— Ну что, козел, попался? — насмешливо спросил высокий рыжий парень лет восемнадцати, один из обступивших Саню.

Все трое, они были довольны, как пауки, поймавшие в свои сети муху, когда подловили на своей территории пацана с Нижинки — одного из районов города, враждовавшего с ними. Это были ребята с Ключа, которых Саня Орлов мельком видел в групповой драке после танцев в городском парке, когда нижинская кодла[1] ломаными штакетниками с ближайших заборов погнала ключевских к реке.

Один, низкий и плотный, неожиданно резко саданул Саню кулаком в живот, в солнечное сплетение, или, как говорят пацаны, «под дых». Орлов от острой боли согнулся пополам, хватая судорожно воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Не давая Сане очухаться, другой, тот, рыжий, вдарил кулаком в подбородок. Вся троица бросилась в драку. Каждый норовил бить посильнее и в наиболее уязвимое место. Удары сыпались один за другим. Некоторые из них достигали цели, но не все, потому что парни спешили и мешали друг другу.

«Шакалы! — ругнулся про себя Саня, пытаясь отбиваться. — Только не падать, забьют, как мамонта, ногами. Стоять, стоять…»

— Стоять! — раздался громкий крик.

Ключевская троица замерла от неожиданности, лихорадочно соображая, что их накрыли менты. Какое же изумление и удивление проступило на их лицах, когда они увидели высокого мужчину неопределенного возраста с отчетливо пропитым лицом, да еще вдобавок прихрамывающего на правую ногу!

— Ты че, старый, лезешь не в свои сани?! Вали отсюда по-хорошему, — выговорил наконец рыжий, злобно сплюнув на землю сквозь зубы.

— Я те отвалю, сопля, щас отвалю, — не боясь явной угрозы, ответил мужчина, спеша к оторопевшим от такой смелости юным хулиганам. — Ну-ка сами отвалите от пацана! Тоже мне — герои, одного втроем молотят! — приказным тоном продолжил он.

— Ну, козел старый, я тебя предупреждал! — с этими словами рыжий с кулаками бросился на мужчину.

В какие-то доли секунды кулак парня пролетел рядом с виском ловко уклонившегося от удара неожиданного Саниного заступника, и сразу же ответный тычок собранных вместе пальцев куда-то в область живота повалил рыжего на землю.

— О-ой! — заорал тот, обхватив живот руками от резкой боли.

Двое других ключевских, так и не поняв, что же случилось с рыжим, бросились на незнакомца. Несмотря на сильную боль по всему телу и звон в ушах, Саня успел подставить подножку низкому крепышу, и тот рухнул в пыль дорожки, расцарапав до крови лицо. А третий из нападавших, «по-колхозному» широко размахнувшись рукой, закатил глаза, получив от мужчины быстрый удар ребром ладони по шее. Как подкошенный тяжелым грузным мешком рухнул он на землю и замер, без малейшей попытки подняться.

— Ну ладно, хватит с них, — прохрипел, задыхаясь от кашля курильщика, мужчина. — Дергаем отсюда.

Через несколько секунд Саня и незнакомец уже продирались сквозь кусты, чтобы сократить путь до выхода из аллеи.

У скамейки, чудом уцелевшей в закрытом от посторонних глаз местечке, они остановились, переводя дух. Присев на корточки, Саня вытер кровь с разбитой губы и сплюнул розоватую слюну на землю, сплошь усеянную окурками и винно-водочными пробками. Укромный уголок попросту был точкой распития спиртных напитков, о чем красноречиво говорил повешенный на сучке стакан.

В глазах юноши все еще стояли темные круги и мелькали маленькие серебристые палочки. Пытаясь выпрямиться во весь рост, он зашатался от боли в животе, но тут сзади его поддержал незнакомец:

— Ну, малый, ты чего? Теперь не падай. Это ничего, бывает хуже. Те парни еще бить толком не умеют, а может, не успели, — разя Сане в ухо перегаром, но крепко держа его под локоть, сказал нечаянный заступник.

Юноша мельком поглядел на мужчину. Опыт неполных шестнадцати лет не мог определить возраст незнакомца. Тому можно было дать и 50, и 55, и даже 60 лет. Следы алкоголизма явно проступали на его лице — багрово-синеватая кожа, мешки под глазами, припухшие веки. Наконец, Орлов с трудом узнал в пожилом мужчине завсегдатая городских столовок, где можно было пообедать и попить пивка, и где как бы втихаря, но тут же и на виду у всех мужики распивали водку, дешевое вино «червивку» и даже самогон. Особых загулов, конечно, не случалось, а обслуге на чаевые оставалась пустая посуда.

— Как это вам удалось двоих сделать? — отдышавшись, наконец спросил Саня. Неподдельное удивление звучало в его вопросе.

— Это моя специальность… Годы не те, да и это дело, — мужчина выразительно щелкнул по горлу, — а то я бы десяток таких раскидал, — спокойно ответил он, совершенно не претендуя на хвастовство. Поймав на себе недоверчивый взгляд, заступник предложил: — Ладно. Присядем, юноша, перекурим это дело.

Роясь в карманах мятого пиджака, мужчина дрожащими руками вытащил красную пачку «Примы» — отравы работяг и солдат, выковырнул из мятой коробки пару штук и одну протянул Сане.

— Не курю, спасибо, — глядя на протянутое курево, отказался тот.

— Это ты правильно делаешь, малый. И не пьешь, наверное, тоже? Да? А я глотаю, вишь, как руки ходят ходуном, — сказал незнакомец и прикурил сигарету.

Затянувшись первой затяжкой, он глухо закашлялся. Что-то хрипело и стонало у него в груди. Справившись с приступом, мужчина сплюнул и, глядя умными, ясными глазами, которые были совершенно противоестественны всему его облику старого алкаша, продолжил:

— Ты не смотри на меня так. Вижу, думаешь, наверное: «Вот, мол, алкаш распоследний». Да, сейчас я такой, но были и другие времена, и я был другим. Совсем другим — ты бы меня не узнал, рубль за сто даю.

С минуту сидели они молча. Попыхивая отсыревшей «Примой», мужчина спросил:

— Слушай, а как тебя зовут-то, а, малый?

— Саня Орлов…

— А меня Шаров Виктор Семенович, — мужчина протянул жилистую руку.

Саня крепко пожал ее. Какое-то непонятное состояние охватило его. Подсознательным чувством он вдруг понял, что это не простая встреча двух людей и она может перевернуть судьбу. «Кошмар какой-то, ерунда, что это я себе голову забиваю…» — отгонял Саша наваждение.

Прервав его мысли, Шаров сказал, горько усмехнувшись:

— Вообще-то мне надо прийти в форму, короче, похмелиться, не возражаешь?

Несколько медяков, облепленных табачной крошкой, — это было все состояние, которое он выудил из карманов. Саня молча протянул ему трояк.

Жирные мухи как шмели звенели в воздухе забегаловки. Стойкий запах прокисшего пива пропитал все вокруг. Нестройный полупьяный мужской разговор заполнял пространство небольшого зала столиков на десять. Кое-где позвякивала стеклянная порожняя посуда. Обычная советская столовка с розливом пива середины семидесятых годов.

— Ну вот, теперь можно жить, — вытирая рот тыльной стороной ладони после второго стакана «Лучистого» вина, удовлетворенно произнес новый знакомец.

Он закурил, пуская дым под стол, чтобы не увидела уборщица. Мелкие капельки пота пробились на лбу. Морщины на лице разгладились. Шаров весело усмехнулся:

— Вот и познакомились. У нас в России ничего без бутылки не делается. От самого верха, — он показал пальцем на потолок, — и до низа. Чем-то ты, парень, мне нравишься. Чем — не пойму. Только, ради бога, не подумай, что это из-за трояка, что ты мне дал на опохмелку. Сидишь вот тут, слушаешь меня. Удивился, когда я этих легко сделал, да? Слушай, Саша, если ты, конечно, хочешь, я тебя научу драться по-настоящему, по-боевому, а не просто махать кулаками, я еще не забыл. Да такое и не забудешь, если даже и захочешь. Из разных видов искусств ты, наверное, знаешь только самбо, бокс, да еще, может, слышал о дзюдо.

Саня утвердительно кивнул головой. Шаров продолжал:

— А что такое «русский стиль», слышал? Сейчас у меня физподготовка на отметке нулевой, да и возраст, а все равно русский стиль помог мне, да и тебе тоже. Об этом виде боевых искусств в Союзе мало кто знает, разве что в КГБ есть спецы. Ну, в общем, смотри сам, я пенсионер, одинокий волк, семьи у меня нет, и мне, наверное, как колдуну, жизненно важно передать достойному искусство русского стиля. Обучение платное — бутылка вина в неделю, — Шаров засмеялся. — Шучу, конечно. Тяжело будет — бросишь.

— Виктор Семенович, — спросил Саня, — если не секрет, откуда вы знаете этот русский стиль? Я, правда, о нем слышу первый раз.

Шаров достал из внутреннего кармана пиджака вторую бутылку «червивки», налил стакан вина под самый край и медленно выпил. Не закусывая, вытащил «примину», закурил и лишь после этой процедуры ответил юному собеседнику:

— Эх, Саша, Саша, много чего мы не знаем о своей стране, об ее истории! Слышал, наверное, или читал о таких конторах — НКВД, Смерш, КГБ? Так вот я все эти системы прошел. В 1956-м демобилизован подчистую по ранению, со старшего лейтенанта сразу на майора и — на пенсию.

— Как это — ранение в мирное время, в нашей стране? — спросил Саша, заинтригованный необычайной историей своего нового знакомого.

— Да это для кого как. Для одних действительно мирное время, а для меня и моих товарищей по оружию — война, да не простая, а очень опасная, без флангов, без тыла и фронта. В любое время можно схлопотать пулю, а то и нож под ребро. А в 1956-м убирали верных палачей-бериевцев. Опасные были зверюги. Таких арестовывать — все равно что бой открыть, да еще в центре Москвы. Ну а мы садились в ЗИС, ППШ с собой, пистолеты ТТ и на скорости встречали нужную нам машину, лучше за городом. Очередь — и авто в кювете. Кто живой из них остался, добьем из ТТ — и все. Такой был приказ, такая была обстановка. Раз попали в переплет, из него один я еле выжил, и на пенсию меня сразу. Жить разрешили только подальше от столиц, чтоб чего не всплыло.

«Такое в книгах не напишут, — невольно подумал Саня, — и в кино не покажут. Живая история передо мной». И спросил замолчавшего Шарова, который задумчиво курил, не обращая ни на кого никакого внимания:

— А русский стиль, это что такое?

Шаров включился в беседу, он сидел напротив Саши совершенно трезвый, несмотря на почти литровую дозу вина:

— Русский стиль? Это школа рукопашного боя. Каждая уважающая себя разведка или служба безопасности имеет свою секретную школу рукопашного боя. У нас — русский стиль. И, я думаю, наша школа, как и КГБ, — одна из лучших, если не самая лучшая в мире. До войны никакой особой секретной школы не было. Но война — катализатор, ускоряет любое правильное решение и отбрасывает лишнее, акцентируя внимание на главном. В Смерше, а особенно в шестом отделе, русский стиль был сразу же поставлен на нужную высоту, благо обучать было кому. Но эта тема для отдельного разговора.

Виктор Семенович достал из-под столика бутылку с остатками вина и вылил в стакан. Запрокинув голову немного назад, он залпом выпил последнюю порцию «червивки» и, как бы поставив точку, сказал Сане напоследок:

— Ну так вот, Александр, надумаешь заниматься — приходи. Зеленая, 45. О нашем разговоре, сам понимаешь, никому ни слова. Меня подведешь — у КГБ руки длинные, и не за такие мелочи могут достать. — Отодвинув с грохотом стул, Шаров поднялся и шаткой походкой хорошо похмелившегося человека поплелся к выходу.

Через несколько секунд вышел и Саня. Мысли вихрем пронеслись у него в голове. «Непохоже, что треплется. Хотя офицер МГБ и алкаш в одном лице — туфта какая-то. А почему бы и нет? Ладно, завтра зайду к нему, посмотрю — трепотня это или нет. Нет, так нет. А да, значит да. В конце концов, мужик меня выручил вовремя, не то что вчера Серега. Эх, Серега, другом ведь был…»

Обдумывая неожиданное сегодняшнее знакомство с Шаровым, шагал девятиклассник Орлов по знакомым до мельчайших деталей улицам родного городка. Тысячи таких городов, чуть меньше или чуть больше, рассыпаны по всей России. Пыльные — жарким летом, в грязной слякоти — осенью и весной, заваленные снежными сугробами — зимой. С обязательными памятниками вождю мирового пролетариата в центре, с красными транспарантами «КПСС — ум, честь и совесть нашей эпохи», которые безмятежно соседствовали с поломанными и облупившимися от старой краски заборами. С небольшими заводиками и предприятиями или с одним большим заводом, где работали почти все горожане.

И люди жили спокойно, каждый по-своему, не особенно заглядывая в далекое будущее, так как социалистическая система в основном давала тот необходимый минимум, при котором можно было просто жить. Щелкая по вечерам семечки на лавочках, горожане обсуждали редкие городские новости или, собравшись всей семьей у телевизора — единственной культурной отдушины, — смотрели очередной фильм, который на следующий день обсуждался на работе, в школе, в бане — везде… Молодежь по выходным стайками собиралась в городских парках летом, зимой в клубах на танцах. Уезжали на комсомольские стройки, на учебу в большие города, откуда привозили «моду» и магнитофонные катушки с новыми записями. Мужики пили: «червивку», пиво, когда водились деньжата — водочку. Пили везде, от подъездов до бань. Непьющий мужчина был, как редкий экземпляр в музее, которого в пример ставили своим мужьям женщины. Ребятня поменьше без продыха гоняла в футбол, хоккей, баскетбол, лапту и гордилась нашими футбольными и хоккейными звездами, зная и обсуждая состав всех сборных наперечет. Жизнь текла…

— Здорово, пап, — сказал Саня, проходя через кухню, где Орлов-старший пил чай, склонившись над газетой.

Вообще-то это случалось редко, даже в воскресенье, когда ведущий хирург районной больницы Владимир Кириллович Орлов присутствовал дома. Обычно он или был на операции, или отсыпался после ночного дежурства. В любое время дня и ночи в больницу часто привозили тех, кто срочно нуждался в его помощи после какой-нибудь аварии или пьяной драки, так как во всем районе знали высокое профессиональное мастерство этого хирурга и его безотказность. Он молча сносил упреки жены, хотя к такому раскладу жизни в семье Орловых давно уже привыкли.

Саня хотел побыстрее проскочить мимо отца, чтобы тот не заметил ссадины на лице. Но старшего Орлова не так-то просто было провести.

— Постой, Саня! — он поднялся со стула, отложив газету. — Что это у тебя тут нарисовали? — спросил иронично, разглядывая лицо сына.

— Да так, пап, ничего страшного, — ответил уклончиво Орлов-младший, который всегда старался по пустякам отца не беспокоить и вообще как можно меньше волновать родителей.

— У тебя всю жизнь «ничего страшного». Заработаешь это, как его… «перо» в бок, и тоже будет — «ничего страшного». Давай смажу — быстрее заживет.

Тщательно обработав ссадины спиртовым раствором, Орлов-старший пристально, через очки поглядел на сына.

— Скажу прямо, сын, боюсь за тебя, Давай поговорим. Присядь-ка.

— Давай, пап, — Саня сел напротив отца, глядя в его обеспокоенное лицо.

Обычно решительный и независимый Орлов-старший, нервно потирая ладони, несколько секунд помолчал, собираясь с мыслями.

— Вот что, — начал он с металлическими нотками в голосе, — знаю я, что вы делите, и о вашей круговой поруке знаю: если свой не пойдет драться за своих — от своих же и заработает пейзаж на лице или на почках. Уголовные нравы у вас уже привиты, и заправляют этими, как их… «кодлами» парни после отсидок в зоне. Сами-то они особо не высовываются. Эта «романтика улицы» никуда не приводит, кроме зоны!

Саня опешил: «Вот дает отец! Молчал, молчал и выдал правду-матку не в бровь, а в глаз». Но тут же, оправдываясь, ответил:

— Ну ладно, пап. Ты прям скажешь — зона, зона. Мы просто друг за друга стоим и никому из чужих спуску не даем. Вот и все.

— Нет не все! — перебил Орлов-старший. — У нас с тобой ведь нет секретов друг от друга?

— Нет, пап… — Саня в первый раз видел отца таким взволнованным.

Тот удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Тебе шестнадцать лет, Саша. Ты уже взрослый. Многое понимаешь. И знаешь, когда смолчать, а когда сказать нужное слово. Есть вещи, которые тебе наконец можно рассказать. Надеюсь, ты поймешь меня правильно. Ты знаешь, какого ты происхождения. К сожалению, история России изменена насильственным, бандитским путем. Многие наши родственники погибли. Твой дед, Орлов Кирилл Александрович, расстрелян чекистами, а дед по матери, Вяземский Сергей Васильевич, заколот штыками дезертиров с фронта в Первую мировую. Я считаю наиглавнейшей нашей задачей, понимаешь, нашей, сын, — это сохранение дворянского рода Орловых. Ты — последний из них. Россия, даст бог, воспрянет, и ей будут нужны истинные патриоты, а не коммунистические интернационалисты. Ведь все кругом гниет на корню — государство, нация… — все. Это не может продолжаться вечно. Но я вижу, что тебя все больше затягивает полууголовный мир. А там не шутят. Есть ли достойный выход из этого? Скажи прямо.

— Чтобы уйти из кодлы, ничего особенного делать не надо. Надо или уехать учиться в другой город, или уйти в армию.

— Вчера, говорят, была большая драка. Ты участвовал?

— Да.

— Ну, молодцы. Двойная советская мораль: в школе вы — комсомольцы, а на улице — шпана. Ты, Александр, подумай над тем, что я тебе сказал. Это важно и для тебя, и для нас с матерью. Люди все разные, но только сильные люди сами делают свою жизнь и судьбу, — с этими словами Владимир Кириллович вышел из комнаты.

У каждого человека наступает момент, когда надо остановиться, оглядеться, посмотреть на себя как бы со стороны и решить для себя самого: а правильно ли я иду по жизни? Как я живу, что дает моя жизнь мне и моим близким? Может, я живу слишком просто, как сорная трава, не принося никому радости? Что останется после меня, и вообще для чего я существую и дышу этим воздухом?

Примерно в таких раздумьях и находился Саня Орлов после беседы с отцом. Он еще не решил, кем стать в жизни, и пока не ставил перед собой никаких конкретных целей, а потому ему было трудно определиться, как поступать дальше. Саня сидел на столе в своей комнате и курил болгарскую сигарету марки «Родопи», хотя совсем недавно признался Шарову, что не курит. Парень только начал баловаться сигаретами, считая, что может бросить в любой момент.

«Ну и денек сегодня! — думал Орлов-младший. — Есть над чем пораскинуть мозгами. Что-то много сразу на меня навалилось».

Больше всего подавляло предательство друга. Саня не мог понять это и, конечно, никогда не сможет простить. Душевная травма была сравнима с физической болью — также тянула из него все жизненные соки. «Жизнь — жестокая борьба, — думал Орлов-младший. — Надо всегда стараться выходить из нее победителем, несмотря ни на что, преодолевать преграды, карабкаться по ним, невзирая на кровь, которая брызжет из-под ногтей».

Ища для себя оправдание предательства, он стал прокручивать в голове моменты вчерашней драки…

Провинциальный город имел свои нравы и свои неписаные законы в молодежной среде. Когда это было заведено, никто не знает, но районы города были четко поделены среди молодежных группировок вожаками кодл. Были и спорные районы, как, например, городской парк отдыха, на который претендовали три-четыре крупнейших группировки сразу.

Вчера здесь нижинская кодла, в которую входил Саня, человек под сто, пошла «на ура» на ключевских. Отчаянные вопли и мат раздавались в вечерней темноте по всей территории парка. Парни били друг друга с жесточайшим упоением непримиримых врагов. Когда затрещал штакетник у оград ближайших частных домов, «колы в ход пошли», сообразил Саня в долю секунды, обмениваясь ударами с одним из ключевских. По силе и ловкости соперники были примерно равны, и ни у кого не было превосходства. Серега дрался недалеко от него с таким же успехом.

Ключевские, бросив их, отошли.

— Айда за колами, Серый! — крикнул Саня.

Они побежали к ближайшему забору. Но тут шустрый, невысокий пацан из противников ловко подставил Сане подножку. Орлов со всего маха грохнулся на землю, расцарапав ладони до крови. Не успев подняться, он снова рухнул от сильного удара ногой в живот. Тупая боль пронзила все его тело. Ключевские, теперь их было уже несколько, не сговариваясь, стали избивать распластавшееся на земле тело.

— А другой, глянь, как сиганул через забор, не успели мы его зажать, а то бы тоже пропиночили, козла! — донеслись до сознания Орлова слова одного из избивавших. «Про Серегу говорят. Сбежал, бросил меня», — с этим неожиданным открытием он потерял сознание.

Раздался выстрел. Ключевские парни от неожиданности присели, с тревогой вглядываясь в темноту. Долговязая фигура стрелявшего навела на них непонятно что — то ли ружье, то ли пистолет. Раздался хриплый голос:

— Щас я вас сделаю, козлы ключевские!

— Атас, пацаны! — горячо зашептал самый активный в избиении.

Со всех ног они бросились в разные стороны. Вслед им прогремел еще один выстрел. Дробь зазвенела по железной крыше рядом стоящего дома.

Стрелок подошел к лежавшему неподвижно Сашке, положил обрез и, взяв парня под мышки, подтащил к забору. Орлов застонал, приходя в сознание.

Когда Саня открыл глаза, то увидел, что сидит на земле, прислонясь спиной к забору, а перед ним с обрезом стоит Визирь — один из вожаков нижинской группировки. Удивленный Орлов прохрипел:

— Ну ты, Визирь, даешь. Ты чо, стрелял? А убил бы кого?

Вожак усмехнулся, поигрывая обрезом, как ковбой револьвером в кино:

— Еще чего! Из-за этих говнюков сидеть? Попугал тока, поверх голов, дробью… Я вот не пойму, как они тебя отхватили? Ты чо, один был?

Саня сразу, неожиданно даже для самого себя, решил никому ничего не говорить о предательстве Сереги:

— Да нет, нас двое было. Так получилось.

— А я задержался у кустов, свою пушку заряжал. Думал, щас кого-нибудь пугну. Выхожу, глядь, а тебя эти козлы пиночат, ну я и бабахнул.

— Вовремя бабахнул, выручил, — Саня с благодарностью поглядел на Визиря.

Тот, довольный собой и эффектом своего обреза, улыбнулся.

— Да ладно, чего там. Свои ребята — сочтемся. Так и должно быть. Вставай, если оклемался, а то я видал — ПМГ[2] здесь разъезжает.

Когда они вышли на одну из центральных улиц города, было уже за полночь. Постепенно, небольшими группами, к ним присоединялись нижинские парни, которых во время драки в парке отдыха разогнала милиция. С одной из групп явился и Серый. Толпа парней шла, балагурила, смеялась. Все горячо обсуждали эпизоды драки и как их разогнали менты.

Серега подошел к Сане и, пряча глаза, зачастил скороговоркой:

— А ты куда пропал? Меня как прижали двое к забору, еле ушел, думал, хана. Гляжу, тебя нигде нет. Побегал, побегал по переулкам, нигде тебя не нашел. Ну, думаю, с нашими дальше ушел…

Саня молчал, от обиды закусив губу. Он не хотел обличать друга в предательстве, не хотел доказывать его вину. Зачем? Для себя — и так все ясно. Только одно плохо, решил Саня, так внезапно терять друзей, разочароваться в человеке.

— Что ты молчишь? Думаешь, я убежал, да? — спросил Серега, заглядывая Сане в глаза.

Орлов не хотел отвечать, ему было до ужаса противно глядеть на бывшего друга. Он молчал.

Визжа тормозами, возле толпы пацанов остановился «козел» ПМГ. Открылась дверь. Мордастый рыжий сержант, сидящий рядом с шофером, внимательно оглядел парней, выискивая кого-то, и обратился к Визирю:

— Гуляете, да? Слышь, Визирь, веди-ка ты своих на Нижинку по домам, а то хуже будет, понял? — Сержант выжидательно уставился на прикуривающего Визиря.

Тот затянулся сигаретой и, оглядев парней, негромко сказал:

— Ладно, хорош. Все нормально. Погнали домой.

Сержант, зная непререкаемый авторитет нижинского вожака, хлопнул дверью, и «козел», взревев мотором, рванул с места. Несколько парней, сложив пальцы в рот, засвистели вслед уезжавшей ПМГешке.

Когда свист утих и шум мотора растворился в ночи, нижинские еще несколько минут шли молча, пока один не затянул их любимую песню:

И парни подхватили своими неокрепшими еще голосами:

Красивая грустная русская песня зазвучала в ночной тиши города, давно уже уснувшего. И если случайный ночной прохожий или любовная парочка слышали ее, то про себя отмечали: «Нижинские идут».

— Привет полиглоту! — насмешливо приветствовал Саня Орлов Мишу Штромберга, с которым просидел за партой вот уже девять лет, придя к нему домой.

— Привет, ваше сиятельство! — так же с иронией парировал Миша, пропуская друга в комнату. Штромберг часто бывал у Орловых и конечно же знал о графских титулах их предков. «Живая история!» — восхищался Миша, разглядывая старинный семейный альбом.

Он никогда не задирал нос своей известностью круглого отличника в школе, хотя знания его простирались далеко за пределы школьной программы. Коньком Миши были иностранные языки: кроме русского, который он считал родным, отличные знания были у него по английскому и немецкому, чуть хуже по таджикскому и ивриту. Куча учебников, пособий по иностранным языкам, пластинки специальных курсов, бобины магнитофонных лент и кассеты (у него появился первый кассетный магнитофон в классе, не считая катушечной «Яузы») заполняли несколько внушительных полок в комнате. В школе, в своем классе над ним иногда подтрунивали, называя «ходячей энциклопедией», потому что казалось, что нет такого вопроса, на который у Миши не найдется ответа. Объяснялось, для непосвященных, это просто: Миша выполнял негласный закон евреев быть первым среди окружающих по интеллекту и кругозору. Этот закон нация вечно гонимых и преследуемых, нация, которой чужд, как дьявольское наваждение, физический труд для добычи средств существования, совершенствовала веками.

В отличие от обычного представления о всезнайках как хилых мальчиках в очках, Миша имел отличную спортивную фигуру с великолепно развитой мускулатурой. Он с удовольствием занимался различными видами спорта. Последним его увлечением было новое для того времени направление в тяжелой атлетике — культуризм.

По какому-то своему особенному методу за последний год Штромберг «накачал» себе неплохую «картину» на теле, и знакомые парни не очень-то пытались с ним шутить. На танцы в парк он не ходил и, естественно, не состоял ни в одной из молодежных группировок, так как все это не входило в круг его интересов.

Замечательно было еще и то, что Миша не походил на типичного еврея — кровь матери-таджички сделала свое дело. Если бы представители рода Абдуллы-хана приехали к Штромбергам в гости, в среднюю полосу России из далекого Таджикистана, то, увидев Мишу, они бы с восхищением зацокали языками, узнав в нем старейшину своего рода. Вообще появление на свет Штромберга-младшего, полукровки, полутаджика-полуеврея — тема для отдельного романа в жанре социалистического реализма. Вкратце дело было так.

Отец Миши, Штромберг-старший, молодой инженер, после окончания института попал по распределению на стройку ГЭС в горный Таджикистан. Здесь он встретил семнадцатилетнюю таджичку Охмаджон из старинного рода Абдуллы-хана. Красавица Охмаджон и Штромберг полюбили друг друга, но рассчитывать на то, что отец Охмаджон отдаст ее замуж за «неверного» и без калыма, не было ни малейшего шанса. Развитой социализм пришел в эти места в виде техники и организации колхозов, председатели которых — те же баи, только в современном оформлении. Нравы и обычаи остались здесь средневековые и свято соблюдались.

Преодолев вековой страх восточной женщины, Охмаджон сбежала с молодым инженером. Оба они рисковали жизнью — такое здесь не прощали; и по обычаю гор только кровь могла смыть позор с древнего рода. Спрятаться в огромной стране молодые смогли на одной из северных строек, где требовались тысячи рабочих рук.

Через несколько лет, заработав гигантскую для простого человека сумму денег, семья Штромбергов с двухгодовалым черномазым сыном приехала в родной кишлак Охмаджон. Их появление было настолько неожиданным, что даже старейшины рода растерялись. Штромберг-старший понимал, что его попросту могут убить. Горячее обсуждение горцами их судьбы, как это ни банально, прервали пачки денег, которые их нечаянный зять положил на ковер в гостевой комнате. Калым был получен, а значит, древний обычай соблюден. Чету Штромбергов простили и со всем восточным гостеприимством приняли в родном доме Охмаджон…

— Миш, ну книжка — просто класс! Думал, неделю буду читать, а как начал, так оторваться не смог. Интересно только, а много там писатели нафантазировали? — С этими словами Орлов протянул другу зеленый брусок книги.

— Да я и сам первый раз слышу об этих писателях. Как они ее втроем писали? Собрали три фамилии в кучу — Гривадий Горпожакс. Я с тобой согласен. Таких книг у нас пока в Союзе нет. Отец ездил в Москву патент пробивать, у знакомых взял на время. А насчет фантазии… Согласен, тут ее многовато, но ведь на чем-то она основана, я так думаю. «Джин Грин — неприкасаемый» — это собирательный образ. С десяти героев взяли, в одного перевели их качества и приключения. Почему нет? Да ты садись, поболтаем, а то у меня голова кругом идет от этих переводов, — Мишка хлопнул себя по лбу, спохватившись. — Стоп машина! Я тебя сейчас кое-чем угощу. Как говорит Райкин, «дефицитом». Ты пока погляди, что отец привез, — он подвинул по столу к Сане книжку в суперобложке и вышел.

Орлов уселся в старинное кресло, в который раз с интересом оглядывая Мишкину комнату. Порядка тут было мало: груды книг, тетрадей, географических атласов лежали вперемешку на столе и полках. Иностранные плакаты обнаженных мужчин с накачанными мышцами висели по стенам. Арабская вязь украшала вход. На полу валялись гантели, гири, эспандер, у кровати притулилась штанга с «блинами». Какое-то самодельное спортивное сооружение громоздилось в углу. Каждый раз, когда Саня с иронией замечал Мише о кавардаке в его комнате, тот со смехом отвечал: «Все путем. Это творческий беспорядок».

С интересом Орлов стал листать похожую на учебник книгу. Книга была иностранная, на английском, с какими-то схемами, фотографиями борцов в разных стойках, различных ударов, захватов, бросков. Борцы на фото были низкорослыми узкоглазыми и в белых спортивных костюмах. Саня учил в школе немецкий, так что прочитать ничего не смог, понял только одно, что книга о какой-то восточной борьбе.

Мишка, хитро улыбаясь, появился с двумя дымящимися чашками кофе. Предложил Сане:

— На-ка, попробуй!

Несколько глотков темного, вкусно пахнущего напитка поразили Орлова. Более приятного кофе он еще не пил. Подняв большой палец вверх, Саня одобрил:

— Класс! А какой вкус! Миш, ни разу не пил такого кофе.

Мишка засмеялся:

— Конечно, не пил. Кофе из зерен, да еще с французским коньяком.

— А откуда зерна?

— Так я ж говорю, отец в Москве был.

Саня кивнул на книгу, лежащую на коленях:

— Миш, а это о чем? О какой-то китайской борьбе? Тоже из Москвы?..

— Да нет. Это японская борьба. Карате называется. Тут такие чудеса о ней написаны. Я еще только половину перевел. Книга японского мастера, основателя школы Масутацу Оямы; в ней все: и физическая и психологическая подготовка, и блоки, и удары, и фото, как правильно это все делать.

— Очередное увлечение? — заулыбался Саша.

— Да как сказать, Сань. Пока молодой, надо все попробовать. Вкус жизни — в ее разнообразии. И даже если в этой книге половина вранья, то пригодится другая половина, из которой я возьму только то, что нужно, — рациональное зерно.

— Миш, ты у нас всезнайка. Не слышал ничего о такой рукопашной борьбе — русский стиль?

Штромберг на несколько секунд задумался, потом достал из шкафа толстую книгу — то ли справочник, то ли энциклопедию на английском языке.

— Щас поищем, — внимательно листая страницы, бормотал он про себя. — Так, так… Как ты говоришь? Русский стиль?.. Щас найдем, в этом талмуде все есть… Саш, разочарую тебя. Нет такой борьбы. А откуда ты узнал об этом русском стиле?

— Да так, слышал разговор, — уклонился Орлов от прямого ответа. Ему не хотелось врать другу, но и о встрече с Шаровым он решил умолчать, ведь тот просил держать рот на замке. Зная неудержимое Мишкино любопытство, перевел разговор: — Ты знаешь, Миш, я завидую этому Джину Грину. Сильный, смелый, мир повидал — Америка, Вьетнам, Россия. А что мы видели в жизни? Как бы я хотел хоть немного побыть на месте Джина! Зеленые береты — здорово!

— Это точно, Саня. Только ни тебе, ни мне это не светит, — Штромберг, запнувшись, замолчал.

— Почему не светит?! Попасть бы куда-нибудь, в разведку… Только как?

— Ты еще скажи — в КГБ, — Мишка насмешливо поглядел на друга.

— А что? — с юным оптимизмом воскликнул Орлов.

— Ладно, не горячись. Закуривай. Побалуемся. — Штромберг вынул из стола пачку «Кэмела». Прикурил, внимательно и серьезно поглядел на друга, продолжил: — Остынь, пацан, остынь. Поговорим на полном серьезе. Я знаю, ты не болтун. Вражьи голоса слушаешь?

— Да так, иногда.

— Между прочим, они не все время врут. Выдают иногда такую информацию, о которой у нас ни гу-гу. Правда, с хитрым комментарием против СССР. — Штромберг резко встал, взволнованно стал теребить копну своих черных, как воронье крыло, волос и, глядя в глаза другу, чеканить слова с еле заметным напряжением в голосе: — Эх, Саня! Ты что, не видишь, что вокруг нас? Ты поговори со своим отцом серьезно, хоть он, может, тебе немного откроет глаза на нашу жизнь, на нашу гнилую систему!

Орлов вздрогнул. Ведь недавно он разговаривал с отцом, и тот тоже сказал о стране «ГНИЛАЯ СИСТЕМА».

— Какая разведка, Сань, ты что?! Знаешь, как хохотал мой отец, когда я с ним разговаривал на эту тему?

Орлов возмущенно хотел что-то возразить другу, но тот остановил его жестом руки:

— Это утопия, Саша. Утопия. Ты оглянись кругом, где мы живем, что мы знаем кроме того, что «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить»? Мне — еврею, у которого родичи разбросаны за железным занавесом, — ни в разведке, ни в дипломатии, ни во внешней торговле ловить нечего. Меня из-за пятой графы в анкете[3] туда и на пушечный выстрел КГБ не подпустит. Так-то, брат. А ты, Саша? Ведь ты из дворянского рода, и не секрет, что твои предки рубили шашками славных конников Буденного, а в конце гражданской мясорубки рванули за кордон. И если сейчас начнут копать, то, уверен, пару-тройку родственников у тебя за границей найдут. И все — шлагбаум опустят сразу.

Конечно, ты можешь поступить в какое-нибудь военное училище высшей пробы, типа воздушно-десантного. Конечно, хорошо защищать Родину, но можно стать и пушечным мясом для коммунистического режима. За что гибли ребята в 1956-м в Венгрии и в 1968-м в Чехословакии? За приказ. Мне, например, обидно, что наш коммунистический режим безвозмездно помогает неграм, арабам, а свой народ держит в черном теле. Ты сам видел, как доживают свой век старухи — вдовы солдат Отечественной войны — в деревнях под соломенными крышами? Такой интернационализм мне не нужен. Хотя я в душе больше русский, чем еврей или таджик.

— Ну а если окончить хороший институт?

— И в путный вуз без большого блата не поступить, будь ты хоть семи пядей во лбу. Например, МГИМО — Московский институт международных отношений. Там учатся дети наших партийных бонз. Из привилегированных английских, французских специальных школ, и туда нам хода нет. Ну как, развеял я твои иллюзии?

— Хорошо, а ты-то куда думаешь поступать?

— Да никуда.

— Как это?

— Да очень просто… Я тебе скажу. Ты не разболтаешь. Пришел вызов из Израиля. От родичей. Теперь отец оформляет выездную визу. Сколько это продлится, не знаю, может, полгода, год или два.

— Уедете всей семьей?

— Да, теперь точно уедем.

— Почему теперь?

— Отец дошел до точки кипения. Ты же знаешь, он разными изобретениями занимается. По ночам сидит, чертит, считает. Хвалиться не хочу, просто от других слышал, что он талантливый инженер. А все почти его труды впустую. Кое-что, по мелочам, еще внедряют на производстве, а остальные, сильные, разработки, которые могут принести стране миллионы рублей, остаются за бортом. Ваши, говорят, проекты требуют больших капитальных вложений.

Он жил у родственников-москвичей, а там как раз приехал из Австралии дядя отца. Это его подарки: книга для меня, сигареты, коньяк. Короче, убедил он отца выписаться из нашего дурдома. Отец очень не хотел уезжать, да и я тоже. Ну, мать у нас — восточная женщина, куда отец, туда и она. Не знаю, может, и в Израиле жить не будем, у нас родственники и в Австралии, и в Канаде, и еще где-то. Хорошо хоть отец на оборонку не работает, а то вообще бы не выехать.

— Да, дела…

— Сань, забыл тебе еще сказать… Ты лучше со мной, когда уеду, связь не поддерживай, понял? В СССР такие связи очень могут отрицательно влиять…

Несколько минут друзья сидели молча, каждый думал о своем. Жизнь показывала им, может впервые, свою теневую сторону. Полные энергии, мечтающие о большом, настоящем деле, они еще не знали, сколько преград впереди, когда опускаются руки и мнится, что все усилия бесполезны. Пройдет время, и парни узнают, что настоящий мужчина — это тот, кто, упав, может подниматься и идти вперед, падать и опять карабкаться, когда уже нет сил, а цель так далека…

Прошло несколько дней. Наступило воскресенье. Мать ушла на рынок за продуктами, отец дежурил в больнице. Но это летнее воскресенье Орлов запомнил на всю жизнь.

Саня в раздумье, чем бы заняться, щелкнул кнопкой телевизора. На экране появились солдаты-десантники, показывающие рукопашный бой. Одни из них с ножами, с автоматами, с ощетинившимися штыками, с саперными лопатками нападали на других. А те, без оружия, ловко выбивая, выкручивая орудия смерти, бросали своих противников на землю, изображая последний фиксирующий удар сапогом или кулаком. Мелькали тела в комбинезонах, слышались короткие крики на выдохе. Несколько офицеров в голубых беретах стояли поодаль, наблюдая за групповым боем. «Передача „Служу Советскому Союзу“,» — догадался Орлов.

Заинтересовавшись тем, что показывали по телевизору, он уселся в кресло. Десантники на экране уже ловко преодолевали полосу препятствий сквозь огонь, дым и грохот. Потом летели вниз на альпийских тросах, с отвесных горных скал, умудряясь стрелять короткими очередями из автоматов. В конце передачи показали выброску десанта с самолетов: бегущие в открытые люки внутри воздушного корабля солдаты, купола парашютов белыми пятнами в небе. Картина была впечатляющая. Приземлившиеся десантники отстегивали парашюты и, вскинув автоматы, вступали в бой. То тут, то там имитировались разрывы снарядов. До сознания Александра дошел голос комментатора: «Так служат солдаты Н-ской части ВДВ, которых воспитывают и обучают офицеры-выпускники Рязанского высшего воздушно-десантного училища».

«Вот оно, настоящее мужское дело, — подумал Орлов. — Что еще думать и сомневаться? Лучше для меня ничего нет. Буду поступать в Рязанское десантное. Голубой берет не хуже зеленого берета Джина Грина». Решение было принято, и Александр почувствовал огромное облегчение на душе. Ясность цели — лучший спутник на жизненной дороге.

Витя Шаров в свои восемнадцать лет в тридцатые годы XX столетия был настоящим сыном советской империи.

Ярого комсомольца, юного бестолкового токаря завода, где план наглухо перекрывал качество, партия призвала как подходящий социальный элемент для работы в НКВД. Новая скрипящая ремнями форма, хорошее питание, твердая, не имеющая возражений, красная большевистская пропаганда сделали из парнишки твердолобого и стойкого бойца органов. Кругозор Вити был сужен до размеров «Истории ВКП(б)» незабвенного вождя народов. Крики истязаемых в подвалах НКВД людей не будили в его сознании даже простых человеческих чувств — ведь то были хитрые, изворотливые «враги народа». Большевистская инквизиция, в отличие от гитлеровской, не разделяла граждан своей империи на лояльных режиму и «контру». Весь народ был подавлен страхом и пропагандой.

Женившись в двадцать пять лет на милой дочери своего начальника, Шаров все так же пребывал в состоянии карающего меча революции. За усердие в службе да усилиями тестя он вырос на иерархической лестнице. Радужные перспективы раскрывались перед молодым следователем, который ударом сапога заставлял подследственных подписывать любые признания.

Но судьба вдруг нанесла чекисту страшный неотвратимый удар.

Машина страха, заведенная Иосифом Джугашвили и его подручными, требовала все больше и больше новых жертв. Люди, вернее нелюди, строчили доносы на родных, знакомых, сослуживцев ради карьеры, из зависти или, в крайнем случае, чтобы самим не попасть под кровавые жернова. Палачи становились жертвами в одночасье. Это был не закон джунглей, где побеждал сильный, а закон тварей, по которому победу одерживал самый подлый.

Был арестован и расстрелян сначала тесть Шарова, за ним задержали жену молодого следователя и упрятали в один из многочисленных бараков ГУЛАГа.

Виктор сломался. Внутри всегда уверенного и подтянутого чекиста зрел бунт. Шаров заглушал совесть и сознание водкой, но не пьянел; почти сходил с ума, ожидая с животным ужасом собственного ареста. Ведь кому-кому, а ему было доподлинно известно, что творилось в подвалах НКВД. Но проходили дни, недели, а его не трогали. Один из друзей-собутыльников в пьяном бреду признался Виктору, что видел, как его жену жестоко изнасиловали трое охранников прямо в кабинете следователя. Доведенный до отчаяния, Шаров все чаще посматривал на наган. Но как решиться распрощаться с жизнью в неполные тридцать лет?

Только теперь он понял, что служит бандитской системе. Анализируя череду арестов и допросов, Виктор с ужасом осознал, что не все арестованные, осужденные и расстрелянные — враги, уж слишком тех было много. Он и раньше догадывался, но гнал эти мысли прочь как наваждение. Шаров потерял надежду просто выйти из игры, где ставкой была его жизнь. Он пытался под любым предлогом устраниться от работы, но чекистская система крепко держала его в паутине насилия и своего особого изуверского «кодекса чести».

22 июня 1941 года Шаров окончательно решил вопрос жизни и смерти для себя. Надо было защищать Родину от фашистов. Ему, ищущему выход в непростой ситуации, повезло. Как одного из наиболее преданных чекистскому делу, физически одаренного и отлично владеющего оружием, его зачислили в специально созданную группу, которая вскоре должна была заняться ликвидацией бывших высокопоставленных руководителей, перешедших на сторону фашистов. Измены и предательства Сталин не прощал.

В этой группе профессионалы, чудом уцелевшие в предвоенной мясорубке 1937―1938 годов, обучали молодых чекистов тому, без чего боец-одиночка не смог бы справиться с матерым шпионом: рукопашному бою в русском стиле, стрельбе из всех видов оружия с любых положений, минно-подрывному делу, тактике действий в лесу, горах, городе, психологии и многому другому. Занятия шли по 12 часов в сутки днем и ночью, в любую погоду.

Немецкие войска вплотную подошли к Москве, когда Виктор получил справку о том, что его жена скончалась от острой сердечной недостаточности. Он знал систему ГУЛАГа и цену этой бумажки. «Добили, суки», — понял Шаров. Теперь вряд ли кто узнал бы в нем бывшего Витю Шарова, балагура и весельчака с румянцем на щеках. Мужчина, убеленный сединой с пронзающим взглядом, готовый пойти в любое пекло, он решил для себя: «Смерти буду искать, умру за Родину, чтобы грех снять с души. Пулю в лоб себе всегда успею».

После окончания учебы в спецгруппе спецификой работы каждого выпускника стали диверсионные действия в одиночку. Боец спецгруппы НКВД должен был выполнить любой приказ, даже если это могло стоить ему жизни. И Виктор с охотой выполнял приказы по ликвидации «оборотней». Он, как волк, санитар леса, вырезал больных и заразных животных, чтобы спасти остальное стадо. Не прошло и года, как Шаров стал лучшим.

Это было непросто. Приходилось неделями жить одному в лесу, питаться тем, что попадет под руку. Мог под видом нищего калеки работать и в оккупированном фашистами городе, ночуя по чердакам и подвалам, выслеживать объект несколько суток подряд, выделяя из них считаные часы для сна. «Убирал» Шаров почти всегда ударом ножа в сердце, предварительно придушив, чтобы объект не кричал. Акции уничтожения рассчитывал до мелочей, работал дерзко: и на центральной улице среди белого дня, и в уборной, и даже в церкви во время службы — это целиком зависело от образа жизни «объекта». Во время операции Шаров становился машиной смерти, отключая, будто рубильником, чувства и нервы. Ничего нельзя было прочесть в стальных глазах поседевшего в двадцать семь лет офицера спецгруппы НКВД.

«Этот парень осечки не дает», — с удовлетворением говорило начальство. С нескрываемым интересом и удивлением глядело оно на него при присвоении очередного звания или награждении. Самые невозможные, изначально безысходные операции поручались теперь Шарову. Бывало, уже потеряв надежду, встречали его через недели или даже месяцы и внимательно слушали сухой обстоятельный доклад о проведенной операции, лишенный малейшей эмоциональности. Шаров не возвращался без результата.

После войны спецгруппу, переименованную в отдел № 6, сохранили. Работа отдела в основном была направлена на оккупированные территории союзников. Тех предателей, которых союзники под каким-либо предлогом не отдавали советским органам, агенты отдела уничтожали. Иногда удавалось тайно доставить их в Восточную Германию для короткого суда специально созданного трибунала. После того как из предателя различными методами вытряхивали все нужные сведения, его все равно ждал один и тот же приговор — высшая мера.

После смерти Сталина Шарова перевели в Союз. Началась «великая война пауков в банке», как определил ее для себя Виктор Семенович. Бывшие подручные вождя всех народов уничтожали таких же по уровню совершенных преступлений, подручных Лаврентия Берии. Шаров попал в группировку антибериевцев. Методы ликвидации внутренних врагов были почти такие же, как и в тылу у немцев в годы войны.

В одной из таких операций Виктор был тяжело ранен и комиссован на пенсию с последним повышением в звании. Огромный кусок жизни, наполненный смертельным риском, нечеловеческими нагрузками, остался позади. Но прошлое не отпускало, возвращаясь в кошмарных снах лицами объектов, им уничтоженных…

Шаров жил отшельником-холостяком в маленьком, слепленном из шлака и цемента домике, окруженном зарослями старого сада.

Неделю он и его ученик Сашка расчищали двор за домиком от хлама и мусора. Из досок, старых фуфаек, песка, кусков брезента, лысых автопокрышек они соорудили «боевые манекены», как их называл Виктор Семенович.

Шаров был жестким тренером. Он учил Орлова так же, как учили его: физические силовые нагрузки чередовались с отработкой ударов ногами, руками, головой; затем снова физические упражнения для развития гибкости и координации движений; дальше обработка защитных блоков, захватов, бросков; и под конец занятия — упражнения на выносливость и правильное дыхание.

Саша уходил от Шарова как выжатый лимон. Но он решил стать настоящим бойцом-рукопашником, чего бы это ни стоило. Решимость поддерживалась огромной силой духа. И когда Орлов уставал от занятий, когда появлялись сомнения — а надо ли все это? — он, стиснув зубы, поднимался и начинал работать по плану, составленному своим неожиданным тренером. Работа не на публику, а только на результат поднимала юношу в собственных глазах, закаляла волю. Ведь самая большая победа — это победа над самим собой.

В самом начале знакомства, после целого дня уборки будущей тренировочной площадки, Шаров с Орловым сидели как-то, отдыхая на почерневшей от дождей скамейке. Виктор Семенович слепил из папиросы «гармошку» и с особым шиком закурил. Пуская сизый дым и думая о чем-то своем, он вдруг спросил Орлова:

— Так ты не пьешь, Саша?

— Нет, не пью.

— Ну и правильно. Как говорил наш тренер в спецгруппе, сто граммов водки убивают месяц тренировки. А я себе позволю, не возражаешь?

Шаров достал начатую бутылку водки, налил в знаменитый русский граненый стакан и выпил. Занюхав по славянской привычке корочкой хлеба, он прожевал ее, неторопливо продул папиросу, прикурил и с наслаждением затянулся порцией крепчайшего табака.

— Саша, я тебя об одном хочу попросить. Уходя из МГБ, я, как и все, дал подписку о неразглашении, и если что-то просочится, то мои бывшие коллеги достанут меня и здесь. Так что, чему я тебя научу, пусть останется между нами, и вообще об этих занятиях лучше помалкивай. Это первое. Второе и главное. В принципе я не боюсь уже никого и ничего. Давно уж отбоялся. Но применяй свои знания только для правого дела. И душа твоя будет чиста, и борьба за правду придаст тебе еще больше сил. Станешь настоящим бойцом, яростным. Ярый воин — древнее русское понятие, сейчас забытое. Даешь мне честное слово соблюдать эти два правила?

— Да, даю честное слово.

— Дал слово — держи, станешь настоящим мужчиной.

Минуло несколько месяцев занятий. Благодаря упорству и способностям Саши в основном им была освоена базовая техника русского стиля. По заведенной традиции после тренировки Шаров объяснял юноше те или иные принципы боя, смысл отработки упражнений:

— Русская поговорка «один в поле не воин» — это сплошной бред, юноша. Толпой воевать легче кому? Трусливым, конечно, друг друга разжигая. Именно боец-одиночка, который надеется только на себя и не связан ни с кем и ни с чем, способен на многое. Предают только свои!

Если хочешь стать настоящим бойцом, ты всегда должен быть настроен только на победу. Отличная физическая подготовка без психологической базы — это все равно что многотонный грузовик, несущийся по трассе без рулевого управления, он обязательно разобьется.

Никогда не жди, чтобы враг атаковал первым. Атакующий диктует образ действий обороняющемуся, потому имеет преимущество перед пассивно ожидающим. Кто ждет нападения, если, конечно, не обладает высокой техникой рукопашного боя, тот не может за доли секунды определить его форму и точку, в которую оно направлено. Да еще не от каждой атаки легко уклониться или отбить ее. К тому же надо уметь «держать удар», потому что в реальном бою нужно всегда быть готовым, что один или несколько ударов можно пропустить. Атакуй быстро, сильно и точно, чтобы враг открылся и испугался.

В настоящем бою надо быть очень активным, чтобы противник не смог найти способ пробить твою защиту. Двигаясь непрерывно, меняя направления, ты усложняешь его задачу. Но и двигаться надо не больше того, чем необходимо. Держи дистанцию: не очень близко, враг может сделать захват, но и не очень далеко, чтобы ты сам мог сразу контратаковать.

Не поддавайся впечатлениям. Как бы ни был враг огромен и силен на вид, верь в свои силы и возможности. Часто бывает как раз наоборот: слабый на вид боец бьет противника, обладающего большей силой и мастерством, просто потому, что он, не зная сомнений, бросился атаковать с непоколебимой верой в себя. Это один из секретов и загадок рукопашного боя.

Внуши себе, Саня, что бой должен быть как можно короче: победу нужно одерживать первым. Уклонись наружу и уйди с опасной позиции, тогда противник изменит угол атаки и повернется. За это короткое время ты сделаешь передышку и пойдешь в контратаку. Никогда не отвлекайся на различные уловки врага, на его кулак или ногу, охватывай его в целом. Сохраняй спокойствие, не проявляй страха, гнева. Следи за дыханием — оно может выдать тебя, потому что враг знает, что атаковать легче, когда противник делает вдох.

Вообще теперь тебе нужен спарринг-партнер — ведь только в бою человек может узнать, на что он способен, и превзойти себя. Я для спарринга не гожусь. Бой — не только обмен приемами. Это борьба личностей, умов, где каждый из сражающихся старается найти уязвимое место другого и, пользуясь этим, ударить. Только в бою узнаешь, какой ты хозяин своего тела и мозгов.

Ну а пока развивай в себе автоматизм. Это, как зубрежка в школе или изучение иностранного языка, дается упорной и регулярной, даже нудной и однообразной тренировкой, тогда твой ум будет более свободен в бою, ты станешь следить за врагом и действовать спокойно. Дома сделай себе тоже подобие манекенов и работай с ними, как говорится, до отупения. Но где же найти тебе партнера?..

Александр как губка впитывал советы. Семена русского стиля легли на благодатную почву. Не прошло и полгода, как основная техника боя была изучена Сашей, существенно же им был поднят и уровень физической подготовки. Но основу основ — тактико-психологический уровень — требовалось закрепить в бою. Нельзя обучить ярого воина, как стать берсерком, только на пальцах.

Виктор Семенович, сам того не ожидая, увлекся обучением юноши. Тренировки сблизили таких разных по возрасту людей. Шаров полюбил этого рослого парня, который с фанатизмом, достойным русского стиля, уверенно подходил к заветному рубежу — становлению Мастера.

Однажды после очередной тренировки Саша, как обычно, облился холодной водой и растирался полотенцем. Шаров с удовлетворением разглядывал мускулистое тело семнадцатилетнего ученика. Тот, взлохматив мокрые волосы, обернулся:

— Дядь Вить, а вы когда-нибудь проигрывали рукопашный бой? Давно хочу спросить, да все как-то не было повода.

Шаров усмехнулся и, затушив окурок каблуком ботинка, негромко ответил:

— На моей работе, Саша, проигрыш в рукопашном бою — это смерть. Тут третьего не дано. Или ты — или тебя. Малейшая ошибка в тылу у немцев могла стать для меня последней. Но был у меня один интересный случай, когда я не то чтобы проиграл, но и не победил. «Ничья», можно сказать. За эту «ничью» нагоняй я получил по всем статьям. А вот отметка от той «ничьи». — Шаров расстегнул две верхние пуговицы рубашки и, распахнув ворот, показал шрам, который шел в 3―4 сантиметрах правее левого соска груди.

Саня, обычно сдержанный в отношении чужих проблем и секретов, спросил:

— И как же это случилось, Виктор Семенович? Расскажите.

— Ну слушай. Садись поудобней — история эта длинная. Вызвал меня как-то мой начальник и вводит в курс дела. Вот, говорит, Виктор, зверюгу одну надо взять, очень опасную. Штучный, можно сказать, экземпляр от самого Вальтера Шелленберга, начальника немецкой службы безопасности, их СД. Кстати говоря, с начала войны абвер[4] во главе с адмиралом Канарисом сделал ставку на массовую заброску в тыл диверсантов, которых лепили из наших пленных или уголовников. Короткое время подготовки — и сразу заброс в наш тыл, потому эффект от этого массового опыта «стрелков Канариса», как их у нас в Смерше называли, был очень низок. Да и к концу войны Смерш поднаторел в таких делах. Как у нас НКВД превосходил и давил на Главное разведуправление, так и у немцев тоже служба безопасности Вальтера Шелленберга доминировала над армейской разведкой адмирала Канариса. И наиболее сложные акции мирового политического значения выполняло именно СД, где этим занимался спецотдел X, в работе которого по настоянию их шефа, Шелленберга, ставка была сделана на профессионализм и импровизацию штучных агентов-виртуозов.

Недавно слушал «вражеский голос», говорили о книге мемуаров Шелленберга, вышедшей в Париже в 1957 году. Но и там, в этой книге, об отделе X не сказано ни слова, хотя двенадцать лет прошло после войны. Настоящий разведчик и после проигранной войны остается разведчиком. Так вот, какие бы усилия ни предпринимали наши контрразведчики, они так ничего и не узнали об отделе X. Каждый агент знал только шефа и ничего — про других. Уж в чем-чем, а в этом немцы были сильны, секретность была идеальной.

«Значит, — говорит мне полковник, — знаем только то, что один агент из отдела X будет заброшен к нам в тыл с задачей уничтожить объект „Гром“. Назовем-ка мы этого агента, ну хотя бы… „Скорпион“, который, как известно, малозаметен в природе, а жалит как змея. Аналитический отдел после долгих мытарств утверждает, что наиболее полно под объект „Гром“ для фрицев подходит маршал Жуков. Этот наш полководец представляет смертельную опасность для гитлеровского рейха. Так что, Виктор, подумай и выложи свои соображения. Даю тебе сутки и послезавтра жду. Надень на себя шкуру „Скорпиона“, представь, что тебе дали задание уничтожить объект „Гром“. Как бы ты его выполнял — от этого и пляши».

«Товарищ полковник, — отвечаю, — мне бы желательно узнать три вещи: первое, что наверняка знают немцы о Жукове, второе, что они могут знать о нем, и третье, что они знать не могут и не узнают никогда».

Полковник усмехнулся:

«Я предвидел твои вопросы. На, читай, — он протянул мне пухлую папку. — Здесь все, что ты хочешь знать. И думай. Кстати, Жуков об этом не знает и не должен никогда узнать, но, если с него упадет хотя бы волос, с нас, снимут головы».

Стоял июнь 1944 года. За окном рассыпалась зелень деревьев, а я в прокуренном кабинете, специально выделенном мне, мерил и мерил шагами замкнутое пространство, обдумывая сложную задачу, отбрасывая вариант за вариантом. Прошел день, вечер. Ночью я так и не смог уснуть, все думал и думал, дымя папиросами до самого утра. Слишком большой была ответственность, тем более маршал Жуков из всех этих Мехлисов, Буденных и Ворошиловых был для меня военным авторитетом номер один, и я понимал, что немцы рассчитывали на то, что ликвидация этого военачальника может очень повлиять на исход войны.

Утром я был у полковника. Принес четкий и ясный план, только в разведке все просчитать до последнего штриха все равно нельзя.

«Ну что ж, вижу, вижу: есть у тебя что-то. Докладывай, Виктор», — пригласил меня к столу шеф.

«Первое: немцы знают, что там, где крупная заваруха, там Жуков. Второе: у наших, как и у немецких генералов, есть привычка после сражения осмотреть главные исторические здания, знаменательные сооружения. Особенно если они связаны с какой-либо интересной личностью или даже с личной судьбой. Третье: никто из наших, тем более из фрицев, не знает, где и когда появится Жуков. Информация из Ставки Верховного главнокомандующего или с аэродрома (допустим, что там есть предатель) о том, что Жуков вылетел, скажем, в Сталинград, ничего не даст, так как за несколько часов полномасштабную акцию не подготовить. И еще, товарищ полковник. Из моего последнего наблюдения. Судя по числу белорусов, болтающих по-бульбашски и отирающихся у нашей главной „конторы“, ребят этих будут забрасывать в Белоруссию. Значит, скоро хороший удар немцам нанесут именно там, а это значит, Минск, где Жуков командовал полком и бригадой, кажется, лет шесть. И об этом немцы, конечно, знают».

«Не шесть, а семь, — поправил шеф. — Так, Шаров, ты — Шелленберг. Твои действия?» — размышляя над моей информацией, торопил он меня.

«У немцев есть шанс провести акцию, и неплохой. С началом крупного наступления наших войск (допустим, они не знают, где это будет) забросить, а еще лучше оставить своего суперагента, желательно русского или немца, долго жившего в России, в крупном железнодорожном узле или большом городе, где будет острие сражения. Агент, конечно, должен знать самые важные для Жукова здания — как, например, минский Дом правительства, — у которых обязательно должен проехать „Гром“. Здания эти не взрывать перед отступлением, как обычно, сделав вид, что не успели. В какой-то момент ожидания агента у этих зданий появляется „Гром“, и все. Выстрел из снайперской винтовки из развалин или с чердака. Там укрыться агенту такого класса, как я, не составит труда».

«Ну-ну, не хвались. Война еще не кончилась, — усмехнулся шеф. — Дальше».

«А дальше нюансы бойца-одиночки. Типа посидишь сутки, двое, глотая галеты и писая себе под ноги в своей норе. Главное, дождаться, чтобы облава прошла, и в хорошем гриме под дедушку с аусвайсом[5] в кармане потихоньку делать ноги. Но стрелять надо в форме советского офицера — так, на всякий случай — и при этом приличного звания, что обычно шокирует наших солдат, желательно с удостоверением офицера Особого отдела в кармане».

«Значит, думаешь, группой диверсантов уничтожить „Гром“ сложнее?» — спросил полковник.

«Да, конечно. Группа может выдать себя. Ведь, например, в Белоруссии истинные хозяева лесов — партизаны. А тут — агент-одиночка, меняющий обличье, как хамелеон. Здесь он — старичок, а через час в другом месте — майор НКВД. И наоборот. Попробуй поймай его».

«Ну ладно, Виктор, ты мне ликбез не преподавай. Я тоже полагался на этот вариант. Думаю, он самый предпочтительный для Шелленберга. Конечно, тот может потерять агента. Но, в конце концов, кто их считал, этих агентов, в отделе X? Гиммлер Кальтенбруннер?.. Никто. Зато все лавры — Вальтеру, в случае удачи. Значит, так. Наши рвутся в город, а они оставляют своего „Скорпиона“. Его снайперскую позицию рассчитать трудно. Тут вся ставка на твой опыт, интуицию. Ты ведь у нас тоже — „штучный экземпляр“. Кстати, кто это тебе шепнул, что много парней будут забрасывать в Белоруссию?»

«Разве я похож на стукача? Обижаете. Говорю, просто видел большую группу ребят, и все здорово молотили по-бульбашски — вот и вывод. Белорусы не полетят в Карпаты, правильно?.. Насчет снайперской позиции „Скорпиона“. Так вот, у меня будет только одна просьба к вам, товарищ полковник: после полного освобождения Минска на три-четыре часа под любым предлогом придержать „Грома“. Как, сможете?»

«Насчет стукача: о таком можешь говорить только со мной, — полковник испытующе поглядел мне в глаза, — с другими так не „шути“. Колыма всех примет. Не с таких, как ты, головы летели. Удержать „Грома“ я, конечно, не смогу, а вот попридержать по-хитрому — на это пойду. Придумаем что-нибудь, не впервой. Береги себя, Виктор, когда будешь с войсками врываться в город. Ну а пока отдыхай, готовься».

Генеральное наступление в Белоруссии началось 23 июня 1944 года войсками сразу четырех фронтов: Прибалтийским, Первым, Вторым и Третьим Белорусскими. В тылу врага партизанские отряды начали активные операции, заранее увязанные с действиями фронтов. При штабах фронтов действовали отделы по руководству партизанским движением. Партизанские отряды в белорусской операции развернули большую активность. Все штабы усилили разведывательную работу, с помощью которой можно определить замыслы фрицев.

Так, от минских подпольщиков разведотделы узнали, что в столице Белоруссии спешно минируются для уничтожения здание ЦК партии Белоруссии, Дом правительства и окружной Дом офицеров. Было принято решение, чтобы спасти эти объекты, ускорить движение на Минск танковых частей и послать вместе с ними отряды разминирования. Им была поставлена задача прорваться в город, не ввязываясь в бои на подступах и захватить эти правительственные здания. По тому, с какой легкостью эта задача была выполнена, мы с моим шефом догадались, что все было подогнано специально для агента СД «Скорпиона», для облегчения выполнения ему задания, ведь немцы — толковые вояки.

На рассвете 3 июля 1944 года танки ворвались в Минск с северо-востока. В одном из них сидел я. Уже к концу дня столица Белоруссии была полностью очищена от врага, и я начал свою охоту на «Скорпиона» в городских развалинах.

Одетый под партизана — ватник, сапоги, фуражка непонятного цвета с ППШ в руках и вещмешком за спиной, — я пробрался в центр города. Все кругом горело и дымилось. Искореженная техника намертво перекрыла проезд мимо Дома правительства и окружного Дома офицеров. Свободной для проезда оставалась только улица у здания ЦК партии Белоруссии.

Перекурив здесь минут пятнадцать, я прикинул около него две наиболее подходящие под снайперские огневые точки — чердак напротив стоявшего дома и подвал старинного особняка, выступавшего над проезжей частью улицы. Я, конечно, прикидывал эти позиции под себя, как будто мне дали задание уничтожить «Грома». Во-первых, стрелять надо наверняка, т. е. точно в голову, и во-вторых, надо уйти с этой огневой позиции как можно быстрее. Делать ставку на то, что облава пройдет и не обнаружит стрелка, было бы легкомысленно: в случае уничтожения «Грома» тут такое кольцо блокирования замастрячат — мышь не проскочит.

В общем, скинул я сапоги, надел для бесшумности тапочки на тонкой кожаной подошве, специально в Москве пошили на заказ для таких вот дел. Достал финский нож, мощный американский фонарик на батарейках и свой любимый пистолет ТТ. Вещмешок, автомат и сапоги спрятал в мусорной куче. Не наступая на стекла и разные обломки, как можно тише двинулся для начала проверить чердак. Я прекрасно понимал, что если «Скорпион» обнаружит меня первым, то мне — конец, поэтому настроился на всю катушку. И вот поднимаюсь я по лестничному маршу где-то уже на третьем этаже, как слышу сзади окрик такой командирский:

«Эй, боец, ты чего здесь забыл?»

Оборачиваюсь, гляжу, стоит ниже меня ступенек на пять при всех регалиях высокий симпатичный капитан с эмблемами связи в петлицах.

«Да ты и на бойца-то не похож, — продолжает он и, так внимательно в упор меня разглядывая, спрашивает: — А ну, кто такой? Предъяви документы, а то гуляют тут всякие в тапочках, а мы здесь узел связи разворачиваем».

И вот что самое интересное, Сань. Если бы он не сказал в конце вот это: «а мы здесь узел разворачиваем», как бы оправдывая свое нахождение здесь, особо подозревать я его не стал бы, но он был сзади и мог с такой выгодной позиции запросто меня прикончить. А эта фраза меня взвинтила до предела. «Он!» — думаю. Хотя все равно сомнения оставались. Всякие ведь бывают люди — ну сказал и сказал. Центр города — а почему действительно не развернуть узел связи? Но главное — был сзади и не ударил! Может, просто нервы у меня шалят? Настроил полковник: «суперагент Шелленберга», вот и жду смерть на каждом повороте. Это теперь я такой роман рассказываю, а тогда все пролетело в голове в долю секунды. А сам уже подаю ему удостоверение партизана. Он поглядел, усмехнулся: «Партизан-то, партизан, а что ж в тапочках гуляешь да без оружия?» Вернул мне бумагу. Я прячу ее внутри телогрейки и отвечаю: «Да вот, сгорели мои сапоги, товарищ капитан, немец из огнемета полоснул, еле успел скинуть. А щас ребятам автомат свой отдал, они тут неподалеку, а сам пошел обувку себе поискать».

«Ребятам отдал», — передразнил он меня и улыбается: — Ну ничего, может, я тебе помогу насчет сапог, если ты мне фонарь отдашь. Годится?

Я так и обомлел. За какую-то долю секунды, пока я укладывал внутрь телогрейки удостоверение, он увидел мой американский фонарь.

«Да нет, — говорю, — не могу, это подарок».

«Да ты подумай, — он мне говорит, — я тебе настоящие немецкие офицерские сапоги дам. Подумай. Сейчас мы с тобой, товарищ партизан, по одной „беломорине“ выкурим и придем к согласию обоюдному». И как будто за папиросами полез в карман. И раз — молнией удар ножом мне в сердце. Спасла реакция — ведь я был, как взведенная пружина. Отбил в последний миг, но все равно он меня чуть-чуть зацепил. Вот шрам и остался.

Ну и, как я тебя учу, после защиты — сразу атака. «Отбив» мой не успел закончиться, это ж доли секунды, как я ему уже наношу сильнейший крюк снизу в подбородок, а не в кадык. Ведь он мне нужен живым. И полетел «капитан» вниз по лестничному маршу. Видно, не ожидал от меня такой прыти, вот и пропустил удар. Грохнулся оземь и лежит как дохлый. Я медленно достал ТТ и, как кошка, плавно иду к нему. Ни на секунду не спускаю глаз.

Подхожу ближе. Красивое, такое благородное лицо, глаза закрыты и — что я испугался — не дышит. «Ну, — думаю, — или сознание потерял, или уже того, готов». Нагибаюсь над ним, чтобы пошарить насчет оружия, и как получу сильнейший удар в пах. Тут он меня переиграл. Я на какую-то секунду потерял контроль над собой. В глазах потемнело, чуть ТТ не выронил. А ему этой секунды хватило вскочить на ноги и ринуться вниз, на выход. Я очухался и — за ним. Но вижу, не догоню. Тогда я к перилам и жду, когда хоть он мелькнет где на лестнице. Мелькнул он раз всего. Я выстрелил и — стремглав к нему. Но пусто. Значит, промахнулся.

Выбегаю из дома, а что толку? Поезд ушел. Идут солдаты, бронетехника, и я, как очумелый, бегаю туда-сюда с ТТ и в тапочках. Останавливаю роту, объясняю командиру, что и как. Стали прочесывать. А что толку, такие агенты, как он, в толпе растворяются в семь секунд. Ну, сообщил в Смерш приметы, может, где зацепят. Приметы дал точнейшие, ведь я его лицо на всю жизнь запомнил. Да, видно, не такой он был простак в жидкие прифронтовые сети Смерша попасться.

Вот такая, Саня, у меня «ничья» и получилась. Только за это меня чуть не лишили следующего звания. А уж начальство осерчало! Такого, мол, зверя упустил. Я потом до конца войны и позже узнавал через приятеля из нашей системы, не мелькнет ли где в сводках «Скорпион», не взяли ли где его? Но нет — тишина. Видно, ушел на Запад — там таких агентов умели ценить и нам, конечно, ни в косм разе не отдали бы. Сейчас живет себе спокойно где-нибудь в Канаде на ферме. А, может, пластику сделал на лице, фамилию сменил и работает в разведке. Зверь был крупный. Он у нас несколько удачных терактов совершил. На мелочи его, видно, не посылали. Вот такие дела. Интересно, жив ли?..

Как оглушенный чувствовал себя Саня Орлов после разговора с Мишкой Штромбергом. Он пил, ел, занимался у Шарова, ходил по просьбе матери в магазин, занимался тысячей других мелочных дел и делишек, но мысль о том, что на нем с рождения стоит клеймо человека второго сорта, не покидала. Даже при чтении интересных книг и журналов, при просмотре приключенческого фильма по телевизору в голове не откладывалось ничего. Мозг работал в других измерениях.

«Как же так? — спрашивал Орлов сам у себя. — Деды и прадеды воевали в русской армии во всех войнах, которые вела Россия, проливали кровь, гибли за Отчизну, отец Отечественную прошел с самого начала военным хирургом госпиталя. А я из-за того, что род дворянский и часть родни, той, которую я и в глаза не видел, могла эмигрировать за бугор, не могу даже попытаться попасть в советскую разведку? Надо серьезно поговорить с отцом. Он человек бывалый, опытный, ума — палата, как говорит мать, и должен знать хоть что-то о нашей родне. И что он скажет — так и будет. В конце концов, отец, как и мать, никогда не настаивали на выборе профессии. Выбор профессии — выбор судьбы, и отец предоставил его мне самому, бросив короткую фразу: „тебе жить“».

Разговор с отцом Саша откладывал день ото дня, всем существом понимая, что тот будет решающим в его жизни, так как скоро выпускные экзамены и куда-то надо поступать. Наконец, в одно из воскресений, когда отец позволял себе полноценный отдых, а мать ушла с утра в церковь, Орлов-младший подошел к отцу. Тот смотрел на экран телевизора, где скрипучим голосом, наверное, сам себе не веря, а может, строго по инструкции, выдавал информацию политический обозреватель Юрий Жуков.

— Врет с открытыми глазами, — усмехнулся отец. — Ты знаешь, лежит у нас с аппендицитом один белорус, случайно попавший в наши края. Так он с русского на белорусский перевел: «Гутарка политишного глядача Юрия Жукава» — «Беседа политического обозревателя Юрия Жукова». Смешно и правдиво, в точку попал. Хотя и там, — отец махнул рукой, — за кордоном, тоже всей правды никогда не скажут. Борьба Запада и Востока сегодня начинается с пропаганды, но имеет свою потайную, из глубины веков цель. Запад боится мощи России и в то же время из века в век пытается ее покорить… Если, Саша, я скажу тебе что-то такое, что идет вразрез с нашей пропагандой и идеологией, язык попридержи. Советская система — это гнилая система, хотя бы потому, что думаем одно, говорим другое, а делаем третье.

— Отец, а как же узники совести, диссиденты? Те же Сахаров, Солженицын режут правду-матку по «Голосам» и ничего не боятся, сидят в лагерях, в ссылках. Значит, есть и честные люди с одной моралью — чести и правды?

— Да, сын. Вырос ты у меня. Все не так просто. В этом мире все взаимосвязано. Ну ладно, поговорим сейчас.

Отец вышел из комнаты и через минуту вернулся с бутылкой армянского коньяка и двумя пузатыми рюмками. Саша с удивлением смотрел, как он наливает вторую рюмку.

— Пьешь часто? — спросил Орлов-старший, подавая сыну коньяк.

— Да так, иногда. Редко, в общем, — ответил Саня.

— Пить надо уметь. Выпивать и ум не терять. В нашей стране сплошной грамотности и алкоголизма это очень большой плюс, — с этими словами отец медленно выпил свой коньяк.

Александр последовал его примеру. Отец закурил свою любимую «Яву».

— Сахаров, Солженицын, говоришь? Правду о чем они режут? О чем знает вся страна? Архипелаг ГУЛАГ — большой же мне открыли секрет! — Орлов-старший горько усмехнулся. — Сахаров на спецобеспечении и спецокладе сделал водородную бомбу, а потом только понял, что эта бомба может наворочать. Глупый, да? Нет, он не глупый и не глупа его женушка-еврейка, у которой детишки за кордоном и которая сподобила своего академика работать на Запад и сионистов Израиля… Да, сын, сидят, наверное, в лагерях и настоящие патриоты, но на них Западу глубоко наплевать, ведь это истинные его враги. Запад делает ставку на оборотней-авторитетов типа Сахарова, Солженицына с тем, чтобы разрушить великую державу, подрывая ее изнутри.

Меня удивляет другое. Ведь есть же умные аналитики на самом верху. Неужели они не понимают, как идет пропаганда интернационал-сионистских идей этими так называемыми русскими. Россия никогда не шаталась от ударов прямых врагов. Но она всегда очень страдала и расшатывалась от предательства своих же. Именно из-за их измены все трагедии России. А бороться с ними надо и прямо, и тайно, как они сами: пряча истинное лицо под лицом добродетели. Ведь каких истинных патриотов казнили, вешали, расстреливали — и ничего, все пережила Россия! А тут чего проще… Значит, я так думаю, есть перевертыши-оборотни и в сердце сегодняшней коммунистической России — в КГБ и Политбюро, и льют они воду на чужую мельницу.

Орлов-старший глубоко вздохнул и замолчал, проницательно вглядываясь в голубой дымок сигареты, как бы силясь в нем что-то разглядеть.

— Как же жить, отец? — спросил Саня.

Тот налил себе рюмку коньяка, выпил ее одним глотком, как воду.

— Сын, я знаю одну простую истину, с которой жить проще и яснее. Может, и тебе она пригодится: «Люби свою Родину, никогда не предавай ее, будь человеком всегда и со всеми и умрешь с чистой совестью». Этого достаточно. Ведь и я работаю не на советское правительство, не на КПСС, а для своей страны и для русских людей. И только с этим соизмеряю свои мысли и поступки. Правители и идеологии уходят и приходят, а Россия остается… Но ты не только об этом хотел меня спросить. Последнее время ты какой-то не такой.

Саня про себя удивился прозорливости отца.

— Это точно. Все хочу подробнее узнать о наших родственниках, потому что после школы думаю поступать в военное училище, а дальше — стать разведчиком. У нас же в стране не знаешь, как попасть в разведку.

Орлов-старший внимательно и удивленно поглядел на него, как будто видел впервые.

— Нет, сын, ничего не выйдет. Не надо строить иллюзий на этот счет. Во-первых, ты из дворян. А в КГБ об этом узнают просто из моего личного дела. Я никогда этого не скрывал. Тем более что твоего деда расстреляла ЧК. — Он затянулся сигаретой и взволнованно продолжал: — Во-вторых, многие наши родственники, дальние и близкие, были потенциальными врагами советской власти. Кто-то воевал против нее, кто-то в Гражданскую войну или после эмигрировал за границу. Даже то, что они просто живут за кордоном, хотя и не враги СССР, уже большой минус для тебя. И тебе не то что в разведку, в Болгарию визу не откроют. Но и это не самое главное препятствие для осуществления твоей мечты… Возможно, еще жив твой дядя — мой младший брат Илья.

— Как, у тебя есть брат?! Почему ты раньше о нем ничего не говорил? — Саша был ошарашен этим известием.

— Были причины и сейчас могут быть, — ответил отец и закурил следующую сигарету. — Только ты вряд ли его увидишь и узнаешь о нем больше, чем знаю я. Во все времена и у всех народов в сражениях и трагедиях первыми гибнут самые лучшие, самые храбрые и честные. Особенно ярко это видно из истории нашего Отечества.

Только после революции 1917 года твой дед разобрался, кто истинный враг России. Встав на путь предательства Родины, большевики-интернационалисты за деньги германского генштаба, преследуя свои цели, изнутри взорвали Российскую империю. Знаешь, что сказал Ленин о будущем России? «Дело не в России. На нее, господа хорошие, мне наплевать, — это только этап, через который мы проходим к мировой революции!»[6] Не больше и не меньше. Большевики хотели произвести в России опыт, а затем, если удастся, поставить себя, «избранных», во главе всего мира. И им многое удалось.

Не секрет, что первое правительство первого социалистического государства состояло на 90 % из евреев. Мировой сионизм уже давно ведет тайную войну во всех странах. И как гигант среди них стоит Россия, которая обладает неслыханными богатствами, потому-то она — их главная цель. Одним из первых, кто увидел в сионизме врага человечества, был Гитлер, который решил расправиться с ним самым простым путем — уничтожением евреев. К концу своей жизни разобраться с сионистами хотел и Иосиф Сталин, но не устоял. И 17 марта 1953 года первые этапы сионистов не пошли на Русский Север, потому что 3 марта Джугашвили убрали… Нет, сказать, что каждый еврей — сионист, это так же глупо, как сказать: каждый немец — фашист. Есть русские по крови, но предатели России по натуре своей.

Твои предки всегда воевали с врагами России. Деда за это расстреляли новые хозяева ее. Бабушка вслед за ним сгорела от чахотки. Я, воспитанный в христианской морали, которая к нам на Русь принесена тоже как коммунистическая идея, извне, огнем и мечом, не смог тогда этого понять и не захотел мстить врагам своей семьи, а значит, и Отечества. А вот твой дядя Илья все понял предельно просто: расстрелян отец-дворянин, офицер Русской армии. За то, что он — русский до мозга костей. Илья решил мстить. Он ушел из дома, пропал. И только в начале июля 1944 года я увидел его в последний раз в своей жизни.

— Как, ты видел его на войне, где?! — спросил Саня.

— Да. Последний раз я видел его в Минске, где был развернут наш армейский госпиталь. В эти дни шли очень тяжелые бои по всей Белоруссии. К нам нескончаемым потоком везли раненых. Мы по десять-двенадцать часов не разгибали спины. Выручал только крепкий чай с соленой рыбой. Этому способу борьбы со сном меня научил один солдат — бывший шофер с Севера.

Ну, так вот. Старшая медсестра мне как-то раз докладывает: «Доставлен капитан Новожилов. Без сознания, ранение в шею. Состояние тяжелое». Заносят капитана, и я узнаю в нем своего брата Илью. «Но почему Новожилов? — спрашиваю я себя. — Для чего сменил фамилию?» Провожу операцию. Рана действительно была опасна. Крови он много потерял. Но все обошлось. После операции я попросил сестру позвать меня, как только капитан придет в сознание. Да, я еще обратил внимание, что пуля-то была наша, советская, от пистолета ТТ. Спросил у сестры, как бы мимоходом, откуда, мол, доставили офицера? Сестра ответила, что привезли с какой-то улицы Минска и что нашли его уже без сознания наши солдаты.

Прошли почти сутки после операции этой, и тут ночью сестра растолкала меня и тихо так говорит: «Что, доктор, пойдете к капитану? Он вроде оклемался». Иду, захожу в палату, а там человек десять раненых лежат. Как разговаривать, ведь понимаю, что с братом что-то не то? Могут услышать, и загремим к особистам, а там разговор короткий: раз, два — и в штрафбат, а еще хуже — в лагерь.

В то время я уже, слава богу, был главным хирургом госпиталя. Разбудил санитаров, приказал перенести капитана в отдельную палату. Была такая для высших офицеров, она пустовала в тот момент. Захожу. Сажусь рядом. Смотрю — открыл глаза. Говорю:

«Ну, здравствуй, брат. Узнаешь меня?»

«Да, Володя, узнаю».

«Не понял я, что за Новожилов?»

Он усмехнулся и отвечает:

«Сейчас я тебе расскажу, а ты меня, полковник, сдашь в свой НКВД».

«Ты что, Илья? Нет, конечно».

«Не верю, у тебя вон какие звезды. А Гражданская война еще не кончилась».

«Да что ты, ей-богу? Слово офицера».

«Красного офицера».

«Нет, Илья, прежде всего русского офицера».

«Ладно. Все ж ты мне брат и Орлов, наконец. Кстати, ты не забыл, кто расстрелял твоего отца, Владимир?»

«Нет, конечно».

«И ты воюешь за них».

«Нет, Илья, я воюю не за них, а за Россию и русский народ. Я оперирую их так же, как оперировал тебя».

«Так знай, брат. Ты оперировал немецкого агента, который уже не одного краснопузого комиссара послал на тот свет. Это моя память об отце. А теперь, если хочешь, можешь идти к особистам. Я за отца не раз отомстил и теперь ни о чем не жалею».

«Ты мне брат, и я дал слово офицера».

«Что ж, похвально для потомка дворянского рода Орловых».

«Но как ты, Илья, можешь воевать за немцев?»

«Немцы помогли Ленину и его компании большевиков захватить власть в России, а теперь их уничтожают. Исправление ошибок, не более того».

«Это трагедия для России, а ты говоришь о каких-то чужих ошибках. Но как ты будешь выбираться отсюда?»

Илья усмехнулся:

«Это мое дело. Вот подлечусь у тебя — и на Запад, а можно и на Восток. Запад-то слабаком оказался против русского медведя, когда того запрягли и кнута не жалеют».

«Опять служить немцам, убивать русских?»

«Как ты не поймешь, брат, что я не русских уничтожаю, а эту мразь, красных с большими звездочками на погонах, которые убили моего и твоего отца. Конечно, те, кто будет мне мешать в этом деле, тоже поплатятся головой».

«Ладно, закончим этот бесполезный разговор».

«Правильно. Каждый остался при своем. Как мать?»

«Умерла от чахотки, после того как ты пропал».

«Ты женат? Дети есть?»

«Не успел. Война помешала. Тебе что-нибудь надо?»

«Надо, брат. Найди мою форму. Там в подкладке зашиты другие мои документы, оформи меня по ним и немедленно отправь в тыловой госпиталь. Сможешь?»

«Да, смогу. Но ты пока нетранспортабелен, и рано тебя везти».

«Меня ищет Смерш, там не дураки. И лучше сдохнуть в дороге, чем у них на допросах. Или после них меня расстреляют все равно. У меня нет выбора».

«Хорошо. Но, боюсь, документы пропали, потому что одежда раненых автоматически идет на санобработку, а после — в прачечную».

«Они не должны пропасть — запаяны в целлофан».

«Ладно, найду. Что тебе еще надо?»

«Ну, если только шоколадку и спирту в дорогу, и все…»

Я сделал все, как просил брат. Пришлось пойти, конечно, на разные ухищрения и обман. Помог мой авторитет, и все в конце концов прошло гладко. Через несколько часов с первой партией транспортабельных раненых я отправил его в тыл.

— Ты его провожал? — спросил Саня.

— Да, я его проводил, и уж больше никогда не видел. Я на всю жизнь запомнил его последние слова: «Каждый из нас с тобой прав по-своему. Я выбрал семью, потому что для меня семья — это Родина. А ты выбрал Родину — без семьи. Но Родины без семьи не бывает. Я буду мстить за семью, за Родину, за род Орловых до конца».

— Так кто же прав, отец?

Владимир Кириллович задумчиво ответил:

— Не знаю. Тогда, в войну, думал, что прав я. А сейчас не знаю. Семья и Родина, как их сопоставить? Служить врагам Родины, чтобы отомстить за семью? Не знаю, Саша…

— Когда, ты говоришь, его встретил?

— В 1944-м в июле, в Минске, а что?

— Да так просто, ничего.

Саня вспомнил, конечно, по ходу рассказа отца историю Шарова и сопоставил их. Выходило, что… Неужели так могут сходиться судьбы людей? Нет, пока он ничего не хотел говорить отцу. Только еще раз спросил:

— Значит, ни о какой разведке и мечтать нечего?

Вокзал, видевший миллионы встреч и расставаний, горестных и радостных слез, слышавший вой воздушной сирены и немецких «юнкерсов», был сегодня последним местом встречи юных друзей, которые, как самое драгоценное, пронесли свою дружбу с детских лет.

И Миша Штромберг, и Саша Орлов старались не показать смятения чувств у каждого в душе. Штромберги уезжали. Уезжали туда, куда стремились тысячи евреев, надеясь найти для себя и своих детей землю обетованную — Израиль.

— Слушай, Сань, я писать не буду, так лучше для тебя. Ты ведь решил поступать в военное училище. Ну а мне край — служить в тамошней армии, а там видно будет, чем заниматься. Ведь в Израиле обязательная военная служба для юношей и девушек. Арабы, друзья СССР, наседают со всех сторон. Хотя я и сам полуараб, — Мишка хитро улыбнулся своей неотразимой восточной улыбкой.

— Это понятно. Ты знаешь, Миш, мне почему-то кажется, что мы еще увидимся. Есть во мне такое ощущение, хоть убей. Ведь может же такое случиться?

— Все может быть. Но я вот думаю, Сань, если все знать наперед, то и жить было бы неинтересно. И уж если мы не встретимся здесь, на этой грешной земле, то уж наверняка на небесах эта встреча произойдет, — Штромберг грустно улыбнулся и посмотрел на родителей.

Отец, теперь уже бывший советский инженер, стоял задумчив и строг. Седые виски и морщины говорили о трудно прожитой жизни. «Такой человек просто так не сорвется с обжитого места. Видно, что-то не так в нашей великой державе», — подумал Саша.

Орлов мог только догадываться, что позвало семью Штромбергов в дальнюю дорогу. В отличие от большинства евреев в Союзе, Штромбергу-старшему все в жизни приходилось достигать самому, без какой-либо поддержки. Талантливый инженер, он как через глухую стену пытался пробить свои разработки и идеи. В этом вопросе советская патентная бюрократия была впереди планеты. Работа на постоянное захоронение различных идей стала последней каплей терпения, которая выбила инженера Штромберга из седла. На чаше весов жизненного выбора стрелка качнулась в сторону свободы и надежды на то, что хотя бы часть творений увидит свет при его жизни, — естественное желание человека увидеть результат своего вдохновенного труда и вечного поиска. Инженер Штромберг не был наивен, что его идеи встретят с распростертыми объятиями в Израиле или на Западе, но из двух зол выбирают меньшее — простой человеческий расчет. Жаль было покидать страну и народ, который он любил, несмотря ни на что.

Вокзал гудел как улей. Мать Миши, по-восточному красивая, вытирала платочком заплаканное лицо. Неизвестность пугает всех, но особенно женщин. Они, как создания природы, по призванию своему должны иметь постоянное место обитания, и с возрастом эта жажда постоянства усиливается.

Из вокзального громкоговорителя прохрипело объявление о прибытии поезда. Штромберг-старший взглянул на наручные часы и, обратившись к Орлову, сказал:

— Ну что, Александр, давай на посошок по русскому обычаю. Эх, жизнь-малина, сколько было друзей-приятелей у меня, а только друг сына пришел проводить. Ну так, конечно: Израиль-то не друг Советского Союза. Да и городок наш маленький — все на виду. Проводишь еврея в Израиль — попадешь на заметку. Сынки, мотайте на ус!

Он достал из дерматиновой сумки бутылку «Столичной» и три складных пластмассовых стаканчика. Сунул их сыну и Саше, несмотря на немного ошарашенных ребят, залихватски встряхнул бутылку и, ударив по донышку, выбил пробку. Затем, не пролив ни капли, поровну разлил. Жена по-азиатски равнодушно смотрела на традиционную русскую церемонию «на троих».

— Ну, будем, — сказал Штромберг-старший больше себе, чем ребятам, не чокаясь, одним глотком проглотил водку и засмеялся горьковатым смехом: — Ну, кто теперь на земле обетованной не поверит, что я — русский еврей? Эх, Саша, вырастешь — поймешь, что есть евреи, а есть жиды!

Саша и Миша выпили, давясь, чувствуя чужой для себя вкус водки.

Лязгая железом, остановился поезд. Толпа отъезжающих-провожающих бросилась к одному из вагонов, в который только и сажали людей из этого городка. Мишка быстро пожал руку другу, в этот миг глаза его блеснули и, не глядя ни на кого, схватив огромный чемодан, втиснулся в толпу спешащих на посадку. В этом чемодане было все имущество семьи: чертежи и разработки Штромберга-старшего, который наивно полагал, что все это можно будет увезти из Советского Союза. Мишка уже поднялся в тамбур вагона, когда его отец крепко пожал Саше руку и, взяв под локоть жену, прикрыл на секунду глаза, как бы прощаясь навсегда с тем, что он оставлял в России…

Через пять минут перрон опустел. Ни толпы, ни поезда — лишь теплый летний ветерок гнал бумажный мусор. Пусто и тоскливо стало на душе у Сани Орлова. Он побрел по привокзальной площади, украшенной выцветшими до белизны транспарантами «СССР — оплот мира» и «Достижения научно-технической революции — в жизнь»… Да и что можно чувствовать, когда провожаешь единственного друга навсегда?

Утро было пасмурным, поэтому совсем не чувствовалось, что сегодня выходной день. По воскресеньям Орловы всегда завтракали вместе: отец, мать и Саня, если Орлов-старший не дежурил в больнице. Такая семейная традиция.

— Саш, ты идешь завтракать? — крикнула мать с кухни.

— Иду, иду, — отозвался Саня.

«Ну что ж, — подумал он. — Вот и скажу сегодня о своем решении. Чем раньше узнают, тем лучше».

Незатейливый завтрак из яичницы казался таким же серым и заурядным, как и пасмурное утро. Когда стали пить чай, Саня обратился к родителям издалека:

— Мишку с семьей проводил вчера. Пора и мне к какому-то берегу приставать.

— И что надумал? — спросил отец.

— Буду поступать в военное училище, — выпалил Саня.

— Господи! — воскликнула мать, резко поставив на стол чашку с чаем, едва не расплескав ее. — У всех дети как дети, а наш… Вон Борис Савельев в политехнический будет поступать. Олег этот… высокий, забыла фамилию… в строительный. Ты что, тупее их, что ли, или учишься хуже? Зачем тебе военное училище? Мотаться по стране всю жизнь?.. В какое училище ты собрался?

— В Рязанское десантное, — ответил Саня, ожидая негатива и раздражения родителей.

— Час от часу не легче! — взмахнула мать руками. — Да там одни смертники! Или калекой останешься на всю жизнь. Саша, подумай хорошо. Ладно, пусть военное училище, но только не это. Вот хоть взять Кравцова с нашей улицы. Окончил политическое…

— Лучше уж финансовое, — перебил, усмехнувшись, отец, — там еще спокойнее, сиди в бухгалтерии в мундире, дебет-кредит считай.

— Ты что, отец, говоришь? — возмутилась мать. — Ты о сыне подумай!

— Да не переживай ты так. Ты знаешь, что десантное училище — единственное в стране. И туда такой отбор — и медицинский, и конкурс… Наверняка на экзаменах отсев большой. Туда идут ребята-спортсмены: разрядники, кандидаты в мастера, мастера спорта. А у Сани в этом плане — ноль. Так что он вряд ли поступит. Только время потеряет напрасно. Не распаляйся, мать. С другой стороны, в нашем роду много было военных, и профессия офицера не хуже инженера. Риск стать калекой — так ведь все под богом ходим… Саш, ты это окончательно решил?

— Да. Окончательно, — ответил Саня. Он немного опешил от доводов матери и отца, но вида не подал. С детства Орлов-младший был очень упрям в достижении любой цели, и то, что сказали ему родители, лишь укрепило решение.

— Ты, подумай, сынок, еще, — уже мягче сказала мать, — ведь правильно отец говорит, время только потеряешь.

— Хорошо, мам, я подумаю, — ответил Саша.

— Время пока терпит, — продолжил отец мысль матери.

Подойдя к дому Шарова, Саша постучал в низкое оконце. Никто не отозвался. Постучал громче. Тишина. Саша толкнул дверь, та оказалась не заперта. Когда он вошел в дом, то наконец увидел бывшего майора, отрешенно сидящего за столом. Перед ним покоилась початая бутылка водки и незамысловатая закуска из кильки в томате и зеленого лука. Налитый стограммовый стаканчик накрыт куском хлеба. Второй стаканчик был пуст. «Уже принял на грудь», — подумал Саня, глядя мельком на раскрасневшегося ветерана.

— А, Саша, заходи, заходи, — повернулся к нему Шаров. — Вот видишь, поминки у меня сегодня, — он показал рукой на стол.

— Дядя Вить, кого поминаешь-то?

— Жену. Тридцать пять лет назад получил я бумажку по почте — уведомление о смерти моей Любы, которая отбывала срок в Сиблаге…

— Как — жены?! Ведь вы же служили в НКВД. А жена что, сидела в лагере? — изумился Саша.

— А что ж тут такого? У Молотова и Калинина жены сидели — и ничего. А я кто был в системе — так, винти-чек, — горько усмехнулся майор. — Сначала я с ума чуть не сошел, спасибо — война помешала. Да и кому мстить? Стране? Родине? Большевикам?.. И потом у меня натура такая: если служишь чему-то, так служи до конца. И голова не болит, и душа не ноет. Тут уж не до интеллигентских пассажей типа — я не знал и прозрел, или — что мне сейчас выгодно, то и буду делать.

Шаров взял бутылку «Московской», налил в два стаканчика, один протянул Саше.

— Помянем рабу божью Любовь, — и, увидев замешательство Александра, добавил: — Знаю, что не пьешь, но помянуть — святое дело. До дна.

Водка слегка обожгла небо, и, подавив усилием воли отвращение, Саша дотянул сто грамм до конца, быстро запихав в рот кусок хлеба с луком, зажевал.

Насмешливо глядя на юношу, Виктор Семенович не спеша доел ломтик плавленого сырка и закурил:

— Ведь ты же в разведку хотел идти учиться? Там пить надо уметь, в разведке-то. Да и вообще у нас на Руси особенно ценят людей, кто умеет пить много и не пьянеть.

— Да какая разведка! — Саша махнул рукой обреченно и безнадежно. — Спасибо, отец просветил, а то бы, как слепой котенок ткнулся носом в закрытую дверь и назад.

— А в чем дело? — слегка удивился майор.

— Антинародное происхождение, — ответил юноша и потянулся за вторым куском хлеба, с удивлением фиксируя про себя в сознании, что очень хочет есть после дозы алкоголя.

— Как — антинародное? — не отставал Шаров.

— Ну, в общем, из дворян я родом. Это я, конечно, знал и до разговора с отцом, но дело не только в этом.

— А в чем же?

— Да в том, что есть наверняка родственники за границей, и не все они поддерживали или поддерживают хорошие отношения с Советской Россией.

— Так-так, — задумался Шаров, — тогда конечно. Твой отец прав. Тут еще такой вопрос есть. Ведь в КГБ или ГРУ не идут, туда приглашают, понимаешь? Ну а если родня за границей, то это, конечно, дохлое дело. Ну и что же ты решил?

— Пойду поступать в военное училище, воздушно-десантное.

— Тоже не мягкий хлеб, Саня, я тебе скажу. И когда там экзамены?

— В июле.

— Так это ж совсем скоро. Ты ешь, Саня, ешь, не стесняйся. А я вмажу еще стопарик.

Шаров выпил. Несколько минут сидели молча, каждый думая про свое.

— Да, нелегкую ты себе дорогу выбрал, Саша, нелегкую. Так погоди-ка.

Виктор Семенович встал и начал рыться в ящиках буфета, выгребая и складывая содержимое, что-то перебирая.

— Вот, нашел. Держи на память.

Он протянул Саше медальон на серебряной цепочке.

— Это первая русская монета-копейка. Видишь — Георгий Победоносец на коне с копьем? Отсюда название — «копейка». Я ведь неверующий и креста не носил, а с этим медальоном войну прошел, да и потом до ранения тоже. Так что носи, может, и тебя этот медальон хранить будет, да и меня когда вспомнишь.

— Спасибо, Виктор Семенович.

— Да чего там. Военному человеку — военный медальон нужен. Уезжать будешь — зайди, кто знает, увидимся ли…

Когда Саша уходил, на улице уже стемнело. Резкий свет из двери в темноту осветил его лицо. Шаров зажмурился и встряхнул головой. Пробормотал тихо: «Вот допился».

— А что такое? — спросил Саша удивленно.

— Да понимаешь, показалось несусветное.

— Что показалось?

— Да так, ерунда. Ну, помнишь, я тебе рассказывал про «Скорпиона», с которым у меня «ничья» на войне вышла?

— Помню, конечно.

— Так вот, когда свет из двери так очертил твой профиль…

— И что?

— Показалось, ты на него похож чем-то. Я ведь его до гробовой доски не забуду. Да, дела… Ну ты иди, Сань, иди.

Новости по Нижинке расходились стремительно. Сегодня передали по цепочке, от одного к другому: всем нижинским парням прийти в Дом культуры на танцы — будет драка с ключевскими. И не прийти нельзя. Если ты не умер и здоров, ты должен драться за своих, и никакие твои трудности никем не принимаются. Таков был закон Нижинки.

«Сегодня точно что-то будет, — подумал Саня, глядя на толпы молодежи, что стекались к огромному серому зданию ДК. — Никогда столько не приходило сюда за последние полгода». Он подошел к небольшой группе отдельно стоящих нижинских парней и поочередно обменялся со всеми рукопожатиями, новостями и предположениями.

— Ну что, когда?..

— Да кто его знает…

— Может, после танцев?..

— Что-то наших маловато…

— Ничего, еще не вечер!..

Решили держаться кучкой, никуда не расходиться по одному, а то отхватят ключевские, и некому будет прийти на помощь.

Танцы начались. Из открытых окон ДК неслась популярная в то время песня:

Девчонки, дружившие с нижинскими ребятами, безнадежно скучали у «своей» стены в углу танцплощадки, поглядывали на вход. Но ребята не шли. Девчонки уже знали, что сегодня будет драка между их парнями и ключевскими. А толпа молодежи в центре зала лихо отплясывала быстрый танец.

— неслось от фонящих микрофонов самодеятельного ВИА со сцены. Нижинские парни, посовещавшись накоротке, все-таки решили идти на танцплощадку, но так и держаться вместе. Влившись в толпу своих девчонок, они вместе с ними начали танцевать. Обстановка разрядилась. Раздались шутки, смех. Девчонки оживились, повеселели.

Сане Орлову танцевать не хотелось, да и своей девчонки у него не было, поэтому он стал подпирать стену, глядя на веселую толпу танцующих.

Ее он заметил не сразу. Она танцевала в толпе своих подруг и парней с Ключа. Орлов не знал даже, как ее зовут, хотя она училась в параллельном, 10 «Б». На школьном выпускном бале, выпив шампанского пополам с водкой, он так и не решился подойти к ней и хотя бы познакомиться. Орлов и под пыткой не смог бы объяснить, что именно его привлекло. И в то же время — необыкновенная: роскошные каштановые волосы, улыбка с ямочками на щеках, блеск красивых карих глаз. И фигура, что надо, — все при ней.

Внутренне раздражаясь от того, что не хотел идти в ДК, а пришлось, Саня мгновенно решил: «И что я стою как пень? Подойду-ка к этой девчонке. Интересно, как она среагирует?.. А ключевские сразу кинутся драться или потом? А то собираемся целый вечер, как бараны в стадо, а дракой и не пахнет. Чего ждать?..»

Саня шагнул в круг танцующих противников. Ключевские парни поразились неслыханной дерзости нижинского «малого», но продолжали выделывать различные фигуры руками и ногами, стараясь попасть в такт мелодии, хотя музыкой назвать то, что извергалось со сцены, можно было с большой натяжкой. Одна мысль на всех читалась в глазах пораженных ключевских: «Ну совсем оборзел малый!..»

Начинать драку никто не решался. Ключевские настороженно выжидали, что будет дальше. У девчонок как-то сам собой пропал смех. Они понимали, что по-хорошему «борзость» нижинского пацана не кончится. Саня, видя такое замешательство, приблизился к кареглазой, взял ее за руку и, стараясь перекрыть оглушающую музыку, сказал ей почти на ухо:

— Пойдем погуляем?

Он спросил наудачу, не зная, что ответит девушка. Может, просто рассмеется ему в лицо, и на этом все кончится. Кареглазая поглядела на него, на секунду задумалась, а затем согласно кивнула:

— Пойдем.

Не убирая своей руки, Саня вывел ее из круга танцующих и быстро-быстро, как только было возможно на переполненной танцплощадке, повел из ДК. Ключевские недоуменно пожимали плечами, переглядываясь друг с другом. Первый раз они видели свою девчонку с этим борзым нижинским и ничего не могли понять.

— Ты что, сдурел? — негодующе сказала девушка, когда они вышли из здания на воздух.

— Не понял? — Саше стало смешно, он догадывался о том, что она сейчас ему скажет.

— Вот схлопочешь по ушам, тогда поймешь, — буркнула она и утвердительно встряхнула своими роскошными волосами. Внимательно посмотрела на него, как будто видела первый раз, и усмехнулась: — Я не думала, что ТАКИЕ бывшие ученики нашей школы могут ходить на танцы, чтобы подраться.

— Какие — такие? — переспросил Саня.

— Ну почти отличники-медалисты, — пояснила она.

Видно было, что кареглазая хорошо знала его по школе, где новости разлетаются с быстротой, равной скорости света. Он хотя и никогда не «тянул» на медаль, но считался одним из самых сильных учеников в школе. На выпускном балу директор школы вручил ему похвальную грамоту. Орлов же относился и к медалям, и к грамотам очень прохладно, видя, как их раздают «блатным» и приближенным.

— А с чего ты решила, что будет драка? — спросил Саня.

— Все говорят, — ответила девушка и, усмехаясь, добавила: — Ты лучше ко мне не цепляйся. Все равно из этого ничего хорошего не получится. Ты же знаешь, как у нас относятся к чужакам.

Саня знал. Быть в чужом районе — это идти на предельный риск. Риск быть избитым группой только за то, что ты «чужак». Просто, как на войне.

Чем она его привлекла? Невозможно сказать определенно при всем желании. Чем вообще притягиваются друг к другу мужчины и женщины? Это невозможно понять никому. Это от Бога. Есть в человеке много физиологического, но, кроме того, существует и эмоциональная высшая сила, непонятная и неразгаданная никем, которая и влечет мужчин и женщин друг к другу. Та, что называют Любовью.

В кареглазой же проснулась женщина. Она понимала это смутно, в глубине сознания. Когда Орлов взял ее за руку на танцплощадке, ее тело пронзил сильнейший удар: «Это — он!»

Только полные идиоты считают, что привилегия самцов — искать партнершу. Нет, самки выбирают сами. А самец — что ж, пусть думает, что нашел он…

Они завернули за угол Дома культуры, у входа которого стояли стайки молодежи. Быстро смеркалось. Александр, как и подобает мужчине, решил взять ситуацию под контроль. Ему казалось, что с этой кареглазой у него все будет серьезно, а не просто «трали-вали». «С чего-то надо начинать», — подумал Саша.

— Слушай, тебя как зовут? — спросил он.

Девушка засмеялась:

— Ну ты даешь! Это ты мог узнать в школе, когда учились.

— Чего ты так удивляешься? Школу мы ведь заканчивали в разных классах. Как-то не пришлось услышать твое имя.

— Не пришлось, — девушка усмехнулась. — Таня меня зовут. Ты, наверное, боялся ко мне в школе подойти?

— Почему? — удивился Александр.

— Да потому, что я с Ключа, — Таня озорно поглядела на него. — А я вот почему-то знаю, как зовут тебя. Саша Орлов.

Саня посмотрел на нее, как будто она была из космоса.

Договорить они не успели. В двух десятках шагов от них в разросшихся до гигантских размеров кустах сирени послышался ясный негромкий разговор. Голосов было несколько:

— Ну что, Визирь, допрыгался?

— Ты еще сам у меня попрыгаешь!

— Глянь-ка, он еще огрызается! Юноша, тебе кранты. Чего ты дергаешься?

— Да видал я вас знаешь где?

Саня в секунду сообразил, что происходит. Он узнал голос Визиря, который «огрызался». Ключевские отхватили их нижинского вожака и сейчас решили с ним расправиться. Из-за темноты было непонятно, сколько их и как стоят, но можно было предположить, что Визирь наверняка в кольце. Саня понимал, что звать на подмогу некогда. Было лишь одно преимущество: ключевские здесь явно никого не ждали и не могли даже подумать, что им кто-то помешает «поговорить» с Визирем.

— Хорош, Валет. Кончай с ним базарить! — раздался голос из темноты.

— Иди к выходу аллеи, — шепнул Орлов Тане, — я сейчас.

Она согласно кивнула. В ее глазах промелькнула тревога. За него? Что ж… это было приятно. «Уйдет совсем или дождется?» — подумал он, продираясь сквозь кусты и стараясь как можно меньше шуметь.

Послышался глухой удар и возглас:

— У-у, сука!

Саня бросился в темноту. Маскироваться было уже ни к чему. Выскочив из кустов на небольшую лужайку, он увидел то, что и предполагал. Пятеро парней окружили одного. Град ударов со всех сторон сыпался на него. Визирь уже не отвечал на них, а только бессознательно прикрывал голову руками. Саня успел подумать одно: «Вырубать сразу и наверняка».

Его появления здесь никто, конечно, не ожидал. Врезал двойным ударом: сильным подъемом нога в пах одному, повернувшемуся на звук, и другому, который только-только замахнулся кулаком на Визиря, — ребром ладони по кадыку. Как нельзя кстати у Александра отлично получился еще один удар, третий. Он уклонился «нырком» вниз от прямого маха здорового амбала кулаком в лицо, и через долю секунды сам нанес ему удар пяткой ладони снизу-вверх по белеющему в темноте лицу. Громкое «о-о-о!» падающего лицом вниз подтвердило Сане, что он его «достал».

Четвертый и пятый из этой группы «смелых», несколько секунд назад азартно избивающих Визиря, опешив, пятились, видя, как трое их товарищей корчатся на земле. Уловив их растерянность, Саня решительно бросился на одного, не упуская другого из вида. Но те оба не стали защищаться, видя, какой сильный и ловкий боец перед ними, а отступили назад, причем один из них, споткнувшись, упал. Последний оставшийся на ногах парень трусливо бросился в темноту кустов. Орлов наугад поставил ему подножку, и… тот с маху полетел кувырком. Саша носком ноги ударил его еще на лету в солнечное сплетение. Тело грузно ударилось о землю. И только четвертый не получил ни одного удара и успел скрыться в кустах, не вставая на ноги, на четвереньках. Саня не стал его догонять.

Он подошел к Визирю, пытавшемуся в темноте стереть кровь с лица. Вымученно улыбаясь, нижинский вожак поблагодарил:

— Ну, дружбан, выручил ты меня. Я думал, мне кранты.

— Ничего, бывает. — С Сани еще не сошел азарт драки. Он настороженно огляделся вокруг и прислушался. Везде было тихо.

— Глянь, до сих пор не встают, значит, здорово ты их достал, — Визирь с интересом глядел на скрюченных от боли парней. — И где ты так драться научился?

— На физкультуре, — усмехнулся в ответ Саня.

Визирь, принимавший участие в уличных драках не один десяток раз, скомандовал:

— Давай дергать отсюда, пока их кодла не прибежала, — и, не дожидаясь Сани, зашагал по направлению к Дому культуры.

— Не, Визирь, мне в другую сторону. Меня девчонка ждет, — остановил его Орлов.

— Тогда бывай, — Визирь пожал Сане руку. — Будь осторожен. Теперь они будут тебя отлавливать. Если что, сам знаешь, ищи меня. Отобьемся.

Таня ждала, как и сказал ей Орлов, у входа аллеи.

— Все путем, — успокоил он, взяв ее под руку.

Через минуту они вышли на освещенную улицу.

— Ну, куда пойдем? — весело спросила Таня.

Саня не знал, что ответить, и промолчал, раздумывая: «А действительно, куда?»…

Они целовались, сидя на диване у нее дома. Его рука непроизвольно, по непонятному для него импульсу скользнула к ней под юбку. Он ожидал встретить отчаянное сопротивление, но его не было. Ей хотелось ласк еще и еще. Нежное девичье тело стало необычайно податливым, как глина под руками скульптора…

Расставались они на рассвете. Таня стояла у калитки в наброшенной на плечи кофте. Заря была холодной. Саша нежно поцеловал ее в губы. Таня спросила:

— Когда увидимся?

Саня помедлил с ответом, ему не хотелось обещать невыполнимое. Он чувствовал себя ответственным перед ней. Мужчина всегда должен держать слово, как бы тяжело ему не приходилось.

— Не знаю, может, через неделю или две, — нерешительно, с большим сомнением ответил он.

— А что так долго? — тревога прозвучала в голосе Тани.

— Да так получается. Еду поступать в военное училище. Не знаю только, что из этого выйдет, — глядя в омраченное лицо девушки, ответил Александр.

— Так значит, поматросил и бросил? — с горькой усмешкой спросила Таня.

— Да нет, — Саня немного обиделся за себя и поспешил ее заверить: — Что ты несешь? Если поступлю, напишу. А там, в отпуск приеду. А может, я еще и не поступлю. Что гадать? Ты ведь тоже будешь поступать?

— Буду, конечно. Ну, бывай, Саша. Пиши письма. Не поминай лихом, — Таня быстро поцеловала его в щеку и стремительно пошла в дом мимо разросшихся в человеческий рост пионов.

Саня хотел ее окликнуть, сказать что-нибудь утешительное. Но что-то остановило его. Может быть, это была та неопределенность в будущем, что ждет через день, два, неделю. А может, эта неожиданная ночь первой любви спутала все четкие жизненные ориентиры. Кто знает? Саше хотелось разобраться в себе самом, а уж после в чем-то убедить Таню.

Когда Орлов подходил к своему дому, уже совсем рассвело, но улицы городка были еще совершенно пусты. Первыми, как обычно, до рассвета, в темноте прошли заядлые рыбаки, а сейчас трудовой народ только просыпался. Александр подумал, не хватились ли его отсутствия дома. Он этого не боялся — в семье не принято было читать нотаций, — но не хотел доставлять хлопот.

Саня крайне удивился, увидев сидевшего у его дома на лавочке Визиря. Нижинский заводила явно с нетерпением поджидал Александра. Парень был очень возбужден.

— Плохие новости. Те, которых ты вчера уделал, базарили с блатными. Они решили тебя подловить и порезать. Зуб у них на тебя. Мне один из блатных, мой двоюродный брат, рассказал. Я ему сказал, что это из-за меня ты влез. Может, смотаешься из города, пока все стихнет? А я тоже кое с кем перебазарю и дам тебе знать. Все будет нормалек.

Саня понимал всю серьезность своего положения. Но не в милицию же ему бежать? Орлов не нервничал, потому что дома уже был собран скромный рюкзак с вещами, а в кармане вельветовой куртки лежали документы из военкомата на проезд в военное училище. Он поспешил успокоить Визиря:

— Так, я сегодня уезжаю. Поступать в военное училище.

Визирь уточнил:

— А во сколько едешь? Надолго?

Саня поглядел на часы:

— Теперь уже часа через четыре. Надолго ли, не знаю, там же экзамены сдавать. Может, на неделю, может, на две. Если поступлю, раньше чем через полгода не приеду.

Визирь облегченно вздохнул и прикурил новую сигарету от окурка.

— Тогда нормалек. Я все равно на всякий случай возьму пацанов и проводим тебя. Мало ли что. А куда поступаешь?

Орлов в глубине души был рад за такую заботу о нем, но вида не подал.

— Да ладно. Чего меня провожать, как барышню? А поступать еду в Рязань, в десантное училище.

Визирь восхищенно повел головой:

— Ну ты даешь! Здорово!

Беседка стояла рядом с корпусом общежития иностранных слушателей Рязанского воздушно-десантного военного училища, между двумя казармами. Окружение чахлых деревьев и кустов делало ее невидимой для наблюдательных глаз отцов-командиров. Поэтому этот «оазис расслабухи» на территории военного заведения был особенно привлекательным для курсантов. Не торжественные ленинские комнаты с их чопорно-парадными стендами и портретами, с их стерильностью на виду у офицеров-воспитателей звали курсантов поболтать, а чудо советского дизайна — беседка из металла, с полом, густо усеянным окурками, где можно было спокойно посидеть, выпить пивка или чего покрепче, специально для этого случая принесенного из «самохода».

Иностранцы-слушатели даже и не думали соваться сюда, разве что по неопытности, так как между курсантами и ними существовала невидимая грань. Общение курсантов с иностранцами хоть и не запрещалось напрямую, но и не поощрялось. Да и курсанты не жаловали слушателей, особенно после того, как видели русских потаскушек, зажимаемых где-нибудь в кустах негром или арабом, которые в основном и приезжали сюда. Это был простой и скрытый инстинктивный расизм. И ничего не мог с собой поделать русский парень при виде таких картин, лишь тошнота брезгливости подкатывала, и сдерживал только голубой погон с золотыми полосами и буквой «К» между ними. Курсант — это много значит…

Саша Орлов вышел из казармы, где временно поселили абитуриентов. Она располагалась на первом этаже трехэтажного кирпичного здания. Вся «абитура» делилась на три основные группы: просто молодежь «с гражданки» 17–18 лет, солдаты и сержанты срочной службы и «кадеты» — выпускники суворовских училищ. После первого курса вся эта масса перемешается, а пока «абитура» кучковалась тремя потоками, так как слишком разные интересы и представления об армии были у этих почти сверстников.

Ребята с «гражданки» — поголовно романтики. Их представление о Советской армии, как розовый туман, все настояно на показухе из программы «Служу Советскому Союзу» и на книгах о войне. Как слепые щенки, они натыкались на то, что до конца понять не могли, но и не принимали. Саня Орлов тоже не был исключением. Он не мог понять, почему группа курсантов метет дорожки и плац строевой подготовки вместо того, чтобы «качать» силу и выносливость, почему в столовой училища так плохо готовят и к чему эти бесконечные построения с проверкой личного состава. Значит, курсанты постоянно стремятся сбежать и не ходить на занятия и командиры им не доверяют?

Множество таких вопросов роилось в голове Орлова и не находило правильного ответа. Но сегодня в беседке, где собралось человек десять абитуриентов с «гражданки», он наконец услышал то, что его сначала поразило, а потом заставило задуматься.

Курсант третьего курса в ПШ[8] сидел и лениво чистил бляху кожаного ремня, в зубах он зажимал «беломорину» и как бы нехотя отвечал на вопросы:

— Вы, парни, только не подумайте, что я вас отговариваю поступать, нет. Я сам, как и вы, пришел с «гражданки», и поначалу все было дико. Я вам просто говорю, как оно есть, чтобы вы знали про систему РКПУ. Не я, так другой вам расскажет. Система-то одна.

— А что такое РКПУ? — спросил сидевший рядом с Саней худой чернявый юноша.

— РКПУ, — затянулся курсант, — это Рязанское командное пехотное училище, так его еще Ленин назвал, ну а у нас расшифровывают по-другому: Рязанский колледж профессиональных убийц.

Парни заулыбались. Как и все мальчишки, они хотели быть сильными, а умение драться особенно ценится в этом возрасте.

— А что, правда учат убивать, как профессионалов? — опять спросил чернявый паренек.

— Ну, не лечить же. Ты что думаешь, когда я из автомата по мишени луплю, я не смогу так же по человеку? Дадут приказ и все, выполняй. Ты же в армии, а не на колхозном собрании.

— А карате учат? — не отставал с расспросами чернявый.

— Учат. Только не чисто карате, а рукопашному бою. Тут элементы и карате, и самбо, и бокса, и борьбы — в общем, всего. Только занятий маловато, 2–4 часа в месяц.

— В месяц? — удивился крепыш в светлой майке с туго очерченными мышцами.

— А ты думал — в день? — насмешливо переспросил третьекурсник и продолжил рассказ: — В РКПУ занимается серьезно только тот, кто очень хочет. Спецкласс рукопашного боя есть, оборудован неплохо, но время и желание заниматься не у многих. Вот поступите в училище, потом поймете. На первом курсе тебя так замучат, что не до карате будет. Хотя фанатики у нас в роте были и на первом курсе. Подъем в шесть утра, а они договорились с лейтенантом по физподготовке. И каждый день в пять утра уже в спецклассе работают, а в шесть утра — на общей ротной зарядке. Ну, ротный наш поглядел на это сумасшествие и в конце концов разрешил им заниматься в спецклассе без общей зарядки. А потом они стали и вечером вырываться для рукопашного боя — до ужина, в личное время. К примеру, в роте кино смотрят, на гитаре бренчат, а эти чудаки-энтузиасты перед зеркалами движения отрабатывают…

— Ну а стреляете тоже мало? — опять влез чернявый.

— В «Рязани» вообще не стреляем. Вот как попадешь в учебный центр, это километров пятьдесят отсюда, там настреляешься досыта и днем, и ночью, и зимой, и летом. Насчет патронов, так в РКПУ их не жалеют, особенно перед ГОСами.

— Какими ГОСами? — спросил крепыш.

— Перед государственными выпускными экзаменами. День и ночь палят выпускники на огневом комплексе. А здесь, в «Рязани», разбирай «железо» сколько хочешь и собирай. Изучай хоть до потери пульса.

— Какое «железо»? — опять спросил чернявый паренек.

— Оружие. Ну, я вот что еще сказать, мужики, хочу. Времени тут совсем ни на что не хватает. Смотрите сами. Студент на «гражданке» учится на инженера в институте пять лет. Курсант в РКПУ тоже получает диплом инженера, но за четыре года. Плюс получает звание офицера ВДВ. Но он же получает «лейтенанта» не за красивые глаза, а за сдачу экзаменов по тактике, огневой подготовке, воздушно-десантной подготовке, топографии, минно-подрывному делу. Теперь еще отнимай время у курсанта на наряды, караулы, учения, прыжки, всякие там сельхозработы и прочее. Поняли? Где же взять на все время? Не считая отдыха, спорта и девушек с вином, — третьекурсник лукаво улыбнулся.

— И как же вы тут успеваете учиться? — не выдержав, спросил Саня.

— Да просто все. Забиваешь… на кое-что и живется легче. Кое-что — это в основном гражданские науки: высшая математика, теормех, сопромат — их тут море. Так что выбор невелик: или закончить на тройки и с красной мордой, или на «отлично» с красным дипломом, но уже с синей мордой.

Абитуриенты, сидевшие вокруг курсанта, громко засмеялись. Особенно хохотал высокий худой парень, одетый во все импортное: джинсовые брюки и куртку, кроссовки типа «мейд ин…». Выглядел он старше своих сверстников. Когда наконец все отсмеялись, он спросил курсанта:

— А как тут с увольнениями, с отпуском?

Третьекурсник улыбнулся и поднял вверх указательный палец:

— Вот главный, можно сказать, коренной, курсантский, вопрос. Слышь, мужики, дайте-ка «Пшеничную».

Несколько человек протянули ему сигареты с фильтром — «Пшеничные». Прикурив, курсант глубоко затянулся и ответил прямо:

— Губы не раскатывайте. Особенно на первом курсе. Конечно, если не будет «залетов», двоек, то, может, и будете попадать в увольнения.

— И выгнать могут? — спросил кто-то сзади.

— В семь секунд. За учебу, правда, не слышал, чтобы выгоняли. Все-таки, парни, как ни крути, а конкурс тут большой. А так вообще-то за драку могут выгнать. За хорошую, конечно, драку. Может, кто слышал про сражение на площади Ленина города Рязани, когда наши дрались с курсантами Высшей милицейской школы? Тогда несколько человек сразу выгнали. С третьего курса. Даже «Голос Америки» передавал. Большая драка была, человек двести с обеих сторон. Да еще, бывает, парни сами уходят, чаще с первого курса. Кому разонравится, кто свободу очень любит. Потом, кто в институт, кто куда, в общем. Бывает, списывают по здоровью. Но это тоже редко. Правда, тут до вас, еще в мае, трое курсантов с нашей роты разбились насмерть.

— Как, парашюты не раскрылись? — спросил высокий в джинсах.

— Да нет, — помрачнел курсант, вспоминая трагический случай, — парашюты раскрылись. Солнце светит, ветра нет, штиль почти. А уже на самой земле их как начал смерч таскать, или как там его назвать. Ты же с раскрытым парашютом, как с парусом. «Газ-66» на скорости восемьдесят кэмэ за ними гнался, не догнал. Так их разбило, что опознавали по военным билетам.

Курсант замолчал, молчали и ребята. Третьекурсник поглядел на часы. Встал.

— Ну, пора. Скоро вечерняя поверка. Идите и вы. А то еще искать будут, — и, ободряюще улыбнувшись, добавил: — Ничего, привыкните.

Саша Орлов сделал свой вывод: «Прорвемся!»

В ночной тишине казармы барачного типа раздалась телефонная трель. Дневальный, коротко стриженный крепыш лет восемнадцати, быстро схватил трубку и через несколько секунд поставленным командным голосом (двухгодичное Суворовское училище!) прокричал: «Рота, подъем, тревога!»

Заскрипело несколько десятков двухъярусных коек, удары босых ног о дощатый пол заполнили казарму. Голоса «замков» перекрывали чертыхающийся, сопящий рой молодых парней в зеленых комбинезонах:

— Первый взвод, быстрее, быстрее!..

— Третий взвод, кто после меня, тот без личного времени!..

— Четвертый взвод, шевелитесь, что вы, как жуки навозные!..

— Второй взвод, строиться на улице!..

«Замки» — заместители командиров взводов, сержанты или «капралы», как на армейском жаргоне их именуют, коротко доложили о готовности. Резким зычным голосом командир роты скомандовал: «Рота, напра-во! Бе-гом марш!»

Старший лейтенант Мигунов Арсений Степанович, командир 8-й роты курсантов единственного в мире военного воздушно-десантного училища, по своей пагубной привычке был на «взводе». Пил он редко, но «по-черному», что не помешало ему несколько лет назад сдать норматив на мастера спорта СССР по лыжам и по бегу. И он вполне заслуженно носил на кителе серенький квадрат значка «Мастер спорта». Его нечеловеческая выносливость, проявленная на кроссах и марш-бросках, поразила новоиспеченных курсантов, которые быстро определились с кличкой ротного — Лось. Впрочем, курсанты старших курсов пренебрежительно говорили о нем «Арсюша», намекая младшим о ротном, не раз виденном ими в пьяном виде.

Дикие загулы старшего лейтенанта в рязанских кабаках, дебоши в учебном центре училища, казалось, поставили крест на карьере командира. Но недаром Господин Случай играет в жизни каждого человека одну из главных ролей. После того как на чемпионате Вооруженных сил Мигунов первым пришел на марафоне, обойдя и «чмошников» — другой род войск, презрительно называемый так десантниками, — и вечно задиравших нос спецназовцев, генерал-майор, начальник училища, вызвал к себе старлея и коротко, как два удара по гвоздю, объявил:

— Мигунов, даю тебе новую 8-ю роту курсантов. Это твой последний шанс. Погоришь — поедешь в войска. Все, иди.

«Новой» рота называлась потому, что не выпускалась еще из стен училища прежняя рота, тоже восьмая. Так и было в училище, несколько рот «молодых» и «старых» курсантов с одной нумерацией, 7-я, 8-я, на протяжении двух месяцев до сентября — до выпуска. Курсанты «молодой» 8-й роты с восхищением и завистью смотрели на выпускников — стройных, крепких, уверенных в себе парней, без пяти минут лейтенантов, которые пели в строю разные песни, включая белогвардейские, невзирая на начальство.

А сегодня они пели выпускную, переделанную из детской песенки:

РВВД КДКУ — Рязанское высшее воздушно-десантное командное дважды краснознаменное училище имени Ленинского комсомола — таково было официальное название. Но никто его так из курсантов и офицеров не называл, если только иногда в шутку «РВВ и два КУКУ». Все называли его короче — РКПУ с легкой руки Ленина, который и приказал создать его в 1918 году, а уже в 1919-м его выпускники-недоучки жестоко подавляли восстание казаков на Дону, если верить великому русскому писателю Шолохову.

РКПУ имело свой очень точный неофициальный табель о рангах, или незыблемую иерархическую курсантскую лестницу: первый курс — «Без вины виноватые», второй курс — «Приказано выжить», третий курс — «Веселые ребята», четвертый (выпускной) — «Господа офицеры, или Звезды надают с неба».

Сегодня «Без вины виноватые» прыгают с парашютом в первый раз…

Громыхая сапогами по асфальту, рота бежит по учебному центру. Курсанты новой 8-й роты видят, что весь их маленький мир пришел в движение. Непосвященному, тем более невоенному человеку, все это движение может показаться хаотичным и бестолковым. На самом-то деле это не так. Две роты курсантов бегут на склад ПДИ[10] грузить парашюты в грузовики. Четыре роты тоже бегут — на завтрак (в 3 часа ночи!), так как завтрак на аэродроме перед прыжком — это нонсенс. И одна из них — Мигунова, 8-я. Сухих пайков не выдавали. Посыльные бегут в гостиницу будить офицеров. Взвод связи — за рациями. Несколько выпускников бегут из общежития гражданской обслуги от молодых поварих. Кучка «дедов», солдат из батальона обслуживания, — из котельной, где они всю ночь «глушили» бражку из сухофруктов. Все пришло в движение.

Раздаются команды в ночи, гремит железом оружие у старшекурсников, урчат моторы грузовиков, сигналят УАЗы начальства.

По команде рота останавливается у столовой. В колонну по одному курсанты быстро заходят в большое одноэтажное здание и по десять человек встают у длинных столов с лавками.

— Рота, садись! — раздается команда приземистого старшины.

Жуя уже остывшую рисовую кашу, Саня Орлов, теперь окончательно отошедший от сладкого курсантского сна салаги, ловит обрывки мыслей, мелькающих одна за одной: «Неужели сегодня? Сегодня прыгну в первый раз? Письмо бы надо написать домой. Как я там, в самолете, не оплошаю? Ничего — прорвемся».

Чувствуя себя в рядах элиты Вооруженных сил страны, в восемнадцать лет, кажется, что все, буквально все лучшее еще впереди. Саня конечно же не знает по молодости, что вот сейчас и проходит то лучшее время его жизни. И эта жизнь, которая сейчас мелькает, как в немом кино, — будет потом, через годы, казаться счастливым мгновением, которое вернуть, увы, нельзя… А пока… Пока надо Орлову стараться, успевать, тянуться изо всех сил и, не дай бог, отставать от товарищей. Надо быть как все: быстрым и ловким, сильным и выносливым, четко выполнять команды.

Год назад книга трех авторов со сложным псевдонимом выбила его из колеи простой юношеской жизни. Книга «Джин Грин — неприкасаемый» подняла вихрь в голове молодого человека, а военный телефильм под названием «Голубые береты» окончательно подвигнул на выбор в пользу армии и воздушного десанта. Только настоящие мужчины служат в ВДВ. А кто не хочет стать настоящим мужчиной, суперменом, в 18 лет? Скоро, очень скоро, уже в РКПУ, он поймет, что тот фильм — обыкновенная армейская показуха, которая не одному ему изменила жизнь.

И опять бег. Бег по мещерскому лесу, по песку в смеси с сосновыми иголками. Вот кого-то вырвало белым рисовым завтраком, кого-то, уже обессиленного, тянут на своих кожаных ремнях товарищи. «Салага»… Военная машина заведена — она не может остановиться. Саня вынослив по природе своей, но все равно еретические мысли приходят и ему в голову: «А почему бежать именно после плотного завтрака, если надо быстро попасть на аэродром. Сколько в парке боевых машин, грузовиков, что ими-то тогда делать? Или нас уже бомбят американцы, что надо так рвать по песку?»

Светает. Показался аэродром из-за последних молодых сосенок. Впрочем, аэродром — громко сказано. Полевой аэродром — это обыкновенное поле, на траву которого уложены длинные, в несколько метров, металлические полосы с просечками-отверстиями.

Курсанты других рот уже разгружают парашюты из грузовиков. Объемные, тяжелые зеленые парашютные сумки они расставляют в ряды на длинных брезентовых полотнищах, называемых «столами». В нескольких сотнях метров от них стоят АН-2 или «кукурузники» — самолеты, известные своей простотой и надежностью.

Курсанты новой 8-й роты после разгрузки встали каждый за своим куполом. «Купола в козлах» — это когда основной купол парашюта стоит позади запасного парашюта, опираясь о него. В полной тишине проходит проверка куполов в козлах. Пэдээсники — офицеры парашютно-десантной службы — внимательно осматривают парашюты, предохранительные приборы, а каждый курсант стоит за своим куполом и ждет.

Ишбабаев, поступивший в РКПУ из войск связи, завязал контровку на куполе не восьмеркой, как положено, а каким-то немыслимым узлом и теперь получает легкую взбучку от угрюмого капитана-пздзэсника:

— Что ж ты здесь навязал, Ишбабаев?

— Да я, тщ капитан, щас справлю, тщ капитан, разрешите, тщ капитан, — скороговоркой начал курсант, глотая от волнения и гласные, и согласные.

— Не лезь, пацан.

Капитан не спеша достает из кармана комбинезона контровку — толстую нитку разрывом на 16 кг — и исправляет ошибку курсанта; срывает немыслимый узел и выбрасывает на траву, вяжет своей ниткой восьмерку, как положено.

Через несколько секунд офицер ПДС в полной тишине цепким взглядом проверяет дальше купол Меринова Володьки — здоровенного амбала, бывшего грузчика из Волгограда. Громко вздыхает его сосед Олег Потапов, подкалывая:

— Ты бы еще медной проволокой перевязал, так бы и «свистел» до поверхности.

Молодые курсанты улыбаются. Олег — первый подкольщик во взводе. Ребята его уважают, ведь Олег поступил в училище, отслужив год в ВДВ.

Взвод молодых курсантов вообще пестрый по составу. И хотя лейтенант Агафонов, командир взвода, пообещал сделать из него группу «коммандос», он пока похож на восточный базар — разноцветье характеров, привычек, судеб… Когда Агафонов знакомился со взводом, он спрашивал, что привело каждого из них в училище ВДВ. Ответ Олега Потапова озадачил Саню Орлова, и с тех самых пор он стал с интересом прислушиваться к неординарным суждениям своего товарища. Олег тогда сказал:

— Ведь надо же куда-то прибиваться в жизни, да и какое-нибудь образование получить. А меня ничего не привлекает на «гражданке». И вот я здесь.

Ответ Потапова вызвал раздражение у взводного командира. Он сердито хмыкнул, но Олег был спокоен, как всегда. Никогда никакие эмоции не прорывались у этого блондина-крепыша. Он был ровен и спокоен всегда и везде: на зарядке, на строевой подготовке, в столовой, на занятиях. Олег не «тянулся», как другие. Олег делал ровно столько, сколько положено, и ни грамма сверху. Не было и намека, что он хочет показать свою настоящую сноровку, умение или силу. «Солдат-автомат», — думал о нем Саня.

— Можно оправиться и покурить, — раздался голос старшины роты, и курсанты потянулись в невысокий молодой сосняк.

Саня подошел к Олегу. Тот, уже зная, что Орлов сейчас попросит закурить, с многозначительным вздохом полез в карман за сигаретами: мол, «салага ты, салага, и времени у тебя нет за сигаретами в магазин сбегать, и как курильщика мне тебя жалко». Размяв почти деревянные сигареты «Дымок» и прикурив от Олеговой газовой зажигалки, оба с удовольствием затянулись и стали прислушиваться, о чем «травит» Валера Жупаник — представитель «сатиры и юмора» роты, в жизни которой веселого пока было мало.

Валера, перворазрядник по боксу, огромный и сильный, как медведь, тоже пришел в РКПУ из ВДВ. Сейчас, перед первым для многих «салаг» и «кадетов» прыжком, он травил «по-черному»:

— Главное — сильно оттолкнуться на пороге. Если слабо оттолкнешься, то всю рожу сдерешь заклепками на обшивке нашего воздушного такси. Я вот, помню, в первый раз прыгал, так потом себя не узнал в зеркале.

Володька Лебедев из Прибалтики, поступивший в училище с «гражданки», фанат карате, снискавший уважение в роте тем, что у всех на глазах лбом разбил красный кирпич, спросил острослова:

— Валер, а у тебя парашют отказывал хоть раз?

Жупаник затянулся сигаретой и, чувствуя повышенное внимание всех «салабонов» к своим изречениям, ответил строго и серьезно:

— Нет, ребята, ни разу. У нас, в Союзе, самые надежные купола. Они, правда, проще, чем французские или штатовские, и в управлении хуже, но гораздо надежнее. Если бы они были ненадежными, то, наверное, генералы на нашем Д-5 не прыгали бы. Это только если ПДСник проглядит что-нибудь у какого-нибудь олуха царя небесного, то ему, олуху, — труба. Но пэдээсники ведь тоже звездами на погонах за правильную укладку купола отвечают. Так что вряд ли. Короче, если ты сам себе купол уложил правильно, то будь спок — все будет хоккей. Первая заповедь десантника: надейся сначала на себя, потом на друга. Интервал между парашютистами всегда очень большой, особенно если прыгаешь с большого самолета типа AН-12, АН-22, ИЛ-76. В воздухе до друга далеко.

Августовское солнце уже перевалило за верхнюю точку. Припекало. Давно прошел полдень, и только теперь захлопотали летчики у своих «кукурузников». Курсанты надели парашюты и равнодушно смотрели, как запускают двигатели у самолетов. Они сидели на раскаленных железяках поля аэродрома, через дыры которых пробивалась трава. Кто-то кемарил, опираясь спиной с парашютом о парашют товарища, кто-то постарше и поопытнее откровенно спал. Примолк от долгого ожидания и балагур Валерка Жупаник.

Вот первый «кукурузник», оглушительно тарахтя моторами, развернулся и встал на стартовой площадке, за ним пристроился второй, третий, четвертый… Рубя горячий воздух винтами, железные птицы ждали людей. Семеня от тяжести надетых парашютов, строго по своим кораблям побежали старшекурсники, группами не больше дюжины человек в колонну по одному. Короткий разбег — и самолет взлетает. За ним поднимается в воздух другой… В рядах других курсантов оживление. Закуривают последнюю сигарету здесь, на земле, перед прыжком.

Саня Орлов попал в группу корабля всю из своего отделения взвода: Серега Егоров, «замок», Ишбабаев, Володька Меринов, Олег Потапов, Вовка Лебедев и еще несколько ребят. Выпускающим из самолета начальство назначило курсанта третьего курса, который должен прыгать вслед за ними. Залезли по приставной железной лестнице в горячее брюхо самолета. Сели как прыгать — в очередности, по весу. Первым должен прыгать Мерин — Володька Меринов, как самый тяжелый, за ним Егоров… Ишбабаев — последний. Саня Орлов — в серединке.

Летчикам, этим простым воздушным извозчикам, уже до чертиков надоело таскаться в небе по схеме: взлет — круг — выброска — посадка. С ума можно сойти. Но на АН-2 попадали невезунчики и раздолбаи, деваться им было некуда, требовалось просто пахать и терпеть. И они терпели и… пахали небо. Грузили зеленых человечков, выходили на круг, человечки по знаку зеленой лампы вываливались в дверь, а они снова шли на землю за новой порцией. Просто и неромантично.

AН-2 то и дело попадал в воздушные ямы. Сидя на откидной металлической скамейке, Саню стало подташнивать — он первый раз в жизни летел в самолете! Третьекурсник — выпускающий — заметил его побелевшее лицо, подошел, задернул штору иллюминатора, через который были видны, как игрушечные, мещерские леса и паутина дорог, наклонился и крикнул почти в ухо: «Соси слюну». Больше он ничем помочь не мог. Сане уже было все равно: прыгать, не прыгать, лишь бы поскорее вылезти из этого проклятого железного ящика, который то ухает вниз, то взлетает вверх. Он не искал острых ощущений и не бесился с жиру. И звезды офицера для него, конечно, неплохо. Но не это главное. Он хотел стать сильным. Сильным духом. Можно стать сильным, как бык, но с душой зайца, вздрагивая от каждого шороха. Только сильный духом — настоящий мужчина, пусть он даже физически слаб. А в идеале все должно быть гармонично: сила духа крепит силу тела. Тогда этому человеку нет преград, а если появятся, то горе тем, кто станет на его пути…

«Ну наконец-то!» — подумал Саня, когда загорелась желтая лампа («Приготовиться!») за кабиной летчиков. Все быстро встали, хлопнули — пристегнули откидные скамейки. Выстроились «в поток», друг за другом, касаясь передним, запасным, и основным, задним, парашютами. «Ну, вот сейчас, сейчас», — только это стучало в головах новичков-парашютистов. Вместе с резким сигналом сирены загорелась зеленая лампа («Пошел!»). Выпускающий третьекурсник хлопнул ладонью по серому куполу на спине у Володьки Меринова, и тот шагнул в овальный прямоугольник двери, В несколько секунд Егоров, Лебедев скользнули в люк — дверь.

Саня кожей услышал хлопок ладони сзади на основном парашюте и нырнул в дверь, со всей силой оттолкнувшись от пола самолета. «Вот и все», — мелькнуло далеко в сознании. Сильный встречный поток воздуха обдал лицо. «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», — отсчитал Саня и выдернул кольцо. Что-то дернуло и потащило вверх — это вышел и надулся парашют. Он поднял голову и увидел над собой белый купол и синее-синее небо. В горле пересохло. Хотелось кричать и петь. Вспомнив, чему учили на земле на предпрыжковой подготовке, Саня развернулся на 180°, взяв стропы крест-накрест, и огляделся вокруг. Парашютисты-перворазники выдавали свои эмоции по полной. Кто-то кричал, кто-то пел, а кто-то и матерился на всю катушку. Белые купола парашютов как одуванчики скользили по небу. «Жизнь прекрасна!» — подумал Орлов.

А с земли уже неслось через мегафон: «Прекратить мат в воздухе! Приготовиться к земле!» До земли оставалось метров сто. Она быстро приближалась зеленым ковром.

Орлов сгруппировал ноги вместе, выпрямил их перед собой. Удар о землю, падение набок, и уже затухает купол, который бережно пронес его с высоты 800 метров. Отстегнув и сбросив лямки, Саня скатывает парашют в большой ком. Вынув из кармана «запаски» парашютную брезентовую сумку, бросает в нее скатанный основной купол и, не чувствуя 20 килограммов тяжести, забрасывает ее через плечо.

— Эй, десантник! — слышит он и, оборачиваясь, видит смеющегося Олега Потапова. Тот достает из-за пазухи комбинезона фотоаппарат и подначивает Саню: — Я тебе в воздухе орал-орал, но ты ноль внимания, ну, думаю, оглох от страха. Давай хоть на земле сниму тебя, — взводит фотоаппарат, щелчок, и исторический момент становления парашютиста-десантника зафиксирован, только восторги новоиспеченного воздушного рейнджера остаются за кадром.

Пот градом катился по спине. Отжимаясь из последних сил (ноги высоко на скамье, руки на асфальте), Орлов считал про себя количество упражнений. Силы оставили его, и он повалился на асфальт, тяжело дыша. Пятьсот раз отжаться за день в любых условиях, в любом месте — так для себя решил Александр. «Тяжело в учении, легко в бою!» — усмехаясь, вспомнил он слова Суворова.

Дымя сигаретой, к нему подошел Серега Заварзин.

— Опять себя мучил? К чему тебе все это, Рейнджер?

— Серый, ну что тебе непонятно? У меня ведь нет папы майора, командира отдельного дивизиона СУ-85[12] ВДВ. И блата нет в штабе ВДВ на Матросской Тишине, 10, и даже блата в штабе дивизии. Мне, в отличие от тебя, не светит писарская работа где-нибудь в тепленьком месте. Согласен?

— Это точно.

— И потом. Мне неохота сидеть и гнить в каком-нибудь полку и ждать очередного звания. Уж лучше прорваться в далекую командировку — хоть в Анголу, хоть во Вьетнам.

Парни вышли из спортгородка. Простые сооружения из металлических труб, сделанные, как говорят в России, «с умом», позволяли при полной загрузке «качаться» нескольким сотням курсантов. В обычный же день после обеда здесь занималась пара сотен любителей.

Заварзин продолжил разговор и поддразнил друга:

— Там ведь стреляют, Саня, и не холостыми.

Но Орлов убежденно ответил:

— У каждого своя судьба. Сейчас выйдешь в город, и какой-нибудь пьяный шоферюга тебя собьет насмерть. А чтобы выжить на войне, кроме простого везения надо быть сильным, выносливым и умным, быть профессионалом своего дела. Ведь надо будет не просто выжить, а выполнить боевую задачу, стараясь сохранить как можно больше жизней своих солдат, для которых там, в тылу врага, я буду командир, отец и даже сам Господь Бог.

— Ты, наверное, прав, Рейнджер, особенно насчет пьяного шоферюги. Надеюсь, что уж такой войны, как Вторая мировая, уже не будет.

— Надейся, надейся. — Орлов улыбнулся, видя лицо задумавшегося друга, который обычно всем видом старался показать, что ему все до лампочки. — Только в большой войне ВДВ особой погоды не сделают. Мы нужны для мелких региональных конфликтов. Там мы можем дел великих натворить…

Рейнджер — так курсанты 8-й роты прозвали Саню Орлова, и, конечно, не зря. Поступив в училище, Орлов со временем понял, что здесь, как и во всей коммунистической державе, все держится на двойной морали. Главное — показатели, а не качества профессионалов. Главное здесь — чистая, вылизанная казарма, сверкающая лаком Ленинская комната с фотографиями умерших и живых партбоссов, внешний вид курсантов, выметенный плац, уборка картофеля и свеклы из-под снега, но не боевая подготовка, которой, особенно на первом курсе, отводили в неделю считаные часы. Не знания курсантов по топографии, минно-подрывному делу, иностранным языкам… Здесь только «попутно» готовили инженеров по эксплуатации бронетанковой техники и автомобилей. Ничего «путного» из «попутного», конечно, не выходило.

Однажды неожиданно приехал сам «дядя Вася», — командующий и создатель ВДВ. Генерал армии Василий Филиппович Маргелов — живая легенда. Рота Орлова занималась в спортзале. Маргелов молча глядел, как первокурсники штурмовали «коня». Кто падал, кто оставался сидеть «верхом», кто не мог даже запрыгнуть на него. Зрелище было потешное, курсанты сами смеялись над собой, но не было смешно генералу, Герою Советского Союза, в годы Великой Отечественной войны командовавшему штрафным батальоном морской пехоты. И, несмотря на то что шло плановое занятие по физо, а на занятиях команда «Смирно!» не подается, кто-то из офицеров дал эту команду. Маргелов вышел в центр спортзала и глухо поздоровался:

— Здорово, сынки!

Взводный, старлей, взволнованный от предстоящего нагоняя за что-нибудь, а не только за «коня», прошел среди курсантов, говоря громким шепотом:

— Здоровайтесь: «Здравия желаем, товарищ командующий!» Поняли?

Курсанты ответили на приветствие генерала что есть мочи:

— Здрав ж-м, т-щ командщ!

Как потом объяснили курсантам сами офицеры, Маргелов считал: генералов много, а командующий один.

Командующий, грузный старик со шрамом через все лицо, закурил свою знаменитую на все ВДВ «беломорину» и позвал:

— Идите ко мне, сынки.

Подталкиваемые офицерами и собственным любопытством, курсанты обступили генерала. Василий Филиппович, дымя папиросой, сказал им маленькую речь-наставление:

— Я понимаю вас, сынки. Вам тут всякую науку преподают — физики, химии разные. Но главное для вас — не они. Физподготовка — вот что самое главное для вас. Если бы в свое время в войну Василий Филиппович был слабаком, его бы какой-нибудь румын заколол бы. Без физо — вы не десантники. Ну а стрелять метко сам Бог велел.

Его речь была обильно пересыпана матерными выражениями, но не это шокировало Орлова, как и других, а то, что сам командующий говорил о том, о чем Сашка постоянно думал, о чем в курилках иногда говорили курсанты между собой.

После этого Александр решил для себя заниматься только огневой подготовкой, тактикой, ВДП (воздушно-десантной подготовкой — парашюты и грузовые парашютные системы), топографией и, конечно, физо с рукопашным боем. Но то, что было в «Боевом уставе сухопутных войск» и «Учебнике сержанта ВДВ», не могло насытить неудержимую тягу Орлова к предметам боевой подготовки, не могло дать ответы на возникающие вопросы. И он стал все чаще «нырять» в библиотеку, роясь в самых разных уставах и учебниках армий капиталистических стран, которые были достаточно хорошо переведены на русский язык, в подшивках газет, в номерах советского журнала «Зарубежное военное обозрение». Как старатель, Орлов стал выуживать из большого потока информации по-настоящему золотые крупинки знаний, которых, естественно, не давали курсантам в РКПУ.

Первой его добычей стало ориентирование на местности и определение текущего времени по солнцу без каких-либо приспособлений. Эти знания Орлов нашел в полевом уставе армии США РМ21—76, где было много полезного для воина любой страны, к тому же написанное доходчиво. Он впитывал как губка все, что могло пригодиться для ведения боевых действий, которые, как мелкие костерки, горели, не затухая, по всей планете. Юноша с несвойственной для его возраста серьезностью готовился к войне! В том же уставе был курс SURVIVAL[13], и Саша досконально его изучил. Простые истины, заложенные в нем, предназначались воину-одиночке, действующему в тылу врага. Даже сама расшифровка слова SURVIVAL давала большую пищу для размышления:

S — оцени обстановку

U — чрезмерная поспешность вредит

R — запомни, где ты находишься

V — победи страх и панику

I — импровизируй

V — дорожи средствами существования

А — веди себя, как местный житель

L — научись все делать сам

Наконец Орлов «раскопал» информацию о «зеленых беретах», которые как войска спецназначения были созданы в 1952 году в США для борьбы с национально-освободительными движениями и для диверсионно-подрывных действий в тылу противника. Он много узнал и об их преемниках — «черных беретах», или рейнджерах, которые проходят спецкурс подготовки в составе разведывательно-диверсионных групп и составляют в США особую категорию военных профессионалов. Действуя в составе небольших подразделений, рейнджеры способны самостоятельно совершать рейды в тыл противника, вести ближний бой, нападать на важные объекты и выполнять любые другие задачи. Прочитав о них все и проанализировав их задачи и возможности, Орлов сделал вывод, что и «зеленые», и «черные береты» США в принципе одно и то же, тем более что курсы подготовки тех и других тоже одинаковы.

Ему обидно было за Вооруженные силы своей страны, за ВДВ. Если уж в десантном училище курсанты неделями помогают колхозам вместо боевой подготовки, то что говорить о других училищах и вообще войсках! Да, война быстро научит воевать, но сколько жизней и крови придется заплатить за эту науку? Поэтому Орлов составил свой личный план подготовки, взяв все, что посчитал нужным, из программ обучения советских ВДВ, «зеленых» и «черных беретов» США.

На занятиях по ВДП полковник, преподававший свой предмет не первый год, удивился дотошности Орлова, который хотел знать все о парашютах, о швартовке БМД[14] на парашютной платформе. Он спрашивал и во время обучения, и в перекурах и все мелочи записывал в свой непомерно толстый блокнот.

Класс ВДП, как и положено в десантном училище, был очень богато оформлен. Здесь, в отличие от других классов, было чему поучиться. Особое внимание Александр уделял тактике действий в тылу противника: разведывательный поиск, действия дозорных в засадах, сбор разведданных, разведка объектов. К сожалению, преподаватели, как и командиры взводов и рот, не являлись практиками, никто из них не участвовал в настоящих боевых действиях в какой-либо горячей точке. Так что все знания по тактике, усвоенные Орловым, оставались лишь теоретическими.

Важнейший предмет — огневую подготовку — вел майор Костин, единственный большой практик, получивший золотые именные часы от самого Маргелова за стрельбу «Малюткой»[15]. Наставлений по оружию было множество и подробнейших — учи, не хочу. Маргелов — друг Гречко, министра обороны — использовал свои крепкие связи для создания огромного учебного центра для десантного училища в Сельцах, в 50 километрах от Рязани. Стрельбы из различных видов оружия там проводились практически ежедневно, днем и ночью.

Автоматы Калашникова 7,62-мм, 5,45-мм, его же ручной пулемет, РПГ-7, РПГ-16[16], ПТУРС «Малютка», ПЗРК «Стрела-2»[17], пушку 2А-28 «Гром» на БМД Орлов успешно осваивал на занятиях и в Рязани, и в учебном центре, на ежедневной чистке оружия. Литературы по «железу» было много и на часах самоподготовки. Пробелом было только отсутствие в наличии иностранного оружия.

Саня сломал два автоматных штык-ножа при метании в дерево; по самую рукоятку отлетели лезвия. После этого случая он заказал за «магарыч» на подшефном Рязанском станкозаводе нож по своему чертежу, по типу обоюдоострого ножа «зеленых беретов». Там же ему сделали ножны для него. Нож приходилось постоянно прятать от всех. Офицеры могли его отобрать, а курсанты могли им проболтаться. Только в учебном центре, расположенном в глухом мещерском лесу, Орлов тренировался с ним часами в полную силу.

Каждый десантник должен быть диверсантом. Совершать диверсии, т. е. уничтожать, можно различными способами, но в основе лежит подрыв объекта: быстро, надежно и с минимальными затратами. К своему удивлению, Орлов узнал, что на МПД (минно-подрывное дело) вообще отведено мизерное количество часов. Одно утешало его по этому вопросу — толстенный учебник по МПД, с которым его друг Серега Заварзин не расставался никогда, постоянно таская с собой и вчитываясь в него.

Из всех предметов, преподаваемых в РКПУ, Серегу интересовало только МПД, и он скоро стал отлично разбираться в расчетах и схемах этого дела. В любое время и в любом месте можно было увидеть Заварзина, который чертил какие-то схемы, что-то считал. Иногда, глядя на какое-нибудь сооружение, он говорил: «А сюда хватит и 20 кг взрывчатки» — и начинал объяснять почему. На все остальное, что давали в РКПУ, Серега, как говорят в народе, «крупно положил». Когда Орлов спросил его: «А почему только одно МПД?», тот резонно ответил, что лучше быть асом в одном, чем отличником во всем. Гражданские науки — высшая математика, сопромат — Сереге давались легко, это было повторение пройденного. Еще бы, ведь четыре курса факультета атомных двигателей МАИ, одного из лучших вузов страны, откуда он пришел в училище, — приличный запас прочности. Он мог минут за сорок объяснить Орлову практически «на пальцах» курс марксистско-ленинской философии перед экзаменом, после чего Саня успешно сдавал на «четверку».

Заварзин попал в РКПУ до смешного просто. Студент МАИ увлекся движением хиппи, сильно развитым и преследуемым в Москве. Это кончилось тем, что он бросил институт и уехал «хипповать» в Крым. Обеспокоенный отец, офицер-десантник, был крутым мужиком. Он нашел сынка в Крыму, вытащил его «за шкирку» из этой «банды длинноволосых» и заставил поступить в десантное училище. Да Серега и не сопротивлялся сильно. Он был разочарован в окружающем, стал немного «не от мира сего», за что и получил в роте ироничное прозвище Святой. Кличка Святой намертво прикипела к Заварзину от противоположного, так как многие считали, что ничего святого у него за душой и нет.

Одним из пунктов программы боевой подготовки Орлова было изучение языка предполагаемого противника. В школе Александр учил немецкий, в десантном училище он продолжал его изучать, но взялся и за изучение английского языка — как самого распространенного в мире. В РКПУ была отличная база: лингафонный кабинет с записями, обширная литература.

Не удивился Орлов и тогда, когда узнал, что каждый солдат американских войск спецназначения должен быть в состоянии не только оказать себе и другим первую медицинскую помощь, но и производить простейшие хирургические вмешательства. Для их изучения Александр познакомился с хирургом медсанчасти. Тот, удивленный таким вниманием, стал звать Орлова при удобном случае на простейшие операции в обход приказов и распоряжений начальства, показал практически, как правильно оказывать первую помощь. Хирург, выпускник знаменитой Ленинградской медицинской академии, дал любознательному курсанту, кроме практических знаний, и специальную литературу, из которой Орлов выискал для себя то, что могло пригодиться для выживания без медицинских инструментов и медикаментов.

С чьей-то безответственной руки даже простейшая медподготовка в десантном училище не преподавалась, хотя, в отличие от других родов войск, парашютистам в тылу врага даже не предусматривались медчасти и госпитали, а санинструктор роты мог погибнуть еще во время выброски десанта. По всем раскладкам шансов остаться в живых на войне у них было очень мало, и только по этой причине. Выживать после выполнения задания их никто не учил, про что они и сложили песню:

Глядя на своих беспечных сокурсников, Орлов делал для себя неутешительные выводы. Вот этому не выжить в тылу врага, думал он, растеряется и пропадет в одиночку. Этот, наоборот, слишком самоуверен. А вот просто «маменькины сынки», достойные презрения, для них главное — хорошо покушать и отдохнуть. А может, время было в том виновато — безмятежное, брежневское?..

Одна из основ современной войны — обеспечение надежной связи. С этим у Орлова вышла серьезная заминка. Радиостанции Р-105, Р-107, которые изучали курсанты в училище, были очень громоздки по размерам и тяжелы. Диапазон их действия для десантных подразделений, действующих в тылу врага, очень ограничен. Саня знал по слухам, что есть более совершенные радиостанции, которые вроде бы имеются в бригадах спецназа ГРУ[18]. Но никто из курсантов их в глаза не видел.

Совершенно случайно он познакомился с солдатом из взвода связи БОУПа[19], который именно и занимался тем, что выдавал со склада курсантам радиостанции на занятия. От него Орлов точно узнал, что есть такие рации, но они засекречены и предназначены для 9-й роты училища, где готовят офицеров для ГРУ, для бригад спецназначения. Девятая рота курсантов была на особом положении, они даже жили в отдельно стоящей казарме. В отличие от других рот, инженерных, здесь готовили переводчиков по четырем языкам: английскому, немецкому, французскому и китайскому. Китай — коммунистическая страна, одна из потенциальных противников СССР с конца 1970-х.

Зная систему училища, Орлов сразу же отбросил мысль изучить радиостанции спецназа на самоподготовке какого-нибудь взвода 9-й роты. Засекреченную информацию курсанты на часах самоподготовки изучали обязательно в присутствии офицера и записывали в специальных тетрадях, которые затем сдавались «секретчику» — одному из курсантов, назначенных на эту должность. «Секретчик» после занятий складывал тетради в специальный портфель, опечатывал его и сдавал в секретную часть училища. Любопытство курсанта из другой роты могло быть элементарно замечено и грозило неприятными последствиями. Поэтому Орлов решил отложить изучение этих радиостанций до лучших времен.

На занятиях по связи учили просто. Курсант спрашивал преподавателя:

— Товарищ майор, рация сломалась. Как отремонтировать? Что делать?

— В тылу противника?

— Да.

— Добей ее прикладом.

— Зачем?

— Чтоб не досталась врагу.

Подразделения спецназа должны действовать и выполнять боевые задачи в любом уголке земного шара. Орлов знал, что «береты» в США обучались действиям в специфических условиях: джунглях, лесисто-болотистых районах, горах, пустынях, Арктике. Там у солдат спецподразделений армии США периодически проводились учебные сборы. Курсанты в США проходили начальную подготовку в лагере Дарби в Форт-Бенинге. Затем, на втором этапе, — горную подготовку в Дахлонеге в штате Джорджия, включавшую в себя освоение техники скалолазания и совершение длительных переходов по горам. Третий этап их подготовки проходил в джунглях и болотистой местности штата Флорида.

Горы, пустыни и джунгли Саня видел только по телику. И лишь русские морозы с температурой за 30° ниже нуля приближали к арктическим условиям рязанские края. Когда Орлов поделился мыслями с Серегой Святым о том, что у нас в ВДВ такой боевой подготовки в разных климатических зонах в помине нет, тот рассмеялся:

— Погоди, чего тебе надо? Сейчас, летом, леса и болота средней полосы России, зимой здесь почти Антарктида. А потом, гляди, сошлют тебя куда-нибудь в Кировабад, Фергану или даже Ош, вот тебе — пустыни и горы. А уж на месте научат ползать по горам. «Зеленым беретам» к тому же давали методику военного обучения солдат слаборазвитых стран. В советских ВДВ это дело было поставлено предельно просто и ясно. Офицер-инструктор должен, во-первых, на 100 % знать предмет обучения, во-вторых, придерживаться самого практичного принципа: «делай, как я». Поэтому по обучению солдат военным наукам сомнений у Орлова не было.

В десантное училище при поступлении сдавали математику, физику и сочинение. Уже после них — физическую подготовку: бег на один километр и подтягивание на перекладине или подъем переворотом. Само собой была и медкомиссия. Все это Орлов прошел. Но в «Зарубежном военном обозрении» он прочитал, что в Штатах все добровольцы — кандидаты в рейнджеры были уже прослужившими в различных родах войск военнослужащими, и сдавали они довольно суровые экзамены на силу, выносливость и смелость. Одним из таких экзаменов было прохождение по балке на высоте 20 метров над водой, а другим — перемещение по провисающему канату на высоте 15 метров до команды «Прыгай!». Но не это поразило Орлова, а то, что за время подготовки рейнджеров отсев составлял половину! Да, непросто доставалась им нарукавная нашивка — Ranger.

Цель — стать настоящим профессионалом, — поставленная Орловым самому себе, постепенно, шаг за шагом, приближалась. День за днем, месяц за месяцем, несмотря на бестолковые построения, уборку территории, наряды на кухню. Каждый, кто служил, тот знает изнанку армии, когда чистоте подворотничка отдастся большее предпочтение, чем знанию оружия. Самоподготовка была самой нелегкой задачей для молодого парня, но он хорошо помнил слова отца о том, чтобы всегда и везде с честью нести свою фамилию.

То, что профессионализм важен в настоящем деле, убедило Александра еще больше после просмотра многосерийного телефильма «Семнадцать мгновений весны». Удача сопутствует профессионалам чаще, чем остальным. Он понимал, что Исаева-Штирлица практически не готовили. Все нужное Исаев находил сам, на ходу, пользуясь только природным умом.

Все в Санином взводе курсантов, да и многие в роте, знали о его «чудачестве» и, первое время особенно, подсмеивались над ним. Но Орлов научился не обращать на это внимания. И постепенно уже его товарищи, не зная что-либо по ВДП или огневой подготовке, обращались к нему с просьбой помочь. Отношение к нему изменилось круто. Прозвище Рейнджер, конечно, льстило Орлову, и он с еще большим энтузиазмом и упорством «грыз гранит науки», которую сам же для себя и определил.

Отметили про себя специальную подготовку Орлова и офицеры. И, как это водится во все времена, кто-то из них донес в особый отдел.

— Ты что натворил? — не смог скрыть тревоги на лице ротный, вызвав к себе Орлова.

— Да ничего.

— Как ничего, если тебя вызывают в особый отдел!

— Зачем?

— Вот и я хотел бы знать. Иди сразу же. Потом ко мне зайдешь.

— Есть!

В кабинете особого отдела майор-гэбист, недолго думая, усадил Сашу на стул и направил яркую настольную лампу ему в лицо, сам оставаясь в темноте. «Ну и методы! — рассмеялся про себя Орлов. — Прямо 1937 год».

— Так, — очень серьезно начал беседу майор. — Давай рассказывай.

— Что рассказывать?

— Ты Ваньку-то не валяй. Тут сигнал на тебя. Что-то ты не то учишь, читаешь-изучаешь. Какая-то у тебя спецподготовка. К чему готовишься, Орлов?

— К войне.

— Мы все к войне готовимся.

— Как нас готовят, не мне вам рассказывать. При такой подготовке в случае заварухи с сильным противником нам кровавых соплей не собрать.

— Вот и напиши об этом в Министерство обороны, — засмеялся майор.

— Да бросьте шутить, товарищ майор. Сейчас ко мне прислушаются, к курсанту, да? Бросьте. Я думаю, там и так все знают. Не зря же вы сидите в этом кабинете.

— Хотелось бы верить. Так говоришь, знают и не хотят менять систему обучения? А что им менять? Звезды у них большие, оклады тоже. Зачем им лишние хлопоты, а, Орлов?

Саня молчал, еле сдерживая себя. Ему так хотелось верить, что этот майор тоже ратует за сильную армию. И одновременно он боялся провокации от этих вопросов. Много мог бы высказать гэбисту Орлов, но молчал.

— Молчишь, Орлов? Беседы по душам не будет? Ну ладно. А что это за… — майор замялся на секунду и, не скрывая от Александра, прочитал по листочку, лежащему перед ним на столе, — «рейнджерская подготовка»?

— Так вся литература по этой подготовке есть в нашей специальной библиотеке, товарищ майор.

— Да? — удивление особиста было искренним.

— Точно так.

— Я проверю.

— Ваше дело, проверяйте.

— Наше, Орлов, наше дело, — майор улыбнулся: — Только зачем тебе-то это нужно?

— Так я ж объяснил. Настоящий десантник не тот, кто носит голубой берет, а тот, кто готов у черта на куличках дел великих наворочать.

— Ну что ж, учись, Орлов. Наверное, ты прав. Хотя лавры Отто Скорцени[20] тебе вряд ли светят. Войны-то пока не видать на горизонте, слава богу.

— А Африка, товарищ майор? Там что, наших спецов нет?

— Ладно, иди, знаток-грамотей. Свободен.

Ожидая Орлова, ротный выкурил несколько сигарет. Раздавленные окурки в пепельнице, прокуренная, «хоть топор вешай», канцелярия — первое, что бросилось в глаза Александру, когда он зашел к командиру. Тот с нетерпением спросил:

— Ну что?

— Да ничего, товарищ старший лейтенант.

— Как ничего, о чем он спрашивал?

— Что я изучаю, к чему готовлюсь.

— А ты что ответил?

— Сказал все, как есть. Что все, по чему готовлюсь, есть в библиотеке, в классах. Готовлюсь к боевым действиям, к войне, короче.

— Ладно, вояка. А про роту, про меня что-нибудь спрашивал?

— Нет.

— Точно?

— Да.

Ротный облегченно вздохнул. Его тревоги были не напрасны. Пьянки и дебоши старлея затихли, но он хорошо помнил слова «напутствия» начальника училища. А слово особого отдела много значило, и даже начальник училища ничего не смог бы сделать в случае прокола. КГБ — всесильная система.

— Значит, про твою личную подготовку спрашивал?

— Так точно.

— Вот ты где у меня сидишь со своей подготовкой, — ротный провел ребром ладони по горлу. Внешне он показывал курсанту свое недовольство, но внутри, в глубине души верил ему. «Есть в нем хорошая „закваска“, толковый будет офицер и товарищ, и если друг, то друг навеки. Этот не предаст», — подумал он. А вслух сказал:

— Ладно, иди. Лучше б ты водку пил. Было б спокойнее.

Орлов усмехнулся:

— Будет сделано.

— Я тебе пошучу, шутник. Свободен.

— Святой! Прыжковые получил?

— Получил.

— Традиции будем соблюдать?

— Я что-то не пойму тебя, Рейнджер. Ты вроде бы никогда не был истинным хранителем таких традиций, в отличие, мягко скажем, от меня.

— Ты мне еще политбеседу проведи…

— Да ладно, Рейнджер. Когда, куда, в каком составе?

— Состав постоянный — ты да я. Чтоб «в наш тесный круг не каждый попадал», как поет Высоцкий. Смотаемся вечером, когда свободное физо. В спортивном не так наглядно, пакет только возьми. А после отбоя отметим. Боевая задача ясна?

— Как «Отче наш».

Десантная традиция — прогулять деньги, получаемые за прыжки, — велась с незапамятных времен. На «прыжковые» по негласному закону нельзя купить даже пуговицу, иначе следующий прыжок может стать последним. Отцы-командиры, получив монету, сваливали в кабаки целыми компаниями. Благо в застойное время 25 рублей за прыжок инструктору, а им был каждый офицер ВДВ, выпускник РКПУ, было немало. За один прыжок обычно деньги не выдавали, а сразу за несколько. Так что офицерам в кабаках, а курсантам где придется, было на что «погудеть».

Короткий разговор двух друзей в учебном корпусе «сампо», где курсанты множили свои знания, был прерван возгласом «замка» Сереги Егорова:

— Перекур!

Кое-кто из курков[22], с ленцой потянувшись, поплелся в курилку. Кто-то продолжал спать, сидя за столом и положив голову на сложенные руки. Некоторые с воодушевлением продолжали строчить письма на малые родины. Несколько человек старательно пыхтели над конспектами по истории КПСС: взводный грозил репрессиями за их отсутствие. Другие пополняли интеллект, читая художественную литературу, чего не могли позволить себе на «гражданке», благо библиотека в РКПУ была шикарная по сравнению со школьными, районными или полковыми.

Наконец наступает вечер. Святой и Рейнджер в «самоходе» бегут за «пойлом» через Рязанский кремль. Спортивные костюмы и кроссовки — это тебе не по полной боевой в сапогах и ХБ, с автоматом и противогазом плюс набитый РД[23] — даже приятно бежать. Морозный воздух, звезды на вечернем небе. В магазине в винном отделе мужики пропускают «спортсменов» без очереди, безошибочно угадав в них курсантов. Пропускают из уважения и просто потому, что сами служили и знают, как дорого время в «самоходе».

Обратно бегут раздельно. Рейнджер впереди — «в дозоре». Мало ли кто попадется? Святой сзади с «грузом» пыхтит. Вот где нужно усиленное физо. Орлов забегает в казарму. Через минуту выходит. Большой палец вверху. Все чисто, отцов-командиров нет. «Разведгруппа» вернулась без потерь…

Каптерка — маленькая комната, по обыкновению, заваленная простынями и обмундированием вперемешку с упаковками мыла и полотенец, была одним из потайных мест, где любят «посидеть» курсанты. Земляк Орлова молодой солдат срочной службы заведовал каптеркой. И хотя побаивался ротного, отказать Сане не смог. Земляк — он и на Марсе земляк!

Друзья уже выпили по «разгонной». Серега перебирает струны гитары. Тихо напевает свою любимую песню:

Звучит последний аккорд. Святой откладывает гитару. Тянется к бутылке:

— Ну что, еще по одной?

— Насыпай.

Рейнджер пьет первым. Святой «догоняет» друга. Затем они молча закусывают жареной рыбой из курсантской столовой. Орлов ворчит:

— Водка теплая.

— Будешь ротным, будешь пить из холодильника, — смеется Святой.

— Это точно! — Саня тоже смеется.

Условный стук в дверь… Каптерщик-земляк протиснулся внутрь, с улыбкой спросил:

— Можно, господа офицеры?

— Можно козу на возу, господин каптенармус, — подколол его Святой, — в армии говорят «разрешите?».

Каптерщик выпил «штрафную» и спросил, обращаясь к обоим курсантам:

— Интересно, а десантников будут туда посылать?

— Куда — туда? — нехотя спросил Святой, затягиваясь сигаретой.

— В Афганистан, — каптерщик разминал пальцами сигарету.

— Ты чего мелешь, земеля? Какой Афганистан? — Орлов удивленно разглядывал молодого солдата.

— А вы что, не знаете? Да точно, вы в «самоходе» были, когда по телику передали.

— Что передали, салабон? Говори короче, — перебил Серега.

— Ну, короче, контингент наших войск, советских, вошел в Афганистан. Что, воевать там придется?

— Может, и воевать, — ответил земляку Орлов. — Нас ведь к этому готовят.

— Да… дела, — удивленный Святой прикурил новую сигарету от окурка.

Сентябрьское солнце яркими бликами переливалось на золотых погонах новоиспеченных лейтенантов. Толпа родственников, потенциальных невест и просто знакомых с жадным интересом смотрела на последний торжественный марш молодых офицеров в родном училище. Дрожала земля от чеканного шага. Медью гремел оркестр.

Три полковника, двое в военной форме, а третий в гражданской одежде, невольно прервали разговор и подошли к окну, из которого от края и до края просматривался училищный плац. Прослужи ты в армии хоть всю жизнь и зная всю ее подноготную, все равно замрешь на минуту и с особенным чувством посмотришь на выпуск офицеров, вспоминая и свой.

Музыка смолкла. Роты выпускников, построенные в шеренги по восемь, замерли. Послышалась команда: «Вольно! Разойдись!» Строй рассыпался, «золотопогонники» смешались с гражданской толпой. Полковники отошли от окна и окружили стол, заваленный бумагами.

— Так, — сказал полковник в штатском, оглядывая низкую стопку папок с личными делами молодых офицеров, — мне нужен еще один лейтенант из тех, что мы проверяли.

— А эти вы смотрели? — спросил тучный замначальника училища по строевой части и стал перебирать папки, читая вслух фамилии на них: — Все русские, все коммунисты, все, вами проверенные…

— Что мне, что все они — коммунисты? На парт-съезд, что ли, с ними ехать? — с иронией сказал полковник в штатском и продолжил ледяным голосом: — Нам нужны профессионалы или хотя бы склонные к этому. А дальше мы их сами подучим… и в партию примем.

— Вам, комитетчикам, не угодишь, — обиделся замначальника, надувая багряные щеки.

Третий из них, полковник Данилов, в военной форме с общевойсковыми эмблемами, уселся за стол, не спеша закурил и спросил кагэбэшника в штатском:

— Слушай, Сергей Иванович, тут мне один парень понравился. Вы его не проверяли? Мне помнится, в прошлый приезд вы его дело брали для «просвечивания». Орлов его фамилия. Александр Орлов. Нам бы его в ГРУ забрать.

Комитетчик поморщился то ли от вопроса, то ли от сигаретного дыма:

— Проверяли. Не подходит он нам.

— Почему? Родственники за границей? — спросил полковник ГРУ.

— Хуже! — отрезал гэбист, не желая продолжать разговор на эту тему.

— Нет, правда, Сергей Иванович, ты расскажи поподробнее. Мы, конечно, можем из ГРУ послать в Комитет официальный запрос. Только к чему эта волокита? — не отставал от кагэбэшника полковник Данилов.

— У него родной дядя в Отечественную воевал за немцев. У самого шефа СД Шелленберга был специальным агентом-ликвидатором. Работал по нашим тылам. После войны ушел к американцам, — отчеканил Сергей Иванович, глядя в упор на обоих полковников.

— Вот тебе и дядя, — удивился замначальника.

— И что же, он в ЦРУ теперь?

— Неизвестно. Американцы тоже умеют хранить секреты, — ответил комитетчик и, закрывая тему, добавил: — Ваш Орлов из дворян. У него родственники по всему миру.

— Сплошной темный лес.

— Это не те ли Орловы, что помогли Екатерине II сесть на престол? — спросил замначальника, большой любитель русской истории.

— А как вы думаете, у меня на них есть досье? — вопросом на вопрос, улыбаясь, ответил полковник КГБ.

— И куда же тебя распределили? — спросил Орлов-старший после второй стопки, хрустя огурчиком.

— В Ферганскую дивизию, — ответил Саня, тоже с аппетитом закусывая домашней снедью.

— Близко к Афганистану ты попал, сынок, — сказала мать, подкладывая ему в переполненную тарелку картошку и куски тушеной свинины.

— Попасть в Афганистан можно и из Молдавии, и из Заполярья. Это, мам, без разницы, — объяснил Саня.

— Трудную дорогу ты выбрал себе, сынок. Ладно б просто военный, а то еще и с парашютом прыгать надо, — озаботилась мать и, вспомнив главное для себя, спросила: — Дедов-то крестик носишь?

— А как же, как ты учила, — улыбнулся Александр и добавил: — Даже молитву читаю.

— Какую? — удивилась мать.

— Короткую: «Господи, спаси и помилуй!» Как раз три секунды. Мы с ребятами засекали. Когда отделяешься от самолета, ну выпрыгиваешь из него, начинаешь отсчет: 501, 502, 503. И дергаешь кольцо. Так эта молитва по времени укладывается в отсчет, — объяснял Александр, смеясь глазами.

— Тебе все шутки. А Господь все видит и помогает тому, кто в него верует, — убежденно ответила мать.

— Да ладно тебе, мам, — отмахнулся Саня. — В училище все атеисты, из него больше половины коммунистами выходят.

— Будешь коммунистом, не будешь, а в Бога верь, ты же крещеный и православный, — стояла на своем мать. — Отпуск-то большой?

— Месяц, — вздохнул Александр и повторил: — Целый месяц.

Тихая, невидимая радость охватила его. Родной дом — сколько вложено в это понятие, не передать словами. Дом, в котором ты вырос, где научился ходить, где все было первым: слова, игрушки, книжки… Где все знакомо до каждой мелочи, от трещинок на подоконнике и до пятнышек на старой мебели, потемневшей от времени. Яблоня, посаженная отцом, она росла вместе с тобой, вымахала чуть ли не до конька крыши и теперь встретила тебя, как старого друга. Калитка скрипит так же, как и десять лет назад. Все знакомо с детства, даже запахи. Родина начинается с родного дома, и любовь к Родине тоже начинается с любви к нему…

На новом огромном заводе сельского машиностроения трудилась половина жителей городка. Строительство цехов для выпуска товаров широкого потребления еще продолжалось: то там, то здесь вспыхивали искры электросварки. Десятки людей, машин и механизмов укладывали бетон, пробивали отверстия в стенах, тянули по полу кабели электропроводки, устанавливали оборудование. Невольно оглядываясь по сторонам на работающих, Орлов шагал по стройке.

«И где я здесь ее найду? — подумал он. — Наверное, сначала надо найти контору, а там спросить…»

Молодая женщина в синем рабочем халате с большой стопкой бумаг в руках едва не столкнулась с Александром, выходя из-за нагромождений строительных металлических конструкций. Это была Таня. Они стояли молча несколько секунд, разглядывая друг друга. Наконец она поздоровалась с Александром. Голос был полон тревоги. В ее глазах застыл немой вопрос: «Зачем ты пришел?»

— Здравствуй, Таня, — тихо произнес Александр.

Он смотрел на нее, узнавал знакомые черты и удивлялся новому, что появилось в ней. Время и обстоятельства меняют людей, переделывая на свой лад, и человек ничего не может с этим сделать.

— Замуж вышла? — спросил он.

— Да, а что? — с вызовом ответила она. — Тебя ждать?

Александр не знал, что сказать. Зачем он искал ее?

Что эта встреча могла изменить? Прошлого не вернуть, как ни старайся. Оно исчезает, как след от падающей звезды. И только память стучит в виски. Память не сотрешь, как магнитофонную ленту.

Орлов круто развернулся, почти по-военному, и решительно зашагал прочь. Таня сначала с недоумением, а потом с горькой усмешкой смотрела ему вслед. Когда силуэт Орлова пропал за рычащими бульдозерами, она как от наваждения встряхнула головой и, еще крепче перехватив бумаги, пошла по своим делам…

В этот вечер впервые в жизни Орлов напился до чертиков в компании с Виктором Семеновичем Шаровым…

Раскаленный воздух киргизского предгорья Памира размывал силуэты мишеней на стрельбище. Трескотня «Калашниковых» эхом отдавалась в ближайших горах. В хилых кустарниках небольшая группа солдат безнадежно искала спасительную тень. Обычный день. Разведрота стреляла третье учебное упражнение.

Отчаянно пропылив и взвизгнув тормозами, остановился как вкопанный зеленый уазик. Из автомобиля вылез комбат Бадалин без фуражки и в расстегнутом кителе. Щетина и опухшие с краснотой веки выдавали похмельный синдром командира. Спеша навстречу к нежданному начальству, от группы офицеров отделился ротный. Он нервно покусывал кончики усов, ожидая разноса. Не успел ротный приложить ладонь к виску, как комбат прохрипел:

— Оценки?

— Три двойки, товарищ подполковник, — доложил командир роты.

— Что?! — заорал комбат и повернулся к замершему по стойке «смирно» солдату: — Автомат!

Сорвав оружие с плеча, молодой парнишка в выгоревшем добела ХБ резко бросил его подполковнику. Бадалин ловко поймал «калаш» и снова крикнул:

— Магазин!

Солдат лихорадочно расстегнул подсумок и, выхватив снаряженный рожок, перебросил его комбату. Бадалин примкнул магазин к автомату, лязгнул сталью затвора и, не поворачиваясь к ротному, спросил:

— Так, а где твой молодой лейтенант? Как его… — вспоминая фамилию, комбат физически напрягся.

— Орлов? Да тут он, товарищ подполковник, — опередил Бадалина командир роты.

— Это хорошо, что тут. Давай его сюда! — приказал комбат и, что-то вспомнив, пробормотал себе под нос: — Ну ничего, подождет. Невелик ферзь.

Александр подбежал в ярко-зеленом новом ХБ и, подтянув ремень автомата, быстро доложил:

— Товарищ подполковник, лейтенант Орлов по вашему приказанию прибыл.

— Прибыл-убыл, — опять пробормотал Бадалин и, внимательно вглядываясь в лицо молодого офицера, приказал: — Вот что, лейтенант, пошли постреляем, а потом поедем по делам.

Они вышли на исходный рубеж. Блеклые мишени почти не выделялись на выгоревшем безжизненном стрельбище. Но это не смутило Орлова. «Хорошо, — подумал он, положив первую мишень, — что солдаты подкоптили мушку прицела, не блестит на солнце».

Комбат слыл большим любителем зеленого змия, но дело свое знал крепко, а стрелок вообще был отменный. Он уверенно положил мишени одну за другой.

Бадалин и Орлов отстрелялись одновременно. Задержав на секунду вороненую сталь автомата в руке, Александр подумал: «Молодец „Калашников“, не подвел», — и, вскинув его на плечо, полустроевым шагом подошел к комбату.

— Товарищ, подполковник, лейтенант Орлов стрельбу закончил.

— Ну что ж, Орлов, молодец! — Бадалин пристально вгляделся в офицера и спросил: — Первый раз здесь стреляли?

— Так точно.

— Отлично! Жаль будет расставаться. Поехали! — Он жестом показал на уазик.

Орлов, недоумевая, вопрошающе поглядел на командира роты. Тот пожал плечами.

Когда сели в машину, Бадалин коротко бросил шоферу:

— В штаб.

УАЗ, поднимая огромные клубы пыли, понесся по разбитой дороге. Тихую езду подполковник не признавал. Ехали молча. Всю дорогу Орлов думал о последней фразе комбата, но ничего определенного не приходило в голову.

Штаб полка — приземистое одноэтажное здание — скрывался в зелени высоких пирамидальных тополей. Прохлада внутри кирпичного строения приятно освежила вошедших офицеров. Часовой в парадной форме у знамени полка привычно вскинулся, заняв положение «смирно». Отдав честь знамени, офицеры пошли по коридору. Бадалин остановился у последнего кабинета. Орлов еще толком не знал расположения штаба, но эту дверь помнил, на ней была простая табличка «Командир полка».

— Заходи, — сказал комбат, кивнув на дверь. — Тебя ждут.

Подполковник развернулся и устало побрел по начищенному до блеска штабному паркету. Его мысли были далеки от забот молодого лейтенанта: «Дикая жара, дикое похмелье да больная жена, — горько усмехнулся старый солдат. — Что еще надо для службы?..»

Орлов поправил свое изрядно пропыленное ХБ, толкнул дверь, ожидая увидеть за ней командира полка. Каково же было его удивление, когда он увидел вместо «бати», как звали комполка солдаты и офицеры, седого полноватого мужчину лет пятидесяти в гражданском костюме. Замешкавшись на секунду, Александр доложил:

— Лейтенант Орлов по вашему приказанию прибыл.

Пытливые глаза человека в гражданском оценивающе пробежались по фигуре лейтенанта. Он представился:

— Полковник ГРУ Данилов, — и, прикурив сигарету, продолжил: — Я приехал за вами, Рейнджер. Надеюсь, вы понимаете, что наша беседа совершенно секретна. Готовится одна сложная и опасная операция. В Афгане. Предложение для вас добровольно-принудительное. В принципе можете не согласиться. Думайте. Но недолго.

Не задумываясь ни на секунду, глядя прямо в глаза полковнику, Орлов ответил:

— Я согласен, товарищ полковник.

— Что, так сразу? Подумайте, лейтенант, — его взгляд стал суровым: — Там стреляют, сынок. И убивают иногда.

— Меня тоже четыре года учили не кашу варить. Я солдат, — отчеканил Александр.

— Много чего вы изучили сами, Рейнджер, — Данилов улыбнулся. — Я смотрел ваше личное дело. Кстати, кого бы вы могли мне еще порекомендовать из ваших бывших сокурсников?

— Смотря какая работа, товарищ полковник, — искренне заинтересовался Александр.

Данилов вздохнул и бросил взгляд из окна кабинета на плац, где с песней проходила рота солдат. Повернувшись к молодому офицеру, ответил:

— В принципе обычное десантное дело: прыгать с парашютом, стрелять, взрывать и убегать. Возможен рукопашный бой. Но все это в очень трудных условиях: прыгать надо на горы, ночью, стрелять только на поражение, взрывать все до нуля. И противник очень хитрый и тоже не промах. В Кабуле вам все доведут, вашей группе. Так можете кого подсказать?

Задумавшись на секунду, Орлов ответил:

— Лейтенант Заварзин, отличный подрывник, служит в…

— Знаю, знаю, лейтенант, — перебил его Данилов. — Я смотрел его личное дело. Да, подрывник он, конечно, хороший, лучший с выпуска, но у него не все ладно с физподготовкой. Ведь так?

— Но если что, товарищ полковник, он даст фору любому другому подрывнику с двадцатилетним стажем. Я ручаюсь. А с его физподготовкой мы все равно прорвемся, товарищ полковник.

— Это хорошо, что вы так ручаетесь за друга. Только дело очень опасное. Может, не стоит друга тянуть в него?

Александр задумался: «Может, зря я распалился за Святого? И правда, на хрена ему нужен этот Афган?» Данилов прервал его раздумья:

— Ну хорошо. Собирайтесь. Полчаса вам хватит?

Александр, чувствуя запах больших жизненных перемен, бойко ответил:

— Хватит, товарищ полковник, — и тут же не выдержал, спросил: — Так что, Заварзин будет участвовать со мной?

— Посмотрим. Ваше офицерское удостоверение с вами?

— Так точно.

— Давайте его мне. Я оформлю документы. А вас жду через полчаса у штаба.

Друзьями и хорошими товарищами Саня еще не успел здесь обзавестись. Вещей у него было — кот наплакал. Так что через полчаса черная «Волга» с полковником ГРУ Даниловым и лейтенантом ВДВ Орловым уже неслась по трассе со скоростью не меньше 120 километров в час. Водитель «Волги», «шкаф» ростом под два метра с бритым затылком, уверенно вел машину по предгорной дороге, несмотря на яркое солнце, бившее в глаза.

«Ас — водила», — подумал Александр и поглядел на полковника, сидевшего на переднем сиденье. Тот почти сразу же, как тронулась машина, или заснул, или просто дремал. Орлову было не до сна. Жизнь перевернулась (еще неизвестно каким боком?!) за какие-то два часа. Неизвестность впереди манила, но и слегка настораживала. Может, в этом и есть прелесть жизни? Александру очень хотелось спросить, куда они едут. Но полковник кемарил, а у молчаливого водителя спрашивать не хотелось. «Ладно, — успокоил сам себя Александр, — узнаю все в свое время»…

Глядя на примелькавшийся серо-желтый азиатский пейзаж, он вспомнил РКПУ. После госов, перед самыми первыми лейтенантскими звездами, распределение в войска. Система распределения сложна и запутана, загадочна и темна, как Вселенная. Она раскидала выпускников сразу на несколько категорий: блатные «залетчики», отличники, почти двоечники и «золотая середина», или болото. Некоторые сами старались повлиять на распределение: самые бесшабашные и самые прагматичные пытались попасть в Афганистан, но безрезультатно.

Улучив редкий момент, когда командир роты курсантов-выпускников остался один, Орлов подошел к нему. Коренастый капитан стоял в своей любимой позе: широко расставив ноги и заложив руки за спину. Он с удовольствием попыхивал «беломориной».

— Разрешите обратиться, товарищ капитан?

— Короче.

— Как в Афганистан попасть, товарищ капитан?

Тот сдвинул фуражку на затылок и с удивлением поглядел на Александра, будто увидел в первый раз.

— Я думал, у меня в роте только Егоров ищет подвигов, а тут еще один… фанат ВДВ. Ты что, думаешь там быстренько орден схлопотать или еще одну звездочку на погоны? Я знаю тебя четыре года. Помню, как ты ко мне еще сосунком попал. Ты парень прямой, и я тебе прямо скажу: там война, и на этой войне убивают.

Александр не знал, что сказать, и стоял молча. Капитан озабоченно посмотрел на курсанта и, прикурив потухшую папиросу, продолжил:

— Успеешь, Орлов, выполнить свой интернациональный долг. Я знаю, ты не болтун, и поэтому тебе скажу: никто из выпускников сразу в Афганистан не попадет. Есть негласная установка: сначала в войска. Пооботрутся, мол, там, а потом уж и на войну можно.

— И сколько будет это… обтирание длиться?

— Не знаю. Может, полгода, может, год. Но, я думаю, особо не заржавеет для нас, десантников. — Папироса опять потухла. Капитан с раздражением бросил ее в урну и проговорил с усмешкой: — Вот смотрю я на своих «орлов» и думаю: каких разных офицеров я воспитал. Кто рвется в штабы разные, кто поближе к дому, а кто сразу в Афганистан, на войну. Вот тебе и вся марксистско-ленинская философия…

«Ох, и нах…рился я вчера», — подумал Мурашов, еле отодрав от подушки опухшее лицо. Все тело было покрыто клейким потом. Несмотря на постоянно вращающийся вентилятор под потолком, в комнате стоял кабульский зной. Заправленная кровать соседа говорила, что его уже нет в спецобщежитии КГБ. «Наверное, ушел в ХАД[24]», — предположил старший лейтенант. Но мысли сбивались. Тревога и тоска охватили целиком кагэбэшника. «Что же я вчера глотал? А-а, джин, водку, виски… Хотел показать, как пьют русские. Допоказывался, хвастунишка. А потом… Что потом?»

Мурашов побледнел, увидев на среднем пальце ладони золотой массивный перстень-печатку с полумесяцем из лазурита. Офицер вскочил и стал лихорадочно шарить по карманам дрожащими от волнения и похмелья руками. Пронесло! Документы на месте. «Говорил отец, — подумал он, — Кабул не Москва, и пьянствовать можно только со своими. Эх, как карася за жабры! Вообще-то что паниковать раньше времени? Что печатка? Ребята тоже вроде были свои, из ХАДа. Да и Шамада была неотразима».

Обрывая навязчивые мысли, как гром, прозвенел телефонный звонок. Мурашова волной окатил похмельный невроз. Он схватил телефонную трубку, внутренне ужасаясь и готовясь к самому худшему.

— Старший лейтенант Мурашов, слушаю.

С другого конца провода раздался знакомый голос.

— Володя, это я, Амирджан. Как дела?

Мурашов вспомнил вчерашнего товарища по попойке, симпатичного хадовца.

— Ташакор[25], хреново.

Хадовец рассмеялся в ответ.

— Ничего, мушавер[26], скоро будет хорошо. Ты не забыл о встрече?

Кагэбэшник начал напрягать воспаленные мозги. Он не знал, что ответить. Пауза в разговоре длилась недолго. Амирджан закончил короткими отрывистыми фразами:

— Приходи на базар. На «брежневский». Понял? Я тебя найду сам. Это важно для тебя, Володя, — в телефонной трубке послышались короткие гудки.

Как по раскаленным проводам, понеслись по неровным клеткам мурашовского мозга мысли, сотканные из паники и здравого смысла: «Что делать? Идти или не идти? Что я там вчера „творил“? Ни хрена не помню. Эх, папа!.. И зачем ты меня сюда послал?! Говорил: Афган карьере здорово поможет. Поможет, как же. В Москве-то, если что, ты бы меня отмазал, товарищ генерал-майор КГБ. А тут придется вылезать из дерьма самому. А может, вбиваю себе в голову всякую муру? Что я, в самом деле? Ничего страшного. Перетрем…»

Сам себя успокаивая, старший лейтенант КГБ Владимир Мурашов стоял под душем с холодной водой, хотя определение «холодная» к воде с температурой +25 критики не выдерживало. А другой воды в Кабуле летом нет.

Через пятнадцать минут миновав КПП посольского комплекса, он уже уверенно шагал по оживленной кабульской улице. Светлый европейский костюм скрывал тщательно подогнанную «сбрую»[27] с «макаровым» в кобуре.

«Брежневский» базар в Кабуле — одно из самых опасных для шурави[28] мест в городе. Здесь можно было купить все, от опиума до чарса — дешевого наркотика, который жуют. Но главная особенность «брежневского» базара заключалась в том, что он был самым крупным черным рынком Афганистана по продаже оружия, разнообразие которого поражало. Советский автомат Калашникова «шел» здесь за сто тысяч афгани[29], карабин — за сорок тысяч, китайский вариант ППШ — за двадцать. Продавали здесь и «блики» — ночные бинокли, и чешские легкие бронежилеты, и ручные пулеметы Калашникова, и разнообразную взрывчатку, и особо любимый афганцами китайский вариант крупнокалиберного пулемета ДШК[30], и гранатометы — советский РПГ-7 и западногерманский «Лянце-2». Попадались американские автоматические винтовки М16А1 и даже китайские 60-миллиметровые минометы.

Хадовцы и не думали разбираться с торговцами оружия, тем более не пытались взять их с поличным, так как в любой момент можно было получить пулю в лоб или очередь в живот. Правда, иногда делали облавы, но только большими силами, которые всегда кончались перестрелками и взрывами. Моджахеды чувствовали себя здесь если не хозяевами, то уж точно как рыба в воде. В случае больших облав они ускользали или преображались в торговцев лепешек и других неказистых товаров. Царандой — народная милиция — был здесь лишь для проформы, а вернее всего — на стороне моджахедов.

Обо всем этом Мурашов знал по долгу службы, поэтому он осторожно двигался по торговым рядам «брежневского» базара, с опаской вглядываясь в лица встречных и торгующих афганцев. «Черт их знает, — думал старший лейтенант. — Сейчас он торговец, а ночью с автоматом в засаде где-нибудь сидит». Тем более не вызывали доверия встречающиеся сарбозы — афганские солдаты. Те насильно призывались в так называемую Народную армию, после чего тысячами с оружием в руках переходили на сторону душманов[31]. А если кто из них убьет или притащит с собой шурави, а еще лучше мушавера, то это ему — в заслугу, как выполнившему свой мусульманский долг перед Аллахом.

Мальчик лет тринадцати-четырнадцати, торговавший простой водой, с перекинутым за спину большим пузатым чайником подошел к Мурашову и, видя перед собой чужестранца, знаками предложил ему свой ходовой в Кабуле товар. Старший лейтенант не отказался. Кружка воды была для него панацеей от тяжелого похмелья и палящего зноя. Забирая пустую кружку от европейца, мальчик тихо сказал «Амирджан» и, наклонив голову, показал, что надо идти за ним.

Пройдя в густой крикливой толпе, Мурашов шагнул за своим оборванцем-проводником в дукан — торговую лавку. Хозяин дукана молча показал ему рукой на дальнюю дверь за своей спиной. Мальчишка-проводник тут же пропал. Кагэбэшник толкнул дверь, и сразу же на него хлынул поток прохлады.

В комнате без окон на ковре сидел, поджав под себя ноги по-восточному, Амирджан и потягивал чай из пиалы. Увидев Мурашова, он поднялся с напольного ковра и с широкой улыбкой пошел навстречу.

— Дус[32], как дела? — спросил он по-русски.

— Какие дела? — мрачно ответил старший лейтенант, всем своим видом показывая, что ему сейчас не до улыбок.

Кагэбэшник с интересом разглядывал внутреннюю комнату. В отличие от пыльного дукана с дешевой самодельной мебелью и странным на вид, вряд ли продаваемым товаром, она была обставлена гораздо богаче. Висели дорогие ковры, маленький столик с инкрустацией и суперсовременный светильник с кондиционером «Тошиба» смешивали восточный и западный стиль. В углу стояла последняя разработка фирмы «Сони» — моноблок с дистанционным пультом управления.

— Голова болит, Володя? Сейчас лечить будем, — продолжая улыбаться, хадовец открыл бар-холодильник и достал большую бутылку «Посольской» водки, рюмки чешского хрусталя. Из невысокого холодильника советского производства «Полюс» Амирджан извлек баночку черной икры и финский сервелат в вакуумной упаковке. Сноровисто орудуя ножом, открыл икру, свернул витую пробку на бутылке и разлил водку.

«Неплохо живет чурка», — мрачно подумал Мурашов, убедившись, что содержимое бара и холодильника соответствовало богато обставленной комнате, и также было на высоком европейском уровне.

— За что пить будем? — спросил он.

— За кино, Володя, за кино, — хитро улыбаясь, ответил Амирджан.

— Какое еще кино? — не понял Мурашов. Предчувствие плохих известий вновь зашевелилось внутри.

— За кино и нашу дружбу, — Амирджан поднял рюмку и, не чокаясь, по-русски выпил одним глотком.

«А черт с ним!» — с этой мыслью Мурашов опрокинул в себя холодную водку. Закусывая черной икрой с азиатской лепешкой, спросил хадовца: — И где это ты так пить научился?

Амирджан снова заулыбался:

— Так у вас же, у шурави. В Москве на курсах КГБ, когда квалификацию поднимал.

Этот ответ слегка успокоил, и Мурашов начал вспоминать, что читал в досье об Амирджане. Отзывы были самые положительные. Все в один голос сообщали, что он исполнителен, дисциплинирован, тщательно готовит любую, даже самую незначительную, операцию. В то же время у Амирджана было несколько выговоров от начальства за его сверхжестокость. Он мог на допросе в тюрьме, а особенно на операции в горах или в Кабуле, запросто убить душмана. ХАД терял источник информации, начальство было в гневе, но Амирджану в конце концов прощали, потому что всем было известно, что вся его семья была расстреляна душманами.

— Закуривай, Володя, — хадовец подвинул Мурашову пачку «Кэмела». — Садись поудобнее, кино глядеть будем, — и показал на низкий диванчик напротив видеодвойки.

Амирджан, нажав кнопку на пульте, включил аппарат. На экране телевизора показались хадовцы Саргур, Джавид, Амирджан и с ними Мурашов. Компания сидела за столом, заставленным бутылками со спиртным и различными закусками, в центре возвышался огромный разрушенный арбуз. Все члены пирушки были изрядно пьяны. Сартур, обращаясь к Мурашову, говорил:

— Мушавер Володя, у меня завтра день рождения. Придешь ко мне? Отметить надо.

— Нет, завтра не могу, — заплетающимся языком отвечал Мурашов, — завтра, в… в 23 ноль-ноль лечу со вторым батальоном коммандос и нашей разведротой.

— Куда это ты собрался, Володя? — широко улыбаясь, спросил Амирджан.

Сартур хотел перебить или еще о чем-то сказать кагэбэшнику, но Амирджан, взяв его за руку, остановил.

— Я… я еду… громить банду… Абдул… Абдул… — тянул пьяно Мурашов, пытаясь зацепить вилкой кружок колбасы.

— Сабира? — докончил за него Амирджан.

— Во! Точно, его самого, — подтвердил старший лейтенант, заглатывая кусок салями.

Амирджан выключил видеомагнитофон. На его лице появилась уже не радушная, а хищная улыбка. Он монотонно произнес:

— Абдул Сабир предупрежден. Его люди встретят «вертушки» залпом из «Стингеров»[33] над горами, а тем, что все-таки долетят, тоже не поздоровится, потому что в районе города Чарикар всего одна посадочная площадка. На ней их и добьют уже из противотанковых гранатометов. Так что советую тебе очень резко заболеть, чтобы не лететь в «гости» к Абдул Сабиру со вторым батальоном коммандос.

Мурашов начал медленно подниматься с дивана. Хадовец жестом остановил офицера:

— Сиди, сиди, Володя. Не волнуйся так. У этой пленки, конечно, есть копии. А теперь эпизод номер два.

Снова засветился экран телевизора. С разных точек полуосвещенной комнаты виден спящий на тахте голый мужчина. Крупным планом приблизилось его лицо. Это Мурашов. Рядом с ним отчетливо видна обнаженная красивая женщина. Она осторожно встает и достает из навесного резного шкафчика фотоаппарат, подходит к разбросанной одежде офицера, достает из нее какие-то бумаги и фотографирует их одну за другой.

Экран погас. Замелькали кадры ускоренного изображения. Объятый ужасом Мурашов сидел, застыв неподвижно. Он не знал, что делать, и усиленно «переваривал» показанное. Искоса поглядывая на кагэбэшника, Амирджан разлил водку: себе — в рюмку, Мурашову — в большой стакан доверху. Афганец подвинул спиртное к офицеру и пояснил:

— Шамада все сделала как надо. Кстати, ты знаешь, сколько она стоит у нас в Афганистане? Очень дорого, не меньше пятисот тысяч афгани. Лакомый тебе достался кусочек. — Амирджан засмеялся и мгновенно, через секунду, стал серьезен. — Да, если ты думаешь предупредить насчет вылета в «гости» к Абдулу Сабиру, то, думаю, второго эпизода этого кино хватит, чтобы отдать тебя под суд. Твой папаша вряд ли поможет. Мы знаем, по каким каналам запустить эту пленку, чтобы она не попала к нему в руки, ведь у вас в КГБ своя грызня идет. Ну а если меня выдашь, — глаза хадовца-моджахеда сузились и злобно засверкали, — клянусь Аллахом, тебя порежут на ремни, и никакое КГБ не поможет!

Мурашов растерянно возразил агенту душманов:

— Слушай, Амирджан, когда я спал с Шамадой, у меня никаких документов не было. Это же железное правило комитетчиков — никаких документов при себе. Что она снимала? Это бред какой-то…

Амирджан недобро усмехнулся:

— Это ты следователю в Лефортове будешь доказывать, если выживешь. Так что давай жить дружно, Володя. И не дергайся, посиди, подумай. Первый гонорар ты уже получил. Впору подошла золотая печатка?

Старший лейтенант вскинул на душмана полные ненависти глаза:

— Что, сука, вербуешь, да? А если я себе пулю в лоб — и, до свидания? А, Амирджан?

Хадовец засмеялся:

— А как вы там, в КГБ представляете вербовку? Хитроумные ходы, гроссмейстерские комбинации, да? Да все просто и старо как мир. У вас в Союзе все сгнило, даже в вашей системе. Кругом блат, коррупция, взятки, кумовство. Так что не думай, что тебя одного поймали в сеть, такую мелкую рыбешку. Есть в сети щуки и покрупнее. Ну а стреляться ты не будешь. Подумай о папе, ведь и его карьере тогда конец. Как говорят шурави, «куда ни кинь, везде клин». И потом, эта война не на всю твою жизнь. Все равно вы отсюда уйдете, как побитые собаки. Афганистан еще никто никогда не покорял.

Мурашов взял со столика стакан с водкой и осушил одним махом, не закусывая. Закурил и, выпустив струю дыма, спросил:

— Слушай, душман, я слышал, что ты своих, афганцев, душишь шнурком. Верные люди говорили. Как же так? У тебя же всю семью расстреляли, а ты на них работаешь?

Хадовец тоже закурил и, глядя спокойно в глаза офицеру, ответил:

— Вычитал в личном деле? Ты что, как будто не знаешь, что у нас в ХАДе пытают. Скажу прямо: не каждый выдержит эти пытки. Так что лучше уж я придушу, прежде чем аскер, воин по-нашему, выдаст правоверных мусульман. На все воля Аллаха! С моей же семьей у вас прокол. Ее расстреляли не моджахеды, а пьяный патруль на БМП[34]. Инсценировали, будто стреляли моджахеды. Я все это видел, потому что спрятался за дувалом[35]. И кому я должен был мстить? Тебе этого не понять, ты не терял близких. Так что у меня свой счет к шурави. После инсценировки Ахмад Шах Масуд послал меня в разведцентр в Пакистан, где меня недолго обучали. А когда я привел захваченного в плен хекматияровского полевого командира, в правительственных органах решили сразу зачислить меня в ХАД, что нам и было нужно. Ты же знаешь, что панджерцы Масуда — заклятые враги Хекматияра. Эта вражда идет уже несколько веков, и никто не сможет ее остановить, даже джихад, священная война против вас, не смогла объединить племена… Ты не бойся, Володя. Тебя никто не выдаст. Мы умеем хранить секреты. Многого ты не знаешь и не сможешь узнать, но мне нужны в основном все сведения, которые касаются Панджера и вождя его племени Ахмад Шаха Масуда. Все это будет оплачено, в долларах, естественно. Ты — кагэбэшник и знаешь, как их вывезти из Афганистана. Главное, не дергайся, иначе… А через пять или десять лет — это не имеет разницы для моджахеда, — зло прищурив глаза, Амирджан закончил: — Тебя ведь сюда послал отец, да? Сделать карьеру на наших костях?!

Мурашов не ответил душману. Сам налил полный стакан водки и залпом выпил. Алкоголь не брал старшего лейтенанта. Взглянув на Амирджана, он горько констатировал для себя: «Да, прижали вы меня, сучье!»

ИЛ-76, устало содрогнувшись, коснулся колесами посадочной полосы. В иллюминаторе мелькал желтый до горизонта пейзаж. Через несколько минут транспортный корабль остановился, и шум турбин смолк. После постоянного гула авиадвигателей показалось непривычно тихо. Орлов, сойдя с опущенного грузового трапа, всей кожей ощутил нестерпимый жар кабульского солнца. Ему почудилось, будто шагает по раскаленной чугунной сковороде. Палящее солнце, как газовый резак, обжигало лицо. «В Оше было прохладнее», — подумал Александр, вспоминая полк, где даже не успел обжиться как следует.

Капитан с седыми висками, сосед по самолету, проспавший весь полет от Ташкента, закинул свой РД в «козел», подъехавший к грузовой рампе. Увидев Орлова, рассеянно озиравшегося по сторонам, он спросил:

— Тебя куда, лейтенант?

Александра никто не встречал, и он, радуясь в душе интересу к своей персоне, ответил:

— В штаб сороковой армии.

— Тебе повезло, мне тоже туда. Садись, — капитан кивнул на заднее сиденье и, выплюнув окурок, приказал молодому конопатому водителю: — Ну, погнали наши городских!..

В штабе армии Орлов протянул дежурному офицеру, грузному подполковнику, свое предписание. Тот внимательно прочитал его и оценивающе окинул взглядом молодого лейтенанта.

— Первый раз в Афгане?.. Ну тогда шагай в комнату номер пятьдесят. Там как раз вас таких собирают, — подполковник вернул документы.

«Кого собирают, для чего?» — строил догадки Орлов, шагая длинным прохладным коридором.

— Разрешите? — Александр открыл дверь комнаты с номером «50».

Полковник Данилов, стоявший у доски с огромной картой, ткнул указкой на пустующие стулья, стоявшие в рядах:

— Проходите, Орлов, садитесь.

Три десятка загорелых лиц офицеров в самой разнообразной армейской одежде, от маскировочных халатов до парадной формы, равнодушно окинули взором высокого стройного молодого лейтенанта.

— Продолжим, товарищи офицеры, — полковник положил указку на стол. — Итак, Ахмад Шах Масуд. Даю обширную справку. Записывать, конечно, ничего не надо. Родился в пятьдесят третьем году, в кишлаке Джангалак волости Базарак уезда Панджер, где сейчас и проживает.

По рядам офицеров прошел легкий смех.

— Из семьи феодала-помещика, — продолжал Данилов, — по национальности таджик. Вероисповедание — суннит[37]. Окончил в Кабуле теологический лицей, затем учился в Кабульском университете на инженерном факультете, где и вступил в организацию «Мусульманская молодежь». Эту молодежь организовали такие известные в Афгане деятели, как Бурхануддин Раббани и Гульбеддин Хекматияр. Успел поучаствовать в заговоре и вооруженном восстании против Дауда[38]. Когда восстание было подавлено, Масуд убыл в эмиграцию, где активно участвовал в боевых действиях и проведении терактов в составе палестинских боевых групп. Специально изучал опыт партизанской войны в странах Ближнего Востока, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии.

В семьдесят седьмом Ахмад Шах примкнул к Раббани, который возглавлял Исламское общество Афганистана. Кстати, Раббани считают наиболее достойным лидером Исламского движения в Афганистане.

После Апрельской революции Шах вернулся в Афганистан и начал создавать вооруженные отряды в ущелье Панджер. Обладая хорошими организаторскими и пропагандистскими способностями, имея теологическую подготовку, что очень важно в мусульманской стране, а также боевой опыт, умело используя догматы ислама и пользуясь личным покровительством Раббани. Ахмад Шах сумел создать и возглавить группировку мятежников в Панджере и уничтожить главарей-соперников.

После прихода к власти фракции «Парчам» Народно-демократической партии Афганистана они начали преследовать своих противников из фракции «Хальк». Халькисты уезда Панджер, в основном служащие государственных учреждений, опасаясь репрессий со стороны парчашистов, перешли на сторону Исламского общества и влились в отряды Масуда.

К восемьдесят первому году численность его группировки достигла двух тысяч двухсот человек, и она стала представлять серьезную опасность главным образом на коммуникации Кабул — Хайратон, на участке Чарикар — Джабаль — Уссарадж, — Данилов указкой отмечал на карте, — и на южной части перевала Саланг.

К восемьдесят второму году группировка Ахмад Шаха настолько усилилась, что по просьбе главы Афганистана, Бабрака Кармаля, было принято решение нанести ей решительное поражение путем проведения ряда крупных войсковых операций силами сороковой армии и вооруженных сил Афганистана в Панджере и прилегающих к нему районах. В результате были значительно снижены боевые возможности мятежников, подорван их моральный дух, а в некоторых районах была установлена народная власть.

Пытаясь избежать полного разгрома своей группировки, в ноябре восемьдесят второго года Ахмад Шах согласился с предложением советского командования заключить соглашение о перемирии в Панджере до 21 апреля восемьдесят четвертого года. Им было дано обязательство не вести враждебную пропаганду и прекратить боевые действия против советских и афганских войск в Панджере, пресекать такие действия со стороны мятежников других партий в этом районе и не пропускать через свою зону ответственности их вооруженные формирования, караваны с оружием и боеприпасами. А также не препятствовать возвращению местных жителей в свои кишлаки и перемещению населения в Кабул и другие провинции. Выполняя в целом условия соглашения, он также не допускал обстрелы советских и афганских гарнизонов в Панджере.

Однако в нарушение соглашений мятежниками Ахмад Шаха велась усиленная пропаганда и агитация против Народно-демократической партии Афганистана и правительства в зоне государственной власти на контролируемой ими территории.

Местному населению чинились препятствия при обращении в государственные органы, проводился сбор налогов. По-прежнему через зону ответственности Масуда пропускались караваны с оружием, боеприпасами и подготовленными резервами в другие провинции страны.

Пользуясь перемирием, он усилил свою группировку и распространил сферу влияния за пределы Панджера, численность его отрядов достигла трех тысяч пятисот человек. Кроме Панджера Масуд начал укрепляться в других провинциях.

В начале восемьдесят четвертого года афганским руководством было принято решение вновь начать крупномасштабные боевые действия в Панджере с целью нанесения Ахмад Шаху полного поражения. Сохранить в тайне намерения и сроки проведения операции не удалось: Ахмад имел сильную опору и разветвленную сеть агентуры в Кабуле, он вывел население и отряды в другие районы и стал расширять зоны своего влияния в северных провинциях Афганистана. Здесь, в горных районах, он создал новые базы, подчинил себе мелкие отряды мятежников, в том числе и других исламских партий, и вскоре значительно укрепил свою вооруженную группировку.

Высокогорные условия не позволяли правительственным и советским войскам в полной мере использовать боевую технику и нанести ему решительное поражение. За годы вооруженной борьбы Ахмад Шах создал разветвленную агентурную сеть в правительственных и партийных органах, организовал собственную контрразведывательную службу, принял меры по обеспечению личной безопасности. У него очень сильная, преданная охрана. Он ежедневно меняет район расположения. Весь указанный период Масуд на контакты с государственной властью не шел. В его деятельности прослеживалась тенденция проведения самостоятельной политики с необязательным согласованием ее с руководством Исламского общества Афганистана в Пешаваре в Пакистане.

Независимая политика эта базируется на экономической основе. Разработка богатейших месторождений изумрудов, лазурита и драгоценных металлов в контролируемой им зоне позволяет ему избегать крупных займов. Существенно оказание ему военной помощи других стран — Саудовской Аравии и Китая, — Данилов перевел дух и оглядел внимательно слушавших офицеров. — А теперь доложу вам о том, что вам предстоит сделать.

Приоткрылась дверь, и в проеме появился уже знакомый Орлову капитан, подвозивший его из аэропорта. Он обратился к Данилову:

— Товарищ полковник, можно вас на минуту?

Офицер был полностью экипирован для боевых действий. Несколько минут полковник и капитан вполголоса оживленно переговаривались. Наконец, Данилов повернулся к сидевшим офицерам:

— Товарищи офицеры, я не могу вам сейчас приказывать. Наша разведывательно-диверсионная группа перехватила душманский караван с оружием, но была полностью блокирована духами. Сейчас она ведет неравный бой в горах. Надо идти на помощь, «вертушки» уже ждут. Дело добровольное. Вот капитан Левинский поведет, он в курсе.

Офицеры заговорили друг с другом. Несколько человек поднялись со своих мест. Раздался голос:

— Мы все тут добровольцы. Нас сюда силком не загоняли. Святое дело для русского воина — выручить товарища, попавшего в беду. «Сам погибай, а товарища выручай»!

Левинский, видя настрой офицеров, зычно скомандовал, перекрывая гвалт:

— За мной! Получите оружие, экипировку. Времени нет.

Офицеры быстро поднялись и двинулись к выходу за энергично шагающим капитаном. Орлов невольно приглядывался к лицам своих новых товарищей. Но все они были незнакомы.

Кто-то сзади хлопнул его ладонью по плечу. Орлов оглянулся. Серега Заварзин широко улыбался:

— Что, Саня, не ожидал?

Александр обрадовался неожиданной встрече друга и, пожав руку, спросил:

— Здорово, и ты сюда попал?

Сергей подмигнул ему и усмешкой ответил:

— А ты думал, я в штабе греюсь? Пошли быстрей!

Друзья ускорили шаг, догоняя группу. При погрузке в вертолеты Орлов успел перекинуться несколькими фразами с Заварзиным:

— Ты сколько здесь?

— Два дня.

— А как попал?

— Можно сказать, по твоей рекомендации. Ты-то как, Саня, не дрейфишь? Не на огневую подготовку идешь, в бой.

— Есть немного, как перед первым прыжком. Не боится только дурак.

Друзья улыбнулись друг другу и пожали руки. Александр ободряюще хлопнул однокашника по плечу:

— Ничего, Серега. Бог не выдаст, свинья не съест!

Солнце уже садилось, когда «вертушки» на предельной скорости понеслись к горам. Орлов из иллюминатора смотрел на незнакомую азиатскую страну: петли пыльных дорог, серо-желтые кишлаки, блестевшие на солнце арыки. А вдали синели горы. Несмотря на все свое величие, они не казались Александру красивыми, от них исходила угрюмая враждебность.

При подлете к месту выброски горы окутались огненными трассами, которые неслись к бортам. «По нам бьют», — догадался Александр. Изрыгнув НУРСы[39], вертолеты ответили невидимым с воздуха врагам. Реактивные снаряды в несколько секунд долетели до душманов и покрыли землю огромными клубами дыма, огня и пыли. И сразу огонь по вертолетам заметно стих. На самом краю ближайшей вершины вспыхнул оранжевый дым.

— Это наши! — крикнул в ухо Орлову сосед, молодой парень с загорелым до черноты лицом. — Поздно обозначились!

Десант выпрыгивал из вертолетов, зависших в нескольких метрах от камней. Орлов упал за огромный валун. ДШК духов прерывисто татакал, взрывая покрытую камнями землю. Александру на миг показалось, что стреляют только в него одного. Автоматные и пулеметные очереди слились в один непрерывный гул, прерываемый только уханьем буров[40]. Разрывы мин покрыли верхушку горы, где выбросился десант. Осколки и камни со свистом рассекали воздух. Из-за плотного душманского огня невозможно было поднять голову.

Рядом раздался голос Левинского, деловито стрелявшего из автомата короткими очередями:

— Что разлегся, как на курорте! Бей по вспышкам!

Орлов хотел ответить достойно, но в это время в нескольких метрах от них разорвалась мина. Осколки камней срикошетили о валун и веером ударили по лицу Александра. Разгоряченный боем, он не заметил, как закапала кровь, только солоноватый вкус ее прошелся по губам. Орлов удивился и разозлился. «Ну, суки, что творят!» — подумал он и, прицелившись на ближайшую, в двух-трех сотнях метров, вспышку душманского автомата, нажал на спусковой крючок…

Быстро темнело. Духи были остановлены плотным прицельным огнем и больше не делали попыток атаковать. Бой не стихал до самой ночи.

Утром, после восхода солнца, которое еще не обжигало камни, прилетели вертолеты и по подсказке с земли накрыли позиции душманов прицельным огнем НУРСов и пулеметов. Воздушные машины выполняли свою работу профессионально и буднично, как на полигоне, стараясь не промахнуться ни одним снарядом, несмотря на огрызающихся душманов. Наблюдая огонь «вертушек», Орлов невольно позавидовал огневой возможности вертолетчиков.

Духи несли большие потери и, поняв, что этих шурави, прицельно отвечавших на их потуги атаковать, не выбить с горы, стали постепенно отходить, оставив немногочисленное заграждение. В конце концов, и душманы заграждения, не выдержав методичной огневой пропашке с небес, ушли.

Впервые в жизни видя, как борты загружают ранеными и убитыми из блокированной духами разведдиверсионной группы, Александр с удивлением для себя отметил, что он не испытывает к ним каких-либо чувств. Он сидел, привалясь спиной к камню, и ощущал только разлитую по всему телу усталость. Мысль о том, что мог оказаться на их месте, едва появившись, пропала. «Война — это тяжелая работа, — подумал Александр, — с возможностью уйти в небытие. Только и всего».

Подошел Левинский, положил автомат, рядом РД, достал из кармана рюкзака запаянный в целлофан кусок пластыря, предложил:

— Давай залеплю лицо, все в порезах.

Александр кивнул, соглашаясь:

— Давай, лепи.

В полный рост, не боясь больше душманских пуль, пришел Серега Заварзин и, поглядев, как хлопочет капитан над лицом друга, спросил:

— Что, Саня, зацепило?

Александр досадливо махнул рукой:

— Да так, камнями посекло.

Сергей махнул рукой в сторону оставленных душманских позиций:

— Ну, этим больше досталось.

Левинский усмехнулся:

— Теперь они — шахиды.

— Как это? — спросил Александр.

— Убитые нами духи становятся шахидами: сразу попадают в свой мусульманский рай, — пояснил капитан.

— А если убьют нас? — спросил вслух Орлов, не ожидая ответа.

Капитан неопределенно пожал плечами, усмехнувшись.

— А мне плевать, что они наши! — кричал в телефонную трубку полковник Данилов. — На совещании только свои, шурави, пусть будут мушаверы из комитета, но никого от них. Про ХАД я и слышать не хочу!

Невидимый собеседник из начальства что-то доказывал полковнику. Но Данилов был непоколебим:

— Последний раз хадовцы были на совещании. Так? Итог: РДГ[41] ГРУ попала в засаду. Случайность? Мне не нужны случайности, от которых гибнут люди…

Но телефонный оппонент не сдавался и, видно, гнул свое, на что получил в ответ:

— Да, можете доложить моему руководству. В конце концов, я подчиняюсь ГРУ, а не НДП[42]! — Данилов грохнул телефонной трубкой об аппарат, матерно выругался и стремительно вошел в просторное помещение.

Офицеры при его появлении начали подниматься со стульев, но он жестом остановил их.

— Левинский, все собрались? — спросил Данилов капитана, сидевшего в первом ряду.

Офицер встал:

— Так точно, товарищ полковник.

— Здесь у нас сегодня все только наши, советские. Присутствуют офицеры из КГБ и советники. Вас — 28 человек. Вы теперь РДГ ГРУ специального назначения под кодовым названием «Зет». Вас отбирали по всем частям ВДВ — лучших из лучших. Ввожу в курс дела. Информация совершенно секретная.

В горах Панджера, в лагере у Ахмад Шаха Масуда сегодня ночью должна состояться важная встреча главных вождей душманов. Прибудут на эту встречу: лидер Исламской партии Афганистана Гульбеддин Хекматияр, усиленно поддерживаемый ЦРУ США, лидер Исламского общества Афганистана Бурхануддин Раббани, идеолог джихада[43] и крупнейший поставщик опиума и героина в мусульманские страны. В Пакистане у него подпольные лаборатории по обработке опиума-сырца. Раббани контролирует основные перевалочные пункты контрабанды наркотиков за рубеж.

На встречу прибудет также один из лидеров террористической организации «Хезболлах» из Палестины. Масуд и Раббани — заклятые враги Хекматияра. Если на этой встрече лидер «Хезболлах», выступающий в роли третейского судьи, помирит их, то на всей территории Афганистана мы встретим самое серьезное сопротивление. Этого объединения нельзя допустить.

Ваша задача: уничтожение этих лидеров на их встрече. — Данилов сделал паузу и оглядел внимательно слушающих офицеров. Глубоко вздохнув, продолжил: — Как известно, «вертушки» ночью не работают. Вы, группа «Зет», садитесь в транспортно-десантный ИЛ-76 под видом вылета в Союз для сохранения секретности. На самом же самолете вы полностью экипируетесь и ночью — выброска на Панджер. — Данилов повесил большую карту-схему и пояснил: — Это марказ Масуда. Обсудим детали операции…

Марказ — лагерь моджахедов — жил своей обычной жизнью. Несли службу расчеты у спаренных зенитных пулеметов. Из пекарни доносился запах свежевыпеченных лепешек. Иногда раздавалось ржанье лошадей из конюшни, где конюхи наводили порядок. Минеры-подрывники в отдалении от всех внимательно рассматривали мины, которые привезли последним караваном из Пакистана. Их разнообразие поражало даже видавших всякое опытных аскеров[44]: итальянские, английские, американские…

Несколько воинов спорили около гранатометов. Новенькие западногерманские «Лянце-2» и швейцарский «Фалъконет» отливали глянцем на солнце и выглядели на порядок выше, чем обшарпанный и побывавший в боях советский РПГ-7. Но худой афганец с пеной у рта доказывал, что гранатомет шурави — лучше, чем другие, хоть и новые. Хорошее оружие для моджахеда значит больше, чем даже законы гостеприимства. И главный подвиг в бою заключается в том, чтобы принести оружие врага: это и добыча, и поступок, угодный богу.

Под склоном горы, невдалеке от основного лагеря несколько человек в грязных оборванных халатах долбили тяжелыми мотыгами каменистую землю на пустынном кладбище, чтобы сегодня же похоронить погибших в бою шахидов.

В холодке под огромной скалой полукольцом сидела группа, пришедшая сегодня из боевого рейда. Чаепитие с лепешками сочеталось с подведением итогов боя. Моджахеды поясняли просто:

— Был бой — джанг.

— Стрелял пулемет — такотук кардан…

И дальше в том же духе. Не было ни хвастовства, ни трусости. Война для настоящего моджахеда — это образ жизни.

После совершения намаза Джума Хан, начальник штаба панджерских душманских отрядов, зашел в комнату Ахмад Шаха и молча уселся, скрестив ноги на огромном напольном ковре. Он явно был встревожен, но как настоящий моджахед не подавал вида.

— Что-то случилось, Джума? — спросил Масуд, разглядывая своими черными пронзительными глазами помощника.

— Случилось, командир. Шурави хотят нас накрыть.

— Это не в первый раз, — усмехнулся Ахмад Шах.

— Специальную группу подготовили, из одних сайд-шурави[45].

— Да? Откуда сведения?

— От Амирджана из ХАДа.

— Он был на планировании операции?

— Нет. Там были одни шурави, афганцев не допустили. Но Амирджан завербовал одного из сайд-шурави. Я тебе говорил. Он и рассказал Амирджану.

— Когда они хотят нас накрыть и где?

— Сегодня ночью, когда прибудет почтенный Раббани, люди из «Хезболлах» и Хекматияр. Они решили атаковать наш марказ.

— Но до него еще надо добраться.

— На парашютах с самолета, ночью.

— Смелые кяфиры[46]. Джума, их надо встретить, как положено на Востоке, — Масуд хитро улыбнулся. — Ведь гость, даже нежданный, — это дар Аллаха.

Начальник штаба оценил юмор Ахмад Шаха и осклабился в хищной улыбке:

— Сафар ба хайр[47]… в рай!

Залитый огнями ночной Кабул остался позади. И сколько ни пытался Орлов что-нибудь разглядеть в иллюминатор, ничего не получалось. Стояла сплошная темень. Ни огонька, ни просвета. Огромной темной глыбой без бортовых огней транспортный ИЛ-76 летел на Панджер, неся в своем чреве десантников, готовых на все ради выполнения боевой задачи. «Цвет ВДВ, вот кто летит рядом со мной. Все, кроме меня, Святого и еще трех альпинистов, прошли через боевые рейды», — думал Орлов, оглядывая сосредоточенно-молчаливые лица товарищей. Кто-то из них думал о чем-то своем далеком, уставившись в одну точку, кто-то дремал по устоявшейся десантной привычке.

Саша еще раз поглядел в иллюминатор. Луна так и не показалась. К лучшему это или к худшему?.. Орлов вспомнил, как старлей из их группы, чемпион СССР по парашютному спорту, рассчитывал время, за которое парашютист должен долететь до земли, которую не видно в полной темноте.

— Так, — считал вслух тот, — выброска с высоты две тысячи метров, первые три секунды — свободное падение на стабилизирующем куполе со скоростью тридцать пять метров в секунду. Остается тысяча девятьсот метров после раскрытия купола. Обычно парашютист летит со скоростью около семи метров в секунду. Но горный воздух разрежен, значит, будем снижаться со скоростью где-то около десяти метров в секунду. Получается, что лететь до земли где-то 190 секунд, или три минуты. Плюс-минус по высоте немного собьется штурман. Значит, чтобы наверняка приготовиться к приземлению, засекай время после раскрытия основного купола и через три минуты готовься к встрече с землей. Хуже всего даже не ночь, а то, что там не ровное поле стадиона или советского колхоза, а горы. Это чревато неожиданностями, кстати неприятными. Но ничего, мужики, делай, как учили: коснулся земли — падай набок…

Загорелась желтая лампа. Из кабины пилотов вышел штурман с секундомером в руках. «Хочет сделать ювелирно точнейшую выброску», — догадался Александр. При сплошном гуле двигателей самолета неслышно опустилась рампа[48], и «зетовцы» без команды построились в два потока: справа и слева — две цепочки по четырнадцать человек, каждый, полусогнувшись, как стайер перед стартом, головой упирался в основной парашют впередистоящего.

Выпускающий, прапорщик, член экипажа, отвечающий за десантное оборудование, пристегнулся страховочным ремнем у открытой рампы и внимательно ждал команды штурмана. Вспыхнула зеленая лампа, и заработал на всю мощь противный звуковой сигнал. Десантники внутренне подобрались. Сколько ни прыгай, с любым парашютным опытом, а волнение все равно остается. Это не страх, а ожидание неизвестности, которая ждет тебя за створкой десантного люка, когда ты покинешь воздушный корабль. «Быстрей бы, что ли! — подумал Орлов. — Хуже нет — ждать».

Штурман поднял правую руку и с напряжением следил за секундной стрелкой. Вот она ткнулась в нужную цифру. Рука летчика быстро махнула вниз. Выпускающий резко хлопнул ладонью по парашюту первого десантника у рампы, и тот рывком преодолел последние четыре метра металлического пола, отделяющие его от черноты неба. «Зетовцы» рванули к люку друг за другом, как на стометровке. Чем быстрее парашютисты покинут самолет и чем ближе друг к другу, тем точнее приземлятся и тем меньше будет рассеивание на земле. Через несколько секунд черная пустота неба поглотила десантников.

Орлов огляделся вокруг. Полная темнота, не видно даже белых куполов товарищей. Александр посмотрел на светящийся циферблат «командирских» часов и засек начало движения секундной стрелки. Через три минуты — земля. Он достал из-под контейнера с взрывчаткой, который крепился вместо запасного парашюта, АКС[49] — с длинной трубкой глушителя на конце ствола. Запасных парашютов по закону войны на боевое задание не берут. Удерживая автомат, еще раз посмотрел на часы: земля ждала его через десяток секунд. Снизу послышался громкий шорох валящихся камней. Орлов автоматически взвел затвор автомата и направил его в сторону звука. «Или кто-то из наших приземлился, или… духи, — подумал он. — Ну что ж, встречай меня, Панджер!» Александр сгруппировался, плотно сдвинув ноги и приблизительно, наугад выставил параллельно земле подошвы кимрских кроссовок. Все тело сжалось, напряглось и ждало удара о землю…

Горное плато, которое в ГРУ выбрали для площадки приземления десанта, находилось в полутора километрах от марказа Масуда. Оно было крохотным по сравнению с величием гор, всего около двух километров длиной и шириной меньше пятисот метров. На нем мальчишки обычно пасли овец.

Зная, что десант шурави приземлится именно здесь, Масуд приказал окружить площадку приземления тройным кольцом. С вечера были приготовлены минометные огневые точки. Крупнокалиберные пулеметы ДШК секторами обстрелов перекрывали друг друга. После открытия огня на горном плато никто не должен был уцелеть. В оборудованном наблюдательном пункте Джума Хан ждал гула турбин большого самолета, поглядывая на «Сейко». Рядом с этим прибором ночного видения Ахмад Шах пил чай маленькими глотками. Прищуренные глаза вождя Панджера ничем не выдавали ход его мыслей. Его план был прост и должен был дать ощутимые результаты.

Масуд, уничтожив десант шурави, убивал сразу двух и более зайцев одним выстрелом. Во-первых, убивал кяфиров, что угодно Аллаху, когда на родной земле идет джихад. Во-вторых, демонстрировал духовному лидеру Раббани, имеющему солидный авторитет на всей территории Афганистана, и заклятому врагу в междоусобной войне Хекматияру, группе лидеров из террористической организации «Хезболлах» из Палестины, а также военным инструкторам из Саудовской Аравии, щедро вооружавшей и финансирующей моджахедов Панджера, что армия Ахмад Шаха Масуда успешно сражается с шурави и побеждает их.

Джума Хан усмехнулся про себя, вспомнив, как командир Масуд перед выходом на операцию остановил его и высказал пожелание:

— Джума, придет группа Хекматияра, поменьше попадайся ему на глаза. Ты же его «кровник». Уважаемый Раббани очень надеется на эти переговоры. Я сам мало в них верю, но надо уважить старика.

Тишину ночных гор разбудил близкий рокот воздушного лайнера. «Только бы не ошибся летчик и доставил „груз“ по назначению, — подумал Джума Хан, — а то придется искать их по всему Панджерскому ущелью». Ахмад Шах напряженно глядел в ночное небо, но ничего не было видно. «Потушили бортовые огни, — догадался он. — Полная секретность, даже от своих». Тогда Масуд навел прибор ночного видения на небо и увидел белые купола. Он постучал ладонью по плечу радиста. Тот понимающе кивнул и выдал в эфир только одну фразу:

— Сайд-шурави.

Прошло несколько секунд, и воздух гор расколола лавина огня, обрушившаяся на плато. Казалось, стреляют даже камни. Площадка приземления перепахивалась тысячами пуль из автоматов Калашникова, буров, ДШК, американских винтовок. Минометы дополняли свистом мин этот смертельный оркестр. Плотность огня была такой, что, окажись здесь хотя бы одна жирная афганская муха, она бы не уцелела.

«Это ад», — подумал Орлов, всем телом вжимаясь в каменистую землю. В двух десятках сантиметров перед головой несколько крупнокалиберных пуль как плугом взрыли землю. Осколки камней красными кровяными полосами рассекли лицо Александра. За спиной разрывы мин методично приближались к нему. «Сколько осталось жить? Минуту, две?..» — спросил Александр сам себя и не нашел ответа. Бескрайняя тоска окутала его сознание от невозможности сделать хоть что-то, чтобы выбраться из смертельного шквала огня. В памяти, как ускоренная лента кино, промелькнуло: дом, мать, отец, Таня… «Все, кранты! — подумал он, и ему стало невыносимо жаль себя, товарищей. — Ляжем все как один…»

Вдруг в памяти всплыло, как озарение, наставление матери, и Александр мысленно, про себя прочитал окончание молитвы: «Господи, спаси и помилуй!»

Через несколько секунд свист и грохот приблизились к нему вплотную. Огненный смерч оторвал его тело от земли и бросил в воздух. Горячие осколки мин веером врезались в него. Удар одного из них вскользь по виску оборвал сознание. Орлов безжизненным мешком упал в небольшую воронку от мины. Огненный шквал унесся дальше…

Гульбеддин Хекматияр подозвал к себе проводника.

— Шерзамин, что это? — и показал вниз на покрытое всполохами огня горное плато.

Какофония разрывов мин и стрельбы эхом неслась по ущелью.

— Не знаю, хозяин, — согнувшись в поклоне, ответил проводник.

— Этот бой там, внизу, далеко от марказа Масуда? — снова спросил лидер Исламской партии.

— Совсем рядом, хозяин. Тут, кроме моджахедов Ахмад Шаха, никого не должно быть. Это его владения, — объяснил Шерзамин.

Хекматияр жестом руки отпустил проводника. Его советник, старый воин с роскошной седой бородой, встал рядом с ним и, вглядываясь в огненные всполохи, сказал:

— Гульбеддин, это наверняка шурави пришли в гости к Масуду. Кто может спорить с ним кроме них в его доме?

Хекматияр согласно несколько раз покачал головой и сказал, злорадно улыбаясь:

— Ты прав, Вакиль. Нам здесь делать нечего. Пусть Ахмад Шах сам разговаривает со своими гостями, раз он такой Счастливый[50]!

— На все воля Аллаха! — смиренно согласился старый воин.

Орлов очнулся на операционном столе. Сильный режущий свет ламп бил в лицо. Хирург с полузакрытым маской лицом сосредоточенно и ловко работал над его телом. Увидев открытые глаза Александра, удовлетворенно кивнул и спросил по-русски:

— Очнулся, шурави?

Орлов разлепил запекшиеся губы и еле выдавил:

— Да.

— Тебе повезло. Несколько мелких осколков, даже кости не задеты. До свадьбы заживет, — улыбнулся хирург, вынимая пинцетом осколок.

Александр не удивился, что хирург говорит по-русски. В его положении удивляться чему-то было просто глупо.

В пещеру, оборудованную под операционную, зашел Ахмад Шах с начальником штаба и спросил хирурга:

— Ну, как он? Пришел в сознание?

— Будет жить, — ответил врач, — раны неопасны, начал говорить.

Масуд наклонился над Орловым и спросил:

— Вас было двадцать восемь?

Доктор перевел вопрос раненому. Александр молчал.

Ахмад Шах, зло сощурив глаза, повторил вопрос:

— Вас было двадцать восемь? Ты никого не предаешь, шурави. Мы нашли двадцать семь трупов, ты двадцать восьмой. Вашей группы больше нет.

Александр еле слышно ответил:

— Да, двадцать восемь.

Врач немедленно перевел своему командиру. Масуд повернулся к начальнику штаба и приказал:

— Джума Хан, вызывай в марказ все поисковые группы. Больше никого нет в наших горах, кроме этого кяфира…

— Аль-хамдул-тлах-рабальоли-мин! — взывал мулла. — Слава Аллаху, Владыке Двух Миров. Если вас ждет мученическая смерть, рай сразу же примет вас в свои объятия, благословение Аллаху!

Душманы, как и положено мусульманам, пять раз в день совершали намаз. Каждый раз, видя из-за зарешеченного окна одну и ту же картину сотворения исламской молитвы, Орлов не мог понять этих людей. Это был совершенно другой мир, в котором и бедного дехканина, одетого в рваный халат, и богатого дуканщика объединяла одна религия — ислам.

После прихода советских войск их стала объединять объявленная священная война против неверных — джихад.

Мулла закончил чтение суры из Корана, и духи-партизаны медленно поднялись и разошлись по своим делам. Сахебджан, один из охранников, поочередно несших службу у двери камеры-пещеры, в которой держали Орлова, приоткрыл дверь и что-то крикнул на гортанном языке, показывая на дверь. Александр понял: «На выход».

После сумрака закрытого одним маленьким зарешеченным окном помещения яркое нерусское солнце било по глазам, как луч прожектора. Подталкивая Орлова в спину прикладом автомата, охранник привел пленника на небольшую скалу, с которой открывалась великолепная панорама гор.

Джума Хан и Ахмад Шах Масуд пили чай. На старинном серебряном подносе лежало несколько свежеиспеченных лепешек. Рядом стояли высокий чайник и пиалы. Невдалеке от военачальников сидел, перебирая четки, мулла. Он с интересом разглядывал пленника. Хирург, оперировавший Александра, стоял в полупоклоне рядом с муллой. Масуд изучающим взглядом впился в русского и спросил, кивнув врачу. Доктор переводил:

— Как тебя зовут и зачем ты здесь?

Орлов не раз слышал, что душманы очень жестоки, зверски пытают пленных и в конце концов убивают. Он понимал, что вряд ли уцелеет, хотя надежда на побег не оставляла его ни на секунду. «Сейчас эти душманские вожди, наверное, решают мою судьбу, — подумал он. — Все равно прикончат. Если умирать, так пусть видят, как умирает простой русский солдат». Орлов прямо поглядел в черные глаза панджерского вождя и ответил:

— Меня зовут Александр Орлов. Я и мои товарищи пришли уничтожить вас.

Джума Хан едва не поперхнулся чаем, услышав перевод, с удивлением посмотрел на пленного шурави.

— Зачем? — спокойно спросил Ахмад Шах.

— Я — солдат и выполняю приказ. Вы — враги афганского народа, к которому мы пришли на помощь, а значит, и наши враги, — ответил Орлов.

Мулла, Джума Хан и Масуд весело рассмеялись. Ахмад Шах поставил пиалу и жестом пригласил пленника присоединиться к их скромной трапезе. Александр отрицательно покачал головой. Врач-переводчик негодующе проговорил:

— Присаживайся. Тебя сам командир приглашает. Он хозяин этих мест.

Сахебджан размахнулся и хотел уже ударить Орлова прикладом автомата, но Масуд жестом остановил охранника. Александр присел на край ковра и взял придвинутую Шахом пиалу с чаем с подноса. Масуд с веселым интересом смотрел на смелого кяфира.

— Ты знаешь, что тебя ждет?

— Знаю. Смерть.

— Умирать не хочется?

— Я — солдат и должен быть готов к этому. На войне не каждый выживает. Жаль только, что я не убит в бою, а умру в плену. Значит, такая судьба.

— Ты верующий?

— Да, православный. — После этой фразы Александр достал из-под тельняшки дедовский крестик и показал Масуду.

Ахмад Шах заметил мулле, ломая лепешку:

— До сих пор к нам в плен попадали одни неверующие. Этот первый.

Мулла, перебирая четки, ровным голосом высказался:

— Мне говорили, что все шурави — неверующие, а все сайд-шурави — коммунисты и все против Бога. А он — сайд-шурави и говорит, что верующий. Где же правда?

Врач перевел слова священника.

— Да, многие офицеры — коммунисты и не верят в Бога, — ответил Александр. — Но некоторые все равно тайно от всех верят. В моей семье — все верующие: и мать, и отец, и я. Власти запрещают верить в Бога.

— Значит, эта власть не от Бога, — рассудил мулла.

После затянувшейся паузы Орлов не выдержал и задал вопрос, мучавший его все дни пребывания в плену, обратившись к Масуду:

— Вы нас ждали? Это была засада?

Ахмад Шах и Джума Хан переглянулись. Масуд улыбнулся и ничего не ответил. Длинными худыми пальцами он отломил кусок лепешки и, пристально поглядев на Орлова, сказал:

— Ты умрешь, шурави, потому что ты не гость мой, а враг. Но сначала я хочу тебя спросить: не хочешь ли ты перейти на нашу сторону, принять ислам?

— Нет, — Орлов поставил пиалу на поднос. — Да и какой вам толк от меня, если я предам своих. Предавший один раз, предаст еще. Да и за что я буду воевать, за ислам? За что воюете вы, за деньги? Отрабатываете собранное по всему миру?

Ахмад Шах горько усмехнулся:

— Как не поймешь ты, кяфир, за что воюем мы? Вы пришли на мою землю и убиваете моих соплеменников. Мы объявили вам священную войну, и мы победим.

— Тогда почему мы стоим в Кабуле, в Кандагаре, в Хосте, а вы прячетесь по горам и в «зеленке»[51]?

— Ты никогда не поймешь нас, кяфир. У нас, моджахедов, другая психология и философия, отсюда и отличная от вас военная стратегия и тактика. Война для моджахеда — это его жизнь. Воевать для него значит то же самое, что и вкушать пищу, любить женщин, играть с детьми. Да, ты правильно заметил, мы нападаем, но не захватываем города, военные базы. Мы можем взять власть лишь после того, как она пала. Моджахед — это воин ислама. Он не берет власть, он ее подбирает. Государство само по себе — не цель. Пустое пространство больше привлекает воина, чем наполненное. Базар моджахеды разграбят тогда, когда власть уйдет из дворцов. Наша тактика проста: это возвращение официальной власти после переговоров или предательства. Это награда за святое дело, а не результат размеренной и четкой стратегии. Время не соответствует истории. Народ поддерживает нас. Это народная война. Вы никогда не победите нас.

Орлов пытался возражать, видя перед собой личное понятие, что такое Афганистан, сложившееся из официальных источников, газет, телевидения и пропаганды замполитов:

— У вас много бедных. Одни живут во дворцах, другие — в глиняных хибарах. У одних много земли, у других — клочки. Это несправедливо. У вас — гражданская война.

Масуд спросил сам себя, что если бы рассказать всю подноготную войны всем шурави, продолжалась бы война с ними? Вздохнув, он продолжил объяснять пленному постулаты мусульманского мира:

— Если бы ты имел в долине Пяти Львов миллион джерибов[52] земли, а я всего лишь один, то, значит, такова воля Аллаха. У нас, к большому сожалению, межплеменная война.

Александр в запале продолжал спорить:

— Пусть у вас межплеменная война, но нас позвали, и мы пришли. Пришли еще и потому, что американцы хотят разместить здесь, у вас, свои базы у наших границ и платят вам, чтобы вы воевали против нас. Если бы нам дали приказ уничтожить Афганистан, мы бы стерли его с лица земли всеми видами оружия. Но мы не фашисты, и нам не дадут такого приказа.

— Ты прав, кяфир. Нас, афганцев, можно только уничтожить, но невозможно победить.

Ахмад Шах замолчал и, попивая чай, задумчиво глядел на горы. К нему с поклоном подошел моджахед из личной охраны и, наклонившись, прошептал что-то на ухо. Ахмад Шах согласно кивнул. Через несколько минут на тропинке между скал появился рослый мужчина европейского типа в камуфляжной форме, обвешанный фотоаппаратурой. Он еще издалека сделал несколько снимков и, подойдя к Масуду, заговорил с ним по-английски. «Западный журналист», — догадался Орлов.

Ахмад Шах разговаривал с репортером по-английски. Он показывал рукой на горы, на пленного шурави. Иностранец согласно кивал головой и постоянно фотографировал Масуда и его окружение. Орлова, и снова Ахмад Шаха рядом с пленным. Репортер был очень доволен, потому что под конец съемки он сложил большой и указательный пальцы в кольцо и сказал: «О’кей».

Ахмад Шах кивнул Сахебджану, и охранник, приблизившись к Орлову, махнул прикладом, приказывая подниматься и идти. «Что со мной будет, непонятно. Не бьют, не пытают. Может, хотят обменять на своего?» — обнадеживал сам себя Александр.

Проходя по марказу мимо группы оживленно беседующих душманов, Орлов всей кожей почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он невольно оглянулся в ту сторону. Несколько мужчин в новой натовской камуфляжной форме с американскими винтовками в руках стояли полукругом рядом с моджахедами в национальной одежде и переговаривались между собой. Александр сразу понял, что люди в камуфляже не местные. Чьи-то знакомые глаза из этой группы буквально буравили Орлова. Александр споткнулся от неожиданности. «Да это же Мишка Штромберг! — удивился он. — Как он сюда попал?»

Штромберг еле заметно, отрицательно поводил головой, давая понять Александру: «Ты меня не знаешь. Проходи мимо».

Сахебджан со всей злостью ткнул прикладом в спину замешкавшегося пленника, и Орлов, взволнованный различными догадками о неожиданном появлении друга детства, зашагал в свою камеру-пещеру.

Штромберг, он же по новой легенде Ахмадуддин, пил мелкими глотками ненавистный для него зеленый чай в компании своей немногочисленной группы и анализировал обстановку, которая на сегодня сложилась в лагере моджахедов Ахмад Шаха Масуда. Несколько дней назад с охраной прибыл Раббани. В марказе говорили, что должен был прибыть также Хекматияр, но он интересовал Штромберга гораздо меньше, так как был под полным контролем ЦРУ. Позавчера, также из Пакистана, прибыла группа боевой палестинской террористической организации «Хезболлах» во главе с одним из ее руководителей. Она-то и была нужна Штромбергу-Ахмадуддину и его людям. С начала весны организация «Хезболлах» провела на оккупированных Израилем арабских территориях ряд дерзких терактов. Перед МОССАДом[53] встала первоочередная задача — уничтожение «Хезболлах», чего бы это ни стоило. А тут еще друг детства Саня Орлов из Союза у Масуда в плену…

Штромберг был одним из немногих полукровок, кто работал или служил в МОССАДе. Его приняли туда из-за исключительных способностей, в том числе за владение иностранными языками на уровне жителей этих стран. После досконального обучения владением оружием разных стран и различных систем рукопашного боя Михаила перевели из общего отдела в одно из самых беспощадных подразделений МОССАДа, специализирующееся на ликвидации врагов Израиля.

За стеной камеры-пещеры послышался глухой звук падающего тела. Дверь, обитая железом, заскрипев, приоткрылась, пропуская полоску лунного света. В дверном проеме появился человеческий силуэт и голосом Мишки Штромберга на чистом русском произнес:

— Ну что разлегся… твою мать! Или тебе так понравились лепешки местного пекаря? Пошли, Саня. Скажем последнее «прощай!» господину Масуду и его гостям…

Александр молнией вскочил со своей лежанки и на выходе обнял друга детства.

— Мишка, ты?! Как ты сюда попал? Ты что, мусульманином заделался?

Штромберг улыбнулся и, похлопав по плечу Орлова, торопливо произнес:

— Все потом объясню. Сейчас некогда сопли жевать пополам с чарсом.

Друзья перешагнули через убитого охранника. Сахебджан лежал в свободной позе, как спящий человек.

— Затащим в камеру! — скомандовал Михаил.

Они занесли труп в пещеру и прикрыли дверь. Выглянув в окно, Штромберг увидел бородатого боевика из своей группы. Он вышел ему навстречу и спросил на иврите:

— Как дела?

На что получил исчерпывающий ответ:

— Аз ох ун вей![55]

Штромберг кивнул на Орлова и пояснил бородачу:

— Этот саян[56] нам поможет. Он с нами пойдет до конца. Ему терять нечего, кроме жизни. Дай ему нож. Автомат у него уже есть.

Бородатый боевик протянул Александру блестящий в лунном свете обоюдоострый нож. Штромберг спросил Орлова:

— Часовых умеешь снимать бесшумно?

Александр, приходя в себя от неожиданной свободы, ответил:

— Я и без ножа их удушил бы.

Все трое замерли, услышав негромкий топот. Бородач и Штромберг, как по команде, одновременно направили свои автоматические винтовки с накрученными трубками глушителей на стволах в сторону шума. Из-за поворота показались три пары одетых в камуфляж боевиков. Каждая пара несла за ручки по тяжелому деревянному ящику.

— Это наши, — сказал бородач.

— Вижу, — подтвердил Штромберг и скомандовал: — Ты, Ханох, с этим саяном пойдете вперед. Знаешь, что делать?

Боевик кивнул в ответ. Михаил пояснил Александру по-русски:

— Работаешь в паре с Ханохом. Убираете охрану. Ошибки быть не должно, иначе нам всем кранты. Потом заложим взрывчатку и все, уходим. Паварнист, дус!

— Что ты сказал? — переспросил Орлов.

— Это по-афгански, — улыбнулся Михаил. — Ничего, все обойдется, друг.

— Ну, с Богом! — откликнулся Александр.

Мягко ступая по запекшейся земле, Ханох и Александр крались в темноте ночи. Бородач достал из кармана шелковую удавку и держал ее наготове. Часовые в марказе несли караульную службу нехотя, зная, что, добираясь до лагеря, врагу надо пройти до десятка постов и практически непроходимые без проводника горы.

Двое душманов, сидевших у костра, недоуменно глядели, как их бородатый гость ночью ведет пленного шурави.

— Куда ты его ведешь на ночь глядя? — спросил один из них, не вставая от костра.

— Ахмад Шах велел привести. Наверное, будут отправлять его к Аллаху, — подойдя к костру ответил Ханох, поигрывая удавкой. Через секунду он незаметно толкнул Александра локтем: — Действуй! — И набросил удавку на шею любопытного духа.

Орлов, выхватив спрятанный в рукаве нож, молниеносно ударил им в горло его напарника.

Без единого звука оба душмана отошли в иной мир. Ханох достал из внутреннего кармана куртки мини-рацию, доложил:

— Остался последний пост. — И пояснил Орлову, приложив палец к губам и показывая на винтовку с глушителем. — Я буду стрелять из винтовки.

Александр понял напарника и кивнул в ответ. Это единственное, что могли сделать боевики Штромберга, потому что личная охрана Масуда никого к нему не допускала без его личного приказа. В охране Ахмад Шаха служили особо доверенные моджахеды, которые имели право стрелять без предупреждения. Сегодня они охраняли еще и гостей, группу «Хезболлах», с которой до глубокой ночи вел переговоры Масуд.

По еле заметной в ночи тропе Ханох и Александр пробрались к длинному одноэтажному дому, у двери которого прохаживались навстречу друг другу двое часовых. Напарники залегли за дувалом и вели наблюдение. Бородатый диверсант деловито подогнал к винтовке ночной прицел и зарядил магазин патронами из серебристой бумажной пачки. Сильно прижав приклад к плечу, он слился в одно целое с оружием. Сухой щелчок, как от сломанной ветки, и один из охранников без звука рухнул у двери в дом. Другой душман бросился к нему, но второй выстрел положил и его рядом. Охранники не подавали признаков жизни.

— Все готово, — доложил Ханох, держа дверь на мушке своей винтовки.

Через минуту у двери дома диверсанты сложили ящики один на один. Штромберг открыл крышку верхнего ящика и положил внутрь радиоуправляемый заряд, установив его на неизвлекаемость. Группа держала оружие наготове и ждала команды Михаила. Наконец он махнул рукой, и диверсанты растворились в ночи.

Первыми шли Штромберг и Орлов. Михаил все время держал винтовку с глушителем наготове. За ними на расстоянии пятнадцати-двадцати метров цепочкой двигались остальные. Слышно было, что впереди шумит горный ручей.

На повороте к нему у небольшой скалы Штромберг и Орлов лоб в лоб столкнулись с Джума Ханом. Начальник штаба сразу же заподозрил неладное, увидев командира инструкторов из священной земли Саудовской Аравии, шедшего рядом с пленным кяфиром, вооруженным автоматом. Он потянулся к «стечкину»[57], висевшему в кобуре на поясе, и, отвлекая внимание ночных врагов, спросил:

— Ахмадуддин, куда ты идешь с этим шурави?

Штромберг-Ахмадуддин молниеносно оценил ситуацию. От его внимания не ускользнуло, что рука Джума Хана, как змея, сползала к пистолету. Не отвечая душману, он выстрелил, и Джума Хан упал, схватившись за руку. На рукаве его широкой национальной рубахи расплылось темное пятно крови.

Орлов выхватил нож добить врага. Душман сквозь боль простонал:

— Не убивай меня, кяфир. Я скажу тебе нужную весть.

Штромберг, не отводя винтовку от афганца, произнес:

— Говори, Джума Хан.

Начальник штаба, затравленно переводя взгляд с Орлова на Штромберга, спросил:

— А вы меня потом не убьете?

Михаил раздраженно стукнул в грудь духа стволом:

— Говори, собака, не торгуйся!

Но Джума Хан повалился, теряя сознание. Разозлившийся Штромберг выдавил:

— Ну, сейчас я тебе помогу!

Он достал пластмассовый пенал и вынул из него что-то похожее на шприц. Сильно надавив им на руку духа прямо через одежду, Михаил сделал ему укол. Душманский начальник пришел в себя и, прижимая кровоточащую руку к груди, сказал, кивая на Орлова:

— Этих кяфиров предал свой сайд-шурави из большого штаба. Он не воюет с нами как воин, но командует там, в Кабуле. Он работает на нас. Кто — я не знаю. Знает Амирджан.

Штромберг слушал молча, не переводя Александру. Подошла остальная группа из семи диверсантов. Они окружили лежащего душмана, настороженно глядя по сторонам. Штромберг приказал Ханоху:

— Ты поведешь его на уздечке. Он нам пригодится. Если что, кончай сразу.

Бородач согласно кивнул и накинул на шею душману леску-уздечку. Это приспособление позволяло безопасно вести пленника, потому что при малейшей попытке уйти от ведущего уздечка мгновенно затягивалась стальной петлей, принося резкую боль. Ханох обыскал Джума Хана, ничего не нашел и, отстегнув кобуру со «стечкиным», протянул ее Орлову. Александр с удовольствием принял оружие, которое могло пригодиться в любую минуту.

Штромберг, нагнувшись над сидящим пленником, спросил:

— Джума Хан, ты, конечно, знаешь пароль постов?

Душман, помедлив секунду, ответил:

— Знаю.

— А можешь провести нас в обход их? — снова спросил командир группы.

— Да, смогу, — ответил начальник штаба.

— Если ты обманешь нас, ты сразу умрешь. И я сделаю так, что все моджахеды Чарикарской долины будут знать, кто предатель, и проклянут весь твой род, — предупредил Штромберг и приказал Ханоху: — Перевяжи его! Надо идти.

Штромберг-Ахмадуддин вынул из нагрудного кармана мини-рацию радиоуправляемого заряда и произнес на дари, зло ухмыльнувшись:

— Во имя Аллаха милостивого и милосердного!

И нажал кнопку подачи сигнала. Диверсанты улыбнулись, глядя друг на друга. Сильный взрыв в лагере душманов поднял огромное зарево пламени. Эхо понеслось над мрачными горами Панджера.

До самого рассвета группа диверсантов шла, не делая привала, ведь на карту были поставлены их жизни. Орлов с удивлением отметил очень высокую физическую подготовку израильтян.

Наконец, рассвет солнечными лучами мгновенно окрасил горы. Кругом, сколько видел глаз, лежала дикая природа. Не видно было ни дорог, ни селений, ни дымка хоть какого-нибудь жилья. Тишину утра нарушало лишь журчание горного ручья. Группа расположилась на короткий отдых, ведя наблюдение за окрестностями. В любую минуту боевики ожидали врагов, знающих здесь каждый камень, каждую еле заметную козью тропу.

Александр, с наслаждением потягивая предложенную Шгромбергом «мальборину», усмехнулся:

— А что, Миш, земля обетованная своих сигарет не делает?

— Делает, Саня, делает, — с улыбкой ответил Михаил. — Но, пока Америка нам помогает, пусть помогает. Грех отказываться. Нам самим было бы очень нелегко без американского безвозмездного кредита, — закончил он на полном серьезе.

— И сколько же Америка вам будет помогать? — поинтересовался Александр.

— До потери пульса, пока сама не сдохнет, — ответил Михаил и этой фразой поставил точку в непростом диалоге. Лишь добавил вполголоса: — Об этом даже у нас не говорят, Саша. — Он поспешил перевести разговор в другую плоскость и спросил, улыбаясь: — Ты не очень удивился, когда увидел меня в марказе Масуда?

— Еще бы! Вот где не думал с тобой встретиться! Вообще вы оказались очень кстати, — Орлов подмигнул другу детства и спросил: — Правда, Миш, как ты здесь очутился?

— История эта длинная. Ну, приехали в Израиль, язык я знал плохо и поэтому никуда в первый год даже не пытался поступать, ни учиться, ни работать. Меня призвали в армию. Понравилось. Никогда сам об этом не думал. А потом идея сионизма… — Михаил перевел дух, не зная, как это объяснить Александру, офицеру из Союза. — В общем, большая идея. Я стал в армии усиленно «качаться», заниматься рукопашным боем, налег на языки. После одной жаркой армейской операции меня пригласили в МОССАД. Подучили и приняли уже в «Кидон». Вообще-то полукровок, особенно по отцу, туда неохотно берут. Но, видно, что-то такое во мне нашли.

— А что это — «Кидон»? — спросил Александр.

— Да особенно скрывать нечего. Еще неизвестно, выберемся ли отсюда, — отвечал Штромберг. — «Кидон» — секретное специальное разведдиверсионное подразделение в МОССАДе. «Штык» переводится. Работает по всей планете. Ну а я что видел в жизни? Наш Н-ск? В общем, интересная высокооплачиваемая работа.

— На крови? — подытожил Александр.

— И на ней тоже, — ответил Штромберг, равнодушно пожимая плечами, и заметил с иронией: — Тебя, кстати, тоже учили не трактора ремонтировать.

— Согласен, — подтвердил Орлов и поинтересовался: — А как все же очутились здесь? Это же зона американских интересов.

— Наша зона везде, — сказал как отрезал Штромберг. — Арабы-террористы из «Хезболлах» провели у нас целую серию взрывов. Погибли не только наши солдаты, но и мирные жители: старики, дети. МОССАД приказал провести акцию возмездия. Часть террористов из «Хезболлах» грохнули прямо в Палестине. Потом из разных источников узнали, что группа их активных членов отправилась с дружеским визитом в Афганистан. Чтобы пробраться сюда, нам, — Михаил кивнул на своих парней, — пришлось ликвидировать в Пакистане, в порту Карачи, группу саудовских инструкторов, которые приехали обучать моджахедов. И уже под их видом, с их документами мы прибыли в «гости» к Масуду, чтобы уничтожить террористов.

— Неплохо работаете, — похвалил Александр.

— Как могем! — улыбнулся Михаил.

Группа «Кидон» передвигалась цепочкой по окраине пустыни Регистан. Задул сильный ветер-«афганец», забивая глаза и уши пылью и песком. Вода давно кончилась, и Орлов с остервенением жевал ошметки верблюжьей колючки, пытаясь хоть как-то избавиться от жажды.

Дозорный, идущий впереди метров за двести, поднял руку. Группа остановилась. Штромберг передернул затвор винтовки и зашагал к дозорному, утопая в песке.

— Что тут у тебя? — спросил он, глядя по сторонам и не находя ничего подозрительного.

Тот показал в сторону далекой покатой вершины. Михаил вынул бинокль из чехла и посмотрел в указанном направлении. И только тогда в раскаленном мареве воздуха он увидел острый шпиль минарета мечети…

Гульбеддин Хекматияр любовался обнаженным телом Фирузы. Эта женщина покорила сердце гордого вожака моджахедов своей неземной красотой и, что самое поразительное, ясным умом. Она иногда давала ему такие советы, что ближайшее окружение удивлялось проницательности Хекматияра, когда он выдавал их за свои. «Не зря я отбил ее у каравана Масуда, — подумал Гульбеддин. — Эта женщина стоит такого боя».

Вот и сегодня перед тем, как они начали заниматься любовью, Фируза как бы между прочим сказала:

— Не нравятся мне эти инструкторы из Аравии.

— Чем? — удивился Хекматияр.

— Не знаю, но чую, что они — не те, за кого себя выдают, — в раздумье ответила Фируза.

— Ты что, женщина? Они же мне моего «кровника» привели, Джума Хана. Не сегодня-завтра я из него «тюльпан»[58] сделаю. Это дорогой для меня подарок, — объяснил Гульбеддин.

— Смотри, узнает Масуд. Он тебе такого не простит, — предупредила Фируза.

— Аллах с ним! — засмеялся Хекматияр. — Я тоже воин, а не ягненок. А «кровник» получит свою кару, он того заслужил.

— Можно ведь обойтись и без «тюльпана», — пыталась отговорить его Фируза.

Но Хекматияр, известный на весь Афганистан своей жестокостью, был к тому же и упрям.

— Я сказал — «тюльпан», значит, «тюльпан».

Фируза замолчала, не пытаясь больше перечить мужчине. Гульбеддин тоже не хотел ссоры. Криво усмехнувшись, он сказал:

— А этих аравийцев я сегодня же провожу. Пусть тащат своего сайд-шурави в Пакистан.

«Эх, судьба-судьбинушка», — подумал Орлов, потянувшись на низкой кушетке. Пропитанный водорослями влажный морской воздух проникал и сюда, в маленький номер низкопробного отеля. Днем и ночью вращающиеся лопасти вентилятора, висящего на низком потолке, не создавали прохлады, а лишь размазывали испарения по всему телу. «Где ты, Россия, со снегом, с пронизывающим морозным ветром, с добрыми, ясными лицами работяг, с заиндевевшими от холода автобусами, с роскошными белыми полями, с русским матерком мужиков и женским веселым смехом, неповторимым, как звон колокольцев под дугой мчащейся тройки?» — взгрустнул Саша, глядя в окно на кишащий человеческий муравейник огромного восточного города. Самая опасная русская болезнь — ностальгия…

— Ты — русский, Саша, а ваш главный козырь и слабое место — это терпение. Так что терпи и жди моей весточки или меня, — сказал Штромберг, сажая его в пыльном пешаварском аэропорту на чартерный рейс в Гонконг. — Здесь деньги и документы. — Михаил протянул ему конверт. — В Пакистане нам ловить нечего — люди Ахмад Шаха везде. Неверный шаг и… — Он большим пальцем, как ножом, провел по горлу…

Месяц с лишним прошел уже с тех пор. Деньги таяли, вместе с ними таяли надежды на лучший выход из ситуации. Заканчивалось и терпение, на которое уповал Штромберг. Разные мысли лезли Орлову в голову, непрошено и настойчиво: «А может, Мишка на другом каком задании, в самом далеком уголке планеты? Может, ранен или вообще убит? А я сижу и жду его в этом китайском отеле. А чего жду? И дождусь ли? Работка-то у него рисковая. Может, найти советское консульство или представительство, хоть Рыбфлота, хоть Аэрофлота, да и рассказать все как есть?.. Ну да, так тебе и поверят. Агент МОССАДа вытащил тебя от дýхов. Тут здорово воняет предательством — ведь все ребята полегли, один я остался. Ну и хрен с ним! Поверят — не поверят. Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут…»

Он выделялся среди всех кораблей в порту. Выделялся не размерами и не особенной формой надстроек. Гордо и независимо краснел огромный серп с молотом на трубе сухогруза. «Ленинская гвардия» как бы показывала всем рядом стоящим, что она — судно супердержавы, имя которой — Советский Союз.

Пристально глядел Орлов на знакомую с детства эмблему. Только высокий трап отделял его от Родины, от русских людей. В висках гулко стучало. Он чувствовал, как капли пота катились по спине. «Перед первым прыжком так не волновался, — усмехнулся Орлов своей несмелости. — Да, трудно перешагнуть невидимую границу таких разных миров». Сухогруз казался безлюдным, лишь стаи чаек, крича что-то на птичьем языке, кружились над ним.

И тут увидел, как вниз по трапу спускаются моряки. С веселыми загорелыми лицами, уверенные в себе, с большими капроновыми сумками, парни шагали в глубь порта. «Наверное, пошли в дешевые китайские магазинчики», — догадался Орлов и двинулся вслед за ними, жадно ловя обрывки фраз на родном языке, скрепленные ядреным матерком.

Но он не угадал. Моряки прошли мимо китайских лавчонок и направились к сверкающему витринами огромному супермаркету. Волны прохладного воздуха от кондиционеров приятно освежили тело, когда Орлов вслед за моряками вошел внутрь магазина, отделанного в европейских стандартах.

Было многолюдно. Десятки раскосых азиатов тащили огромные пакеты с одеждой, коробки с кухонными машинами и аппаратурой, телевизоры и магнитофоны. Дешевая сезонная распродажа привлекла в супермаркет сотни людей. Из развешанных повсюду динамиков раздавалась традиционная китайская музыка, изредка прерываемая объявлениями на китайском и английском языках, чтобы потенциальные покупатели не заблудились в лабиринтах огромного здания.

Вдруг через динамики раздалось на ломаном русском:

— Мы рады видеть у нас моряков из Советского Союза. Зал японской аудиотехники находится на третьем этаже, секция номер восемнадцать. Песня для русских моряков!..

Саня поразился: «Вот это сервис!» А из динамиков с первых звуков узнавался хриплый голос Высоцкого:

Моряки заулыбались и потянулись наверх, смотреть аппаратуру. От обилия магнитофонов, магнитол, телевизоров, которыми была забита секция, рябило в глазах. Услужливые продавцы-китайцы постоянно улыбались, заученно повторяя «хао-хао!» — «хорошо-хорошо!». Моряки не могли понять, чем отличаются выставленные в несколько рядов магнитолы кроме цены. Они рассматривали аудиоаппаратуру, советуясь между собой.

Несколько человек европейского типа обвешанные фотокиноаппаратурой обступили русских моряков и начали их фотографировать, освещая вспышками. Среди репортеров выделялся высокий блондин. На животе у него висел объемистый диктофон, а сам он что-то бубнил по-английски в микрофон. Рядом его помощник снимал видеокамерой. Вокруг собралась толпа зевак. Орлов с нетерпением ждал, когда же наконец закончится эта канитель с корреспондентами. Он не решался подойти к соотечественникам на виду у всей толпы.

Покончив с покупками, довольные моряки направились вниз, держа в руках коробки с магнитофонами. Журналисты не отставали от них ни на шаг. Но на выходе из супермаркета моряков ждал неприятный сюрприз. Группа людей самых разных возрастов, от юнцов до стариков, среди которых было и несколько женщин, окружила их, держа в руках транспаранты, на которых по-русски, по-английски и по-китайски было написано:

«Русские — вон из Афганистана!»

«Свободу Афганистану!»

«Советская армия — убийца афганских детей!»

Рядом с этой мини-демонстрацией стояли невозмутимые гонконгские полицейские, ожидая, что будет.

Как по команде демонстранты загалдели, зашумели, крича и размахивая плакатами перед советскими моряками, не давая тем пройти. Фотовспышки заработали чаще. Толпа зевак стремительно увеличилась, окружая группу галдящих демонстрантов-провокаторов, в центре которой растерянно стояли русские моряки, не зная, что делать. Здоровый рыжий детина, истерично выкрикивая что-то по-английски, схватил за грудки одного из моряков. Крики демонстрантов перешли на нечеловеческий визг. Держа плакаты наперевес, антисоветчики еще теснее сжали кольцо вокруг русских. Полицейские, поигрывая резиновыми дубинками, расходились по периметру толпы. «Неспроста это, — подумал Орлов. — Специально, суки, здесь ребят ждали».

— Полундра! — крикнул наконец кто-то из моряков. — На прорыв, давай!

Завязалась драка. Но численный перевес демонстрантов не давал русским ни малейшего шанса вырваться из кольца окружения. Захрустела под ногами фотоаппаратура. Рев толпы не мог перекрыть яростный русский мат.

«Хана парням, забьют», — подумал Саня и принял решение. Круша экономно, короткими ударами в лица и солнечные сплетения всех подряд попадавшихся ему навстречу, он проложил коридор из упавших тел. В долю секунды Орлов превратился в берсерка, тело вспомнило секреты русского стиля. Берсерк сминает врага своим напором, во время драки он вводит себя в особое состояние и становится неуязвим для противника. Движения его порывисты и легки, он не чувствует боли, а дикая сила позволяет ему в одиночку расшвыривать десятерых. Ярость бойца высветляет его благородство, чистоту помыслов, свободолюбие и все лучшие качества, присущие русскому человеку.

Трое полицейских как по команде, размахивая дубинками, бросились на Александра. Молниеносным круговым ударом ноги он сбил их на асфальт, а последнему на излете удара перебил кисть руки, держащую дубинку. Злобно сощуря и без того узкие глаза, полицейский начал вытаскивать из открытой кобуры револьвер. Краешком глаза в одно мгновение заметил Орлов это движение. Резкий удар ребром ладони — и перебита левая рука с револьвером. Китаец завопил диким голосом. Но берсерка уже невозможно было остановить. В следующую секунду, работая как автомат, не раздумывая, Орлов добил его ударом пятки ладони в расплюснутый нос.

Предсмертные судороги полицейского привели в ступор дерущуюся толпу. Но уже в следующую секунду вся свора полицейских бросилась к Орлову, прокладывая себе путь дубинками и рукоятками револьверов. Им уже было все равно, кто перед ними: демонстранты, моряки или просто зеваки. Разбивая в кровь лица, сбивая с ног ударами дубинок, они рвались к русскому берсерку. Через несколько секунд Орлов оказался в их кольце.

Как молния двигался Александр на маленьком пятачке, яростно нанося удары на наседавших со всех сторон противников. Но силы были неравны. Толпа зевак с нескрываемым интересом в глазах следила за боем безоружного одиночки с группой полицейских. Казалось, что штормовые волны разбиваются о мощный каменный утес. Но вот крики стихли. Толпа замерла, видя, что, несмотря на яростное сопротивление бойца, его вот-вот сомнут и раздавят разъяренные служители порядка, жаждущие мести. Сквозь разорванную в клочья рубашку у Орлова сочилась кровь.

Взрыв. Сильный взрыв в рядах атакующих полицейских. Секунда, две — и плотный дым ядовитых газов в радиусе тридцати метров накрыл и дерущихся, и зевак. Слезы и сопли текли по их лицам. Все отчаянно кашляли. Полицейским стало не до Орлова. Они пытались покинуть место дымовой завесы. Натыкаясь друг на друга в плотном дыму, люди падали, вставали и опять падали.

Навстречу рвущимся из дыма людям влетели двое в черной рабочей одежде докеров с повязками из белой ткани, закрывающими лицо до глаз. Они отчаянно распихивали кашляющих и задыхающихся людей, добираясь до Орлова. Саня плохо соображал, когда, схватив под плечи, эти «докеры» поволокли его из дыма. В рассеянную газом толпу ворвался мощный джип «тойота». С визгом заскрипели тормоза. Из открытой двери выскочили еще двое «докеров» и, помогая первым двум, забросили полуживого Александра в джип. Взревел мотор, и машина сорвалась с места, унося с собой и Орлова, и четверку «докеров».

Когда Александр открыл глаза, первое, что он увидел, была надпись из китайских иероглифов, выведенная аккуратно черной тушью на стене под самым потолком. Его взгляд заскользил по комнате, обставленной по-азиатски скромно: еще одна кушетка, низкий столик с двумя миниатюрными креслами. Комната походила на гостиничный номер.

Оглядываясь вокруг, Орлов приподнялся с кушетки и застонал. Синяки и кровоподтеки — свидетели недавней схватки — напомнили о себе. Тут же, как будто стон был услышан, отодвинулась белая раздвижная дверь, и в комнату вошел широкоскулый азиат с черными как смоль волосами, в темной майке и белых штанах. На плече у него была выколота роскошная цветная татуировка — огнедышащий дракон. Китаец сел в кресло и, пошарив рукой под столиком, достал пузатую бутылку коньяка. Он наполнил рюмку янтарной жидкостью, не спеша, смакуя, выпил и только потом обратился к Орлову:

— Шуэй ни?[59]

На что Александр в ответ лишь непонимающе пожал плечами.

— Булао[60], — сказал незнакомец и нажал одну из кнопок в панели, встроенной в стену.

Из переговорного устройства тотчас раздалась быстрая китайская речь. Когда скороговорка закончилась, широкоскулый крепыш, наклонившись к панели, выдавил лишь одно слово:

— Кхуай.[61]

Он налил не спеша рюмку конька и протянул ее Орлову.

Пытаясь приподняться, Саша застонал. Острая боль пронзила его и била со всех точек тела, от мочек ушей до пяток. Внимательно наблюдавший за ним китаец быстро поставил на пол рюмку и помог сесть. Голова у Орлова раскалывалась на части и готова была взорваться. «Хорошо приложили меня, суки! А может, газов наглотался? Ну что ж, клин будем вышибать клином», — подумал он и пальцем показал сначала на бутылку, а потом на рюмку: лей, мол, полней. Широкоскулый китаец улыбнулся, оставив на лице лишь щелки глаз, и долил пузатую рюмку до краев. Саня резко опрокинул в себя янтарную жидкость.

Через минуту он почувствовал, как завибрировало избитое тело от нахлынувшей волны тепла, идущей откуда-то изнутри. Ослабевший избитый организм благодарно откликнулся на дозу алкоголя. Медленно-медленно боль стала отступать.

«Крепкая штука, — подумал Орлов. — Надо еще добавить, может, больше полегчает. Теперь спешить некуда — приехал, только вот не знаю куда». Он жестом показал на бутылку: давай, мол, еще. Китаец опять широко улыбнулся, показывая белые, как слоновая кость, зубы, и налил сразу полную рюмку, по-русски.

Не успела вторая ударно-тепловая волна алкоголя до конца расслабить мышцы и суставы Александра, как снова неслышно раздвинулась дверь. В проеме появился новый представитель китайской нации. Он был одет в безукоризненный черный костюм и белую рубашку. «Еще один джентльмен», — усмехнулся Орлов про себя. «Джентльмен» сделал несколько поклонов китайцу с драконом на плече, улыбнулся Орлову. Он уважительно переговорил с широкоскулым крепышом, а затем, повернув улыбающееся лицо к Александру, на чистом русском языке произнес:

— Здравствуй, товарищ.

«Вот это да!» — удивился про себя Саня, а вслух ответил:

— Здорово, коль не шутишь.

— Тебе сейчас будет не до шуток, — китаец по-прежнему улыбался. — За убийство полицейского по законам Гонконга полагается смертная казнь.

«Как казнь?! Кому? Мне?! За того?..» — вопросы замелькали со скоростью курьерского поезда, выбивая из мозгов Орлова легкий хмельной дурман.

«Стоп, — сказал сам себе Саня, — не дергайся раньше времени. Может, этот косоглазый специально мозги тебе туманит». И он с равнодушным видом прикурил предложенную крепышом с татуировкой сигарету. «Главное — не подать вида, что волнуюсь. И вообще меня ничего не тревожит в этой жизни», — решил Александр. «Кто они, — думал он, — чего хотят? Китаезы не простые: коньячок, „Мальборо“…». Никаких догадок в голову не приходило.

«Джентльмен» тоже закурил. Все трое долго молчали. Выжидали китайцы, искоса поглядывая на невозмутимого русского. Ждал продолжения и Орлов.

Наконец «джентльмен» затушил сигарету и, повернувшись к Орлову, спросил:

— Как вас зовут и как вы попали в Гонконг?

«Ну вот, поехали, — съехидничал про себя Саня. — Наконец-то. Буду играть в открытую. Родину я уже потерял, так что терять мне больше нечего».

— Александр Владимирович Орлов. Из Афганистана меня занесло. Слушай, а откуда ты так хорошо русский знаешь?

— Я учился в Москве, когда жил в Китайской Народной Республике. Теперь здесь, в Гонконге, работаю на общество.

— Что за общество?

— Это очень почтенное общество, широко известное не только в Юго-Восточной Азии, но и далеко за ее пределами, в Штатах например. Называется оно «Уважение и справедливость». Тебе очень повезло, что ты попал именно к нам. Мы не выдадим тебя полиции, если ты будешь благоразумен и окажешь обществу незначительные услуги в обмен… в обмен на свою жизнь. Твое любопытство понятно, но пока потерпи. Я должен задать тебе несколько вопросов. Отвечай честно, мы это ценим. Все, о чем ты расскажешь, будет проверено. И так, как ты попал в Афганистан?

— Послали.

— Участвовал в боевых действиях?

— Один раз.

— Воинское звание?

— Лейтенант.

— Какой род войск, где служил?

— Воздушно-десантные.

— Убивал афганцев?

— Да, в бою, афганских бойцов ислама — моджахедов.

— Был в плену? Бежал из армии?

— Был ранен в бою, с оружием в руках, без сознания взят в плен.

— Что за бой? Где?

— Специальная операция по уничтожению Ахмад Шаха Масуда в Панджерском ущелье. Вся наша группа была уничтожена. Нас кто-то выдал. Мы попали в засаду.

— Как бежал из плена? Кто помог? Или тебя просто отпустили?

— Помог случай, бежал. Через Пакистан попал сюда.

— Где и кто тебя учил драться? Что за школа единоборств?

— В России, один человек. Это совершенно забытая старая школа — русский стиль называется.

— Можешь обучать этому стилю?

— Нет. Я ведь только сам учился, а тренером становиться не собирался.

Здесь Орлов схитрил. Он, конечно, мог бы обучить способных парней, только не хотел древнее русское искусство передавать в чужие, нерусские руки.

— Какое училище заканчивал, где?

— Десантное, в Рязани.

— Там же учат рукопашному бою?

— Не учат, а мучают, — и Саня безнадежно махнул рукой. — Очень мало. Там нет своей школы рукопашного боя. Так, надергали куски из самбо, карате, дзюдо и называли рукопашным боем. Одно название и все.

Переводчик несколько минут что-то пересказывал широкоскулому. Тот только кивал головой, как бы соглашаясь с рассказчиком. Когда «джентльмен» закончил щебетать, татуированный внимательно поглядел на Орлова, встал, выдавил «хао» и вышел.

— Хочешь еще выпить? Кстати, меня зовут Ли Цзы, — сказал «джентльмен», наливая себе коньяк в пузатый бокал.

— Что, официальная часть закончилась? — спросил Орлов.

Ли Цзы утвердительно кивнул головой.

«А не врезать ли этому китайцу по башке и не рвануть ли отсюда? Сколько их здесь и где я нахожусь? — подумал Александр и тут же осадил себя: — Не горячись, Саня. Проведи разведку, а то сам себе навредишь. Надо быть хитрее хитрых китайцев». А вслух сказал:

— Тогда наливай. Мне теперь один хрен, хоть тело отдохнет. Пусть алкоголь глушит боль.

Улыбаясь каламбуру, китаец налил коньяк в бокал и протянул Сане:

— Русский — он везде русский, даже в Гонконге. Я немножко понимаю русских, в Москве много общался.

— Ну, и какие мы — русские? — медленно потягивая приятный янтарный напиток, спросил Орлов.

— Да как тебе сказать, Саша. Многие на Западе думают, что восточная культура и восточный человек более сложные. Но это не так. Если изучить каноны мусульманства и буддизма, то увидишь, что восточный человек очень прост, потому что следует только этим канонам. Русские же — нет, их до конца не понять. Я имею в виду, конечно, истинных русских, а не ассимилянтов, в генах которых блуждают самые разные примеси. За 6 лет моего обучения в Москве я это понял, основательно. Кстати, истинно русских в Москве почти не найти, они в основном из провинции, особенно с Севера или Сибири. Москвичи — это уже не чисто русские, особенно духом, что есть, собственно, главный стержень русских. Да и за годы вашей Гражданской войны, годы правления еврейских комиссаров, годы репрессий и самопожирания погиб почти весь цвет вашей нации. Теперь генофонд Руси значительно изменен. Ведь кто были, к примеру, дворяне в России? Люди чести, стержень, на котором держалась империя, как в Японии — самураи. Но другие идеи проникли и расползлись в вашей стране в начале века и… взорвали империю изнутри. Иноверцы и перевертыши правят бал в России.

Ли Цзы замолчал, улыбка давно пропала с его лица. Печально сузив глаза, он курил, не глядя на Орлова.

«Да… Этот товарищ непростой. Не зря прожил у нас. Много знает и понимает. Отец говорил мне почти то же самое…» — подумал Орлов, а вслух же произнес:

— Слушай, Ли…

— Цзы, — помог китаец.

— Да. Ли Цзы. Я вот хотел спросить, если не возражаешь: а как ты попал сюда и что ты вообще здесь делаешь?

— Ты — коммунист? — в лоб спросил китаец.

— Нет, не успел, — Орлов не стал объяснять, почему не «успел».

— Моих родителей обыкновенными деревянными палками забили молодые приспешники коммунистов — хунвейбины Мао Цзэдуна. Когда я приехал из Москвы после учебы и узнал об этом, то целью своей жизни поставил борьбу с коммунизмом, везде и всегда, любыми средствами. Так я оказался здесь, в Гонконге. Кстати, эта демонстрация у супермаркета против советской оккупации Афганистана — моя работа. Я был ее режиссером, а ты все испортил. За эту работу наше почтенное общество «Уважение и справедливость» авансом получило кругленькую сумму. Мы свое дело сделали, а что концовка испорчена, так мы тоже не боги, — засмеялся Ли.

— А кто же платил за работу? — заинтересовался Орлов.

— Да какая разница. Мне этого не узнать, а тебе — тем более. Я здесь небольшой человек, всего лишь что-то вроде консультанта по КНР и СССР, ну и переводчик иногда. Так что, сам понимаешь, не в курсе всего. Что скажут, то и делаю. Есть хочешь?

— Конечно.

Ли Цзы нажал на кнопку панели в стене, быстро сказал что-то, повернулся к Орлову. Улыбнулся.

— Сейчас будет сюрприз для тебя.

Через несколько минут в комнату вошла симпатичная китаянка в роскошном кимоно, украшенном золотистыми драконами, неся на подносе буханку черного русского хлеба, бутылку русской водки, уже открытые баночки черной икры и брусок копченого сала.

— Вот это да! — невольно вырвалось у Александра. — Откуда такая роскошь?

— Да оттуда же, с «Ленинской гвардии». Одни дерутся, другие потихоньку толкают контрабанду. Как говорят в России, жить-то надо, — ответил, продолжая улыбаться, Ли Цзы, видя, что угодил своему новому знакомому.

— Дай-ка я оформлю все, как положено, — сказал Саша и с воодушевлением взялся за нож.

Через несколько минут ровные кусочки розовато-белого сала, прямоугольники с горками икры украсили низкий китайский столик. Не спеша, аккуратно разлил он водку и протянул рюмку китайцу.

— За что пьем, Ли?

— За Россию.

— В корень зришь, кореш, — улыбаясь, поддержал Саша.

Они чокнулись и выпили. Кусочки сала таяли во рту. Сделав выдох после порции водки, как чисто русский мужик, китаец вспоминал:

— Так и в Москве. Тысяча лет прошла. Сидел в общаге с ребятами из провинции. Водка, сало, хлеб… Икры, правда, не было. Выпьешь, поговоришь «за жизнь», как принято у вас. Как-то легче становится. В общем, обрусел слегка. Россия — совсем другой мир, неповторимый. У вас и просто, и сложно. С наскоку не понять.

Орлов перебил его:

— Ли, ты лучше расскажи мне, куда я попал?

— В большое дерьмо ты, Саня, попал. Я ведь не врал, когда говорил, что за убийство полицейского — смертная казнь. Один звонок в участок — и тебе хана. И не скрыться здесь, не спрятаться: таких европейцев, как ты, тут мало. И триада тебя не выпустит так просто — имеет на тебя виды. Так что принимай правила игры, где ставка — жизнь.

— Тогда давай еще по одной, Ли. Пошли на взлет… Слышь, а триада — это что, мафия?

— Мафия, мафия, — скороговоркой ответил китаец и, опрокинув рюмку в рот, продолжил: — Кстати, мафия по-итальянски — «моя семья». Так что у нас еще величавее: «почтенное общество».

— Чем же занимается ваше «общество»? — подавая ему бутерброд с икрой, спросил Саша.

Сильно опьяневший китаец отвечал, с трудом подбирая нужные слова.

— «Уважение и справедливость» имеет очень, о-очень обширный бизнес! — Ли Цзы поднял указательный палец правой руки вверх, придавая значимость сказанному. — Но больше, Саша, я тебе ничего не скажу, чтобы за свой язык не попасть на небеса. Так что не обижайся. А много ты просто не поймешь. Тебе в голове не хватит мозгов это понять, как человеку русскому и советскому.

Китаец выразительно постучал кулаком себе по лбу. Движения его были, как у всякого сильно выпившего человека, но взгляд осмысленный.

— А теперь я пойду, отдохну. Если что будет надо, нажми эту кнопку и вызови человека.

Он показал на панель. Саня засмеялся.

— И женщину?

— И женщину, — Ли Цзы был серьезен. Пошатываясь из стороны в сторону, он вышел из комнаты, придерживаясь руками за стены.

Орлов усмехнулся, налил полный фужер водки, приготовил огромный бутерброд с салом. Залпом выпил. Несмотря на большую дозу алкоголя, голова работала четко, как компьютер: «Так, оценим обстановку. Грохнул полицейского. Попал в мафию… Но пока я нездоров, требуется прийти в норму. Дальше проведу разведку, а потом — дергать отсюда. Держаться надо Ли Цзы, хоть он „их“ человек, парень все равно неплохой… Где же Мишка? Увижу ли я его вообще? И сможет ли он вытащить меня отсюда? В моем положении рассчитывать на него нет смысла. Надейся только на себя, Орлов, ты же Рейнджер».

Он прилег на кушетку и мгновенно погрузился в сон.

Почтенное общество «Уважение и справедливость» имело очень большой «черный» бизнес. Оно возникло не на пустом месте. В этом регионе Юго-Восточной Азии уже давно сложился свой преступный мир. В нем верховодили члены так называемых триад или тройственного общества. Это название местная мафия позаимствовала из древней философской концепции китайской «Поднебесной». В концепции было три компонента бытия: небо, земля, человек.

В Гонконге насчитывалось около 60 триад. Одна из самых крупных — «Уважение и справедливость» — объединяла до 10 тысяч членов. Всего же в Гонконге насчитывалось около ста тысяч гангстеров. Приблизительно каждый шестой из его 5,5-миллионного населения был так или иначе связан с преступным миром. Полиция Гонконга в то же время сужала сферу своей деятельности, исходя из требований переходного периода, пока эта территория не вернется под юрисдикцию коммунистического Китая.

На теле у каждого бандита из разных преступных организаций, будь то «Дом на воде», «14К», «Уважение и справедливость», имелась отличительная черта — татуировки драконов на бицепсах. Гонконгские триады фактически владели целыми кварталами города. Они поддерживали постоянную связь со своими членами в Сан-Франциско, Нью-Йорке, Лондоне.

«Уважение и справедливость», как и другие преступные синдикаты, занималось всем, что могло дать очень большие деньги, — содержание игорных и публичных домов, опиокурилен, рэкет, грабежи и убийства. Но все же главную прибыль обществу давали наркотики и поставка человеческих органов для трансплантации.

Запас «сырья» практически был неограничен. Он ждал своего часа на бесчисленных джонках и сампанах[62] плавучего города и в трущобах Коулуна[63]. Не все человеческие органы пригодны для трансплантации в законсервированном виде, доставка за границу сложна из-за таможен, поэтому в Гонконг прилетали иностранцы, и здесь, на месте, в клиниках с суперсовременным оборудованием, им проводили очень дорогостоящие операции по пересадке.

В трущобах Гонконга находили «рыбок» — как правило, молодых начинающих наркоманов, у которых не было родственников. Специально обученные контролеры-оценщики («прилипалы») из мафиозных структур под видом миссионеров с целью оказания помощи производили отбор потенциальных доноров. «Рыбок» под видом лечения от наркомании направляли в специально оборудованные общежития, глубоко законспирированные под различные учреждения, строго охраняемые. Там их действительно лечили с целью выведения шлаков от наркотиков различными методами, например жестокой диетой. Проводили многочасовые молитвы-беседы. Жизнь «рыбок» заканчивалась на операционном столе.

Сфера деятельности преступного синдиката значительно расширилась за счет изготовления фальшивых банкнот и «промышленного бандитизма». Этот сравнительно новый термин появился в результате того, что гангстеры усмотрели поистине золотую жилу в производстве подделок на товары известных фирм. Подделки с фирменными знаками известных японских промышленных компаний изготавливались на предприятиях Гонконга, которые были записаны на подставных лиц, а хозяевами на самом деле являлись члены триады. Внутри «почтенного общества» была изобретена и условная терминология для подделанных ювелирных изделий, калькуляторов, радио- и телевизионной аппаратуры. Их называли «ананасы», «манго» и т. д. В обществе насчитывалось свыше дюжины «департаментов», каждый из которых специализировался на производстве одного или нескольких видов изделий.

И все же самой доходной статьей гонконгской мафии оставалась контрабанда наркотиков, содержание опиумокурилен, чему в немалой степени способствовала коррумпированность местного и судебного аппарата, администраций тюрем. Сами гонконгцы были убеждены, что, по крайней мере, половина полицейских — тайные члены триад. Один из основных районов, откуда поступала наркотическая трава, так называемый «золотой треугольник», расположенный на Шанском плато. В этом районе граничат между собой Бирма, Лаос и Таиланд. Крестьяне издавна выращивали здесь опиумный мак, индийскую коноплю. Скупкой наркотического зелья занимались вооруженные преступные группировки. Все, что выращивалось в «золотом треугольнике», переправлялось триадой контрабандным путем в различные уголки земного шара.

В то время, когда Орлов находился в «гостях» у «почтенного общества», в стане гонконгской мафии появились тревожные настроения. Гонконгские триады в преддверии 1997 года, когда колониальный статус Гонконга должен был измениться, искали страны, где они могли бы найти пристанище для своей преступной деятельности. Они понимали, что коммунистический Китай прикроет и их дела в Гонконге, и их самих самыми жестокими мерами, вплоть до казней. В поисках маршрутов «исхода» переговоры велись с американскими «тонгами» — преступными организациями лиц китайской национальности, обосновавшимися в Нью-Йорке и Бостоне. Первые соглашения были уже достигнуты. Активизировался и процесс массового вложения капиталов преступного гонконгского мира в легальный бизнес в Соединенных Штатах.

Но здесь триады встретили сильнейшего конкурента в сфере наркобизнеса — колумбийские наркокартели, которые не хотели сдавать свои позиции, но и войны с «гонгами» тоже опасались. Для переговоров с гонконгскими «почтенными обществами» был послан представитель колумбийского наркобизнеса — Луис Альмейдо, известный в преступном мире Колумбии и Соединенных Штатов под кличкой Большой Луис, разыскиваемый ФБР и Интерполом, и наделенный самыми широкими полномочиями от наркобаронов. По этому случаю «Уважение и справедливость» устроило большой прием, замаскированный под открытие нового спортивного клуба.

Проходили день за днем, неделя за неделей, а про Орлова в этой китайской конторе никто не вспоминал. Кормили хорошо, разнообразие блюд затмило все его скудные знания по кулинарии. Но все равно это была не еда для русского человека. И он часто вспоминал немудреную русскую жареную картошку с малосольным крепким огурчиком, нежное сало, квашеную капусту с лучком и подсолнечным маслом, ломти черного хлеба. Это был предел его кулинарных мечтаний.

В своей комфортабельной тюрьме Сане нечего было делать. Редко видел Орлов и переводчика-консультанта, бывшего советского студента. Ли Цзы как будто избегал встречи с ним. Одно лишь было Саше в утешение — отлично оснащенный спортзал с различными тренажерами японского и американского производства. Японские макивары[64] и американские боксерские мешки на многие часы отвлекали Александра от вынужденного одиночества.

Часами бессонницы раздумывал он о побеге. Не спеша разглядывал систему охраны. Видеокамеры на каждом повороте и внимательные охранники в дверях, открывающихся только через пулы старшего дежурного, практически исключали возможность побега. Но все равно, думал он, всегда остается шанс рискнуть. Есть ли только в этом смысл? Ведь первый встречный китаец сможет опознать в нем русского и сообщить в полицию. Извечный вопрос «что делать?» стоял перед Саней. Зачем его здесь откармливают, как попугая в клетке? Проходили дни, но ничего так и не прояснялось…

Однажды, когда Орлов третий час отрабатывал удары на макиваре, краем глаза заметил, как в спортзал зашел переводчик Ли Цзы. Тот внимательно следил за тренировкой Орлова. «Не зря пришел по мою душу», — подумал Саня и, вытирая пот, спросил консультанта:

— Что новенького, Ли? Долго меня собираются еще здесь держать?

Тот в ответ только пожал плечами. И Александр с яростью набросился на макивару, нанося бесчисленные удары руками и ногами. Снаряд превратился для него в самого злейшего врага. Раскачиваясь из стороны в сторону, он, наконец, оторвался от крепления в полу и под последним ударом рухнул на пол.

— Здорово. Ну, ты даешь, Саша, стране угля! — восхищенный китаец улыбался.

— Хоть мелкого, но до х… — зло бросил ему в ответ Саня.

Ли засмеялся еще громче, одобряя черный юмор. Он кивал головой и повторял смеясь:

— Мелкого, но до х… мелкого, но до х…

Наконец, отсмеявшись, Ли Цзы спросил:

— Саша, а не хочешь поучаствовать в спортивном бою?

Саня в ответ только удивленно вскинул брови.

— Понимаешь, — продолжал китаец, — через несколько дней к нам в организацию приедут очень почетные гости, и начальство по этому поводу устраивает банкет, но кроме него хотят показать им и что-то особенное, произвести впечатление. Например: бой лучшего каратиста общества с лучшим бойцом русского стиля. Это, конечно, тебе зачтется, и может появиться шанс…

— Какой шанс? — перебил Саня.

— Не знаю, — замялся переводчик. — Ну, что скажешь?

— Да я, в принципе, готов, — ответил Орлов. — Настоящий боец всегда жаждет боя.

— Тогда хорошенько готовься. От организации будет лучший боец, потому что боссы наслышаны, как ты дерешься. Он учился карате в Японии у самого Масутацу Оямы. Но все равно победит дружба. Так ведь говорят в СССР? — китаец хитро подмигнул и вышел.

«Ну что ж, бой так бой. Мне терять нечего. Только ничего красивого они в нем не увидят», — решил Саня.

«Мы все — члены одной большой семьи» — эти выведенные вязью слова на пригласительном билете служили пропуском на торжественную церемонию открытия нового «спортклуба». Клуб был легальным прикрытием для гонконгской триады «Уважение и справедливость». Около трех сотен гостей со всего мира приехало в Гонконг. На торжество собрались представители практически всех крупнейших гангстерских кланов Японии, Гонконга, Сингапура, Тайваня, Колумбии, США и Европы, чтобы выработать «мирную конвенцию» о разделе сфер влияния.

Как полагается на форумах мирового уровня, было общее заседание с докладами представителей разных стран и кланов. Затем собравшиеся разделились на группы по интересам, в которых согласовали всевозможные вопросы в самых разных регионах мира. После чего проголодавшихся участников пригласили на обед, плавно переходящий в ужин, где продолжались переговоры и согласования. Вечер же полностью посвящался отдыху.

На вечер для гостей была приготовлена обширная программа на любой вкус и интерес. Обставленная в восточном стиле опиумокурильня, шикарный европейский бильярд, тир с набором стрелкового оружия лучших оружейных фирм мира, сауна с бассейном, выложенным плитами испанского гранита… Обслуживали гостей профессиональные проститутки с Гавайских островов. Гвоздем программы должен был стать бой между лучшими представителями рукопашного боя — «Китайский дракон против русского медведя»…

— У него черный пояс. Будь осторожен! — шепнул Ли Цзы Орлову перед его выходом на арену.

— Да мне, плевать, какой пояс у вашего узкоглазого, хоть рыжий! Вырублю его по-русаки, чтобы забыл свои японские штучки. Сейчас я ему покажу, как дрались в НКВД! — таким своеобразным методом настраивал себя Саня на победу.

Раздался гонг. Бойцы сошлись в центре круга в традиционных белых кимоно. Сквозь щелки глаз китаец внимательно следил за Александром. Тот стоял неподвижно, как гора, готовая в долю секунды извергнуться берсерком. Китаец передвигался неслышно и плавно, кружа перед русским в своеобразном танце, делая какие-то непонятные для Орлова движения руками.

Вот, наконец, он пошел на контакт — атака ногой. Александр как будто ждал и неуловимым движением ушел от удара. Еще одна атака китайца ногой. И опять Орлов уходит от удара. «Ну, давай, давай, смелее! Ты же у себя дома. Атакуй, падла, я жду!» — мысленно разжигал себя Саня. Но вторая его половина, его второе «я» оставалось холодным, как лед, фиксируя все передвижения китайца и действуя в автоматическом режиме, как компьютер. Это особое состояние настоящего бойца.

И китаец «дал». Атака сразу двумя руками. Александр ушел от контакта. Через несколько секунд «китайский дракон» снова атаковал. Последовали одна за другой атаки ногами, и снова Орлов в каких-то трех-четырех сантиметрах от контакта уходит от удара. Так продолжалось не больше трех минут. И все время Александр не давал китайцу даже коснуться себя, только сжатый воздух от резких ударов проходил по его телу.

Зрители, окружавшие арену боя, недовольно зароптали. Шум от возгласов: «русский боится», «этот русский не хочет драться» становился все сильнее. И китайский боец, распаленный бесплодной борьбой, решил показать свой красивый коронный удар двумя ногами в прыжке. «Ну вот и дождался!» — решил про себя Орлов, когда увидел, как китаец оттолкнулся от пола для прыжка. Секунда, вторая… «Дракон» летит в прыжке… Тело неподвластно ему, и лишь когда он на долю секунды коснулся пола, последовал резкий удар Александра. Орлов вложил в этот удар ребром ладони в кадык всю свою силу, злость и ненависть и к «китайскому дракону», и к этому обществу в смокингах и декольте, и все отчаяние от своей неудачной судьбы-злодейки.

Не все сразу поняли, что произошло. Резкий, как молния, удар многие попросту пропустили и теперь ошарашенно глядели на распростертого китайского бойца, изо рта которого потоком текла кровь. «Ему конец», — подумал Александр хладнокровно. Жаль было только себя, оказавшегося здесь, на другом краю света. Он победно вскинул голову и горделиво, с презрением глядел на окружавшую его публику с чуждым, непонятным ему мировоззрением.

Луис Альмейдо, представитель колумбийских наркокартелей, внимательно следил за ходом боя с бокалом шампанского в руке. Он был идеологом и организатором службы безопасности. И Большой Луис не пропустил смертельный удар Орлова. «В этом парне что-то есть. Он не так прост, как кажется, — подумал он. — Не забрать ли его к себе в службу безопасности? Человек без будущего, без родины — то, что нам надо. Но сначала наведу-ка о нем справки…»

— Вас интересует этот русский? — спросили Большого Луиса, когда он сидел за традиционным китайским чаем в узком кругу верхушки гонконгской триады.

Альмейдо в ответ лишь кивнул головой. «Эти китайцы — большие хитрецы, — подумал он, раскуривая сигару. — Не поймешь сразу, кто же у них главный». Трое китайских мужчин и одна женщина не переставали улыбаться ему, сидя за низким чайным столиком. «Все-таки, наверное, она», — решил Альмейдо, видя, с каким уважением и почтением китайцы обращались с женщиной.

— Так что же это за парень? — обратился он к ней.

Китаянка мило улыбнулась колумбийцу и поставила на столик изящную фарфоровую чашечку.

— У нас с ним теперь большая головная боль. За ним тянется кровавый след из Афганистана, где он воевал за русских. Здесь, в Гонконге, он уже успел убить полицейского патрульной службы, поэтому по законам нашей страны ему грозит смертная казнь, если его, конечно, поймают.

Альмейдо с удовольствием затянулся гаванской сигарой: «Они хотят отправить его отсюда или устранить. Он стал опасен и не нужен».

Китаянка, нисколько не поморщившись от клубов сигарного дыма, продолжала:

— Как передали наши друзья из полиции, на него, как на европейца, убившего гонконгского полицейского, подали в розыск в Интерпол. Теперь же этот бывший парашютист на ваших глазах, уважаемый Луис, убил нашего лучшего бойца-рукопашника, хотя его предупреждали, что это просто показательный бой. Наши люди очень недовольны, — она развела в стороны свои миниатюрные ручки, выглядывающие из рукавов расшитого золотыми драконами кимоно. — И мы пока не знаем, что с ним делать.

«Знаете вы, что делать, — подумал Альмейдо. — Еще ни один не всплыл со дна Южно-Китайского моря». А вслух сказал, улыбаясь собеседникам:

— Отдайте его нам, мы найдем ему достойную работу.

Китаянка обвела взглядом своих коллег. Те в ответ еле заметно кивнули.

— Он — ваш, — улыбнулась она Альмейдо.

Тот наклонил голову по-китайски, в знак признательности, все засмеялись.

«Гость на Востоке — подарок Аллаха… или Будды», — почему-то вспомнил Луис Альмейдо.

Орлов тупо глядел в идеально белый потолок, лежа на кушетке в своей комнате-камере. «Теперь мне хана», — думал он, вспоминая злые взгляды китайцев из «почтенного общества». Они уже не улыбались ему, как прежде, без всякого на то повода.

В дверь осторожно постучали.

— Заходи, кто там, — отозвался Саня.

В комнату с пузатой бутылкой коньяка в руке ввалился пьяный в стельку Ли Цзы. «Это уже интересно», — наблюдая за китайцем, подумал Орлов. Переводчик-консультант бросил на низкий столик цветной англоязычный журнал и на него поставил, как припечатал, бутылку.

— Это коньяк — хороший, настоящий французский! — пьяно растягивая слова, кивнул Ли Цзы на бутылку. — А это — «Тайм», нехороший американский журнал. Сейчас мы будем пить коньяк и смотреть журнал. Ты мне нравишься, Саша, но я тебе принес плохие новости. Тебе, как говорят в России, э… кранты. Да, именно кранты. Давай выпьем!

— Да я уже давно не слышал хороших новостей. Вали до кучи. И наливай… только по-русски, — Орлов действительно был спокоен от равнодушия за свою судьбу.

Китаец с радостью кивнул. Выпили сразу, «по-поршневому», грамм по 250. Ли Цзы на глазах пьянел все больше, и хотя старательно выговаривал русские слова, его речь была с длинными паузами.

— Кранты крантами, но выход есть, конечно. Раскопали про тебя кое-что. Что ты ворочал в Афгане. Ты, Саша, много крови попортил нашим братьям-мусульманам. Ну да Аллах с ними. Теперь тут, в Гонконге, грохнул нашего копа. Ты в розыске в Интерполе. А теперь в показательном бою ухайдакал лучшего нашего бойца. И все наши точат на тебя зуб, готовы живьем сожрать. Такие номера здесь не проходят, но еще не вечер. Есть возможность рвануть отсюда живым и невредимым в очень далекую страну. Один из гостей нашей конференции готов забрать тебя с собой. Что на это скажешь?..

— Что ты молодец, Цзы! — Саня показал китайцу большой палец в знак одобрения.

— Почему? — удивился переводчик.

— Здорово по-нашему шпрехаешь. А куда ехать-то?

— В Колумбию. Решай.

«Да что тут решишь? — думал Орлов. — Мишки до сих пор нет. Кругом обложили, как волка, флажками…» Он подвинул стакан китайцу. Выпили по маленькой. Помолчали. Саня обратил внимание на журнал.

— А это что? Тоже переводишь?

— Нет. Тут те плохие новости, про которые я тебе говорил, — Ли Цзы полистал журнал, найдя наконец нужное место, ткнул пальцем в большую цветную фотографию. — Во!

— Чего — «во»? — передразнил его Саня, но, взглянув на фото, поразился.

На профессионально четкой фотографии был он, Александр Орлов, в «пустынке»[65] и… Ахмад Шах Масуд, вождь пандшерских моджахедов с чашками чая в руках. Мирная идиллическая картина на фоне гор с пронзительно-синим небом.

— Ну и что? — недоумевал Орлов, вопросительно взглянув на китайца.

— А то, что здесь ты, со слов американского журналиста, обыкновенный предатель. И ты не просто пьешь чай с главарем душманов, а воюешь на его стороне. Даже заголовок репортажа называется просто, как выстрел: «Еще один советский офицер перешел на сторону моджахедов». Дальше по тексту: «В их священной войне против советских оккупантов наступает коренной перелом». Вот и твоя фамилия указана.

— Ты не брешешь? Я же английский плохо знаю.

— А чего мне брехать? Брешут собаки. Какой смысл? Ты и так весь в говне.

— Смотря для кого. Для себя — нет. А что это за журнал, Ли?

— «Тайм» — известный американский журнал. По всему миру ходит, как доллар.

— Значит, и у нас, в Союзе…

Китаец, соглашаясь, пьяно кивнул головой:

— Да уж теперь, конечно… знают.

Саня отчаянно рубанул рукой по воздуху:

— Вот сволочь — этот американец!

Ли Цзы, подтвердив кивком головы, закурил и, выпустив клуб дыма, пояснил Сане:

— Обыкновенное дело. Война, Саша, идет не только пушками и танками. Это черная пропаганда. У вас, в Союзе, красная пропаганда. Вот и вся разница.

Орлов встал, заходил по комнате. Глаза глядели на окружающие предметы, но не видели их. Мысль была только одна: «Всем скажут, что я предатель. В училище, в городе, в школе. А дома? Плохие вести быстрее летят, чем хорошие. Все будут думать, что я предатель. И как оправдать себя? Кто мне поверит? Когда тут такое написано. И фотография. Как я буду глядеть в глаза „афганцам“, простым русским офицерам и солдатам, матерям и отцам погибших парней? Теперь надо вернуться домой по любому. Найти бы этого писаку да разобраться с ним. Я б его…»

Цзы, посапывая, дремал в кресле. Орлов присел на кушетку. Алкоголь совсем не «забирал» парня. Мысли, как часы, отщелкивали одна за другой. «Что ж, теперь ждать Мишку бессмысленно. Надо достать этого янки. С Колумбии, конечно, поближе, да может, и возможностей будет больше. Я оттуда сорвусь, хрен меня возьмешь. Видал я их всех, или я не из РКПУ…».

Он растолкал китайца.

— Эй, толмач, проснись! Передай своим начальникам и этому гостю… Ну, ты знаешь кому. Я согласен.

Ли Цзы заулыбался, потер ладони друг о друга:

— Ну вот и хорошо. Я им скажу, Саша. Хотя мне жаль с тобой расставаться.

Орлов, приняв решение, внутренне успокоился. Окружающий мир стал приобретать привычные очертания. Похлопал китайца по плечу, улыбнувшись, спросил:

— Ли, а чего это ты сегодня так нажрался? На тебя непохоже.

Переводчик-консультант помрачнел, от улыбки не осталось и следа, махнул в отчаянии рукой:

— Сегодня и для меня плохие новости пришли. Власти Красного Китая наконец разрешили гонконгцам посещать у себя близких родственников.

— Ну и что? — Саня не понимал.

— А то, что теперь, когда приоткроют границу, с той стороны тоже полезут сюда из военной разведки, из политической. У них будет гораздо больше возможностей. И, боюсь, они скоро вычислят меня. Тогда мне конец. Они и раньше здесь были и теперь есть, но перед ними стояли другие задачи. В Красном Китае очень не любят перебежчиков-предателей. Так что мне тоже надо бежать отсюда. Только пока не знаю, как и куда. Так что, Саша, давай на посошок. Может, больше и не увидимся.

— Ну что ж, давай, Ли. Молодец, помнишь русские обычаи!

Выпили. Китаец печально махнул рукой.

— Я русских люблю. Только правители у вас, как в Красном Китае, хреновые. А русские — хорошие.

— Ну, давай, Ли, иди, — провожал его Орлов, видя, что китаец скоро упадет в пьяную спячку.

Переводчик согласно кивнул и вышел, шатаясь. Орлов задумался на несколько секунд, выскочил за ним.

— Ли! Ли! — встряхнул он китайца так, что у того голова замоталась, как у куклы. — Как зовут того американца? Того, что написал в журнале про меня? — Орлов боялся, что Ли Цзы забыл по пьянке имя журналиста.

— Американца? Да зачем тебе он? Он вон где, в Штатах.

— Имя помнишь? — Саня уже разозлился.

— Конечно. Ник Джексон. Да, точно. Ник Джексон из «Тайма».

«Пьян-то пьян, а мозги работают», — подумал Орлов, а вслух сказал, похлопывая китайца по спине:

— Хорошо, Ли. Иди по-тихому, не упади.

Вернувшись в свою комнату, устало плюхнулся на кушетку. «Что ж, как говорят французы, „вино откупорено, его надо пить“. Мое горькое вино», — подумал Саня. Вращающиеся лопасти вентилятора под потолком напомнили ему лопасти вертолетов в Афгане…

Огромная туша суперавиалайнера «Боинг-747» заходила на посадку в нескольких десятках метров от вершин небоскребов.

С интервалом не больше часа с моря над жилыми кварталами Гонконга в строгой очередности садились самолеты-гиганты со всего мира в аэропорту мини-республики. Натужный вой турбин глушил все звуки вокруг. Гонконгцы давно привыкли к нему, как и к воплям чаек с моря. Аэропорт Гонконга уникален по своему расположению, и только первоклассные пилоты могут взлетать и садиться здесь.

В пестрой толпе авиапассажиров, снующих туда-сюда с багажом и без, затерялись двое неприметных на первый взгляд мужчин, которых вряд ли узнала бы даже родная мама. Оба блондины, в строгих европейских костюмах, в черных очках, с небольшими кейсами в руках. Их никто не провожал и тем более не встречал. Но обоих искал Интерпол по всему миру.

Орлов и Альмейдо. Судьба связала этих двух людей.

Преступная гонконгская организация «Уважение и справедливость» проводила их на другой материк со всей тщательностью. Несколько часов над каждым из них трудились высококлассные гримеры. Результат оказался великолепен, как и документы каждого. На конспирацию в солидной триаде денег никогда не жалели. Один шанс из тысячи, что таможенники или полицейские аэропорта смогли бы опознать Альмейдо по фотографии, а неизвестного европейца — по фотороботу.

Альмейдо внимательно вгляделся в огромный черный щит табло, где перечислены были все сегодняшние рейсы, и наконец найдя нужный, кивнул Орлову.

— О’кей. ВА-151[66].

Орлов поискал эти цифры на табло, и маленькая надежда на удачу окрылила его, потому что ВА-151 — это «Гонконг — Лос-Анджелес». Мысль была проста, как гвоздь в доске: «А не свалить ли мне в Штаты? На хрена мне эта Колумбия? Для начала разберусь с журналистом, а потом… потом будет видно».

Колумбиец слегка толкнул Саню локтем, показал на табло и свои часы:

— Three hours. Let’s go to bar,[67]

— О’кей, — кивнул Орлов.

He спеша они пробрались к бару через мешанину людей. Толпа разнолика, разноязычна — все краски земного шара, и Саня невольно разглядывал ее и прислушивался к ней.

Американского типа бар оказался полупустым, потому что с интервалом в полчаса улетело несколько бортов. Смуглый бармен-китаец, одетый по европейскому стандарту с бабочкой на шее, приветливо улыбнулся усевшимся за стойку клиентам.

— Whiski? — спросил Альмейдо Орлова.

Саня отрицательно покачал головой:

— Vodka. Russian vodka.

— О’кей, — колумбиец сделал заказ.

Когда бармен наполнил высокий стакан всего на 1/5 объема, Саша вопросительно показал пальцем на мини-дозу и просто пояснил:

— Russian drink — fife american.[68]

Китаец заколебался, барменам запрещено наливать клиентам больше установленного количества: двойная порция — дважды по 30 грамм — это предел. Но клиент всегда прав, и вообще, кто их поймет, этих «недопеченных белых», поэтому он выполнил заказ Александра. Восторг и удивление прочитал Саня в глазах бармена и Луиса Альмейдо, когда одним махом проглотил упятеренную американскую порцию.

Жадно закусывая безвкусной пресной сосиской в булочке (хот-дог — «горячая собака»?!), Орлов спросил колумбийца, показывая на стакан:

— Ну а ты, господин хороший, смогешь russian drink? А? Или кишка тонка?

Альмейдо понял, хоть и не слова не знал по-русски. Что ж тут не понять? Но болел Альмейдо с похмелья всегда тяжело, с надрывом, поэтому отрицательно покачал головой. Саня задорно подмигнул, ткнул пальцем ему в живот, засмеялся:

— Bad boy. Very bad boy.[69]

Выросший в трущобах Медельины, Луис Альмейдо достиг высот в наркокартеле только благодаря одному своему качеству — никогда ни в чем никому не уступал. Мальчишкой дрался он до кровавых соплей, был жестоко бит, но снова и снова кидался в драку. Не обладая физической силой, только благодаря стойкости и упрямству, выходил Луис победителем из уличных разборок. Полуголодное выживание на улицах Медельины закалило его, и, начав с простого «мула» в наркокартеле, он достиг почти невозможного для парнишки с улицы, став заместителем наркобарона по безопасности. Альмейдо, несомненно, был умным, хитрым, смелым, стойким, но и упрямым человеком. Поэтому подначка Александра «завела» его. Колумбиец, раздраженный, как бык на корриде, позвал бармена:

— Russian drink, please.

— Вот. Молодец, Луис! Прямо good russian boy![70]

Алкоголь и подначка над колумбийцем развеселили Александра. Страх перед будущим в глубине души исчез. Саню охватил кураж. Веселые мысли полезли в голову: «А что? Напоить этого метиса до чертиков, так чтоб до Штатов не очухался, а там оторваться… Слабо этим нерусским водочку-то жрать!»

Плохое знание английского языка подвело Орлова. Он поманил к себе бармена, с трудом подбирая слова:

— Так, косоглазый… будем делать… «северное сияние». Северное — north, сияние не знаю. Во, свет — «light». Короче, слушай, russian north ligth.

Китаец, улыбаясь, как будто понимая, что ему говорят, кивал головой.

— Так, two american drinks of russian vodka,[71] — приказал Саня.

Бармен манипулировал с бутылками и стаканами и вопросительно глядел на необычных клиентов. Два стакана были наполнены наполовину.

Саня, не зная, как по-английски «шампанское», объяснил мимикой лица и рук:

— «Бух!» — взор в потолок. — «Пш-ш-ш…», — руки в стороны.

Китаец наконец понял:

— Champagne?

— О’кей, champagne, — подтвердил Саня и показал на стаканы с водкой.

Бармен проворно заработал. Оба высоких стакана были доверху долиты золотистым шипучим вином.

Орлов вопросительно показал Альмейдо на стаканы:

— Ну что, рванем, Луис? Russian nortn light. Или как?

Алкоголь уже хорошо «забрал» колумбийца, но он старался не показывать вида. Увидев подсмеивающегося над ним русского парня и внутренне распаляясь от выпитого, Альмейдо отчаянно махнул рукой:

— О’кей.

— О’кей, так о’кей, — согласился Саня, смеясь, и потянул «северное сияние».

Альмейдо вслед за ним с великим трудом вытянул стакан russian north light, громко засопел и пьяно уставился на Александра. Саня удовлетворенно похвалил колумбийца:

— Вот молодец, Луис. Good boy. Сопи-сопи. Это тебе не кокаин нюхать. Ну что, парень, продолжим русский банкет? — Он одобрительно похлопал Альмейдо по плечу: — О’кей. Good boy. Почти russian boy.

Тот в ответ пьяно засмеялся. Орлов показал колумбийцу на выстроенные как на парад бутылки:

— Это все здесь — туфта. Сейчас, Луис, я тебе закажу самый главный russian коктейль. «Ерш» называется. Как по-английски, не знаю. Короче, fish. Рыба. Значит так, Луис. Самый главный russian, самый лучший — fish russian коктейль.

Колумбиец пьяно лупил глаза.

— Эй, человек, — позвал Саня бармена, — давай drink.

Китаец боялся выговора от своего начальства за пьяных в баре, но понимал, что, если он не выполнит заказа, случится еще что-нибудь ужаснее. Так что он старательно выполнял все, что говорил этот «недопеченный». А Орлов командовал:

— Так. Three american drinks. О’кей.

— Теперь — beer, пиво.

Китаец удивленно переспросил:

— Beer?

Саня подтвердил:

— Beer, beer. До верха… правильно, под завязку! Заказ был готов. И Альмейдо был почти «готов». Саня снова похлопал его по плечу:

— Ну что, russian boy, давай. Не боишься? Best russian — russian fish. Understand?[72]

Колумбиец тяжело вздохнул, кивнул, соглашаясь:

— О’кей. Best russian.

— Ну тогда go-go, поехали! — Саня подвинул ему высокий стакан с «ершом». — Водка без пива — деньги на ветер. Давай. Go! Я-то вытяну, мистер Альмейдо, а вот ты… поглядим.

Стаканы звякнули одновременно о длинную, как взлетное поле, стойку бара. Глаза колумбийца осоловели, взор был пуст, как пробка. Он сидел, тупо уставясь прямо перед собой. Что-то вспомнив, Альмейдо стал ковыряться в пиджаке, бормоча:

— One, five, one. One, five, one…

Саня понял, что он ищет авиабилеты и говорит номер рейса «1–5—1», 151, и успокоил его:

— О’кей. One, five, one. Сиди, родной, не колыхайся. Все под контролем ВДВ, улетим. Куда ж нам деваться?

Колумбиец согласно кивнул и стал стеклянными глазами глядеть на прибывающих посетителей бара. В аэропорту приземлилось сразу несколько авиалайнеров, и разноязычная публика как саранча облепила все свободные места. На помощь одинокому бармену пришли еще трое, прибавилось и официанток в зале. «Сервис, — подумал Саня, — не то что у нас, не дозовешься».

Загрохотала англоязычная рок-музыка, перекрывая шум и гам толпы. Рядом с Орловым за стойку уселся араб в национальной одежде, с чалмой на голове, как у бедуина. Он не спеша потягивал через соломинку апельсиновый сок. Араб повернулся, оглядывая зал. Взгляды их встретились.

— Ты? — изумился Саня, узнав наконец друга.

— Тихо, тихо, — улыбнулся Штромберг одними глазами. — Что ты вперился в меня, как баран в новые ворота! Отвернись, черт, гляди прямо перед собой. Я для тебя здесь никто. И слушай, что я тебе сейчас буду втолковывать. Возьми кофе, не сиди истуканом, водки тебе уже хватит. Как твой друг?

— «Приплыл», — ответил Саня и, подозвав уже знакомого бармена, заказал кофе.

Мишка, как всегда, был лаконичен:

— Что ты с ним надрался? На радостях, что сваливаешь отсюда?

Саня помрачнел:

— Да какие, Миш, радости. Из огня да в полымя. Думаю рвануть от него в Штаты. Мне одного засранца-американца там надо достать, журналиста.

— Ника Джексона из «Тайм»?

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, Саня, знаю, — усмехнулся Мишка, — профессия такая.

— Я б его…

— Тихо, тихо, Саня. Пока я мотался по делам института, ты тут дел великих наворочал. Я здесь, в Гонконге, уже несколько дней. Пока тебя нашел… Ты уже в такую западню попал, похлеще «коза ностры». Никак не мог с тобой встретиться.

— Как нашел?

— Долго рассказывать. Одно скажу: доллар, он везде доллар. Вытащить тебя сейчас никак не могу. Да и потом, как я понимаю, тебе нужна полная реабилитация. А как погибла вся твоя спецгруппа в Афганистане, не хочешь узнать?

— Как погибла? Да просто. Нарвались на засаду, очень мощную, вот и легли все парни кроме меня. Лучше б и я…

— Это была не простая засада. В горах, на тропах, в кяризах[73], короче, на всей площадке приземления — тысяча душманов ждала именно вас.

— Как? Нас кто-то сдал? Кроме наших ни одного афганоида не было на совещании в ГРУ в Кабуле. Откуда такие сведения?

— Помнишь, тащили раненого душмана, которого потом отдали Хекматияру?

— Ну, помню.

— Этот «кровник» Хекматияра оказался не простым моджахедом в штабе Масуда. Так вот он все время бормотал, что вам, шурави, все равно хана, что у вас в штабе есть их человек. Надо все проверить и вычислить их человека, того, кто вас сдал Ахмад Шаху.

— Да, дела…

— Я тебе помог вырваться там, помогу и здесь. Но и ты должен помочь мне.

— Тебе или Израилю?

— И мне, и Израилю, и США, и себе поможешь.

Орлов чуть не присвистнул от удивления:

— Но мы же потенциальные враги, Миш. СССР и Израиль. Как помогать вам? ЦРУ? Я и так уже предатель, если верить этому американскому журналу.

— Вот именно — если. Все будет хорошо, поверь. Сам Бог послал этого Альмейдо. Кстати, ты знаешь, кто это?

— Да, какой-то пахан там, у себя в Колумбии. А что, он вам нужен? Так бери его, пока тепленький.

— Нам он не нужен. Он нужен американцам.

— ЦРУ?

— Да, и не он один. Они там, в Колумбии, хотят провернуть какую-то операцию, им нужен свой человек в наркокартеле. Деталей я не знаю. Мы с ними сотрудничаем по разным направлениям и дали информацию о тебе, когда Альмейдо взял тебя в «подарок». Врубаешься?

— Врубаюсь. И что я буду иметь со всего этого?

— Ты поможешь нам, помогая американцам. Родину ты никакую не предаешь. Американцам ты нужен для борьбы с колумбийской наркомафией, только и всего. Так что береги своего друга как зеницу ока.

— Да спит он пока. «Северное сияние» и «ерш» — это наш напиток, а не метисов.

— Видел, как ты его поил. Крепкий ты, Саня, на выпивку. Я бы столько не осилил. Что тебя интересует еще?

— Миш. Не буду я лезть в эту кашу. И так весь в дерьме.

— Ставлю вопрос по-другому. Хочешь разобраться с американцем? Хочешь узнать, кто сдал вашу группу в Панджерском ущелье? Домой-то хочешь вернуться, в конце концов?

— Спрашиваешь. Ну и что надо делать?

— Так какого ты х… ломаешься? Я тебе дело говорю! А ты? «Родина, предатель…»

— Знаешь, сколько наших в плену у душманов? Эта Родина пальцем хоть шевелит, чтоб их вытащить оттуда?

— В Израиле и Штатах своих не бросают, кстати.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, иначе б тебе не говорил. В общем, так. Помогаешь американцам в Колумбии, а я лично займусь стукачом, его найду и отдам всю информацию по нему тебе. Дальше — твое дело. Кстати, в Афгане мы и американцы пересекались совсем под другим углом. Там мы почти враги. Так, к слову. В Колумбии делай, что хочешь, но ты должен стать своим в доску. Если сработаешь нормально, янки смастерят тебе американский паспорт и гражданство. Морду Джексону можешь набить и взять с него опровержение хоть с печатью «Тайма». Понял?

— Понял-то я, понял. А дальше?

— А дальше — хочешь, поезжай домой, а там или сдавайся КГБ, или разбирайся со своим стукачом. Можно наоборот. А может, и в Штатах останешься. Это на выбор. Твое дело.

— Шутишь? Какие Штаты, кому я там нужен?

— Зато в СССР ты наверняка понадобишься КГБ… Значит, так. Сейчас летишь с этим наркобандитом. И работай там на всю катушку. Репутация у тебя — дай дороги. Каждое воскресенье в Медельине в баре «Серебряная звезда» после восьми часов вечера тебя будет ждать человек американцев. Он опознает тебя по фото. Пароль прост. Тебя спросят: «Парень, ты из Боготы?» Ты ответишь: «Я из Сан-Франциско». Все через этого человека. Понял?

— Понял.

— Ты мне веришь?

— А что мне остается, Миш? Слушай, дружище, ты в такой системе пашешь… Нельзя никак домой сообщить, что я жив, здоров и что никакой я не предатель, а? А то если родителям сообщат — труба тогда.

— Никакие каналы не нужны, Сань. Это все просто. Я сейчас…

Михаил поднялся и исчез в толпе и гаме переполненного бара. Через несколько минут он уже вернулся с конвертом и открыткой.

— На-ка, — Штромберг подвинул открытку с видами Гонконга и ручку Орлову. — Пиши что хочешь, а на конверте адрес я напишу. Диктуй, я подзабыл….

Запечатав конверт, Михаил пристально взглянул в глаза Орлову:

— Ну что, Саня, на посошок и в разные стороны? Бог даст — свидимся.

Россия. Провинция. Небольшой город Н-СК.

Орлов-старший, возвращаясь с работы, по многолетней привычке открыл у калитки почтовый ящик. Среди газет затерялся маленький листок бумаги. Приглядевшись внимательнее, он понял, что это повестка в военкомат.

«С Сашей что-то, — екнуло сердце. — Убит, ранен или еще что? А может, и ничего страшного?» — успокаивал себя Орлов. Сразу вспомнились обрывки разговоров об Афганистане среди знакомых. Эта информация резко отличалась от официальной. По официальной выходило, что советские солдаты и офицеры сажали там деревья, восстанавливали взорванные школы и раздавали хлеб местному населению. По неофициальной передавали из уст в уста совсем другое: о засадах душманов, об отрезанных головах шурави, о сотнях убитых и тысячах раненых, которых «черные тюльпаны»[74] везли практически во все города и деревни Союза. И верилось, и не верилось. Но дыма без огня не бывает…

На другой день, ничего не говоря жене, Орлов пришел в назначенное время в нужный отдел горвоенкомата.

Майор, комиссованный из армии по здоровью, был доволен собой донельзя. Еще бы: ни личного состава, ни оружия, начальство особо не гнетет, сухо, тепло, чисто. И оклад даже выше! Сначала он думал, что тысяча рублей, которую дал «для подмазки» врачам, чтобы «нашли» нужную болезнь, — это много. Но — когда из Афганистана пошли цинковые гробы, калеки и вообще жуткие вести, понял, что легко отделался. Что такое тысяча рублей! Была б голова цела. А долг, что ж… пусть выполняют другие. Он свое послужил. Теперь — начальник отдела, пусть и в маленьком городке, но и тут — вершитель судеб других людей, а себе — кум королю и сват министру.

В дверь постучали. Это была работа: бумаги и люди.

— Да-да, — майор поудобнее устроился за столом.

Орлов-старший зашел и протянул офицеру повестку. Мельком глянув на фамилию в повестке, майор сообразил, по какому делу пришел этот седой пожилой мужчина, и сразу предложил:

— Присаживайтесь, товарищ Орлов.

Мужчина послушно сел и вопросительно посмотрел на офицера. На секунду, замявшись, тот спросил:

— У вас, товарищ Орлов, есть родственники за границей?

Тот удивился вопросу. Чего-чего, а этого он не ожидал, но ответил сразу же:

— Есть, наверное. Должны быть.

— Вы поддерживаете с ними связь, какие-то отношения с ними у вас есть? Переписка?

— Нет, ни с кем, ничего, — быстро ответил Орлов-старший, недоумевая: «К чему все это? Для чего вызывали в военкомат, а не в КГБ?».

— А ваш брат? Что вы знаете о нем? Где он, чем занимается? — продолжал майор.

— Это что, допрос? — взорвался Орлов. — Зачем меня вызывали? Узнать о моих родственниках? Я об этом уже писал в анкетах в свое время.

— Да нет, товарищ Орлов, — желая смягчить разговор, майор успокоил собеседника. — Это не допрос. Мы знаем, что вы вне всяких подозрений, знаем вас как ветерана Великой Отечественной, не раз награжденного. Но, к сожалению, у меня для вас плохие новости, и вы сейчас поймете, почему я задавал эти вопросы, — майор выдержал паузу, вздохнул: — Все дело в том, что ваш сын Александр Орлов, лейтенант ВДВ, недавно закончивший училище, по непроверенной информации… — Орлов-старший замер, боясь услышать самое худшее. Военный чиновник бесстрастным голосом продолжал: — Я повторяюсь, по непроверенной информации, в первой же боевой операции в Республике Афганистан перешел на сторону афганских контрреволюционеров.

— Здесь можно курить? — ошеломленный Орлов-старший не знал, что сказать майору, так это было неожиданно для него.

— Курите, — офицер подвинул пепельницу.

Руки опытного хирурга мелко тряслись, когда он прикуривал от зажигалки майора. С трудом справившись с собой, Орлов спросил:

— А откуда у вас эта информация? Кто такое мог сказать про Александра? Всего полгода назад сын написал из Ташкента, что ненадолго поедет в Афганистан. Это было его последнее письмо. А потом как в воду канул. Ничего больше от него не было.

— Это информация из иностранного журнала «Тайм». Здесь нет никакой военной тайны, — уточнил майор.

— Ну, нашли кому верить, — облегченно вздохнул Орлов.

— Но там есть фотография. Ваш сын сидит рядом с главарем крупнейшей афганской контрреволюционной группировки и пьет чай, — военный чиновник нехотя доказывал свое.

— Пьет чай? — не понял Орлов. — Можно поглядеть на эту фотографию?

— Да, пьет чай, — майор поморщился. — Этой фотографии у меня нет. Но самое интересное, что фотомонтаж исключен. Эксперты КГБ не ошибаются.

— А если ошиблись? — с надеждой в голосе спросил Орлов.

Но майор упрямо доказывал свое:

— Вряд ли. Дело в том, как сообщили сюда, в военкомат, что вся группа, принимавшая участие в операции, погибла, за исключением вашего сына.

— А может, он просто попал в плен? — надежда не покидала Орлова.

— Не знаю, — уклонился от ответа военный чиновник, — больше мне нечего вам сказать…

Большая беда пришла в дом Орловых. А беда одна не ходит, а приводит с собой еще череду несчастий. Жена Орлова, потрясенная известием о сыне, слегла с инфарктом, а через неделю ее не стало. Единственный сын, которого больше никогда не увидеть, — это был сильный удар для матери. И она его не выдержала.

Как клял себя Орлов за то, что он все рассказал жене. «Лучше было промолчать, — думал он, — может, все совсем не так. Да мало ли как бывает в жизни? Нет, не мог Саня перейти к душманам. Мой сын не такой. В нашей родословной это исключено. Верность до конца — вот наш девиз. Что же могло случиться на самом деле?..»

Ему казалось, что все происходит не с ним, а с кем-то другим. Все печальные хлопоты прошли, как в немом кино. Помогли коллеги по работе, соседи и бывшие его пациенты. И даже когда Орлов прощался на кладбище с женой, казалось, что это не по-настоящему, а какая-то глупая, неудачная инсценировка. Только через несколько дней после похорон он понял, наконец, что теперь никогда не будет рядом любимой женщины, что он потерял ее навсегда. Орлов-старший остался один, и еще труднее было поверить ему в то, что он никогда не увидит единственного сына. Но все равно, надежда теплилась в душе, как уголек в затухающем лесном костерке. А она, надежда, умирает последней…

Постаревший за несколько недель на десяток лет, Орлов возвращался с кладбища, куда приходил каждый день. Дом стал для него пустым. Теперь он не спешил домой, как прежде. Меланхолично, по инерции, открыл Орлов почтовый ящик и ахнул. Среди газет лежал иностранный авиаконверт без обратного адреса.

— Это от Сани! — обрадовался отец и дрожащими руками разорвал конверт.

Выпала фотооткрытка какого-то иностранного города. Но на обороте Сашиным почерком было написано всего несколько строчек: «Я жив и здоров. Никому не верьте, я не предатель. Попал в трудную ситуацию, но ничего — прорвемся. Все объясню потом. Что бы ни было, я все равно вернусь домой, в Россию. Эту открытку и конверт порвите и никому ничего не говорите. Ваш Александр». Орлов тяжело вздохнул и внимательнее стал разглядывать открытку. На ней мелко по-английски было напечатано «Гонконг».

«Гонконг? — удивился он. — Порвать?.. Наивный, милый мальчик. Так в КГБ ее уже прочитали… Но что бы ни случилось, я тебя дождусь. Нас, Орловых, не сломать!»

В аэропорту Боготы, столицы Колумбии, их встретили двое метисов, одетых в традиционную одежду индейцев воинственного племени чибча.

Дорога из Боготы вела через два главных хребта Колумбии, Восточную и Центральную Кордильеру, к подножию третьего — Западных Кордильер. Зрелище было впечатляющим. Высокие горы с холодным климатом чередовались с жаркими низменностями. Проехали через главную реку страны — Магдалену, которая несла свои мутные воды к Карибскому морю.

Как кадры кинохроники менялись перед Орловым ландшафты. Ничего подобного он не видел никогда. Красавец вулкан Руис с покрытой снегом вершиной дымился, как бы предупреждая людей, что в любой момент может восстать из подземных недр. Леса тропиков поражали своей пышностью. Деревья, опутанные снизу доверху лианами, были выше девятиэтажного дома, многие из них — с воздушными корнями-подпорками. Там, где солнечный свет попадал на землю, рос очень густой подлесок из бамбука, древовидных папоротников и кустарников. Деревья были покрыты мхами и орхидеями самых фантастических расцветок. Постоянно в зарослях мелькали бесчисленные птицы тропиков: попугаи, туканы, горгоны и самый удивительный вид Южной Америки — колибри, малышки вибрировали в полете, мгновенно меняя направление движения, зависая в воздухе мертвой точкой и даже двигаясь задом наперед. Проезжая высоко в горах, рев задыхающегося от нехватки кислорода уазика спугнул стайку маленьких оленей-пуду с изумительной золотисто-черной окраской. В предгорье Кордильер по обеим сторонам дороги на несколько километров тянулись знаменитые на весь мир кофейные плантации.

Только к вечеру на горизонте показались очертания большого города. «Медельин», — пояснил Альмейдо. Орлов подумал, что город — конечная точка их маршрута на сегодня. Но водитель, проехав еще несколько километров, неожиданно свернул с шоссе. Джип, сбросив скорость, уверенно углубился по узкой дороге в джунгли. Ветви кустарников и деревьев все время стегали по ветровому стеклу и брезентовой крыше «козлика».

Не прошло и часа, как дорогу перегородил шлагбаум, который охраняли двое по виду европейцев в камуфляже. Альмейдо поприветствовал их взмахом руки. Они молча подняли шлагбаум, искоса бросая взгляды на сидящего на заднем сиденье Орлова.

Через несколько минут уазик въехал в типичный армейский лагерь. Зеленые брезентовые палатки стояли строго в ряд. Несколько метисов возились у джипов. У грузовика-фургона возвышалась огромная антенна. Не видно было только часовых, но и при желании их трудно обнаружить в густой зелени кустарников.

Альмейдо, ничего не сказав Орлову и своим спутникам-индейцам, быстрым шагом направился в бунгало, закрытое сверху камуфляжной сетью.

Орлов присел прямо на траве у «козлика» и закурил. Никто не подходил к нему и никуда не звал. Разглядывая лагерь-базу, он подумал: «Ну что ж, не будем торопить события. Главное, прибыл куда надо, а там… как кривая вывезет». Он прилег на траву. Яркое синее небо стало темнеть вместе с заходом солнца. «Как в Кабуле, синева-то», — подумалось ему почему-то. Саней овладела апатия. Так бывает с человеком, полным сил, который не видит никаких ориентиров.

Саня почти задремал, когда кто-то слегка стукнул его по подошве ботинка. Приподняв голову, он увидел высокого блондина, с интересом разглядывающего его.

— Russian? — спросил блондин.

— Ага, — ответил Саня.

— Пошли, — по-русски сказал блондин с непонятным акцентом и, протянув руку Орлову, назвал себя: — Юзеф.

Саня пожал руку и представился тоже неполно:

— Александр.

В большой армейской палатке с десяток парней-европейцев в камуфляжной форме уставились на вошедших. Кто-то из них валялся на койке, почитывая журналы, четверо играли в карты. На бамбуковой перегородке аккуратно висело оружие, бинокли, приборы ночного видения, компактные радиостанции. В углу негромко пел что-то на испанском транзисторный приемник. «Спартанская обстановка», — подумал Саня.

— Кофе будешь? — спросил Юзеф.

— Давай, — не отказался Александр.

— Лучший в мире. Сорт «Медельин», — сказал Юзеф, наливая из огромного кофейника в маленькую чашку.

Саня отпил глоток и согласно кивнул:

— Годится.

Юзеф тоже налил себе кофе. Попыхивая сигаретами, несколько минут молча смаковали напиток. Орлов, в своем безукоризненном европейском костюме, на фоне парней в пятнистой маскировочной форме смотрелся как инопланетянин.

— Ты что, украинец, что ли? Акцепт у тебя какой-то, не пойму, — спросил Юзефа Саня.

— Нет, я поляк.

— Из Польши, что ли?

Юзеф усмехнулся:

— Нет, я с Брайтона.

Саня не понял:

— Это где?

Поляк терпеливо объяснил:

— Брайтон-Бич. Нью-Йорк. Соединенные Штаты.

Саня все равно ничего не понял, удивляясь про себя, но вида не показал:

— А русский откуда знаешь?

— Да ты что, с Луны упал? Там же русских полно! — Юзеф чуть не поперхнулся кофе. Подавив смех, объяснил: — Тут, Александр, все с разных мест, полный интернационал — англичане, французы, немцы, даже еврей один есть с Израиля. Короче, «Медельинский иностранный легион». Солдаты удачи. Кстати, по-русски они ни хрена не понимают. А ты по-английски говоришь, понимаешь?

— Мало.

— Ничего — жизнь научит. Я здесь старший. Бывший морской пехотинец армии Соединенных Штатов. Если что, все вопросы ко мне. Усек?

— Ага, — Саня стал вспоминать, что он где-то читал про «диких гусей» — солдат удачи. Профессионалы, они воевали за кого угодно, только ради денег. «Это еще не самый худший вариант», — подумал он.

— Воевал? — спросил его Юзеф уже без улыбки.

— Да, немного, в Афгане.

При слове «Афган» парни переглянулись друг с другом. Интерес к новоприбывшему в этих бескрайних джунглях у них не ослабевал. «Поняли слово „Афган“», — решил Саня.

— В каких войсках служил? — Юзефу тоже стало интересно узнать побольше о русском.

— В десантных. Air Born Force, — добавил Саня по-английски, чтобы поняли все.

— Ну что ж, годится, — удовлетворительно кивнул поляк. — У нас тут тоже парни не хилые. Прошли Анголу, Мозамбик, другие интересные места, а Давид вон даже повоевал на Ближнем Востоке. Он тоже бил моджахедов, воинов ислама, как и ты, — Юзеф добавил еще что-то на непонятном для Александра языке.

Услышав это, парень с типично еврейской внешностью, соглашаясь, кивнул головой. Поляк продолжил опять по-русски. Тон его речи изменился с благодушного на металлический.

— Теперь ты в нашей команде. Это приказ Альмейдо. Дисциплина у нас железная. Невыполнение приказа карается смертью. Пошли, подберешь себе оружие и снаряжение. Завтра со мной пойдешь в патруль.

Пробираясь по лагерю среди зарослей бамбука, увитого лианами, они неожиданно наткнулись на девушку, которая шла в сопровождении вооруженного пистолетом-пулеметом индейца. Та бросила взгляд на Орлова и еле заметно кивнула поляку в знак приветствия. В девушке, с черными как смоль волосами, явно проглядывали индейские черты. Красота ее была так же величественна и недоступна, как и красота покрытых снегом гор.

Пройдя десятка два шагов после встречи с ней, Юзеф пояснил:

— Долорес. Дочь Альмейдо. Не из нашего сада.

Орлов поправил его:

— Не нашего поля ягода…

Охранник, индеец-чибча, молча пропустил их в низкий длинный сарай, сколоченный из бамбука, который оказался складом оружия и снаряжения. «Значит, Юзеф — старший не только над белыми наемниками, но и над индейцами», — решил Саня. Ему нравился этот блондин. Он не кичился властью, а просто выполнял порученное дело, был спокоен и деловит, как водитель-дальнобойщик со стажем, уверенно ведущий многотонный грузовик по трассе.

Юзеф махнул рукой на покрашенные зеленой краской явно армейские деревянные ящики:

— Выбирай, что понравится. Как говорится, по душе и возможностям.

Орлов открывал ящик за ящиком. Выбор был богатый, но он колебался недолго. Только увидев СВД[75], задумался на секунду. Ему очень нравилась эта винтовка, но Саня понимал, что в джунглях она практически бесполезна, и положил на место… Наконец ему попался АКС-74. Родной, можно сказать. Саня ласково, как по женщине, провел по нему ладонью.

Юзеф молча наблюдал за ним, понимая, что в таком деле профессионал профессионалу не советчик. Из всей кучи пистолетов и револьверов неизвестных фирм и стран Орлов выбрал ТТ югославского производства. Подобный был и у Шарова когда-то. Он никогда из него не стрелял, но знал со слов старших офицеров, что это машина надежная и убойная.

Прикинув на себя французскую камуфляжную форму, Саня остался доволен: одежда сидела на нем просторно и не сковывала движений. С сожалением примерил Орлов американские военные ботинки, не найдя полусапожек или хотя бы сапог, похожих на советские армейские. Сложив форму, ботинки и пистолет в большую парашютную сумку, Саня удовлетворенно похлопал по ней рукой:

— Вроде все.

— О’кей, — согласился Юзеф и поманил за собой: — Иди сюда.

Он открыл ящик, на котором сидел. В нем в куче лежали боевые ножи, бинокли, компасы и другая мелочь, нужная солдату современной войны.

Покопавшись, Саня выбрал длинный нож в чехле. На конце рукоятки зеленью меди проступала фашистская свастика. Вынув нож из чехла, Орлов полюбовался отточенностью формы и линий, спросил Юзефа:

— А это откуда?

— Не знаю. Говорят, нож диверсантов из группы Скорцени.

«Связь времен», — подумал Саня.

Они уже шли к выходу, когда Юзеф остановил его.

— Подожди.

Он снял со стены бронежилет и протянул Орлову.

— Легкий, чешский, пригодится.

Когда они вышли со склада, было уже совсем темно.

— Покурим? — предложил Юзеф и протянул Сане пачку сигарет «Лаки страйк», усаживаясь на поваленное дерево.

Звезды высыпали россыпью на небе. Джунгли не спали, голоса неизвестных птиц доносились со всех сторон, где-то совсем рядом журчал ручей. Стайка за стайкой носились над деревьями летучие мыши.

— Имей в виду, Александр, — сказал Юзеф, затягиваясь сигаретой, — мы, наша группа, в очень натянутых отношениях с этими, — он показал на индейца-чибча, охранявшего склад-сарай. — Они не доверяют нам, мы не доверяем им. Это придумал Альмейдо, для равновесия. Так что будь осторожен во всем. Мы здесь — чужие.

— Слушай, Юзеф, а как ты с морской пехоты залетел в джунгли? — спросил Александр.

Наемник усмехнулся, затоптал окурок в траву.

— Сюда каждый из нашей группы попал по-своему. Как и ты, наверное. Скрывать мне особо нечего. Я служил на нашей базе в Окинаве. В одном из баров, в увольнении, по пьянке искалечил в драке японского полицейского. И чтобы не сидеть в тюрьме, забрался на судно под панамским флагом. За доллары, Александр, отвезут хоть до Кремля. Проболтался месяца два, пока не встретил Альмейдо, — Юзеф улыбнулся, подмигнул Орлову. — Ничего, Александр, заработаем по куче долларов и с чистыми паспортами рванем отсюда хоть на Таити!

Они пробирались по зарослям вдвоем. Юзеф и Александр. Это был ежедневный обход — патруль. Американец, как старший группы, проверял посты и секреты, в которых в основном были индейцы из племени чибча. Это самое воинственное и мужественное племя Колумбии. Даже известные на все Южное полушарие льянерос, колумбийский вариант американского ковбоя, которые отличаются развитым чувством собственного достоинства, смелостью и решительностью, по агрессивности и стойкости уступают чибча. А уж к чужестранцам чибча всегда относились с большой подозрительностью и настороженностью. Поэтому на постах и в секретах их встречали не очень приветливо, хотя Юзефа уважали как командира и воина и всегда ему первому подавали кофе и листья коки.

Американец объяснил Александру, что жвачка из листьев издавна пользуется популярностью у индейцев. Она всегда значительно увеличивала их выносливость при длительных переходах, притупляла голод и помогала бороться против болезней высокогорья. Сейчас это просто традиция, объяснил Юзеф. Кока росла в диком виде повсеместно — и в глухой части джунглей, и по обочинам дорог и тропинок, не считая специальных плантаций. Ничем не приметный кустарник был знаменит на весь мир тем, что из его листьев готовили один из самых сильных наркотиков.

— Правительство Колумбии борется с изготовителями наркотиков. Тут целая индустрия, наркокартели, — рассказывал Юзеф на коротких привалах. — Но это все равно что мочиться против ветра. Индейцам экономически невыгодно собирать даже самые популярные, а значит, и самые доходные сорта кофе, будь это хоть «манисалес», «арменна», «севилья», «арабика», знаменитый «медельин», потому что один гектар коки стабильно даст прибыль от 13 тысяч долларов, а один гектар кофе — от 3 до 7 тысяч долларов. Простая арифметика.

— А трудно изготовлять наркотик? — спросил Александр.

— Да я сам не очень-то в курсе, — американец задумался, как проще объяснить. — Видел, отдельно стоит большое серо-зеленое бунгало? Это и есть подпольная фабрика. Древняя — ей лет тридцать. Вот туда и доставляют листья коки с плантаций и заливают их обыкновенным керосином. Потом всю эту массу индейцы давят босыми ногами. Получается сок. Шеф хотел привезти мощный электропресс, но, наверное, боится с ним засветиться. Да и труд индейцев дешевле пресса…

А так в принципе дизель-генератор у нас есть, смотрим спутниковое ТВ, да и спутниковая связь у нас, — он помолчал в раздумье, поглаживая на коленях свою винтовку. — Альмейдо сказал мне, что ты даже в розыске в Интерполе. Правда? Замочил кого?..

Саня не удивился, что Юзеф, как старший «диких гусей» имеет такую информацию, и подтвердил:

— Было дело.

— Еще Альмейдо говорил, что ты не дурак выпить и чемпион в этом деле — Юзеф похлопал Орлова по плечу. — Ничего. Вырвемся как-нибудь в Медельин, погуляем на всю катушку!

— А дальше что, Юзеф? Ну, с соком из коки и керосина?

Американец засмеялся:

— Да я не ахти какой химик, но кое-что знаю, не первый день торчу здесь. Короче, из сока делают базовую пасту — сульфат кокаина, который потом химики перерабатывают в хлоргидрат кокаина. Это уже конечный продукт, так сказать.

Орлов хотел спросить еще что-то, но вдруг за деревьями метров за 100 от них раздался пронзительный рев. Это было так неожиданно, что Саня вздрогнул и вопросительно поглядел на Юзефа. Американец быстро поднялся, торопливо объясняя на ходу:

— Это обезьяна-ревун. Самая опасная и агрессивная.

Они пробежали пару сотен метров в полной темноте. Ветки деревьев и кустарников били наотмашь. Ноги постоянно цеплялись за корни и лианы. Остановившись и вглядываясь в темноту джунглей, Юзеф пояснил:

— Эти обезьяны не ходят по одной. В основном передвигаются группами — два-три самца и пять-шесть самок. — отдышавшись, он улыбнулся: — Так же как и мы, охраняют свою территорию. Если бы они кинулись на нас, одними ножами не отбиться, пришлось бы стрелять. А нам никак нельзя себя раскрывать.

Юзеф раскинул карту, подсветил ее мини-фонариком, сверился с компасом.

— Ну вот. Проверим последний пост — и в лагерь. Там с нашей группы стоят. Самый дальний от базы.

Укладывая карту в карман куртки, американец вдруг спросил:

— А как в Афганистане, тяжело было воевать?

Орлов кивнул головой на окружающие заросли:

— Там этого почти нет. Горы, пустыни, редко — кишлаки, чужой народ. А воевать, сам знаешь, только дуракам легко. Ты вот говоришь, что нам нельзя себя раскрывать. Перед кем? С кем у нас война? С полицией? С армией?..

Юзеф, высматривая хоть какой-нибудь признак тропы в зарослях, терпеливо объяснил:

— Если бы только с армией. Полиция, та далеко, но тоже может нагрянуть. А кроме них тут в джунглях полно самых разных партизанских или террористических группировок, которые постоянно воюют между собой, с нами, с правительственными войсками. Я сейчас тебе перечислю те, которые знаю. Боевики из революционных вооруженных сил Колумбии, маоисты из народно-освободительной армии и активные партизаны группировки «Надежда, мир, свобода». И, заметь, никто не брезгует промышлять кокаином. Деньги нужны всем. Так что, Александр, повоевать нам в любом случае придется, но за такие деньги можно…

Долорес — девушка с ярко выраженными чертами колумбийской индианки — была полукровкой. Луис Альмейдо в молодые годы встретил в диких джунглях дочь вождя племени чибча и не устоял перед ее чарами. Так на свет появилась Долорес. Природа иногда создает шедевры при смешивании крови разных наций и народностей. Одним из таких выдающихся творений природы стала эта девушка джунглей. Топ-моделям и всемирно признанным красавицам, уверенно шагающим по подиумам мира и глядящим с глянца дорогих журналов, было очень далеко до истинной красоты Долорес.

В многочисленных стычках и войнах, которые постоянно вело племя чибча, погибла мать Долорес. Альмейдо забрал дочь к себе и с тех пор воспитывал ее один, как мог воспитать только закоренелый холостяк. Долорес сопровождала отца повсюду в его сложной криминальной жизни. Всего лишь несколько раз она бывала в Медельине, прожив там в общей сложности несколько недель. Ее никогда не тянуло в этот человеческий муравейник. Джунгли, горы и предгорья — ее родина, и Долорес никогда бы не променяла влажный воздух тропиков на пахнущий бензином асфальт большого города. Она была истинное дитя джунглей.

Луис Альмейдо никогда не говорил с Долорес о делах картеля. Это было его нерушимое правило. Но именно сейчас сложилась ситуация, когда надо было изменить принципам. Скопилась большая партия «товара», которую надо было отправлять по маршруту в Штаты. Чтобы сообщить об этом в Медельин наркобарону дону Карлосу, можно было воспользоваться современными средствами связи, но Альмейдо боялся радиоперехвата. Он никогда не считал спецслужбы Колумбии и особенно Штатов глупее себя. Человек до корней волос осторожный, Альмейдо решал, кого сделать связным к дону Карлосу. Он не доверял ни чибча, ни бледнолицым солдатам.

Тогда Альмейдо впервые подумал о Долорес. Ему очень не хотелось втягивать ее в свои дела, но другого выхода он не видел. Все специальные курьеры, все связи картеля в настоящее время находились в Штатах — кто в Нью-Йорке, кто в Майами, кто в Лос-Анджелесе, кто в Чикаго. Альмейдо спешил отправить «товар» еще и потому, что по агентурным сводкам, поступающим со всех районов Колумбии, очень активизировались повстанческие группировки, которые пытались контролировать ситуацию в стране накануне президентских выборов. Им всем нужны были деньги, а «товар» — это очень большие деньги. В наркокартеле дона Карлоса, которому Луис Альмейдо служил верой и правдой, люди в принципе были проверенные. Но предсказать осечки на любом этапе работы в картеле не мог бы и сам Господь Бог. Не раз начальник службы безопасности убеждался в этом, вспоминая разгром других картелей, даже более мощных, чем их медельинский.

В конце концов он решил-таки послать в Медельин Долорес. За вечерним кофе Луис Альмейдо как бы между прочим спросил дочь:

— Как у тебя с одеждой, дочка? Тебе ничего не надо прикупить в городе?

Долорес не удивилась заботе отца, которой тот всегда окружал ее, несмотря на постоянную занятость.

— Да, что-нибудь из шампуней, гелей можно бы заказать в городе. Мне бы самой хотелось сделать покупки.

Альмейдо одобрительно закивал головой:

— Да-да. Вот и съездишь сама в город. Купишь, чего надо. Не спеши, времени у тебя будет много — целый день, выбери, что по душе. Ты у меня, как цветок джунглей, но, я думаю, пора тебе определяться по жизни. Может, поедешь учиться в Боготу или в Штаты? Подумай над этим.

Долорес улыбнулась:

— Хорошо, отец.

— Вот и отлично! — тоже улыбнулся Альмейдо. Он задумался на секунду и жестом руки остановил поднимающуюся из-за стола дочь. — Долорес, у меня к тебе одна просьба. Будешь в Медельине, обязательно зайди в магазин элитной одежды «Донна Анна». Походишь там не спеша, посмотришь что-нибудь, примеришь и уже из примерочной кабинки попросишь позвать старшего менеджера Хуану, только ее, понятно?

— Да… — удивилась Долорес необычной просьбе отца.

Альмейдо продолжал неявный инструктаж:

— Попросишь ее отвести тебя к дону Карлосу. Когда увидишь его, передашь только два слова: «много товара» от меня. Это все. Но сделай все так, чтобы твои спутники ничего не заметили.

— А кто будет моими спутниками? — спросила Долорес.

Альмейдо, как давно решенное, сказал:

— Тебя будут охранять Юзеф и этот новенький русский, Александр. Чибча очень заметны в городе. Только помни: никто ничего не должен знать. Сделай это для меня.

Долорес чувствовала большую озабоченность отца и ответила на его просьбу, как только могла ответить любящая дочь:

— Хорошо, отец. Я сделаю все, как ты сказал.

Облегченно вздохнув, Альмейдо добавил:

— Значит, завтра с утра и поедете, — он хорошо знал, что если дон Карлос увидит Долорес в роли связной, то сразу поймет, что положение очень серьезное, и примет все меры, чтобы забрать «товар». — Передай охране, чтобы ко мне позвали Юзефа и Александра.

Саня уже привык к будням своей новой профессии «солдата удачи». В принципе это была просто армейская служба: посты, секреты, патрули для охраны и безопасности одной из баз могущественного наркокартеля. Орлов поднаторел в английском, который был основным в их интернациональной группе. Дни тянулись, один походил на другой. Поэтому, когда Альмейдо приказал ему и Юзефу сопровождать и охранять Долорес в Медельине, Орлов обрадовался. Какой-никакой, а отдых от зелени джунглей и возможность выйти на связь с людьми Михаила Штромберга.

Наутро они, в легкой тропической одежде из белого хлопка, уселись в новенький «Лендровер». В карманах у парней и сумочке Долорес лежали американские паспорта и удостоверения специалистов компании по добыче изумрудов. Юзеф сел за руль, рядом Долорес. Сзади разместился Орлов. Два «узи» со снаряженными магазинами были спрятаны в надежном тайнике. Провожал их сам Луис Альмейдо. Он сказал им всего две фразы:

— Парни, надеюсь, вам не надо напоминать ваши обязанности. За Долорес отвечаете головой.

Медельин — крупнейший город Колумбии, типичный для Центральной и Южной Америки. Тысячи иностранных специалистов работали здесь. Кварталы богатых отнюдь не соседствовали с кварталами бедноты. На центральных улицах и площадях разместились дорогие магазины и рестораны, пятизвездочные отели. Окраины были заполнены магазинчиками с более дешевым товаром, третьеразрядными барами и гостиницами.

Долорес на ломаном английском поясняла своим охранникам достопримечательности этого одного из самых криминальных городов Южной Америки. На них не обращали внимания. Переезжая от одного магазина к другому, джип постепенно загружался коробками и пакетами с одеждой, косметикой, бытовыми приборами.

Долорес выполнила просьбу отца. Хуана, старший менеджер магазина «Донна Анна», из примерочной кабинки проводила ее через скрытую портьерой дверь прямо к дону Карлосу. Наркобарон был очень удивлен, увидев Долорес. Лишь услышав от девушки информацию, переданную Альмейдо, понял, что шеф безопасности не стал бы просто так рисковать дочерью. Значит, решил он, положение очень серьезное.

Долорес вышла с несколькими пакетами одежды, улыбнулась парням:

— Ну вот, кажется, все.

— О’кей, — одобрил Юзеф, усаживаясь на водительское место.

— Теперь куда? Домой?

Орлова все время поездки по Медельину не оставляла мысль любым путем попасть в бар «Серебряная звезда» и выйти на связь, потому что он не знал, когда еще удастся побывать в городе. «Надо использовать каждую возможность, а то проторчишь вечность в зеленом лагере», — подумал Александр. Поэтому он похлопал ладонью по куче пакетов и сказал по-русски Юзефу:

— Слушай, старшой, у нас в России есть один правильный обычай: покупки обмывать. Не обмоешь, как положено, будут с ними разные неприятности.

Американец, улыбаясь, перевел Долорес. Девушка засмеялась, согласно кивнув головой:

— Я не против русских традиций. Только я плохо знаю город, где можно отметить нашу поездку… ой, то есть покупки.

Юзеф в задумчивости почесал затылок:

— Признаться, старина, я тоже небольшой знаток этого муравейника.

Саня, как будто вспомнив, шлепнул по плечу сидящего за рулем американца:

— Слушай, тут кто-то из парней говорил, что есть отличный бар, кажется, называется «Серебряная звезда».

Юзеф, мешая испанские и английские слова, перевел Долорес. Девушка согласно закивала, быстро ответила по-испански.

— О’кей, — согласился американец и пояснил Александру: — Она говорит, что это в центре, в районе супермаркетов. Поехали.

Бар «Серебряная звезда» оказался очень дорогим. Поэтому публика в баре сидела солидная: адвокаты, владельцы магазинов, кафе, иностранные специалисты, отпрыски из богатых семей. Одно объединяло их — туго набитые бумажники. Компанию из джунглей приняли за иностранных специалистов, работающих на одной из многочисленных американских фирм, присосавшихся к экономике Колумбии.

Саня был в баре второй раз в жизни, зато Юзефу опыта не приходилось занимать. Александр кожей чувствовал на себе взгляды Долорес. Она с интересом вслушивалась в его речь, пересыпанную русскими, английскими и частично испанскими словами. Девушка очень нравилась Орлову. И дело было не только в ее красоте. Она была проста, скромна и с большим чувством такта. Юзеф, не замечая их взаимного притяжения, несколько раз танцевал с Долорес. В конце концов он пошутил над Орловым:

— Что, боишься Долорес? Не бойся, она тебя не съест. Пригласи ее на танец.

Александр посмотрел на девушку и встретил озорной, насмешливый взгляд. Путая и мешая слова, он пригласил ее потанцевать. В полумраке бара Саня не замечал никого, кроме своей партнерши. Мягкое прикосновение рук девушки пронзало его тело будто электрическим током. Они молча танцевали, наслаждаясь друг другом. Долорес не шутила и не смеялась, как с Юзефом. Александр не знал, что сказать ей. Он боялся, что она его просто не поймет. Но Долорес с радостным удивлением отметила для себя, что она желанна, что этот крепко сбитый симпатичный парень очень нравится ей. Он совсем другой, этот русский воин, чем остальные его товарищи по оружию. А может, ее влюбленность выделяла его изо всех?

Тамадой за столиком был Юзеф. Время от времени он подзывал низкорослого смуглого официанта и заказывал новые напитки и закуски. Подмигнув Александру, американец засмеялся:

— Гулять так гулять. Так русские говорят, Александр? — и тут же перевел это Долорес.

Девушка улыбнулась Юзефу. Американец, ободренный, снова пригласил ее на танец. Когда они вставали из-за столика, Саня мельком взглянул на часы. Было уже 20.30 местного времени, но никто не пытался идти на контакт с ним. «Наверное, сегодня не мой день», — подумал он, оглядывая зал, ища среди посетителей возможного связника.

Не обращая на него никакого внимания, официант, обслуживающий их столик, собрал посуду и, уходя, четко произнес по-английски:

— Парень, ты из Боготы?

Орлов ответил:

— Нет, я из Сан-Франциско.

Официант, по-прежнему не глядя на него, сказал:

— Ждите приказа. Собирайте информацию. Привет от Полиглота. Пароль прежний.

Саня еле заметно кивнул головой, давая понять связному, что информация им принята. Официант ушел. Орлов по-русски опрокинул целый бокал джина. «Вот не ожидал! — обрадовался он. — Значит, все в порядке. Я в звене их операции. И Мишка — Полиглот — школьная кличка, держит слово. Молодец, дружбан!»

Александр посмотрел на танцующую пару своих спутников. Юзеф что-то весело рассказывал Долорес. Девушка улыбалась партнеру. «Новости хорошие, — думал Саня уже через минуту. — А что же будет с Долорес, с Юзефом? Наверняка у ЦРУ свой план насчет всех членов наркокартеля». Незаметно для себя, в трудных буднях патрулей и постоянной боевой готовности, Орлов привязался к бывшему морскому пехотинцу. Юзеф стал для него если не другом, то уж приятелем — это точно. А теперь в его жизни появилась еще и Долорес… Но русский менталитет выдал на это простое решение: «Ладно. Авось решим задачу по ходу пьесы».

Грубо оттолкнув обоих охранников, в бар вломилось шестеро парней, все как один затянутые в черные короткие кожаные куртки и джинсы. Бесцеремонно расталкивая посетителей на своем пути, они прошли к стойке. В баре стих шум и гомон. Шестерка «кожаных», не обращая внимания на притихшую публику, продолжала громко смеяться, распивая джин с тоником у стойки. Всем своим поведением они показывали, кто здесь хозяин положения.

Один из «кожаных», высокий смуглый парень, обвешанный с ног до головы брелоками и цепочками, с наглой ухмылкой расталкивал танцующих, вглядываясь в лица девушек. Он остановился возле Юзефа и Долорес и, схватив девушку за локоть, потянул к себе. Американец перехватил кисть руки смуглолицего и резко крутанул ее в сторону и вниз. Через долю секунды «кожаный» лежал на полу с гримасой боли на лице. Его товарищи, оставив высокие стаканы с выпивкой, плотной стеной пошли на Юзефа. Тишина в баре стала полной. Было слышно, как вращаются лопасти вентилятора. Американец загородил Долорес своей могучей спиной и спокойно ждал нападения.

Орлов за несколько секунд бесшумно и мягко, как кошка, зашел сзади нападающих. Никто не обратил на него никакого внимания. «Ударил первым я тогда, так было надо», — мелькнула в сознании Александра строчка песни Высоцкого. Вложив всю мощь и ярость, он ударил кулаком в затылок ближайшего из парней. Тот рухнул на колени и обмяк, как резиновая надувная кукла после прокола. Стоявший рядом его товарищ удивленно поглядел на упавшего и тут же получил от Орлова удар ребром ладони снизу вверх, в нос. Брызнула кровь. Юзеф, увидев замешательство «кожаных», шагнул вперед и сымитировал удар на впереди стоящего. Тот рефлекторно сделал шаг назад. Но американец ударил не его, а соседа, кулаком левой руки в солнечное сплетение. Скрючившись пополам, тот, мелко семеня, пошел вперед, ничего не видя, пока не уперся головой в столик и не рухнул на пол. Двое оставшихся «кожаных», не ожидая развязки, быстро ретировались к выходу.

Александр и Юзеф и не подумали их преследовать. Вместе с Долорес они вернулись к своему столику, но присаживаться не стали, в тревожном ожидании поглядывая на вход в бар. Кто прибежит первым: сообщники «кожаных» или полиция? Юзеф позвал официанта и сунул ему стодолларовую купюру.

— О’кей? — спросил американец.

— О’кей, — утвердительно кивнул официант.

— Быстро уходим, — негромко, но ясно, как приказ, бросил Юзеф Александру.

Орлов, взяв под руку растерянную Долорес, пошел к выходу. Американец, широко улыбнувшись глядевшим с огромным любопытством посетителям бара и приложив руку к сердцу, поклонился, как бы извиняясь.

Выйдя на улицу, троица бросилась к автомашине. Через секунду джип, взревев всей мощью двигателя, сорвался с места. Юзеф, наплевав на все правила дорожного движения, гнал машину через город кратчайшим путем домой. Свистели полицейские, возмущенно сигналили встречные автомобили. Несколько раз джип чудом увернулся от столкновения. Два дорожных полицейских на мощных мотоциклах «Хонда» бросились за ними в погоню. Американец не дал им ни малейшего шанса. Стиснув зубы, рискуя каждую секунду врезаться, он уверенно лавировал, как горнолыжник, в бесконечном потоке автомобилей. На выезде из города, на последнем посту полицейский даже не попытался остановить бешено мчавшийся джип. Он лишь, сдвинув фуражку, озабоченно почесал затылок и потянулся к радиостанции.

Отъехав на несколько километров от города, Юзеф сбавил скорость и, оглянувшись на сидящих сзади Долорес и Александра, улыбнулся. Улыбка мгновенно пропала с его лица, когда он увидел мчавшийся за ними на предельной скорости серебряный «Ситроен». Американец показал рукой на машину и выжал до упора акселератор.

Щелчки выстрелов раздались неожиданно. Юзеф стал бросать джип то влево, то вправо, пытаясь уйти от попадания. Расстояние между машинами сократилось до трех десятков метров. Обстрел из пистолетов не прекращался. Вдруг джип вздрогнул и дернулся в сторону. Одна из пуль преследователей попала в правое заднее колесо. Джип резко терял скорость. «Все, приехали, — подумал Саня. — Теперь от них не оторваться». Он быстро достал из тайника под сиденьем «узи», передернул затвор.

Преследовавший их «Ситроен» прекратил стрельбу и, обогнав сбавивший скорость «Лендровер», встал поперек, перекрыв дорогу. Юзеф ударил по тормозной педали, избегая столкновения. Из «Ситроена» вылезла четверка парней, одетых в знакомую черную кожу и вооруженных пистолетами. Орлов нажал на спусковой крючок и провел автоматом слева направо, в упор. Как срезанные косой, преследователи один за другим попадали на асфальт с ярко выраженным удивлением на лицах. Когда кровь лужицами растеклась из-под трупов, Долорес в ужасе закрыла лицо руками. Секундную тишину прервал Юзеф:

— Все правильно, Александр. Ставим запаску и уходим.

— А может, эту возьмем? — Орлов кивнул на «Ситроен».

— Нет. Шеф узнает. Зачем нам лишние неприятности? — ответил американец тоном, не вызывающим возражений.

— А Долорес? — спросил Александр, кивнув на девушку, которая находилась в шоке и никак не реагировала на их разговор.

— Ну, это твоя забота. Она не в себе. Поговори с ней, — Юзеф с хитринкой в улыбке подмигнул Орлову.

Саня опешил от удивления: «Ну, Юзеф! А я-то, дурак, думал, что он ничего не замечает»…

Когда они подъезжали к лагерю, Юзеф остановил машину и вопросительно поглядел на Орлова. Саня все понял. Он взял за руку Долорес и заглянул ей в глаза. Девушка вышла из состояния шока. Она была рада, что весь этот кошмар кончился и они возвращаются домой, в родные зеленые джунгли. Этот чужестранец, бледнолицый русский, все больше и больше нравился ей своей решительностью и силой характера. Настоящий мужчина. Александр приложил указательный палец к губам, показывая, что надо соблюдать обет молчания о случившемся с ними. Долорес задумалась на секунду и, улыбнувшись, кивнула в знак согласия.

— О’кей, — удовлетворенно подвел итог переговоров Юзеф и тронул джип.

Прошло два дня. Александр и Юзеф в который уже раз были в дальнем патруле. Как обычно, они сделали привал у ручья, который почти пополам разделял их маршрут движения. Съев по банке мясных консервов, парни запили еду зеленоватой от водорослей водой. Закурив, Орлов прилег на траве, не выпуская из рук АКС.

— Слушай, как ты думаешь, кого мы прикончили там, на дороге у Медельина? — спросил он товарища.

Юзеф, лениво оглядывая застывшие в зное деревья и кустарники, полез в нагрудный карман за сигаретами. Прикурив, положил винтовку себе на колени и, наконец, ответил:

— А хрен его знает. Главное, ты правильно среагировал и в баре, и потом… на дороге. Так и должно быть, ведь мы — напарники. И мне наплевать, что думают некоторые в нашей группе. А насчет тех придурков, которые хотели показать, кто они, есть кое-какие догадки. Медельин поделен молодежными бандами на районы, которые они контролируют. А группировки, в свою очередь, подчиняются картелям. Может, даже эти придурки контролируются нашим доном Карлосом. Все равно, Альмейдо лучше было не говорить. Ведь мы волей-неволей подставили Долорес. Согласен?

— Собака не знает и не лает, — отозвался Саня.

Солнце только начинало всходить, когда Орлов вернулся из патруля, в котором они с Юзефом пробыли больше полусуток. Он с удовольствием скинул с себя снаряжение и оружие.

В палатку заглянул Юзеф:

— Не спеши, Александр. Альмейдо приказал тебе проводить Долорес до деревни чибча, — усмешка слегка тронула губы американца.

Спавшие на железных кроватях солдаты удачи никак не отреагировали на слова старшего. Только англичанин по кличке Бешеный Майк заворочался в полудреме и проворчал:

— Все русский да русский… Я бы тоже не прочь проводить эту красавицу…

Долорес и Орлов остановились передохнуть после пятичасового пути по еле заметной в зарослях тропе. Девушка не выглядела усталой. Выросшая в мужественном и воинственном племени, она привыкла к таким переходам. Из века в век индейцы чибча были хозяевами этих мест. Суровая жизнь в джунглях заложила в них свой особый генетический код на выживание.

Совсем рядом слышался странный непрекращающийся шум. Александр настороженно прислушивался. Долорес улыбнулась:

— Это водопад. Хочешь, пойдем искупаемся? Только вода очень холодная. Она течет с ледников.

Над водопадом стояла радуга от искрящихся на солнце мельчайших капель воды. Мощный поток падал с высоты девятиэтажного дома. Вода бурлила внизу, обходя огромные, в человеческий рост валуны. Долорес зашла за один из них и вскоре показалась обнаженной. Александр потерял дар речи, увидев точеную фигурку девушки. Долорес засмеялась и махнула ему рукой. В следующее мгновение светло-коричневое тело девушки растворилось в бурлящей воде. Ощутив пронзивший его с ног до головы сильный прилив возбуждения, Александр тоже разделся донага. Его молодое тренированное тело живописно выделялось на фоне величественных зарослей. Оттолкнувшись от камня, он нырнул в прозрачную бушующую воду.

Через несколько секунд Орлов вынырнул возле девушки. Она, смеясь, обвила его за шею руками и поцеловала в губы. Слитые в одно целое, два тела закружились в бурунах воды…

Автоматная очередь в ночи сбросила солдат-наемников с кроватей. Не зажигая света, за пару минут они натянули на себя камуфляжную одежду и снаряжение. В полной тишине слышалось лишь клацанье затворов.

— Александр и Курт, за мной! Остальным не высовываться. Будьте наготове! — раздался негромкий голос Юзефа.

«Дикие гуси» в считаные секунды взяли под прицел все выделяющиеся деревья и кустарники. Юзеф, Курт и Александр бесшумно растворились в ночи. На расстоянии прямой видимости, держа пальцы на спусковых крючках автоматов, они продвигались в сторону бунгало шефа безопасности.

Сразу в нескольких местах вокруг невидимой границы базы зазвучали выстрелы, треск автоматных очередей. С ревом пронеслась ракета из гранатомета и ударила в бунгало Альмейдо, озарив пламенем окрестности.

— Вперед! — закричал Юзеф, и они, уже не скрываясь, в полный рост понеслись к горевшему строению.

Срезая листву и ветки, со всех сторон летели пули. Звуки перестрелки слились в один оглушающий грохот. В ночи невозможно было понять, кто откуда стреляет и где противник.

Орлов первым вбежал в горящую резиденцию шефа безопасности. Огонь, треща сухим деревом, с аппетитом пожирал невысокое бунгало. В углу одной из комнат на полу сидела Долорес. Полные страха глаза и мелкая дрожь по всему телу говорили о том, что девушка очень испугана. Альмейдо, напротив, был собран и деловит, рассовывая магазины от «узи» по карманам камуфляжного комбинезона. Он кивнул Юзефу на два плотно набитых рюкзака:

— Это надо взять с собой.

— О’кей, босс! — американец поднял с пола кейс спутниковой связи.

Курт и Александр молча натянули на себя рюкзаки и подогнали лямки под рост.

— Уходим! — Альмейдо поднял с пола Долорес, встряхнул ее, приводя в чувство. — Не бойся. Я же рядом.

Он посмотрел на трех готовых ко всему солдат-наемников и пояснил:

— Наши тропы наверняка перекрыты. Нас поведет Долорес своей тропой до горной деревни чибча.

Ривейра не был храбрецом, и, когда их отряд НОА[76] готовился к нападению на лагерь наркокартеля дона Карлоса, командир дал ему простейшее задание: перекрыть еле заметную трону. Ривейра обрадовался. Кому охота в ночи лезть под пули? Тем более что наемники дона Карлоса — не желторотые юнцы из колумбийских деревушек.

Командиры групп, получив боевые задачи, повели повстанцев занимать позиции перед атакой. Наступали сумерки. Командир группы партизан показал Ривейре на отдаленно стоящее высокое дерево:

— Там найдешь тропу. Она еле видна. Возможно, по ней будут отходить люди Карлоса. Никто не должен уйти. Понятно?

Ривейра кивнул и, забросив автомат за спину, полез сквозь сплошную стену кустарников и деревьев. Спотыкаясь на каждом шагу и чертыхаясь под нос, он местами прорубал себе дорогу мачете. Ленивый от природы, Ривейра был недоволен. «Что здесь рубить кустарник, что сахарный тростник в своей деревне. Какая разница?» — ворчал он. Идеология повстанцев, замешанная на Мао-марксизме[77] пополам с идеей Че Гевары, освобождения народа от капиталистов его совсем не занимала. Главным для него было — вкусно поесть, всласть поспать и, конечно, поменьше работать. Даже к женщинам он был равнодушен, потому что за ними надо сначала ухаживать, прежде чем овладеть, а это тоже труд.

Усталый и покрытый паутиной поверх пота, Ривейра с трудом дошел до указанного места засады и с огромным удовольствием залег в кустах выше тропы. Обзор был великолепен. Он видел тропу метров на двадцать и со своей позиции мог перестрелять целый взвод. Ривейра достал из кармана куртки вареный кукурузный початок и стал медленно жевать. Злость от того, что пришлось проделать такой нелегкий путь, стала быстро проходить, потому что внизу, где находилась база наркокартеля, раздались автоматные очереди, взрывы гранат, вспыхнули огни пожаров. Ривейра, не переставая жевать, время от времени вглядывался в темноту, но тропа оставалась пуста.

«Может, по ней никто и не пойдет?» — подумал он и тут же увидел силуэты людей.

Те двигались бесшумно, как тени. От неожиданности Ривейра запаниковал, лихорадочно ища в темноте брошенный автомат. Наконец руки нащупали холодный металл оружия. Он, не целясь, выпустил длинную очередь по фигурам, шедшим прямо на него.

Долорес шла первой и, будто споткнувшись, рухнула всем телом на тропу. «Дикие гуси», едва услышав вой пуль, летевших на них, отпрыгнули в разные стороны и залегли в траве. Альмейдо опустился перед дочерью на колени и, бессмысленно теребя ее платье, шептал, не переставая:

— Долорес… Долорес… Долорес…

К нему бесшумно подползли Юзеф и Александр. Курт прикрывал своих товарищей, держа палец на спусковом крючке. Американец прикоснулся к шее девушки — пульса не было.

— Она мертва, босс, — сказал он шепотом и потянул Альмейдо за рукав, пытаясь поскорее убраться с опасного места.

Но шеф безопасности не мог прийти в себя. Шок от внезапной смерти дочери сковал его. Орлов, взяв мертвое тело девушки под мышки, пригибаясь к земле как можно ниже, скрылся в кустах. Юзеф, подталкивая бесчувственного ко всему Альмейдо, последовал за ним.

Через несколько минут четверо мужчин сидели молча, стараясь отводить взгляд от трупа девушки. Каждый пытался найти выход из неясного положения, в котором они оказались. Тишину прервал Орлов, взяв инициативу в свои руки.

— Юзеф, давай атакуем или возьмем «языка», смотря сколько их там, — Саня показал в сторону, откуда раздалась автоматная очередь.

— О’кей, — согласился американец. — Пойдем вдвоем, ты — слева, я — справа. Курт, босс, прикройте нас.

Едва они отошли от своих спутников, Орлов остановил Юзефа:

— Старшой, они или он — мои! Я зайду к ним с тыла. Как только увижу их, моргну фонариком, а ты отвлеки их любым шумом. Годится план?

— О’кей, — одобрил американец. — Гранаты есть?

— Обижаешь, начальник, — усмехнулся Саня.

Александр сделал большой крюк, чтобы зайти примерно сзади того места, откуда стрелял автомат. Идти было трудно, потому что приходилось соблюдать полную тишину, чтобы неожиданно не столкнуться лоб в лоб с противником, невидимым в темноте.

Ривейра не был профессиональным солдатом, поэтому не сменил позицию, а только долго вглядывался в темноту. Но силуэтов людей больше не было видно. Стояла тишина, лишь изредка из лагеря доносились короткие автоматные очереди. Ривейра с удовлетворением подумал: «Наверное, положил всех, если не убил, то ранил — точно. Рассветет, погляжу. Теперь и меня в отряде станут уважать. Я тоже воевать умею». Идти в темноту ему было страшно. Он посчитал, что свое дело сделал, и с удовольствием принялся грызть лепешку.

Когда сильный удар сзади обрушился на его затылок, сознание оборвалось и упало в темноту. Связав руки пленника за спиной, Орлов мигнул фонариком, усмехнулся и с удовольствием закурил, пряча сигарету в рукаве куртки…

Лицо Ривейры превратилось в сплошное кровавое месиво от ударов Луиса Альмейдо. Но шеф безопасности продолжал бить пленника, стараясь ударить как можно сильнее.

— Хватит, босс, — Юзеф попытался остановить Альмейдо. — А то он мертвый вряд ли что расскажет.

— Хорошо, — Альмейдо еле сдерживал себя. — Я сам допрошу! — Он надавил концом длинного ножа на горло еле живого пленника. — Ты, кусок дерьма, говори, кто напал на нас? Как вы узнали место нашей базы? Цель нападения? Говори или сдохнешь в страшных муках.

Ривейра готов был рассказать все, чтобы только его не били больше.

— К нам пришли индейцы из деревни под Ярумальо и рассказали, что к ним нагрянули двое вооруженных белых и изнасиловали двух девушек. Командир отряда послал группу на перехват. Им устроили засаду, ранили обоих и взяли в плен. Потом они рассказали про ваш лагерь. Командир решил атаковать вашу базу: нужен кокаин, нужны деньги, оружие…

— Как выглядели эти белые? — спросил Альмейдо, закуривая сигарету. Гримаса гнева пропала с его лица. Он снова стал невозмутим и отрешен от мира.

Ривейра вытер кровь с подбородка и умоляюще посмотрел на Альмейдо. У повстанца мелькнула искорка надежды, что он останется жить. Ривейра продолжал:

— Я видел этих белых. Один чернявый такой, кучерявый, худой. Другой — толстый, с коротким белым волосом.

— Где они теперь? — заинтересовался Юзеф.

— Их расстреляли… — испуганно ответил Ривейра.

Сплюнув с досады себе под ноги, американец пояснил Альмейдо:

— Это Давид и Бешеный Майк. Они были в секрете у дальней деревни.

— Отлично! — бесстрастно подвел итог допроса шеф безопасности. — Кончайте с этим… партизаном. — Он ножом показал на Ривейру.

«Дикие гуси» переглянулись. Американец ухмыльнулся:

— Александр, он — твой. Ты же сам говорил. Давай!

Орлову была противна сама мысль казнить этого избитого, окровавленного пленника. «Одно дело — убить врага в бою, — подумал он, — другое — вот так… пленного. Но делать нечего. Сам сказал — он мой. За Долорес надо отомстить». Не размышляя больше ни секунды, он схватил сзади за волосы убийцу Долорес, чтобы не видеть его полные страха глаза, и полоснул ножом по горлу. Кровь за кровь.

Когда Альмейдо закончил свой рассказ, дон Карлос по привычке долго тер тыльной стороной ладони подбородок. Наркобарон думал.

— Ну что ж, — наконец проговорил он, — мы долго не замечали эти мелкие шайки повстанцев разных так называемых народных движений. Но теперь они стали нам поперек дороги. Надо кончать с ними. — Дон Карлос с чувством ударил кулаком по резному из черного дерева столу.

— Дон, — четко выговаривая каждое слово, как давно продуманное, отчеканил Альмейдо, — у нас мало сил. Надо поднять все картели. И всем вместе, одновременно, нанести удар.

— Это долго. И не все могут согласиться. Многие поддерживают этих партизан, — возразил помощнику Карлос.

— Надо собрать баронов и убедить их. Сегодня беда у нас, завтра может быть у них. Насчет поддержки партизан, тут проще. В бизнесе друзей не бывает. Или партнеры, или враги-конкуренты. Третьего не дано, — гнул свое Альмейдо.

— Что ж, в твоих словах есть зерно истины, — согласился наркобарон. — Где ты их хочешь собрать?

Альмейдо подошел к карте Колумбии и, взяв авторучку, показал барону:

— Вот здесь. Милое местечко, дикое. Сегодня же пошлю связных во все картели и назначу время. Пусть берут минимум охраны. Два-три человека, я думаю, достаточно.

— Незачем излишне засвечиваться. — Дон Карлос налил виски в два высоких стакана, подвинул один Альмейдо. — Что ж, действуй, Луис. Кто поедет с нами из охраны, ты тоже подумал? — В глазах барона мелькнула веселая искорка.

— Да, конечно, — Луис Альмейдо сделал несколько глотков виски. — Моя троица.

— А… Проверенные парни. Юзеф, Александр и Курт.

— Prosit![78] — пьяный Курт поднял бокал с джином.

— Prosit! — поддержали его Юзеф и Александр.

Троица второй день пьянствовала в одном из тихих одноэтажных домов на окраине Медельина. Приказ Альмейдо был прост, как маисовая лепешка: сидеть в доме и не высовывать носа до особого распоряжения.

Сегодня днем он заехал, поглядел на веселую компанию и на несколько минут отозвал Юзефа. Когда шеф безопасности уехал, американец вернулся к приятелям расстроенный, выругался.

— В чем дело, Юзеф? Чем тебя шеф так озадачил? — спросил его Орлов.

— Шеф приказал нам с завтрашнего дня завязывать с пьянкой, — буркнул американец. Он обвел приятелей пьяным мутным взором и продолжил: — Мы втроем будем охранять самого барона. На очень важной встрече. Где, когда — не сказал. Шеф безопасности, одним словом.

Курт моргал остекленевшими от пьянки глазами, не понимая. Пришлось Юзефу повторить по-английски. Немец, соглашаясь, кивнул головой, разлил джин в фужеры и крикнул: «Prosit!»

— А что, он прав! — засмеялся Юзеф, беря бокал. — Завтра — это завтра, а сегодня добьем до конца.

Два дня пьянки убьют и слона. К шести часам вечера троица лежала пластом. Орлов с трудом поднялся, посмотрел на спящих товарищей и, тяжело волоча ноги, направился в ванную. Залезая под струю холодной воды, он внутренне содрогнулся. Через несколько минут мокрый и слегка посвежевший, Саня прошлепал на кухню, зажег газовую плиту, поставил турку с водой на огонь, открыл холодильник. Давясь, съел без сахара огромный лимон. В голове перестали стучать молотки. Саня сполоснул огромную чашку, засыпал ее до половины чаем и залил кипятком из турки. Накрыв чашку тарелкой, он сидел несколько минут с закрытыми глазами.

«Вперед, десантник!» — приказал себе Орлов и глотнул обжигающую коричневую муть чифиря. С трудом допив его и почувствовав себя человеком, он посмотрел на стенные часы. Те показывали 19:00. «Отлично! — подумал Орлов и начал одеваться. Перед уходом он посмотрел на спящих товарищей. — Спят, как богатыри. В запасе минимум часа три есть».

В баре «Серебряная звезда» ничего не изменилось: та же полусумрачная обстановка, та же богатая публика, та же негромкая музыка.

«Как будто и не уходил отсюда, — подумал Александр, закурив сигарету. — Только нет Долорес и никогда уже не будет…»

Внимательно оглядев официантов, он не обнаружил своего связного. Орлов сделал скромный заказ. «Что делать? Буду ждать, — решил он. — Больше ничего не остается».

Стайка прилично одетых проституток впорхнула в бар и, оживленно щебеча, принялась попивать пиво за стойкой. Но и за этим безобидным занятием они продолжали выполнять свой профессиональный долг, выглядывая в посетителях потенциальных клиентов. То одна, то другая из представительниц древнейшей профессии покидала свою веселую компанию, а через некоторое время вновь присоединялась к ней. «Плохой клев», — усмехнулся про себя Саня, наблюдая за девицами.

Миниатюрная брюнетка, грациозно покачивая бедрами, как танцовщица, прошлась мимо его столика и неожиданно, не спрашивая разрешения, на правах хозяйки уселась за него.

— Парень, ты из Боготы? — спросила она по-английски и достала из пачки с верблюдом сигарету.

Орлов щелкнул зажигалкой, протянул огонек юной жрице любви, улыбнулся и ответил пароль:

— Нет, я из Сан-Франциско.

— Тогда я ошиблась, — пробормотала она себе под нос, стремительно встала и, по-прежнему виляя задницей, ушла на свой трудовой фронт.

«Интересное кино! — сказал себе Орлов. — Вышел на связь, а связь смылась». На краю стола он заметил пачку сигарет, забытую девицей. «Или не забыла?» — подумал Александр и стал рассматривать сигареты. Мелким женским почерком на пачке оказалось написано: «Отель „Хилтон“, номер 227».

Непонятное волнение охватило Орлова, странное предчувствие поворота в судьбе вышло из глубин сознания и пульсировало, било по мозгам, когда он шел длинным коридором «Хилтона», мимо череды белых дверей с цифрами… У него возникло неприятное ощущение, что он уже был здесь когда-то и сейчас в тысячный раз проходит снова…

Номер 227. Орлов постучал. Через несколько секунд дверь открылась. На него с улыбкой смотрел… отец, только моложе и сплошь седой.

— Ну, здравствуй, племянник! — приветствовал Саню на чистом русском человек в элегантном костюме, так похожий на отца. Он улыбался щедрой улыбкой: — Вижу, вижу, узнал дядю!

— Так вы — мой дядя? Дядя Илья?! — от удивления у Александра не нашлось больше слов.

— Он самый. Илья Кириллович Орлов, собственной персоной. Ну, проходи, проходи, не стой в дверях, сенцы застудишь, — засмеялся человек, широким жестом приглашая в комнату. — А ты — Александр Орлов, советский офицер-десантник. Был в плену у моджахедов, бежал. Крушил в Гонконге и полицию, и мафию. Угодил в розыск в Интерпол. Все правильно? — спросил он, не сомневаясь в положительном ответе, как бы, между прочим, предлагая Александру сесть в кресло перед низким столиком.

— Правильно, — коротко ответил Саня, догадываясь, откуда такая информация у дяди Ильи.

— Ну вот, видишь, разведка не зря ест свой хлеб. А сейчас в Колумбии по просьбе агента МОССАДа Штромберга и по причине своих личных интересов ты — солдат-наемник наркокартеля дона Карлоса. Так?

— Так точно, — по-военному ответил Александр. — Только мои интересы — слишком узко сказано. Я должен отомстить за ребят, которые погибли из-за предательства. Я помогаю вам, Штромберг находит мне предателя. Все просто.

— Месть за погибших друзей — благородное дело, — одобрил Илья Кириллович и, закурив сигарету, продолжил: — А я — полковник ЦРУ. И ты в моей операции — ключевая фигура. Я буду вести тебя до победного конца. Согласен?

— Все то, что мне обещал Штромберг, в силе? — уточнил Александр.

— И даже может быть больше, — загадочно улыбнулся полковник. — Однако соловья баснями не кормят. Может, перекусим? Грех побывать в Колумбии и не отведать национальной кухни. — Илья Кириллович снял трубку телефона и заказал на испанском: — Пожалуйста, принесите в 227-й тамаль, санкочо, тинто, бутылку чичи и рефреско. Все на двоих.

Александр удивленно посмотрел на дядю.

— Да, Саша. Разведчик без отличного знания языка — ноль, — пояснил Илья Кириллович.

Вскоре официант прикатил тележку с заказанным ужином, неслышно расставил все на столике и молча удалился. Илья Кириллович, как радушный хозяин, пригласил племянника:

— Ну, как говорится, что Бог послал. Кухня у них острая, как сама страна. Вот тамаль — пирог с мясо-овощной начинкой. Это санкочо — типа своеобразного салата из молодых овощей с мясом. Это кофе — тинто. А это будем пить, штука крепкая — чича, маисовая водка. Фруктовая вода — рефреско, — полковник разлил водку по рюмкам и поднял тост: — Первый выпьем стоя, господа офицеры. За Россию и за нас, Орловых!

Дядя и племянник выпили и закусили. Илья Кириллович налил по второй и сказал с хитрецой в глазах:

— Как говорят американцы, птица на одном крыле не летит.

Саша уловил юмор и после второй рюмки, перехватывая инициативу, предложил:

— Дядя Илья, а в России говорят: Бог любит троицу.

Вечерние огни Медельина, переполненные кафе и бары, музыка, доносившаяся из них, шум автомобилей, толпа, заполнявшая улицы, не смогли сбить четкий ритм мыслей Александра Орлова. Он ощущал себя совершенно чужим, инородным телом в этом южноамериканском городе. Нестерпимо, до боли ему хотелось в Россию: слышать русскую речь, видеть русские лица. Орлов прекрасно понимал, что вернуться надо не бывшим пленным душманов, а офицером ВДВ, который вырвался с боем и не уронил своей чести. И, чтобы найти того Иуду, который помог уничтожить их группу, надо сначала на «отлично» поработать здесь, в Колумбии. Иначе договор со Штромбергом, а теперь и с полковником ЦРУ теряет силу.

Александр попросил остановить такси за квартал от дома, где «отдыхал» с Куртом и Юзефом. Он посмотрел на часы и прикинул, что отсутствовал чуть больше трех часов. «Если шеф безопасности установил за домом наблюдение или уже встали мои коллеги по работе, то, как я объясню, почему покинул резиденцию и тем самым нарушил приказ? А если вдруг приехал сам Альмейдо? Надо ухо держать востро, иначе… хана», — размышлял Александр.

Он зашел в ближайший магазин и из всего разнообразия алкоголя выбрал стандартную бутылку американского виски. Оплатив покупку, Орлов тут же открутил пробку и сделал большой глоток. Выйдя на улицу, с отвращением сплюнул. «Ну, сивуха натуральная, рязанский самогон во сто крат лучше», — подумал он. Взяв бутылку за горлышко и держа ее на весу, Саня, пошатываясь, начал продвигаться сквозь вечернюю толпу, как ледокол. Прохожие шарахались от него, ругались или смеялись. Часто он слышал в спину одно и то же:

— Пьяный гринго![80]

«Девочки на „боевом посту“,» — отметил Саня про себя, увидев на углу разрозненную группу работающих проституток. Две путаны, жгучая брюнетка и ее крашенная в огненно-красный цвет подруга, оживленно беседовали, когда навстречу им вышел Орлов, размахивая бутылкой. Он глотнул пойло и предложил его накрашенным девицам. Они засмеялись и отказались от выпивки. Орлов, мешая английские и испанские слова, показывая на пальцах, попытался объяснить им, что ему нужны три девушки. Чернявая, как смоль, жрица любви покрутила пальцем у виска и, показывая то на бутылку, то на Александра, горячо затараторила по-испански: куда, мол, тебе, пьянчуге, справиться с тремя.

…Орлов бил кулаком по двери минут пять. Еще немного, и от грохота проснется вся улица. Спутницы Орлова начали недоуменно переглядываться друг с другом. Наконец дверь приоткрылась, и удивленный Юзеф мутным взором оглядел веселую троицу. Саня одновременно шлепнул ладонями по задницам путан и пригласил их в дом. Юзеф энергично запротестовал и по-русски выругал Орлова:

— Ты что, сдурел? Шеф узнает — будут проблемы. Дай им по двадцатке и пусть валят отсюда. — И, видя огорченное лицо Александра, добавил: — Да и мы не в форме.

Орлов, соглашаясь, пьяно мотнул головой и, пошарив по карманам, выдал жрицам любви по двадцать долларов. Извиняясь, он развел руками:

— I’m sorry.[81]

Хавьер, парнишка лет семнадцати, аккуратно занес в блокнот время ухода девиц: 22.15, устроился поудобнее на заднем сиденье старенького «Форда» и продолжил наблюдение.

Альмейдо появился в их «доме отдыха» утром следующего дня. Шеф безопасности, как всегда, был собран и деловит.

— Боевую сбрую наденете за городом. Сейчас возьмете только по пушке и все, — приказал он. — Что, тяжело? — усмехнулся шеф, увидев, с каким облегчением Курт выпил стакан кока-колы.

Орлов, быстро одеваясь, мельком посмотрел в окно. На заднем сиденье открытого «Лендровера», на котором приехал Альмейдо, он увидел мужчину крепкого телосложения в белом костюме, коричневой широкополой шляпе и солнцезащитных черных очках. «Игра в кошки-мышки началась», — отметил Саня про себя. Он незаметно для Юзефа и Курта залез в карман брюк и на ощупь нашел искомую кнопку на мини-рации. В следующую секунду радиомаяк, замаскированный под пачку сигарет «Мальборо», заработал. «Это разработка наших „яйцеголовых“ из Лэнгли[82]. Как только включишь радиомаяк, твое местонахождение будет известно с точностью до метра», — вспомнил Орлов инструктаж дяди-полковника.

— Шеф, есть сигнал! — закричал помощник резидента, вбегая в кабинет.

Илья Кириллович удовлетворенно потер ладони:

— О’кей, давай дальше по цепочке. Чтобы нигде не было осечки. Держи меня в курсе дел днем и ночью, — распорядился полковник и, закурив, уселся в кресло.

Отлично сработанные окна, огромные, почти во всю стену, не допускали в комнату шум механизмов. Из офиса советника по экономическим вопросам открывалась роскошная панорама промышленной добычи алмазов.

— Есть, сэр! — радист огромного самолета АВАКС[83], бороздящего небо на высоте 12 000 метров, показал командиру на загоревшийся зеленый индикатор.

Командир воздушного разведывательного корабля согласно кивнул головой и нажал несколько клавиш бортового компьютера. На мониторе появилась зеленая точка, движущаяся в системе координат. Под ней ежесекундно менялись цифры.

— Операция началась, передавай на «Эйзенхауэр», — приказал он радисту.

Светло-серый авианосец неподвижно стоял в штилевом Карибском море. Огромные лопасти винтов двух десантных вертолетов с грохотом разогнали прожаренный солнцем воздух и подняли боевые машины. Через несколько минут «вертушки» подлетали к заросшему манграми[84] побережью. В каждой машине сидела боевая группа «зеленых беретов» из 12 человек, экипированная и вооруженная до зубов. Командир первой группы придерживал на коленях черный стальной кейс, который должен был взорвать в случае захвата. Система самоликвидации срабатывала через три минуты после включения. Это был первый в мире боевой генератор психотропной обработки.

— Шевелись, парни! — поторапливал шеф безопасности «солдат удачи», которые быстро подгоняли «сбрую» — снаряжение и оружие. Альмейдо не без удовольствия смотрел, как ловко и четко работали профессионалы.

Дон Карлос невозмутимо курил сигару, так и не покинув заднее сиденье джипа. Альмейдо вылез из-за руля и распорядился:

— Теперь поведешь машину ты, Юзеф. Не гони и слушай мои команды.

— Есть, сэр! — рявкнул поляк, вытирая последний похмельный пот со лба.

— Александр, тебе что, не хватило выпивки в доме? — обратился шеф безопасности к Орлову.

Александр внутренне вздрогнул, но вида не подал. С висков покатился пот, казалось, они накаляются от нервного напряжения: «Знает или нет? Если бы знал — все, меня бы уже давно грохнули».

— Шеф, — ответил он невозмутимо, — пойла в доме было навалом. Компании не было. Эти парни… — Орлов кивнул на Юзефа и Курта. — Они отрубились. Мы, русские, в одиночку не пьем. Такая национальная традиция.

Альмейдо не стал отчитывать солдата-наемника при наркобароне за нарушение дисциплины. Он только зло сощурил глаза и просчитывал варианты: «Это ловкая игра или нет? На кого может играть изолированный от внешнего мира русский, вывезенный от мафии из Гонконга? В конце концов, у него же руки по локоть в крови!» Так и не решив ничего, Альмейдо, усевшись рядом с Юзефом, скомандовал:

— Поехали.

Джип уверенно двигался по разбитому серпантину. Величие гор вначале впечатляло спутников, но вскоре однообразие пейзажа стало навевать апатично-меланхолическое настроение. Александр решил набрать еще очков в свою пользу и поэтому спросил у шефа безопасности:

— Шеф, можно анекдот?

— Давай, — невозмутимо согласился Альмейдо. — Дорога длинная.

— Юзеф, я по-русски расскажу, а ты переводи подоходчивее, ладно?.. Так вот, — начал Орлов, — американец, русский и колумбиец после кораблекрушения попали на необитаемый остров. Глядит американец на море, видит, бутылка плывет. Достал. Оказалось — виски. Выпили, познакомились. Колумбиец смотрит — еще бутылка плывет. Достал. Оказалась чича. Выпили, разговорились, весело стало. Русский смотрит: еще бутылка плывет. Думает, водка. Достает, открывает, а оттуда джинн вылетает и спрашивает: «Ну, голубчики, выполню по два любых ваших желания». Американец говорит: «Чтобы я попал домой и стал миллионером». Джинн махнул рукой — и нет американца. Колумбиец говорит: «Чтобы я попал домой и стал миллионером». Раз — и нет колумбийца. Русский сидит расстроенный, чуть не плачет, джинн спрашивает его: «Ну чего загрустил? Загадывай!» А русский отвечает: «Как, мол, не грустить? Такая компания была. Эх! — махнул он рукой. — Давай ящик водки и друзей обратно».

Как только Юзеф закончил перевод, группа мафиози закатилась в хохоте, дон Карлос даже вытер слезы и повторил по-испански:

— Ящик водки и друзей обратно…

Когда их «Лендровер» остановился у заброшенной шахты по добыче алмазов, Орлов насчитал девять джипов разных марок. «Мы десятые, — подумал он. — Большая компания».

Шефы, отвечающие за безопасность каждого картеля или его филиала, быстро скоординировались и, не теряя времени, поставили охране боевые задачи. Луис Альмейдо приказал своей тройке:

— Курт остается на месте встречи. Юзеф и Александр патрулируют северо-восток. Будете соприкасаться на маршруте с этими, — он указал на две пары патрульных из других картелей. — Двое будут патрулировать справа от вас и двое — слева. Пароль «Богота», отзыв «Медельин». Все, кто попадется в зоне патрулирования, подлежат уничтожению. Удаление от места встречи не более 300 шагов. Это все.

Штурман первого десантного вертолета позвал командира группы «зеленых беретов».

— Радиомаяк нашего агента остановился здесь, — он показал на карте. — Это заброшенная шахта. Больше ничего нет рядом на десятки миль. Наверняка рандеву состоится там.

— О’кей. Сколько до точки? — спросил «берет».

— Около пяти миль.

— Если радиомаяк больше не будет двигаться, выброска за две мили до точки рандеву, — приказал командир группы.

Пошел второй час, как Юзеф и Александр начали патрулирование в стоящих стеной джунглях. Каждые десять минут шеф безопасности связывался с ними по рации. Постоянно продираясь сквозь кусты, они так и не встретили ни одной тропинки. В девственной природе тишину нарушало лишь щебетание разноцветных попугаев.

Когда патруль вышел к небольшому ручью, который можно было перешагнуть, Юзеф зло сплюнул:

— Да тут вообще дикие заросли. Давай перекурим. Неизвестно, сколько они там будут совещаться.

Орлов кинул взгляд вокруг на застывшую природу и согласился. Его всегда злила бестолковая работа, которая никому не нужна. Сейчас Александр тоже был раздражен. «Какой связной в такой глуши? — думал он. — Ничего сегодня не получится».

Патрульные уселись на траву и, не выпуская оружия из рук, закурили. Неожиданно из кустов сзади раздалась четко произнесенная команда по-английски, продублированная по-испански:

— Не двигаться. Одно движение — смерть.

Юзеф хотел оглянуться и едва начал поворачивать голову, как пуля из винтовки с глушителем взрыла землю перед его ногами. «Зеленые береты», как тени, медленно и осторожно окружили патрульных со всех сторон, держа под прицелом. Камуфляж сливал их с зеленью кустов, лица были размалеваны черной краской. Орлов и Полански сидели не шевелясь. Командир группы приказал им:

— Бросьте оружие перед собой.

Патрульным ничего не оставалось, как выполнить команду. Винтовка М-16 с треском повалилась на «Калашникова».

— О’кей, парни, — старший «беретов» явно был доволен. Он уперся взглядом в Орлова и спросил: — Ты Орлов? У тебя радиомаяк?

— Да, — ответил Александр и достал из кармана штанов мини-радиостанцию.

Юзеф удивленно покосился на него:

— Александр, ты?! На кого работаешь?

— На Соединенные Штаты, — ответил, ухмыльнувшись, командир группы и рукой подозвал одного из своих солдат.

«Берет» принес кейс генератора ПТО. Командир группы протянул боевой аппарат Орлову.

— Оставишь у точки рандеву. Замаскируй. Вот пульт дистанционного управления, — он вручил черную коробочку, чуть больше пачки сигарет. — Включишь красную кнопку, как только отойдешь не менее чем за тысячу шагов. Если случится что-то непредвиденное, нажмешь на черную клавишу. Это мина-самоликвидатор. Срабатывает через три минуты после включения. От места рандеву иди строго на север. Тебя встретят.

Орлов сунул пульт в нагрудный карман. Держа кейс в левой руке, он выразительно поглядел на «Калашников», валявшийся в траве. «Зеленый берет» перехватил взгляд и протянул ему свой короткий пистолет-пулемет с глушителем.

— На, возьми. Пригодится. А теперь — вперед. Каждая секунда на счету.

Орлов, перед тем как раствориться в джунглях, обернулся, взглянул на Юзефа. Поляк-американец сидел, обхватив голову руками. Полански понял, кто перед ним: спецподразделение армии США. Эти парни шутить не станут, если что, пристрелят прямо здесь. Если не пристрелят, то привезут в Штаты. Суд соберет все до кучи — японский полицейский, дезертирство из армии и, главное, работа в колумбийской наркомафии. В итоге пожизненное заключение гарантировано. «Нет, лучше смерь, — подумал он, — чем заживо гнить в тюрьме. А Орлов… как ловко всех провел! Меня, Альмейдо… Альмейдо должен вызвать на связь. Может, он выручит? Ведь деньги картеля купили многих в Штатах. Значит, с картелем надо идти до конца!»

— Юзеф, Юзеф, доложи обстановку! — раздался голос шефа безопасности по рации.

— Отвечай, что все нормально! — Старший «берет» кивнул Юзефу на черную коробку радиостанции в нагрудном кармане и навел на него винтовку с глушителем.

— Шеф, нас…

В следующую секунду раздался сухой, как треск ветки, звук, и на лбу у Юзефа появилось аккуратное отверстие.

— Не хотел жить, — констатировал спецназовец, опуская винтовку, и с хрустом раздавил подошвой армейского ботинка выпавшую радиостанцию.

Луис Альмейдо еще с минуту вызывал своих патрульных по рации. Ощущая неясную тревогу, он позвал немца:

— Курт, пошли посмотрим, что там с нашими. Их передатчик не отвечает.

Оба растворились в джунглях. Они шли настороженно, держа пальцы на спусковых крючках, осматривая каждый подозрительный куст. Через десяток минут послышались звуки идущего им навстречу человека. Немец и шеф безопасности мгновенно присели и направили стволы автоматов в сторону приближающегося шума. Альмейдо крикнул:

— Пароль!

— Богота, — раздался голос Орлова.

Шеф безопасности, а за ним Курт поднялись. Еще не видя Орлова, Альмейдо крикнул:

— Медельин. Выходи, Александр!

Орлов положил кейс с генератором под папоротник, снял с предохранителя пистолет-пулемет. Держа оружие на весу у колена, чтобы густой кустарник, доходивший до пояса, скрывал его, Александр вышел из-за стены деревьев и увидел впереди себя шагов за пятьдесят Альмейдо и Курта.

— Что случилось? — крикнул шеф безопасности, с тревогой оглядываясь вокруг.

— Ничего, — ответил Орлов, вскинул пистолет-пулемет и нажал на спусковой крючок.

Фигуры людей упали, когда еще не кончилась автоматная очередь. «Отличная скорострельность», — машинально отметил Александр, скрывая от себя горечь убийства людей, пусть даже мафиози. Подумал, но без гордости, как когда-то: «Ничто не остановит десантника при выполнении боевой задачи!»

Не доходя трех десятков метров до группы стоящих возле шахты джипов, Орлов замаскировал кейс так, что тот можно было обнаружить, только споткнувшись об него, и, взглянув на компас, бегом бросился на север. Ветви кустов, лианы били ему по лицу, груди, ногам. Он не успевал отмахиваться от них. Подошвы ног пружинили на гниющей растительности. Жгучее солнце, выныривая из-за деревьев, жгло спину. Пот ручьем стекал по телу. Александр ни на что не обращал внимания. Только вперед! Он бежал напролом, стараясь держать дыхание. Три шага — вздох, четвертый — резкий выдох.

Мысли текли плавной рекой. Ему всегда хорошо и четко думалось на бегу, начиная с десантного училища. «Вот, наверное, и началась моя дорога домой…»

Пробежав минуты три сквозь сплошную стену зеленых заграждений, Орлов остановился, достал из нагрудного кармана пульт дистанционного управления и нажал на клавишу. Не давая себе отдохнуть, снова побежал, стараясь не сбиваться с направления. Выносливости ему было не занимать.

Орлов пробежал не больше минуты, как ощутил, будто стальной обруч сжимает его голову. Силы растаяли за несколько секунд. Полная апатия ко всему овладела им. Привалившись к дереву спиной, Александр медленно сполз по нему на землю. Сознание затуманилось и постепенно угасло. Последнее, что он успел подумать, было: «Так, наверное, приходит смерть».

— Ну, племяш, я уж грешным делом думал, что ты не оклемаешься, — облегченно вздохнул Илья Кириллович и тут же спросил: — Ты меня слышишь? Понимаешь меня?

Орлов лежал в белой комнате, под белой простыней, опутанный белыми проводами с разноцветными датчиками на голове и теле. Провода, как паутина, тянулись к аппаратуре, занимающей больше половины помещения.

— Где я, дядя Илья? — наконец выдавил Александр.

— Слава богу, в сознании, — обрадовался полковник. — Все нормально. Ты в Штатах, в клинике ЦРУ, под присмотром самого Стивена Хантера, большого спеца по твоей проблеме.

— Я болен? — спросил Александр.

— Да, пока нездоров, — уклонился Илья Кириллович от прямого ответа, — тебя нашла другая, вторая группа «зеленых беретов» в этих проклятых джунглях. Ты был без сознания, чуть живой.

— А как операция? Все получилось?

— Почти все. Самое главное — генератор психотропной обработки работает! Испытание прошло успешно. Только сильная… как тебе лучше объяснить?.. Ну, как у наркоманов — передозировка сильная. Все мафиози получили такую дозу обработки, что ничего не помнят, ничего не говорят, хуже грудных детей.

— И что, суда над ними не будет?

— Какой суд? Их всех перевезли в Штаты в строго охраняемое изолированное место. Там у них одни судьи — врачи-психиатры и все. Так что тебе, считай, повезло.

— А Полански? Что с ним?

— Убит при попытке к бегству.

— Жаль. Напарник был неплохой. Настоящий солдат.

— Хорошо, что с тобой вроде проблема снимается. Хантер так и сказал: мол, ваш агент должен все помнить. Не сразу, постепенно, придешь в норму. В Колумбии большой переполох: в картелях, в прессе, в полиции, у властей. Еще бы! Исчезли главари наркомафии. Ни трупов, ни следов. Ничего, — Илья Кириллович усмехнулся: — Сами так засекретили рандеву, что никто ничего не знает. — Полковник поглядел на часы. — Ну, все. Мне пора уходить. А то Хантер будет ругаться. Что тебе принести?

— Газет советских можно? «Комсомолку»?

— Конечно.

Стивен Хантер, профессор, разработчик психотропного генератора, доктор психиатрии, улыбнулся Илье Кирилловичу:

— О’кей. Что я говорил? Не волнуйтесь, полковник. Через неделю он будет на ногах.

Через две недели Илья Кириллович забрал Александра из клиники. В машине ехали молча. Америка за окном впечатляла автомобильной мощью. Армады машин самых разных марок, от великанов-грузовиков до юрких «Тойот» и «Фольксвагенов», заполонили великолепное шоссе по всем полосам движения. Указатели, рекламные щиты по обеим сторонам дороги постоянно мелькали перед мчащимися с большой скоростью автомобилями.

Через час езды полковник свернул с хайвея. Подъезжая к небольшому, по американским меркам, двухэтажному дому, Илья Кириллович спросил:

— Ну, как тебе пейзаж, Саша? Не похоже на Россию?

— Совсем не похоже, — ответил Александр. — Кажется, вся Америка на колесах.

— Да, тут преклоняются перед автомобилем, а вместо Бога — доллар. Есть у тебя деньги, ты — человек, нет — ты ноль. А как ты их сделал, никого не волнует… — усмехнулся Илья Кириллович и, вылезая из машины, показал на дом: — Ну вот, здесь я и живу. Проходи!

За ужином Илья Кириллович попросил Александра рассказать об отце и матери и лишь изредка переспрашивал. Орлов-младший был поражен тем, что полковник ЦРУ ничего практически не знает о жизни простых людей в СССР.

— Так, значит, отец рассказал тебе о нашей с ним встрече во время войны в госпитале? — уточнил Илья Кириллович.

— Да, — кивнул Александр, — рассказывал.

— Ты понял, почему я стал воевать на стороне немцев?

— Вместо Родины вы выбрали семью, — глядя прямо в глаза полковнику, констатировал Александр, — и мстили за нее, убивая крупных русских военачальников и просто начальников. — Ударение на слове «русских» Орлов-младший сделал специально.

— Комиссаров! — поправил его Илья Кириллович и со злостью сдавил рюмку так, что побелели костяшки пальцев. — Большевистских комиссаров, в большинстве своем инородцев, никакого отношения не имеющих к русскому народу, кроме его оболванивания и уничтожения в чекистских подвалах и колымских лагерях. А что касается русских, которые служили этой идее и ее творцам, так они хуже предателей: служба этой идее, как заявлял Бронштейн-Троцкий, вытекала из чужеземной религии.

Илья Кириллович замолчал. Не знал, что сказать, и Александр. Каждый думал о своем понимании Родины. С трудом верилось Орлову-младшему в то, что говорил полковник ЦРУ. Но сомнения постепенно овладевали им. Советская коммунистическая пропаганда, вбиваемая в мозги с детства, довлела над ним. «Нас ведь тоже предал свой в Афгане, — подумал Александр. — Предают только свои».

Беседа, оживленная в самом начале, не клеилась.

— Кстати, — стараясь прервать неловкое молчание, сказал дядя Илья, — твой друг-полукровка выполнил обещание. Информация в Лэнгли для агента 2–1 по операции «Отравление мозга» по линии МОССАД пришла.

Полковник достал из настенного сейфа, замаскированного под картину, машинописный лист и протянул Александру. Орлов-младший с жадностью набросился на текст, прочитал его раз, другой… Подняв голову от бумаги, спросил у Ильи Кирилловича:

— Это все?

— А что, мало? — улыбнулся полковник. — Для того, что ты хочешь сделать в СССР, вполне достаточно. Давай пока сюда. Потом выучишь наизусть. Такие вещи не записывают. Я тебе как старый волк разведки говорю.

— Выпить надо. За друга детства Мишку Штромберга. Накопал все, что мне нужно.

Племянник и дядя выпили по соточке. А закусывали по-американски: мясной салат «сальмагунди», свинина с кукурузной крупой и кореньями, сыр «Стилтон» и… русская черная икра.

— А как вы, Илья Кириллович, дошли до полковника ЦРУ? — спросил Александр, оглядывая неприхотливое, почти спартанское жилье дяди.

— Все просто. У немцев я был специальным агентом по кличке Скорпион, выполнял штучные диверсионные задания. Всегда в одиночку и всегда на сто процентов!

— Кроме Минска? — перебил Александр.

— Как?.. А про это откуда ты знаешь? Саша, не пугай меня, еще минута разговора, и я подумаю, что передо мной не племянник, а глубоко законспирированный агент КГБ, имеющий три «шкуры-легенды», одна на одной, как на переписанной не раз картине.

Орлов-младший подробно рассказал дяде все, что слышал от Шарова про операцию в Минске в 1944 году. В довершение своего повествования он показал свой амулет — старинную копейку, подаренную старым чекистом, и добавил в конце мимоходом:

— Этот человек научил меня русскому стилю.

— Да… дела! — Илья Кириллович потер ладонью лоб. — Как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком… Хотя здесь нечто иное. Как, ты говорить, его зовут?

— Виктор Шаров, — ответил Саня.

— Ну, наконец-то я узнал, кто был моим противником в Минске. — Полковник разлил водку по рюмкам, подвинул одну Александру, а вторую опрокинул и не поморщился.

Орлов-младший не отставал.

— Виктор Шаров… — задумчиво произнес полковник. — Хорошее русское имя. Так он учил тебя русскому стилю? Отлично! Такой профессионал плохому не научит. Как он поживает?

Александр коротко рассказал. Илья Кириллович горько усмехнулся:

— Здесь, в Штатах, он бы ходил в национальных героях, похлеще Джеймса Бонда. Если в СССР не чтят своих истинных героев, значит, такая страна деградирует. Но и тут не все ладно. Не удивляйся, что я тебе скажу. Штаты тоже — бо-ольшое дерьмо! Э… — досадливо, как от зубной боли, поморщился Илья Кириллович. — Жаль, нельзя тебе привет Шарову от меня передать, — улыбнулся он. — Все-таки думаешь вернуться домой?

— Да, конечно, — подтвердил Александр, — только у меня есть некоторые трудности с возвращением. — И он рассказал о статье Ника Джексона в «Тайм»: — Я ему, дядя Илья, всю харю бы разбил.

Илья Кириллович захохотал, а отсмеявшись, серьезно подумал вслух:

— Завтра же накопаю на этого Джексона в нашей компьютерной базе данных. Уверен, найду на него уздечку. В разведке в первую очередь нужна голова, хотя и без кулаков не обходится. Будет, Саша, и про тебя статья, поверь, реабилитационная. Только, если ты хочешь вернуться в Союз, то Гонконг и Колумбию мы опустим. Вычеркнем из твоей биографии. Из Афганистана ты сразу прямиком попал и работал, скажем, в штате Иллинойс на заправке. Легенду я тебе железную продумаю для КГБ. Это детали. Обсудим позже. Нику Джексону, — Илья Кириллович засмеялся, — повезло. Потому что у тебя есть я. Ты ему точно расквасил бы харю… Слушай, Саш. Я тебя вынужден огорчить. Штромберг сообщил также, что Ахмад Шах Масуд остался жив.

— Как жив? — удивился Александр. — Мы же заложили мощную взрывчатку у обоих выходов из горной пещеры, где он остановился с охраной. А когда отошли, кяризами взорвали. Он не мог уйти живым.

— Не зря его зовут Масудом — Счастливым. Дело в том, что он очень осторожен, и каждый раз меняет место ночевки. Вы взорвали и уничтожили второстепенных людей.

— Значит, группа «Зет» вообще полегла зря, — сокрушенно покачал головой Орлов-младший.

— Это не последнее разочарование в твоей жизни, Саша, — успокаивал его дядя Илья. — У меня, например, вообще по жизни, как говорят в разведке, большой прокол. И обнаружил я его сравнительно недавно. Это глубоко внутри. А так посмотреть, чего еще надо? Полковник ЦРУ. Отличная карьера. Обеспеченная старость. Рассказать?

Александр утвердительно кивнул головой.

— В конце войны мне лично Шелленберг выдал отличные документы и шифр счета с приличной суммой в швейцарском банке. Наверное, и после войны имел на меня планы. Я ведь много чего наворочал против Совдепии. Мой немецкий шеф был умняга, прекрасно понимал, что нацистской Германии конец и нацизм не возродится. Я мог навсегда раствориться в толпе беженцев-немцев, среди русских, угнанных в Германию, и так далее. В принципе я мог осесть в любой стране и жить спокойно. Но я, ослепленный ненавистью к большевизму, сам предложил свои услуги американцам. В то время их разведка только зарождалась. И они рады были до смерти заполучить такого специалиста по СССР, как я. Везде, где только сталкивались интересы Штатов и Союза, будь то Корея, Куба, Вьетнам, Ангола, был и я. Я сражался с коммунизмом по всему миру. Может быть, не всегда успешно… — Илья Кириллович замолчал на секунду.

— Так в чем прокол? — спросил Орлов-младший.

— Он очень прост, этот прокол. Штатам до фени, кто правит в России: коммунисты, нацисты, хоть гомосексуалисты. Они хотят победить не коммунистическую Россию, а просто Россию. И сейчас они очень близки к тому, чтобы развалить Великую Российскую империю. СССР. Меня использовали на моей бешеной ненависти к коммунистам как последнюю проститутку, — полковник ЦРУ помолчал: — Ну а теперь что ж? Надо идти до конца с этой бандой «защитников прав человека». Мы же Орловы, всегда верны до конца.

Александр с трудом переваривал сказанное дядей Ильей, русским дворянином, полковником ЦРУ. Такие повороты в судьбе близкого ему теперь человека ошеломили его.

В редакции журнала «Тайм» Ника Джексона ценили очень высоко, соответственно и гонорары платили. Он был первоклассным журналюгой. Ему было глубоко наплевать, какова на самом деле истина, главное — собрать жареные факты, интересующие публику, вовремя тиснуть статью и, конечно, урвать гонорар. К нему прислушивались, с ним советовались, его побаивались. Писал он и заказные статьи.

В Афганистане Джексон бывал не раз. Все статьи, написанные им об этой стране, заказывались администрацией президента США через шеф-редактора журнала. Главное, что должно было в них отражаться, — это пропаганда «красной» угрозы, исходящей от Советского Союза, обливание грязью коммунистической державы. И Джексону это неплохо удавалось. Его статьи обсуждались во многих странах мира, неся свою дозу черной пропаганды.

Тридцатипятилетний Ник Джексон был в зените славы, богат, красив, здоров и доволен собой. Только что вышла его скандальная статья о бегстве на Запад знаменитого советского хоккеиста. Шеф-редактор рассыпался перед ним в комплиментах. Плюс к тому пришел жирный гонорар из Франции от «Пари матч».

Когда Джексон вошел в свою новую роскошную квартиру, он по инерции насвистывал популярную мелодию и не заметил двух мужчин, молча сидевших в креслах перед журнальным столиком.

Журналист хотел послушать, что записал за день автоответчик, и только подходя к нему, увидел незваных гостей.

— Что вы здесь делаете? Кто вы? — спросил он, споткнувшись.

— Присядьте, Джексон, — седой пожилой мужчина указал на кресло напротив. — У нас к вам серьезный разговор.

— Я вызову полицию! — Ник Джексон потянулся к телефону.

Второй незнакомец, молодой, перехватил его кисть и рывком заломил за спину. От резкой боли журналист упал на колени и застонал.

— Что вам надо? — сдавленным шепотом спросил Джексон.

— Вот так-то лучше, — одобрил старший. — Перейдем к делу. Александр, отпусти представителя свободной прессы. Ник, — успокоил ошарашенного Джексона Илья Кириллович, — мы не сделаем тебе ничего плохого. Хотя этот молодой человек с удовольствием разбил бы тебе лицо, — Орлов-старший с усмешкой кивнул на племянника. — Кстати, ты его не узнал?

Джексон отрицательно покачал головой. Илья Кириллович терпеливо напомнил:

— Афганистан. Панджерское ущелье. Пленный советский офицер у Ахмад Шаха Масуда. — Зло сощурив глаза, Орлов-старший спросил: — Почему ты написал в журнале, что он перешел на сторону моджахедов?

— Я, я… Мне так сказали, — бросив испуганный взгляд на Александра, ответил Джексон.

— А теперь ты, Ник, напишешь правду, которая должна появиться в следующем номере журнала, — голосом, не терпящим возражений, приказал Орлов-старший и добавил: — Фотоаппарат у тебя есть? Можешь сейчас и сфотографировать.

— Я ничего не буду делать для вас, — журналист понял, что перед ним русские, а ему еще не приходилось иметь дело с ними дома, в Штатах. В конце концов, у него имелись знакомые парни в ФБР, которые разберутся с этими непрошеными гостями.

— Ты не понял меня, Ник, — Орлов-старший терпеливо, как ребенку, разъяснял журналисту. — Ты сделаешь все, что мы тебе скажем. Вот наши аргументы. — Полковник бросил на журнальный столик черный бумажный пакет, из которого высыпались фотографии и несколько напечатанных листов. — Это твоя жизнь. Первое. Ты член закрытого элитарного клуба гомосексуалистов. Значит, на работе в «Тайм» можно ставить крест. Средний американец не любит гомиков. Второе. Здесь ксерокопии документов: Ник Джексон после командировки в Колумбию провозит в Штаты через мексиканскую границу фунт кокаина. Прилагаем документ о задержании с поличным. Будут неприятности не только тебе, но и тому, кто тебя отмазал. Заработать на кокаине хотел, Ник? Третье. Неуплата налогов с гонораров от твоих зарубежных друзей из «Пари матч»[85], «Франк-фуртер Альгемайне Цайтунг»[86]. Список продолжать не буду. И четвертое, — Илья Кириллович улыбнулся и кивнул на Александра, — самое страшное для тебя, Ник. Этот парень — русский десантник. Он будет встречать тебя везде и больно бить. Никакая полиция и ФБР тебе не помогут, поверь. Может, в гневе и убьет, ты же выставил его предателем на весь свет. Тебе надо просто написать правду. Да, он был взят в плен в бою. Но не предавал и не переходил на сторону моджахедов. Сумел взорвать пещеру с охраной и вырваться из плена. Потом случайно попал в Штаты, помогли добрые люди. Тут все напечатано, что тебе нужно знать. — Полковник достал из кармана пиджака желтый конверт и небрежно бросил журналисту.

Джексон, пораженный, подавленно молчал. Наконец выдавил из себя:

— О’кей. Я напишу статью, как вы хотите. У меня только один вопрос. Вы — из мафии?

Орловы переглянулись друг с другом и рассмеялись. Старший ответил:

— Да. С итальянского «мафия» — моя семья.

Аэропорт имени Джона Кеннеди взлетной полосой уходил в океан. Тысячи людей сновали в гигантском круговороте: прилетали, встречали, провожали, ждали, улетали, целовались, прощались, плакали.

Илья Кириллович достал из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжку.

— Ну что, племянник, на посошок? — И, отвинтив пробку, сделал большой глоток.

Орлов-младший с удовольствием выпил, чтобы унять непонятно откуда свалившееся волнение. Еще бы! Выйти из стольких передряг и живым вернуться домой. Невероятно. Казалось, позади прожита целая жизнь. И это в 25 лет? А теперь — все. Домой. В Россию.

— Увидимся ли еще, дядя Илья? — спросил Александр.

— Кто знает, — задумчиво ответил Илья Кириллович. — Все может быть. — И добавил, улыбаясь: — Пей еще, Александр. В Союзе сухой закон. Перестройка. Пришел на смену новый генсек, большой болтун. Кажется, скоро советской империи — конец. Это я тебе говорю, полковник ЦРУ. Так что ваш КГБ в тихой панике. Главное — никому ничего о Гонконге, Колумбии и ЦРУ. Легенда у тебя стальная. Пусть проверяют, если хотят. Но, думаю, им сейчас не до лейтенанта ВДВ… Отцу скажешь просто, что видел меня, что я простой чиновник. Он и тогда меня не понимал, а к старости не поймет тем более. Каждому — свое… Опять в армию пойдешь?

— Не знаю, — искренне ответил Александр, — сначала должок надо вернуть.

По трансляции объявили посадку на самолет.

— Ну вот и все, Саша. Прощай! — Илья Кириллович обнял Александра.

Орлов похлопал дядю по спине и шепнул на ухо:

— А я не скажу «прощай». Меня так крутануло по жизни, что я теперь верю в невозможное. До свидания, дядя Илья. Прощай, Америка!..

Кодла — молодежная полууголовная группировка в СССР 1970-х годов.

ПМГ — передвижная милицейская группа, патруль.

В Советском Союзе большое значение имела национальность, поэтому во всех официальных документах, анкетах, паспортах была такая графа; определенные профессии, должности также имели негласный лимит по национальному признаку.

Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германии в 1919–1944 годах.

Аусвайс — от нем. ausweis — пропуск или другой документ с фотографией.

Из воспоминаний Соломона (Исецкого) Г.А. «Смерть красных вождей».

Из песни. Автор Б. Вахнюк.

ПШ — полушерстяная форма одежды.

«Дядя Вася» — Василий Филиппович Маргелов, создатель и командующий ВДВ, генерал армии.

Склад ПДИ — склад парашютно-десантного имущества.

Air born RANGER — член спецподразделения в воздушно-десантных войсках США.

СУ-85 — советская самоходно-артиллерийская установка, относящаяся к классу истребителей танков.

SURVIVAL — выживание.

БМД — боевая машина десанта.

«Малютка» ПТУРС — противотанковый управляемый реактивный снаряд, устанавливаемый на БМД.

РПГ — ручные противотанковые гранатометы.

ПЗРК «Стрела-2» — переносной зенитно-ракетный комплекс.

ГРУ — Главное разведывательное управление.

БОУП — батальон обеспечения учебного процесса при училище.

Отто Скорцени — знаменитый немецкий диверсант, любимец Гитлера.

В ожидании лучшего (фр.).

Курки — курсанты (жарг.).

РД — рюкзак десантника.

ХАД — служба безопасности Афганистана.

Тошакар — спасибо.

Мушавер — советник, советский офицер.

«Сбруя» — ремни с кобурой для скрытного ношения пистолета или револьвера.

Шурави — советский.

Афгани — денежная единица Афганистана; курс: 1 USD = 50 AFN.

ДШК — крупнокалиберный станковый пулемет Дегтярева-Шпагина.

Душманы, моджахеды, «духи» — афганские партизаны, воевавшие с Советской армией и между собой.

Дус — друг.

«Стингер» — переносные зенитно-ракетные комплексы производства США.

БМП — боевая машина пехоты.

Дувал — забор из глины и камней на Востоке.

«За речкой» — так афганскую землю, исходя из ее географического положения, называют ветераны.

Сунниты — одно из двух крупнейших религиозных течений в исламе.

Сардар Али Мухаммед Ламари бин Мухаммед-Азиз Дауд-хан (1908–1978) — сердар (афганский аналог титулов «князь» или «принц»), афганский государственный деятель, генерал.

НУРС — неуправляемый реактивный снаряд.

Бур — старинная винтовка английского производства.

РДГ — разведывательно-диверсионная группа.

НДПА — Народно-демократическая партия Афганистана, ставленница КПСС.

Джихад — (араб, «усилие»). Священная война мусульман против неверных.

Аскер — воин.

Сайд-шурави — командир, офицер.

Кяфир — неверный.

Счастливого пути!

Рампа — большой грузовой десантный люк.

АКС — вариант автомата Калашникова с откидным металлическим прикладом, предназначавшийся дня воздушно-десантных войск.

Масуд — значение имени: «счастливый». Прозвище Ахмад Шаха.

«Зеленка» — местность, покрытая растительностью (жарг.).

Джериб — равен 0,2 гектара.

Моссад — Институт политической разведки и специальных операций в Израиле.

Все будет в порядке, друг!

Аз ох ун вей (иврит) — идиома, приблизительный смысл: так хорошо, что хуже некуда.

Саян — добровольный помощник (терминология МОССАДа).

Пистолет Стечкина — 20-зарядный советский пистолет.

«Тюльпан» — казнь-пытка; человека накачивают наркотиками, чтобы не чувствовал боли, и снимают кожу. Когда действие наркотиков кончается, человек умирает от боли.

Кто ты? (кит.).

Плохо.

Быстрее.

Джонки, сампаны — плавучие средства, на которых живут семьями.

Коулун — район Гонконга.

Макивара — спортивный снаряд для обработки ударов в карате.

«Пустынка» — маскировочный костюм для пустыни (жарг.).

ВА-151 — Бритиш Эйрлайнз, британская авиакомпания, рейс 151.

Три часа. Пошли в бар (англ.).

Русская выпивка — пять американских.

Плохой мальчик. Очень плохой мальчик.

Хороший русский мальчик.

Две американские порции русской водки.

Лучший русский — русская рыба. Понимаешь? (англ.)

Кяризы — подземные тоннели в горах для сбора воды в Афганистане.

«Черные тюльпаны» — вертолеты, перевозившие погибших солдат.

СВД — снайперская винтовка Дергунова.

Народно-освободительная армия.

Мао-марксизм — идеологическое направление, разработанное китайскими коммунистами под руководством лидера Мао Цзэдуна.

На здоровье! (нем.)

Латифундисты — крупные землевладельцы, в основном в странах Северной и Южной Америк.

Гринго — презрительное прозвище американцев США в Центральной и Южной Америке.

Виноват (англ.).

Лэнгли — штаб-квартира ЦРУ.

АВАКС — (англ.) Airborne early Warning and Control System — «Авиационная система раннего предупреждения и управления».

Мангры (или мангровы) — деревья или кустарники, произрастающие в прибрежных ареалах, в соленой среде на почвах, лишенных доступа кислорода.

«Пари матч» — французский влиятельный журнал новостей.

«Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» — надрегиональная, либерально-консервативная газета Германии, самая распространенная за рубежом.