Бастайгассе. Если кто-нибудь и увидит нас, то, раз мы в масках, подумает, что мы идем на маскарад.

— Твоими бы устами да мед пить.

— Так и будет. А теперь я побегу к своим тортам. Я уж и так сильно задержалась.

— Ты мне еще не сказала, какая на тебе будет маска.

— Не скажу пока. Пусть будет сюрприз. И клянусь жизнью, ни за что меня не узнаете. Ну, фройляйн Минка, я побежала! Нас не должны видеть вместе. Подождите несколько минут и потом идите. За ужином не подавайте виду. Нормально кушайте, чтобы дядя и тетушка ничего не заподозрили. Ровно в половине одиннадцатого встречаемся в моей комнате, нам ведь надо прийти в веселый дом пораньше. Найдем укромное местечко, спрячемся до прихода молодцов. Что там будет!

За ужином я была в таком возбуждении, что у меня начались колики. Я не могла проглотить ни кусочка, однако никто этого не заметил: я была в полном одиночестве. Тетушка Юлиана, правда, на короткое время подсела ко мне, но лишь для того, чтобы сообщить: надвигается летний грипп. Дядя Луи, как всегда, был страшно занят. Во всяком случае, в девять часов вечера я уже сидела одна в своей комнате.

Йозефа проводила меня, и на лестнице я заметила, что вечеринка уже началась.

Слышались причудливая цыганская музыка, позвякивание тарелок, мужские голоса, шум, смех, но ни грохота разбитой посуды, ни единого выстрела не было. Посыльный Карл, одетый в элегантную темную ливрею портье, стоял со свирепым взором в дверях апартаментов, скрестив руки и желая всем доброй ночи.

Затем все пошло так, как было задумано. Около половины одиннадцатого, закутавшись в розовое «домино» и заколов волосы, я прошмыгнула к комнате Лизи, четырежды постучала в дверь и в нетерпеливом ожидании отступила от нее.

Несколько секунд царила полная тишина, потом дверь бесшумно открылась. Я на цыпочках вошла в комнату и быстро повернула ключ. Что меня ожидало здесь? Я могла представить себе все что угодно, но того, что увидела, ну никак не ожидала. В комнате был полумрак. Горели лишь керосиновая лампа и пять свечей на туалетном столике. Окно было заперто и плотно зашторено зелеными портьерами. Передо мной стояла черноволосая незнакомка, явная испанка, узко затянутая в талии, в ослепительно-красном платье с оборками, большим кринолином и черной оторочкой.

Ее голову и плечи покрывала роскошная черная кружевная мантилья. Дама казалась стройнее Лизи и значительно выше ростом. Лица за вуалью не было видно. На шее сверкал бриллиантовый крестик, в руке она держала красный веер от Макарта. Передо мной стояла великолепная, изысканная дама. Неужели это Лизи?

Какое-то мгновение я, онемев, рассматривала ее. Затем услышала хорошо знакомое мне хихиканье. Незнакомка откинула вуаль, и я увидела совершенно незнакомое лицо.

— Ну, что я вам говорила? Не узнаете меня? — Это был веселый голос Лизи. — Могу околдовать любого, не хуже актрисы из Хофбургского театра в Вене, — она, улыбаясь, повернулась ко мне, сделав танцевальное па.

— Но, Лизи, как тебе удалось вдруг стать выше ростом?

Незнакомка приподняла полу своего красного платья, и я увидела пару черных зашнурованных сапожек.

— Это особые сапожки, их специально шьют для оперных певиц небольшого роста. У них двойная подошва, и на сцене они позволяют выглядеть намного выше. Я заказала себе тройную подошву. Посмотрите! И при этом сапожки легкие, как перышки. Могу в них даже танцевать!

— Танцевать? Это выглядит, как будто… как будто ты стоишь на платформе.

— Все равно можно танцевать! А волосы? Я их высоко зачесала, а поверх надела парик из длинных черных волос. Мантилья держится на высоком гребне. Если надеть высокий парик с высоким гребнем, выглядишь еще выше. А сапоги делают меня длиннее снизу. Я на целую голову выше, чем ваша маленькая Лизи, которую все знают. А сейчас я даже выше вас.

— Ты гений!

— Стараюсь, — скромно заметила Лизи. — Я и средь бела дня могу пройти по Главной площади Эннса, все будут смотреть мне вслед, и никто не узнает, кто я на самом деле. Даже почтенная фрау Танцер не узнала бы меня в таком виде. Я ради шутки уже пробовала. — Она раскрыла свой роскошный веер, подбоченилась, упершись левой рукой о талию, и зашагала взад и вперед по комнате, двигаясь совершенно по-новому. Такой я никогда ее не видела: она действительно производила полное впечатление испанки. Такого фантастического превращения я еще никогда в своей жизни не наблюдала.

Лизи засмеялась:

— Неплохо, а?

— Господи, где ты научилась всему этому?

— Когда жизнь такая короткая, всему быстро учишься, если, конечно, есть голова на плечах.

— А кто помог тебе так зашнуроваться?

— Никто. Сама умею.

— Но как тебе удалось?

— Это мой секрет. Я пошила корсет, который зашнуровывается спереди. Это моя выдумка, и я очень горжусь ею!

— Ты и шить умеешь?

— Должна уметь, фройляйн Минка. У меня ведь нету денег на дорогих портних.

— А как тебе удалось изменить лицо?

Лизи улыбнулась, польщенная моим вопросом.

— У меня есть театральный грим, как у настоящей комедиантки. Добавила немножечко теней слева и справа от носа, увеличила рот красной помадой, зачернила светлые брови и наклеила мушку пластырем на щеку. Черные волосы с парика распустила по ушам — лицо сделалось длиннее, видите? И цвет лица другой — как у настоящей испанской доньи. Оле! — Она подняла руки над головой, щелкнув пальцами, как делают танцовщицы фламенко. — А сейчас, — сказала она, снимая черные кружевные перчатки, — подойдите ко мне. Я тут все приготовила для вас. Видите, на кровати — это ваш костюм. Сейчас мы из прелестной барышни сделаем бравого солдата, ефрейтора-сердцееда. Все дамы с Бастайгассе будут у ваших ног. Какую конкуренцию составит барышня господам на вечеринке! Ох, что будет! Я прямо сгораю от нетерпения. Вот уж повеселимся всласть.

Она ловко помогла мне переодеться. Впервые в жизни я радовалась своим неразвитым формам. У меня и без корсета была прямая стройная фигура. Первая же униформа, взятая тайком в театральной костюмерной, которую я примерила, прекрасно подошла мне, только сапоги оказались великоваты, но Лизи набила их носками, так что я спокойно могла в них ходить. Это была форменная одежда уланов — с широкими плечами, что меня совершенно не смущало. Мои волосы, правда, были слишком густыми, и, когда я заколола и подняла их наверх, как приказала Лизи, голова моя под светлым париком выглядела чересчур большой. Лизи восторженно оглядела меня со всех сторон.

— Да-а-а, — протянула она, — ну что же, вот у нас и получился маленький ефрейтор с огромной головой. Ну ничего. Нахлобучим побольше шапку и наклеим усы поменьше. Сейчас уже лучше. Вот так! С таким молодцем можно и на людях показаться!

Я сидела перед зеркалом у туалетного столика Лизи и внимательно рассматривала себя при свете свечи. В таком мундире, с париком и светлыми усами я действительно была похожа на молодого человека. Даже чересчур молодого — можно сказать, на желторотого юнца. Пройдет ли этот номер?

Лизи неодобрительно покачала головой:

— Сосунок какой-то получился, надо что-то придумать. Сейчас все подправим.

Она взяла грифель, подрисовала мне темные круги под глазами, аккуратно растушевала их большим пальцем так, что остались только темные тени. Что-то похожее она нанесла и на щеки. И вправду, я сразу же повзрослела.

— Лучше не бывает! — воскликнула Лизи, критически оглядев меня, — можно было еще подрисовать шрам на подбородке или на лбу, но уж больно не подходит к вашему типу лица. Вы — славный паренек, душка, маленький амурчик при гордой испанке. Интересная из нас парочка получилась.

Затем Лизи задула свечи и, перед тем как загасить керосиновую лампу, вдруг схватила мою руку и поцеловала ее.

— До самого последнего момента я боялась, барышня, что вы откажетесь, не пойдете со мной нынче ночью. Боялась, что кураж пройдет. Но вы молодец, у вас прямо мужская храбрость. Вы далеко пойдете. Мне и карты из Марселя сказали то же самое. — Она слегка коснулась моей щеки своим красным веером. — Вперед, прекрасный кавалер! Идемте, мой сеньор!

Мы бесшумно спустились по мрачной черной лестнице и, незаметно проскользнув через двор мимо конюшен, покинули гостиницу с черного хода. Все это время я чуть дышала, но не от страха, а от мучивших меня угрызений совести. «Теперь нет мне спасения», — думала я. Никогда больше Эрмина не оставит меня одну и никогда уже не отлучится, чтобы не подпортить моего будущего. А я вот тайно пробираюсь в бордель вместе с кухаркой, вслед за своим женихом!

— Да хранит нас святая Мадонна, — прошептала Лизи, когда мы оказались на улице, и осенила крестом меня и себя.

Затем я приняла позу, как учила меня Лизи перед зеркалом: с высоко поднятой головой, распрямив плечи, выпятив грудь вперед и втянув живот. Господи, как же хорошо было потянуться, не будучи затянутой в корсет!

Сделав небольшой поклон, я протянула Лизи свою руку. Она ответила мне книксеном.

Мы улыбнулись друг другу, подбадривая себя перед приключением, и шагнули в теплую тревожную ночь.

Несмотря на поздний час, в городе царило оживление. В этот вечер маскарад был не только в «Пивном источнике». В «Золотом быке» давали летний концерт. В «Зеленом дереве» праздновали крестьянскую свадьбу, а в «Золотом солнышке» веселились на своей вечеринке члены Клуба холостяков.

Напротив нашего отеля в «Корабле» тоже еще горели огни. Рестораны под открытым небом «Город Линц» и «У трех мавров» были полны посетителей. Из трактира Антона Йеннера возле «Черного орла» доносилась веселая музыка.

Ночные кутилы вовсю фланировали из одного трактира в другой, кареты развозили ночных гостей, и мы незаметно для посторонних глаз добрались до Бастайгассе, внезапно оказавшись у окрашенной в темно-красный цвет двери. Над дверью виднелась перекладина, на которой были развешаны пестрые шелковые подвязки. В остальном же дом ничем не отличался от остальных зданий.

— С этой минуты молчим, как рыбы, — прошептала Лизи, — ни слова не говорим. А если придется что-то сказать, изменяем голоса. Говорите более низким голосом. Не забывайте, что вы молодой мужчина!

Она откинула вуаль, потянула за железную ручку, торчащую в стене. — Изнутри послышался звонок, вслед за которым раздались шаги. В двери открылся глазок, и из него на нас уставилась пара пристальных глаз, после чего дверь слегка приоткрылась, и мы проскользнули внутрь.

Перед нами стояла черноволосая женщина в темно-красном вечернем платье с огромным кринолином, с острыми карими хищными глазками и темным пушком над верхней губой. Ее декольте, из-под которого виднелась полная белая грудь, было более чем смелым. От дамы исходил запах мускуса. Эту женщину я еще никогда в Эннсе не видела.

— А, гости из Испании, — радостно приветствовала она нас, поднося к нашим лицам фонарь, в котором горела одна свеча. — Давно не удостаивали честью. — Ее глаза остановились на сверкавшем бриллиантовом крестике на шее Лизи. — Уже наслышана, что вы взяли крупный куш. Вы прямо нарасхват у самых высоких особ. Поздравляю вас, Мануэла.

— Каждый устраивается, как может, — скромно заметила Лизи.

— Мои дела тоже ничего. — Женщина закрыла за нами дверь на засов. — Посетители час от часа становятся все знатнее. Да, моя дорогая, вы этого еще не знаете. Сейчас у нас программа, как в настоящем кабаре. Хорошо, что пришли к нам. Мы сегодня работаем позже обычного, далеко за полночь. После половины одиннадцатого ожидается очень знатная компания. Исключительно высокие персоны. Как раз вам под стать!

Лизи взяла меня под руку:

— Прошу прощения, со мной мой милый друг Мориц. Желает познакомиться с вашим знаменитым заведением. Хочу попросить уединенное местечко, где-нибудь сзади, в укромной нише, если можно!

Женщина поднесла фонарь к моему лицу и отпрянула в ужасе.

— Боже милостивый! Сколько же ему лет?

— Двадцать один год, — быстро проговорила Лизи.

— Не морочьте мне голову. Ему самое большее четырнадцать. Наверное, еще ходит в кадетское училище. А форму позаимствовал где-нибудь. Нет, так не пойдет. Вы, Мануэла, можете остаться, но мальчонке нельзя!

— Но там, в темном уголке, его никто не увидит.

— Это еще неизвестно. Не хочу неприятностей с властями… Надо же, именно сегодня явиться сюда с младенцем…

— Один момент, — Лизи открыла свой красный кружевной ридикюль в стиле мадам Помпадур и вынула оттуда монету, — возьмите, пожалуйста. Я сегодня плачу сама.

Затем они некоторое время объяснялись по-польски, и когда Лизи наконец закончила, женщина схватила меня за подбородок со словами: «Кожа как у девчонки. Смотри у меня, маленький Мориц, — и, обращаясь к Лизи, добавила, — вторая ниша справа, занавеси опустите. Если будет контроль, я вас предупрежу».

Она провела нас через вторую дверь по темному проходу, и вдруг мы услышали мужские голоса, женский смех, взвизгивания, пение. Ага, подумала я, веселый дом — это ведь дом, в котором надо веселиться. И вот мы уже оказались в затемненном переполненном помещении, обтянутом красным шелком. Даже потолок красный, как скатерти и стойка. На керосиновые лампы надеты желтые абажурчики, имитирующие свет свечей. Воздух был очень тяжелым. Еще чуть-чуть, и можно было бы сказать, что здесь дурно пахло. Я уловила запахи мускуса, туалетного мыла, лаванды, пота вперемешку с пивом и табаком.

Пахло табаком! Непостижимо: ведь в комнате находились дамы. Ни при каких обстоятельствах нельзя курить в присутствии дам! — Эрмина рассказывала мне, что английская королева Виктория во всех своих дворцах запретила курение под страхом строгого наказания. Какой же здесь дурной тон!

Я ожидала увидеть веселое общество. И что же предстало моему взору, когда глаза привыкли к темноте? Солдаты в грубом форменном тряпье, и… половина из них, к тому же, выглядели явно нездоровыми. Некоторые развалились на своих сиденьях. Другие лежали прямо на столе, опершись о стенку, — отвратительное зрелище! Впервые в жизни я видела солдат в униформе, которые не стояли навытяжку или не шагали по струнке.

— Лизи, — прошептала я, — что здесь происходит? Уж не эпидемия ли в городе?

Лизи снова опустила вуаль и пробормотала что-то непонятное.

— У них что, паралич?

— Да, тяжелый паралич, — уже громче сказала Лизи, — паралич головы.

— Это инвалиды?

— При смерти от шнапса, дорогая барышня.

— Что?! Они умирают?

Лизи ухмыльнулась.

— Проспиртованы! Все вусмерть пьяны!

Я чуть было не подавилась, пораженная. Вот что бывает с людьми, когда они напиваются. Интересно! Впервые в жизни я воочию увидела пьяных мужчин. Теперь мне стало ясно, почему Эннское общество борьбы с пьянством ставило пиво, водку и вино наравне с ядом.

Странно было видеть здесь и генерала, опустошившего девять рюмок шнапса одну за другой, причем еще до того, как подали венгерский ужин. И несмотря на это, мундир сидел на нем превосходно, держался он безукоризненно, взгляд был острым. Его состояние выдавали только несколько замедленная речь и избыток латинских выражений.

Дело в том, что каждый офицер, приступая к службе в Эннсе, должен пройти боевое крещение: он наносит визиты своим товарищам, и каждый из них предлагает ему выпить рюмку шнапса. Хотя ему приходится принять изрядное количество спиртного, в тот же день он должен, сохраняя прямую походку, появиться еще и в казино или в «Черном орле». Если не выдерживает — он не мужчина!

Сколько же, скажите на милость, должны были выпить эти представители сильного пола?

— Не останавливайтесь. Идите дальше! — придерживая меня рукой, сказала Лизи. — Все время прямо, потом направо. Или подождите, лучше я пойду вперед, а вы — за мной.

Прямо перед нами стояла длинная стойка, а перед ней, сгрудившись, как стадо гусей, и так же весело гогоча, толпились глупые бесовки, как их назвала Лизи, — те самые дамы сомнительной добродетели. Когда мы поравнялись с ними, они замолкли, опустили веера и уставились на нас.

Я тоже не могла оторвать от них взгляда.

Никогда в жизни не видела таких расфуфыренных в пух и прах женщин! Они были похожи на попугаев из тропической Африки. Щеки, губы и глаза были размалеваны до предела, волосы взбиты в немыслимые башни на голове, и из них торчали всевозможные перья, живые цветы, бусы из жемчуга, заколки, бархатные ленты, украшения в виде бабочек, блестки в форме сердечек и стеклянные гребни, украшенные стразами.

Все были туго затянуты в корсеты. Их вечерние платья с кринолинами, какие уже давно вышли из моды, пестрели кричащими узорами: в красно-желтую полоску и желто-зеленую клетку.

Перчаток на них не было. Локти и руки — открыты, голые плечи не прикрыты даже платком.

Однако Лизи вовсе не была поражена увиденным.

Раскрыв свой макартовский веер, она прошептала: «За мной!» — и величественной поступью прошагала сквозь стайку дамочек, которые сразу же расступились, за исключением одной белокурой толстушки, которой я явно приглянулась.

— О-ля-ля, малыш, — завизжала она и схватила меня за руку. — Меня зовут красотка Зора. Давно мечтала о таком, как ты. Останься со мной! Гляди, что я тебе покажу!

На ней было бальное платье цвета морской волны с ярко-желтой оторочкой, в руке — зеленый веер, голова утыкана красными перьями, губы, размалеванные ярко-красной помадой, зияли, как свиная пасть. Не этими ли жирными губами был искусан мой Габор?

— Оставь в покое моего мальчика, — сказала Лизи, изменив голос, и сняла перчатку с правой руки, — еще не вечер. Парень еще не созрел.

— Зато я созрела, — Зора потянула меня за рукав, пытаясь оттеснить к стойке, — а сейчас выпьем чего-нибудь.

У Лизи, однако, была иная точка зрения.

С молниеносной быстротой она подняла руку и залепила девице звонкую пощечину. Зора взвыла, отпустила меня и, приподняв юбку, хотела дать Лизи пинка, но у нее ничего не получилось, поскольку Лизи грациозно увернулась. Зора пошатнулась и оказалась в объятиях одной из своих товарок.

Лизи злорадно рассмеялась.

— Вот как надо поступать с глупыми мерзавками, — пояснила она мне, — иначе она не оставила бы нас в покое. Я знаю этих пошлых шлюшек.

Рука об руку мы проследовали к своей нише, но войти туда было невозможно — дорогу нам преградила великанша в юбке, она не уступала в росте дяде Луи. Это была темнокожая верзила, что уже само по себе выглядело ужасно. Кроме того, ее мощные телеса были затянуты в платье цвета болотной лягушки, а на голове красовались белые розы и, в довершение всего, во рту у нее — я не могла поверить своим глазам — торчала курительная трубка.

Боже милостивый! Женщина с курительной трубкой во рту! Мир еще не видел такого кошмара!

— Пардон, простите, — сказала Лизи, — посторонитесь, пожалуйста, и позвольте нам пройти внутрь.

Громила в юбке добродушно подмигнула мне и осклабилась: «Красивый мальчик! Мои комплименты!» Топая, как лошадь, она отошла в сторону. Лизи приподняла занавес, закрывавший нишу, чтобы я могла войти и осмотреться.

Ниша была затемненной и по длине не превышала размеров кровати. Здесь стояли две мягкие обтянутые бархатом скамьи, которые полностью заполняли нишу, а между ними — узкий столик. Бархат был красного цвета, как и занавес, доходивший до пола. Потолок представлял собой сплошное зеркало. Дорогое зеркало на потолке? Его же никто здесь не видит?

— Пожалуйста, присядьте! — Лизи села напротив меня на скамью. — Да, признаюсь, публика здесь очень примитивная. Девушка для услад курит трубку, как старая цыганка. Представьте себя на месте солдата. Вы платите большие деньги. Хотите немного позабавиться с женщиной, берете ее себе на колени, а от нее несет, как от конюха. Нет уж, спасибо. — Она откинула вуаль.

Вдруг занавес поднялся: на пороге стоял улыбающийся юный кельнер. Он поставил на стол небольшую лампу, свет которой отражался в потолочном зеркале.

— Что господа желают заказать из напитков?

— Сельтерской, — коверкая голос, ответила Лизи, — и непременно в фаянсовом кувшине. Пожалуйста, хорошенько охладите и подайте запечатанным. Открытую не подавать.

Через пару минут заказанное было на столе. Занавес снова закрылся. Лизи потрогала кувшин. Он был ледяным. Она откупорила бутылку, наполнила два оловянных бокала и чокнулась со мной.

— Хочу похвалить вас, — растроганным голосом сказала она, — вы отличная актриса. Никому и в голову не пришло, что вы не мужчина. Выпьем-ка мы за нашу душку, за Габора. Он скоро явится. Оставим небольшую щелку в занавесе, а сами спрячемся. Нам весь зал будет виден отсюда, как из золоченой ложи кайзера в Хофбургском театре в Вене. Посмотрим, что за программу они тут приготовили.

Я еще не сказала, что у стены рядом с дверью, через которую мы вошли, располагалась небольшая сцена. На нее сейчас поднималась женщина, впустившая нас сюда, — милая полька с черными волосами и черным пушком над верхней губой.

Она подкрутила керосиновые лампы, прибавив свету, и поправила большие зеркала так, что отблеск от них был направлен книзу.

Мертвецки пьяные солдаты вдруг ожили, уселись на своих стульях, поправили мундиры и потребовали пива и шнапса. Официанты суетились у стойки, а в свете фонарей, робко озираясь по сторонам, появилась девица с каштановыми кудрями, которая держала в руках серебряную гармонику. В зале началось бурное ликование. Ага! Ее тут хорошо знали!

А может быть, этими аплодисментами хотели вознаградить девицу за ее отвагу? Она, прости меня Господи, была практически совсем голой. Вернее сказать, на ней было только нижнее белье.

Где же она потеряла свое платье? Я посмотрела по сторонам в надежде увидеть прислуживающую здесь горничную, которая должна была бы устремиться вслед за девицей, чтобы прикрыть ее наготу, но таковой не было и в помине. Что же могло случиться? Наверное, в волнении перед огнями рампы девица забыла надеть свое платье, а горничная, как назло, заболела. И вот она, полуодетая, стоит на сцене и даже не замечает этого!

— Лизи! Ты это видишь или мне померещилось? — прошептала я в ужасе.

Лизи кивнула:

— Видела и похлеще!

— Давай сорвем занавес и прикроем ее! Быстро! Давай его сюда!

— Зачем? — вскричала Лизи в крайнем изумлении.

— Она забыла одеться!

Лизи рассмеялась:

— Забыла? Ничего она не забыла. Это ее сценический костюм.

Сценический костюм? На женщине были надеты только лифчик и кринолин из китового уса, такой короткий, что едва доходил до колен. Впервые в жизни я видела… обнаженные ноги… чужой женщины. До сих пор я видела только свои собственные ноги.

И что же это были за ноги! Толстые, белые и круглые, как окорока откормленной свиньи. Боже, какая толстуха! Она была почти квадратной. Жир выпирал из корсета снизу и сверху, а бархотку на шее почти полностью скрывал тройной подбородок. А прическа! — Волосы в мелких, жестких, как проволока, кудряшках, рассыпавшихся от пробора по ушам, щекам и лбу на жирные мясистые плечи.

Такая прическа была в моде, когда я была еще совсем ребенком. Причесанные на такой манер женщины всегда напоминали мне мопсов. Но странное дело! Эта женщина не вызывала во мне отвращения. От нее исходила какая-то наивная хитрость и удаль, которые создавали хорошее настроение. Она улыбнулась публике, присела на табурет в виде обрубленной классической колонны, лихо растянула свою серебряную гармонику и с размахом ударила по клавишам, извлекая аккорды, которые публика встретила пронзительным свистом.

— «А в заднице такая тьма», — начала она свои куплеты. Пела она непоставленным, но звучным от природы голосом, и солдаты, знавшие эту песню, тут же подхватили хором припев: «Да-да, такая тьма! А что же может быть здесь кроме тьмы?»

— Дурацкая песенка, — прохихикала Лизи, после чего последовало еще, по меньшей мере, пятнадцать строф, смысл которых не всегда был мне понятен. Когда песня закончилась, у входа в зал началось какое-то волнение — прибыла новая компания. Вошли элегантные породистые офицеры в идеально скроенных, облегающих фигуру мундирах, совершенно не вписывающиеся в это общество: длинные сабли, белые перчатки, самоуверенный взгляд. Это явилась компания Габора — двенадцать человек, все высокого роста и в прекрасном настроении. Хозяйка заведения лично проводила их к зарезервированным столикам перед сценой.

Более или менее трезвые солдаты поспешно застегнулись на все пуговицы, но офицеры жестом успокоили их: дескать, не бойтесь, мы ничего не видим, ничего не слышим, нас здесь вообще нет!

Толпа размалеванных девиц у стойки вдруг зашевелилась, и я страшно заволновалась. Кто из этих гиен рискнет наброситься на Габора? Зора показала на него пальцем, пошепталась о чем-то с курящей трубку великаншей и разразилась раскатистым смехом. Что же мне делать, если он снова позволит укусить себя? Безмолвно сидеть и наблюдать? Нет уж, этого я не потерплю. Но подняться и дать пощечину, как сделала Лизи, я тоже не могу… или могу? Во всяком случае, если Габор не будет решительно сопротивляться, я никогда больше не заговорю с ним! Ноги моей не будет в манеже! Он для меня перестанет существовать!

От волнения у меня начались колики в животе. Зачем я сюда пришла? Но раскаиваться было поздно!

Господа офицеры расселись по своим местам, заказали напитки, закурили сигары. Однако в сторону стойки никто не делал никаких знаков, не выражал желания пригласить кого-то из девиц. Они общались между собой. Лизи заглянула в зал сквозь щель в занавесе и быстро обернулась ко мне.

— Вижу маленького эрцгерцога Лео, — зашептала она, — за средним столиком. Его прозвали Пипси, за писклявый голос — пищит, как девчонка. Милейший малый. Сидит рядом с Аттилой. Видите, такой маленький и нежный юноша? Лицо гладенькое, бреет бороду, как мальчишка-посыльный. Щечки, как у барышни. Вон он, только что снял саблю.

Эрцгерцог?! Я чуть было не свернула шею, чтобы получше рассмотреть эрцгерцога. Действительно, это был он. Близкий родственник Ее Величества императрицы — а может быть, и мой тоже? В этом притоне?

— Очень знатный господин, — продолжала Лизи, — еще ни одной шлюхе не удалось совратить его. Всегда говорит «нет»! Но дает щедрые чаевые. Очень галантный кавалер.

— Эрцгерцог уже бывал здесь? — спросила я, не веря своим ушам.

— Кажется, бывал. — Лизи поднялась и привстала на цыпочки. — Милостивая барышня, как интересно: русский князь тоже здесь. Он живет не в Эннсе. Вообще-то, его недолюбливают! Слишком заносчивый и надменный. Вон он — тощий, с темными волосами, за столиком слева от Пипси. Как раз снимает перчатку.

— В белом мундире?

Лизи кивнула.

— Какой элегантный!

— Да, но шалопай, бездельник, девок портит направо и налево, даже сестрами своих дружков не брезгует. У себя на родине его уже терпеть не могут, поэтому услали за границу путешествовать, чтобы не натворил чего дома.

— Лизи, и это великий князь?

— Да, князь. В семье не без урода.

Не знаю, почему, но вдруг от моих угрызений совести не осталось и следа. Значит, этот притон годится для эрцгерцогов и князей? Для тех, кто служит образцом приличия и добродетели? Для тех, кому подражает вся страна? Я не могла удержаться от улыбки. Разве Эрмина не твердит все время, что надо ориентироваться на высшие круги? Что ж, я так и поступила. Если в притон могли прийти эти люди, то почему я не могу этого сделать?

Особенно забавным мне казалось то, что непутевых князей посылают путешествовать по миру подобно тому, как дурных детей в простых семьях запирают в подвал. Непутевые князья! Неужели такое возможно? Значит, Эрмина ошиблась. Она не всегда бывает права и тоже может ошибаться… Но что там происходит при свете фонарей?

Толстуха певица покинула сцену. За старенький рояль коричневого дерева, стоявший слева перед сценой, уселся бородатый пианист в красном концертном фраке. Что это был за рояль! Впервые в жизни я видела его без чехла, который обычно свисает до самого пола. Сейчас же ножки были открыты. Ну и зрелище! У меня перехватило дух. Но то, что последовало за этим, затмило только что увиденное.

— Джентльмены!.. — добродушная полька с хищными глазками распростерла объятия и склонилась в глубоком поклоне перед компанией Габора. — Сегодня я приготовила для вас сюрприз столетия. Мне посчастливилось ангажировать для нашего вечера артистку, знаменитую певицу, неописуемую красавицу, кумира всей Баварии, любимицу всей Пруссии. Тот, кто однажды увидел ее, не забудет до конца своих дней. Господа, вот и она сама: неповторимая, очаровательнейшая, незабываемая Лори Накедай[14]. Мюнхенская Лорелея!

Пианист с внешностью циркового распорядителя исполнил оглушительный туш, и в свете фонарей появилось весьма странное существо. Была ли это та самая певица? Я не поверила своим глазам.

— Да, красавицей ее не назовешь, — заметила Лизи, — это, скорее, гадкий утенок, который так и не стал прекрасным лебедем.

— Она тоже забыла одеться, — прошептала я и почувствовала, как у меня начинает потеть под париком голова.

— С таким именем и не надо одеваться, — пробормотала Лизи, и в этом была железная логика. — К тому же, на ней все-таки что-то есть.

Итак! Во-первых, певица держала в руках большой половник. Весь ее туалет составлял белый фартук, завязывающийся сзади, под которым не было абсолютно ничего! Ни туфель, ни чулок, ни кринолина, ни платья, ни корсета. И это все на глазах у публики! Я сидела, застыв от ужаса. Нет! Этого не может быть! Мир вот-вот рухнет! Каждому понятно, что показывать свою наготу — самый мерзкий грех. Никогда нельзя обнажаться, даже дома. Мыться и купаться надо в рубашке, а это чудовище… здесь… выставляет напоказ свои ноги! И свои локти! И колени! Руки, плечи, шею и пальцы ног! И свои жирные груди!

Боже! А как она смеялась, отвешивая поклоны до земли! И все это только для того, чтобы Габор мог видеть ее необъятный бюст. И, представьте себе, он не отводил от нее взгляда.

— Лизи! Неужто эта дрянь не боится попасть в ад?

— Почему она должна попасть в ад?

— Но ведь это смертный грех! На сцене — и голая?

— Здесь это не грех. Здесь это весело!

Господа при виде такого безобразия действительно веселились. Они перемигивались с благожелательными улыбками. Солдаты ревели от восхищения, хлопали в ладоши и свистели, стуча по полу своими тяжелыми сапожищами так, что звенела посуда. Лорелея победоносно внимала всеобщим восторгам. Размахивая половником, как дирижер дирижерской палочкой, и раскачивая бедрами, она начала петь. Голос у нее был высокий и пронзительный. Пианист, с улыбкой до ушей, аккомпанировал ей в такт резкими пружинящими аккордами:

Она лихо отплясывала по всей сцене, поднимая руки над головой. И тут я увидела: под мышками у нее росли волосы. Волосы! Под мышками! В этих местах у меня было голым-голо. Наверное, эта женщина была уродкой, но сама об этом не догадывалась. Боже мой, она сошла с ума! Носится по сцене, как угорелая. Фартук на ней сзади вдруг распахнулся, и на свет вылезло нечто невыразимое: голое белое жирное тело!

Не в силах пошевелиться, я уставилась на эту круглую, мясистую, разделенную на две половинки массу, на которой явственно выделялись две ямочки. Эту часть тела я не видела даже у себя самой.

Так вот каков человек сзади?! Какая мерзость!

Значит, и я так же ужасно выгляжу? Катастрофа! Любая кобыла лучше, потому что эта часть тела у нее скрыта под длинным хвостом!

Лорелея вдруг остановилась и запахнула фартук. Потом схватилась за голову, ловко расстегнула заколку — и по ее обнаженной спине заструился поток золотисто-рыжих кудрей. Зрелище почти театральное! Она действительно выглядела как легендарная дева Рейна — и только половник в ее руке совершенно не подходил этому образу.

Но, похоже, половник никому, кроме меня, не мешал.

Солдаты повскакали со своих мест и, засунув большие и указательные пальцы в рот, свистели так, что звенело в ушах. Лизи презрительно покачала головой и что-то крикнула, чего я не могла разобрать. Шум стоял невообразимый.

— Говори громче, Лизи. Я ничего не слышу.

Лизи наклонилась ко мне:

— Все фальшивое, — закричала она мне на ухо. — Волосы крашеные… носит накладку из волос… таланту никакого… глотка луженая, орет, как оглашенная… вот видите, какие мужчины дураки? Им все это нравится.

«Певица» спела еще пять строф, продолжая мучить меня. Дважды она половником показала в сторону Габора, трижды посылала ему воздушные поцелуи. Многие офицеры, которых я не знала, повскакали с мест и громко зааплодировали.

Солдаты, которым офицеры загородили сцену, вскарабкались на стулья, размахивая фуражками и бокалами. На пол полетели бутылки, столы качались, и когда эта бесстыжая тварь наконец закончила свое выступление, разразился оглушительный, нескончаемый шквал аплодисментов со свистом. Шум усиливался с каждой новой строфой. И сейчас он достиг своего апогея!

Как же вел себя мой Габор? Слава тебе Господи! Он не поднялся со своего места, как остальные. Продолжал сидеть прямой, как струна, рядом с Аттилой и эрцгерцогом. Те, в отличие от других, тоже не пошевельнулись. Габор даже ни разу не похлопал в ладоши.

Пианист забрался на сцену к Лорелее, и оба стали раскланиваться во все стороны. Затем Лорелея швырнула половник в задние ряды публики движением, каким невесты бросают свадебные букеты. Половник приземлился около стойки, где тотчас же началась какая-то возня.

— Поцелуй тому, кто вернет мне мой половник, — скрипучим голосом прокричала она в зал, привстав на цыпочки и удовлетворенно наблюдая за потасовкой, которую заварила.

Русский князь встал и, поправляя свой белый мундир, крикнул певице.

— Не желаете ли выпить? Позвольте пригласить вас к нашему столу!

— Большое спасибо, — Лорелея польщенно поклонилась, сошла со сцены, сделала князю книксен и прыгнула на колени… Аттилы! Она обвила его шею голыми руками и впилась губами в его рот, как пиявка. Борис, князь из России, брезгливо посматривал в их сторону.

Затаив дыхание, я следила за происходящим. Все во мне кипело от ревности. Аттила был моим поклонником, и, если верить Габору, — довольно пылким. И этот самый Аттила не дал ей пинка! Он позволил обнимать и целовать себя и все еще держит эту дрянь в своих руках?

Лизи весело кивнула головой.

— Я так и знала, — удовлетворенно сказала она, — что эта Лорелея глупа, как пробка. Куриные мозги! Слева сидит настоящий князь, да еще и пригласил ее! И на кого же она вешается? На бедного лейтенанта, у которого ни черта нет, в кармане пусто, разве что выиграет в карты… — Она умолкла, потому что как раз в этот момент какой-то ефрейтор, ухмыляясь и скаля зубы, протянул Лорелее ее половник. Она взяла половник, смачно поцеловала служивого в губы и снова занялась Аттилой.

— Сейчас еще раз облобызает бравого ефрейтора, с нее станется, — вне себя от возмущения сказала Лизи, — она еще глупее, чем я думала. Да, эта дурища с накладными волосами далеко не пойдет. Знаю я таких.

Русский князь Борис снова сел на свое место, скривил тонкие губы, поднял правую руку и щелкнул пальцами в сторону стойки. Размалеванные девицы шумной гурьбой бросились к его столу, отвешивая глубокие поклоны и кудахча как куры. Возглавляла эту стаю круглая, как шар, Зора. Они обступили стол, и Габора больше не было видно.

Тем временем солдаты повскакивали со своих мест. Пианист с внешностью циркового распорядителя снова занял место у рояля. Один кельнер принес ему бокал вина, два других ползали под роялем, собирая остатки битого стекла.

Начался новый номер программы. Я мучительно перевела дух. Что мне еще предстоит увидеть?

Пианист исполнил пару бойких пассажей и вдруг перешел на совершенно неистовый ритм. Он бешено колотил по клавишам, ничего не видя вокруг себя. На сцену вскочили две цыганки, с отвратительно темным цветом кожи, но зато с горящими карими глазами. На них были красивые платья красного цвета с белыми рюшами и пышными рукавами по запястье. Они были туго затянуты в корсеты. На ногах — чулки и туфли и — что меня особенно обрадовало — длинные белые панталоны, которые обычно носят порядочные женщины.

Панталоны бросались в глаза потому, что белые кружева, которыми они были оторочены, сверкали из-под красных юбок.

Удовлетворенная увиденным, я откинулась на стуле. Ни одного сантиметра обнаженного тела.

Однако на лице Лизи было недоумение.

— О-ля-ля, — воскликнула она. — Только бы не появились контролеры!

— Что это значит? — не поняла я. — По сравнению с Лорелеей, они одеты прилично.

— Обождите малость, барышня, — сказала Лизи и налила нам еще по бокалу воды.

Настроение в зале сменилось: в воздухе явно ощущалась языческая разнузданность. Пианист погрузился в транс: короткие рубленые такты сменялись короткими, резкими пассажами, музыка звучала, как удары хлыста. Что это? Оффенбах? Оффенбах в борделе?

Солдаты возбуждались все сильнее, хлопали в такт музыке, и вдруг произошло то, чего все, очевидно, ждали: танцовщицы с быстротой молнии подняли юбки, и пошло-поехало: вверх взлетала то одна нога, то другая, темп все более нарастал, и несмотря на пышные белые панталоны… А когда танцуют, как эти двое, то, естественно, в середине открывается шлица, из-под которой виднелось то, что Лизи называла «райскими кущами». Именно это и произошло сейчас прямо на глазах всей публики, включая моего Габора. Эти приличные на первый взгляд мерзавки месили своими ногами так, что панталоны раскрылись и «райские кущи» вылезли наружу.

От ужаса я упала со скамьи. Я, правда, не многое увидела: перед глазами лишь быстро промелькнули густые черные волосы. Боже мой! Волосы в таком месте?! У меня оно совершенно гладко. Вот как, значит, люди выглядят, когда становятся взрослыми? Человек зарастает шерстью, как обезьяна? На всю оставшуюся жизнь? Я поднялась и снова уселась на скамью. И Эрмина выглядит так же? И моя белокурая мать? И тетушка Юлиана, и Лизи? И я тоже буду так выглядеть? Нет! Я не буду! Эти волосы я состригу! Если вообще они у меня вырастут, в чем я вовсе не уверена! С другой стороны, месячные у меня уже наступили. Боже мой! Один удар за другим! И этому нет конца! Эти корсеты, «это самое», смерть в родильной кровати, мерзкие роды, четыре дня сплошной боли — и так каждый месяц, и в довершение всего — под мышкой и еще кое-где… гадкие волосы!

Эрмина была права. Голого тела надо стесняться. Фу! Сейчас я хорошо понимала, почему нельзя смотреть на себя в зеркало, почему с возрастом люди стесняются обнажаться и скрывают свое тело под одеждой, почему женщины зашнуровывают себя в корсет. Все это делается для того, чтобы выглядеть пристойнее в глазах других людей — ведь чем старше человек становится, тем более уподобляется животному.

А мужчинам, оказывается, нравится это бесстыдство!

Как же они, действительно, глупы! Эта голая Лорелея! Эти ужасающие белые панталоны — но мужчины прямо-таки с ума сходили! И сейчас они снова бесновались от удовольствия! Они буквально ревели от восторга, колотили кулаками по столу, восхищенно закатывали глаза, завывали от радости, топали сапогами по полу, впадая в экстаз. А под юбками этих девок скрыты «райские кущи»?.. Но почему? Тем временем цыганки вырулили в боковую сцену и отвешивали поклоны зрителям. Одна из них обняла свою напарницу за тонкую талию, и так они запрыгали вокруг сцены, вызывая новый шквал аплодисментов и свиста.

Затем, к моему большому сожалению, они вышли к рампе на авансцене и повторили свой бесовский танец еще раз с еще большим бесстыдством, так что я готова была разорвать этих мерзких тварей на куски. И именно в тот момент, когда мне казалось, что больше не выдержу ни секунды, что никогда не посмотрю в глаза своему Габору, раздался пронзительный свист.

Цыганки сразу же опустили свои красные юбки и начали танцевать вальс. Пианист мгновенно изменил ритм, и в зале уже лилась радостная и плавная мелодия «Вино, женщины и песня!». Лизи опустила вуаль.

— О-ля-ля! Нам крупно не повезло. Контроль!

Офицеры повскакали с мест, вложили сабли в ножны и с быстротой ветра исчезли за стойкой. Перед нами внезапно возник белокурый эрцгерцог.

— Тысяча извинений, — прошептал он, наклонившись ко мне, — беглец просит о пристанище.

— Быстро, — Лизи метнулась через стол, — забирайтесь к нам, Ваше Высочество…

Она моментально задернула занавес, закрывавший нашу нишу, а эрцгерцог с ловкостью обезьяны перебрался за спину Лизи, подальше от входа, и забился в задний угол. Лизи задула лампу.

Но что произошло?

Воздух наполнился резким ароматом духов. Пахло жасмином. Жасмином? Весьма странный запах для мужчины. Но я сразу же забыла об этом.

— Лизи, — прошептала я в панике, — а что делать мне? Ползти под стол?

Но было слишком поздно.

Два человека в форменной одежде в сопровождении жандармов вошли в заведение и осмотрелись по сторонам.

— К нам новые гости! — заорали расфуфыренные шлюхи у стойки и с радостным смехом устремились к нежданным посетителям. Пианист перестал играть. Зора повисла на плечах жандарма. Великанша вынула трубку изо рта: «Сегодня погостите подольше? — невинным голоском спросила она. — А то все спешите, спешите!» Остальные девицы обступили двух других, закрыв им обзор пространства.

Затаив дыхание, я следила за происходящим сквозь занавес. Надо отдать должное девицам — они мастерски справились со своей ролью.

Лизи прыснула от смеха:

— Этих двоих я знаю. Неплохие парни. Ничего страшного, барышня, я так думаю!

Она оказалась права. Проверка ограничилась лишь беглыми взглядами на солдат и вопросом: «Офицеров нет среди присутствующих?» В наш кабинет контролеры и жандармы даже не заглянули. Лишь быстро оглядели танцовщиц, в подобострастном ожидании все еще стоявших на сцене, коротко прокомментировали: «Какие интересные костюмы!» — и без промедления покинули зал.

Пианист заиграл бравурный марш в честь императора Франца-Иосифа.

Снова появилась хозяйка заведения и, громко объявив: «Зеленый свет, господа!», — захлопала в ладоши.

Офицеры радостно повыскакивали из своих укрытий.

— Премного благодарен за счастливое спасение! — воскликнул эрцгерцог и, когда занавес раздвинулся и свет попал на мое лицо, добавил: — Очень был рад… Позже увидимся.

Я хотела было сделать книксен, но мешала скамья. Но Боже мой! Что я делаю? Я ведь не женщина. Я же солдат! Однако Его Высочество вовсе не заметил моего промаха и уже спешил к своей компании.

Я успокоилась.

Лизи снова откинула вуаль.

— Ах, — потянулась она от удовольствия, — пианист заслуживает большой бутылки вина. Молодец, быстро уловил ситуацию.

— А в чем его заслуга?

— Сразу же заиграл вальс. Если бы те засекли канкан, не поздоровилось бы всем. Но, скажу вам, милая барышня, канкан плясать дело непростое… нужно быть гибким и ловким. А эти чертовки как гуттаперчевые. Я тоже пробовала, но для меня это слишком тяжело.

— А почему не поздоровилось бы, как ты говоришь?

— Потому что канкан — запрещенный танец.

— Канкан запрещен, а бордель разрешен?

— Канкан подрывает моральные устои, а бордель в гарнизонном городе — это необходимость.

Почему бордель необходимость, было выше моего понимания. Но спрашивать об этом я не стала.

Офицеры возвратились к своим столикам, заказали шнапс и вино, солдат же охватила неудержимая охота к перемене мест. Их манила стойка, у которой они о чем-то договаривались с одной из девиц. Обхватив ее руками, они промаршировали от стола к столу, мимо кабинетов, пока наконец не скрылись за красным занавесом, прикрывавшим заднюю стену заведения.

Очевидно, там находилась потайная дверь, но самое удивительное заключалось в том, что кое-кого в эту дверь запихивали насильно. Две энергичные девицы, повиснув справа и слева на ефрейторе, подхватившем половник танцовщицы, затолкали несчастного, несмотря на все его протесты, вглубь, и — раз, два, три — занавес за ними опустился. Курящая трубку верзила схватила до смерти пьяного улана и держала его за шкирку, как котенка. Он глупо скалился — одно мгновение — и исчез из виду.

— Лизи, куда они все время ходят?

— В номе… в сортир… то есть я хотела сказать — в туалет.

— Но как же часто они туда ходят!

— Они и пьют достаточно.

— И им не стыдно?

— Почему им должно быть стыдно? — спросила Лизи, не спуская глаз с эрцгерцога.

— В туалет в сопровождении женщин?

Это был верх дурного тона. Нет ничего более постыдного, чем ходить по нужде. Разве можно так открыто и демонстративно идти в туалет? Ведь это надо делать так, чтобы никто не заметил, куда ты идешь. А здесь идут вдвоем. Как это возможно? И откуда эти глупые шлюхи знают, что мужчине именно сейчас нужно отлучиться по нужде?

В этот момент мимо нас продефилировал Аттила вместе с Лорелеей и… исчез в том же месте… Аттила! Неужели он сам сообщил ей… Никогда в жизни я больше не скажу ему ни слова. Меня бросило в жар. Тесная униформа тоже этому способствовала. Итак, если какая-нибудь из этих девок посмеет пристать к моему Габору, я возьму глиняный кувшин и разобью им ее голову. Но все офицеры были заняты друг другом.

Цыганки куда-то подевались, пианист играл вальсы, польки, галоп. Гости танцевали. Все, кроме Габора и сидевшего рядом с ним эрцгерцога, веселились на сцене в обнимку с расфуфыренной девицей — кидали ее во все стороны, смеялись, кружились… должна заметить, танцевать они умели. Выправка у них была отменная… но радоваться было рано. За столом Габора началась какая-то возня!

Откуда ни возьмись появилась размалеванная рыжеволосая деваха и отвесила обоим нижайший поклон. На ней было бальное платье фиолетового цвета с самым вульгарным декольте во всем этом заведении. Но тут она поклонилась еще ниже, приглашая эрцгерцога на танец! Да она потеряла всякий стыд! Но высокородный господин посмотрел сквозь нее невидящим взглядом, как сквозь стекло. Когда же она еще раз сделала книксен, он вышел из себя. Поднялся, подошел к официанту, который приносил нам кувшин с водой, взял из его рук поднос — и начал с ним танцевать! К тому же, это был вальс! Да-да! Танцует с подносом! В чем дело, что означает этот поступок?

Очевидно, у эрцгерцога были лучшие учителя танцев: он ведь родственник императрицы, и, наверное, уже давно хотел потанцевать, но не желал скомпрометировать себя, танцуя с какой-нибудь из этих дурищ… Однако соблазн он все-таки испытывал. Это было очевидно. Он двигался вплотную к официанту — я разочарованно следила за его движениями… но, по крайней мере, в него не вцепилась своими когтями ни одна из этих потаскух, не увела его к потайной двери и не заставила идти вместе с нею в туалет, когда ему, может быть, этого совсем не надо.

— Сейчас до меня дошло, — сказала Лизи, — мне надо было раньше сообразить, что к чему.

— Что сообразить, Лизи? Что?

— Что он не выносит женщин.

— Почему же? — Такого я еще не встречала.

— Потому что любит мальчиков.

— В каком смысле?

— Любит танцевать с ними. Но об этом молчок. Иначе будет большой скандал. Вы, барышня, ничего не видели, ничего не слышали. И я тоже. Это никого не касается. А вот и хозяйка. Сейчас будет выдворять всех отсюда, я так думаю.

Действительно, в свете фонарей появилась женщина в красном бальном платье. «Заканчиваем, господа!» — громко объявила она и, окинув взглядом всех присутствующих, обратилась к офицерам: дескать, они могут остаться. После того как зал покинул последний солдат, начался настоящий праздник. Сейчас все были наравне друг с другом. В перерыве между танцами заказали шнапс. Пили за Габора — за именинника, швыряя бокалы о стену. Рыжеволосая в фиолетовом платье присоединилась к поздравлениям, упав на колени перед ним, и с улыбкой обнажила грудь.

Я чуть было не захлебнулась водой из бокала. Эта девка, без всякого сомнения, сошла с ума. Так может вести себя только сумасшедшая. Но почему тогда она не в сумасшедшем доме? Почему так свободно расхаживает среди здоровых нормальных людей, а я должна сгорать за нее от стыда?

И Габор разговаривал с ней. Он не прогнал ее!

Вернувшийся на свое место Надь, уже без Лорелеи, сказал придурочной: «Послушай, детка, здесь у тебя нет шансов. Он влюблен». После чего девица поднялась и удалилась.

Я с облегчением откинулась на своем сиденье, выпила стакан воды. Но едва я опомнилась от потрясения, как пришел черед новому испытанию. Теперь предметом всеобщего внимания оказалась моя персона. Да, обсуждали меня! Называли мое имя! И где — в борделе!

В зале оставались лишь Габор, его гости и несколько дам, всего человек двадцать. Девицы обступили офицеров со всех сторон. Все они были весьма помятыми, с растекшимся гримом на лицах и поникшими гвоздиками в волосах, но по-прежнему в прекрасном расположении духа. Они хихикали и кокетничали, явно помышляя об одном: подцепить себе благородного кавалера. Это было ясно как день.

Пианист отдыхал у стойки. Клубы дыма застилали глаза. Зато было слышно каждое сказанное слово. И о ком же шла речь? — Обо мне и Габоре.

— Ты влюблен? — спросил русский князь Борис, обращаясь к Габору. — И в кого же?

— В свою напарницу по верховой езде, — ответил за него Аттила, — в Минку Хюбш.

Как только прозвучало мое имя, офицеры навострили уши. Девицам дали знак умолкнуть.

— Отличная наездница, — сказал Аттила Борису.

— Так-так. — После истории с Лорелеей князь игнорировал его и даже не удостоил Аттилу взглядом. Он осторожно отряхнул свой рукав от пепла. Рядом с ним, кстати, сидела великанша, которая выклянчила у него сигару и курила ее, пыхтя, как паровоз. — Столько слухов об этом, но и увидеть бы хотелось!

— Ты прав, Борис! — воскликнул приземистый офицер с раскрасневшимся лицом, посещавший чуть ли не каждый день «Черный орел». — Вы с мадемуазель Хюбш забаррикадировались, как в крепости, и ни одна сволочь не знает, что вы там вытворяете. Белокурую Венеру может лицезреть любой. Вот вчера она взяла барьер в метр десять. Безукоризненно!

— Не верю, — пренебрежительно заметил Габор, — все только и говорят, что она постоянно падает с лошади.

— И это верно. Стоит ей взять барьер, как она падает… в объятия Косанику.

Раздался оглушительный хохот.

— Но прыжки просто превосходные.

— Обворожительная птичка эта Хюбш, — заметил некий Геза, который сидел за нашим столом и всегда строил мне глазки. — Но яблочко еще не созрело, ей надо немножко подрасти — вот мое мнение.

— Для меня, мой дорогой, вполне созрело.

Габор поднял свой бокал, Геза чокнулся с ним. Осушив бокалы, они швырнули их о стену. Сколько же Габор выпил? Очевидно, не меньше других: ведь у него сегодня день рождения. Хотя выпившим он не выглядел, как, впрочем, и его друзья. Было заметно лишь, что они становились все неподвижнее. Сидели на своих стульях, словно проглотив шпаги, но речь была связная и четкая, только слегка замедленная.

— Очень уж хрупка, — заметил Аттила, — впрочем, талия, как у императрицы.

— Городская барышня, — сказал Геза, повернувшись к Борису. — Известное дело. Сдунет малейшим ветерком. Мой тебе совет: держись от нее подальше. Слабенькая. На четыре дня вышла из строя. Говорят, у нее чахотка в начальной стадии.

— Лизи! Какой предатель, — прошептала я. — Всегда говорит мне комплименты, а сейчас…

— Тсс, — зашипела Лизи. — Геза шутит. Вообще-то, он на нашей стороне. Он взвинчивает пари.

— Пари?

— Да. Пари на вас. Против конкуренток. Он хочет разжечь интерес к белокурой Венере.

— На четыре дня? Сомневаюсь, — в разговор снова вступил Тибор. — Но, Габор, тебя надули…

— Он тоже на нашей стороне, — прошептала Лизи.

— …Ты ничего не потеряешь, если невинная крошка шмякнется за барьером, но будешь в проигрыше, если она побоится его взять. Пари сформулировано точнейшим образом. Нам нужно вывести из строя малышку. Тогда весь выигрыш наш.

— Куплю нового рысака, — сказал Геза, — на свой выигрыш. Белокурая Венера в отличнейшей форме, скажу я вам.

Габор заказал новую партию шнапса.

— Кто причисляет себя к моим друзьям, ставит на меня. — Компания осушила бокалы, снова швырнув их об стену. — Так на кого я могу рассчитывать?

— На меня, — сразу же заявил Аттила.

— Снова играл в карты? — спросил русский князь.

— Есть перспектива получить наследство. Совершенно непредвиденное.

— И от кого же? — с довольной улыбкой спросил Борис. — Хорошо утешил богатую вдовушку?

— Мои вдовы все в добром здравии, — коротко заметил Аттила.

— A-а, любовное вознаграждение! Немудрено, с твоим классическим профилем. Перед тобой не устоять ни певичке, ни прин…

— Послушай, Аттила, откуда золотишко? — быстро спросил Габор.

— Дядюшка из Мерана — на смертном одре.

— И сколько?

— Да ерунда. Три раза по три тысячи гульденов. Завтра после утренней службы пойду в контору, сделаю ставки на тебя…

— К черту контору! — вскрикнул русский князь и впервые посмотрел Аттиле прямо в глаза. — Все уладим между собой. Я ставлю против тебя. Три раза по тысяче гульденов на белокурую Венеру и на Косаника.

— Но почему?

— Потому что в дороге сильно поиздержался. Надо срочно пополнить свой бюджет.

— Как хочешь. По рукам!

— По рукам?

— Все здесь свидетели? Трижды по тысяче против трижды по тысяче. Оплата в?.. Борис, ты как платишь? В гульденах? Оплата в гульденах после скачек, 18 августа, в день рождения кайзера. В течение двадцати четырех часов. Всем шнапсу! За мой счет, господа! — Аттила с довольным видом окинул всех взглядом.

— Зачем тебе столько? — Тибор обратился к князю. — Новая пассия?

К сожалению, в звоне бьющихся бокалов я не могла разобрать ответа, а кроме того, Лизи хотела мне что-то сказать.

— Видите, как все отлажено? — весело спросила она. — Борис поставил так, и завтра другие сделают то же самое, из престижа. Сейчас на вас, барышня, можно делать еще большие ставки. Идет как по маслу.

— Все решается так быстро?

— Да. Ой, смотрите: вот и Пипси вернулся! Сейчас будет большая потеха.

Действительно, мой именитый родственник снова появился откуда ни возьмись — но уже без мундира. На нем были только голубые панталоны, остальная часть тела открыта. Боже мой, конец света! Полуобнаженный эрцгерцог в борделе! Какое у него нежное телосложение! И какая белая кожа!

Он сел рядом с Габором, отказавшись от шнапса, и позвал хозяйку.

Та, взволнованная, уже спешила к их столику, подобрав обеими руками свое красное платье, и согнулась в глубоком книксене, какие принято делать только при дворе, да так изящно, как будто неделями репетировала.

— Знаю, что сейчас будет, — сказал Лизи. — Я уже слышала об этом.

— Что? Скажи, Лизи, что сейчас будет?

— Сами увидите.

— Ваше Королевское Высочество! — воскликнула симпатичная полька. — Что я могу для вас сделать?

— Скрипку, пожалуйста! — детским писклявым голосом ответил эрцгерцог.

Полька выпрямилась. На ее лице было замешательство.

— Ваше Высочество сказали, что желают скрипку?

— Скрипку! Чтобы играть на ней смычком. Музыку!

— Да-да, прошу прощения. У нас тут есть фортепьяно. Сказать Максу, чтобы он играл дальше?

— Его Высочество желает скрипку, — вмешался князь Борис, прикуривая новую сигару. — Может быть, придумаешь, где ее достать?

Баидерша-полька подбоченилась и строго сказала:

— Ваше Высочество, у нас ведь тут не филармония. У нас не на скрипке играют, а на…

— Да, но мне хотелось бы помузицировать, — с надеждой в голосе произнес эрцгерцог, — а Макс пусть аккомпанирует мне на рояле, если это не доставит слишком больших хлопот.

— Тогда… — хозяйка отвернулась в сторону и хлопнула в ладоши: — Эй, Франц, Зеппи. Живо ко мне!

И когда оба паренька, прислуживавшие в зале, примчались на ее зов, она обратилась к младшему из них:

— Франц, ты сейчас помоешь руки и физиономию и мигом к господину учителю Майеру в его дом. Стучи громче: скажи, поручение от высоких гостей — срочно нужна скрипка.

— А если он спит? — робко спросил Франц.

— Ничего. Скажи ему, чтобы за скрипку не беспокоился, завтра отдадим в целости и сохранности… А ноты? — она обратилась к эрцгерцогу: — Ваше Высочество желают ноты?

— Да, Генделя, — утвердительно пропищал Пипси.

— А еще попросишь Хендля, и чтобы через десять минут был здесь.

— Неужели он сейчас разбудит господина учителя? — в ужасе прошептала я.

Лизи кивнула.

— Он к этому привычный.

Действительно, через рекордно короткое время паренек вернулся со скрипкой, затем вызвали пианиста, принесли пюпитр для нот, девицы расселись полукругом вокруг рояля, и полуголый эрцгерцог сыграл от начала до конца сонату Генделя, причем совсем недурно.

Исполнение каждой части сонаты сопровождалось бурными аплодисментами, и окрыленный успехом эрцгерцог сразу же переходил к следующей части.

— Лизи, если и дальше так пойдет, мы сегодня домой не вернемся.

— Боюсь, что так и будет, барышня.

— Что же нам делать, если он до восьми утра пиликать будет?

— Надо что-то придумать.

В этот момент эрцгерцог опустил скрипку, кивнул своему аккомпаниатору, что-то шепнул ему на ухо, указывая смычком на нашу нишу.

Человек в красном фраке встал из-за рояля.

— Приглашаются все присутствующие, — крикнул он в нашу сторону. — Пожалуйста, к сцене. Его Императорское Высочество дает концерт.

Мы с Лизи переглянулись.

— Что сейчас будет! — прошептала она и опустила на лицо черную вуаль. — Только ничего не бойтесь. Я не дам вас в обиду.

— Прошу всех дам и джентльменов ближе к нам!

Мы затаили дыхание. Не было слышно ни звука. Эрцгерцог возобновил игру. Кажется, опасность миновала.

В этот момент красный бархатный занавес раздвинулся, и в проеме ниши появился Габор.

— Прошу извинить меня, — сказал он в темноту, — не соблаговолите ли проявить любезность и выйти к обществу? Просьба императорской особы приравнивается к приказу.

— Только не для меня, — защебетала Лизи притворным голосом, — я иностранка и нахожусь здесь по сугубо личным делам.

Она ринулась к лампе, но та была уже в руках Габора: он как раз пытался зажечь фитиль. Все это произошло так быстро, что я не успела повернуть голову. Застыв от ужаса, с выпученными глазами я впилась руками в скамью и уставилась ему прямо в лицо. Какое-то мгновение он пристально всматривался в глубь нашего укрытия.

— Вы позволите? — сказал он, схватив меня за подбородок и приподнимая голову. Затем взял мою правую руку и увидел кольцо…

— Минка! А ты… я хотел сказать, фройляйн Хюбш, что ты здесь делаешь? Ради всего святого, каким ветром вас занесло в эту дыру?

— Тем же ветром, что и вас, милостивый господин, — приветливо сказала Лизи, — и через ту же дверь.

— Лизи! — Габор был полностью обескуражен, потому что Лизи говорила своим нормальным голосом. — Я бы ни за что не узнал тебя! Превосходный маскарад!

Он присел рядом со мной на скамью.

— Стараемся, — скромно ответила Лизи и раскрыла свой красный веер.

— Ты, верно, сошла с ума! Зачем ты приволокла сюда фройляйн Хюбш?

Лизи откинула вуаль и подняла свои насурмленные брови.

— Экзамен на мужество! — просто объяснила она.

— Мой отец был бы не в восторге от этой идеи. Перед скачками… а кроме того… репутация…

— Очень надеюсь, что вы-то ничего не скажете вашему батюшке, его превосходительству генералу.

— Конечно, нет. Можешь не бояться.

— А я и не боюсь. Неужто я могла видеть господина фон Бороши в мерзком доме, куда офицерам ходить не гоже. Но и господин Бороши никого не видел — ни прекрасную испанку, ни маленького улана!..

Габор кивнул.

— Все останется между нами. А сейчас, Лизи, уходи, оставь нас вдвоем. Я должен поговорить с барышней наедине.

— Оставлю вас только на минутку, — строго ответила Лизи, — и скоро вернусь обратно.

— Что это вам взбрело в голову? — спросил меня Габор, как только мы остались наедине. — Слава Богу, здесь полумрак.

Он поднес лампу к моему лицу, потрогал светлые усы, рассмеялся и похвалил профиль:

— Какой славный мальчик! Неудивительно, что Пипси сразу же запал на тебя. Как это тебе удалось спрятать под париком свои пышные волосы?

— Пришлось потрудиться.

— Но все-таки зачем, черт побери, пардон, ты пришла сюда?

— Потому что… ты не пригласил меня на свой день рождения.

— Что? — Габор чуть было не подавился. Совсем неудивительно, после всего выпитого… — Но это же… Минка! В гарнизонах так всегда празднуют, вместе с товарищами. Тот, у кого день рождения, приглашает всех. Ты разве не знаешь?

— Нет. — Наступила долгая пауза. Потом Габор тряхнул головой и примирительным тоном сказал: — Подумать только! Пришла в бордель! Ну уж если ты на это решилась… Поцелуй меня, дорогая, и будь снова хорошей девочкой.

Я не шевельнулась.

— Минка… ну поцелуй же меня. Все еще злишься? — Да.

— Но почему?

Я молчала, вспоминая Лорелею в белом фартуке и с голыми жирными яго… ну, с тем, что сзади. И этот свинский канкан. И рыжеволосую бестию с отвратительным бюстом, и то, как она склонялась перед Габором, а он смотрел на нее… Я была не в состоянии поцеловать его. Господи, как жмет этот толстый мундир! Сукно было слишком грубым, и от него чесалось все тело. Мне хотелось чесаться, как обезьяне…

— Ты сердишься, что я здесь — сказал Габор. — Но это не для развлечения. Даю тебе честное слово! Эрцгерцог. Он так захотел, и Борис тоже. А то, что хотят принцы, — закон.

— Ты ведь здесь не в первый раз?

— Не по своей воле!

— А кто тебя укусил тогда в воскресенье?

— Понятия не имею. Ее сегодня нет. Да я и не хочу знать, кто она. Надеюсь, ты заметила, что я не делаю из этого тайну, и Аттила во всеуслышание объявил, что я влюблен — влюблен только в тебя… но ты, кажется ревнуешь, ведь так? Какое счастье! Это значит, ты меня любишь? — Он раскрыл объятия. В этот момент занавес шевельнулся, и вошла Лизи.

— А вот и я! — сказала она. — Я оплатила счет. Мы можем идти. Я говорила с хозяйкой. Она выпустит нас через заднюю дверь. Уже отперла замок… Милостивый государь, — она повернулась к Габору, — еще раз поздравляем вас с днем рождения. Это был незабываемый праздник.

— Вам помочь выйти?

— Нет-нет, мерси. Мы одни пришли, одни и домой найдем дорогу. Только вот отвлеките внимание голого эрцгерцога.

В этот момент музыка смолкла.

— Габор! — раздался детский голос у рояля. — Мы ждем тебя!

— Иду! — гордой походкой Габор вышел из нашего убежища.

— А тот милый белокурый юноша? — разочарованно протянул эрцгерцог.

— Пьян в стельку. Даже стоять не может.

— Очень жаль.

— Ничего не поделаешь. Борис, хочу спросить. Аттила, поднимись… Иди сюда…

— Так, теперь быстро уходим, — зашептала Лизи. Я нагнулась, чтобы поднять с пола свой головной убор, и последовала за Лизи. Мы бесшумно покинули кабинет, который от потайной двери отделяли всего несколько шагов. Никто не заметил нашего ухода.

Когда мы оказались на Бастайгассе, уже забрезжил рассвет. Рыночная площадь была пуста. Боже мой! Часы показывали почти 4 часа! Никогда в жизни я не задерживалась так поздно! Вдруг я почувствовала страшную усталость. Сказались шум, духота, общее возбуждение… Так незамеченными мы добрались до отеля, проскользнули в заднюю калитку, быстро пробежали мимо конюшен и тихонько поднялись вверх по лестнице. Стояла мертвая тишина, слышен был лишь прерывистый храп кучера Ликса, и вскоре мы наконец оказались в комнате Лизи, в полной безопасности.

В изнеможении я рухнула на постель, расстегивая пуговицы на мундире и срывая с себя парик. Наконец я высвободила волосы, стянула сапоги, отклеила усы. Верхняя губа покраснела и чесалась от клейстера. Но авантюра удалась! Я справилась!

И что мне от всего этого? Как только я думала о Габоре, мне сразу же вспоминались сцены из борделя. И как мне жить с этим дальше и не умереть от ревности? Неужто все мужские вечеринки кончаются одним и тем же — борделем? А ведь в Линце есть еще один бордель — специально для офицеров! Интересно, сколько раз Габор бывал там в последнее время?

— Не надо так много думать, — сказала Лизи, отдавая мне розовый пеньюар. — Ничего, что Габор нас видел. Я знаю этих знатных господ. Им плевать на этикет. Им нравится все запрещенное и экстравагантное. А ваша отвага произвела на него сильное впечатление. После всего этого втрескается в вас еще больше.

— Лизи, но это между нами!

— Что, думаете, я не знаю, что он влюблен в вас, барышня? Да я знаю это с того самого момента, как только вы появились в Эннсе. Помяните мое слово, думаю, что в день рождения кайзера он задаст вам очень серьезный вопрос. Вопрос, который изменит всю вашу жизнь. Так мне сказали французские карты. — Она взяла склянку с кокосовым маслом и смыла с моего лица черные тени. — Но и мой план скоро исполнится, — сказала она, закончив со мной. — А сейчас я вам кое-что покажу.

Лизи встала, отложила в сторону кружевную мантилью, вуаль, парик…

— Смотрите, — сказала она гордо. По ее плечам рассыпался золотой каскад волос, достающий почти до пальцев ног. — Вот вам настоящая Лорелея. Мне не нужен искусственный парик. — Она взяла один локон и вложила мне в ладонь. — Можете потянуть, крепче! И все это растет на моей голове. Могу свести с ума любого мужчину, если захочу…

Она стала крутиться по комнате, ее красное платье раздулось парусом, а волосы развеялись, как на ветру.

— Лизи, ты сказочно красива!

— Стараемся, — радостно сказала она. — А сейчас быстро в кровать. Уже поздно! Спать долго не придется. Скоро мне вставать. Но ничего! Я сильная!

— Лизи, поклянись! Ты никому ничего не скажешь? Будешь молчать, как могила?

— Рот на замок! У нас с вами теперь большая тайна. Мы как три заговорщика — вы, барышня, я и Габор Бороши. — Она проводила меня к двери. — А сейчас все забудем. Нас никогда не было на Бастайгассе. Вы не видели жгучую испанку, а я — маленького Морица. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Лизи. Спасибо тебе за все.

Незаметно я проскользнула в свою комнату и спряталась под одеяло.

Теперь я узнала, каковы они, мужчины: порочны, ужасны, ребячливы и глупы! Я ничего больше не хочу знать о них.

А сейчас — быстро спать. Завтра я должна хорошенько позаниматься в манеже. Завтра? Нет, сегодня! Через несколько часов! А в девять часов — заутреня в церкви. Надеюсь, никто не заметит, как я устала. Смогу ли я еще хоть раз посмотреть в глаза Габору?

Хватит ли у меня сил на прыжки?

18 августа я должна одержать победу!!! А теперь — хватит размышлять! Всегда нужно делать только самое важное. А сейчас самое важное — уснуть и хорошенько выспаться! Все остальное уладится само собой!

Мне повезло: благодаря проделкам местных озорников никто не заметил, как я была бледна в то воскресенье. Дело в том, что ночью шутники поменяли таблички на лавках Эннса, и всеобщее внимание было привлечено к этому событию, а не к моему внешнему виду.

Когда мы шли в церковь — тетушка Юлиана, слава Богу, не заболела, — над булочной Шнеллендорфа висела табличка «Табак от К и К», а над Салоном мод Лилли Цирмиллер — «Изготовление щеток». Над кондитерской Пумба красовалась вывеска «Городской госпиталь», а над мясной лавкой Конрада Кропфа — «Акушерка Митци Прангер».

Сама же неутомимая Митци Прангер — как мы узнали позже — вышла в этот день из дома в самую рань, а возвратившись, увидела над своей дверью вывеску «Свежие мясные и колбасные изделия». Смеяться над этой проделкой она не стала, а прямиком направилась с жалобой в жандармерию, к оберинспектору Веберу.

Тому не пришлось долго ломать голову, кто бы это мог быть, он сразу же обвинил братьев Шпундов из гарнизона, дружков Габора. Такое случалось уже не раз. Перевешивание вывесок с одной лавки на другую было их излюбленной шуткой после вечеринок, но ради Габора — оставалось всего десять дней до дня рождения императора — братьям вынесли весьма щадящее наказание. Габора заставили извиниться перед бургомистром, что он и сделал. Пристально глядя на Габора сквозь монокль, градоначальник потребовал в качестве компенсации по бутылке коньяка с каждого провинившегося. Это оказалось дорогим удовольствием, но генерал покорно оплатил расходы, не протестуя и не споря. Самое главное — чтобы перед ответственными скачками сохранялись покой и гармония!

В манеже также не было сказано ни одного дурного слова, хотя я с трудом сдерживалась. Я не могла заставить себя взглянуть в глаза Габору. Перед глазами то и дело всплывали сцены из борделя и не давали мне покоя — голые девки, канкан, а больше всего меня мучила мысль: ведь чтобы так укусить мужчину, как это сделали с Габором, нужно было сидеть у него на коленях! И кого же я представляла себе сидящей у него на коленях? Круглую, как шар, толстуху Зору! Ведь след у него на шее был такой же формы и длины, как гадкий, громадный, словно волчья пасть, размалеванный жирный рот этой шлюхи. При этой мысли меня аж бросило в жар от гнева. Конечно, ни о какой концентрации внимания не могло быть и речи, и вот результат: я плюхнулась в песок.

В тот день я падала дважды. Слава Богу, серьезно не пострадала, но мужчины впервые не на шутку встревожились, как, впрочем, и тетушка Юлиана, которая тоже тревожилась — правда, совершенно по другой причине.

Дело в том, что с утра у меня болело горло, и к вечеру после занятий в манеже мне не стало легче. Тогда она послала за доктором Кнайфером, который сразу же заставил меня широко открыть рот и долго смотрел мне в горло.

— Сильное раздражение дыхательных путей, — констатировал он, — и если бы передо мной была не юная фройляйн, а молодой человек, я бы сказал, что он перекурил.

— Перекурил? — оторопев, воскликнула тетушка. — Но моя Минка даже не знает, что это такое.

Доктор Кнайфер принюхался к моим волосам:

— Да. Запах сигар.

— Сигар? Их действительно курят у нас в курительном салоне… Но наше дитя там в жизни не бывало.

Доктор Кнайфер молчал. Он прописал мне микстуру от кашля из елового сиропа с маслом из апельсиновой цедры, массаж и полоскание с эвкалиптовым маслом. В понедельник от моей хрипоты в голосе не осталось и следа.

Но зато случилась катастрофа другого рода: в постели Габора обнаружили мою розовую подвязку. Ее нашла горничная по имени Хильди и, вместо того чтобы отдать Цилли или Юзефе, тайком показала ее всем домочадцам, а затем торжественно вручила моей тетушке. Мое имя было вышито на подвязке мелким белым бисером и отчетливо читалось.

Как это часто бывает в таких случаях, я была в полном неведении. Ничего не подозревая, я сидела за вторым завтраком, вернее, в ожидании его, так как после утренней тренировки довольно-таки проголодалась — как вдруг появилась тетушка. Одетая в айвово-желтое летнее платье, с белыми маргаритками в волосах, она шла такой быстрой походкой, что юбки у нее развевались на ходу.

За ней в розово-красном шелковом платье, с выбивающимися из-под черной шляпы рыжими волосами следовала Валери. Не говоря ни слова, они сели напротив меня.

— Дорогая Минка, ты только не волнуйся, — начала тетушка, поправляя гребенку в моих волосах, — все силы надо сберечь на 18 августа, но… позволь задать тебе… как бы это сказать… один деликатный вопрос. Хотя — нет! Спрошу прямо. Тут ходят дичайшие слухи: Габор и ты… Вы ведь помолвлены. Но в прачечной говорят, что вы тайком уже ведете брачную жизнь. Что это якобы случилось в Айхберге, и что вы, любезная княгиня, этому покровительствуете, и что Габор подарил тебе кольцо, и что у тебя, Минка, есть ключи от его комнаты и по ночам ты тайно его посещаешь. Я лишь повторяю то, о чем судачат. Лично я не верю ни одному слову. Фантазия людей не знает границ… но все же мне хотелось бы знать, — она вынула мою розовую подвязку из своего рукава, — откуда у Габора эта вещь?

— Минка, отвечай, — пробормотала княгиня, — мы ни в чем тебя не обвиняем… но все-таки… может быть, ты ее ему подарила?

— Да нет же. Он сам ее нашел где-то.

— Ты хочешь сказать, украл? Из твоего комода? — в тревоге вскрикнула тетушка.

— Нашел на полу. В красном салоне. Во время венгерской вечеринки. — Я рассказала, при каких обстоятельствах потеряла подвязку.

Дамы с облегчением переглянулись.

— Я верю тебе, — сказала Валери.

— Я тоже. Только каким образом мы все это объясним Эрмине?

— Осторожно. Если хотите, я отдаю себя в жертву.

— А что я скажу моим людям?

— Правду. Венгерский темперамент, чардаш, все так, как рассказала Минка. А на всякую чушь не стоит так реагировать. Мы выше этого!

— Слава Богу, что вы такой разумный человек, — радостно воскликнула тетушка, возвращая мне подвязку. — Вот так и надо будет сказать прислуге, и тогда они перестанут судачить.

— Скандала не должно быть, — заметила Валери, — я сейчас видела внизу генерала, он только посмеялся. «Полная чушь», — сказал он и попросил извинения за глупость своего сына. А еще он просил передать, что все решится самым благоприятным образом.

— Благоприятным? Что он имел в виду? — затаив дыхание, спросила тетушка.

— В том-то и вопрос, — улыбнулась Валери. — Думаю, он хочет свести Габора с Минкой.

— Что? — тетушка от удивления вытаращила глаза.

— Моя дорогая Юлиана, вы еще не знаете о том, что визит дам Фогоши отменяется.

— Нет!

— Упала с лошади в ров во время охоты.

— И генерал не расстроен?

— Отнюдь нет. Более того, постоянно делает намеки, что настала пора Минке стать членом их семейства.

— Но мы пока не получили залога. Мы, правда, не теряем Хюбша из виду, но это может длиться годами.

— Никакого залога не требуется. Минке надо только победить на скачках, и этого будет вполне достаточно. У нашего Зольтана золотые руки. Я уверена, что он вам обеспечит выигрыш.

— А как с Эльвири и Габором? Между ними ведь было все решено. Объединение состояний, общий конезавод… не понимаю.

— Угадайте с третьего раза! — засмеялась Валери. — Сейчас сообщу вам еще один сюрприз: у нашего Зольтана есть невеста!

— О нет, — тетушка яростно замахала веером, — с каких это пор? С каких пор?

— С тех пор, как он вернулся из Вельса.

— Невеста из Вельса?

— Он не говорит. Единственное, что я знаю: влюблен, как мальчишка, даже на помолвку нет времени, страшно торопится, хочет жениться как можно скорее.

— Я так и знала, — ликовала тетя, — у нас в Верхней Австрии есть одна женщина, которая…

— Вы имеете в виду ту, с осиной талией?

— Сверху и снизу раздута как паруса…

— Глупое создание, кроме фигуры за душой нет ничего, — пробурчала Валери.

— Так подготовимся к сюрпризу…

— Сюрпризу со стороны куклы с фигурой, как песочные часы? Никакого сюрприза тут нет. Ее в двенадцать лет уже затягивали в корсет, и кругозор у нее такой же узкий, как и талия.

— Но ей мы обязаны непредвиденной милостью.

— Вот как… Да-да… Конечно, ей рады: она ведь сделала доброе дело. Но подходящая ли она кандидатура, чтобы войти в семью…

— Кто знает? — с удовлетворением проговорила тетушка. — Итак, Минка, ты останешься с нами в Эннсе. Это самый лучший подарок! Я так мечтала об этом… и сейчас мне хочется петь и танцевать от радости.

Она подпрыгнула и поцеловала меня.

Принцесса тоже поцеловала меня.

— Но это пока неофициально, — предостерегла она, — прошу не распространяться. Если кто спросит, я вам ничего не говорила.

— Даю честное слово, — согласилась тетушка, — будем держать в большом секрете. Его Превосходительство уже знает, где будет свадьба? Что-нибудь говорил по этому поводу?

— Нет, ничего.

— Надеюсь, у нас, в «Черном орле»! Я устрою грандиозный праздник. Мы отпразднуем свадьбу и помолвку наших детей с концертом, балом, ужином и фейерверком с городской башни. Это будет незабываемое событие. Минка, душа моя, а сама-то ты рада? Но не забывай: никому ни слова! Держи рот на замке! А я и подавно буду молчать!

После обеда вернулась Эрмина и сразу же оказалась в курсе всех дел. Она приехала с подарками от брата Фрица, и с первого же взгляда стало ясно, что поездка удалась на славу.

— Что это за новости, которые мне тут сообщили? — спросила она, как только я поцеловала ей руку и она обняла меня. — Значит, никаких Фогоши и помолвка — ко дню рождения кайзера? Стоит мне только отлучиться, что-то обязательно происходит. Как тебе, мой ангел, жилось в мое отсутствие?

— Плохо. Мне вас очень недоставало.

— Мне тебя тоже. Смотри, что я тебе привезла, — она протянула мне красивый фолиант. — Это… ты ведь об этом говорила?

— «Летучая мышь»! — в восторге вскрикнула я. — Спасибо! — я отвесила глубокий поклон.

— Это клавир, а это, моя дорогая, текст к нему. После дня рождения императора сразу начнем репетировать. Ты будешь петь партию Адели, а я — Розалинду. Твой дядя будет исполнять доктора Фальке, а на роль Айзенштейна пригласим бургомистра. Цилли может сыграть роль Хозена, у нее высокий хороший альт. Послушай, какой удачный текст сочинил Женэ — самый лучший, который мне приходилось читать. Очень естественный! Совсем не вычурный. Послушай, здесь попадаются даже такие словечки, как «прыщик» или «мышонок». И это в оперетте! Я дважды прочитала либретто и страшно смеялась. И, представь себе, звучит ничуть не пошло, хотя и может так показаться.

Я проводила ее до комнаты. Посыльный Карл помог с багажом.

— Мне надо так много рассказать тебе. Ты удивишься. Возможно, ты выйдешь замуж за Габора. Я так решила: будем говорить в открытую. Ты взрослая девушка. Ты должна все знать, мой брат того же мнения. Постой, я только немного освежусь. Сейчас дивная погода, мы прогуляемся до парка, найдем укромное местечко, где можно откровенно поговорить обо всем.

— Пешком? — удивилась я. — Мы пойдем туда пешком?

— Угадала!

— А вы не устали с дороги?

— Я всю дорогу сидела. Сейчас нам принесут мороженое, из кухни. Для меня фиалковое с лимоном. А ты какое хочешь? Ванильное? А потом — на прогулку.

В парке у замка Эннсэг, устроенном на английский манер и уступающем лишь Аугартену в Вене, мы просидели целый час. Пруда, фонтанов и источников здесь не было — слишком засушливая почва. Но зато парк изобиловал прекрасными деревьями, клумбами, аллеями, павильонами, игрушечными храмами, беседками. Повсюду благоухали розы. Настоящий рай для бабочек и птиц. Немудрено, что горожане уважали и почитали владельцев замка. За многие годы здесь не сорвали ни единого цветка, не сломали ни одной ветки, не сорвали с дерева ни единого листика. Таким был город Эннс. Здесь умели вести себя достойно и гордились этим.

— Хорошо, что вы сегодня уже отзанимались в манеже. — Мы сидели в тени великолепного каштана, моего любимого дерева. — У нас предостаточно времени, и я сразу же приступлю к делу. Без всяких предисловий. Да, самое важное: мы будем говорить как два взрослых человека. Ты можешь спрашивать меня обо всем… в том числе о самых деликатных вещах. Если тебе что-то непонятно, я постараюсь все объяснить.

Я даже представить себе не могла, что наступит день, когда я буду задавать деликатные вопросы, и кому? Эрмине! И вот этот день настал. Через два часа я знала ответы на все вопросы, мучившие меня с детства.

Пятнадцать лет моя маленькая гувернантка хранила молчание, а сейчас ее словно прорвало. Она раскрывала один секрет за другим. Я не переставала удивляться.

Эрмина не была моей матерью.

И дядя Луи не соблазнял ее.

Мсье Хюбш из Вены тоже не был моим отцом — это я угадала верно. И я действительно была в родственных отношениях с императрицей.

Но остальное оказалось слишком сложным.

Да, моя белокурая матушка действительно произвела меня на свет, но вот незадача: у меня было два отца! Один — славный добрый старый граф Шандор! И другой — герцог Луи из Баварии, старший брат нашей императрицы. Но ведь только один из них мог быть моим отцом. Вопрос — кто же из них?

— Думать плохо о своей матери — последнее дело, — сказала Эрмина после минутного молчания. — Дело не в ней: виноваты мужчины. И чтобы ты лучше поняла, я тебе расскажу, как все было — между ней и Шандором. Как ты думаешь, где они встретились в первый раз? Здесь, моя дорогая! Не в парке, конечно, где мы сейчас сидим с тобой, а неподалеку отсюда, в замке. Существует известное родство, как тебе хорошо известно. Наш Шандор каждый год посещает эти места, а за два года до твоего рождения твоя мать как раз училась здесь кулинарному искусству.

Твоя тетушка была первой красавицей Эннса, а второй была твоя мать. Там, где они появлялись, творилось нечто несусветное. Мы тогда с твоей мамой представляли собой довольно веселую парочку. Молодые люди, в том числе твоя мать и твоя тетушка, не были домоседами. Бургомистр был самым старшим из нас, душой общества. Мы устраивали пикники, совершали прогулки, давали музыкальные представления, которые все с удовольствием посещали, вся знать. У твоей матери был великолепный голос — эту черту ты унаследовала от нее. Еще ребенком она выступала солисткой с церковным хором и на вокальных вечерах. Если где-то в Эннсе требовалось красивое серебристое сопрано, всегда приглашали ее.

Слушай внимательно. Итак, на чем мы остановились? Ах да, Шандор.

Впервые он увидел ее на кухне, в замке. Там было много девушек, но из всех ему приглянулась она, хотя и была в белом фартуке и белом чепчике. Она всегда выделялась горделивой осанкой и умением вести себя.

Но когда Шандор впервые услышал, как она поет, его словно громом поразило. Ее и в замке часто вызывали в салон, чтобы она спела, а твоя мама все знала наизусть и совершенно не стеснялась выступать в обществе. И вот однажды она стояла перед светской публикой, без всяких нот и совершенно уверенно пела свою партию, а уж внешность ее была на загляденье: густые светлые волосы и изумительная фигура. Шандор сразу же захотел пригласить ее в свой замок, в Венгрию.

Дальше события развивались следующим образом. Твоя мама вовсе не хотела уезжать в Венгрию. Когда она закончила обучение, тут такое началось! Все в Эннсе предлагали ей руку и сердце, и самым богатым женихом был Конрад Кропф. У него была мясная лавка, и он еще собирался открыть ресторан, и ему срочно потребовалась повариха. Этого господина Кропфа ты знаешь — грубоватый тип. И ты знаешь, что у него творится дома: жену он избивает до полусмерти. Бедная женщина! В общем, твоя мать ему отказала, но весь Эннс был на его стороне. Он так домогался ее, что она вынуждена была бежать отсюда.

Я от ее имени отправила телеграмму в Венгрию, сообщила, что она готова приехать. Потом мы вдвоем — мы с ней ведь ровесницы и были очень дружны — тайком уехали к Шандору. Он был просто счастлив… Еще есть вопросы, Минка?

— Нет. Пожалуйста, продолжайте.

— Когда твоя мать прибыла в Венгрию, Шани — я имею в виду графа Шандора — уже исполнилось семьдесят три года. Он был женат на дальней родственнице, пятиюродной кузине, — типичная история в этих кругах. Брак был неплохим, жили они каждый сам по себе, много путешествовали, чтобы не быть вместе. Детей не завели. Как говорится, мир да покой — но не больше, любовью там не пахло.

Но как только в его жизнь, как бабочка, залетела твоя мать, в графине вдруг вспыхнула жгучая ревность. Она воспылала к ней лютой ненавистью, потому что Шандор страшно влюбился в твою маму. Ухаживал, говорил кучу комплиментов. Я предостерегала ее, но без толку.

Ты знаешь графа Шандора. Он выглядит намного моложе своих лет, и он настоящий джентльмен. А твоя мать страшно тосковала по дому. Никто из прислуги графа не мог ей понравиться: кому нужен кучер, если у твоих ног хозяин замка?.. Ну вот она и уступила ему и стала его женщиной.

— Падшей женщиной в нищенской обители?

— Вовсе нет. В замке. На третьем этаже. Она занимала несколько чудесных комнат… Ты знаешь, Минка, большинство женщин в ее положении действительно кончают в нищете. Но есть и исключения из правил. А через год случилось это: на свет появилась ты. А сейчас, дитя мое, я должна сообщить тебе нечто шокирующее.

Эрмина сделала небольшую паузу, глубоко вздохнула, выждала, не задам ли я ей какого-нибудь вопроса, но я уже догадалась, что было потом, и молчала.

— Ты спросила меня, отчего у девушек наступают месячные, а я ответила: просто так. Но в действительности они наступают, чтобы могли появиться дети. А дети, пусть это тебя не пугает, зарождаются в чреве матери после исполнения супружеского долга. Их приносит не повитуха, как обычно объясняют юным девушкам, чтобы те не боялись замужества и материнства.

Но супружеский долг можно исполнять и… вне брака. В таких случаях дети тоже рождаются, но могут быть всякие неприятности, что и произошло с твоей мамой.

О твоем будущем появлении на свет стало известно. Случился переполох. От графини пытались утаить правду, и для твоей мамы срочно потребовался супруг. Тогда и всплыла кандидатура господина Хюбша, племянника управляющего замком. Да, его не назовешь ни Аполлоном, ни Сократом, но он был холост и имел незапятнанную репутацию. Кроме того, он унаследовал фабрику фесок. Правда, дела там шли не особенно хорошо.

Хюбш, конечно, не был идеалом твоей мамы, но он был в тысячу раз предпочтительнее Кропфа, и тут она сама вступила в игру. У Хюбша, кстати, наклевывались отношения с дочерью одного портного: уж очень он ей нравился. Однако твоя мама была для него блестящей партией, и он понимал, что такой шанс вряд ли еще когда-нибудь ему представится.

В конце июля сыграли свадьбу. И когда ты появилась на свет, всем было сказано, что ты родилась семимесячной. Вначале Хюбш вел себя прилично. Досаждать маме он начал после рождения твоего брата Альбрехта. И вот что еще, Минка, о чем ты не знаешь. Если благородный мужчина любит женщину, с которой он и не живет в браке… то ему дорог и их ребенок. Он постарается дать ему хорошее воспитание, в хорошей семье, с гувернанткой, которую он оплачивает. Поэтому Шандор обеспечил твою маму как принцессу и до твоего совершеннолетия вкладывал кучу денег в фабрику Хюбша. В знак благодарности за то, что тот воспитал тебя как своего законного ребенка.

— Какое же приданое получила моя мать?

— Очень большое. Сорок две тысячи гульденов.

— Сорок две тысячи?

— Наличными! Хюбш стал вдруг таким важным! Через год его маленькая мануфактура превратилась в настоящую процветающую фабрику, производство возросло вдвое. Но я сразу же поняла, что тебе с Хюбшем будет нелегко. Твою мать тоже было очень жалко, а Шани, я имею виду Шандора, искал для тебя гувернантку, и тогда я решилась поехать вместе с вами в Вену.

До того времени я долго жила в Англии и в Париже — я никогда не рассказывала об этом. А в тот момент мне было нечего делать, замуж я не хотела, бургомистра отвергла уже в десятый раз. Шандор пылал от любви к твоей матери, и я воспитала тебя, как воспитывают детей из самых знатных семейств. Я всегда мечтала о том, чтобы ты, с твоими манерами и талантом и с твоим приданым, удачно вышла замуж. Ты выглядишь как член нашей семьи — по материнской линии ты немногое унаследовала. Учитывая твое происхождение, я постаралась подобрать тебе хорошую партию. Габор мне понравился, но он предназначался другой… и то, что все так быстро изменилось, для меня совершенно непостижимо. Ну, спрашивай же, дитя мое!

— Почему я поначалу так не понравилась генералу? Когда мы только что прибыли в Эннс?

Эрмина засмеялась:

— А что ты думаешь? Тут дело в деньгах, в состоянии. Когда Шандор умрет, все его состояние перейдет генералу. Тот кипел от ярости, что твоя мать получила такое содержание. Они перестали разговаривать друг с другом. Да, это была настоящая семейная вражда. Генерал нанял адвокатов, писал жалобы, но все напрасно.

— Как жаль.

— Нет, не жаль, это возмутительно! Сейчас он, видите ли, влюбляется, как мальчишка, в предмет своей ненависти, то есть в тебя, и мечтает видеть тебя в качестве невестки. Великолепно! Ты всю жизнь была для него лишь «дорогой игрушкой». Шандор всегда твердил, что важно не только происхождение, но и воспитание и что из тебя может кое-что получиться, даже если твоя мать не является дамой высшего общества. И он был прав. Лучшего из тебя не могло получиться — умнее, и красивее, и милее…

— А граф Шандор действительно любил мою мать?

— Любил — не то слово! Он сходил по ней с ума!

— Но жениться на ней он не мог!

— В принципе — мог. Только в то время он был несвободен. А когда его жена умерла от водянки, твоя мать была уже мадам Хюбш. Послушай, Минка, что я тебе скажу. Когда мужчина из знатного рода женится в первый раз, по большей части он делает это по расчету — на женщине того же круга, из семьи с хорошей родословной и со связями, так, чтобы обеспечить своим детям безбедную жизнь. А когда соблюдены все приличия и уже есть наследники, можно жениться во второй раз, и тогда это уже происходит по любви — о предрассудках забывают. На такие браки хотя и смотрят косо, но прощают — прощают людям их слабости. В такой ситуации Шандор обязательно женился бы на твоей матери, я в этом убеждена.

Я молчала.

Выходит, я была на волосок от счастья. Если бы графиня отбыла в мир иной пораньше, я сама была бы теперь графиней, выросшей в венгерском замке, и не было бы в моей жизни никакого Хюбша… Да, не повезло мне. Но смерти я никому не пожелаю, даже тем, кого уже нет в живых.

Эрмина поднялась.

— Пожалуй, пора размяться. Погуляем еще немного, и я расскажу о баварцах.

— С удовольствием, — я взяла свой зонтик и тоже поднялась с места.

— А теперь, дорогая, должна похвалить тебя. После всего, что я рассказала, ты выглядишь молодцом. Все восприняла мужественно, не как кисейная барышня.

Взявшись под ручку, мы медленно прошлись до конца каштановой аллеи в направлении замка вдоль обсаженной розовыми кустами дорожки. На нашем пути попалась огромная липа, под которой была сооружена скамья. Мы присели.

— Итак, Бавария, — начала Эрмина, повернувшись ко мне так, чтобы видеть мое лицо. — История довольно запутанная, но чтобы тебе было понятнее, скажу сразу: между нами и Бороши существует давняя связь. Она идет из поколения в поколение, внебрачные отношения и прочее, это невозможно искоренить.

Все знают о пристрастии нашей императрицы к мадьярам, и венгры стоят горой за нее, готовы, если потребуется, отдать жизнь за венскую кузину. Среди ее охотничьей свиты есть несколько страстных поклонников, один из которых — наш Зольтан. Насколько близки их отношения, не моего ума дело. Короче говоря, все здесь десять раз перемешалось — неофициально, конечно. Вот почему Маргита так поразительно похожа на императрицу.

Дело в том, что она младшая сестра Шандора — точнее говоря, сводная сестра, и она жива. Чуть позже я объясню тебе, что к чему.

Владения Шандора находятся невдалеке от Гёдёллё, охотничьего замка императрицы, куда каждую осень стекается вся венгерская знать, Их Величества, Зольтан, конечно, тоже. Шандор в течение многих лет устраивает большой прием, и эти его празднества славятся по всей империи.

Герцог Луи, старший брат императрицы, часто бывал там. Однажды он посетил замок, когда еще был холостяком. А то, что Луи испытывает слабость к женскому полу, знает каждая собака. И вот там он видит твою мать, не сводит с нее глаз, ходит за ней по пятам. И что бы ты думала? Вскружил ей голову! Не буду вдаваться в детали, но в итоге они сблизились. Никто в замке не заметил этого — кроме меня. Чего только я ни делала, чтобы вразумить их, — все напрасно.

Еще раз повторяю: ты не должна плохо думать о своей матери, но таковы уж баварцы! Их можно простить — они не похожи на остальных. Они очень образованы, страшно талантливы и к тому же в большинстве своем очень красивы. Мужчины — высокие, статные, у женщин — волосы дивной красоты. Существует даже поговорка: «волосы, как у баварской принцессы».

И у всех бурный темперамент. Горячая кровь. Художественные натуры. Они музицируют и сочиняют стихи, обладают безукоризненным вкусом. Вот, скажем, нынешний король Людвиг Второй. Ты посмотри, чего он понастроил — ведь все это войдет в историю! Он так молод, ему всего двадцать девять, а уже одиннадцать лет на троне!

Я рассказываю тебе это, чтобы ты лучше поняла свою маму. Представь себе, появляется брат императрицы, холостой неотразимый красавец, и клянется тебе в вечной любви. Не исключено, что он лгал, когда обещал жениться. Но перед таким обаянием женщине очень трудно устоять.

Для меня тот май, прямо скажу тебе, был тяжелым испытанием. И вечная возня на третьем этаже, по ночам, да и после обеда, и постоянный страх, что Шандор заметит — да, никогда я этого не забуду. Но мне удалось замести все следы. Скандала не случилось, хотя Луи задержался на целую неделю. Иногда мне казалось, что он даже хочет, чтобы Шандор узнал правду.

— Но почему?

— Из удали. Таковы уж мужчины.

— Но он ничего не заметил?

— Нет. Луи потом уехал. Я еще ему поклялась — кстати, твоей матери тоже, что все останется между нами, чтобы ни малейшая тень не упала на него и императрицу. Так мы и поступили, хотя в этом не было никакой надобности. В том же году он женился — не на графине или принцессе с богатой родословной, — нет, на актриске. Был большой скандал.

Итак, ты спросишь, является ли Луи тебе отцом или нет? Твоя мать сама этого не знает. У Шандора никогда не было детей, ни от жены, ни от любовниц. У Луи есть законная дочь, но помимо нее разбросаны по всему свету маленькие талантливые отпрыски вроде тебя. В действительности Луи блондин, свои волосы он красит в черный цвет. Впрочем, у тебя глаза Шандора. Кстати, Шандор не сомневается в том, что ты его дочь, поскольку ты очень похожа на Маргиту. Послушай, тебя все это не удивляет? Ты не задаешь мне никаких вопросов.

— До некоторых вещей я додумалась сама.

— Прекрасно. Мы, кстати, поклялись, что, пока живы, о приданом не будет сказано ни слова. Что касается денег, то с этим все ясно, покончено раз и навсегда. Но поскольку ты многое додумала сама, я только восполнила некоторые пробелы и клятву не нарушила… Ты хочешь что-то сказать? Спрашивай.

— Так теперь все дело официально оформлено?

— Ради Бога, что ты говоришь! Конечно, нет! Официально ты дочь фабриканта, законная дочь, и останешься ею до конца. Все, что я рассказала тебе, должно остаться строго между нами. Но что касается Хюбша, дитя мое, тут такая история. Есть один человек, который строит в Леопольдштадте доходный дом. Только зовут его не Рюдигер, а Николаус. В дом вкладываются средства, но совершенно конфиденциально… Бог мой, как чудесно благоухают розы! Ты чувствуешь их аромат?

— Конечно.

— Вдыхай глубоко, Минка. Этот аромат благотворен!

Некоторое время мы сидели молча, наслаждаясь прекрасным парком.

— У меня нет часов. Ты не знаешь, который час?

— Наверняка уже половина шестого.

— Тогда пойдем. Нам пора. А вечером мы чудно повеселимся в Бирквелле. Там сегодня театрализованный вечер «Запутавшаяся невеста». Должно быть очень весело. А завтра я приглашаю в отель, в большой зал ресторана. Я уже обещала твоей тетушке дать ответный ужин за ее венгерский прием.

— Чу́дно. Очень рада этому.

— Вот тогда и выпытаем у генерала, как обстоят дела с помолвкой. Боже мой, Минка, может быть, тебе удастся выйти замуж по любви? Знаешь, какая это редкость? А то, что я тебе сегодня рассказала, хорошенько обдумай. Все хорошо, что хорошо кончается. Сейчас есть ты и есть я… — она помедлила и улыбнулась мне. — Я ведь тоже «отпрыск», и во мне тоже течет баварская кровь. Расскажу как-нибудь в другой раз.

Историю Эрмины я узнала после спектакля. У нас было хорошее настроение, и если бы она до этого не рассказала мою историю, я никогда бы не поверила в ее.

Теперь стало понятно, почему Эрмина в совершенстве говорила по-английски: она родилась в Англии, в графстве Суррей.

Я поняла также, почему она воспитывала меня в такой строгости. Не только из-за моей матери, нет, из-за своей матери тоже. Ее мать слыла необыкновенной красавицей, что и определило ее судьбу. Она была баронессой Бороши, и тогдашний король Баварии заказал для своей знаменитой портретной галереи красавиц в Мюнхенской резиденции ее портрет.

После того как он слишком часто и слишком подолгу заглядывал в ее жгучие карие глаза, она вынуждена была уехать в Англию — до того, как пришлось бы скрывать растущий живот. К тому же, она не хотела соединять свою судьбу с одним веселым вдовцом из Ципса.

Она оставила ребенка на попечение других людей, вышла замуж по любви за Фришенбаха, а Эрмину впоследствии удочерили приемные родители. В Англии у Эрмины была гувернантка. И кто, как бы вы думали, она была? Леди Маргита. Круг замкнулся.

— Но у меня с Маргитой не было таких отношений, как у нас с тобой, — заметила Эрмина. Было уже около полуночи. Мы сидели в ее комнате, на желтой софе, держа в руках маленькие рюмочки с вишневым ликером. — Мы с ней никогда не любили друг друга. Маргита слишком фривольная женщина. Она очень образована, у нее острый ум, она очень привлекательна, у нее есть шарм. Но в жизни ее интересует только одно — собственное удовольствие. Если ей что-то взбредет в голову, она, не думая о последствиях, летит к цели.

Когда мне было четырнадцать лет, она влюбилась в английского лорда. Он собирался в Индию, она тоже загорелась этой идеей. И знаешь, что она делает? Дарит мне миниатюру и, недолго думая, отсылает меня в Париж, в пансионат. Я была в бешенстве. Потом мне понравилось жить в Париже, я даже не хотела оттуда уезжать. У меня там были подруги, было весело. И что же дальше? Лорд погиб во время охоты на тигров, получилось, что не он убил тигра, а тигр его. Овдовевшая Маргита возвращается назад, внезапно забирает меня из пансионата, и мы направляемся в Эннс.

— А я думала, вы не любите Париж.

— Тогда я была от него в восторге. Это было в блестящую эпоху Второй Империи, во времена Наполеона III. Оффенбах, оперы, концерты, балы, театры… Наполеон был нашим злейшим врагом, всегда защищал наших противников. Из-за него мы потеряли Италию, на его совести смерть Максимилиана, брата императора, которого расстреляли в Мехико, но сама по себе жизнь в Париже была сплошным удовольствием.

Эрмина выпила ликер до дна.

— Хочешь еще? Нет? — и налила себе еще. — Если я что-нибудь имею против французов, так это только из-за Валери, — продолжала она, — но, в сущности, французы — моя любимая нация. Это народ с древними культурными традициями. А какой поэтический язык! Звучит, как музыка! Это утонченные люди с большим чувством юмора, восприимчивые ко всему прекрасному, чего лишены многие другие народы. Подумай только, Наполеон приглашает архитектора — его звали Хаусман, — который создает по его приказу прекраснейшие бульвары, а по обеим сторонам прекраснейшие дома на свете. Крыши домов там не красные и острые, как у нас, а круглые и серебристо-серые. А окна доходят до самого низу, чтобы было больше света в помещениях, а к стенам, чтобы не наткнуться на окно, прикреплены в рост человека решетки из кованого железа. Такого изящества у нас нет и в помине. — Она отпила глоток. — Кстати сказать, эти самые бульвары навели нашего кайзера на мысль создать в Вене Рингштрассе. По его указу городские стены так отшлифовали, что мы утерли нос Наполеону: дескать, тоже можем строить не хуже, чем он… Что-то я перескакиваю с пятого на десятое…

— А леди Маргита… она была компаньонкой принцессы Валери?

— Да. Она сопровождала Валери в ее кругосветном вояже. Ты знаешь, не успели мы приехать в Эннс, как Маргите уже захотелось бежать отсюда. И всей этой ерундой она забила голову Валери. Все капризы принцессы, протесты против всех и вся — все это влияние Маргиты. Да, но я ведь хотела сказать тебе совсем о другом. А именно — о баварском короле, о моем батюшке.

— Вы часто виделись с ним?

— Едва ли. Он не интересовался детьми. Он был очень талантлив, в языках так просто гений, но совсем не галантен. В конце жизни он оглох. Всем в замке выкрикивал в лицо самые гнусные оскорбления и был этим знаменит — и не только у нас, но и во Франции. По всему Парижу ходили его остроты. Он приезжал на Всемирную выставку в 1876 году с нашим кайзером, но об этом тебе лучше расскажет Полин Меттерних: ее муж был в то время послом в Париже, она застала баварского короля, когда он был в своей лучшей форме. А через год его не стало.

— Могу ли я задать действительно деликатный вопрос?

— Спрашивай, — Эрмина поправила валик за спиной.

— Разве тогда не было этого ужасного скандала?

— Ты имеешь в виду скандал в Мюнхене? Да. Мне как раз исполнилось шесть лет, когда мой отец влюбился в одну танцовщицу. Она была разведенной шотландкой, но везде представлялась испанкой. Отъявленная стерва. Сводила мужчин с ума, из-за нее произошло немало дуэлей. Моего отца она поработила полностью. Он был буквально у ее ног. И можешь себе представить, он позволял ей даже вмешиваться в вопросы политики. Она спровоцировала столько скандалов, что он, по ее милости, был вынужден отречься от престола.

— Как ее звали, эту танцовщицу?

— Лола Монтес. Он дал ей дворянский титул, сделал из нее графиню Ландсфельд. Но со временем ее лишили титула. Но это я рассказываю, чтобы ты поняла, почему я не вышла замуж. Я знаю, как это все выглядит — так сказать, за кулисами. Знаю, что приходится терпеть замужним женщинам. А свободной любви я тем более не приемлю, если даже короли отрекаются из-за нее от престола… Кстати, не знаешь ли ты, кто невеста нашего генерала?

— К сожалению, нет.

— Твоя тетушка тоже не знает, не говоря уже о Валери. Но у меня есть одно подозрение.

— Правда? Какое же?

Эрмина потянулась за графином с ликером.

— Давай выпьем еще по рюмочке. Итак, слушай меня. В театре во время антракта я пыталась выяснить, когда же он представит нам счастливицу невесту. Он рассмеялся и сказал, что сделает это в день рождения императора. На балу. Не раньше. Когда же я продолжала настаивать, он шепнул мне на ухо, что это будет колоссальный сюрприз: невесту все отлично знают, и он уже предвкушает удивление на наших лицах, когда объявит нам…

— Может, это фрау Хольтер?

— Нет, у меня есть смутное чувство, что он назовет Лизи.

— Лизи?!

— Да. И знаешь, почему? Ты помнишь тот венгерский ужин? Как она там себя вела? Как ластилась и ворковала с ним? А бриллиантовый крестик? Сегодня в театре на ней был бриллиантовый браслет, точно такой же, какой Шандор подарил твоей матери, когда дело приняло серьезный оборот.

— Но у нее фигура не в его вкусе.

— Да, она сильно пополнела с тех пор, как мы находимся в Эннсе. Уже не влезает в корсет. Талии почти нет. Но есть ли в этом мире совершенство? Да, Лизи всегда вызывала во мне какие-то непонятные, смутные подозрения. На прошлой неделе я не могла уснуть и услышала какой-то шум на лестнице. Вышла в коридор, посмотрела, и что я вижу: Лизи выходит из комнаты генерала.

— Вы в этом уверены?

— Почти наверняка. В руках она несла ночной светильник, было довольно темно, на ней было желтое платье, которое я никогда до этого не видела. Боюсь, как бы Зольтан не потерял голову — тогда Лизи станет баронессой Бороши.

— И, стало быть, моей свекровью.

— Да, причудливая ситуация.

Я схватила свою рюмку и выпила.

Так вот в чем заключался великий план Лизи. Вот почему у нее учебник французского языка, вот откуда ее вопросы об уроках верховой езды. Что касается ее желтого платья, мне-то оно было знакомо. Оно было на ней в тот вечер, когда она собиралась на тайное свидание. Я все отчетливо помнила. Это было вечером перед моим первым падением с лошади.

— Зачем кухарке учиться читать и писать? — продолжала Эрмина. — Только по одной-единственной причине: она хочет вписаться в высшее общество… О пардон, — она подавила зевок, — долгое путешествие дает, однако, о себе знать, сейчас я действительно чувствую усталость.

Она встала, взяла у меня из рук пустую рюмку и достала свои серебряные карманные часы.

— Минка, уже половина второго. Марш в постель. У тебя завтра тренировка, надо выспаться. А насчет Лизи не беспокойся. Скорее всего, я ошиблась. Спокойной ночи, дорогая!

До дня рождения кайзера оставалось всего восемь дней.

Ее Величество оказалась моей тетушкой, Эрмина — дочерью короля, а венгерские господа купались в море счастья. Русский князь заявил, что ставит на фрау Хольтер, и все его подпевалы последовали его примеру, после чего белокурая Венера вдруг стала фаворитом будущих скачек. Генерал принял это к сведению со злорадным восторгом.

Ему моментально удалось поставить на меня сорок две тысячи гульденов. Ровно такую же сумму поставили на мою конкурентку. Приданое моей мамы! Стоит ли говорить — мне надо было сделать все, на что я была способна.

Высота в метр двадцать уже не пугала меня. Всю последнюю неделю мы ежедневно брали высоту в метр тридцать, «чтобы в день рождения кайзера прежняя высота показалась нам ниже». Бордельные сцены я постаралась изгнать из своей памяти и теперь могла спокойно смотреть Габору в глаза.

Конечно, не все шло гладко. Я продолжала падать, нога выскальзывала из стремени. Однажды из-под меня даже выскочило седло, но я проявляла мужество, и мужчины — тоже.

Постепенно меня захватила царящая в городе суета. Подготовка к 18 августа шла уже давно. У всех была куча дел: у поваров, трактирщиков, кондитеров, всяческих товариществ, театральных трупп, хоровых обществ, у учителей и школьников. Каждый хотел превзойти самого себя. Этот день должен был остаться у всех в памяти.

Но речь шла не только об одном дне — 18 августа. Празднества должны были продолжаться всю неделю. В пятницу даже отменили пост, а на следующий день — это был день рождения кронпринца Рудольфа — драгуны устраивали в своем гарнизоне танцевальный вечер. А уж если драгуны устраивают бал, то на него слетается весь свет, от мала до велика. Манеж перестроили под танцзал, уставленный пальмами, а на песчаный пол — это был гвоздь программы — собирались настелить дубовый паркет, как в Венской королевской опере. Да, с расходами здесь не считались. Доски доставлялись в Эннс в громадных ящиках на пароходе, дело весьма дорогостоящее. Но это должен был быть паркет, точно как в Венской опере, потому что только на нем можно было танцевать вальс.

Все номера в «Черном орле» были зарезервированы, ресторан полон днем и ночью. Поскольку кайзер в эти дни находился в Верхней Австрии, на своей второй родине, в Ишле, совсем неподалеку от нас, часть его многочисленной родни и свиты разместилась в нашем отеле. В верхнем этаже под крышей не было ни одной свободной комнаты для прислуги. Кругом мелькали роскошные ливреи, отель кишел как улей.

«Наши сердца принадлежат императору» — гласил лозунг на наших воротах, а над входом в ратушу висело полотнище со словами «Виват Францу-Иосифу Первому!». Разве не благодаря его императорской милости Эннс стал процветающим и почтенным городом? Не здесь ли проходили военную службу все граждане, которые что-либо значили для империи? И разве не своей любимой Верхней Австрии император обязан рождением? Иначе говоря — не здесь ли лечились соляными ваннами от бесплодия его родители, которым придворные врачи рекомендовали курорт Бад Ишль? Конечно же здесь! По этой причине Франца-Иосифа можно было смело назвать соляным принцем! Именно в Ишле он праздновал свой день рождения, а не в Вене. Здесь он отдыхал от государственных дел, ходил на охоту. Ему было только сорок пять лет, а на троне он находился уже двадцать семь лет.

Кроме того, наш император был скромным человеком, избегал роскоши, мало ел, спал на полевой кровати, как солдат, и если даже ему не везло в войнах, то его успехи в экономике были феноменальными. Его сын Рудольф считался самым завидным женихом на планете. Все принцессы мира, бывшие на выданье, совершали вечерние молитвы, обращая взоры в направлении Вены, потому что после падения французской империи Вена представляла собой первый трон христианского мира с образцовым двором, и каждая принцесса мечтала стать следующей императрицей Австро-Венгрии.

Эрмина воспитала меня патриоткой, и теперь, когда у меня обнаружилась тетушка, принадлежавшая к этому двору, я еще больше радовалась блеску моей родины.

И вот он настал, этот великий день — среда, 18 августа!

Стояла великолепная погода. На голубом небе вплоть до горизонта не виднелось ни облачка. Над городом сияло яркое солнце. Ровно в пять часов утра я проснулась, разбуженная двадцать одним пушечным залпом. Взглянув на Главную площадь, я увидела, что все окна увешаны цветами, знаменами и пышными гирляндами из дубовых веток. Уже в половине седьмого в Эннсе царила неописуемая сутолока. Перед городской башней проходила торжественная церемония, на которую в праздничных одеяниях стекались люди из Эннсдорфа, Астена, Эннсхагена и Криштайна. Они спешили посмотреть торжественный парад в честь юбилея, в котором принимали участие драгуны, ветераны, представители различных товариществ, королевские стрелки, певцы, музыканты, девушки из женских объединений, одетые в белые платья.

В городе царила атмосфера праздника. Такого я в своей жизни еще никогда не видела. По всей стране был объявлен нерабочий день, беднякам раздавали бесплатную еду, на всех кораблях военного и торгового флота устраивались пышные приемы. Красивее всего было в Эннсе. Однако праздник омрачило мне одно непредвиденное обстоятельство: Лилли Цирмиллер, портниха, не успела дошить мое новое платье для верховой езды.

Все остальное было готово уже несколько дней назад и ждало своего часа в моей комнате: блестящие черные сапоги, новое белье, новый черный «помпадур», веер, вязаные перчатки и элегантная зеленая шляпа-цилиндр, лежавшая в круглой коробке из золотистого картона. Все было на месте, кроме самого главного!

Но виновата была отнюдь не фрау Цирмиллер, а проблемы с транспортом. Дело в том, что на южном направлении железной дороги произошел несчастный случай: грузовой поезд сошел с рельс, и про товарный вагон, застрявший на запасных путях, просто-напросто забыли. В результате красная подкладочная ткань вовремя не прибыла, а материю этого оттенка невозможно было достать нигде — ни в Штайре, ни в Вельсе, ни в Линце. В конце концов пакет прибыл с последней почтой вечером накануне праздника, когда мы уже сходили с ума от расстройства.

Лилли Цирмиллер работала всю ночь напролет. Торжественная церемония на Главной площади уже подошла к концу, заканчивался и парад, но платье все еще не было готово. Скачки были назначены на пять часов.

Чтобы как-то отвлечься от тревожных мыслей, мы с дядей Луи в последний раз обошли отель. Все было подготовлено наилучшим образом.

Бокалы сверкали, портреты кайзера украшали зеленые гирлянды. Столовое серебро в ресторане начищено до блеска, на белоснежных скатертях и салфетках из дамастовой ткани ни малейшего пятнышка. Повсюду стояли вазы с цветами. Все выдержано в черно-желтых императорских тонах: желтые розы соседствовали с черными фиалками, специально выведенными для дома Габсбургов.

Наш обход закончился. Часы показывали половину первого.

Платья все не было.

— Спокойно! Держать себя в руках! Сохранять мужество! — громогласно подбадривал меня генерал. — Ты даже не представляешь себе, что случается на поле боя! Надеюсь, из-за платья ты не потеряешь силы! Все обойдется. Уверен, наша славная Лилли нас не подведет.

В воротах уже показались первые гости, разодетые в пух и прах. В ресторане хлопали пробки открываемых бутылок шампанского. Кланяясь прибывающим гостям, мы с генералом направились к столу.

За нашим столом собралось немногочисленное общество: барон, Эрмина и я. Габор, сидевший с товарищами за столом для кавалеристов, ободряюще кивнул в мою сторону. Трапеза состояла из одиннадцати блюд, включая мороженое и торты. Струнный квартет играл Гайдна и Россини. По случаю торжественного дня музыканты облачились в красные концертные фраки. Зрелище представляло собой верх элегантности.

Я же продолжала нервничать из-за платья, что усугублялось размером ставок, поставленных на меня. В горле стоял ком.

— Сейчас наша всадница заставит себя поесть, — приказал генерал, — сегодня ей потребуется много сил. И никакого кофе на десерт, это слишком возбуждает. Основный девиз сегодняшнего дня: весело и спокойно. Иначе Аду понесет. И что бы там ни случилось, помнить: тише едешь — дальше будешь. Иначе пропадем.

Я заставляла себя немного поесть, и тут произошло чудо. Вдруг у меня проснулся аппетит. Шеф-повар превзошел самого себя, и все блюда были необыкновенно вкусны. К тому же, мой корсет под летним платьем светло-зеленого цвета, привезенным из Вены, был затянут довольно слабо, так что, встав из-за стола в половине четвертого, я была в прекраснейшем расположении духа. Все мои тревоги как рукой сняло.

И кто бы, вы думали, ожидал нас внизу, в холле? Компаньонка фрау Цирмиллер, Фритци. В правой руке она держала длинный серый, скрывающий нечто многообещающее чехол для платья.

— Тысячу извинений за опоздание, — сказала она, делая книксен. Вид у нее был усталый, глаза покраснели. — Но смею успокоить вас, милостивые господа: то, что я принесла, истинный шедевр. — Она еще раз присела в книксене. Затем театральным жестом открыла серый льняной чехол.

О — ля-ля! Такое стоило всяческих ожиданий! Прощай, мой старый коричневый театральный костюм! Прощай, моя коричневая плоская, как блин, шляпа! Грядут лучшие времена!

— Очень красиво, — благосклонно заметила Эрмина.

— Сказочно красиво! — воскликнул генерал и сунул Фритци в руку золотую монету.

Я не могла оторвать восхищенных глаз от роскошного зеленого бархата, от элегантного фасона, от развевающегося подола платья.

— Фритци, ты знаешь, где находится комната госпожи Танцер? — приветливо спросила Эрмина. — Будь добра, отнеси платье туда. — И, повернувшись к генералу, добавила: — Спасибо за великолепный обед. В котором часу встречаемся?

— Ровно в половине пятого. Ожидаю вас у входа.

Чудо моего превращения в сказочную наездница-принцессу происходило в комнате Юлианы. Цилли и Йозефа все подготовили, и настал волнующий момент, когда я подошла к большому зеркалу в ослепительно белом белье, туго затянутая в корсет. Тетушка, раскланивавшаяся с сотней гостей, а потому несколько усталая, торжественно произнесла:

— Дорогая Минка, наконец-то я могу заняться тобой. Целый день только и мечтаю об этом, — она раскрыла веер и, постукивая им, вытерла несколько капелек пота со лба. — К сожалению, я не смогу долго задерживаться с вами: в четыре должна быть опять с гостями, после концерта подадут кофе, сегодня нет ни одной свободной минуты с утра до вечера. Так, а где же платье? А, вот оно! Чудесно! Какая молодец наша славная Лилли! Ну, ангел мой, наступил очень ответственный момент.

Втроем они стали помогать мне надеть платье.

— Осторожно с рукавами, — предупредила Эрмина. — Надевайте медленно, чтобы не порвать подкладку.

— Да, очень осторожно, — тетушка расправила плечи платья, приподняла воротничок.

В комнате наступила напряженная тишина: все застыли от ужаса.

Тетушка Юлиана попыталась застегнуть спереди пуговицы. Но платье не застегивалось. На животе оставалась широкая щель, которую, как ни растягивай, никак нельзя было уменьшить. Тетушка вынула свой флакончик с нюхательными каплями.

— Зефи, на сколько вы затянули барышню?

— Насколько это было возможно.

— На сорок пять сантиметров?

— Так точно, госпожа.

— Значит, размер платья не соответствует. Будь любезна, измерь ширину талии.

Йозефа сделала книксен и взяла сантиметр. Ни жива ни мертва от страха, я наблюдала за ее действиями.

— Сорок три сантиметра, — закончив измерять талию на платье, гробовым голосом произнесла Йозефа.

— Что? Платье… Лилли обузила талию. Такое с ней случилось в первый раз. Зефи! Обмерь быстро барышню. Мне кажется, она пополнела.

Зефи покорно выполнила ее указание.

— Ну и что там? — в нетерпении спросила тетя. — Сколько у нее в талии? Говори!

— Пятьдесят сантиметров, — выдохнула она.

— Ерунда! — толстая Цилли вырвала сантиметр из рук Юзефы. — Ты не способна даже правильно измерить… Святая Мария! Так и есть. Пятьдесят сантиметров. Как это возможно?

— Я слишком много съела сегодня в ресторане, — еле слышно проговорила я.

— Что ж, остается только одно, — проговорила тетя, вынимая часы, — шнуроваться как можно туже, и не мешкая.

Я чуть было не поперхнулась:

— Не хочу возражать вам, но туже не получится. Я и сейчас с трудом дышу.

— Но послушай, Минка. Сорок пять сантиметров — это твой обычный размер, а уж двумя сантиметрами больше или меньше, не играет роли…

— Сорок пять сантиметров — это то, что у нее было до того, как генерал откормил ее, как рождественского гуся, — отрезала Эрмина, — венгерские завтраки, бекон с яйцами, чесночные хлебцы, вино — все это не прибавляет стройности.

— Вот в этом ты совершенно права…

— А тебе следовало бы позаботиться об этом, Юлиана. Ты помнишь, когда была последняя примерка?

— Как раз перед твоим отъездом к брату Фрицу. Платье шили на манекене, — тетя вытерла со лба капельки пота. — Минка, крепись. Утянуть семь сантиметров — не проблема.

— Моя дорогая Юлиана, Минка только что сказала, что ей и так трудно дышать. Ты хочешь, чтобы она задохнулась прямо верхом на лошади? На глазах у всего города?

— Никто не хочет, чтобы она задохнулась. Ты преувеличиваешь, словно штабной офицер, который говорит, что у него нет долгов.

— Это ты преувеличиваешь, шнуровать туже — это убийство.

— Вечно ты делаешь из меня монстра! — с возмущением воскликнула тетя. — От корсета еще никто не задохнулся.

— Зато через какое-то время случались летальные исходы. Ты разве не читала во вчерашней «Линцер Тагеспост»? Как считает знаменитый венский анатом, корсет сокращает жизнь женщины на двадцать лет.

— Что бы там ни считал венский анатом, но Минка должна быть сегодня самой красивой девушкой в Эннсе.

— Дело не в красоте, а в том, что она должна продемонстрировать, на что способна.

— Все важно — и красота, и способности.

— Нет! Моя Минка не резиновая. Расшнуруйте ее. Она наденет свое старое коричневое платье.

Я в ужасе подняла голову. Коричневое платье?! Только через мой труп. После минутных размышлений мне пришла в голову одна идея.

— Прошу прощения, можно мне выйти? На минуту?

— Да. Но возвращайся скорее. А то мы опоздаем.

В туалете было пусто. Несмотря на все то отвращение, которое я испытывала в этот момент, я открыла круглую крышку унитаза, набрала в себя воздух и сунула глубоко в рот указательный палец. Эрмина когда-то рассказывала мне о нравах римлян, которые по-свински обжирались на своих пиршествах, а чтобы в них вошло еще больше, щекотали пером у себя в глотке. Пера у меня под рукой не было — его мне с успехом заменил собственный палец. Меня вырвало четыре-пять раз, и мой желудок опорожнился полностью.

Колени у меня тряслись, во рту от кислоты горело огнем. Казалось, что я обожгла глотку. Срочно воды!

Со слезами на глазах я возвратилась в комнату. Теперь я поняла, в чем заключалось препятствие, предсказанное в гадании. Карты из Марселя подразумевали узкое платье. Но в гадании сказано было и то, что я преодолею препятствие. Полная решимости, я открыла дверь.

— Пожалуйста, дайте мне стакан воды. Спасибо. Дорогая Йозефа, можем продолжить наше одевание. Зашнуруй меня еще раз.

И мы действительно одержали победу. Но когда Йозефа закончила шнуровать меня, все мое тело ныло от боли. Так туго меня утягивали только к венгерской вечеринке. Я чувствовала себя, как в тисках, с трудом могла дышать. У меня подкашивались колени. Чтобы я не упала, Цилли поддерживала меня. Йозефа довольно похрюкивала и снова приложила ко мне сантиметр.

— Сорок три сантиметра! — Щеки у нее пылали от радости.

Тетушка поцеловала меня.

— Браво, Минка. Горжусь тобой!

— Что ты там делала… в туалете? — тихо спросила Эрмина.

— Меня, пардон, вырвало, — прошептала я.

— Что? У тебя абсолютно пустой желудок? Вот это сюрприз! Нас ждет фиаско! Я не поеду в манеж. Останусь здесь.

Я едва слышала ее. Тетушка снова помогла мне влезть в платье. Пуговицы застегнулись. Платье сидело великолепно: нигде не тянуло. Оно делало фигуру обворожительной. Я любовалась, глядя на себя в зеркало.

— А что за платье… будет на госпоже Хольтер? — спросила я, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха. — Такое же красивое, как мое?

— Не имею ни малейшего представления. Говорят, нечто экстравагантное. Его шили в Сен-Валентине. Хватит болтать, Минка. Не трать силы попусту. Садись-ка сюда на диван, сейчас примерим шляпу. Да, это произведение искусства! Я бы тоже не отказалась от такой роскоши. Цилли, как следует приколи, чтобы не упала во время прыжков. Зефи, надень Минке сапоги. И не забудь о перчатках. А вот тебе от меня новый «помпадур». Я велела наполнить флакончик нюхательными каплями, точь-в-точь как у меня. Он в сумочке. Если почувствуешь, что близка к обмороку, открой пробку и глубоко вдохни — тебе сразу станет лучше. А чтобы легче доехать до казармы, возьми мой зонтик от солнца и красный веер. Он такого же цвета, как подкладка твоего платья. И еще раз скажу тебе, Минка: скачки быстро закончатся. Всего несколько минут — и все позади. Выглядишь ты ослепительно, как сказочная фея. И поверь мне, весь гарнизон будет у твоих ног.

Когда я спускалась вниз, мне сделалось дурно: закружилась голова. Земля закачалась у меня под ногами. Цилли и Йозефа на лестнице поддерживали меня за руки, но, спустившись, я уже шла самостоятельно твердой походкой.

Генерал ожидал меня у портье. Габора нигде не было видно. Заметив нас, генерал двинулся навстречу медленной торжественной поступью. На нем была роскошная, красного цвета, расшитая золотом парадная униформа. Он окинул меня с ног до головы коротким взглядом, и глаза его засияли.

— Обворожительно, совершенно обворожительно, — произнес он громким голосом и протянул мне руку. Мы вышли за ворота, где стояло зеленое ландо, которое должно было доставить нас в казарму. Генерал арендовал этот экипаж, запряженный четырьмя роскошными сивыми лошадьми, у бургомистра. Удар хлыстом, и мы пустились в дорогу.

Чтобы попасть в манеж, нам пришлось совершить объезд, потому что на Винерштрассе нельзя было попасть напрямик. У городской башни играл духовой оркестр пожарников, площадь была заполнена пешеходами и слушателями, и мы застряли в этой сутолоке. Я сидела рядом с генералом, прямая как свечка, будто аршин проглотила, и думала только об одном: только бы не упасть в обморок. Тетушка Юлиана и Эрмина сидели напротив нас.

Поездка была сущей пыткой. Вдруг мне стало дурно. Где взять силы, чтобы управлять Адой?

Тогда я вспомнила о заветном флакончике. Подчеркнуто медленно я вынула бутылочку с каплями, вынула из нее стеклянную пробку и глубоко вдохнула в себя живительный аромат. И он подействовал! Никогда бы не могла представить себе такого!

— Мандраж? — громогласно спросил генерал и погладил мне руку. — Никаких причин для волнений! Мы на славу потренировались. Fortes fortuna adiuvat. Смелого пуля боится. Не хмуриться! Веселее! Сегодня великий день. Сначала покажем всему миру, на что способен наш ангелок, а потом, — он сделал многозначительную паузу, — семья Бороши начнет новую жизнь.

Под звуки «Торжественного марша» Иоганна Штрауса мы въехали во двор казармы.

Знаменитый оркестр гвардейского батальона Линца, выстроившийся для приветствия, при нашем появлении грянул в трубы и тромбоны, залился трелями флейт. Инструменты ослепительно блестели на солнце. В любой другой ситуации я была бы в восторге, но мне так трудно было дышать, несмотря на постоянное обмахивание веером, что, когда оркестр закончил играть, я не в состоянии была даже крикнуть вместе с остальными «браво».

Но зато я сразу же увидела свою соперницу, архитекторшу госпожу Хольтер вместе с ее сыном. Под белыми навесами из парусинового полотна были расставлены скамьи и накрытые белыми скатертями столы. Архитекторша сидела в тени за первым столиком в окружении поклонников и кокетничала с ними, как и полагается эннской красавице.

Но самое прекрасное, что на ней было, — это платье для верховой езды абрикосового цвета с коричневой отделкой, без кринолина, но зато с турнюрами, а также шляпа-цилиндр кофейно-коричневого цвета. Все это отнюдь не производило комического впечатления, напротив, выглядело спокойно-радостным, как будто речь шла не о нескольких тысячах гульденов, а о каком-то пустяшном развлечении.

Фрау Хольтер была лишь слегка затянута в корсет, и меня сжигала зависть. За ее спиной стоял лейтенант Косаник. Тот самый! Вот, оказывается, он какой: приземистый, коренастый, с черным жестким ежиком волос. В его лице нечто по-детски дерзкое. На нем как будто написано: «Ага, вы не желаете меня видеть, я должен исчезнуть? Но этого удовольствия, любезные господа, я вам не доставлю».

С подчеркнутой вежливостью мы поприветствовали друг друга, затем заняли места за соседним столиком: моя тетушка, гувернантка, генерал и я.

— А где же Габор? — спросила Эрмина, оборачиваясь по сторонам.

— Где ему и положено быть — рядом с Адой, — генерал встал. — Если позволите, дражайшая, я покину вас: хочу взглянуть, все ли в порядке.

Фрау Хольтер проводила его взглядом и кивнула мне. В последние дни она, чтобы ее лошадь привыкла к новой обстановке, провела несколько тренировок в манеже — до и после меня. Габор несколько раз тайком подглядывал за ней и потом рассказывал нам с удивлением: о грации верблюда уже не было речи — фрау Хольтер добилась солидного прогресса в верховой езде.

— Она делает все, не слушая Косаника, — пояснил он. — Барьер берет очень даже ловко. Ей бы надо взять еще одного тренера, и я даже знаю, кого именно.

Не успели мы занять места, как нам принесли напитки: лимонад для меня, шампанское для дам. Несколько поодаль, тоже под навесом из ярко-белой ткани, был устроен роскошный буфет. Комендант гарнизона давал для членов офицерских семей королевский прием. Скачки на пари были лишь частью этого представления.

В знаменитом клубе Эннса после банкета устраивались призовые соревнования по стрельбе, а незадолго до этого там установили трибуны для родителей, братьев и сестер, родственников и знакомых. До наших скачек состоялись скачки на пони, в которых блистала юная поросль, затем конные состязания кадетов и, наконец, показательные выступления по выездке кавалеристов драгунского полка, а в заключение, «на десерт», выступали я и фрау Хольтер. Следующим номером программы после нас был буфет, поскольку праздник без банкета в Австро-Венгрии просто немыслим. Затем следовало чествование победителей, бал в офицерском казино, а в полночь давали фейерверк и ужин, после чего устраивались танцы до утра. Словом, весьма насыщенная и увлекательная программа.

Поминутно обмахиваясь веером и заклиная себя: «Не упади в обморок, скоро все кончится», — я краешком глаза видела, как в буфет под присмотром двух французских поваров, бежавших пять лет тому назад от ужасов Парижской Коммуны и осевших в Эннсе, доставляли одно блюдо за другим. Они до сих пор не освоили немецкого языка, и до нас время от времени доносились их отчаянные команды: «Non! Non! Non! Plus bas. Non. Non»[15].

Я видела, как несли огромные блюда с жарким, паштетами, соусы, салаты, ветчину, майонез. Когда же появились сладкие лакомства: торты, пироги, фигурки в виде лошадок из марципана и карет из жженого сахара, отвела глаза. При виде этого изобилия мне опять стало трудно дышать. Чтобы скрыть свою минутную слабость, я отвернулась и улыбнулась в свой веер.

Откуда ни возьмись появились товарищи Габора — Аттила, Тибор и Геза, вместе с другими офицерами, которые ежедневно ужинали в «Черном орле». Они обступили нас со всех сторон и пожелали мне успеха.

За соседним столом в обществе моей соперницы сидели Борис из России, эрцгерцог Пипси и еще несколько человек, знакомых мне по Бастайгассе. Если бы они только знали, что мне о них известно!

До сих пор не могу понять, как я выдержала эти минуты томительного ожидания. Фрау Хольтер шла первой. «Ни пуха, ни пера!» — крикнули мы ей вслед. Офицеры последовали за ней, а мы остались одни. Через десять минут вбежал Габор, которого после обеда я еще не видела.

— Отличная новость, — крикнул он нам, — белокурая Венера, я имею в виду фрау Хольтер, не взяла двух барьеров. Лошадь уперлась, один барьер обошла стороной, а перед другим остановилась как вкопанная. Но аплодисментов было много. Однако те, кто поставили на Хольтер, сильно разочарованы. Мой дядя никак не может отдышаться, он как после солнечного удара, а отец и все наши в полной эйфории… Если все пройдет хорошо, мы уже одержали победу.

Он умолк и внимательно посмотрел на меня:

— Вы потрясающе выглядите, дражайшая Минка, вам это уже говорили?

— Говорили, — сухо ответила за меня тетушка. — Не сглазьте, сейчас же постучите по дереву.

Она сильно ударила по столу. В этот момент подошел конюший Пука, ведя Аду под уздцы. Началось!

Сбруя моей славной лошадки была выдержана в красно-бело-зеленых тонах, на венгерский манер. Только сейчас можно было по достоинству оценить истинную красоту этого животного. Несмотря на царившее повсюду возбуждение, Ада была на удивление спокойна, только глаза сияли необыкновенным блеском.

Я похлопала ее и поцеловала морду, пригнув к себе ее милую голову. Затем Габор помог мне сесть в седло.

— Великолепно! — сказал он и с гордостью обвел меня взглядом. — Посадка, как у императрицы. — Он поправил складки моего платья и медленно повел лошадь под уздцы.

Тетя и Эрмина прогуливались вблизи. Я молчала. Дышать было тяжело. Во-первых, я уже не могла обмахиваться веером, а во-вторых, в голове сидели только две фразы: «Не упасть в обморок» и «Скоро все кончится». Но когда мы уже подходили к воротам и я увидела, что творится на трибунах, меня впервые охватило жгучее чувство страха. Несмотря на то что мой желудок был совершенно пуст, он вдруг начал бунтовать. Так! Быстро! Надо вынуть чудодейственный флакончик… О! Как хорошо! Подействовало. Шедший нам навстречу Зольтан Бороши вдруг резко остановился.

— Что стряслось?

— Мне дурно.

Его всего передернуло.

— Дурно вам станет потом. Сейчас надо одерживать победу. Собрался весь город, и все смотрят на вас. Улыбаться! Даже ценой жизни! Per aspera ad astra! Через тернии к звездам! Зарубите себе на носу!

Ада начала пританцовывать. Чтобы успокоить лошадь, генерал похлопал ее по шее.

Счет пошел на минуты. Осталась всего одна! Вперед!

— Ни пуха, ни пера!

— К черту!

Я подала знак, и мы вышли на дорожку.

Шквал аплодисментов. Но я ничего не слышала. В ушах стучало, я думала только об одном: как бы не упасть в обморок, не выпасть из седла. И самое поразительное — мне это удалось.

До того, как совершить прыжок, все складывалось относительно удачно. Мы так тщательно тренировались, что все прошло как по маслу. Ада устремилась вперед, навострив уши, шла точно, как часы, затем с рыси перешла в галоп, безукоризненно выполняя каждое движение. Со всех сторон доносились аплодисменты и одобрительные выкрики тех, кто поставил на нее. К счастью, шум не привел ее в испуг.

И вот начались барьеры. Сначала я выбрала неправильную позицию для прыжка и слишком поздно подала знак лошади. Этого со мной еще не случалось, но мне повезло: вместо того чтобы остановиться перед первым барьером, как сделала бы любая другая лошадь, моя славная кобыла взмыла вверх, и, прежде чем я осознала, что произошло, мы уже перемахнули через перекладину и приземлились на твердый грунт по другую сторону барьера.

С этого момента я предоставила ей полную свободу действий. Мое сокровище сразу поняло, что от меня ждать нечего, и скакало, как ему вздумается. Ада перепрыгнула через все барьеры без единой ошибки. Все прошло безукоризненно, и, как потом мне рассказывали, я при этом даже ухитрялась улыбаться. Мы произвели такое впечатление, будто для нас это было просто как забава. Меня хвалили и одновременно удивлялись, что во время прыжков рядом не было никого из помощников, чтобы подстраховать меня. Все выглядело так легко и радостно, так совершенно и гармонично, как это и должно быть у настоящего наездника и его лошади.

На самом же деле единственное, чего мне не хватало, — это вздохнуть полной грудью. Я считала секунды, когда же кончатся мои мучения.

Никто не должен заметить, как мне плохо, — ни многочисленные гости, толпившиеся на трибунах и в вестибюле или висевшие, как гроздья винограда, на окнах, ни Габор с Эрминой и тетушкой Юлианой, ни принцесса, ни генерал, ни граф Шандор, ни бургомистр — никто на свете!

Когда во время совершения круга почета снова грянули аплодисменты и раздались восхищенные выкрики, я лишь секунду радовалась своему успеху. В голове стучала только одна мысль: воздух, воздух, воздух.

Наконец, под бурные аплодисменты моих почитателей, лица которых сияли от гордости за меня, я выехала через ворота на свободу. Габор помог мне сойти с лошади. Аду награждали поцелуями и кусочками сахара. Я переходила из одних объятий в другие, а когда генерал прижал меня к своей груди, я подумала: еще немного, и я задохнусь. Я попыталась совершить нечеловеческое усилие над собой и сделала вдох — на моей спине раздался глухой треск.

Это лопнул мой корсет!!!

Что было потом… я уже не помнила.

Когда я открыла глаза, то обнаружила, что лежу на твердой кровати в незнакомом, светлом и прохладном помещении. Штор на окнах не было. Вокруг меня — лишь белые стены. Так. Значит, я умерла. Умерла и лежу в гробу. Но что это? В углу стояли носилки, а у двери — две металлические раковины для умывания, выкрашенные белой краской. Нет, я не умерла. Я могла дышать. Я громко застонала, наполнив грудь чудесным свежим воздухом. Какое счастье! Я жива, и я одержала победу. Я приподнялась, опершись локтями о кровать, и осмотрелась по сторонам.

Я лежала на походной кровати. В метре от меня на другой кровати лежала тетушка Юлиана с моей шляпой-цилиндром на животе. Между нами на белом стуле с довольным видом сидела Эрмина, поигрывая моим хлыстом.

— Пожалуйста, где… что… что я натворила?

— Ты потеряла сознание, — сказала Юлиана.

— А где мы?

— Мы в лазарете. Лежи спокойно, душа моя, — тетушка зевнула, как будто это она пережила тяжелые скачки, а не я. — Ты все сделала великолепно. Никогда не думала, что ты способна на такое. И выглядела восхитительно. Я страшно горжусь тобой.

— Пожалуйста, Юлиана, «страшно» — это нелитературное слово.

— Но в данном случае оно незаменимо.

В дверь постучали.

— Войдите! — громко крикнула Эрмина.

Появилась Валери.

— Минка, — радостно воскликнула она. — Ты просто великолепна. У тебя выправка, как у моей кузины в Вене. У Габора теперь будет репутация лучшего во всей монархии тренера по верховой езде, а генерал будет купаться в деньгах. Сколько мы соберем для благотворительности, Эрмина? Он тебе уже сказал, сколько мы отдадим беднякам?

— Две тысячи гульденов.

— Это хорошо, — она присела ко мне на кровать. — Вставай с постели осторожно. Буфет открыт. В шесть часов — чествование победителей, все уже ждут тебя.

— Но платье для верховой езды я больше не надену, — решительно заявила я.

— Нет, ты его обязательно наденешь. Ты еще никогда не выглядела такой ослепительной.

— Но я не могу.

— Но почему?

— Оно мне слишком тесно, — я рассказала историю с неправильным обмером и о том, как меня затягивали в корсет, как я чуть не задохнулась, и о своих мучениях в манеже.

— Я ничего не заметила. Браво! Вот школа нашего Зольтана! Все, кто прошел через его руки, получают выучку на всю жизнь.

Тут вмешалась тетушка Юлиана:

— Я послала в отель. Сейчас придет Цилли и принесет изумрудно-зеленое платье с жемчужным шитьем и с новым поясом, а также твою белую шляпу и лаковые туфли с пряжками. Мы сделаем тебе новую прическу, без хвоста, волосы уберем вверх. И ты отпразднуешь это событие, как того заслуживаешь.

— А какого размера платье?

— Пятьдесят сантиметров в талии. Подойдет или нет?

— Если надо, подойдет.

— Не можешь же ты выйти на люди в нижнем белье?

Я еще не сказала, что кто-то снял с меня платье для верховой езды и накрыл меня серым одеялом. Больше всего мне хотелось бы остаться лежать под этим одеялом. Мне здесь было так уютно!

В дверь снова постучали. Это пришла Цилли, запыхавшись от быстрой ходьбы. За ней — Йозефа с корзинкой в руках.

— Я не могла не прийти и не поздравить барышню с победой, — радостно сказала Йозефа. — Я выиграла двести пятьдесят гульденов, а Лизи — пятьсот. А ты, Цилли, сколько ты выиграла? Быстро говори!

— Триста!

— Триста гульденов, — повторила сияющая Йозефа. — Уже все в отеле знают. Мы ведь поставили на вас. Все празднуют вашу победу и пьют за ваше здоровье. Только наш хозяин расстроен. Он поставил на вдову-архитекторшу.

— Что? — вскрикнула Юлиана. — Зачем он это сделал? Не понимаю… ну что ж, наверное, у него был свой резон. Минка, ты можешь встать? Пойдем. Мы сейчас тебя оденем.

Превозмогая отвращение, я снова позволила затянуть себя в корсет. Однако зеленое платье было мне абсолютно по размеру. К тому же, оно было легче, чем толстый бархат. Удивительное совпадение — сегодня был поистине мой «зеленый» день. Весь день — с утра до вечера — я была в зеленом.

Не успела я сесть на белый больничный стул, чтобы Йозефа приступила к укладке моих волос, как в дверь снова постучали. Вошел Габор.

— Не входить! — скомандовала Эрмина. — Минка еще не готова к приему посетителей.

— Пардон, — ответил Габор, и мне показалось, что он расстроен. — Я по очень важному делу… по сугубо личному.

— У вас еще будет предостаточно времени, — покровительственно заметила Эрмина. — Мой дорогой Габор, не торопи события. Исчезни.

— К сожалению, не исчезну. Не могу. Мой старик ждет у двери. Он просит передать, что бросает к вашим ногам сорок тысяч гульденов и просит вашей руки.

Эрмина побагровела.

— Он просит моей руки?

— Прошу прощения. Но он просит руки… нашей фройляйн Минки. Я неправильно выразился.

— Что?! — Эрмина в шоке уставилась сначала на Габора, потом на меня. — Ведь было условлено, что ты и Минка… а теперь он хочет… Он хочет жениться на моей Минке? Они ведь совершенно не подходят друг другу, он и Минка.

— Кто это сказал? — в волнении воскликнула тетушка и начала судорожно обмахиваться веером.

— Габор, ты не ошибаешься? Если нет, то он просто спятил.

— Послушай, Эрмина, ведь это должно быть лестно для девушки. — Тетушка приблизилась ко мне. Зефи опустила ножницы, все уставились на меня.

— Минка, сокровище мое, ты должна хорошенько подумать… Что ты скажешь обо всем этом?

Я снова почувствовала удушье. Генерал и я? Стало быть, я могу стать мачехой Габора? Лучше бы мне сейчас снова упасть в обморок, подумала я, и тогда посмотрим, чем все кончится.

Это был второй и последний обморок в моей жизни. Я быстро пришла в себя. Услышала голоса, но глаз не открывала.

— Ну что, упрямится? — совсем близко прогремел бас генерала.

— Да нет же, — это была Валери. — И все-таки лучше еще раз спросить у самой Минки.

— Конечно, спросим, — согласился генерал, пребывавший в прекраснейшем расположении духа. — Вы полагаете, я чудовище? Только, милые дамы, что, откровенно говоря, может знать о жизни пятнадцатилетняя крошка? Предлагаю послушать, что она скажет, а потом постараемся убедить ее в обратном.

— Но моя Минка — такая хрупкая и тонкая, — заметила Эрмина.

— Да, как ее талия, и в этом она полное совершенство.

Тут я открыла глаза.

— Ура! — закричала тетя. — Минка снова ожила. Дайте бокал шампанского. Быстро!

Шампанского? Я осмотрелась по сторонам. Я все еще, оказывается, сидела на белом стуле, в зеленом шелковом платье. Рядом стоял небольшой столик, которого раньше не было. На столике серебряная ваза, в которой охлаждалось шампанское, вокруг вазы бокалы. Габора не было. Слева от меня, на кровати полевого госпиталя, как на троне, восседал генерал. Справа, на другой кровати, — Эрмина, тетушка и Валери. Как это говорила мама? «Делай то, что считаешь самым важным». А что было самым важным в данный момент? Выиграть время. И избежать скандала.

Цилли сделала книксен и сунула мне в руку полный бокал шампанского. Я сразу сделала большой глоток.

— Мои поздравления с выигрышем! — гремел генерал. Его лицо залила краска, висячие черные усы дрожали. — Йозефа, Цилли, наполните свои бокалы, выпейте вместе с нами за милостивейшую фройляйн Минку! Браво! За ваше счастье!

Когда все выпили, генерал поднялся, с восхищением смотря на меня сверху вниз своими раскосыми венгерскими глазами.

— Сейчас я буду держать речь. Конечно, жизнь со мной будет нелегка. Я привык приказывать и люблю, что мне повинуются. И мне не нужна слезливая бабенка, которая при первых же трудностях будет распускать нюни. Но она также не должна быть индийским Буддой с каменным лицом. Для меня, венгра, это не подходит. У меня все должно быть с перчиком. Мне нужна роскошная женщина с темпераментом, чтобы всегда была в хорошем настроении, и я давно присматриваюсь к нашей прелестнице. Я послал ее на адские испытания, проверил ее на прочность, как последнего рекрута. Я называл ее бестией — она и глазом не моргнула. Все мужественно выдержала, и все с милой улыбкой. Одним словом: у крошки есть все, что отвечает моим запросам.

Юлиана восхищенно закивала головой. Все снова чокнулись.

— Моя дорогая Минка, — продолжал генерал. — Вы знаете меня и с лучшей стороны, и с самой плохой. Но с самой выгодной стороны меня еще не знает никто, а именно — как жениха и как защитника. — Он обратился к Эрмине. — Моя дорогая кузина. Добро пожаловать и вам вместе с вашим сокровищем. Я не хочу разлучать вас друг с другом. Вы, разумеется, будете жить у нас. Милостивые дамы, я человек не бедный. У меня есть власть. Я не молод, но еще полон сил. Кто попадает под мое крыло, может ни о чем не беспокоиться. Он будет обеспечен на всю свою последующую жизнь.

— Вы замечательно сказали, — воскликнула тетушка, вытирая набежавшую слезу. — Цилли, налей еще шампанского!

— За здравие новой баронессы, — загремел Зольтан фон Бороши и чокнулся со всеми по кругу. — За жизнь! За радость! Мы будем устраивать праздники, скакать верхом, охотиться, развлекаться в Вене, а дома нас всегда будет ждать наш замок и наш винный погребок, и цыгане и наши скакуны, и Габор женится на Эльвири, и наши дети будут вместе расти на радость всем нам.

Так. Значит, ни о каком платоническом браке здесь речь не идет. Я уже выпила два бокала шампанского на голодный желудок! Как оно приятно обжигает и как бодрит! Теперь все представлялось мне не в таком уж трагическом свете. Я была как во сне.

Зольтан фон Бороши схватил мою руку и поцеловал. Я улыбнулась ему.

— Любезные дамы. Самое важное уже сказано.

— Нам нужно время подумать, — Эрмина вытерла капельки пота со лба.

— И сколько вам нужно времени, любезнейшая?

— Неделю.

— Даю на размышление три дня. К воскресенью ожидаю ответ… А теперь сделайте из нашего ангела красавицу, потом быстро к народу, на присуждение призов. Всем целую ручки. Жду вас на воздухе. Честь имею. Адье.

— А я-то думала, что он изберет Лизи, — пробормотала Эрмина. — Надо же быть такой слепой!

Тетушка залилась смехом. Эрмина уставилась на Юлиану непонимающим взглядом.

— Ты знала обо всем, — набросилась она на нее с обвинениями. — Это был твой план, с самого начала. Именно поэтому ты так зверски утягивала ее… И это платье… и эта прическа…

— Все завершилось полным успехом, дорогая моя. Можешь меня поздравить. Пройдет совсем немного времени…

— Но Габор ей подходит значительно больше.

— Зачем срывать яблочко, когда можно получить всю яблоню, — презрительно заметила тетушка Юлиана. — Надо думать о будущем. Цилли! Зефи! Мы сейчас все выпьем за здоровье нашей отважной барышни, которая вскорости может стать баронессой, если захочет.

— У меня пустой бокал, — запротестовала я.

— Недолго ему быть таким, дитя мое.

— Какой это будет по счету? — строго спросила Эрмина.

— Третий, — хихикнула я и чокнулась с ней.

— Послушай, Минка! Да ты пьяна! — в ужасе воскликнула Эрмина.

— Оставь ее. Сегодня у нее большой день. Итак, Минка, за твое счастье! Скоро ты станешь супругой могущественного человека. Тебе не придется больше сидеть за одним столом с глупым молодняком. Твое место будет там, наверху, среди благородных господ, и все будут целовать твои руки. Эрмина, прошу тебя. Ну, что с тобой? Мы же здесь не на похоронах.

— Нет. Вы только подумайте, присылает Габора в качестве брачного агента, — ворчала Валери, — прекрасно зная… нет, благородным поступком это не назовешь.

— Типичный генерал, — заметила Эрмина, — с людьми совершенно не считается.

Принцесса кивнула.

— Вот почему он трижды вдовец. Женщины таких долго не выдерживают.

— Моя кузина в четвертом колене, — начала Эрмина, — Катци, тоже была замужем за генералом, и он тоже был намного старше ее. Она так боялась его, что получила нервное расстройство.

— А моя племянница, Тинти, — продолжала Валери, — ей было семнадцать, а ему шестьдесят девять — дальний родственник, дядя. Она тоже страшно дрожала перед ним, родила ему двух наследников, один — немой, другой умер в пятилетием возрасте. Сейчас у нее депрессия…

— Такие вещи не обязательно рассказывать Минке, — возмущенно заметила тетушка. — От ваших историй можно сойти с ума. Поторопись, Йозефа, прическа недурно получилась. Надень-ка барышне шляпу. А ты, Минка, улыбнись, не смотри так мрачно, там тысяча людей ждет тебя, а некоторые из них благодаря тебе даже обогатились сегодня. — Она подошла ко мне, поцеловала в лоб. — Радуйся жизни! Улыбайся. Мне, к сожалению, надо домой, в отель. Времени совсем нет.

— Мне тоже надо идти, — вспомнила Эрмина. — Мне ведь надо в Эннсэг, подготовить все для лотереи. В десять начинается императорский бал, ожидается пятьсот гостей. Можешь себе представить, что будет твориться?

— А сегодняшней победительнице нельзя во дворец, несмотря на то что она пополнила благотворительный фонд на две тысячи гульденов?

— Нет. Этот бал — только для титулованных особ.

— А вы, любезная принцесса? И его сиятельство? А Габор? А граф Шандор?

— Мы все там будем, разумеется.

Моя тетушка еще раз поклонилась мне:

— Не расстраивайся, Минка, в следующем году ты, как баронесса, будешь носить знаменитую диадему с рубинами и станешь самой желанной гостьей в любом дворце. А сегодня вечером ты поможешь мне с подготовкой нашей лотереи. На нашем императорском балу. Ты можешь быть там сколько захочешь. После часа ночи все придут к нам с других балов, потому что у нас веселее всех. Йозефа, Цилли, пошли со мной!

— Я еще побуду с Минкой, — сказала Валери. — Когда она отдохнет, мы вместе пойдем успокоим Габора.

— Только попробуйте, — пригрозила тетушка.

Принцесса рассмеялась:

— Не бойтесь, он не похитит Минку. Габор — хороший сын, у него нет удали моего Эдди…

— Но, Валери! — в шоке вскрикнула Эрмина.

Княгиня поднялась:

— Это шутка, дорогуша. А сейчас идите, пожалуйста. Мне надо кое-что обсудить с нашим ангелом относительно церемонии чествования.

— Но чтобы ты в целости и сохранности привела Минку домой, — уже находясь в дверях, добавила Эрмина. — Валери, я полагаюсь на тебя.

— Да-да. Не беспокойся… Так, — сказала она, когда мы остались наедине, — сиди. Через некоторое время я выйду и приведу сюда Габора, чтобы вы могли спокойно поговорить перед расставанием. Времени у вас остается немного, генерал уж об этом позаботится. — Она протянула мне руку, и я поцеловала ее. — Будь осторожна, Минка. Габор, возможно, будет изображать из себя героя, скажет, что похитит тебя, но запомни одно: никто из родственников вас не примет — куда же он тебя тогда собирается увезти?

— В трущобу, — выпалила я, опьяненная шампанским.

— Вот именно. А твое место не в трущобе. Еще раз повторю то, что тебе и без того известно: Габор полностью зависим от своего отца. У него нет никакого состояния. Более того, он и не унаследует его. Он не может содержать тебя. Не такая уж он привлекательная партия. Если он тебя похитит, это будет преступление. Его арестуют. Ты не сможешь отправиться в пансионат, на его мечте стать лейтенантом можно будет поставить точку… А Габор любит военную службу. Он прирожденный офицер. Самым большим наказанием для него было бы на всю жизнь остаться гражданским лицом. И в этом будешь виновата ты.

— Что же мне делать?

— Тянуть время. Ты должна сказать Зольтану, что его предложение очень лестно для тебя, но ты слишком молода для брака и хочешь повременить со свадьбой несколько лет. А Габору ты скажешь, чтобы он успокоился, мол, все как-нибудь образуется… — Она вдруг ласково улыбнулась мне. — Все в жизни бывает. Нужно мужественно преодолевать трудности. Кроме того, ты слишком молода. Я вышла замуж в двадцать пять, но в глубине души знаю, что и это было слишком преждевременно. Ты можешь поговорить с Габором, даю тебе на это десять минут, а потом — бегом в буфет. Мое бедное дитя, ты, наверное, умираешь от голода.

Она выпорхнула за дверь, оставив меня в одиночестве.

Через две секунды в лазарет вошел Габор. Он, по-видимому, ждал на улице. Его лицо было белым, как мел, но он держал себя в руках. Быстрыми шагами Габор приблизился ко мне, упал на колени, поцеловал мне руку и, ни слова не говоря, уткнулся в подол платья.

— Я застрелю его, — пробормотал он через некоторое мгновение.

— Габор!

— Как бы мне этого хотелось! Я ненавижу его! Я не хочу его видеть, никогда! Он предал меня!

— Он твой отец.

— Он чудовище! — Габор порывисто встал. — Давай уедем куда-нибудь из Эннса.

— Но куда?

— В Венгрию. У меня в Пусте небольшое доставшееся от матери поместье, где живет только управляющий. Скажу тебе начистоту, домик маленький и довольно убогий, комфорта никакого. Нищенское пристанище. Но мы там можем быть вместе.

— И надолго ли?

— До тех пор, пока нас не найдут.

— А потом?

— Потом сбежим еще куда-нибудь.

— Куда же?

— Что-нибудь придумаем, когда придет час. Может быть, к родителям Аттилы. Монархия велика, где-нибудь уж найдем себе пристанище.

— А ты подумал о том… что мне придется любить тебя платонически? Тебе это подходит?

Я глубоко вздохнула. Слово было произнесено. Если бы не шампанское, я бы так легко не произнесла этих слов.

— Платонически? — с нескрываемым ужасом повторил Габор. — Я полагаю, ты шутишь.

— Нет, не шучу. Я хочу, как моя тетушка, знаешь? Она тоже любит платонически. — Я выпила свое шампанское. — Пожалуйста, налей мне еще. И себе тоже. Это успокаивает.

— Я не хочу шампанского. Я хочу тебя! — Габор взял второй стул и придвинул его вплотную ко мне. — Оставь свой бокал, Минка, и слушай, что я тебе скажу. — Он взял мои обе руки в свои. — Платоническая любовь? Ты ведь сама не захочешь этого. Люди для того и женятся, чтобы быть наконец вместе наедине друг с другом. Чтобы больше никого не было рядом. Только ты и я. Минка, ты сама не знаешь, чего требуешь от меня. Нет большей пытки на свете, чем это. Не думаю, что я смог бы это выдержать.

— А ты знаешь, как рождаются дети? Как они появляются на свет? Думаю, знаешь…

— Конечно, знаю. Приблизительно. Мужчина при этом не должен присутствовать. Это сугубо женское дело, очень интимное. Но теоретически я знаю, как это происходит.

— Я тоже. Поэтому и боюсь.

— Но послушай, Минка! — Он высоко поднял меня со стула и усадил себе на колени. — Обними меня. Да, вот так… — он поцеловал меня прямо в губы. — Вот этого тебе не следует бояться. А вообще, все, как правило, происходит благополучно. Я хочу сказать, почти всегда. Кроме того, дети… это дело далекого будущего. Но представь себе, ты и я… совсем одни, целую ночь вдвоем. Нет ничего прекраснее для мужчины. А если ты лежишь рядом и я не могу к тебе прикоснуться — да от этого можно сойти с ума! Нет ничего ужаснее!

— Значит, ты этого не хочешь?

— Да. И ты тоже. Ты сама не понимаешь, чего себя лишаешь.

— Значит, никакой платонической любви?

— Ни за что на свете. Послушай, что я тебе скажу. У меня есть пять тысяч гульденов. Это деньги, которые я выиграл, заключив пари. Только что выиграл, потому что ты так замечательно выступила в манеже. Какое-то время мы продержимся. Я ничего не боюсь, и завтра все устрою, если ты согласна. Можешь обо всем рассказать Лизи, она не выдаст. Если ты дашь мне знать о своем согласии до завтрашней ночи, мы можем на лошадях пуститься в дорогу, пока не рассветет.

— Ночной побег?

— Точно.

— А на каких лошадях?

— Возьмем Аду и Зевса. Захвати браслет, который получила от моего… который получила на венгерском приеме, или что там у тебя есть из драгоценностей. Если же ты испугаешься, если от тебя не будет никаких известий до завтра, то мы оба никогда не женимся и на всю жизнь сохраним верность друг другу.

В этот момент вернулась Валери.

— Быстро, — закричала она, стоя в дверях, — быстро расходитесь! Габор, твой старик горит от нетерпения, он направляется сюда. Минка, идем навстречу ему. Габор, прячься за носилками, вон там в углу…

— Я не хочу прятаться.

— Делай, что говорю. Сейчас же! Я не хочу скандала!

— Я останусь здесь!

Тон Валери вдруг резко изменился:

— Ну пожалуйста! Сделай это ради меня. А за это я обещаю, что помогу вам поддерживать переписку друг с другом. Договорились?

Она взяла меня за руку, и, прежде чем генерал переступил порог, мы уже оказались среди гостей.

— Вперед, навстречу радостям жизни! — гремел голос Зольтана фон Бороши, протянувшего мне руку. — Мы это честно заслужили. Сначала перекусим, а потом наша барышня взойдет на пьедестал…

Что он еще говорил, я не слышала.

Я думала только о словах Габора, о том, как мне реагировать на его ультиматум: завтра в полночь я должна дать ответ. Но раньше я должна решить для себя самую большую загадку своей жизни. Какая милостивая душа откроет мне всю правду? Кто мне поможет? О Боже! Предстоит преодолеть еще одно препятствие, значительно более высокое, чем то, через которое я перепрыгнула сегодня. А времени у меня совсем немного!

Я раскрыла веер и собралась с духом. Вперед! Будь решительна, как мужчина!

Я выдержу испытание!

И вдруг меня осенило, как это сделать.

На следующий день, около шести часов вечера, я тайком пробралась на кухню. Я не спала всю ночь, выглядела бледной, беспрерывно зевала: бал закончился только в девять часов утра. И кто был в центре всеобщего внимания? Моя персона.

Во второй раз я оказалась героиней Эннса. Меня чествовали, поздравляли и осыпали аплодисментами. Все офицеры вились вокруг меня. Я танцевала чардаш с Габором и генералом, но не только с ними. Моими партнерами были также Тибор, Геза, пять раз я танцевала с Аттилой и даже с графом Шандором.

Тетушка Юлиана, между тем, носилась по отелю и рассказывала всем, кто только мог ее услышать: «Моя племянница, будущая баронесса Бороши…»

Лишь в половине десятого я смогла пойти спать, но в двенадцать снова встала — в час начался торжественный банкет с участием городской знати, на котором присутствовал генерал, но уже без Габора. Меня представили владельцам замка Эннсэг и хозяину поместий в Рагузе, удвоившему свое состояние благодаря моей победе.

В половине пятого мы встали из-за стола, на котором сменилось двенадцать блюд, и сейчас я могла со спокойной совестью совершить свой послеобеденный сон, как, впрочем, поступили и тетя с Эрминой. На мое счастье, Лизи была на кухне, где глазировала своими ловкими руками три пуншевых торта.

После нашего похода на Бастайгассе мы с ней еще наедине не виделись.

А между тем произошли весьма примечательные события.

Я дважды поднималась вверх к ее двери, четырежды стучала — наш потайной знак, — но она мне не открыла.

А теперь, когда я оказалась с ней лицом к лицу, она не выказала никакой радости. Сделала лишь короткий кивок и продолжала глазировать свои торты, словно меня здесь не было.

Все было готово к приему: торты на высоких подставках, пироги и кулебяки, пирожные с кремом и флорентийские рулеты, миндальные колечки и «пьяные капуцины», черные парижские бисквиты, разноцветное печенье, компоты и засахаренные фрукты. Хотя я была сыта по горло, я с наслаждением вдыхала ароматы лимона, пунша и рома, которые исходили от Лизи, а вернее, от ее миски с розовой глазурью.

Лизи, в накрахмаленном белом фартуке, с убранными под чепчик волосами, стояла у длинного стола.

Она также выглядела уставшей и бледной, но по другой причине. Всю неделю у нее не было ни одного свободного часа. Как и остальной персонал гостиницы, она была почти постоянно занята, и я не хотела ей мешать. Но сейчас мне надо было с ней поговорить.

— Лизи, — начала я, помедлив, — у тебя есть для меня минута времени?

— Если это необходимо, — ответила она, не глядя на меня.

— Это ненадолго, — я быстро подошла к ней вплотную. — Ты должна мне помочь, я прошу тебя об этом. Генерал хочет на мне жениться, а Габор намерен увезти меня отсюда, но я до сих не знаю, что такое супружеский долг.

— Пардон?! — произнесла Лизи тоном, словно я оскорбила ее.

— Супружеский долг! Лизи, пожалуйста, скажи. Не строй из себя дурочку. А я тебе кое-что скажу, прямо сейчас. Я не уйду, пока ты мне не скажешь, даже если до смерти тебе надоем своим вопросом.

— Почему не спросите у гувернантки?

— Я уже спрашивала. Она не знает.

— А тетушка?

— Как только я начинаю спрашивать об этом, она сразу же меняет тему.

Лизи старательно намазывала розовую глазурь на свежее тесто, и когда второй торт был готов, коротким кивком показала в сторону открытого окна.

— Вот вам, пожалуйста. Жених и невеста. Видите тех двоих? Вот вам и супружеский долг.

Я наклонилась к подоконнику, но увидела только двух голубей.

— Смотрите внимательно, — сказала Лизи, — сейчас что-то будет.

Голубь распустил свои блестящие сизые крылья, нахохлился и раздулся до огромных размеров. С громким воркованием он кругами обхаживал белую голубку, жеманными движениями направлявшуюся в сторону городской площади. Он кокетливо поднял голову, потом опустил, повернулся вокруг своей оси. Движения его стали быстрыми. Вдруг он вскочил на спину голубки, и она замерла. В возбуждении он несколько раз взмахнул крыльями и соскочил с нее. Это продолжалось пару секунд, не больше. Голубка отряхнулась, провела клювом по своей спине. Затем оба склонились друг перед другом и разлетелись по разным сторонам, как будто между ними ничего не было.

— Все, как у людей, — прокомментировала Лизи, — только не на улице, а в супружеской постели.

Я уставилась на розовый торт. Неужели то, что я видела, и есть «это самое»? Никогда бы не могла поверить… И вдруг я представила себе Зольтана фон Бороши в его красной униформе, который кружил надо мной, как ястреб, расставив руки, как крылья, и, громко воркуя, склонился надо мной, потом повернул набок голову, прищурив глаз, и начал пожирать меня влюбленными глазами, потом сделал мощный прыжок в постель ко мне на спину — на этом мое воображение иссякло.

— У вас еще есть вопросы? — спросила Лизи, помешивая глазурь.

— Я пока ничего не поняла.

— Не поняли?

— Нет.

Лизи перестала помешивать:

— Хорошо. Сейчас все объясню. Но вы должны пообещать мне, что после всего, что я вам скажу, не рассердитесь.

— Обещаю.

— Помните, где у нас «райские кущи» — я вам когда-то говорила? А там, внизу, находится запечатанная дверца, ведущая к нам в тело…

— Которая заперта? А когда зарождается ребенок?

— Все правильно. У девственницы она прочно закупорена и закрыта тонкой кожицей, а во время брачной ночи мужчина делает толчок и разрывает эту кожицу…

— Это и есть супружеский долг? — в ужасе спросила я.

— Так точно.

— А чем он разрывает кожицу? Ножом?

Лизи покачала головой:

— Вы видели когда-нибудь, как маленький мальчик делает пи-пи?

— Конечно видела. Совершенно случайно, без ведома Эрмины. Это делал мой братец.

— Вы заметили, в чем различие между девочками и мальчиками?

Я кивнула:

— Конечно заметила.

— А когда мальчик вырастает, эта штучка у него становится большой. А в брачную ночь — длинной, как огурец, и такой же твердой…

Что?! Этого не может быть! И этим… мужчины протыкают тело женщины? Лизи определенно сошла с ума!

— Пожалуйста, не смотрите на меня, как теленок, которого вот-вот должны заколоть. Я знаю только одну женщину, которая не выдержала этого и умерла. Риск всегда есть. Вот, к примеру, принцесса Гизела ночью прибежала обратно к своим родителям, а графиня Мари-Пьер выскочила из брачной постели, бросилась бежать в парк по глубокому снегу, спряталась в оранжерее и чуть было не окоченела от холода. На следующий день ее нашел садовник. Совсем, бедняжка, замерзла, наревелась… Когда исполняют супружеский долг впервые, бывает очень больно…

Лизи снова отвернулась к столу, взяла миску с глазурью и, одним махом опрокинув ее на последний торт, подхватила льющуюся с боков глазурь лопаточкой и быстрым движением размазала по стенкам торта. Все! Творение Лизи было готово и блестело, как лакированное.

— Лизи, поклянись, что сказала всю правду!

— Клянусь своей жизнью.

Вот в чем, оказывается, состояло «это самое»! Открытие поразило меня, как гром. Немудрено, что эту тайну так тщательно от меня скрывали. Эрмина была права. «Зверство» — вот самое точное слово! Бедные женщины! Как они только выдерживают? И Валери, и леди Маргита, и наша императрица — все, у кого есть дети. А моя мать терпела это с тремя различными мужчинами! Да еще и выглядела хорошо. А Валери вообще всегда этим бравировала.

Может быть, к этому можно привыкнуть? Ведь к укусам комаров тоже привыкают.

— Неужели это бывает величиной с огурец? — спросила я, слыша собственный голос.

— С небольшой огурец.

— Как корнишон? — с надеждой переспросила я.

— Да побольше, — строго сказала Лизи. — У каждого мужчины по-разному. Но достаточно большой, чтобы напугаться.

— Лизи, откуда тебе все известно?

— Моя мать мне рассказала.

— Твоя мать? — я была ошеломлена. — О таких вещах в ваших краях говорят с матерью?

— Да.

— И не сгорают от стыда?

— Нет.

— Но послушай, Лизи, зачем она тебе… почему…

— Потому что, — твердо сказала Лизи, — у нас в Польше люди не такие дураки, как здесь.

— Ах вот как!

— Она просто хотела мне помочь справиться с этим страхом, а он бывает у всех женщин. Ее саму привели к брачной постели, как невинного агнца на заклание. Она ничего не знала и не понимала. Ее чуть удар не хватил — так она испугалась…

— А эта кожица потом снова зарастает? — спросила я немного погодя.

— Нет. Остается открытой. Во второй раз уже бывает не так больно, в третий — еще меньше, в четвертый — еще легче, но приятно не бывает никогда.

Я размышляла.

— А не скажешь ли, для чего, собственно говоря, мужчины делают все это? Кто их заставляет?

Лизи засмеялась.

— Ну, пожалуйста, Лизи. Я не понимаю.

— Они делают это, потому что им это совсем не больно. Потому они и называют это «райскими кущами», потому что им там страшно приятно. Женатые мужчины постоянно хотят этого…

— Постоянно? — в ужасе спросила я.

— Ночью — в постели, днем — на кушетке, в лесу — под деревом, в парке — в кустах, в конюшне — на соломе, в сарае — в стогу сена. Покоя нет нигде… пока женщина не попадет в положение… Генерал говорил, что хочет детей?

— Да, говорил.

— Не думаю, что вам понравится замужем.

— Да-да, ты права, я и сама побаиваюсь его.

— Кого? Генерала? — Лизи захихикала. — Нечего его бояться. Он кроткий, как голубь, если уметь с ним обращаться.

Лизи вдруг заговорила совсем другим, прямо-таки кокетливым тоном.

— Правильно обращаться? — я была озадачена ее словами.

— Да, правильно себя вести с ним.

— А ты знаешь, как?

— Когда спишь — знаешь. Если барышня решится выйти замуж за генерала, тут надо крепко подумать. Скажу честно, Зольтан фон Бороши — мужчина неверный.

Лизи отодвинула торты сушиться к стене, вынула дощечку, на которой лежала пластина из марципана, нарезала маленькие ровные кусочки и вылепила из них шарики. Я сосредоточенно наблюдала за ее движениями.

— Вы понимаете, что я имею в виду? — спросила она, взглянув мне прямо в лицо.

— Ты его любовница?

— Да, — не стесняясь, ответила Лизи. — Я знаю, что нравлюсь ему, он любит на меня смотреть.

— А что он хочет от тебя?

Лизи пожала плечами.

— Глупый вопрос. Конечно, он хочет этого самого.

— Лизи… а у тебя с ним это уже было? Да? И как это бывает?

— Громко сопит, крепко прижимает. У меня от него всегда синяки, но быстро проходят. Все это недолго продолжается: раз-два и кончено. А я ему страсти разыгрываю, говорю: еще, еще, больше, больше! Ничего, в жизни и пострашнее вещи бывают. Ко всему привыкаешь!

— И что же, у тебя будет ребенок?

— Пока Бог милует. Нет, не будет никого.

— А почему?

— Потому что мне везет. А еще у меня есть маленькая губка с медом. Я ее всегда засовываю туда перед свиданием. Но все равно риск есть. Хотя до сих пор Господь хранил.

Покончив с марципановыми шариками, Лизи обмакнула в роме изюминки, достала банку с вишней в сахаре и миску с тертым миндалем.

— Сейчас сделаю украшение для пуншевого торта. Генерал заказал, а для него я готова помучиться.

— Но, Лизи, ты же не замужем… Зачем… ты это делаешь? Ты влюблена в него?

— Маленько есть. Да, есть. А еще…

— Что еще?

Лизи вздохнула, отложив в сторону маленький острый ножик, которым она только что разрезала вишни на половинки.

— Хорошо, когда есть сильная рука, которая тебя защитит, и у знатного господина можно многому научиться — я имею в виду манеры людей из высшего общества. А генерал любит говорить в постели, он такой забавный, я с ним до смерти веселюсь. Я теперь знаю все интимные штучки.

— Вы разговариваете в постели? Как это? Ты называешь его «Ваше Превосходительство»?

Лизи громко рассмеялась:

— Нет уж. Говорю совсем другие слова: «Мой красный гусар, иди ко мне. Ты, мой дикий жеребец из Пусты! Ты, мой страстный гунн! А ну, покажи маленькой Лизи, на что ты способен!»

— И он тебе позволяет?

— Еще как! Он вечно в высшем обществе, надо все время соблюдать этикет. Он хоть и магнат по всем меркам, но для меня все равно маленький озорник. Поет и смеется, а иногда, когда выпьет, пристает и грубит. Но я всегда слежу, чтобы он не выпил лишнего. Когда начинает болтать по-латыни, значит, все хорошо. Тогда выполняет все мои желания и воркует, и ластится, как влюбленный голубок, а если я скажу что-нибудь неприличное, сделаю маленькое свинство, у него сразу повышается настроение, и через пару дней он приходит ко мне с хорошим подарочком. А то вдруг нахожу у себя в кармане шкатулочку, обитую красным шелком, а в ней золотое украшение. Ни о чем просить не надо — сам до всего додумается.

— А тот бриллиантовый крестик — это от него?

— Да. А на прошлой неделе он подарил еще и браслет. Я вам так скажу, милая барышня, есть ваш мир и есть наш мир. Я бы на свои заработки ни за что бы не смогла купить тот красный веер или гарнитур для волос — все из чистого серебра, или настоящие украшения. Если водишь знакомство с благородными господами и знаешь все их привычки и подлаживаешься под них, то кое-что и тебе перепадет, даже если ты из другого мира.

Я все поняла. В качестве любовницы можно не погрязнуть в нищете — более того, можно даже обогатиться.

— Ты, наверное, думала, что он женится на тебе?

— Да. У меня были большие планы. Но он мне сказал, что не может взять меня в жены, потому что я низкого происхождения.

— Но ведь я тоже, Лизи, не из высшего общества!

— Но вы почти ихняя. Вы образованная, у вас есть гувернантка. А я должна работать, чтобы не умереть с голоду. Мой отец ведь не дворянин, как ваш. Мой папаша прислуживает у одного польского графа вторым официантом. А я-то думала, выучусь верховой езде, французскому, стану образованной девушкой, но теперь знаю, ничего мне это не даст. Генерал мне сказал, что не сможет удачно женить своих сыновей, если их мачехой будет всего-навсего маленькая кухарка. Но и расставаться со мной он тоже не хочет, фройляйн Минка. Хочет, чтобы я вместе с вами после свадьбы переехала в его венгерский замок. И потому подарил мне этот браслет.

— Что?! Значит, он хочет иметь при себе нас обеих! Тебя и меня?

Лизи кивнула. Это было уже слишком! С другой стороны, что ему оставалось? Идеальной женщины, даже с осиной талией, не бывает. Поэтому нужны две: одну он будет грубо мять и тискать, а другую — осторожно обвивать руками за талию. Как это раньше не приходило мне в голову.

— Что же ты собираешься делать, Лизи? Ты поедешь с ним?

— Не знаю, но соблазн есть.

— И ты не боишься угодить в ад?

— Нет, не боюсь. В Библии сказано, что от покаявшихся грешников исходит больше радости, чем от сотни праведников. Так лучше уж я согрешу сейчас, а позже покаюсь и этим порадую Спасителя. Вот так мы и сочтемся — Отец Небесный и я.

— А если ты умрешь до покаяния?

— Он этого не допустит.

Вдруг дверь отворилась.

— Ах, вот где ты… — в страшном волнении закричала тетушка. — Мы повсюду тебя искали. Эрмина, иди сюда! Она здесь. Что ты вообще здесь делаешь?

— Барышня захотела попробовать свежий марципан. Я ей дала маленький кусочек.

— Хорошо, Лизи. Ты уже закончила с тортами?

— Должны еще немного подсохнуть.

Тетушка проверила произведение Лизи.

— Отлично получилось, молодец. Знаешь, что? У тебя всю неделю не было свободной минутки. Иди-ка к себе в комнату и отдохни. Если ты нам понадобишься, мы позовем.

Лизи сделала книксен, сняла свой белый фартук и вышла. Тетушка подошла ко мне.

— Минка. Есть кое-какие изменения. Прибыл епископ Вестпремский, он останется здесь до понедельника. Генерал спросил у него, не сможет ли он обвенчать вас в воскресенье. Тот сразу же согласился и был страшно рад этому, поздравил его, спросил, кто невеста, и генерал так хорошо говорил о тебе, какая ты милая и образованная и как фантастически ты музицируешь. Теперь ты понимаешь, что это все значит?

— Нет, пожалуйста, скажи мне!

— Это означает, что ты не должна его огорчать!

Я искала взглядом помощи у Эрмины. Но та опустила глаза.

— Это означает, что… я должна выйти за него замуж? В воскресенье? Но я боюсь!

— Чего ты боишься?

— Боюсь супружеского долга, — выпалила я.

Со зловещим видом тетушка обратилась к Эрмине:

— Откуда она знает такие слова?

— От меня, — коротко отрезала Эрмина.

— Пресвятая Мария! Сейчас меня хватит удар. Если бы перед свадьбой девушкам говорили всю правду, ни одна из них никогда бы не вышла замуж.

— Я не собиралась просвещать Минку, я просто предупредила ее, что в каждом браке есть моменты, которые претят любой порядочной женщине.

— Это ты могла бы приберечь для себя. А сейчас что случилось, то случилось.

Она взяла марципановый шарик и положила его в рот.

— Минка, а теперь слушай меня внимательно. Такие дела не скоро делаются. У тебя еще есть время. Не ломай голову. Умная женщина всегда найдет выход из положения. Знаешь, что я тебе посоветую? Надо потянуть время, насколько возможно. А потом постараться, чтобы все прошло как можно скорее. И ты будешь ценить, когда тебя оставят в покое. Это совет замужней женщины. Но, собственно говоря, зачем мы тебя искали? Генерал пригласил нас к себе в номер, прямо сейчас. Ты должна примерить диадему, а Валери пришлет к нам Стани. Она знает, как пришпилить ее к волосам, Цилли и Штефи не умеют. Мы устроим репетицию перед воскресеньем и выпьем шампанского.

— А кто еще придет?

— К генералу? Только мы и Стани. Кто же еще должен прийти?

— Она хочет знать, придет ли Габор, — буркнула Эрмина.

Тетушка глубоко вздохнула:

— Габор не придет. Генерал отослал его в Венгрию, чтобы тот привез леди Фогоши. У нее закончился отдых.

— Он уехал, просто уехал и не… — Для меня было непостижимо, как Габор мог уехать, не простившись. Не оставив записки, не объяснившись со мной. Значит, никаких похищений? Что же… теперь и я ничего уже не хотела.

— Габор хороший сын, — мягко пояснила Эрмина, — он никогда не пойдет против воли своего отца.

Мой взгляд упал на левую руку. Кольцо! Что мне с ним делать? Вернуть ему? Никогда. Я оставлю его себе на память.

— Дети мои, — нетерпеливо сказала тетушка, — нас ждут. Минка, Его Превосходительство выписал из Будапешта твой любимый шоколад и фрукты, и печенье, и конфеты. Его апартаменты выглядят, как кондитерская. А еще он заказал для тебя нечто необыкновенное — орхидеи! Чтобы они стояли в твоей комнате и все время напоминали тебе о нем. Их доставили сегодня утром. Я видела. Это что-то невероятное, ты себе не представляешь.

— У меня нет свадебного платья.

— Я заказала для тебя платье цвета увядшей розы с кремовыми кружевами. Цвет — просто прелесть. К нему так подходят красные рубины, смотрится великолепно. Все-таки у меня есть пророческий дар. Разве не я говорила с самого начала, что диадема лучше всего подходит темноволосой невесте? Минка, сейчас же надень платье, я пришлю к тебе Цилли, чтобы затянула тебя в корсет, и мы встретимся наверху. Мне еще надо достать где-то плевательницу для персидского министра, который живет в княжеских апартаментах.

— А в чем надо поклясться, когда выходишь замуж? — спросила я Эрмину, когда мы остались наедине.

— Ты клянешься, что будешь слушаться его. Он клянется, что будет тебе верен, и оба клянутся, что будут любить друг друга — в счастье и в горе, в болезни и здравии и т. д.

Ага! Генерал готов клясться в верности в воскресенье, перед алтарем, в присутствии епископа и всего города, а в то же время дарит Лизи браслет, чтобы она последовала за ним в Венгрию в его замок, где он будет заниматься с ней «этим» на верхнем этаже. Вот они мужчины, какими я их по-настоящему увидела на Бастайгассе 7 августа.

— Нам обязательно надо к нему?

— Избежать этого не удастся, дорогая!

— Хорошо. Я пойду, но замуж за него я не выйду.

— А что же ты собираешься делать?

— Я хочу в Вену, в Йозефштадт, в пансион.

— Генерал вряд ли одобрит такое решение.

— Но вы ведь так хорошо его знаете. Вы не можете переубедить его?

Эрмина надолго задумалась.

— Ты твердо решила? Ты не хочешь выходить замуж?

— Абсолютно твердо. И я пойду наверх в том, в чем я есть — в домашнем платье. Я больше никогда не надену корсет.

— Прекрасно, дорогая… вообще никогда?

— Нет. Но ведь вы только рады этому, не правда ли?

Эрмина неожиданно обняла меня:

— Да. Но относительно свадьбы… Как мы выйдем из этой ситуации без большого скандала — для меня загадка.

— Тогда я что-нибудь придумаю, — твердо заявила я.

Ночью я снова пробралась к Лизи, постучала в дверь, и она тотчас мне открыла. Она была в ночной сорочке, но сразу же включилась в разговор, вникая во все детали.

— Лизи, я приняла решение. Я уже больше не хочу, чтобы меня похищали. И замуж тоже не хочу, но мне нужен благовидный предлог, чтобы отказать генералу. Моя тетушка ни о чем не должна знать. Гувернантке ничего путного не приходит в голову. Нужно какое-то надежное, быстродействующее средство, и результат должен быть уже завтра! И чтобы не обидеть генерала!

— Да, — сказала Лизи после долгой паузы, — есть только одно средство.

— Какое, Лизи? Говори скорее!

— Причиной для отказа может быть только заразная болезнь.

— А где мы ее возьмем? И в такой спешке?

— Корь или оспа!

— Но послушай, ведь болезнь не сразу проявляется, должно пройти время, прежде чем увидишь на лице ее следы. Сейчас ни одна живая душа в Эннсе не болеет корью, а оспа… нет уж, я не сумасшедшая, чтобы портить себе лицо.

— Это будет не настоящая оспа, — сразу же успокоила меня Лизи.

Я облегченно вздохнула:

— Ты нарисуешь мне красные пятна на лице?

Лизи презрительно покачала белокурой головой:

— Я же не дилетантка какая-нибудь. Если я за что-то берусь, то делаю это как следует.

— А что же ты собираешься сделать, Лизи? Говори быстрее, у нас мало времени.

— Что я хочу сделать?.. Даже не знаю, как вам сказать. Тут нужен большой кураж, но зато я гарантирую сногсшибательный успех.

— Я на все согласна.

— Я сделаю вам маленькие ожоги.

— На лице?

— Совсем крошечные. Я раскалю на свечке иголку, у вас в комнате, и несколько раз легонько уколю вас в лицо… вот и все. Больно не будет, но зато на лице сразу появятся расчудесные оспинки.

— А потом останутся шрамы?

— Можете полоснуть меня ножом, вот тут, — она показала на свою полную белую шею, — если останется хотя бы один малейший шрам. Я же не идиотка. Я уже себе делала такое. Вы видите хоть один шрам?

Она подставила мне свою правую щеку. Кожа была безукоризненно чиста.

— Ничего нет. Но как тебе это удается?

— Я мажу ранки лавандовым маслом, и через пару дней ожоги проходят без следа.

— Лизи, откуда ты все это знаешь?

— Случайно так получилось, барышня. Однажды, когда пекла пироги, обожгла в печи три пальца, а потом смазала маслом лаванды, и сразу перестало болеть, зажило очень быстро. И ни единого следа, — она показала мне свои руки. — Я тогда взяла себе это на заметку, и сейчас, если обожгусь, то сразу знаю, что делать: намажу лавандовым маслом — все как рукой снимает.

Я задумалась на секунду. Ну что ж, племянница императрицы ничего не должна бояться.

— Хорошо, Лизи, пусть будет оспа. А когда займемся этим?

— Прямо сейчас. Гувернантка уже спит. Идите к себе, а я следом за вами.

Через полчаса все было позади. Лицо мое горело, будто я упала в муравейник, но когда Лизи намазала мне щеки лавандовым маслом, боль, как по мановению волшебной палочки, исчезла.

Проснувшись на следующее утро, я насчитала на лице двадцать семь красных пятнышек величиной с игольное ушко, а в центре каждого выступал небольшой струп. Глядя на меня, действительно можно было испугаться.

Увидев эту картину, Цилли выронила поднос и с криком выбежала из комнаты. Потом пришел доктор Кнайфер, бросил на меня короткий взгляд и вынул из саквояжа лупу.

— Пожалуйста, не дотрагивайтесь, — слабым голосом произнесла я.

— Это быстро, — он поднес лупу к моей щеке, молча кивнул и принялся внимательно рассматривать пятна.

— Ожоги, — наконец произнес он. — Любезная барышня, сейчас не время для свадьбы.

В этот момент, прижимая обе руки к сердцу, вошла тетушка. Она была страшно взволнована.

— Бедное дитя, что случилось? — еле дыша спросила она. — Дорогой доктор, это опасно?

— Да. Прямо надо сказать, даже очень, милостивая госпожа.

Тетушка Юлиана, побледнев, оперлась о стену.

— Редкая разновидность ветрянки.

— Оспа? — закричала тетя. — Она останется обезображенной?

— Нет, милостивая госпожа. Это редкая форма ветрянки, болезнь не заразная, все скоро пройдет, никаких шрамов не останется, но только если… — он сделал театральную паузу, — если дать больной полный покой…

— И сколько длится такая болезнь?

— Две-три недели.

— Так долго?! Бедная Минка! Доктор, вы позволите?..

— Разумеется. Можете подойти.

Тетушка Юлиана на цыпочках подошла ближе, посмотрела на мое лицо и в ужасе отпрянула:

— Пресвятая Мария! Что у нее за вид?! — Она достала флакончик с нюхательными каплями и долго вдыхала их. — Не смотрись в зеркало, Минка, иначе тебя хватит удар. Покажи-ка мне язык.

Я высунула язык. Тетушка Юлиана с интересом изучала его.

— Очень странно. Язык совершенно чистый.

— Язык в порядке, — заботливо сказал доктор Кнайфер, — и при данной разновидности ветрянки температуры нет. Вот почему болезнь не заразна.

Тетушка Юлиана схватила мою руку.

— Совсем не горячая, — сказала она и погладила мои пальцы. — Не делайте из меня дурочку. Тут дело нечисто. Так не бывает, чтобы человек в полном здравии ложился спать, а на утро встал бы с такой физиономией, причем без всякой температуры да еще с чудным розовым язычком. Что это ты натворила, душечка? Признавайся.

— Такая болезнь может случиться от страха.

— Что значит: от страха?

— А что, если ваша племянница еще не готова к замужеству?

— Но почему?

— Потому что слишком молода.

— Слишком молода? Для такой блестящей партии? Для такой завидной партии нельзя быть слишком молодой.

— Нет, можно, милостивая госпожа. Я бы свою дочь никогда не отдал замуж до двадцати пяти лет.

Тетушка Юлиана вздохнула.

— Минка, посмотри на меня. Ты не хочешь стать баронессой?

— Нет, не хочу.

— Ты хорошо все обдумала?

— Всю ночь думала об этом, дражайшая тетушка.

— Значит, план битвы меняется? Ну что же, пусть так. Дорогая моя Минка, не волнуйся, выздоравливай и ни о чем не думай: ни о генерале, ни о епископе, ни о том, что скажут люди. Я позабочусь обо всем.

— Очень благородно, — заметил доктор Кнайфер и с восхищением посмотрел ей в глаза. — Как вы хорошо сказали! Мои комплименты! Вы очень мудрая женщина.

— А что мне остается? Девочка унаследовала наше фамильное упрямство.

Она послала мне воздушный поцелуй и, судорожно обмахиваясь веером, вместе с доктором засеменила к двери.

Сюзанна Кубелка родилась в Австрии, в городе Линц на Дунае. Изучала английский язык и литературу, работала в венской газете «Die Presse». Сейчас живет в Париже и Вене. Широкую известность писательнице принесли три ее романа — «Endlich über vierzig» («Наконец за сорок»), «Ophelia lernt schwimmen» («Офелия учится плавать») и «Madame kommt heute später» («Мадам сегодня придет позже»).

Для своего следующего романа писательница собирала материал восемь лет — ей хотелось воссоздать подлинную атмосферу жизни Австро-Венгрии конца XIX века, «Belle Epoque», «прекрасной эпохи», блестящего времени, в котором жил и строил свои замки Людвиг II Баварский, любила и страдала Лола Монтес, блистала императрица Сиси. И писательнице удалось выполнить поставленную перед собой задачу — поведать о том времени, рассказать увлекательную историю и создать живые характеры. Роман на русском языке издается впервые.