Понедельник, 1 апреля. 10 часов 55 минут утра

На шатком стульчике неопределенного цвета сидит приличного вида гражданин и заливается слезами.

Вокруг него громоздится служебное пространство нашего кабинета в районном отделении внутренних дел. Неотъемлемой частью этого пространства являются два стола, несколько шкафов, компьютеры и сейф, а точнее, несгораемый шкаф, краска на котором почти вся облупилась за годы, прошедшие с момента его появления на свет. Также присутствуют в наличии: настенная карта Москвы, стулья разной степени прочности, капитан Павел Иванович Ласточкин — высокий блондин, мой коллега, напарник и ангел-хранитель в одном лице, — и я, Лиза Синеокова, компактная брюнетка с микроскопическим чином и страстью к литературе, которая, собственно, и привела меня сюда.

Дело в том, что мне всегда хотелось написать детективный роман, а моим родителям, особенно матери, хотелось, чтобы у меня была какая-нибудь работа, на которой у меня будет минимум обязанностей, но максимум денег. Профессию писателя в моей семье никто всерьез не воспринимал, потому что, если вы не входите в золотую когорту авторов, которых печатают стотысячными тиражами, прожить на гонорары попросту невозможно, а чтобы зарабатывать деньги на стороне, приходится отказываться от сочинительства, то есть получается замкнутый круг.

— И вообще, — сказала моя практичная мать, — быть писателем сейчас уже немодно. Так что будь добра, оставь детские иллюзии и подумай лучше о том, как бы устроиться в какую-нибудь нефтяную компанию.

Моя мама принадлежит к числу людей, у которых везде есть знакомства. Контакты для нее — магическое слово, а высшая цель — знать все обо всех. Если у меня заболит зуб, она пошлет меня к самому лучшему дантисту, которого ей рекомендовали лучшие подруги Иванова, Кощеева и Берендеева. Да еще она ухитрится провернуть дело так, что с меня возьмут минимум денег. Если я вздумаю выйти замуж, то мама обзвонит всех, кого только можно, и на следующий день преподнесет мне пятитомное досье на моего избранника, включающее такие подробности, о которых сам он даже не подозревает. Однако все же есть сферы, в которые моей матери проникнуть не удается, какие бы усилия она ни предпринимала, и нефтяные компании, где куются миллиарды, были ей доступны только на уровне двоюродной сестры знакомой бывшей соседки, которая (сестра, если кто не догадался) работала там в пиар-отделе. Это еще ничего, но сумма заработка, которую озвучила взятая за горло знакомая, оскорбила мою мать до глубины души.

— Всего пятьдесят тысяч рублей, представляешь? Теперь я понимаю, откуда берутся состояния у олигархов! Конечно, если всю прибыль оставлять себе, а служащим недоплачивать…

Потерпев неудачу с нефтяным бизнесом, мама решила, что надо устроить меня в банк. Там тоже большие деньги, сказала она, пропустив мимо ушей мое возражение, что у меня всегда были нелады с математикой.

Я поняла, что еще немного, и мою судьбу окончательно решат за меня, причем вовсе не таким образом, как мне нужно. Тут я увидела объявление — отделу полиции требуются новые сотрудники — и подумала: а почему бы нет?

В конце концов, если хочется сочинять детективы, неплохо было бы для начала познакомиться с людьми, которые расследуют преступления. Где-то поблизости маячили и те, которые эти преступления совершали, но в тот момент о знакомстве с ними я как-то не задумывалась.

В общем, я оделась получше и пришла в отделение, где в коридоре сразу же столкнулась с Пашей Ласточкиным.

— Я по объявлению, — храбро сказала я. — Хочу работать в полиции.

Паша поглядел на меня и, как он позже рассказывал, «упал в осадок». По его словам, перед ним стояла девочка-одуванчик, к работе в полиции ни с какой стороны не приспособленная.

— Как ваша фамилия? — спросил он первое, что пришло ему на ум.

— Синеокова, — ответила я, и мой собеседник выпал в осадок вторично.

Одним словом, если мне и светила работа в полиции, то только в качестве какой-нибудь секретарши, заполняющей бумажки. И я до сих пор так и не смогла добиться от Паши вразумительного ответа на вопрос, почему он решил рискнуть и дал мне шанс.

Уже через месяц новой работы я поняла, что возможностей найти здесь материал для романа, который меня прославит, у меня мало, если только я не захочу написать жесткое и бескомпромиссное повествование о том, как выглядит работа полицейского изнутри. Если говорить всерьез, это тяжелый, изматывающий труд, ничего общего не имеющий ни с сериалами, ни с популярными боевиками, где герои палят направо и налево и лихо мочат все, что движется. Да, у меня есть право на ношение оружия, но если я его применю — хоть один раз, — у меня могут быть такие неприятности, что я не отмоюсь до конца своих дней. Однако это еще не самая серьезная из проблем, с которыми приходится иметь дело.

Настоящие проблемы начинаются, когда в число подозреваемых попадают люди, которые по тем или иным причинам считают, что стоят выше закона. Если же ты пытаешься в этом усомниться, они тотчас готовы тебя уничтожить. Настоящие проблемы возникают со следователями, готовыми за взятку отпустить преступников, которых ты долго выводил на чистую воду и с немалым трудом доказывал их вину. И если уж говорить начистоту, коллеги, разъезжающие на элитных автомобилях и покупающие недвижимость за границей, в то время как официальная их зарплата не превышает 70 тысяч рублей, тоже проблема. Потому что безнаказанная коррупция заразна, и еще потому, что система, прогнившая сверху донизу, априори не может функционировать нормально.

В общем, я бы ушла из полиции уже через месяц работы в ней, если бы не Паша. Расставлю, пожалуй, разом все точки над «ё»: я в него не влюблена, ничего подобного. Просто бывают такие мужчины, одного из которых увидишь — и сразу же хочется зачислить его своим братом или другом или кем-то в этом роде. Они кажутся простыми, но на них можно положиться, с ними можно поделиться тем, чего не расскажешь даже родной матери. Вот лохматый, чем-то похожий на воробья, Паша — именно такой. Если система еще держится, то только на таких, как он, потому что он порядочный, профессиональный, одним словом, настоящий человек. Кстати, любопытное дело, из-за которого на стуле заливается слезами наш гость, раскрыл именно он.

За окном весна, в отделении кипит жизнь, и, если бы не рыдающий гражданин, можно было бы сказать, что все идет как всегда. Но именно субъект с бородкой вносит в это сказочное утро элемент диссонанса. Внешне он худощав до болезненности и нескладен, с острыми коленками и довольно красивыми кистями рук. Шатен, но волосы уже отступают с висков, оставляя залысины. Фамилия шатена — Савин, имя-отчество — Илья Львович, год рождения — 1961-й, пол не вызывает никакого сомнения. Это интеллигент, да не простой, а с убеждениями. Главное из них состоит в том, что интеллигенция является единственным стоящим достижением общества, а все остальные слои этого самого общества существуют исключительно для того, чтобы досадить интеллигентам. К примеру, пролетарии грубы и примитивны, политики ведут страну в пропасть, а стражи порядка по-хорошему заслуживают только того, чтобы их расстреляли, желательно через одного. Вслух, конечно, он этого не высказывает, но его отношение уже чувствовалось в том, как он брезгливо цедил слова сквозь зубы, разговаривая с нами, и в презрительном взгляде, которым он смерил нас, едва переступив порог.

— Во-первых, я совершенно не понимаю, зачем вам понадобилось вызывать меня, да еще требовать, чтобы я приехал немедленно. Если это первоапрельский розыгрыш, то крайне неудачный. В конце концов, у меня работа, обязательства… но, наверное, таким, как вы, вообще не понять, о чем я говорю…

Тут обычно терпеливый Ласточкин не на шутку разозлился. Я увидела, как у него на скулах ходуном заходили желваки.

— Может быть, вы сначала выслушаете, зачем вы нам понадобились? А то так сразу, знаете ли, оскорблять людей…

Савин распрямился на стуле, воинственно выпятив бородку и, довольно похожую на куриную, грудь.

— Людей? Ну-ну…

— Сейчас мы поговорим, и вы уйдете, — вмешалась я, чувствуя, что Паша весь кипит. — Собственно, у нас к вам всего один вопрос: за что ваша жена собиралась вас убить?

… Все это случилось примерно четверть часа назад. Конечно, поначалу, опомнившись, Савин стал возмущаться. Что это за провокация? Какое отношение к делу имеет Дина, его любимая и даже ненаглядная жена? И вообще, что это за скверные шутки?

Увы, ни о каких шутках в данном случае речи не шло. Прожив более десяти лет с любимым и также ненаглядным мужем душа в душу, Дина Савина приняла решение его заказать. С этой целью она отыскала киллера, и великим, ни с чем не сравнимым счастьем для Савина оказалось то, что настоящий киллер был к тому моменту схвачен, а под его видом действовал капитан Ласточкин. Именно он принял от мадам Савиной заказ и деньги — аванс за убийство мужа, — после чего ее взяли, что называется, с поличным. Не отвертитесь, любящая супруга!

Паша обрисовал обстоятельства дела, рассказал о задержании Дины и объяснил, что Савину, как предполагаемой жертве, придется кое о чем рассказать. За что жена захотела сжить его со свету? Что он такого ей сделал? Потому что на этот счет у самой заказчицы ничего узнать не удалось. Поняв, что ее дело проиграно, она замкнулась в угрюмом молчании и наотрез отказалась отвечать на все вопросы.

Уразумев наконец, что все это не шутка и что лично ему никто не желал ничего дурного за вычетом, разумеется, его дражайшей половины; что менты, по крайней мере некоторые, вовсе не звери и просто выполняют свою работу, скучную, тяжелую, но все-таки необходимую обществу работу, причем необходимую не меньше, а может быть, и больше, чем работа в университете, где преподавал сам Савин, — так вот, поняв наконец все это и осмыслив, что с ним только что произошло, а главное, что чуть не произошло, наш свидетель издал какой-то булькающий звук, бородка его поникла, он скрючился на шатком стуле и разразился слезами.

Мы с Ласточкиным переглянулись и, кажется, одновременно пожали плечами. Савин рыдал, его плечи ходили ходуном, стул под ним шатался, как в эпилептическом припадке. Чтобы не смотреть на взрослого плачущего мужчину, я отвернулась и начала заполнять протокол.

— Год рождения, будьте добры… Место работы…

Савин всхлипнул и полез в карман за платком. Мало-помалу он приходил в себя. Теперь за дело взялся Ласточкин. Есть ли у Ильи Львовича недвижимость? Значительные сбережения? Не получил ли он от кого-нибудь наследство? В какой квартире он сейчас живет? Ну и, на закуску, не изменял ли он жене, не обижал ли ее? А может быть, он швырял в нее в гневе полное издание «Российской истории» Соловьева? Ведь преподаватели такие непредсказуемые…

Однако Савин был тверд. Нет, он не получал никакого наследства, у него не было особых сбережений, и он никогда ни в кого не швырялся книгами, а тем более «Российской историей». Живет он в двухкомнатной квартире в спальном районе. Кстати, как насчет старой машины — сойдет она за недвижимое имущество или нет?

Ну что ж, квартира и машина — это уже что-то, только за это в Москве ежегодно убивают тысячи людей. Однако Ласточкин попробовал зайти с другого боку. Может быть, у жены кто-то есть? Не появился ли в ее жизни человек, с которым она могла бы, хм… связать свое светлое и свободное от постылого супруга будущее? Может быть, у Ильи Львовича возникали на этот счет какие-нибудь подозрения?

Савин как-то скис, но уверенности в его голосе все же не поубавилось. Ничего подобного он за Динулей не замечал, и вообще она чудная, отзывчивая, интеллигентная женщина, и он до сих пор не может поверить, что она могла обойтись с ним столь жестоко.

— Чем, кстати, занимается ваша жена?

— Преподает. Как и я… Скажите, а вы не могли совершить ошибку? Может быть, ее арестовали случайно, она только мимо проходила?..

— Нет, Илья Львович. Ее арестовали в момент подтверждения заказа и передачи денег.

Золотой пыльный луч рассекал комнату надвое, и лицо Савина в нем казалось совсем старым. Ласточкин потер висок и взглянул на меня. Поняв этот взгляд, я тотчас же поднялась с места и вышла в коридор, как всегда полный снующих взад-вперед людей. Едва не наступив на ногу молодой женщине в голубом костюме, которая примостилась в нише между окнами, я вошла в кабинет лейтенанта Поспелова, где находились сама Дина Савина, следователь Стас Зарубин и сам Поспелов, участвовавший в задержании. Губы Савиной стянулись в тонкую упрямую черту, руки, лежащие на коленях, были крепко сжаты.

— Стас, пора… На очную.

Станислав Зарубин поднялся. Внешне он немного смахивает на молодого Роберта де Ниро, женщины его обожают, а он принимает их отношение с видом скучающего персидского шаха. На самом деле все это чепуха: Стас настоящий профессионал, а остальное — его личное дело. Меня он всерьез не воспринимает, но оно и понятно — я в полиции совсем недавно, и никаких особых заслуг у меня нет.

— Савин сказал что-нибудь путное? — вполголоса спросил он у меня, пока Поспелов выводил из комнаты несостоявшуюся вдову.

— Он был в шоке. По его словам, он даже и не подозревал, что такое может случиться.

Стас только хмыкнул, но ничего не сказал.

И вот мы снова в нашем кабинете. Савин поднимается со стула навстречу жене, но она смотрит мимо него, плотно сжав губы.

— Динуля, — почти умоляюще произносит он, — ну скажи мне, неужели это правда?

Мадам Савина открывает рот. Но то, что оттуда раздается, прямо скажем, ставит нас в тупик.

— Конечно, правда! — с перекошенным от злобы лицом кричит она. — Ты что же, думал, я вечно буду терпеть это?

— Что? — лепечет сбитый с толку ее напором несчастный супруг.

— Твой омерзительный храп по ночам! Ты… ты… Я ненавижу тебя!

Занавес.

Правда, еще до того, как занавес окончательно упал, мадам Савина сделала попытку прорваться к супругу, — надо полагать, для того, чтобы выцарапать ему глаза. Но наши коллеги ловко подхватили ее за руки и выволокли прочь из кабинета. За ними следом, криво расчеркнувшись в протоколе, ушел и преподаватель, понурив голову.

Ласточкин распахнул окно и с облегчением выдохнул. — Фу, — сказал он. — Не знаю, как тебе, а мне надо срочно передохнуть.

1 апреля. Двенадцатый час дня

— Насчет храпа — это, конечно, ерунда, — сказал Паша, когда через несколько минут мы с ним блаженствовали в обществе восхитительно дымящегося кофе. — Уверен, когда Стас начнет рыть как следует, он в два счета обнаружит какого-нибудь аспиранта или преподавателя из провинции, который сумел внушить мадам Савиной нежные чувства. Вот чтобы сочетаться с ним законным браком и при этом не делить дорогостоящую жилплощадь, гражданка Савина и задумала избавиться от супруга… Черт, кипяток кончился.

Я отправилась за водой, а когда возвращалась, в коридоре меня чуть не сбил с ног наш сотрудник Толя Горохов, молодой опер с веснушками на носу.

— Слышали, какое ЧП приключилось? Все на ушах стоят!

Он был так возбужден, что даже ухитрился прежде меня протиснуться в кабинет.

— В чем дело? — поинтересовался Ласточкин.

— Из зоопарка сбежал слон! — выпалил Толя. — Представляешь?

— А я думал, крокодил, — парировал мой напарник. — С первым апреля!

Горохов надулся.

— Нет, правда! Честное слово! — настаивал он. — Не веришь — можешь хоть у Петровича спросить!

Полковник Модест Петрович Тихомиров возглавляет наше отделение. Внешне он походит на шкаф и терпеть не может слова «полиция» и «полицейские», вместо которых упорно говорит «милиция» и «товарищи милиционеры». Кроме того, у него есть две любимые фразы: «Главное — не нарываться» и «Есть же счастливцы, которым на Багамах модели коктейли приносят, а я чем тут с вами занимаюсь?». В зависимости от обстоятельств место действия и личности, разносящие коктейли, могут меняться, но общая формула остается неизменной.

Ласточкин покосился на Горохова и фыркнул.

— Толя, сколько тебе лет, а врать до сих пор не научился, — проворчал он. — У тебя даже мочки ушей покраснели.

Горохов смутился, стушевался, потер зачем-то мочки ушей, буркнул: «Ну, ладно» — и исчез. Я поставила воду кипятиться и села за стол.

— Терпеть не могу эти первоапрельские розыгрыши, — сварливо сказал капитан.

— Я тоже, — кивнула я. Впрочем, я действительно не люблю розыгрыши. Особенно мне не понравился сегодняшний, когда Лена, которая в отделении отвечает за оформление всяких бумажек, с порога сообщила мне, что мой напарник Пашка женился. В первое мгновение я ощутила досаду, но потом опомнилась: какое, в сущности, отношение это имеет ко мне? Паша — человек свободный, один раз уже разводился, и то, что сейчас происходит в его личной жизни, меня не касается.

… Или все-таки касается? Поди тут разберись!

— А мочки у него были вовсе не красные, — заметила я вслух, чтобы отогнать лишние мысли.

— Верно, — спокойно согласился Павел. — Но он-то этого не видел.

У каждой профессии есть свои маленькие и большие секреты. Наша профессия — выяснять, кто говорит правду, а кто лжет, и, так как правда у всех одна, а способов соврать — куда больше, приходится пускаться на разные хитрости, чтобы узнать истину. Это было еще мелкое ухищрение, можете мне поверить, и все равно оно меня восхитило. Впрочем, я тотчас же поспешила принять деловой вид:

— Паш…

— Ась?

— Там в коридоре женщина…

— Что за женщина?

Я замялась. По правде говоря, я даже толком не могла объяснить, что меня в этой женщине встревожило.

— Она сидит с самого утра. Когда я приехала на работу, она уже была там. Потом привезли Савину, приехал ее муж, а она так и сидела на прежнем месте. Сейчас я выходила за водой, а она все еще в коридоре.

Ласточкин нахмурился:

— Сумасшедшая?

Наверное, в каждом отделении встречаются такие не вполне здоровые граждане. Они приходят с совершенно бредовыми жалобами и просьбами, угрожают, умоляют, обвиняют нас бог весть в чем. Старушка требует найти кошку, которую два года назад переехала машина, пьяница клянчит деньги за несуществующие сведения чрезвычайной важности…

— На сумасшедшую она не похожа, — твердо ответила я на вопрос Паши.

— Опиши ее.

— Лет двадцать семь — тридцать, пепельная блондинка, роста среднего или невысокого — так как она сидит, точно сказать сложно. Хорошо одета: голубой костюм, сумочка и туфли того же цвета.

Ласточкин забарабанил пальцами по столу.

— Ну и из чего ты сделала вывод, что она не сумасшедшая?

— Из-за сумочки и туфель, — сухо ответила я. — Если женщина не разучилась подбирать их тон в тон, значит, с головой у нее все в порядке.

— Вставишь эту фразу в свой роман, — буркнул Павел. — Успех тебе обеспечен. — Он потер подбородок. — Значит, говоришь, с самого утра сидит? — Он вздохнул: — Какое вообще впечатление она на тебя произвела?

Я немного поразмыслила.

— По-моему, она специально готовилась к визиту к нам.

— Это ты опять по сумочке и туфлям определила? — осведомился мой напарник, и в его глазах мелькнул мефистофельский огонек.

— И по костюму, — сердито ответила я. — По-моему, она чем-то до смерти напугана, но в то же время боится идти к нам.

— Когда на всех углах кричат о злых продажных ментах, трудно ожидать другого поведения, — хмыкнул капитан, поднимаясь с места. — Ладно, пошли взглянем, что это за девушка в голубом. — Последние слова он произнес почти нараспев, и я с опозданием сообразила, что он имел в виду строку из стихотворения Сергея Есенина.

Незнакомка сидела на том же самом месте, на котором я видела ее и перед очной ставкой Савиных, и в последний раз, когда возвращалась с водой. Завидев нас, она вцепилась обеими руками в сумочку и предприняла попытку вжаться спиной в стену.

— Простите, вы кого-то ждете? — спросил Ласточкин.

Она побледнела, затем покраснела и судорожно сглотнула, после чего отрицательно покачала головой.

— Вы пришли по делу?

Не сводя с него глаз, она кивнула.

— Тогда вам лучше пройти в кабинет и объяснить, в чем оно состоит, — веско сказал мой напарник. — В том, чтобы сидеть тут, в коридоре, нет ничего хорошего. — Он сделал широкий жест, указывая на нашу дверь: — Прошу.

Кажется, ему все же удалось преодолеть настороженность незнакомки в голубом, потому что она несмело улыбнулась.

— Как вас зовут? — дружелюбно спросил Ласточкин.

— Лариса.

— Вот и прекрасно. Я капитан Ласточкин, а это Лиза, моя напарница. Сейчас мы с вами поговорим, и вы изложите нам, что вас тревожит.

1 апреля. 12 часов 27 минут пополудни

Ласточкин резко распрямился на стуле. Я не верила своим ушам. Неужели все-таки сумасшедшая? Говорят, после смерти любимого мужа такое вполне может случиться.

— Так, а теперь давайте-ка по порядку, — необычайно вежливо промолвил мой напарник. — Значит, ваш муж умер?

— Да. — Лариса наконец-то отпустила ручку своей сумочки.

— И его похоронили?

— Конечно!

Павел поскреб щеку. Я видела, что он находится в затруднении.

— Но тем не менее он присылает вам письма, предупреждая вас, чтобы вы, э-э, не имели дела с этим Николаем, иначе вас настигнет возмездие и вы будете гореть в аду.

— Именно так, — покорно согласилась Лариса.

У меня уже голова шла кругом.

— Занятно, — проворчал Ласточкин.

Это было еще слабо сказано.

— Вы ведь не думаете, что я сумасшедшая? — с надеждой спросила Лариса. — Я вовсе не сошла с ума, уверяю вас! И я не пытаюсь вас разыграть… Я действительно получаю эти письма!

Ласточкин искоса посмотрел на меня и стал искать что-то на столе. Он выдвинул ящик, захлопнул его, полез в карман, достал пачку сигарет, но поглядел на лицо Ларисы Парамоновой и со вздохом убрал ее. Вообще-то Паша не курит, а сигареты таскает с собой исключительно для того, чтобы угощать ими коллег и, гораздо реже, подследственных. В данном случае он проделал все эти манипуляции лишь для того, чтобы залезть в ящик и включить диктофон. Так, на всякий случай.

— Все это очень интересно, но мертвецы не могут присылать писем, — внушительно проговорил Ласточкин. — Кстати, свидетельство о смерти мужа у вас с собой?

— Да. — Она два раза кивнула, словно одного раза ей казалось недостаточно.

Нет, положительно она не была сумасшедшей. Капитан протянул руку:

— Покажите.

Предъявленное свидетельство он изучил очень внимательно.

— Так, Владислав Парамонов…

— Однофамилец того Парамонова, которого взорвали в прошлом году? — поинтересовалась я, так как мне надоело хранить молчание. — Кажется, того вроде тоже Владиславом звали.

Лариса вспыхнула:

— Это не однофамилец… Это мой муж.

Здрасьте, приехали. Мы с Ласточкиным обменялись многозначительными взглядами. Мало того, что покойник обладал ярко выраженной склонностью к эпистолярному жанру, он еще был довольно известным бизнесменом и даже после своей трагической, без преувеличения, смерти продолжал играть роль Отелло.

Интересно, куда это дело нас приведет? Я почувствовала азарт, как всегда, когда обстоятельства складывались не в нашу пользу.

— Н-да, — только и сказал Павел, возвращая документ вдове. Она аккуратно сложила бумагу и спрятала ее в сумочку. — Скажите, Лариса, только откровенно. За что был убит ваш муж?

— Он задолжал большие деньги, — едва слышно ответила она.

— Кому?

— Некоему Арбатову… и еще другим людям. — Теперь она была бледной, как мел в Антарктиде. — То есть я уверена, что именно в этом и была причина… Потому что следствие убийцу не обнаружило.

— А долг? Вы его выплатили?

Мне казалось, что человек не может побледнеть сильнее, чем Лариса Парамонова. Однако это все же произошло. Ее голубой костюм отбрасывал на нее синюшную тень.

— Только часть… Я продала все, что смогла… переселилась в небольшую двухкомнатную квартиру… здесь, неподалеку…

Она назвала адрес. Ничего особенного, обыкновенный высотный дом.

— А ваши друзья? Они не помогли вам?

Лариса грустно улыбнулась:

— В таких кругах не бывает друзей, капитан… Стоит один раз оказаться внизу, и все о тебе забывают.

В самом деле, если бы у нее были друзья, разве она пришла бы к нам?

— Подведем итог, — сказал Павел. Теперь он был собран и сосредоточен, как никогда. — Ваш муж, Владислав Парамонов, занимался бизнесом, и его убили. Вы после его смерти потеряли фактически все, что имели, и никто к вам на помощь не пришел. Затем в вашей жизни появился этот Николай…

— Николай Рыбников, — закончила Лариса. — Но, понимаете, дело в том, что мы с ним знакомы с университета. Мы какое-то время учились вместе…

— Он тоже бизнесмен? — спросила я.

Лариса покачала головой:

— Нет. Он работает в небольшой компании, но он просто служащий, даже не менеджер. Мы встретились случайно, и он был так добр ко мне…

Продолжать она не могла — на глазах ее навернулись слезы.

— После смерти мужа мне было очень тяжело, — призналась Лариса извиняющимся тоном.

— И неожиданно начали приходить эти письма, — скорее утвердительно, чем вопросительно промолвил Ласточкин. Лариса вытерла глаза.

— Я не знала, что и думать, — проговорила она прерывающимся голосом.

— Когда пришло первое письмо?

— Месяца полтора назад… Да я точно и не помню. На штемпеле должна быть дата.

— Это все письма? — с нажимом спросил капитан.

Лариса отвела глаза:

— Нет… Были еще и другие. Три или четыре… Я не взяла их с собой, потому что они очень личные.

— Чудеса… — пробормотал Ласточкин себе под нос. — Скажите, Лариса, а с чего вы вообще взяли, что эти письма вам пишет покойный муж? Конечно, они написаны от его имени, но…

— И его почерком, — безнадежно промолвила Лариса.

— Вы уверены в этом? — допытывался Павел.

— Абсолютно. — Она поколебалась, но потом все-таки вытащила из сумки еще один листок, протертый на сгибах. — Вот, взгляните сами.

— Н-да, — сказал наконец Ласточкин, поднимая голову. — Внешне, конечно, большое сходство… хотя только специалист может сказать с уверенностью… Любой почерк ведь можно подделать, знаете ли.

— Знаю. Но дело не только в почерке. — Лариса колебалась, но наконец решилась: — Там были подробности… разные подробности… очень личные… — Она опустила глаза. — Словом, то, что может быть известно только двоим.

Она комкала в руках платок, не смея поднять на нас глаза. Молчание нарушил мой напарник:

— И вы уверены, что никто, кроме вашего мужа?..

— Нет. Кроме него, никто просто не мог знать об этом. Это чересчур… чересчур интимно.

Ласточкин нахмурился. Впрочем, две вертикальные морщинки уже давно не покидали его переносицу.

— Вы говорили своему другу… говорили Николаю о письмах, которые вас тревожат?

— Да.

— И какова была его реакция?

— Вначале он решил, что я все это выдумала. — Ее губы дрогнули. — А потом, когда сам увидел письма, он сказал, что кто-то издевается надо мной или хочет меня извести.

— Да? И кто же это?

— Он сказал, это тот, кто ненавидит меня. — По щекам Ларисы вновь покатились слезы. — Он ни на мгновение не поверил, что Слава может посылать мне эти письма. Он сказал, что мой муж умер, и все это невозможно… просто невозможно. — Она заломила руки. — Но этот почерк… и те мелочи, о которых он пишет… Я уже не знаю, что и думать. Я боюсь сойти с ума… Я пошла к священнику, но он не понял меня. Он решил, что я лгу… а ведь я не лгу! Вот вы — скажите, ведь вы верите мне?

— Верю, — спокойно ответил Ласточкин. — И я обещаю вам, что разберусь в этой истории. А пока, чтобы я мог начать дело, мне нужно от вас официальное заявление. Лиза, лист бумаги и ручку… И еще я хотел бы уточнить кое-какие сведения.

1 апреля. Третий час дня

— Ее убьют, — говорил взволнованный женский голос. — Это точно. Один удар в сердце — и все.

— Откуда у вас такие сведения?

— Я не могу этого сказать.

— Назовите ваше имя, пожалуйста.

— Нет. Я не могу. Я боюсь.

На этом моменте запись памятного звонка заканчивалась.

— Ну что ж, — пробормотал мой напарник, пожимая плечами, — если это игра, она хорошо выдержала свою роль.

Он сел за стол и стал звонить. Нет, вовсе не Лазаревым, как вы сгоряча могли подумать, а эксперту-графологу, — просить его, чтобы он как можно скорее сличил прижизненный почерк Владислава Парамонова и почерк в странных письмах, полученных его вдовой. Очевидно, они не давали моему напарнику покоя.

— Ну что эксперт? — спросила я, как только Ласточкин повесил трубку.

— Говорит, у него очередь на несколько недель вперед, — буркнул Павел. — Дел до чертиков, а хороших специалистов — раз-два и обчелся.

После этого он позвонил Стасу и попросил его разыскать материалы по делу Парамонова — «ты понимаешь, надо кое-что проверить».

— Думаешь, это что-нибудь даст? — поинтересовалась я.

— Увидим, — довольно загадочно ответил Ласточкин.

И, наконец, он набрал номер Лазаревых. Разговор был очень короткий.

— Они нас ждут, — бросил Паша. Он снял с вешалки свою кожаную куртку. — Едем! Чем быстрее мы разделаемся с этим дурацким делом, тем лучше.

Мы закрыли окно, заперли дверь и, как следует из дальнейшего рассказа, отправились на поиски приключений, которые не преминули в самом буквальном смысле свалиться нам на голову. Впрочем, обо всем по порядку.

Мы покинули здание и спустились по растрескавшимся ступеням, усеянным выщербинами столь же густо, как лицо древнего старика — морщинами. Внезапно Ласточкин, который обычно ходит очень быстро, сбавил ход и придержал меня за локоть. Шагах в пяти от нас на тротуаре сбились в плотную кучу трое субъектов, и все трое по какому-то совпадению смотрели прямо на нас.

Дабы читатель мог различать их между собой, сообщу, что номер один носил на шее велосипедную цепь, сделанную зачем-то из чистого золота, номер два обладал плечами шириной в поезд-экспресс, а у номера третьего из особых примет имелись в наличии лишь оттопыренные уши. От себя добавлю, что если бы незабвенный Джек Потрошитель встретил эту троицу где-нибудь в темном переулке, то его бы хватил удар от ужаса.

Впрочем, его нельзя за это винить, потому что, хотя на улице был ясный день, прохожие, едва завидев трех подозрительных типов, которые преградили дорогу мне и моему напарнику, тотчас же переходили на противоположную сторону улицы и зачем-то ускоряли шаг.

«Это еще что такое?» — холодея, неприязненно подумала я.

Молчание прервал обладатель золотых вериг.

— Гыы, — сказал он, указывая на меня пальцем. — Гля, баба!

— Ментовка, — авторитетно заявил ушастый и сплюнул в пыль.

— Во дает! — восхитился очеловеченный поезд-экспресс. — Ты, это, того!

— Ну! Че надо? — спросил Ласточкин тяжелым голосом.

— Дело к тебе есть, — объяснил громила в веригах. — Так сказать, разговор.

— Это он хочет со мной говорить? — поинтересовался Ласточкин, кивая на человека-поезд. — А он умеет?

Тот насупился. Сделать это было довольно тяжело, учитывая, что лоб его никак не превышал высотой два пальца.

— Капитан Ласточкин — известный шутник, — уронил в пространство золотой человек. — Ты брось базарить-то. Делай, че велят.

— А пошел ты, — совершенно спокойно ответил Ласточкин и вслед за тем назвал место, в которое его собеседнику полагалось пройти. Судя по выражению так называемого лица последнего, предложение не пришлось ему по вкусу.

— Ты это, того! — заволновался поезд. — Не балуй!

— Похоже, капитан забыл, с кем имеет дело, — процедил ушастый сквозь зубы. — Я бы на твоем месте, получив приглашение от Арбатова, уже мчался бы во всю прыть.

Мне показалось, что я недавно уже где-то слышала это имя, но момент явно был неподходящий для того, чтобы уточнять что бы то ни было.

— Мне твой Арбатов даром не нужен, — отозвался Ласточкин. — Если я ему нужен, пусть он ко мне и приходит.

— Нет, ну блин! — возмутился экспресс. — Ты того, в натуре? А?

— Боюсь, Юра не примет такого ответа, — вздохнул ушастый. — Так что, девочки и мальчики…

— Напоминаю мальчикам, а также девочкам, — перебил его Ласточкин, — что я при исполнении. Так что пошли вон отсюда, уроды.

Я увидела, что он держит руку в кармане, и быстро отступила в сторону. Честно говоря, мне стало очень не по себе.

— Ты еще пожалеешь об этом, — просипел золотой, пятясь. Его кодла нехотя последовала за ним.

— С Арбатовым никто так не смеет разговаривать! — крикнул ушастый на прощание. Ласточкин выхватил руку из кармана, и его собеседник поспешно скрылся за углом.

— Черт, я же бросил курить, — вздохнул Павел, глядя на пачку сигарет, которую он держал в своей ладони. — Ладно, Лиза, надо нам навестить знаменитую актрису. А то мы и так с тобой задержались.

1 апреля. 5 часов 15 минут вечера

Все еще полная впечатлений от чужого великолепия, я вышла на улицу и вместе с Ласточкиным направилась к автомобилю, который мы с трудом припарковали на другой стороне улицы.

— Стало быть, у нас два дела, — говорил Павел. — Первое — письма, которые приходят от имени покойника, и второе — тот, кто хочет воткнуть нож в несравненную мадам Лазареву. Лиза!

— А?

— Ты совсем меня не слушаешь!

Мы стояли уже возле нашей машины: Ласточкин — со стороны водителя, я — напротив. И вдруг…

Ах, это коротенькое, неумолимое, как нож гильотины, слово! Сколько авторов в своих романах прибегают к его посредничеству, чтобы обозначить поворотный момент сюжета, неожиданное событие, сюрприз, чаще всего неприятный, или просто нечто из ряда вон выходящее!

О, мой друг «вдруг»! И на этот раз тебе придется выручать меня, потому что я ничего не увидела, не заметила и не сообразила. Даже тень предчувствия не соблаговолила осенить меня. Я только удивилась, отчего Паше Ласточкину неожиданно вздумалось сломать мне руку. Потому что он ни с того ни с сего цепко ухватил меня чуть пониже локтя и что было сил рванул к себе, перетащив через капот авто.

Ощущение было такое, будто руку мне выдирали клещами. Я заверещала так, словно меня резали, а Ласточкин, не останавливаясь на достигнутом, отпихнул меня с такой яростью, что я отлетела шага на три и плюхнулась на асфальт, ободрав ладони и разорвав юбку.

АР-РАХХХ! И вслед за этим какой-то тупой чавкающий звук вроде «шмяк»!

Завизжали тормоза машины, которая чуть не наехала на меня. Я кое-как поднялась и обернулась к Ласточкину, твердо намереваясь потребовать объяснения его, мягко говоря, странного поступка, и тут в унисон взвыли сигнализации сразу трех или четырех автомобилей, включая наш. Я покачнулась. Господи! Да что такое случилось с нашей машиной? Или весь мир сегодня сошел с ума?

Ласточкин, очень бледный (он тоже упал), поднялся с асфальта, утирая рукавом губы. Я подошла поближе, не веря своим глазам, а сигнализации все продолжали выть. Водитель на дороге в обалдении высунул голову из салона и вертел ею во все стороны.

Возле нашего автомобиля в месиве битого стекла и каких-то погнутых окровавленных железок лежит грузное женское тело. Похоже, падая, она зацепила нашу машину, но в тот момент я думаю вовсе не об этом. Если бы я осталась стоять на месте и если бы Ласточкин не отшвырнул меня в сторону в последний момент…

Рука болит адски, но я усилием воли заставляю себя забыть о ней.

— Паша! Ты цел? Паша!

— Я ничего. Ты-то как?

У меня дрожат губы. Ласточкин оборачивается к телу, распластанному на тротуаре. Сорок пять лет? Пятьдесят? Глаза широко раскрыты, из угла рта зигзагом сбегает струйка крови. Я нагибаюсь, трогаю руку, ищу пульс.

— «Скорую» сюда, — хрипит Ласточкин и берется за сотовый.

— Похоже, она мертва, — бормочу я. Пульса нет.

— Девятый этаж, — хрипло выдыхает капитан.

— Ты видел, откуда она упала?

— Нет. Я видел, как она летела. На девятом этаже открытое окно, на других нет.

— Думаешь, это самоубийство?

Паша пожимает плечами:

— Не знаю, Лиза. Вообще-то, это не наш уже район. Пусть этим делом местные занимаются.

Он прав: наш район начинается на другой стороне улицы. И, честно говоря, сейчас я даже рада этому.

1 апреля. Девятый час вечера

Мое удивление сравнимо только с удивлением того хрестоматийного мужа, который вернулся из командировки раньше времени и застал у себя дома незнакомого субъекта без штанов, который запросто общался с его женой. Мысленно я попыталась вспомнить, какое наказание полагается за самовольное проникновение в помещение, занимаемое сотрудниками органов внутренних дел, когда мой взгляд упал на закованного в золотую велосипедную цепь страдальца, маячившего у окна справа. Его приятель с внешностью поезда расположился на батарее, а третий член птицы-тройки — тот, что с оттопыренными ушами, — облокотился о сейф. В свободной руке он держал зубочистку, которую вынул изо рта, как только мы вошли.

Вид незваных гостей мне не понравился настолько, что я на мгновение даже пожалела, что при мне нет оружия. Потому что пистолет мой был заперт в сейфе вместе с подшивкой пропитавшихся пылью, передаваемых от опера к оперу нераскрытых дел, которые и мне придется сдать в свой черед, когда я уйду из полиции или «меня уйдут».

— Добрый вечер, — сказал человек за столом очень вежливо и посмотрел на меня внимательно.

В свою очередь, я посмотрела на него и увидела господина лет тридцати пяти или около того, уверенного в себе, отменно одетого и тщательно причесанного. Рост от ста семидесяти пяти до ста восьмидесяти двух, точнее можно будет определить, когда незнакомец поднимется на ноги. Брюнет, глаза карие, глубоко посаженные, нос в профиль коротковат, но в общем и целом лицо скорее симпатичное, чем отталкивающее. Костюм темный, явно сшит на заказ, а ботинки прямо-таки лоснятся от самодовольства, что их носит такая персона. Также к комплекту прилагались дорогие часы, брильянтовые запонки, шелковый галстук, который как-то посмурнел и съежился от окружающей обстановки, едва заметный шрам на левой руке вдоль ребра ладони и все в себя вбирающий, все примечающий, очень цепкий взгляд. Если не считать последнего, неизвестный производил вполне положительное впечатление, и я уверена, что мало какая девушка отказалась бы получить его в качестве подарка на день рождения.

— А мы вас тут заждались, — сказал обладатель взгляда. — Значит, Елизавета Владимировна Синеокова, будущая великая писательница и прочее, — это вы?

Я позеленела.

— Как вы сюда вошли? — вмешался мой напарник. — Дверь была закрыта.

— Она была открыта, — спокойно парировал незнакомец. — А вы действительно в полиции работаете? — Это было сказано мне. — Потому что, вы не обижайтесь, но вы совершенно не похожи на… э… сотрудницу органов.

— Давайте не будем обсуждать, кто на кого не похож, — проскрежетала я. — Иначе так можно далеко зайти. И вообще вы кто такой, простите?

Тут я уловила, что мой собеседник удивился. По-настоящему.

— Я — Юрий Арбатов, — сказал он. — Ваш напарник пригласил меня зайти. Ну, я и зашел.

— Я… — начал Паша.

— Гы-гы! — обрадовался человек-поезд. — Раз забил стрелку, отвечай за базар.

— Заткнись!

Слово, выплюнутое Арбатовым, пролетело через комнату и, как кляп, заткнуло экспрессу рот. Громила съежился и, как показалось мне, даже стал у ́же в плечах.

— Есть разговор, — сказал человек в дорогом костюме. И покосился на меня.

Ласточкин равнодушно пожал плечами:

— Мне с тобой не о чем разговаривать.

— И тем не менее разговор будет. Сегодня утром к тебе приходила Лариса Парамонова.

— Не помню такой.

— Вы долго сидели с ней в кабинете и о чем-то шептались.

— Ах эта! Да, теперь я понял. Она приходила делать мне предложение руки и сердца. А я ей отказал.

— Шутник, — с ненавистью процедил человек с золотой цепью.

Арбатов вздохнул. Но глаза у него сделались недобрые, и я не сомневалась, что если когда-нибудь он сможет припомнить Ласточкину его обхождение, то непременно это сделает.

— Елизавета Владимировна, — обратился он ко мне, — будьте так добры, образумьте, пожалуйста, вашего напарника. Нам ни к чему ссориться, уверяю вас. В этом деле у нас общие интересы.

— С этого и надо было начинать, — сухо сказал Паша. — Ты хочешь стрясти с Парамоновой оставшуюся часть долга. Значит, это ты пугал ее адом и всякой чепухой?

— Чего? — изумленно спросил Арбатов.

— Это ты угрожал ей, верно?

Арбатов поступил так: он откинулся на спинку стула и задумчиво уставился на Ласточкина. Лопоухий поглядел на зубочистку, которой он ковырял в зубах, и спрятал ее в карман. Где-то в коридоре хлопнула дверь, застучали женские каблучки — и стихли. Следует отдать Арбатову должное: паузу он умел держать не хуже Алисы Лазаревой, а может, даже и лучше.

— Если бы я хотел ей угрожать, — промолвил он наконец, потирая мочку уха, — она бы никогда к тебе не пришла — это раз. И два: я бы давно уже получил свой долг.

— Да?

— Да. И вообще, капитан, ты меня с кем-то путаешь. Ничего нет проще, чем прижать слабую женщину, — тут он опять зачем-то посмотрел на меня, — но я этим не занимаюсь. Даже ради денег. Хотя как раз с Парамоновой, может быть, и следовало так поступить.

— Почему?

— Потому что ее муж жив. И она наверняка знает, где он скрывается.

— Любопытно, — сказал Ласточкин, буравя собеседника взглядом. — А что вообще тебе известно о Парамонове? Что он был за тип и почему так нелепо умер?

— Он не умер, — холодно ответил Арбатов. — Он наделал долгов на много миллионов баксов, а потом — бабах! — исчез. В то утро он ехал куда-то по делам, и его лимузин взлетел на воздух. Все четверо человек, которые находились в машине, погибли.

— А кто именно находился в машине? — спросил Павел, который слушал Арбатова все внимательнее и внимательнее.

— Двое охранников, шофер и сам Владислав Парамонов. По крайней мере, так считает следствие.

— От самого Парамонова что-нибудь осталось?

— Что-нибудь, — отозвался Арбатов с тонкой усмешкой.

— Ясно. Можно откровенный вопрос? Скажи, это случаем не ты его?..

— А какой смысл?

— Ну мало ли какой. Припугнуть других должников, к примеру.

— Нет, — как бы с сожалением промолвил Арбатов, — это не я.

— Уверен? — саркастически осведомился Ласточкин.

— До чего же у вас невозможный напарник, Елизавета Владимировна… Да, уверен. Доволен?

— Нет. Потому что если не ты, то кто-нибудь другой вполне мог его заказать.

— Знаешь, Ласточкин, по странному совпадению это тоже мне приходило в голову. Но те люди, которые могли пришить Парамонова и которых я расспрашивал, тоже отрицали свое участие в этом деле.

— Ха, потому что они знали, что им может быть за их откровенность.

— Думай что хочешь, но лично я убежден, что никто Парамонова не убивал. Он подстроил этот взрыв, чтобы присвоить деньги и смыться. И сейчас он сделал себе пластическую операцию, сидит где-нибудь на тропическом курорте и смеется, как он обвел нас вокруг пальца. — На лбу Арбатова вздулась косая жила, глаза сузились. — Так вот, капитан, уясни себе: я не люблю, когда надо мной смеются. И лжепокойничка этого я достану, с твоей помощью или без.

— Ну, это твое право, — отозвался Павел. Он потер лоб и задумался. — Ты считаешь, жена в курсе, где он?

— Тут только два варианта, капитан. Или она в курсе и разыгрывает дурочку, чтобы отвести подозрения, или же муж избрал ее козлом отпущения. Платить-то по счетам пришлось ей.

Ласточкин усмехнулся:

— Да, но если он действительно умер, ни один из этих вариантов не работает.

Арбатов поднялся и одернул пиджак. Лопоухий перестал подпирать сейф и приосанился, охранник с цепью отлепился от окна, а человек-экспресс слез с батареи.

— Мертвые меня не интересуют, — произнес Арбатов, глядя капитану прямо в глаза. — Меня интересует Владислав Парамонов. Живой. И тот, кто доставит мне эту мразь, получит соответствующую награду. Впрочем, ты, я слышал, денег не признаешь. Значит, я просто скажу тебе большое человеческое спасибо.

Все-таки он сумел уесть Ласточкина — я поняла это по тому, как дернулись ноздри капитана.

— До свидания, — сказал Арбатов, шагнув к двери.

— Не до свиданья, а прощай, — неприязненно бросил ему вслед Павел.

Сделав вид, что не расслышал, Арбатов в сопровождении своей свиты вышел из комнаты. Честно говоря, только когда они скрылись за дверью, я осознала, что мне стало как-то легче дышать.

— Все интересней и интересней, — вздохнул капитан и взялся за телефон.

Несмотря на поздний час, Стас Зарубин был еще на работе. Павел довел до его сведения, что у нас были неприятные гости, и попросил прислать знающего человека, чтобы тот обследовал комнату на предмет подслушивающих устройств.

Повесив трубку, Ласточкин хотел опуститься на стул, но вспомнил, очевидно, кто только что на нем сидел, и поморщился.

— Паша, кто он такой? — не удержалась я.

Мой напарник ответил не сразу.

— Человек, от которого надо держаться подальше, — сказал он. — Только и всего.

Среда, 3 апреля. Утро

Я просыпаюсь от дробного грохота. За окнами рабочие вскрывают асфальт, чинят, перекладывают трубы и обустраивают двор. «Уииии! — в дело вступает электропила. Она визжит, как жена олигарха, которую бросили и оставили без содержания, вдобавок предъявив ей счет на те деньги, которые она потратила в браке с дорогим, в прямом смысле слова, мужем. «Пах, пах, пах, пах!» — одышливо фырчит экскаватор. Слышен лязгающий грохот металлических труб, которые опять повалились куда-то не туда. Последнее, кстати, недвусмысленно следует из пылкой речи начальника рабочих, щедро пересыпанной нецензурными словами.

Боже! Боже… Хочу на работу! Как можно скорее! Немедленно! Пусть осчастливит меня судьба трупом без головы, который выплывет к нам из реки. Я согласна даже на расчлененку, заботливо рассованную по мусорным ящикам. Говорите, убойный отдел? Убойная жизнь!

У зубной пасты привкус ненастья. Я выплевываю ее и слышу, как в комнате начинает звонить телефон.

— Твое дело во всех газетах! — жизнерадостно кричит мама в трубку.

От неожиданности я едва не поперхнулась:

— Какое дело?

— Ну, той ясновидящей, которая покончила с собой.

— Это не мое дело. Оно даже не в нашем районе произошло, и мы с Ласточкиным им не занимаемся.

«Уиии! Грах-тах-тах!» Нет, на работу, на работу… На работе хорошо: убийцы, мошенники, воры, потерпевшие, свидетели — настоящий рай!

Пока я самозабвенно предаюсь отчаянию, взгляд мой падает на букет цветов, который мне вчера прислали с курьером. Вот он какой, мой напарник! Не человек, а просто золото!

— Во всех газетах пишут, что ее устранили конкуренты, — продолжает меж тем мама, пропуская мои слова мимо ушей.

— Кого?

— Ну, ту целительницу, Агриппину!

Она садится на своего любимого конька. Мне нужно такое дело, чтобы газеты обо мне заговорили. Чтобы мое фото было на первых полосах всех периодических изданий! Но только чтобы не рисковать жизнью, ни-ни. Для этого, в конце концов, есть мужчины, хотя бы тот же Ласточкин.

— Мама, извини, мне надо идти!

В метро тепло и душно, как всегда в это время года. Поезд, как синяя гусеница, всасывается в туннель, показав мне свой хвост. Не беда, придет другой.

Ласточкин уже в нашем кабинете. Сидит за столом, изучает какие-то бумажки. Хотя это глупое слово: в нашей работе просто «бумажек» не бывает.

— Удалось отыскать что-нибудь по нашим делам? — спрашиваю я.

— Удалось. Адрес Оли Бариновой я пробил. Кстати, она бывшая певица.

— Едем к ней? — деловито предлагаю я.

— Ага, — усмехается Паша. — И с порога спрашиваем, уж не собирается она зарезать бывшую подружку. А она, конечно же, вот так сразу нам все и расскажет.

— Я вся во внимании, — сказала я, делая серьезное лицо.

— Поскольку она бывшая певица, явимся к ней под видом журналистов. Я репортер, ты — фотограф.

— Есть одно «но», Паша: я плохо фотографирую.

— А я так вообще не умею брать интервью, — парировал мой напарник. — Ничего, как-нибудь прорвемся. Кстати, я уже позвонил и договорился о встрече. В одиннадцать утра.

Он выдвинул ящик стола и вытащил оттуда устрашающего вида профессиональную камеру с длинным, как клюв тукана, объективом, при виде которой во мне сразу же ожили все самые нехорошие предчувствия.

— Но, Паша, это же профессиональная оптика! Я такую вообще никогда в руках не держала!

— Лиза, — сердито сказал Ласточкин, — от тебя вовсе не требуется быть настоящим фотографом. Главное — убедительно сыграть роль, поняла? А что ты нащелкаешь и как — это, извини меня, вообще никого не колышет! Просто делай умное лицо и жми на кнопки.

Я надулась. А что бы вы сделали на моем месте?

— Камеру береги, разобьешь — Петрович с тебя стружку снимет. Он и так из-за машины на нас зол.

— А что насчет машины, кстати?

— А ничего. Прокатимся на метро.

— Кстати, Паша, я же тебя не поблагодарила, — сказала я, когда мы тщательно проверили, не осталось ли при нас вещей, которые могут выдать нашу профессиональную принадлежность, и покинули отделение.

— За что? — рассеянно спросил мой напарник.

— За цветы, которые ты мне вчера прислал.

Павел остановился и взглянул на меня в упор.

— Я не присылал тебе никаких цветов, — сказал он. Было очевидно, что мой напарник не шутит.

— Но тогда кто же?.. — пробормотала я в удивлении.

— Какой-нибудь таинственный поклонник, — отозвался капитан, пожимая плечами.

В синем вагоне, который уносил нас на юго-запад, я не удержалась и спросила у Ласточкина, что он думает по поводу нашего второго дела и визита Юрия Даниловича Арбатова в наши скромные пенаты. Павел поморщился.

— Если Парамонов и впрямь не поделил чего-то с Арбатовым, то для его же собственного блага я бы пожелал ему оставаться мертвым, — наконец признался он.

— Что, Арбатов настолько страшен?

— Да как тебе сказать, — буркнул мой напарник, дернув щекой. — Ты же видела, какой он. Вежливые, спокойные манеры, речь образованного человека, но все это ничего не значит, поверь мне. Он всегда был хладнокровным, безжалостным мерзавцем, а когда прорвался к большим деньгам, стал еще опаснее.

— Гм, — произнесла я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— В сущности, он обыкновенный бандит — из числа тех, которые вовремя сумели прикинуться бизнесменами. И он открыто дал нам понять, что он заинтересован в деле… Вот только насколько открыто? Не сыграем ли мы ему на руку своим расследованием? — Ласточкин нахмурился: — Вообще, вся эта история: этот беспокойный покойник, который терроризирует жену письмами, — меня очень тревожит.

На остановке в вагон ввалилась целая толпа народу, и капитан замолчал.

Мы сравнительно быстро отыскали дом, в котором жила Оля Баринова. Не хрущоба, но и не хоромы. Унылая многоэтажка, московский стандарт. На двери подъезда красовался обшарпанный домофон, у которого был такой вид, словно он провисел тут уже лет тридцать, не меньше. Павел набрал номер квартиры, и аппарат отозвался неожиданно старческим голосом:

— Да?

— К вам представители прессы, — сообщил Ласточкин, подмигнув мне. Я взяла на изготовку фотоаппарат, который уже успел оттянуть мне руки.

— Конечно-конечно! — обрадовался домофон. — Проходите, пожалуйста!

Дверь отворилась с мышиным писком.

— Паша, — сказала я вполголоса, когда мы поднимались в лифте, — я чего-то не поняла. Кто это с нами говорил?

— Олина бабушка, — объяснил мой напарник. — Я уже разговаривал с ней вчера по телефону.

Она ждала нас на пороге квартиры, улыбаясь немного смущенно.

— Вот… Сюда… Проходите, пожалуйста. Я уже приготовила вам тапочки.

Ее радость от нашего визита была настолько искренней, что я почувствовала укол совести. Черт возьми, какое право мы имели обманывать ее и внушать ей необоснованные надежды?

— А где Оля? — спросил Ласточкин.

— Она придет, придет, — заторопилась старушка. — Она звонила мне… Просто их часто задерживают.

— На работе, значит? Надо же, какая жалость… И где она теперь работает, если не секрет?

— Не секрет, — вздохнула старушка. — Она уборщица в «Бегущей по волнам».

3 апреля. Третий час пополудни

— Я свинья, — сказал Паша, когда мы вернулись в отделение.

— Почему?

— Как говорил один знакомый сутенер, по совокупности причин.

— Думаешь, это не она?

— Не думаю, а знаю.

— Откуда такая уверенность?

— От верблюда. Нет, ну сама посуди: что сделала Оля Баринова, когда лучшая подруга Алиса увела у нее мужика? Что, она набросилась на нее с кулаками или подсыпала ей в кофе что-нибудь, несовместимое с жизнью? Да ничего подобного. Вместо этого она попыталась наложить на себя руки. Поверь мне, это не тот человек, который способен на убийство. В крайнем случае она может убить себя, но не другого, как бы она ни страдала.

— Пожалуй, ты прав, — нехотя признала я. — Но ведь есть еще и факты, а они против нас. Алиса как-никак разрушила лучшей подруге жизнь, день рождения должен состояться в «Бегущей по волнам», а Оля работает там уборщицей, а значит, имеет право прохода в клуб. Но этот звонок? Вдруг Оля проболталась кому-то о своих планах и этот кто-то решил предупредить нас?

Однако Паша не успел мне ответить, потому что зазвонил телефон.

— Капитан Ласточкин у телефона… Да? Так? Ясно… Что ж, это очень разумное решение. Нет, я тоже думаю, что так будет лучше всего. Да, мы обязательно установим за ней слежку. Разумеется. Всего доброго.

Мой напарник повесил трубку и обернулся ко мне:

— Все в порядке. Лазаревы переносят празднование дня рождения Алисы в особняк на Долларово-Успенском шоссе. — Так непочтительно Павел называл знаменитую Рублевку. — Охрана там на каждом шагу, так что Оле Бариновой туда никогда не проникнуть.

— Так-то оно так, — сказала я нерешительно. — Ну а что, если убийца вовсе не Оля Баринова? Ее имя назвала Алиса, а позвонившая сказала, что речь идет о хорошо знакомом человеке, и только.

— Плевать мне на эту Алису, — отрезал Ласточкин. — Скажу тебе откровенно: теперь, когда я разобрался, что она за человек, мне все равно, убьют ее или нет.

— О, конечно, моральные качества жертвы всегда имеют для нас первостепенное значение, — не удержалась я от шпильки. — Между прочим, это дело поручено нам. И мы просто не имеем права его провалить!

— Вот и занимайся им, — отозвался бессердечный капитан, — а я пока займусь Парамоновым. — Он достал записную книжку и набрал номер телефона.

Оскорбленная до глубины души, я отправилась за водой для чайника. Вот вам! То все делали вместе, а то «мое-твое». Как будто я хоть раз подводила его или отказывалась ему помогать.

Когда я вернулась, Ласточкин все еще говорил по телефону. Насколько мне удалось услышать, разговаривал он с Ларисой Парамоновой. От нечего делать я включила компьютер и перекачала на него все снимки с фотоаппарата. В очередной раз мне пришлось убедиться, что фотограф из меня не ахти. Снимки, сделанные мной, получились нерезкими и какими-то перекошенными, зато фотографии, которые нащелкал Ласточкин, можно было хоть сейчас отдавать в печать. Я внимательно изучила крупные планы, словно по фотографии можно было определить будущего убийцу. Милое и, в общем-то, заурядное лицо, немного застенчивая улыбка, да глубоко в глазах притаилась грусть. Весь ее жизненный путь виднелся мне как на ладони. Когда-то она была молода, мечтала вырваться из серой жизни: пьющая мать, добрая непрактичная бабушка, отсутствующий отец, рассчитывать девушке было не на кого, кроме самой себя. Блеск, шоу-бизнес, сцена, у нее же неплохой голос, продюсеры сулят ей, что она станет звездой. А почему бы и нет? Она ведь не хуже тех, кто уже пробился в звезды. Наверняка ее предостерегали, пытались открыть глаза, но она ничего не желала слушать: она лучше всех и непременно станет первой. Но для того, чтобы стать — даже не первой, а просто хоть кем-то, — у нее не хватило цепкости, жесткости, бульдожьей хватки, которая позволяет карабкаться по головам и чужим постелям вверх, все выше и выше, не щадя никого и ничего. Потому что этот бизнес, который снаружи мед и мишура, на самом деле мясорубка, которая перемалывает людей, не оставляя от них даже имени. Оля Баринова оказалась для этой машины неподходящим сырьем: слишком слаба, слишком чувствительна, она не выдержала. Попытка самоубийства была признанием в собственном поражении, и мясорубка выплюнула ее, сломленную, потерявшую голос, обратно в жизнь, где нет ни звезд, ни мишуры, ни меда, а только тяжелая каждодневная работа для таких же неудачников, как она. Но, какую бы горечь Оля ни затаила, она не могла мстить. Павел прав: для мести нужен совершенно другой склад ума.

Мой напарник меж тем закончил беседовать по телефону, но стоило ему положить трубку, как аппарат вновь разразился нетерпеливым трезвоном. Чертыхнувшись, Павел снял трубку:

— Капитан Ласточкин… Здорово, Стас, как дела?

В дверь коротко постучали.

— Войдите! — крикнула я.

Дверь приотворилась, в образовавшуюся щель протиснулась голова нашего коллеги Толи Горохова.

— Привет всем! — радостно провозгласил он. — А где арестованная?

— Какая еще арестованная? — насупилась я.

— Ну, задержанная. Та сумасшедшая, которая грозилась Лазареву убить.

— Так бы сразу и сказал, — фыркнула я. — Мы ее уже расстреляли, только закопать не успели. Тебя дожидались.

— Некоторые люди, — сказал Горохов в пространство, — думают, что они умнее всех только оттого, что романы пишут.

Ласточкин оторвался от трубки.

— А некоторые люди думают, что они умнее всех, потому что не пишут романов, — парировал он. — Только это тоже заблуждение.

Как вы уже догадались, мне недолго удавалось хранить в секрете причину моего прихода в полицию, и она, разумеется, стала поводом для всевозможных подковырок со стороны моих коллег.

— Остри, остри, — фыркнул Горохов. — Между прочим, я своими ушами слышал, как Петрович говорил, что, если с Лазаревой что-нибудь случится, вы оба можете писать заявления на увольнение.

— Ну и слава богу, — отозвался бессердечный Паша. — Меня как раз только что приглашали в топ-менеджеры «Газпрома». Заодно куплю телеканал и Лизу туда посажу, чтобы сериалы про ментов курировала. А то такую чушь обычно снимают, что со смеха умереть можно.

Толя расхохотался и ушел пересказывать коллегам, какие планы у капитана на будущее, а мой напарник вернулся к прерванному разговору:

— Алло! Да, Стас, я тебя слушаю… Только поскорее, пока нас на какой-нибудь вызов не дернули. Пока нас Петрович вроде освободил от текучки, но мало ли что… Бывай!

Он повесил трубку, и последующие несколько минут мы мирно пили кофе, закусывая его чем бог послал.

— Чего от нас хочет следователь? — спросила я, когда с импровизированным обедом было покончено.

— Стас обещал заехать. Говорит, хочет уточнить кое-какие детали по летающей тете.

— Какие еще детали? Она чуть не свалилась нам на голову, вот и все.

Ласточкин покосился на меня:

— Стас уверяет, есть разговор. Но он не хочет по телефону.

— Понятно… — уныло протянула я.

— Теперь насчет Парамоновой. — Паша вздохнул: — Ей пришло новое письмо.

— Она привезет его нам?

— Нет. Мы поедем к ней сами и побеседуем в домашней обстановке. — Ласточкин нахмурился: — Пока я разведал только некоторые детали. Владислав Парамонов был женат два раза. Вторая жена — уже знакомая нам Лариса, первая, Зина, его бросила. После Парамонова Зина еще один раз выходила замуж, снова развелась. Живет на Долларово-Успенском шоссе, как и полагается. — Он хмыкнул: — Кроме двух жен, у Парамонова имелись в наличии мать и младшая сестра. Мать, Наталья Петровна, похоже, была не в самых лучших отношениях с его второй женой, потому что Лариса не пожелала о ней даже разговаривать. Сестру Парамонова зовут Лада, она была замужем, сейчас разводится, ей сейчас двадцать девять лет. Брата вроде бы не особо жаловала, но с его женами общалась охотно. Да, еще одна деталь: муж Лады владеет сетью клиник пластической хирургии. Для нашего дела это может иметь некоторое значение.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Мне всегда было так легче сосредоточиться.

— Ну, допустим, — буркнула я. — Допустим, Парамонов почуял, что пахнет жареным, и решил сделать ноги, разыграв свою смерть. Предположим, в то утро в машину посадили человека в костюме Парамонова, который внешне походил на него. Охранникам сказали, чтобы они где-нибудь его убили, изувечили труп и бросили, а на самом деле Парамонов ехал за машиной и в нужный момент привел в действие бомбу. Так?

— Пока все выходит очень даже правдоподобно, — заметил Павел, который очень внимательно слушал меня.

— Дело не в правдоподобии, — возразила я. — Просто мне трудно себе представить, чтобы трое мужчин, шофер и два охранника, за здорово живешь согласились на то, чтобы их взорвали. Поэтому я и решила, что их обвели вокруг пальца. Кроме того, одним ударом Парамонов избавился и от себя самого, так сказать, и от чрезвычайно нежелательных свидетелей.

— Браво, — кивнул Ласточкин. — Все прошло гладко. Для всех он мертв и спокойно может начать новую жизнь, как говорится в детективных романах. Хорошие деньги, безнаказанность и безоблачное будущее — что еще надо человеку для счастья? Он изменил внешность. С помощью сестриного мужа или нет, это мы еще выясним. Разумеется, он покинул страну, потому что у Юры Арбатова длинные руки и обманывать его чрезвычайно опасно. И что же? Года не прошло, как Парамонов совершенно дурацким образом открывает свои карты. Он ревнует жену и присылает письма, которые грозят ей возмездием за супружескую неверность, да еще не ленится устрашать их разными подробностями, чтобы Лариса поверила, что послания исходят именно от него. — Ласточкин покачал головой с недовольным видом: — Нет, Лиза, это какая-то чепуха! Если допустить на минуту, что мы правы и Парамонов жив, что же это получается? Он спланировал всю эту операцию, провернул ее, благополучно скрылся и теперь сам, как последний идиот, подставляет себя под удар! Но ведь это совершенно никуда не годится!

Он был прав. Что-то в этой истории явно не клеилось.

— Паша, у нас пока слишком много предположений. Если Парамонов жив, если он спланировал свое якобы убийство, если он писал эти письма… А вот если мы будем опираться на факты, все может оказаться совсем не так, как нам кажется. Ну и какие факты имеются в нашем распоряжении? Владислав Парамонов писал эти письма? Неизвестно. Отправлял ли их он? Тоже неизвестно. Правда, мы знаем, что его жена их получала, и это уже факт. Кстати, откуда их посылали?

— Ну, обратного адреса на них, разумеется, нет, — усмехнулся Ласточкин, — но штемпель московский. Почтовое отделение на Новом Арбате.

— А отпечатки пальцев на листках и конверте?

— Наш эксперт говорит, отпечатков полно, но почти все одинаковые. Неудивительно — Лариса сказала, что она только и делала, что перечитывала эти письма. Еще она утверждает, что показывала их Рыбникову, своему другу, значит, там должны быть и его отпечатки. Ну и на конверте — следы пальцев почтальона, как водится.

— Когда эксперт подготовит отчет?

— Завтра обещал. У него работы выше крыши.

— А что графологи? Они что-нибудь говорят?

— Лиза, ты что думаешь, установить принадлежность почерка — это работа на пять минут, что ли? Да и у них ведь тоже дел невпроворот. Анализ обещали на этой неделе, максимум на следующей, и на том спасибо. Да и то, чтобы этого добиться, мне пришлось чуть ли не час их уламывать.

Но мне все не давал покоя человек, который приложил столько труда для того, чтобы исчезнуть, а теперь сам пускал свою работу насмарку.

— Слушай, а может, она хочет избавиться от него? — выпалила я.

Ласточкин поднял брови и озадаченно уставился на меня:

— В каком смысле?

— Помнишь, Арбатов утверждал, что если Парамонов исчез, то жена, скорее всего, была в курсе? А что, если ей просто надоело играть роль безутешной вдовы, да еще вдобавок отвечать за долги мужа, и она решила просто выдать его? Не зря же возле нее крутится этот Рыбников, и по всему следует, что она к нему неравнодушна.

— Так-так-так, — насторожился Ласточкин. — Ну и что же?

— А то самое. Она присылает сама себе письма от имени мужа, а потом приходит к нам и разыгрывает этот спектакль, цель которого — не добиться нашей помощи, а привлечь внимание врагов мужа и раздразнить их. Думаешь, ей неизвестно, что Арбатов не выпускает ее из виду? Так я и поверила! Фактически, предъявив нам эти письма, она открытым текстом заявила нам, что ее муж жив, — ищите и обрящете! Естественно, Парамонова найдут и убьют, а дважды безутешная вдова останется со своим Рыбниковым, да еще, может быть, отберет в свою пользу состояние неосторожного покойника, который якобы писал ей письма. Ведь если Парамонов скрылся, он явно сделал это не с пустыми руками!

В комнате повисла томительная пауза. Телефон затрещал, захлебнулся и умолк.

— Да, это возможно, — наконец промолвил Павел, глядя куда-то в сторону. — И даже очень вероятно. По крайней мере, это объясняет, с чего бы вдруг Парамонов стал так глупо себя вести. Но если он этого не делал, а постаралась его жена, тогда… тогда все становится на свои места. — Он встряхнулся. — Ладно, пока это всего лишь наши догадки. Но в одном ты безусловно права, Лиза: Ларисе Парамоновой особо верить не стоит. Так же, кстати, как и Юрию Даниловичу Арбатову.

На этом нам пришлось прерваться, потому что дверь распахнулась, свет померк, и на пороге выросла громадная фигура Стаса Зарубина. Где-то за его левым плечом маячил лейтенант Колесников. Последний, кстати, был вовсе не мелкого роста, но рядом с высоченным следователем казался низеньким и щуплым.

— Здравствуйте, товарищи! — весело сказал Зарубин, плюхаясь на уже знакомый читателю шаткий стул, который издал сдавленный треск и едва не протянул ножки. — Прошу вас, надевайте наручники и пройдемте с нами.

— Ишь, чего выдумал, — проворчал Паша. — А без наручников у тебя ничего не получится?

Стас вытаращил глаза и разразился хохотом. Колесников фыркнул.

— Зачем пожаловали, граждане извращенцы? — спросил мой напарник после того, как наши гости немного успокоились.

— Да ну тебя, — отмахнулся Зарубин. — Подкинули вы нам дельце!

— Ты это про Агриппину? — поинтересовалась я.

— А то! Все московские сумасшедшие оборвали нам телефоны, требуют найти и обезвредить убийцу. Как же! Ясновидящая, колдунья, целительница! А мне вот интересно: если она была ясновидящая, какого, спрашивается, черта она дала себя ухлопать?

— Постой-постой, — насторожился Ласточкин. — Это ты о чем, а?

— Да о том же, о чем без перерыва трубят все радиостанции, — вмешался Колесников. — Это было вовсе не самоубийство. Кто-то выбросил ее из окна. Конечно, пролетев до земли девять этажей, она сильно изменилась, но это все же не объясняет, откуда у нее на горле следы удушения, а на руках — непонятного происхождения синяки.

Ласточкин откинулся на спинку стула.

— Вот как! — только и произнес он.

— Ага, — подтвердил Зарубин. — Перед смертью она дралась с кем-то, этот кто-то пытался ее задушить, а потом просто выбросил из окна.

— Ну, не так уж и просто, — парировал Колесников. — Дама она была д-довольно корпулентная.

— Она умерла от удара о землю? — подал голос Павел.

— Нет. Сердце разорвалось еще в полете.

— Значит, ей повезло, — заметил Ласточкин. — Только вот что странно: мы же с Лизой были на месте происшествия. В квартире не было никаких следов борьбы!

Зарубин усмехнулся.

— Верно, — отозвался он. — Только эти следы не всегда остаются, вот в чем фокус. Кроме того, наш товарищ мог и прибраться, прежде чем уйти. Вы ведь не сразу поднялись в квартиру.

— Думаешь, это был мужик?

— Вряд ли баба могла в одиночку совладать с такой тушей.

— В одиночку. А если не одна? Кстати, что насчет отпечатков?

— Ищем, — туманно ответил Зарубин, почесав за ухом. — Но как всегда: тьма-тьмущая, а толку мало. В квартиру эту ходили толпы народу. Звезды шоу-бизнеса, которые не хотели светиться в офисе ясновидящей, бизнесмены, даже политики. Сам понимаешь, проверить эту ораву просто нереально.

— Из квартиры что-нибудь пропало?

— Полина утверждает, что ничего.

— Полина — это кто?

— Администратор Агриппины, ее правая рука. Вообще, у мадам было довольно много приближенных. Секретарь, домработница, шофер, плюс второй администратор и четыре помощника в офисе. Ну и в офисе всякие девочки, отвечающие на звонки, уборщицы и прочее.

— Все это очень мило, — промолвил Ласточкин скучающе, — но, судя по размаху деятельности этой парашютистки, у нее должна была быть охрана. Что, телохранитель в тот день взял выходной?

Зарубин и Колесников переглянулись, и последний смущенно кашлянул в кулак.

— В-видишь ли, Паша, охранник был, но он от нее сбежал недели за две до убийства.

— Причина?

В глазах Зарубина мелькнули смешинки.

— У него семья, а работодательница активно его домогалась. Короче, он выбрал семью и сбежал.

— Может, и так, — соглашается Ласточкин, — но входная дверь была закрыта на замок. У него, часом, не остались ключи от нее?

— Он г-говорит, что нет, — отозвался Колесников. — Кстати, этот замок, о котором ты говоришь… Д-дело в том, что он автоматический. Вышел из квартиры, дернул дверь на себя, и все. А вот другие два замка на двери закрыты не были, и именно потому, что работают они только изнутри.

Мы с Павлом обменялись взглядами.

— Однако она сама впустила в квартиру этого человека, — медленно проговорил Ласточкин. — Что означает: либо она его знала, либо он запасся убедительной легендой, и она его не опасалась. Я бы прежде всего изучил записи видеокамер в подъезде, потом проверил бы ближний круг жертвы, а потом, извини, принялся бы за клиентуру. Если деньги не пропали и все остальное в целости-сохранности, тогда, вероятнее всего, это месть. А поскольку все эти маги и ясновидящие — ловкие шарлатаны, им достаточно один раз нарваться на человека, который шутить не любит. И если он оказался в тяжелой ситуации, а эти люди не оправдали его надежд, тогда возможен любой исход.

— Спасибо за совет, — отозвался Зарубин. — Насчет камер дельная мысль, но оказалось, что в доме есть запасной выход, и там как раз камер нет. По отчетам охраны, в день убийства к самой Агриппине никто не поднимался. В 11.43, согласно таймеру камер, она вышла из дома и отправилась по магазинам, в 15.09 вернулась и поднялась к себе, отпустив шофера. А в 17 часов 15 минут она спикировала на вашу машину. Вот и все.

— Ей кто-нибудь угрожал? — спросила я.

— К-куча народу, — отозвался Колесников. — Так сказать, соперники по бизнесу, потом несколько помешанных и кое-кто из недовольных клиентов. Кстати, с ними она никогда не ссорилась и, если они начинали шуметь, быстро возвращала деньги.

— А много вообще у нее было клиентов? — поинтересовался мой напарник.

— Не меньше, чем у нас, — хмыкнул Зарубин и извлек из кармана пачку сложенных листков — компьютерную распечатку каких-то данных. — Эта девица, Полина, страшно не хотела давать мне список и угомонилась только тогда, когда я пригрозил посадить ее за противодействие следствию. Тут клиенты только за последние месяца три — человек пятьсот, не меньше. Правда, Агриппина работала не одна, а с помощниками, но все же!

— Ты в-взгляни, взгляни, какие имена там попадаются, — добавил Колесников.

Ласточкин взял протянутую ему распечатку и стал ее просматривать. В глазах его мелькнул задорный огонек:

— Боже! Какие люди! Посмотри, Лиза…

Он протянул мне всю пачку, и я стала без особого интереса проглядывать ее.

— Так, мои бесценные свидетели, — меж тем говорил Зарубин, — мне нужно, чтобы вы, соколы, напрягли память. Показания ваши я уже читал и знаю их наизусть, но мне нужны подробности. Может, вы кого-нибудь видели? Какую-нибудь тень в окне девятого этажа? Или кого-нибудь, кто выходил из подъезда воровской походкой, неся под курткой стопку золотых слитков, которые мадам хранила у себя под полом на черный день, который так и не настал?

— Стас, ты очумел? — сердито спросил Павел. — Как с земли можно разглядеть человека на девятом этаже? А из подъезда какие-то люди выходили, охранники бегали туда-сюда, но, честно говоря, я не обратил на них внимания. Скажи, Лиза, может, ты приметила что-нибудь подозрительное?

— Нет, — ответила я. — Я об этом уже думала много раз, но… ничего такого не было.

Я сложила листки, собираясь вернуть их Стасу, как вдруг мой взгляд неожиданно упал на скромную строчку, которую я бог весть отчего прежде не удосужилась заметить. Она гласила:

«Парамонова Л.В. 11 ч 45 мин. Цель визита — умерший муж».

Четверг, 4 апреля. Утро — день — вечер

«Уииии! Гыр-гыр-гыр! Мать, мать, мать!»

Начинается новый день. Но экскаватор, к счастью, сломался.

Цветы, посланные незнакомцем, изгнаны на кухню. И хотя все московские цветы увядают на второй же день, эти, похоже, собираются стоять еще долго.

«Дзззынь!» — само собой, телефон.

И само собой, это моя мать.

— Представляешь, они его поймали!

Кого, спрашивается? Но мама уже все выкладывает без утайки. Дело в том, что некий гражданин, спустивший все свое состояние в европейских казино и подозревающий, что его азарт — следствие того, что его сглазили злонамеренные враги, надо полагать, директор казино как раз входил в их число, пожелал во что бы то ни стало попасть к Агриппине, чтобы, так сказать, снять порчу. Напомню, все, что у него было, он проиграл, стало быть, денег на прием у него тоже не имелось. Тогда он разузнал, где жила знаменитая ворожея, и решил подкараулить ее у дома. Караулил день-другой, и все без толку. То ли на третий, то ли на четвертый день он по каким-то своим надобностям забежал в соседний двор и как раз своими глазами увидел хмурого типа, который зашел к ворожее через черный ход. Через некоторое время она покинула квартиру, но через окно, а еще до того гражданин отправился восвояси, потому что ему захотелось промочить горло, и вдобавок открылось, что его сглазила черная кошка, которая в прошлом году не так на него посмотрела. В общем, гражданин сначала топил горе в вине и водке, потом опохмелялся, а когда он окончательно проспался, то узнал о свершившемся убийстве. Так как гражданин был сознательным человеком, он немедля отправился (в полицию? нет, не угадали) в редакцию знаменитой желтушной газеты и с потрохами сдал типа, который любит лазить по черным ходам. Начальство узнало о готовящейся статье, как именно — история умалчивает, намылило шею Зарубину и отправило его на розыски свидетеля. Доставленный на допрос, тот без колебаний опознал таинственного незнакомца как Карасева Андрея Викторовича, 1979 года рождения, бывшего охранника Агриппины. Мало того, в ходе следствия выяснилось, что влюбчивая донна опрометчиво завещала охраннику все свое имущество общей суммой не то два, не то три десятка миллионов евро, так что у хмурого красавца оказался более чем веский повод помочь ей до срока вознестись на небеса. Финал.

— Представляешь, — взволнованно трещала мама, — и ведь все оказалось так просто! А ведь чего только не говорили об этом убийстве!

— В нашей работе это случается сплошь и рядом, — отозвалась я. — Ищешь, ломаешь голову, корпишь над уликами, а истина-то оказывается совсем рядом.

На этот раз я приехала на работу раньше Ласточкина и, воспользовавшись минутой, позвонила Стасу, чтобы поздравить его с успешным завершением дела.

— Да, пришлось повозиться, — зевнул он. — Упорный парень этот Карасев! Главное, он до сих пор отрицает, что выбросил ее в окно. Говорит, что пришел к ней требовать деньги за работу, которые она не хотела отдавать. Они поругались, он схватил ее за руки и оттолкнул.

— А, вот откуда взялись эти синяки, — протянула я. — А дальше-то что было?

— Я думаю, у них произошла ссора, он начал ее душить и в припадке ярости вытолкнул в окно. Я уже опрашивал людей из офиса, все сходятся на том, что он был вспыльчивый тип. Я предложил ему чистосердечное, но он стоит на своем. Мол, когда он уходил, Агриппина была жива и здорова, и он ее не убивал, хоть она и порядком его достала. Самое смешное, что, если бы не показания этого пьянчужки, черта с два я бы смог припереть Карасева к стенке. Он уже и алиби себе правдоподобное придумал — не подкопаешься.

В дверях показался Паша, и я, наскоро закончив разговор, повесила трубку.

— Сплетничаем? — проворчал мой напарник.

— Собираем информацию, — парировала я. — Хочу вставить этот случай в свой роман. Все-таки нашумевшее дело.

— Как название романа?

— Еще не придумала. Паш, можно тебе задать личный вопрос?

Мне показалось или капитан слегка напрягся?

— Валяй, — помедлив, сказал он.

— Мне надо будет объяснить читателям, почему ты взял меня в полицию. Ведь никто больше не хотел меня брать. Так что мне написать?

Ласточкин озадаченно моргнул:

— Ну… Понимаешь, это довольно сложно объяснить.

— Ничего, ты как-нибудь все же объясни, а я потом для читателей напишу вкратце.

— Ладно, — решился Паша. — Короче, я тогда работал над одним муторным делом. Свидетельница, зараза, попалась тертая тетка, а я точно знал, что она в этом замешана… только доказательств у меня не было. В общем, я подумал, что, если она увидит тебя, она… ну, она расслабится и выдаст себя. Просто у тебя лицо человека, которому ну совершенно нечего делать в полиции. А когда сыщика считают дурачком… то есть не очень умным, подозреваемый расслабляется и говорит больше, чем следует… Так оно и вышло. Она проговорилась и даже не заметила этого… Это сработало не только в тот раз, но и в других случаях. Раньше у меня было полно висяков, а теперь благодаря тебе мы доводим до конца каждое дело. У меня еще никогда не было такой полосы везения…

— Паша, — жалобно сказала я, — про систему плохой и хороший полицейский я слышала, и не раз. Но чтобы умный полицейский — глупый полицейский… Это что-то совершенно новое!

— Ты, Лиза, совершенно не глупа, — сердито ответил мой напарник. — Я неудачно выразился, прости меня, пожалуйста. Просто ты производишь определенное впечатление на людей, сама не отдавая в этом отчета. Даже такой мерзавец, как Арбатов, и тот был озадачен, когда тебя увидел. Сыщики, Лиза, они ведь разные бывают. Тебе надо знать свои сильные и слабые стороны, если ты собираешься заниматься этим делом всерьез. Твоя слабая сторона — отсутствие опыта, сильная — именно то, что я сказал. Ты вызываешь людей на откровенность, даже когда они изначально настроены на то, чтобы не сболтнуть лишнего. И самое главное — у тебя это выходит совершенно естественно, ты даже не притворяешься.

Голова у меня уже шла кругом.

— Знаешь что, — сказала я, — для читателей я, наверное, придумаю объяснение попроще. Если вообще когда-нибудь напишу роман о том, как попала сюда… Кстати, — быстренько сменила я тему, — что у нас на сегодня?

— Великосветские визиты. Плюс я пишу бумагу — запрос на эксгумацию Владислава Парамонова.

— Не пройдет, — сказала я. — Недостаточно оснований.

— Раз Арбатов заинтересован в этом деле, оснований более чем достаточно, — возразил Ласточкин. — Позвони ему.

— Я???

— Да, ты.

— С какой стати?

— С такой, что я с ним разговаривать не буду. Придется тебе.

— И что мне ему сказать? — возмутилась я.

— Что хочешь. Главное — чтобы он поддержал мой запрос, а там пусть катится к черту.

— Но я не знаю его номера!

— Зато я знаю.

Пыхтя от раздражения, как кипящий на вулкане чайник, я набрала номер, который мне продиктовал Ласточкин, и мысленно пожелала, чтобы абонент отсутствовал или провалился ко всем чертям.

— Алло! — прозвенел в трубке голос Арбатова, и, поморщившись, я машинально отставила ее от уха.

— Алло, Юрий Данилович, это Лиза вас беспокоит.

— Зовите меня просто Юрий.

Да ты наглец, милый мой! Как будто я не знаю, что скрывается за этими «зовите меня просто»… Стоп! Я что, в самом деле написала «милый мой»? Этого еще не хватало! Вот так оговорочка… Вычеркну из текста ко всем чертям, и никто никогда не узнает…

— Мы тут составляем запрос на эксгумацию известного вам товарища. Так, для проверки. — «Боже, что я несу?»

— Боюсь, эксгумация ничего не даст, — отозвался мой собеседник, и я почти воочию увидела, как он усмехается. — Дело в том, что от так называемого товарища Парамонова не слишком много осталось.

— Ну, тем не менее, тем не менее… Вдруг от него осталось именно то, что нам нужно!

Паша поднял глаза от бумаги, пристально взглянул на меня и со вздохом покачал головой. Я прыснула.

— Э… Ну… — в замешательстве отозвался Арбатов, — если вы и впрямь считаете, что это поможет… Хорошо. Вы получите разрешение.

— До свиданья, — поспешно брякнула я, обрадовавшись, что этот нелепый разговор так быстро подошел к концу.

— До свидания. Э, скажите, Лиза, а как вам…

Но я уже повесила трубку.

Тихомирова на месте не было. Ласточкин вручил бумагу Морозову и попросил дать ей ход, объяснив, для чего нам это нужно.

— Хорошо, — сказал Морозов и как-то остро взглянул на нас, — я сделаю это. Только вы смотрите, ребята, не вляпайтесь. — В тоне его проскользнула нарочитая многозначительность, которая мне не понравилась.

«Черт! Он наверняка узнал о визите Арбатова и решил, что этот сукин сын купил нас… Ну и что? Пусть думает что хочет. Мы занимаемся делом, вот и все… И взяток мы ни от кого не брали».

Затем мы с Пашей отправились на великосветские визиты. Из обычного московского района мы угодили в самое сердце Долларово-Успенского заповедника для миллионеров. Где женщины расхаживают исключительно в бриллиантах и эксклюзивных шмотках, где полы из мрамора, унитазы из чистого золота, а чашечка кофе в забегаловке стоит 1000 рублей.

Все это, в сущности, лишь шелуха, а настоящая жизнь там такая же, как и везде. Люди любят, ненавидят, работают, отдыхают, и женщины точно так же боятся, что у них уведут мужей, и дети так же не любят делать уроки, как любые другие дети на свете.

Собственно говоря, мы приехали сюда не для ознакомления с достопримечательностями, а чтобы поговорить с матерью предположительно покойного Владислава Парамонова, его сестрой Ладой и первой женой Зиной. С первыми двумя было проще, потому что они жили в одном доме, и мы решили начать с них.

Увы, особой беседы не получилось, как не может получиться беседы у того, кто считает себя хозяином жизни, с тем, на кого он взирает как на какое-то бесполезное, никчемное насекомое. В глазах Натальи Петровны, матери Владислава, такими насекомыми были как раз мы с Ласточкиным. Ведь мы работали в полиции, получали за это какие-то смехотворные деньги и за эти жалкие деньги ежечасно и нелепо рисковали своими жизнями.

Внешне Наталья Петровна больше всего смахивала на любезную гиену с мундштуком, с которым, похоже, она никогда не расставалась. Со всеми, кто попадал в поле ее зрения, она разговаривала сквозь зубы, но я не сомневалась, что если бы ей встретился какой-нибудь влиятельный олигарх, то она лебезила бы перед ним, как могла, и ее улыбка была бы столь широка, что углы рта рисковали соединиться на затылке, как у Шалтая-Болтая. Впрочем, при ее подтяжках это прискорбное событие и так могло случиться в любой миг.

Кое-что, разумеется, нам удалось у нее узнать, хотя сведения эти были довольно скудны и не представляли особого интереса. По ее словам, Наталья Петровна не чаяла души в своем сыне. Он был толковый мальчик, в отличие от своей сестры, которая никак не отвыкнет думать местом, в котором нет мозга. Эти слова были произнесены с такой ядовитой улыбкой, что от нее в окрестностях наверняка передохли все тараканы. Наталья Петровна предупреждала Ладу, что из ее брака с этим типом не выйдет ничего хорошего. Но все дети одинаковы — им бы только поступить наперекор матери. Вздох, пожимание острыми плечами. Вот и Слава, хоть и такой умный, женился первый раз на этой мерзкой Зине, которая его обобрала, а второй раз на Ларисе, которая вообще ни на что не годится. И вот ее мальчик умер, а эта женщина, которая даже не смогла родить ему ребенка, жива!

— Вы общаетесь с Ларисой Владимировной? — спросил Паша. — Вы знаете, как она живет?

Наталья Петровна фыркнула, чуть не проглотив свой мундштук. Ей нет дела до этой профурсетки, и точка.

Буря не замедлила разразиться, как только Ласточкин намекнул, что, может быть, Слава вовсе не умер, а как раз наоборот. Наталья Петровна остолбенела, но только на мгновение. Как мы смеем! Издеваться над ее горем! В ее доме! Прочь! Мерзкие, продажные, гнусные…

— Не кипятитесь, мадам, — сказала я, так как проклятая старуха уже меня порядком достала. — Не то вставная челюсть вывалится.

Наталья Петровна разинула рот. Очевидно, ей никто никогда не осмеливался перечить, да еще в таком тоне. Воспользовавшись временной передышкой, мы ушли.

— Стерва! — в сердцах сказал Ласточкин, когда мы вышли из дома. — Старая стерва!

В саду мы столкнулись с Ладой, которая возвращалась из своего фитнес-клуба. Первым делом она сообщила нам, что у нее нет времени для разговоров.

— Мы расследуем убийство вашего брата, — сказал Ласточкин. Справедливости ради следует заметить, что это было почти правдой.

— Можно подумать, его это воскресит, — фыркнула Лада.

Однако она все же смилостивилась и дала нам две минуты на расспросы. Ласточкин спросил, дружил ли Владислав с ее мужем.

— Да нет, никакой особой дружбы у них не было. Да и сталкивались они не слишком часто.

Следующий вопрос Ласточкина был о Ларисе: знает ли Лада, что с ней сейчас происходит.

— А на кой она мне сдалась? — был ответ.

Потерпев неудачу у Парамоновых, мы отправились к первой жене Владислава. К нашему облегчению, Зина оказалась гораздо проще и приятнее в общении: неутомимая хохотушка с прекрасными зубами. Толку от нее, впрочем, тоже было мало, потому что она не общалась с Парамоновым со времени своего развода. Почему она его бросила? Да потому, что он изменял ей направо и налево, и ей это надоело. Мог ли Владислав Парамонов инсценировать свою смерть и исчезнуть? Конечно, мог, ведь он всегда был такой хитрой бестией!

«Долларово-Успенская эпопея» подошла к своему плачевному концу, и мы отправились к Ларисе Парамоновой, поговорить с ней и заодно познакомиться с Николаем Рыбниковым.

Признаться, Лариса Парамонова занимала меня едва ли не больше, чем ее продуманный муж. Если читатель помнит, недавно я выдвинула довольно убедительную версию, что вдова была сообщницей предполагаемого покойника в его темных делишках, но по некоторым причинам решила его сдать. Потому что, если в голове у Владислава Парамонова имелась хоть капля вещества, похожего на мозг, он никогда не стал бы посылать жене подобные письма. Однако тот факт, что Лариса ходила на прием к знаменитой Агриппине справляться об умершем муже, начисто разрушал мою теорию, и я вчера призналась в этом Ласточкину, как только Зарубин и Колесников покинули отделение.

— Она могла навестить ясновидящую для отвода глаз, — буркнул в ответ Павел. — По твоей теории выходит, что она прекрасно сознавала, что люди Арбатова не выпускают ее из виду. Тогда она поддерживала мужа, потому и решилась на этот шаг. Вот тебе и объяснение, которое, кстати, ничуть не противоречит твоей версии.

— Да ерунда все это — версии, объяснения! — отмахнулась я. — Не может же она быть гениальной актрисой, в конце концов! Играть так, чтобы ни я, ни ты даже тени сомнения не почувствовали… Ты видел ее лицо, когда она пришла к нам? Что, скажешь, она все это симулировала?

— Иными словами, ты ей доверяешь, — подытожил мой напарник.

— Я привыкла в принципе никому не доверять, — важно ответила я. — Такая уж у меня работа.

— То есть ты все-таки подозреваешь ее?

— Паша, ты же знаешь, я терпеть не могу все эти «если бы да кабы». Мне нужна твердая почва, на которой я могу стоять. А пока мы пытаемся решить уравнение, в котором слишком много неизвестных.

Дверь нам открыл Николай Рыбников. Это был плечистый немногословный мужчина с простым лицом. Лариса сидела в гостиной, сцепив пальцы. В ярком дневном свете лицо ее казалось поблекшим и измученным.

— Вот, — она кивнула на конверт, лежащий на одноногом стеклянном столике. — Я не открывала его, как вы и просили.

Ласточкин вытащил из кармана перчатки, надел их, аккуратно вскрыл конверт и извлек из него листок, исписанный от руки. Почерк, насколько я могла судить, был тот же, что и в предыдущих письмах. Паша прочитал письмо, хмурясь.

— Может быть, вы захотите взглянуть… — держа листок за уголки, он развернул его к молодой женщине.

Лариса прочитала написанное, как-то съежилась и поблекла еще больше.

— Это похоже на стиль вашего мужа? Я имею в виду, все эти обвинения в измене и слова о том, что вы заслужили все несчастья, которые могут обрушиться на вас.

— Слава был очень ревнив, — еле слышно пробормотала Лариса. — Очень. Он ужасно злился, когда я… когда мне оказывали знаки внимания… Господи! — Она закрыла лицо руками и расплакалась.

— Ну и что вы намерены с этим делать? — спросил Рыбников, мрачно косясь на нас. — Ведь это же какой-то бред!

— Прежде всего мы намерены установить автора письма, — спокойно ответил мой напарник, пряча письмо и конверт в пакет для вещественных доказательств. — Все дальнейшие действия будут зависеть от того, кем этот автор окажется.

Интересно, скажет он вдове, что мы направили запрос на эксгумацию трупа, или нет?

— По-моему, — сказал Рыбников, стиснув челюсти, — это какой-то урод, которому нравится издеваться над Ларисой. — Он неловко погладил ее плечо, дрожавшее от плача.

— Мы не исключаем и этого, — отозвался Ласточкин. — Вообще-то мы полагаем, что к письмам может иметь непосредственное отношение некий Юрий Данилович Арбатов. Слышали о таком?

Лариса вздрогнула и отняла ладони от лица:

— Арбатов? Тот, кому Слава был должен?

— Именно так.

— А зачем он это делает? — пробормотал опешивший Рыбников.

Ласточкин вздохнул:

— Юрий Данилович подозревает, что ваш муж жив и скрылся в неизвестном направлении, инсценировав свою смерть. Как его жена, вы можете знать, где он находится. Не исключено, что таким странным способом Арбатов просто пытается вас… э… спровоцировать, чтобы вы выдали своего мужа.

— Боже, как глупо, — устало промолвила Лариса. — Как это глупо. Нет, Арбатов не может… Я, конечно, не знаю, что у него на уме… Но почерк мужа!

— Любой почерк можно подделать.

— Да? А как же быть со всеми мелочами, которые могли знать только Слава и я? И то, что я ему сказала при луне у окна венецианского отеля… помните, в предыдущем письме?.. Откуда Арбатов мог об этом узнать?

— Ну, мало ли откуда, — пробурчал Ласточкин. — Если ваш муж не держал язык за зубами…

Лариса зябко обхватила себя руками. Развившаяся прядь волос повисла вдоль ее щеки.

— Мне не следовало к вам приходить. Я же знаю, кто пишет эти письма — человек, которого больше нет среди живых.

— Извините, Лариса Владимировна, — очень вежливо промолвил Ласточкин, — но это совершенно исключено. Даже если ваш муж отправляет эти письма, в чем, кстати сказать, я сильно сомневаюсь, это означает только одно: он жив.

Молодая женщина с испугом взглянула на него.

— Как — жив? Да что вы такое говорите! Он погиб, его взорвали! Его могила на Ваганьковском кладбище!

— Вы видели его тело? Вы опознали его? Это точно был он?

Рыбников нахмурился и послал капитану угрожающий взгляд, на который, впрочем, тот не обратил ни малейшего внимания.

— Это было ужасно, — сказала Лариса, отворачиваясь. — Какие-то лохмотья… кольцо на руке, а рука отдельно от тела… — Она содрогнулась. — Я упала в обморок. Простите, но я… я до сих пор не могу спокойно говорить об этом.

— То есть тело было изувечено до неузнаваемости, — подвел итог Ласточкин. — А значит, остается все же вероятность того, что ваш муж сбежал.

Лариса подперла лоб рукой. В комнате повисло тягостное молчание.

— Я не знаю, что вы там вбили себе в голову, но мой муж мертв, — наконец проговорила она. — Это совершенно точно.

— У вас есть непреложные доказательства его смерти? — осведомился капитан.

— Да, есть, — ответила Лариса, смело взглянув ему в лицо. — Когда пришло первое письмо, я обратилась к одной женщине, которая разбирается в таких делах. Она помогла мне установить контакт с духом бедного Славы.

— А-а… — протянул Ласточкин, и в глазах его блеснуло лукавство. — Сниму приворот, сделанный на вашего мужа соперницей, излечу от рака, диареи и импотенции, предскажу будущее, приворожу любимого навечно и помогу вам установить контакт с вашими умершими родственниками и близкими. — Он прищурился: — Вы случайно не об Агриппине говорите?

Лариса выпрямилась:

— Да, я действительно была у нее. А что, это преступление?

— С чего вы взяли? — Ласточкин сделал невинное лицо. — Тем более что до меня доходили слухи, что Агриппина действительно была мастером своего дела.

— Да, она была очень хорошая, — подтвердила успокоившаяся Лариса. — И отзывчивая. Я призналась ей, что, как верующая, я не очень одобряю ее приемы, но она заверила меня, что она все понимает. Кроме того, она говорила, что пользуется только белой магией.

— Надо же, как интересно, — заметил Павел. — А сколько раз вообще вы с ней встречались?

— Три. Два раза контакт срывался, потому что установить связь с духом умершего не так просто, вы же сами понимаете…

— И все три раза вы платили за визит?

— Разумеется.

Я почувствовала, что у Ласточкина на языке вертится резкое слово, но, каким бы оно ни было, он сделал над собой героическое усилие и проглотил его.

— Расскажите мне про контакт, пожалуйста. Если вам не трудно.

Похоже, Лариса пребывала в затруднении.

— Вы видели вашего мужа? — мягко, но настойчиво продолжал Ласточкин. — Может быть, говорили с ним?

— Нет. Это был не совсем разговор, но он подавал мне знаки. Я… я спросила у него, помнит ли он обо мне, и он ответил «да». Я хотела знать, сердится ли он на меня, и ответ был какой-то странный: и да, и нет, как объяснил Геннадий.

— Что за Геннадий? — поинтересовался Ласточкин.

— Помощник Агриппины. Первый раз сеанс проводила она, а второй и третий — этот Геннадий. Агриппина говорила, что среди ее помощников он самый талантливый.

Николай Рыбников молчал, уставившись в стену, но даже затылок его выражал неодобрение. Чувствовалось, что он крепко стоит на земле и вовсе не склонен доверять всей этой мистике, попахивающей непонятно чем.

— Что еще сказал вам муж на вашем, э-э, свидании?

Лариса закусила губу.

— Я хотела спросить, кто его убил. Говорят, духи знают все…

— И что же он вам сказал?

— Я задала вопрос, но тут контакт неожиданно прервался.

Ласточкин улыбнулся. Глаза его мерцали.

— И, разумеется, вас пригласили прийти еще, — шепнул он.

— Да, — несколько растерянно подтвердила Лариса. — Но этот Геннадий… он меня напугал. Когда я уходила, он стал так настойчиво выспрашивать, не хочу ли я узнать свое будущее или кого-нибудь приворожить… и все таким странным тоном… Мне сделалось не по себе, и я ушла.

— Вздор это все, — проскрежетал Рыбников. — Вытягивают деньги из людей, шарлатаны паршивые… Главное, сколько в газетах про это пишут, а все равно находятся, — он покосился на Ларису, — такие, что к ним идут.

— Да, Коля мне все время твердил об этом, — пробормотала Лариса. — Но эта женщина… Агриппина… Она производила такое хорошее впечатление… И у нее такие знаменитые клиенты…

Что ж, как сказал мой знакомый, неизвестный (пока) актер Новицкий, слава еще никому не мешала быть дураком.

— Лариса Владимировна, давайте говорить начистоту. — Капитан подался вперед, его глаза впились в лицо молодой женщины. — Скажите, только откровенно: неужели вы и впрямь верите, что дух вашего мужа может достать где-то конверт, написать письмо ручкой, купленной на небесах, и послать его вам? Вы, вот вы, верите во все это?

Лариса, не поднимая глаз, разглаживала складку на юбке. Пальцы ее дрожали.

— Я не знаю, чему верить… Умом я понимаю, что этого не может быть, но ведь письма… ведь они есть… и это не мираж… Но если вы правы… и кто-то другой это делает… но зачем? Я никому не сделала ничего плохого… — Я вам верю, — отозвался Ласточкин, не вдаваясь в уточнения, что невозможно прожить на земле и пяти минут без того, чтобы не насолить кому-нибудь. — Однако давайте не будем забывать, что вы были связаны с человеком, который вряд ли являлся ангелом. Мир бизнеса жесток, и это еще слабо сказано. Мы, конечно, приложим все усилия, чтобы отыскать автора писем, но вы все-таки постарайтесь вспомнить, не было ли у него каких-нибудь врагов, которые могли перенести свою неприязнь на вас. Заодно подумайте, нет ли у вас личных недоброжелателей, которые могли бы отомстить вам таким изощренным образом. У этих писем должно быть реальное объяснение, слышите? Реальное! И, если вы вдруг что-то вспомните, немедленно звоните мне. Потому что это может оказаться куда важнее, чем вы думаете.

Пятница, 5 апреля. 9 часов 40 минут утра

Что такое, вы зеваете? Ну да, я прекрасно понимаю ваши чувства. Пятое апреля! Тот самый день! Ясно, говорите вы себе, что нас ждет впереди. Ласточкин и Синеокова будут на дне рождения Алисы Лазаревой — они ни на секунду не будут спускать с нее глаз, а когда они все-таки это сделают, то после непродолжительных поисков обнаружат знаменитую актрису лежащей в гостиной (справа на стене — картина Рубенса, слева — Дюрера) на ковре, толщина которого намного превосходит ту пачку денег, которую вы получаете в качестве зарплаты. В сердце у Алисы, само собою, острый нож, а возле трупа стоит бывшая лучшая подруга Оля Баринова и пытается вытащить этот нож из раны. Разумеется, глупые сыщики, то бишь мы с Ласточкиным, отказываются понять, что Оля попала сюда совершенно случайно и, кроме того, что она вовсе не убивала свою бывшую подругу. Только по чистому совпадению, подстроенному ловким убийцей, она оказалась у трупа, а нож попыталась вытащить то ли для того, чтобы он не торчал из груди столь неэстетично, оскорбляя Дюрера с Рубенсом, то ли в смутной надежде потом пристроить его для резки овощей. Но столь прозаические соображения не принимаются во внимание, и злобные сыщики защелкивают бедняжку в наручники и волокут ее по саду к полицейской машине, причем несчастная жертва их произвола изо всех сил вырывается и громко кричит о своей невиновности. Ах да, она же не может кричать, потому что у нее нет голоса, — ну ничего, автор ей его вернет, для пущего эффекта. В таких случаях легче всего сходит с рук сильное потрясение. Итак, бедняжку потрясло предъявленное ей обвинение, а также мускулистые руки капитана Ласточкина, эти — в буквальном смысле, и в последующих главах мы будем всеми возможными средствами устанавливать ее невиновность. Читателю, конечно, последняя была ясна с самого начала, но…

Ну что, мои бесценные читатели, вы уже настроились на такое продолжение событий? Ну тогда я вынуждена вас сильно разочаровать. Что, дня рождения не будет? Еще как будет, дорогие мои! И без трупа дело не обойдется? А как же! Зря я, что ли, уже столько глав веду к этому? Только вот об Оле Бариновой в качестве подозреваемой можете сразу же забыть. Почему? А потому что вчера, как только мы вернулись от Ларисы Парамоновой, начальник вызвал нас к себе и устроил головомойку. Чем мы занимаемся, в самом деле? На нас уже жалоба поступила, с самого верха! От кого? Ну, от Натальи Петровны Парамоновой. Будто бы мы осквернили своим неуместным присутствием ее жилище и вдобавок ко всему смели еще задавать ей вопросы! Вопросы — ей! Да кто мы такие, в конце концов?

— А кто она такая? — спокойно спросил Ласточкин.

Тихомиров побагровел.

— Господи, есть же счастливые люди, которым на Багамах… — начал он и угас. — Я же просил вас не нарываться! Что это, так сложно?

Мы с капитаном молчали. А что, в самом деле, мы могли возразить?

— Ладно, — буркнул наконец полковник и протянул нам ордер: — Идите и займитесь делом!

Ласточкин глянул на документ и потемнел лицом:

— Это еще что такое? Я не запрашивал бумагу на арест Ольги Бариновой!

— А должен был, — проскрежетал шеф. — Лазаревы волнуются, их надо успокоить. Идите и привезите ее сюда!

— Не пойду, — коротко ответил Павел.

— Да как… — начал Тихомиров.

— И вообще это какой-то вздор, — упрямо продолжал мой напарник. — За что ее арестовывать? В чем ее вина?

Они препирались с полковником битых четверть часа. Наконец Тихомиров смирился, вызвал Горохова и вручил ему ордер:

— Ты ведь желал отличиться в этом деле? Ну так вперед!

Обрадованный Толя умчался быстрее ветра. Ласточкин хмурился и смотрел куда-то в угол.

— Зря вы это делаете, — буркнул он. — Она тут ни при чем.

— Зря — не зря! — разозлился Тихомиров. — Пусть посидит взаперти, пока эти уроды будут праздновать. И ей легче, и мне, а тебе особенно! А вы с Лизаветой — завтра с утра освобождаю вас от службы, но чтобы явились на этот вечер и глаз с именинницы не спускали! Поняли? Вот вам приглашения, Лазарев прислал. — Он вручил нам два конверта. — Да оденьтесь там поприличнее, вы! Не позорьте уж меня, в самом деле!

Вечером 5 апреля за мной заехал мой напарник. Нам казалось, что мы рассчитали время так, чтобы хватило и на дорогу, и на пробки. Однако человек, который не видел пятничные пробки в Москве, может считать, что он не видел ничего в жизни. Одним словом, мы прибыли в особняк Лазаревых, когда праздник уже был в разгаре.

На входе у капитана отобрали оружие, и никакие объяснения, что он прибыл некоторым образом для охраны хозяйки от посягательств киллера, не помогли. Наконец нас впустили в святая святых. Как говорит все тот же актер Новицкий, если бы у меня была голова, она бы непременно закружилась. И было от чего, ибо день рождения Алисы Лазаревой явно претендовал на то, чтобы стать событием года.

Цветы. Шампанское. Улыбки. Подарки, подарки, подарки… Дамы в бриллиантах, джентльмены (удачи) в смокингах. Умопомрачительные платья. Черный жемчуг, жакетки-болеро из белой норки. А какие гости, мама миа! Загорелая теледива с оголенным пупом. Актриса в костюмчике золотистого атласа с разводами и в розовых туфлях. Знаменитая модельерша в чем-то мешковатом и страхолюдном — сапожник всегда без сапог, это факт. Стайка щебечущих девиц, одетых в переливчатые лоскутки и высоченные ботфорты. Девушка в белом, девушка в оранжевом, девушка в черном, которая при ближайшем рассмотрении оказывается юношей. Комплименты, льстивые речи, звон бокалов…

Помимо моей воли эта ярмарка тщеславия захватывает меня. Я передвигаюсь зигзагами в толпе, стараясь не терять из вида потенциальную жертву Алису Лазареву, которая расточает улыбки направо и налево. Паша Ласточкин рядом со мной собран и сосредоточен. Я бросаю на него косой взгляд. Где-то в родословной у него наверняка притаился англичанин. Черт, ну почему у меня нет этого хладнокровия, этой поразительной сдержанности, этого умения держать себя в руках в любой ситуации, которое на самом деле объясняется огромным чувством внутреннего достоинства? Среди такого скопления знаменитых, богатых и важных людей я ощущаю себя потерянной. Они смеются, веселятся, обсуждают меню, а я остаюсь чуждой их веселью; они рассказывают друг другу смешные случаи из жизни их общих знакомых, а я не могу даже сообразить, о ком идет речь. К нам подходит Георгий Лазарев.

— Я очень рад, что вы выполнили мою просьбу и арестовали эту ненормальную, — говорит он. — Алиса сразу же почувствовала себя гораздо лучше, когда узнала об этом.

Значит, правду говорят: больше всего мы ненавидим не тех, кто причинил зло нам, а тех, кому причинили зло мы. Но, так как ответить нам с Ласточкиным нечем, мы предпочитаем промолчать.

— Она уже созналась, что хотела убить Алису? — беспокойно осведомляется банкир.

— Нет, — коротко отвечает Ласточкин, и это правда.

На лице Лазарева — неприкрытое изумление:

— Как? А я думал, при вашем арсенале средств…

Так, все ясно, можно не продолжать. Я вижу, что Паша, несмотря на свое хваленое самообладание, с трудом сдерживает злость.

— А что, если Оля Баринова вовсе не убийца и вообще этот звонок — шутка какого-нибудь желтого репортера? — прихожу я к нему на помощь.

— Собственно говоря, это вы и должны были выяснить, — ставит нас на место банкир. — Да и, по правде говоря, в вашем присутствии здесь нет никакой надобности. Я удвоил охрану, даже утроил, так что ничего на вечере не произойдет и произойти не может. — Он победно смотрит на нас.

Квик! Что называется, раздавил словом. Знай сверчок свой шесток, не садись не в свои сани и так далее.

— Ну, как знать, может, вам еще представится случай овдоветь, — отвечает Павел, у которого язык порой становится острее бритвы. — В нашей жизни ни в чем нельзя быть уверенным. — И он мило улыбается.

У меня создалось впечатление, что Лазарев вот-вот бросится на него, но, к счастью, Алиса каким-то непостижимым образом учуяла, что грядет скандал, и поспешила к нам. Она послала мужа приглядеть за горой подарков, сообщила, что чрезвычайно рада нас видеть, и велела ни о чем не беспокоиться. Главное — что мы упекли эту дуру Ольку, а все остальное — пустяки.

К ней подошел головастый мальчик и робко поглядел на нее снизу вверх. Алиса обняла его и притянула к себе:

— Вот он, мой Сашенька, мое сокровище! Ну что, сокровище, тебе весело?

— Не-а, — отвечало «сокровище», поглядывая на нас и застенчиво почесывая нос.

— Это ваш сын? — спросила я.

— Да. Ему шесть лет, и он уже говорит на трех языках. Саша, как по-французски будет «рыба»?

— Не помню, — после паузы со вздохом признался мальчик.

— Ну и правильно, лучше учи английский.

Тут к нам подошла какая-то актриса и изъявила желание познакомиться с Ласточкиным. Почему-то она решила, что он продюсер, и, когда ей указали на ее ошибку, удалилась с разочарованием на лице.

Алиса представила нас какому-то диджею, который уже напился так, что не держался на ногах, вице-президенту банка, похожему на добродушного моржа, и своему первому мужу Сергею Шестопалову, который также присутствовал на вечере. Признаться, я с любопытством вгляделась в этого человека, из-за которого Оля Баринова была готова покончить жизнь самоубийством. Скажу сразу же, что если б мне предложили покончить с собой из-за мужчины, то я бы, скорее всего, выбрала Пашу Ласточкина, но уж точно не этого низкорослого толстячка с водянистыми глазами и усами щеткой. Возможно, когда у Шестопалова водились деньги, он производил более благоприятное впечатление, но теперь это был самый скучный человек, которого можно себе вообразить. Он довел до нашего сведения, что погода стоит замечательная, что Алиса — прекрасная женщина и лучшая на свете мать, что завтра погода будет еще лучше, чем сегодня, и после этого, к счастью, удалился, не то нам пришлось бы выслушивать прогноз на послезавтра и на следующую неделю.

Вечер меж тем продолжал идти своим чередом. От блеска драгоценных камней и хрустальных бокалов у меня уже начало рябить в глазах. В голову стали закрадываться всякие скверные мыслишки вроде той, что зря мы тут корчим из себя Шерлоков Холмсов, все равно это ни к чему путному не приведет. Богатые до ужаса не любят умирать, и если Лазарев сказал, что охрана у них на высоком уровне, значит, так оно и есть. Да и вообще, вся эта история со звонком, который мы, как последние идиоты, восприняли всерьез, — полнейшая ерунда.

— Добрый вечер! — прозвенел над самым моим ухом знакомый голос.

Я подпрыгнула на месте, чуть не пролив на себя шампанское. Позади меня стоял Юрий Арбатов. Я должна сейчас написать, что вовсе не обрадовалась его появлению, но честно скажу — это было совсем не так. Меня не покидало ощущение, что мы присутствуем на каком-то празднике фальши, что и улыбки, и комплименты, расточаемые имениннице, на самом деле ничего не значат. А вот в Арбатове странным образом не было ничего фальшивого. Он казался именно тем, кем являлся на самом деле, — опасным, но притягательным человеком, который способен позволить себе самую недоступную роскошь в наши дни — быть не таким, как все.

— А я и не знала, что вы здесь будете, — промямлила я.

— Я тоже не знал, — парировал он.

На глупую светскую реплику — достойный ответ.

— Кстати, вы так и не сказали, понравились ли вам цветы, — продолжал он, покачивая бокал в пальцах.

— Какие цветы?

— Те самые, что я вам прислал. Разве вы их не получили?

Я стояла, озадаченно глядя на него. Только теперь, вблизи, я заметила, какие у него длинные ресницы.

— А, ну да, цветы, — наконец выдавила я из себя. — Хорошие цветы, да.

Зря я это сказала, зря.

— Хотя я вообще-то больше люблю орхидеи, — исправила я положение.

— Хорошо, что вы это сказали. Значит, в следующий раз я пришлю орхидеи.

Вот оно как! Мысль номер один: он издевается надо мной. Мысль номер два: и ничего подобного. Просто я ему для чего-то понадобилась, и все это он делает с дальним прицелом.

— Завтра вы получите разрешение на эксгумацию, — продолжал Арбатов.

— Так скоро? — вырвалось у меня.

— А вы бы предпочли подождать?

Черт, куда запропастился Паша? Только что он ведь был рядом со мной, и нате вам — куда-то делся.

— Вам очень идет это платье, — сказал Арбатов.

Потрясающий у нас получался разговор: от цветов к трупам, а от них к платьям. Не удержавшись, я фыркнула. Одежду для вечера я выбирала так долго, что в конце концов поняла, что мне ничего не нравится, и надела на себя первое, что попало под руку. И уж, конечно, платье мое не могло идти ни в какое сравнение с нарядами, которые я наблюдала вокруг себя.

— Чему вы смеетесь? — удивленно спросил мой собеседник.

Я сделала над собой усилие, чтобы принять серьезный вид.

— Да бросьте вы, ей-богу… Как будто я не понимаю, что на самом деле я нужна вам так же, как прошлогодний снег.

Мой собеседник нахмурился:

— Вот как?

— Не морочьте мне голову, — уже сухо сказала я. — Терпеть этого не могу.

Пусть у меня наивный вид, как недвусмысленно мне дал понять мой напарник, но считать себя совсем уж идиоткой я никому не позволю. И тут я уловила кое-что, витавшее в атмосфере, — назовем это аурой зависти. Да-да, на этот счет женщины никогда не ошибаются: именно зависть, и странным образом причиной ее была я. Взять хотя бы барышню напротив, в лиловом, которое ей идет, как корове мандолина, и ее подружку, чьи губы вот-вот лопнут от силикона; а вон там, в углу, девушки в лоскутках и ботфортах тоже поглядывают на меня с типично женским выражением — смесью неприязни, зависти и готовности злословить на твой счет. Неужели все дело и впрямь в моем платье? Черта с два, никакое платье не может вызвать такой шквал недоброжелательства. Все дело было в человеке, с которым я разговаривала так запросто, что со стороны казалось, словно мы с ним давние друзья — или нечто куда более близкое.

В следующее мгновение я перехватила встревоженный взгляд Алисы, которая о чем-то переговаривалась с охранниками. Возле нее стоял Ласточкин, и, ни мгновения не колеблясь, я поспешила туда.

— В чем дело, Паша? — спросила я вполголоса, подойдя к нему.

— Георгий Лазарев куда-то пропал, — ответил он мне так же тихо, заботясь о том, чтобы никто его не услышал. — Его не могут найти.

— Кажется, он пошел присмотреть за подарками, — заметила я.

Ласточкин быстро взглянул на меня, взял под руку и повел к выходу. За дверями, украшенными иллюминацией, нас встретили двое охранников, и их обескураженный вид мне не понравился.

— Подарки, — быстро проговорил Паша, поравнявшись с ними. — Куда их складывают?

— Идемте, я вам покажу, — отозвался один из охранников.

В полном молчании мы прошли по коридору, и охранник толкнул небольшую дверь. За ней обнаружилась кокетливо обставленная комната, почти вся заполненная коробками и пакетами.

— Нет, тут его нет, — с сожалением промолвил второй охранник.

— Подождите, — сказала я. Мой взгляд привлек желто-голубой лоскут материи, который высовывался из-под коробок. Этот лоскут до странности походил на галстук, который надел банкир на день рождения своей жены.

Ласточкин и двое охранников стали разбирать пакеты и коробки, отшвыривая их в сторону. Не прошло и двух минут, как перед нами во весь рост предстал Георгий Лазарев, бывший банкир и бывший муж знаменитой актрисы. Челюсть его отвалилась, на пиджаке с левой стороны натекло немного крови. Наклонившись, Ласточкин потрогал пульс.

— Он мертв, — сказал Павел, выпрямляясь. — Убит ударом чего-то острого в сердце, скорее всего ножа. Словом, все почти так, как и говорилось в том телефонном звонке.

Ночь с 5 на 6 апреля

В голове моей взрывается самый настоящий фейерверк. Он настолько ослепителен, что на мгновение я утрачиваю всякое самообладание. Проворонили! Прошляпили! Прозевали! Олухи, ослы, кретины! И кто? Мы! Нет, в самом деле, ну где это видано, чтобы знающие свое дело опера позволили у себя под носом убить человека? И не какого-нибудь, а самого Георгия Лазарева, банкира, толстосума, почти олигарха! Столп общества! Почтенного гражданина! Пуп земли — а если и не пуп, попробовали бы вы это доказать самому Лазареву!

Однако столп общества, похоже, больше ничто не колышет. Он лежит у наших ног в нелепой позе, и температура его тела стремительно приближается к температуре окружающей среды. Сравнявшись с температурой среды, она будет продолжать падать дальше, до температуры морозильной камеры, в которую его поместят, жалкого, дряблого и раздетого, повесив для верности к ноге стандартную бирку. И те, кто раньше так лебезил перед ним, станут говорить о нем с усмешкой, не лишенной тени торжества, какое всегда и везде испытывают оставшиеся в живых перед лицом мертвых.

Первый телохранитель не выкрикивает, а прямо-таки лязгает в телефон распоряжения охране. В доме враг! Убийца! Оцепить — схватить — не выпускать! Отвечаете головой и прочими частями тела!

— Орудия убийства нет, — говорит Ласточкин.

— Нет, — соглашаюсь я. Он хмурится:

— Надо бы ей сказать.

Всенепременно. Убийство мужа — лучший подарок ко дню рождения. Лучше не придумаешь. Нет уж, увольте меня от этого.

— Что происходит? — звенит в дверях голос Арбатова.

Охранники поспешно поворачиваются к нему, но слишком поздно: он успел заметить тело. Увидев мертвого банкира, Юрий Данилович слегка меняется в лице. Готова поклясться, в этот миг он живо представил себя на месте убитого.

— Однако, — только и произносит Арбатов. Ласточкин бросает на него быстрый взгляд.

— Произошло несчастье, и мы были бы вам очень обязаны, если бы вы… э… не стали о нем распространяться.

— Разумеется, — отвечает Арбатов и уходит.

Павел поворачивается к охранникам:

— Надо известить местных оперов, они официально откроют дело об убийстве. Постарайтесь ни к чему не прикасаться — может, где-то остались отпечатки убийцы. Да, и еще: гостей из дома не выпускать. Они могут нам понадобиться как свидетели.

— Камеры наблюдения, — напоминаю я.

— Да, это первое, чем следует заняться, — соглашается мой напарник. — Охрана не обнаружила никого из посторонних?

Первый телохранитель говорит по сотовому.

— Нет, — отвечает он уныло, закончив разговор. — Никого ребята не видели. Кстати, а где ваш помощник?

— Какой еще помощник? — ошарашенно спрашиваю я.

На лице охранника — искреннее удивление:

— Ну как же… Приехал парень, сказал, он работает с вами, назвал ваши фамилии, и его пустили. Что, он не с вами?

— Как его зовут? — орем мы с Ласточкиным в один голос.

— Да он вроде называл свою фамилию… Черт, значит, это был не он?

Но уже слишком поздно: Паша Ласточкин завелся, и теперь ему сам черт не брат.

— Ты остаешься у тела! — кричит он второму охраннику. — Никого в комнату не пускать, ничего не трогать! А ты, — говорит он первому, — проводи нас к тем, кто пропустил этого малого. Мне нужно его описание! Срочно!

Он вылетает из комнаты быстрее, чем тихоокеанское торнадо успело бы смести с лица земли нужник фермера Джонса.

Боже, как неудобно бегать в платье! А каблуки? Черт возьми, я едва не забыла про туфли с каблуками, которые к нему надела, и, если бы я вовремя не ухватилась за перила, лететь мне кувырком по лестнице. Гости! Гостьи! Расфуфыренные фифы, гоблины с толстыми кошельками… Посторонитесь, мать вашу!

— Хамка! — визжит мне вслед обладательница силиконовых губ.

Я присоединяюсь к Ласточкину и охраннику уже у ворот, где стоят на стреме бдительные сторожа. Ух, как на них ругается охранник, которого, кстати, зовут Ваней! Не трехэтажные, а тридцатитрехэтажные выражения сыплются на них, и прежде чем сторожа успевают хоть как-то отреагировать, они оказываются прямо-таки погребены под сыплющимися обломками.

— Ладно, ладно! — вмешивается Паша. — Опишите мне этого якобы помощника.

Описание мы вскоре получаем, причем самое исчерпывающее. Невзрачный хмырь, на вид довольно молодой. Не то блондин, не то брюнет, но уж точно не рыжий. Приехал на раздолбанной полицейской машине с мигалкой. Вел себя крайне уверенно, что, собственно, и является причиной того, что его без особых хлопот пропустили внутрь.

— Хорошо придумано! — скрежещу я зубами, обращаясь к Ласточкину. Я только что заметила на своем платье затяжку, появившуюся не понять откуда, и этот факт куда в большей мере, чем труп в комнате для подарков, способен служить оправданием моему дурному настроению.

Ваня вызывает людей и предлагает прочесать дом и сад. Без особого энтузиазма мы соглашаемся. Сто против одного, что мавр, сделав свое черное дело, уже успел уйти. Разве что чудо… Да нет, чудес в нашей профессии не бывает.

В саду мельтешат фонари и слышится забористый мат. Ласточкину вернули его оружие, и мы наравне с охраной прочесываем местность.

— Лиза, посвети налево! Левее!

Листва на деревьях кажется почти черной. Я спотыкаюсь о неизвестное животное, которое издает возмущенный вопль и удирает в ночь, сверкая глазами. Мы с напарником упираемся в какое-то строение вроде беседки, в довольно претенциозном стиле. Плющ, ажурные завитушки.

— Лиза, посвети на ступени!

Луч прыгает зигзагом, но этого достаточно, чтобы он выхватил из тьмы чьи-то пальцы и рукав от полицейского кителя. Сердце в моей груди делает кульбит, неизвестный науке. Неужели…

— Лиза, держи свет ровнее! Ровнее, тебе говорят!

Каблуки моих загубленных туфель увязают в земле. Мы с Ласточкиным подходим ближе. Вздрогнув, мой напарник опускает пистолет.

Перед нами на ступенях беседки лежит Толя Горохов. Одна рука откинута в сторону, на губах — удивленная улыбка. Фуражка свалилась с головы и лежит неподалеку. На груди против сердца — темное пятно. Точь-в-точь как у банкира Лазарева.

Суббота, 6 апреля. Шестой час вечера

Итак, фактически у нас три дела.

Первое — Парамонов, который ухитряется посылать жене с того света письма с угрозами.

Второе — неубийство Алисы Лазаревой, обернувшееся убийством ее мужа и нашего коллеги.

Третье — странная смерть предсказательницы, за которой последовала смерть ее помощницы.

Ну и как прикажете работать в таких условиях? За что взяться, с чего начать и в каком направлении вести поиски? Третье дело — вообще не наше, но мы оказались в него замешаны. Из-за второго нас вполне могут уволить, а первое… первое просто дурно пахнет, если судить по тому, какие люди в нем заинтересованы.

Я вяло раздумываю над этим, пока еду к маме. Она устраивает у себя что-то вроде вечера для близких, как всегда, неожиданно, просто потому, что ей так захотелось.

— Нам надо чаще общаться! А то ты живешь теперь отдельно, пропадаешь на своей дурацкой работе…

Устроившись в полицию, я перебралась в бывшую квартиру бабушки, которую мы раньше сдавали. Мама всегда выражала желание, чтобы я жила отдельно:

— У молодежи должна быть своя жизнь!

Но, едва я переехала на другую квартиру, телефон стал разрываться от звонков. Наверное, оттого, что даже самым благоразумным матерям трудно расставаться со своими детьми и отпускать их в самостоятельное плавание.

Мама дает мне советы, всегда невпопад, расспрашивает меня о работе, которая ее на самом деле не слишком интересует, и в подробностях описывает мельчайшие происшествия из своей жизни. Изредка она говорит об отце, который давно с нами не живет, и всегда одним и тем же тоном — как о незнакомце, который проехал мимо на машине и обрызгал ее грязью из лужи.

— Представляешь, твой отец…

Мама считает себя интересной женщиной, и ее самолюбие уязвлено тем фактом, что она была замужем только раз. Время от времени в ее жизни появлялись другие мужчины — как появлялись, так и исчезали. Обычно в начале отношений мама аттестовала их с воодушевлением, а в конце неизменно замечала:

— Пустой номер! Дохлый вариант…

Или:

— Зачем мне это потрепанное жизнью б/у? Нет, я найду себе что-нибудь получше…

Приехав к маме, я застала у нее ее лучшую подругу Марику Иванову. По словам мамы, она души не чает в Марике. Я же думаю, если бы Марика знала, что мама говорит о ней за глаза — и при этом совершенно беззлобно, — их дружбе навсегда бы пришел конец.

— А Марика опять нашла себе кого-то молодого… Бабе сорок шесть, а она не унывает! Но, конечно, грудь у нее уже обвисла, куда уж там…

Вообще, мамины разговоры и готовность обсуждать лучших подруг в любое время и со всеми подробностями стали причиной того, что я принципиально не дружу с женщинами.

— Лиза! Что-то ты как-то не очень выглядишь… Может быть, тебе все-таки уволиться и найти работу в банке? Кстати, ты еще не знакома с Родионом? Он сейчас придет…

— Что еще за Родион? — напряглась я.

Раньше я не замечала за мамой привычки знакомить меня с кем-то с целью выдать замуж. Наоборот, она считала, что «лет до двадцати пяти полезно нагуляться, но не дольше, а то прошляпишь свое счастье…».

— Родион, ну, Родион… — капризно протянула мама. — Он мой хороший знакомый. Я очень надеюсь, что вы подружитесь.

Я поняла, что речь идет об очередном кандидате на роль ее второго мужа, и перевела дух.

— А, ну тогда…

В передней затрещал звонок.

— Иду, иду! — прокричала мама, срываясь с места.

Через минуту она вернулась, ведя за собой мужчину лет пятидесяти, добродушного, плешивого, в изящных очках без оправы.

— Вот… Это Родион… Это Лиза… А это Марика, моя подруга.

И после обмена фразами, призванными скрыть общую неловкость, мы садимся за стол.

Минут через десять я начинаю думать, как мне не повезло, что у меня сегодня не было мигрени, или гриппа, или еще какой-нибудь причины для того, чтобы остаться дома, валяться на диване и перечитывать книжки из бабушкиной библиотеки. Мама демонстрирует мне Родиона, как свое законное приобретение, точь-в-точь как какой-нибудь богач демонстрировал бы знакомым новый автомобиль. Заодно она демонстрирует меня Родиону, она выбалтывает рабочие секреты, которые я когда-то имела глупость ей рассказать, преувеличенно хвалит меня, не замечая, что заодно выставляет в совершенно невыгодном свете, разбавляет реальные факты такими дикими измышлениями, что меня так и тянет провалиться сквозь землю. В этой нелепой комедии Марике выпадает роль публики. Лучшая подруга мамы слушает, улыбается и пару раз вставляет такие отточенные шпильки, что я начинаю подозревать, что своему сыну она тоже говорит о моей матери нечто вроде:

— Бедная Таня, все ищет-ищет себе мужика, да никак не найдет… Вечно она корчит из себя принцессу, которой все обязаны, а ведь ее молодость уже давно позади… И ноги у нее короткие, да и внешность, честно говоря, так себе…

Я ловлю себя на том, что мне грустно, а еще скучно. Еще я думаю, что с куда большим удовольствием находилась бы сейчас на работе, разговаривала бы с Пашей и занималась бы каким-нибудь делом, принося в расследование посильную помощь.

— Моя дочь — страшный романтик, — говорит мама. — Знаешь, Родион, для чего она пошла в полицию? Ей всегда хотелось написать детектив, как Агата Кристи…

— У-у-у, — говорит Родион, и в его глазах за стеклами очков зажигаются огоньки. — Так вы, значит, писательница?

Глупо называть писателем человека, у которого до сих пор не опубликовано ни одной книжки. Но если я скажу им это, то надолго стану темой для обсуждения. Нет уж, лучше промолчать и подождать, когда они заговорят о другом.

— А много интересных дел вам попадается? — не унимается Родион. — Достойных вашего пера?

— Сейчас все пишут на компьютерах, — довольно сухо напоминаю я.

— А все-таки?

— Достаточно. Вчера, например, убили банкира Лазарева, мужа певицы.

— О! И вы будете заниматься расследованием?

Меня так и подмывает опрокинуть блюдо с салатом ему на голову — до того у него спесивый, пренебрежительный тон.

— Я уже некоторым образом им занимаюсь.

Зачем я только это сказала? Теперь он точно от меня не отвяжется.

— Я читала, что вроде как была угроза убить Алису, а не ее мужа, — замечает Марика. — Поэтому за ним не уследили.

Родион пожал плечами:

— Не знаю. Лично я не стал бы покупать детектив, в котором убивают очередного банкира, это как-то… обыденно, что ли… И вы всерьез собираетесь стать писателем?

— А почему нет?

— Сейчас все пишут, — вздохнул Родион. — И чем менее грамотны, тем больше сочиняют.

И он прочел мне целую лекцию, из которой следовало, что настоящие писатели — это уважаемые люди, которые творят для вечности, а не для читателей, и, например, авторы детективов никоим образом к писателям не относятся.

— Ну да, ну да, — хмыкнула я. — Почему-то вопрос о том, что будет, если даже вечность не захочет иметь с настоящими писателями дела, всерьез обычно не рассматривается.

— Тем не менее Толстой, Чехов и Достоевский…

— Может, хватит ссылаться в литературе на достижения позапрошлого века? — не выдержала я. — Вообще, из трех писателей, которых вы назвали, двое были профессиональными литераторами и сочиняли за деньги, а значит, для того самого презираемого читателя. А что касается Толстого, то меня всегда занимал вопрос: как бы писал этот богатый граф, если бы ему пришлось жить в условиях того же Достоевского?

Марика фыркнула. Родион поглядел на меня укоризненно, как, наверное, миссионер смотрел бы на язычника, которого ему никак не удается обратить в истинную веру. По-моему, он собирался продолжить наш спор, но тут в дискуссию вклинился переливчатый звонок в дверь.

Так, прикинула я, поднимаясь с места, если это Ласточкин, то я сошлюсь на какое-нибудь неотложное дело и сбегу. Конечно, это вряд ли может быть он, но я когда-то назвала ему все адреса, по которым меня можно найти. И потом, Паша бы сначала позвонил, прежде чем идти меня искать. А вдруг приключилось что-то экстраординарное?

…Если вы никогда не замечали, некоторые вещи обладают ярко выраженной способностью показывать свою симпатию или антипатию. Например, зеркало в бабушкиной квартире всегда рисует меня красавицей, хотя я совершенно точно знаю, что это не так. А вот тумбочка в передней маминой квартиры меня ненавидит, и, когда я прохожу мимо, она специально — я не шучу — перемещается так, чтобы толкнуть меня.

Короче, я налетела на острый угол тумбочки, едва не свалилась, потеряв тапочку, и с чертыханьем ухватилась за дверной косяк.

— Кто там?

— Служба доставки!

Я распахнула дверь. За нею обнаружился огромный букет орхидей, красивее которых я в жизни ничего не видела, а также держащий этот букет Юрий Арбатов, который все тем же внимательным взглядом смотрел мне в лицо.

Клянусь, три поросенка, увидевшие на пороге своего домика волка с полным набором посуды для свиного шашлыка, и те были куда менее ошеломлены, чем я. Следует отдать Арбатову должное, он умел преподносить сюрпризы.

— Можно войти? — ласково осведомился он. И, прежде чем я ответила: «Нет, нельзя», он уже оказался в передней.

— Это вам, — добавил он, вкладывая мне в руки букет, и бросил через плечо взгляд на своих охранников. По-моему, в то же самое мгновение они растворились в воздухе с легким шипением, похожим на то, какое издают в воде таблетки французского аспирина.

— Зачем? — в легком остолбенении спросила я, кое-как нашарив ногой слетевшую тапочку.

— Так вы же говорили, что любите орхидеи, — объяснил Арбатов.

Во мне взыграла здоровая злость.

— Могли бы не тратиться, — бросила я.

— А я захотел.

— Кто там, Лиза? — крикнула мама.

— Э… Так, один знакомый, — отозвалась я.

Меж тем Арбатов снял пальто, — хотела бы я быть так же хорошо скроенной, как это пальто, — и шагнул в комнату так запросто, будто его там ждали. Мне не оставалось ничего другого, кроме как проследовать за ним. Машинально я отметила про себя контраст между нашей маленькой, с низкими потолками, квартиркой и неожиданным гостем, при виде которого на ум приходило полузабытое слово «денди». О, он обитал в совершенно другом мире, можете мне поверить, — мире, где украшенные лепниной потолки парили в нескольких метрах над полом, где стены утекали прочь, сколько хватает глаз, и где вещи были прекрасны и бесполезны, как мечта, а не вымученно-утилитарны. Войдя в комнату, он одним взглядом охватил ее всю — с пятнами на обоях возле батареи, видом в унылый двор и безликой, тусклой мебелью. Конечно, я давно привыкла ко всему этому, но сейчас у меня возникло такое ощущение, словно я впервые увидела эту комнату его глазами, и, признаться, оно вовсе не было приятным.

…Ну зачем, зачем он пришел? Чтобы напугать меня и показать, что ему все обо мне известно?

— Боже! Какие цветы! — закричала моя мама, завидев орхидеи. — Кто это, Лиза?

— Юрий, — сказал Арбатов. — Просто Юрий. А вы Татьяна Борисовна, мать Елизаветы?

Но тут он увидел выражение моего лица, а оно — могу сказать без всякого зеркала — должно было быть чертовски красноречивым.

— Кажется, я не вовремя…

— Нет, что вы, что вы! У нас тут семейный ужин… почти семейный, не правда ли?

Мама перечислила всех, кто находился в комнате, и принесла пятый прибор. Марика подала мне вазу для орхидей, и их поставили в центр стола. Я села, и Арбатов как-то чрезвычайно ловко ввинтился на стул возле меня. Чем дальше, тем больше мне все это не нравилось.

— Однако, дорогая, ты никогда нам не рассказывала о Юре! — сказала моя мать, не без некоторого кокетства поглядывая на него. — Неужели вы работаете вместе?

Салат, который я машинально жевала, попал мне не в то горло, и я закашлялась.

— Ну, это слишком сильно сказано, — проворчала я, откашлявшись.

— У нас общее дело, — заметил Арбатов, который явно забавлялся.

— Что ж, я очень рада, — заявила моя мама. — Наконец-то ты нашла себе приличного человека!

Не вытерпев, я пнула ее ногой под столом, но, похоже, промахнулась, потому что Родион взвыл так, словно повздорил с асфальтовым катком.

— Что такое, Родион? — обеспокоилась мама.

— Ногу свело, — пробормотал тот, незаметно под столом растирая колено.

К счастью, разговор вскоре принял совершенно иное направление. Марика заговорила о курорте, на котором она недавно отдыхала. Мама поддержала тему. Родион рассказал, как он в прошлый отпуск ездил в Испанию, и заметил, что таких жлобов, как каталонцы, свет не видел — даже за вход в церковь ухитряются драть с туристов деньги.

— А во Франции все церкви бесплатные, хочешь осмотреть — пожалуйста, сколько угодно.

— Кроме Сен-Дени, — напомнила я. — Чтобы как следует осмотреть королевские надгробия, лучше заплатить и пройти через музейный вход. Из основного зала они тоже видны, но плохо.

— Ну вот, а вы говорите, что хотите писать детективы, — вздохнул Родион. — У вас же совершенно другой уровень — гораздо выше, раз вы интересуетесь Сен-Дени!

Я помрачнела. Положительно, сегодня был не мой день.

— Кстати, раз уж вы оба работаете в полиции, может быть, дадите мне совет? — продолжал Родион. — У одного моего знакомого возникли неприятности, на него хотят повесить серьезное преступление.

— Что за преступление? — поинтересовался причисленный к полицейским Арбатов.

— Нападение на женщину. Но он совершенно не такой человек.

— Какой ужас! — вздохнула Марика.

— Я ничего не могу советовать по поводу дела, к которому не имею отношения, — сказала я. — Защита подследственного — вообще-то задача адвокатов. И что вообще значит — повесить? У тех, кто ведет дело, были какие-то основания для обвинения?

— Никаких. Этот человек просто оказался поблизости, когда было совершено преступление. Вот менты… простите, ваши коллеги и лезут вон из кожи, чтобы его засадить. А мы бы хотели прекратить дело. Скажите, Лиза, сколько в таких случаях составляет обычная взятка?

Клянусь, я всегда считала, что за словом в карман не лезу, но тут я просто опешила:

— Слушайте, Родион…

— Она взяток не берет, — тихо, но веско промолвил Арбатов. — Так что оставьте ее в покое.

— Да бросьте! Все в полиции берут взятки, для этого туда и устраиваются… И я не вижу смысла притворяться, тем более что тут все свои. Взять, к примеру, вас, Юрий… Вы меня простите, конечно, но для скромного полицейского вы слишком хорошо одеты.

— Ваш сарказм не по адресу, — вмешалась я. — Юрий вовсе не полицейский, он бандит. Да, Юрий Данилович?

Молчание, пронизанное оторопью, обволокло присутствующих, и я почти физически ощутила, как оно сгущается в комнате. К своему удивлению, я заметила, что Арбатов кусает губы, чтобы не засмеяться.

— Лиза, — несмело начала моя мама, — что это за шутки…

— Раз уж меня разоблачили, я, наверное, все-таки дам вам один совет. — Арбатов перестал улыбаться, его темные глаза в упор смотрели на Родиона. — Пусть ваш брат напишет чистосердечное признание.

— При чем тут мой брат? — пролепетал тот, покрываясь пятнами.

— Потому что вы именно о нем спрашивали совета. Только вот то, что вы назвали нападением на женщину, было покушением на убийство. Она дала ему в долг слишком много денег, а возвращать их он не спешил. Немолодая дама, — тут он почему-то покосился на мою мать, — лет сорока пяти, если мне не изменяет память… Тогда он попытался ее убить, но неудачно. Кстати, его предыдущая спутница тоже умерла как-то странно, и полицейские, которые ведут дело, уже до этого докопались. Так вот, пусть ваш братец пишет чистосердечное. По крайней мере, получит на пару лет меньше.

Родион открыл рот. Лицо его перекосилось так, что я даже на мгновение испугалась, что нашего гостя вот-вот хватит инсульт. В наступившей внезапно тишине мы услышали, как скребут по паркету ножки стула. Это Марика поспешно отодвинулась от сидящего рядом Родиона.

— Всего хорошего, — вежливо сказал Арбатов, поднимаясь с места. — Спасибо за приятный вечер.

— Я вас провожу, — бодро сказала я.

По правде говоря, мной руководила не столько любезность, сколько желание удостовериться, что этот милый человек не оставил в нашем доме какую-нибудь адскую машинку. Однако в передней я не выдержала:

— Послушайте, откуда вы узнали про его брата?

— А я вообще любознательный, — хмыкнул мой собеседник.

— И нарочно пришли сюда?

— Нет. Я понятия не имел, что увижу его здесь. Мне просто хотелось поглядеть на вас — в обычной обстановке.

— Вы пытаетесь мне угрожать?

— Я? Да бросьте! Если я угрожаю, Лиза, то делаю это совсем иначе.

— Неужели? — сердито спросила я.

Арбатов усмехнулся.

— Жаль, — сказал он, глядя на меня своим прямым внимательным взглядом, от которого мне делалось не по себе. — Очень жаль.

— Что жаль, простите? — насторожилась я.

— Что вы терпеть меня не можете, — просто ответил он. — Хотя я ничего вам не сделал.

— Слушайте, — проговорила я, — к чему эти игры? Вы хотите расположить меня к себе, чтобы я служила вам источником информации, но это просто неумно. Неужели вы думаете, я не поняла, куда вы клоните? Да и цветы — это, простите, явный перебор.

— Хорошо, — равнодушно отозвался Арбатов. — Значит, будем считать, что я недооценил вас. — Он протянул мне руку, и я неловко протянула ему свою.

— Но мы пока в одной связке? — спросил он, не отпуская мои пальцы. — Я имею в виду, в деле Парамонова.

— Пока — да, — отозвалась я, пожимая плечами. — Тогда до свидания. — Он улыбнулся мне на прощание и вышел. Телохранители замкнули его со всех сторон, и в их плотном кольце он спустился по лестнице. Не без облегчения я затворила дверь.

Воскресенье, 7 апреля. Утро

Ритм большого города. Цокают каблучки по тротуарам. Хмурое небо глядится в хмурые лужи. Шелестят шины машин. «Уууу!» — поезд метро уползает в тоннель. «При выходе из вагона не забывайте свои вещи». И хотя это воскресенье, но нашу работу все равно никто не отменял.

Отделение живет своей привычной жизнью. Кого-то ведут в наручниках, гремит решетка «обезьянника», за дверью одного из кабинетов кто-то взволнованно кричит, кто-то у него что-то украл. Гудит успокаивающий голос Морозова.

Дверь нашего кабинета приоткрыта, я толкаю ее и вижу Пашу Ласточкина, который сидит за столом, грызя заусенец, и о чем-то сосредоточенно думает.

— Здорово, напарник! — говорю я. — Новости есть какие-нибудь?

Капитан бросает на меня хмурый взгляд.

— Главная новость — нас оставляют, — говорит он.

Должно быть, у меня озадаченное выражение лица, потому что я не сразу понимаю, о чем идет речь.

— В смысле… ты это о чем? — осторожно спрашиваю я.

— Нас ведь собирались вытурить, — говорит мой напарник спокойно. — Убитый банкир плюс жалоба от матери Парамонова… Мир держится на козлах отпущения, Лиза, а мы как раз идеально подходили на их роль.

Я шмыгаю носом.

— Так в чем же заминка?

Ласточкин вздыхает.

— Ни в чем, — рассудительно отвечает он. — Просто Юрий Данилович Арбатов пустил в ход все свое влияние, чтобы нас оставили. И нас оставили.

— Это не очень-то на него похоже, — говорю я, мучительно пытаясь сообразить, какую выгоду преследует Арбатов в этом деле. Ну да, он хочет поймать Парамонова, а мы — разобраться с человеком, который присылает вдове последнего дикие письма, но мы вовсе не друзья, и даже союзниками нас можно назвать с натяжкой. Мы не доверяем ему, а он не доверяет нам, — впрочем, вряд ли он вообще кому-то доверяет.

— Это совсем на него не похоже, — поправляет меня Паша. — Кстати, это не он, часом, прислал тебе те цветы?

Пришлось мне расколоться и рассказать не только о цветах, но и о вчерашнем визите. Ласточкин выслушал меня очень внимательно, не перебивая, и вид при этом у него был самый непроницаемый. Улыбнулся он только раз — когда я рассказала о феерической ссоре между Родионом и моей матерью после ухода Арбатова.

— Все это очень мило, — наконец сказал капитан, — но приходил-то он к тебе, а не к этому Родиону. Вопрос: зачем?

Я пожала плечами:

— Хотел, наверное, посмотреть, легко ли будет ему меня купить.

Ласточкин вздохнул и почесал мочку уха.

— Не хочу тебя обижать, Лиза, но мы с тобой не на том уровне, который может его интересовать. Арбатов пачками скупает высокопоставленных чиновников, и мы для него — мелкие сошки.

— Однако же не поленился он прийти к нам совсем недавно, — парировала я. — Значит, этот Владислав Парамонов ему позарез нужен, и он рассчитывает, что только мы с тобой в состоянии ему помочь. Не будут же чиновники за ним бегать, в самом деле!

— Ну, может быть, — нехотя соглашается Ласточкин, — хотя лично я не слишком в это верю. Да, кстати… — Он полез в стол и вытащил оттуда бумагу, снабженную несколькими подписями и печатями. — В два часа мы с тобой и спецкомандой едем заниматься делом.

— Каким еще делом? — насторожилась я.

— Гробокопанием, — буркнул Ласточкин. — Разрешение дали уже на следующий день, и мало того — в воскресенье выделили людей, чтобы они нам помогали. Нет, ну ты где-нибудь видела такое?

— Да, Арбатов мне говорил, что мы быстро получим разрешение, — отозвалась я, и тут Ласточкин взглянул на меня как-то необыкновенно пристально и остро:

— Да? А что еще он тебе говорил?

Я почувствовала, как у меня заполыхали щеки. Однако от ответа меня спас вовремя очнувшийся от спячки телефон. Паша схватил трубку:

— Капитан Ласточкин! Да? Нет, не звонила. Что? Когда? Не отвечает? Вот черт! Ждите нас там, ничего не предпринимайте!

Он грохнул трубку на рычаг и сорвался с места.

— Что случилось, Паша?

— Лариса Парамонова. Она звонила вчера Рыбникову. Он говорит, она была в такой панике, что он даже не узнал ее голоса. Он понял только, что кто-то звонил ей и напугал ее до смерти. Николай примчался к ней и вроде сумел ее успокоить, но потом ему надо было ехать на работу. Утром он позвонил ей, как только освободился, но она не ответила. Он приехал к ее дому и стал звонить в квартиру, но никто ему не отвечает. Теперь он звонит нам, спрашивает, что делать.

— Там железная дверь, — напоминаю я. Похоже, мы все-таки научились понимать друг друга с полуслова.

— Значит, придется ее вскрывать. Едем!

7 апреля. 6 часов 9 минут вечера

— Ага! Господа все-таки соизволили появиться! Чудно, просто чудно! — Такими словами встретил нас по возвращении наш начальник. Он вонзил в меня, как шпагу, злобный взгляд, после чего перевел взор на Ласточкина:

— Где вы шлялись, хотел бы я знать?

— На Ваганьковском кладбище, — ответил мой напарник и слегка качнулся на носках. Тихомиров побурел:

— Что, все по делу той ненормальной? А делом Лазаревой кто будет заниматься, интересно? А?

Мы с Ласточкиным озадаченно переглянулись. Честно говоря, мы полагали, что после нашего сокрушительного, невероятного провала это дело у нас забрали.

— Так вроде же наверху взяли Лазареву на себя, Модест Петрович! — бодреньким фальшивым голосом встряла я. — Да и произошло убийство вовсе не на нашей территории…

Тихомиров потух и свалился в кресло.

— Не убийство, а два убийства, — тихо поправил он меня. — Мне кажется, вы забываете об этом!

Что верно, то верно. Я как-то запамятовала о Горохове. Досадуя на себя, я прикусила язык.

— Значит, с вами уже связывались? — спросил у меня полковник.

Читатель уже, конечно, знает, что никто с нами не связывался и вообще никто нам ни о чем не сообщал. Но если бы мы прямо так и брякнули это, то выставили бы себя полными дураками.

— Официального предупреждения не было, — ответил за меня Ласточкин.

Тихомиров шмыгнул носом и любовно покосился на стоящее на подоконнике лимонное деревце, на котором красовались не то три, не то четыре крепеньких нежно-желтых лимончика. Полковник обожал свое деревце больше, чем УК с приложениями и дополнениями, и горе было тому, кто смел хотя бы в мыслях покуситься на заветные плоды.

— Дело ведет Андрей Антипенко, — сказал он.

Так, это уже кое-что. Андрей — хороший знакомый Стаса Зарубина, и дело свое он знает отлично.

— Будете работать вместе с ним, — добавил Тихомиров и поправил один из листочков, который смел завернуться куда-то не туда. — Ясно?

— Ясно, — уныло ответила я.

Тихомиров поглядел на меня загадочно и обратился к Ласточкину:

— Закрой-ка дверь, Павел. Да поплотнее, а то, сам понимаешь, эти сквозняки…

Полковник никогда не открывает окно. Свежему воздуху в его кабинет вход строго воспрещен. Сам Модест Петрович утверждает, что имеет склонность к простуде, оттого и предпочитает беречь свое драгоценное здоровье. Учитывая, что простудой он никогда не болеет, выдвинутая им гипотеза выглядит сомнительно, а упоминание о сквозняках в его устах — и того хуже. Однако Павел Ласточкин не стал пререкаться. Он подошел к двери, проверил, не стоит ли кто за нею, и тщательно затворил ее.

— Значит, занимаетесь убийством Георгия Лазарева. Тут, судя по всему, непочатое море работы, — сказал полковник, когда Ласточкин отошел от двери. — А это так называемое дело Парамоновой, — он скривился, как от зубной боли, — спускаете на тормозах. Ясно?

— Модест Петрович! — вскинулся Ласточкин. — Но мы уже дошли до эксгумации, нам никак нельзя отступать!

— Вы вырыли, вы и зароете, — отозвался жестокосердный полковник, любуясь на свое деревце. — Тем более что состава преступления, простите, нет и в помине.

— Как нет? Статью о доведении до самоубийства никто не отменял, между прочим!

Я вздыхаю. Конечно, статья эта в нашем Кодексе есть, да только толку от нее никакого. Фактически никого по ней не осуждают, да и осудить не могут, потому что потерпевший, он же основной свидетель, не может давать показаний: ведь он уже наложил на себя руки. Бывает, конечно, что дела открывают, да только попытки эти в большинстве случаев ни к чему не приводят.

— Так, Павел, хватит строить из себя Дон-Кихота! — взревел полковник. Судя по всему, он не на шутку разозлился. — Дельце-то вы раскручиваете под прикрытием, и сами знаете чьим! А ну как прикрытие ваше накроется медным тазом, что тогда? Вас же, милые мои, и выберут стрелочниками. Никакие былые заслуги вас уже не спасут!

Я видела, что Паша вот-вот скажет что-нибудь такое, о чем потом будет сильно жалеть, и поэтому предостерегающе ухватила его за рукав.

— Конечно, Модест Петрович, — вот и я ему твержу — обязательно — непременно — спасибо за совет — разрешите идти?

Полковник только вздохнул и рукой махнул.

— Ступайте! — горько вымолвил он. — И помните о том, что я вам сказал. Потом будете ведь жалеть, что не послушались, да только поздно будет!

С этим зловещим напутствием мы удалились из кабинета.

— Хочу домой, — внезапно сказал Ласточкин, когда мы шли по коридору. — Надоело всё. И все надоели.

Мы собирались спокойно перекусить, позвонить Андрею и обсудить план действий, но не тут-то было. Только мы вымыли руки и прошли в кабинет, только Павел успел снять куртку и повесить ее на вешалку, как дверь распахнулась, грохнув створкой о стену, и в кабинет влетела разъяренная мать Парамонова. Она начала с того, что швырнула в меня стопку бумаг, которые мирно лежали на столе. Мы! Как мы смели! Выкапывать ее сына! Да она нас изничтожит, живьем зароет в землю, добьется нашего увольнения! Она сделает так, что нас с Ласточкиным даже дворниками не возьмут! Да кто мы такие? Да какое мы имеем право!

— Может, вам вызвать доктора, Наталья Петровна? — любезно осведомился Ласточкин, которому все эти вопли и истерики были не впервой. — А то вы очень уж смахиваете на буйнопомешанную.

Старуха стала шипеть, как змея, и наступать на него. Ах он, продажная полицейская сука! Нет, она этого так не оставит, видит бог, не оставит! Мы еще пожалеем! И эта сука (это обо мне) тоже пожалеет, что вообще родилась на свет!

— Ладно, старая шлюха, — прозвенел от дверей знакомый спокойный голос. — Кончай концерт и пошла вон отсюда. Я сказал, вон!

Честное слово, я почти обрадовалась появлению Арбатова с его громилами. Но Наталья Петровна… Я никогда не видела, чтобы человек так сдулся, как проколотый воздушный шарик. Она съежилась, как побитая собачонка, и метнула на Арбатова взгляд, полный огнедышащей ненависти. Мелкими шажками она просеменила к двери, но на прощанье все-таки не удержалась и злобно выплюнула:

— Вы еще пожалеете об этом. Все пожалеете!

— Брысь! — коротко ответил Арбатов. Парамонова, съежившись еще сильнее, вышла, очень тихо притворив за собой дверь.

Я пожала плечами и стала подбирать бумаги, которые рассыпались по полу. Арбатов присел на корточки и стал мне помогать. Бросив взгляд на Ласточкина, я увидела, что мой напарник явно недоволен. Интересно, что именно его так рассердило? Слова Тихомирова? Визит старой дамы? Или, быть может, что-то еще?

— Резко ты ее тормознул, — сказал Ласточкин.

— Почему? — отозвался Юрий Данилович. — Очень даже по существу. Тебе бы не помешало с ее биографией ознакомиться. — И тут же, без перехода: — Ты уже звонил графологам?

— Нет.

— А стоило бы позвонить.

Ласточкин дернул щекой, взял телефонную трубку и набрал номер. Закончив короткий разговор, он вернул трубку на место.

— Что говорят эксперты? — поинтересовалась я, садясь за стол.

Мой напарник большим и указательным пальцами потер углы рта. Когда он так делал, это обычно означало, что он находится в сильном смущении.

— Эксперты утверждают, — голос его звучал на редкость безжизненно, — что все письма написаны почерком Парамонова.

— Значит, это не подделка? — спросила я.

— Нет. — Он устало облокотился о стол. Чувствовалось, что неожиданное заключение экспертов выбило его из колеи.

— Именно поэтому его мать так резво прискакала к вам, — сказал Арбатов, безошибочно выбрав для себя тот свободный стул, который не шатался. — Она отлично знает, что сын жив, и боится за него.

Я взглянула на Юрия и про себя подумала, что старой мегере определенно есть чего бояться.

— Вздор, — неожиданно заметил Ласточкин.

От звука его голоса я аж подпрыгнула на месте:

— Что?

— Да вздор все это! — со злостью закричал Ласточкин. — Как вы себе это представляете? Он живет где-то в районе Арбата, пишет жене письма и опускает их в почтовый ящик? Так, что ли? А как же тогда быть с отпечатками? Нет его отпечатков на последнем письме, нет, нет!

— Но ведь эксперты… — начала я.

— Да плевать я хотел на экспертов! — отмахнулся Ласточкин. — Ты хоть знаешь, какие штукари бывают в этом деле? Эти, мать их, виртуозы, которым подделать чужой почерк — раз плюнуть! И что, часто их ловят? А эксперты разве никогда не заблуждаются? Помнишь то дурацкое дело о завещании? То ли была там подпись подделана, то ли нет, и сначала решили, что да, а потом все-таки оказалось, что нет. Ну так там тоже эксперты были — ого-го! А в нашем случае, — тут Ласточкин посмотрел прямо в глаза Арбатову, — ведь и заказчик конкретный имеется. Ну и чего он хочет? Найти Парамонова. Прекрасно, стало быть, это почерк Парамонова. Вот и все!

— Значит, — промолвил Арбатов в пространство, — несмотря на заключение графологической экспертизы, ты думаешь, что не Парамонов пишет эти письма. Так, что ли?

— Да не мог он писать их! Просто — не мог! Это нонсенс!

— А как же тогда быть с поведением его матери? — продолжал Арбатов.

— А что в нем особенного? — удивился Ласточкин. — Любой человек поступил бы на ее месте точно так же.

— Я так понимаю, — заметил Арбатов негромко, — капитан не возражал бы против того, чтобы гражданин Парамонов оставался мертвым.

— Пусть Костя, наш лучший патологоанатом, проведет экспертизу останков, — сухо ответил мой напарник. — Вот тогда уже действительно можно будет говорить о чем-то конкретном.

Арбатов, не отрываясь, сжигал его взглядом.

— Помнится, кое-кто из присутствующих в свое время выдвинул гипотезу, что эти письма мог писать я, чтобы вынудить жену Парамонова сдать ее мужа, — уронил он в пространство. — Ну так вот, капитан. Этих писем я не писал.

Я поперхнулась и закашлялась. По-моему, Ласточкин никогда и не принимал эту гипотезу всерьез, а выдвинул ее лишь для того, чтобы разговорить Ларису Парамонову. Интересно, откуда Арбатов мог узнать об этом? Жучки в квартире Ларисы? Или… или столь натурально изображавший неимоверное горе Николай Рыбников, этот не случайно подвернувшийся утешитель, просто-напросто работал на него?

— Всего хорошего, — со своей обычной вежливостью промолвил Арбатов, поднимаясь с места.

Только когда он скрылся за дверью, я вспомнила, что хотела спросить его, зачем он на самом деле к нам приходил, но было уже поздно. На Москву наваливался туманный весенний вечер.

— Знаешь что, — сказал Ласточкин после паузы, — пора нам по домам.

И мы отправились домой.

Понедельник, 8 апреля. Первый час дня

В голове моей, как назойливый жучок, скребется одна неотвязная мысль. Она недостойная, неуместная и вообще пакостная, но так как от вас, дорогие мои читатели, у меня нет секретов, я ее все-таки открою. Оглянитесь, пожалуйста, вокруг. Что вы видите? Каждодневную борьбу за существование, жалкие склоки из-за места под солнцем, желательно как можно более тепленького, интриги, ожесточенное толкание локтями… А ведь все так просто, друзья мои! И устроить свои дела лучше всего, умеючи овдовев. Разумеется, для последнего годится далеко не всякий муж. Прежде всего, он должен быть богат, а в идеале — непомерно, чудовищно богат. Затем, он должен оставить имеющее юридическую силу завещание в пользу любимой супруги. Кроме того, он должен представлять для нее не слишком много интереса, чтобы она не шибко скорбела о его утрате. Раз, два, три, алле-гоп — и постройневшая от траурных одежд вдова в дамках! Король выходит из игры, и ее возглавляет королева. В самом деле, к чему биться лбом о стену жизни, когда можно просто и доходчиво снять с этой самой жизни все сливки? Зачем чего-то добиваться, куда-то стремиться, чего-то хотеть, когда достаточно только одного — заарканить богатого дурака и, спровадив его в лучший из миров, наслаждаться накопленными им богатствами? Скверная эта мысль в то мгновение представлялась мне столь соблазнительной, что я немедленно принялась прикидывать, вдовой кого из окружающих я могла бы стать с наибольшей выгодой для себя. Паша Ласточкин отпадал сразу же в силу отсутствия у него достаточного количества материальных благ, Андрей Антипенко не подходил, потому что уже был женат, Зарубину не хватало размаха и приличного жилья, а про остальных и вовсе говорить нечего. Тут я, признаться, мысленно споткнулась, вспомнив о Юрии Арбатове. Вот уж кто по всем параметрам идеально подходил на роль моего покойного супруга, если бы мне в голову взбрела фантазия вдруг его заиметь. Богат до отвращения, и жалеть о его отсутствии я точно не буду. Или все же буду? Я настолько увлеклась этой мыслью, что даже пропустила часть разговора Андрея с моим напарником.

— К тому же она могла организовать этот странный звонок, по крайней мере теоретически, — заметил Антипенко.

Я кашлянула и поспешила принять умный вид.

— Сама она не могла его убить, — сказал Ласточкин. — Видишь ли, мы с нее глаз не спускали.

— Тогда, возможно, у нее был сообщник, — отозвался Андрей.

Тут я кое-что вспомнила. Одну небольшую, но, как мне сдавалось, чертовски важную деталь.

— Кстати, — вмешалась я, — это ведь она придумала.

Оба опера обернулись ко мне.

— Что? — в один голос спросили они.

— Это она в тот вечер послала мужа присмотреть за подарками, — пояснила я. — Это была именно она. Он прошел в ту комнату, и мы прекрасно знаем, что за этим последовало.

Ласточкин посмотрел на меня уважительно, а Андрей одобрительно прицокнул языком.

— Похоже, мы на верном пути, — сказал он. — К слову, ни в одном из протоколов мадам не упоминает, что это она попросила мужа пройти в комнату для подарков.

— Ну что, едем навестить вдову? — лаконично спросил Ласточкин.

Мы спустились вниз, и Андрей по мобильному стал названивать Лазаревой. Ответили ему только тогда, когда мы уже катили в автомобиле по шоссе.

— Хорошенькое дельце, — злобно бросил Андрей, окончив разговор.

— Что такое? — поинтересовался Ласточкин.

— Мадам срочно отваливает в Ниццу, — сказал Антипенко. — Прислуга сказала, у покойного банкира там вилла. Как хочешь, Павел, а по-моему, это чересчур смахивает на бегство.

— Значит, надо торопиться, — отозвался Павел и прибавил газу.

…Протестующе взвизгнув тормозами, автомобиль остановился возле дома, в котором жила знаменитая актриса. Во дворе стояло несколько джипов с тонированными стеклами, и прислуга металась, перетаскивая увесистые чемоданы. Охранник за руку вывел маленького Сашу, который узнал меня и робко кивнул стриженой головой. За Сашей показалась закутанная в меха, хотя месяц выдался отнюдь не холодным, Алиса Лазарева, за которой следовал ее первый муж. Их обоих окружало такое плотное кольцо охраны, что даже ко всему привычные корреспонденты, дежурившие тут же, во дворе, и те попятились. Алиса Лазарева увидела нас с Ласточкиным и Антипенко, нахмурилась и поправила темные модные очки, закрывавшие едва ли не половину ее лица.

— Алиса Викторовна! — крикнул Антипенко. — Нам необходимо поговорить!

Охранник толкнул его в грудь, и он отлетел в сторону. Если бы Ласточкин не подхватил его, Андрей бы упал на землю.

— Я веду следствие по этому делу! — возмутился он, доставая документы.

— Отвали, — процедил другой охранник, а Алиса отвернулась, делая вид, что ничего не замечает. Полыхнули вспышки фотокамер. Раз, другой… а на третий откуда-то сверху донесся едва слышный хлопок, и по роскошному манто звезды пробежала красная струйка. Ноги ее надломились в коленях, она стала заваливаться на бок. Кто-то — кажется, Сергей Шестопалов — неумело подхватил ее. И в следующее мгновение над толпой, собравшейся во дворе, взмыл тоненький женский визг. Кричала молодая корреспондентка с перекошенным от ужаса лицом. Кольцо охраны дрогнуло и развалилось. Кто-то бежал, кто-то кричал, но Алисе Лазаревой это было уже все равно.

Среда, 10 апреля. 9 часов 32 минуты утра

— Неужели он раскрыл это дело?

В голосе Ласточкина — профессиональная ревность. Еще бы! Полчаса назад нам звонил Андрей Антипенко и сказал, чтобы мы как можно скорее были у него.

— Я тут кое-что нашел, по делу Лазаревой… В общем, вы сами поймете.

Голос радостный, возбужденный, полный скрытого торжества. Сдается мне, именно это понравилось Ласточкину меньше всего.

— Тем лучше, если Андрей раскрыл дело, — говорю я Паше. — Значит, мы сможем вплотную заняться Ларисой Парамоновой и ее мужем, а так нам то и дело приходится прерываться.

Но даже это не утешает Ласточкина. Его не устраивает сам факт, что кто-то сумел его обойти, пусть и в расследовании, которому он сам не придавал особого значения.

— Ты звонила Арбатову? — внезапно спрашивает он у меня. — Насчет экспертизы ДНК?

Я морщусь при воспоминании об этом. Да, я звонила Юрию Даниловичу во вторник. Разговор оставил тягостное впечатление. Арбатов был сух, ничего не обещал по существу и дал мне понять, что у него полно своих дел. Впрочем, под конец он все же сказал, что постарается сделать все от него зависящее.

Слушая меня, Ласточкин нахмурился:

— Постарается сделать? Что за дурацкие обороты — ведь ему достаточно поднять трубку и позвонить…

— Он так и выразился, — отозвалась я, и тут меня осенило: — Слушай, а что, если он уже нашел Парамонова?

Мы с капитаном уставились друг на друга, как два кота, у которых третий увел лакомый кусок колбасы.

— Тогда Парамонову конец, — выдохнул Ласточкин. — И я никогда не сумею успокоить эту несчастную женщину, его жену.

— Как она? — спросила я.

— Гораздо лучше. Рыбников по моей просьбе поговорил с ней и попытался урезонить. Она плакала и обещала, что больше не попытается покончить с собой, но, между нами, я не знаю, что она сделает, если получит хоть одно письмо или если эта сволочь опять начнет дышать ей в трубку. — Внезапно Ласточкин немного приободрился: — Слушай, а что, если у Арбатова просто какие-то неприятности и поэтому он пока не может нам помочь?

Я немного подумала.

— Если честно, Арбатов не слишком похож на человека, у которого вообще могут быть неприятности, — сказала я. — Он скорее похож на человека, который любит устраивать неприятности другим.

— Только в роман эту фразу вставить не забудь, — посоветовал мне Павел. — Очень звучно, а главное — по существу.

— Тогда я сейчас же ее запишу, — объявила я, доставая блокнот и ручку.

Однако, пока я писала заветную фразу, в голову мне пришло кое-что другое, и я подумала, что мне стоит поделиться своим открытием с Ласточкиным.

— Слушай, Паша, а что, если письма Ларисе Парамоновой посылала и в трубку дышала, например, его любовница? Ведь первая жена жаловалась на его частые измены. Вряд ли он со второй поменял свои привычки.

— Допустим, — отозвался Павел, поразмыслив. — Только зачем любовнице это делать?

— Ну, к примеру, затем, что именно Лариса Парамонова прихлопнула своего мужа.

Мы как раз выходили из здания, и Ласточкин чуть не споткнулся на ступеньках.

— Лариса заказала Парамонова?

— Да, и теперь любовница хочет вывести ее на чистую воду. Или хотя бы свести с ума, что тоже неплохо. Ведь понятно, какое действие могут оказать на человека письма с того света. Поэтому на письмах нет отпечатков мужа, и почерк подделан настолько хорошо, что даже эксперты признали его за почерк Владислава. Ведь у любовницы наверняка сохранились образцы его записок, а дальше — дело техники. Как ты думаешь?

Ласточкин глубоко вздохнул.

— Я думаю, — проворчал он, — твой роман будет иметь большой успех.

— Павел, — рассердилась я, — для просто любящей жены, которая вдруг стала вдовой, Лариса Парамонова слишком сильно боится, это даже невооруженным глазом видно. Ты меня извини, но почему мы должны верить ей больше, чем остальным?

Ласточкин молчал. Между бровей его залегли две глубокие складки.

— А знаешь, может быть, что-то в этом есть, — неожиданно произнес он. — Действительно, стоило бы отыскать любовницу или любовниц Парамонова и выяснить, чем они сейчас занимаются. Ты права, я как-то не подумал об этом.

Можете смеяться надо мной, но я прямо-таки раздулась от гордости. Ведь я подала Паше Ласточкину дельную мысль, до которой тот не додумался!

Мы приехали в управление и поднялись в кабинет Антипенко. С первого взгляда на Андрея я увидела, что он улыбается, как отпрыск Чеширского кота и Джоконды. Разумеется, мать-природа вряд ли удосужилась бы произвести подобный гибрид, но факт налицо: Андрей сиял, потирал руки и улыбался до ушей.

— А! — весело прокричал он, завидев нас. — Наконец-то! Сейчас мне принесут подписанный ордер, и мы отправимся.

— Ордер на арест? — вздрогнул Ласточкин. — Ты что, уже вычислил, кто убил Алису Лазареву и ее мужа?

— Ну да! Причем я, честно говоря, поражен, как вы сами не смогли его вычислить. Ведь все материалы находились у вас в руках!

— Какие еще материалы? — занервничала я.

— Фотографии, дорогуша! — сверкнул глазами Андрей. — Те самые фотографии, которые ты мне передала! И, когда я стал внимательно их просматривать, меня чуть кондратий не хватил!

Мне оставалось только вытаращить глаза, что я и сделала. Однако Ласточкин, как оказалось, пребывал в не меньшем затруднении, чем я.

— Может, ты перестанешь говорить загадками? — попросил он. — Что тебе удалось найти, в конце концов?

— Убийцу, — блестя глазами, ответил Андрей. — Не более, дорогие мои, и не менее! Но я просто не могу понять, как вы сами его прошляпили.

— Андрей!!! — в один голос рявкнули мы с Ласточкиным. — Ты скажешь или нет?

— А тут нечего и говорить. — Андрей выдвинул ящик и достал из него большой лист бумаги. — Узнаешь?

Это было изображение какой-то черно-белой фотографии советских времен. Школа такая-то, четвертый класс. Ниже шли заключенные в овалы одиночные фотографии школьников с подписями под каждой из них. Смутно мне показалось, что где-то я уже видела этот снимок.

— Это одна из фотографий Оли Бариновой, которую ты переснимала у нее дома, — безжалостно напомнил Антипенко. — Правда, с резкостью мне пришлось повозиться. А теперь взгляни сюда.

Он передал мне второй лист, на котором была напечатана увеличенная часть этой же фотографии.

— Видишь подпись под снимком?

— Ну, вижу, — нехотя признала я, гадая, что за этим последует. — Баринова Оля.

Но Антипенко уже доставал из ящика третий лист.

— А теперь гляди сюда.

И в руках у меня оказалась еще одна детская фотография с того же классного снимка. Упрямый подбородок, внимательные глаза, темные волосы.

— Подпись читай, — велел Андрей.

Я опустила глаза. Подпись под снимком гласила: «Арбатов Юра».

Вы полагаете, что только в мультиках челюсть растерянного персонажа отваливается до самого пола? Уверяю вас, что, если бы мы находились в мультяшном мире, моя челюсть упала бы еще ниже, пробила бы полы на двух этажах и зарылась бы глубоко под землю.

Юра Арбатов — одноклассник Оли Бариновой! Мама миа! И ее бабушка еще упоминала об однокласснике Юрасике, который был так неравнодушен к Олечке и носил ее портфель… Черт возьми, так ведь это он и был! Детская привязанность, первая любовь — самое сильное чувство, и именно из-за этой любви он решил вступиться за бедную девушку, потерявшую голос. Отомстить! Но кто-то узнал о его планах и предупредил нас, поэтому к Алисе в назначенный день подобраться не удалось, и тогда… Боже мой! Ведь Арбатов был сам, собственной персоной, на том дне рождения! Ему ничего не стоило убить Георгия Лазарева, а потом — потом подослать снайпера к его жене. Ни-че-го!

Нет. Не верю. Не ве-рю! Что-то тут не так. Я пока еще не сообразила, что именно, но я уже знаю, что все это ерунда. Вздор! Чушь!

— Однако, — только и сказал Ласточкин, взяв снимки у меня из рук и увидев, кто был на них изображен.

В комнате повисла томительная пауза.

— На основании этого ты собираешься его арестовать? — спросил мой напарник, возвращая Антипенко листки.

— Сейчас самое время его брать, поверь мне, — возразил Андрей. — Потом мне может уже не представиться такой случай. Для подстраховки я запросил подкрепление — шесть человек. Кстати, ребята, ваше оружие при вас?

— Да, ты же попросил взять его с собой, — отозвался Ласточкин.

— Ну и чудненько. Сейчас принесут бумагу, и поедем брать товарища.

Едва он промолвил эти слова, как дверь растворилась:

— Антипенко? Держите ордер. Группа захвата уже внизу.

Мы разместились по трем машинам, врубили музыку — то есть сирены — и тронулись со двора.

— Ехать не слишком далеко, — объяснил Андрей. — У него офис в центре Москвы.

Он сказал еще что-то, чего я не расслышала, потому что была погружена в свои мысли. Вот вам, пожалуйста, дилемма. Я терпеть не могу Арбатова, он мне категорически неприятен, но мысль, что мы едем вот так запросто его арестовывать, мне почему-то претит. К тому же я не верю, что он мог убить Георгия Лазарева и его жену. Что-то во мне изо всех сил сопротивляется этой мысли. Я просто знаю, что он не мог этого сделать, вот и все. Да, он знал Олю Баринову, учился с ней в одном классе, ухаживал за ней, носил ее портфель — но все это ничего не значит. Мы все были когда-то в кого-то влюблены в первый раз, но вот вы, дорогой читатель, помните ли вы, какого цвета были глаза у вашей первой любви? Потому что чувства, какими бы сильными они ни были, проходят, а жизнь продолжается. И продолжается она совершенно по другим законам, чем раньше. Когда-то, допускаю, Юра Арбатов мог любому расквасить нос ради одной Олиной улыбки, но теперь он бы пошел на убийство только из-за денег. Причем не просто денег, а очень больших денег.

— Приехали! — кричит Антипенко.

…Так быстро? Боже, а я даже глаза не накрасила!

Но все мысли разом вылетели у меня из головы, как только я увидела здание. Что? Вас интересует, в каком оно было стиле? Пожалуйста. Стиль — умри от восторга! Всюду стекло, зеркала, хромированные поверхности. Вавилонская башня, прилетевшая к нам прямиком из Нью-Йорка и приземлившаяся аккурат в самом центре Москвы. Сердце мое начинает кусать нехорошая зависть. Сколько же у него денег, у этого мерзавца?

Ласточкин придерживает меня за локоть.

— Оружие пока не доставай, — скороговоркой говорит он мне на ухо. — Держись начеку и будь готова ко всему. Эх, черт, зря мы бронежилеты не надели!

Антипенко, как Наполеон, летит впереди. Ноздри его раздуваются, он машет удостоверением, как вымпелом. Сегодня его день, определенно.

— Спокойно! Пропустить! Опергруппа! На каком этаже Арбатов?

Охранники молчат.

— На последнем, — блеет какая-то секретарша, которая с бумагами оказалась в вестибюле.

Антипенко оглядывается:

— Володя, Миша, вы остаетесь здесь! Остальные — за мной!

У лифтов — толпа народу. Очень хорошо одетого народу, спешу подчеркнуть. Когда все эти секретари, клерки, менеджеры и топ-менеджеры видят представителей власти, с ними сразу же происходит капитальная метаморфоза. Опрокинутые лица. В глазах два вопроса: кто виноват, то бишь кого берут, и что делать.

— Пропустите! — командует Антипенко. — Нет, прошу прощения, вам сюда нельзя.

Оттеснив клерков от лифтов, мы возносимся на вершину человеческого благополучия, а выражаясь русским языком, — на самый последний этаж, с которого открывается изумительная панорама. При мысли, что я сейчас увижу Арбатова и в моем присутствии на него будут надевать наручники, мне становится совсем нехорошо. Нет, лучше бы я осталась в вестибюле, сторожить вход вместе с Володей и Мишей.

Коридор. Нам навстречу быстрым шагом идут служащие, секретарши с бумагами и папками, и все они, заметив нас, замедляют шаг и вжимаются в стены. Так, очень хорошо… приемная. Интересно, картина Дали на стене — это копия или нет?

Завидев нас, личная секретарша господина Арбатова срывается с места. Глаза ее горят праведным гневом. Мы вторглись на ее территорию! Ну, сейчас она нам задаст!

— Куда вы? — кричит эта крыска в костюме цвета розовой пудры и с платочком на шее, распространяющая вокруг себя запах восхитительных духов. — Туда нельзя! Юрий Данилович занят!

— Значит, мы его побеспокоим, — отвечает Антипенко, отодвигая ее в сторону.

Нет, мне надо было все-таки накрасить глаза. Честно.

Юрий Арбатов, одетый в умопомрачительный костюм антрацитового цвета, сидел за столом, а напротив него в почтительной позе стоял господин в бежевом костюме, также весьма недурственно скроенном. Даже лысина господина поблескивала от усердия.

Арбатов изучал какие-то таблицы, которые ему, судя по всему, принес тот самый господин, и оттого не сразу поднял голову, когда открылась дверь.

— Я же велел меня не беспокоить, — сказал он раздраженным тоном, предназначенным, очевидно, для секретарши.

— И тем не менее побеспокоиться придется, — отозвался Андрей.

Арбатов медленно поднял голову, увидел ордер в руках Андрея, людей с решительными лицами, Ласточкина, который стоял с невозмутимым видом, и, наконец, его взгляд упал на меня.

— Это еще что? — непривычно тяжелым тоном осведомился он.

— Ордер на обыск и арест, — отозвался Антипенко. — Хотите ознакомиться?

Бежевый костюм позеленел.

— Я, пожалуй… — несчастным голосом начал он, — я, Юрий Данилович, лучше в другой раз зайду.

Арбатов дернул щекой, и бежевый, приняв это за знак согласия, вышел из кабинета, пятясь задом и натыкаясь на мебель.

— Это произвол, — сказал Арбатов, не сводя с меня огненного взгляда, от которого я начала себя чувствовать как на раскаленной сковородке.

— Ничего подобного, — отозвался Антипенко. — Все по закону… Приступайте к обыску, ребята.

Двое из оперов подошли к столу. Арбатов поднялся с места.

— Могу я узнать хотя бы, — теперь он не говорил, а шипел, почти не двигая губами, — причину моего ареста?

— Пожалуйста, — спокойно ответил Андрей. — Вы обвиняетесь в убийстве банкира Георгия Лазарева и его жены, известной актрисы и певицы Алисы Лазаревой.

— Ну, это, знаете ли… — начал Арбатов, покрываясь пятнами, которые, надо сказать, плохо гармонировали с его темно-серым костюмом, но тут дверь распахнулась и в кабинет решительным шагом вошли трое уже знакомых мне удальцов. Причем двое из них держали в руках автоматы, а третий ограничился пистолетом, вид которого, впрочем, все равно не внушал мне никакого доверия.

— А ну, убирайтесь отсюда! — заорал тот из охранников, который питал пристрастие к велосипедным цепям из чистого золота. Теперь, впрочем, он был одет вполне прилично, и только на запястье его поблескивали внушительных размеров золотые часы.

Антипенко распрямился.

— Вооруженное сопротивление при аресте — отягчающее вину обстоятельство, — ледяным тоном сказал он. — Арбатов, уйми своих отморозков.

Теперь у всех оперов тоже было в руках оружие, но никто не решался начать перестрелку первым, прекрасно понимая, к каким последствиям это может привести. К тому же Арбатов был стиснут операми со всех сторон, и в случае, если бы его охрана открыла огонь, не факт, что ему удалось бы уцелеть.

— Шеф, на крыше вертолет! — взмолился охранник. — Бросайте все и делайте ноги!

Рот Андрея дернулся.

— Бросай оружие! — заорал он. — Арбатов, скажи им!

То ли сыграло свою роль обращение на «ты», которого Арбатов терпеть не мог, то ли свойственный ему дух упрямства и нежелание сдаваться до конца, но только он выставил вперед подбородок и, сузив глаза, процедил:

— Пошел к черту.

С каждой секундой положение становилось все хуже. Не колеблясь более, я подняла пистолет и приставила дуло к затылку Арбатова.

— Кто шевельнется — я выстрелю, — сказала я. — Убит при аресте, и никаких хлопот.

— Ты это, того, в натуре, чего творишь? — возмутился красноречивый охранник-поезд.

— Оружие на пол, — сказала я. — Живо!

Не сводя с меня взгляда, охранники молча повиновались. Опера набросились на них, уложили на пол и заковали в наручники.

— Черт, его надо увозить отсюда! — рявкнул Андрей. — В этом здании слишком много швали. Ласточкин! Обыскать здесь все! Лев, следи за этими уродами, чтобы не рыпались! Пошли, Лиза. Отвезем товарища к нам для допроса. — Он покачал головой: — Но ты, конечно, молодец, я даже не ожидал от тебя такого! — Он толкнул Арбатова в спину: — Шагай!

Втроем мы вышли из кабинета. Секретарша кричала в трубку что-то такое, что Андрею активно не понравилось. Он подлетел к ней и выхватил у нее телефон:

— Значит, жаловаться, да? В камеру захотела?

Он стал наступать на нее, и она упала на стул.

— Сюда, — сказал Арбатов, поправляя костюм.

— Лифты там, — отрезала я.

— А мой лифт здесь. — Он достал из кармана какую-то карточку и с любопытством посмотрел на меня: — А вы молодец, Лиза. Действительно молодец. Только вот пистолетик надо было снять с предохранителя. Вам повезло, что мои охранники такие болваны.

— Я вовсе не собиралась вас убивать, — пожала я плечами.

— Я это учту, — с загадочной улыбкой ответил он. — А вот и мой лифт.

Он вставил в щель карточку, и через мгновение дверца кабины отъехала в сторону. Мы с моим пленником вошли внутрь. Увы, я как-то упустила из виду, что из-за перепалки с секретаршей Антипенко немного отстал.

— Подождите! — крикнул он, подбегая. — Лиза, стой!

Но Арбатов ужом скользнул к кнопке, и дверца кабины тотчас затворилась. Лифт пришел в движение.

Каюсь, первым делом я сунула руку за пистолетом, но Арбатов заметил мой жест и только улыбнулся. Он поглядел в зеркало и поправил галстук.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — От вас я бежать никуда не собираюсь. Я оторопело посмотрела на него, собираясь требовать объяснений, однако в следующее мгновение откуда-то сверху донесся грохот взрыва. Кабина заскрежетала и заходила ходуном. С сухим треском лопнули оборвавшиеся тросы, и лифт, стремительно набирая скорость, полетел по шахте вниз.

10 апреля. Первый час дня

Жилой многоквартирный дом с неудовольствием взирает на нас всеми своими окнами. Арбатов подозрительно оглядывает его, словно ищет в одном из этажей покупателя на свою смертную жизнь и бессмертную же душу в придачу. Я распахиваю дверцу автомобиля:

— Вылезай!

Арбатов явно намерен упираться, но у меня нет ни времени, ни желания пререкаться с ним. Я резко дергаю рукой с браслетом и вытаскиваю своего спутника из машины, как кильку из коробки.

— Это беззаконие! — верещит он.

Поразительно, до чего быстро некоторые граждане вспоминают о законе, который сами, замечу, в обычной жизни не слишком стремятся соблюдать. Таща за собой пристегнутого предпринимателя, я направляюсь к входной двери с домофоном.

— Если хочешь звать на помощь, кричи погромче, — предупреждаю я его.

Дверь распахивается нам навстречу. Крошечная девочка ведет на поводке еще более крошечного пса, который, завидев нас, начинает вилять хвостом.

— Пошли! — скомандовала я. То ли я не рассчитала траекторию движения, то ли Арбатов от ранения плохо держался на ногах, но он врезался в железную дверь подъезда и едва не упал.

— Хорош ругаться, здесь дети, — оборвала я его бессвязные излияния и поволокла своего спутника к лифту.

Судя по всему, Арбатов смирился со своей участью, потому что он даже не пытался сопротивляться и без звука вошел в кабину.

— А может, лучше по лестнице? — внезапно произнес он.

— Тут слишком высоко, — отозвалась я.

Арбатов замолчал и затравленным взором уставился на светящуюся кнопку на панели. Дверцы лифта разъехались с легким шумом.

— Ну, куда теперь? — не без сарказма осведомился мой собеседник.

Не отвечая, я нажала на кнопку звонка.

— Кто там? — раздался шепот из-за двери.

— Пресса, — отозвалась я. — Помните, я была у вас совсем недавно?

Дверь приотворилась. Оля Баринова стояла на пороге, с удивлением переводя взгляд с меня на человека рядом со мной.

— Вы — да, я вас помню, — просипела она. — А кто это с вами?

Я пристально посмотрела на нее, на Арбатова, снова на нее.

— Не узнаете? — спросила я, слегка подталкивая своего спутника вперед.

Оля озадаченно нахмурила брови. Арбатов начал сердиться:

— Слушай, что все это значит, а? Ты зачем меня сюда привела?

Тут в лице Оли что-то дрогнуло, на губах расцвела улыбка — вначале робкая и недоверчивая, потом молодая и радостная… от которой лицо даже преобразилось, стало мягче и нежнее…

— Юрасик? — прошептала она. — Это ты?

Пауза. И после паузы, на изумленном выдохе:

— Оля???

Так-так, дамы и господа! Вы по-прежнему утверждаете, что Оля Баринова затаила злобу на Алису Лазареву, которая разрушила ее жизнь и, чтобы отомстить ей, обратилась к известному — о, разумеется, известному в очень узких кругах — бандиту, пардон, бизнесмену Юрию Арбатову? Вы все еще верите, что этот бандит, то есть бизнесмен, — эти иностранные слова так легко перепутать! — нанял убийцу для того, чтобы разделаться с Лазаревой на ее дне рождения, а потом подослал снайпера, когда первая попытка сорвалась и вместо Алисы был убит ее муж?

Ну, даже если вы в это верите, то я, простите, уже не верю. Достаточно посмотреть на их лица, чтобы понять, что эти люди — вне зависимости от того, что связывало их в прошлом, — не виделись много лет и, возможно, вообще забыли о существовании друг друга.

— А что у тебя с голосом? — спросил Арбатов. — Простудилась, что ли?

На лицо Оли набегает облачко, а я внезапно понимаю, отчего я с самого начала не верила в виновность Арбатова, даже когда у меня не было доказательств. Помните, я говорила, что что-то беспокоило меня интуитивно, хотя я никак не могла понять, что именно? Так вот, если Юрий Арбатов так любил Олю Баринову, чтобы из-за нее пойти на преступление, отчего же он не дал ей денег на операцию, которая бы хоть отчасти восстановила ей голос?

— Может быть, мы войдем внутрь? — предлагаю я. — И тогда уже обо всем поговорим.

Оля посторонилась, и я переступила через порог. Должно быть, я забыла о наручниках, потому что Арбатов дернулся вслед за мной и приложился плечом о косяк.

— Извини, — говорю я. Не отвечая, он бросает на меня хмурый взгляд, и только тут я понимаю, как мы должны выглядеть со стороны: в мятой одежде, испачканы кровью, и вдобавок на нас одни наручники на двоих. Неудивительно, что Оля Баринова взирает на нас с некоторым недоумением.

— Видите ли, — говорю я, — я должна перед вами извиниться. Дело в том, что я и мой напарник, которого сейчас здесь нет, мы вовсе не работаем в прессе. Мы…

— Я так и думала, — шепчет Оля. — После вашего ухода я позвонила в газету, которую вы назвали, и выяснила, что таких сотрудников там нет.

Ну что ж, очко в ее пользу.

— Тем лучше, — говорю я. — Значит, вы уже поняли, кто мы такие. Мы расследуем убийство Георгия Лазарева и его жены, которую вы хорошо знали в свое время. — На щеках Оли проступил слабый румянец. Она смотрела на меня не отрываясь. — Сначала нашей подозреваемой были вы, затем — ваш, так сказать, одноклассник.

— Бред какой-то! — вскинулся Арбатов. — С чего ты решила…

— Вовсе не я, — отрезала я. — Лично я снимаю с тебя всякие подозрения.

— Большое спасибо, — весьма иронически отозвался Арбатов, — но лично я предпочел бы, чтобы ты для начала сняла с меня наручники.

— Нет проблем, — отозвалась я и свободной рукой залезла в карман.

— Что-то не так? — участливо осведомился Арбатов, когда я начала хлопать себя по всем карманам.

— Ключи куда-то подевались, — ответила я.

Мой пленник потемнел лицом:

— Что? Ты потеряла ключи?

— Да ладно тебе, ничего страшного, — отозвалась я. — Оля, у вас есть шпилька или булавка?

— Сейчас посмотрю, — прошептала она и убежала.

Минуты через три наручники были сняты, причем открыть их шпилькой мне не удалось. Зато Арбатов проявил большую сноровку в их открывании, так что поневоле я заподозрила, что эта операция была ему знакома.

— Ну и что теперь? — сердито спросил Арбатов, растирая запястье.

— Ты что, не понял? — удивилась я. — Ты свободен. Я тебя отпускаю. — На лице моего собеседника было написано самое искреннее изумление, и я решила на всякий случай пояснить: — Раз уж ты не замешан в деле, над которым мы работаем…

— Нет, ну… — начал Арбатов. Ему явно не хватало слов.

— Мне пора, — оказала я. — Да, и прежде чем уйти, приведи себя в порядок. Видок у тебя еще тот.

Я двинулась к двери.

— Лиза, подожди!

Однако как раз этого я делать не собиралась. Я махнула ему рукой на прощание и быстро сбежала вниз по лестнице. Арбатов был прав: хватит с нас лифтов на сегодня.

Пятница, 12 апреля. Утро

Собственно говоря, следующий день, 11 апреля, должен был стать обычным нашим рабочим днем, но утром нам позвонил сначала Тихомиров и велел сидеть тихо и не высовываться, затем то же самое сказал по телефону Антипенко и еще раз повторил Зарубин. Вняв уговорам, мы с Ласточкиным решили остаться дома и на работу не ходить. Я использовала неожиданно выдавшееся свободное время на то, чтобы купить новый сотовый и посмотреть телевизор, по которому, замечу мимоходом, ни слова не было сказано о взрыве лифта в некой весьма известной корпорации. Один раз звонил отец, чтобы пожаловаться на мать, еще раз пять звонила мать с жалобами на отца, так что день прошел вполне мирно, и наутро я вновь была готова к выполнению своих непосредственных профессиональных обязанностей.

Паша Ласточкин явился на работу минут через пять после меня. Одновременно с его появлением на столе капитана начал хрипло трезвонить телефон.

— Алло! — Павел наполовину снял куртку, сбросив ее с одной руки, а в другой держал трубку. — Да ты что? — Новость, очевидно, была и впрямь важной, раз он начисто забыл про куртку, которая свисала вдоль его спины. — Да нет, я бы не сказал, что неожиданно. Чего-то подобного я и сам ожидал, просто не думал, что все случится так скоро. Пока.

Он повесил трубку и, вспомнив про куртку, начал высвобождаться из второго рукава. Покончив с этой процедурой, он спросил:

— Помнишь… — и вслед за этим назвал фамилию конкурента Арбатова, который, по его предположениям, и стоял за покушением на жизнь непредсказуемого Юрия Даниловича.

— Что, он присоединился к большинству? — вяло спросила я, предвидя ответ.

— Представь себе! Причем его не расстреляли и даже не взорвали, а он сам взял и мирно утонул в ванне, находясь в своем замке во Франции.

Я вытаращила глаза:

— Слушай, но это…

— Ну да, ну да. Но это мы с тобой понимаем, что произошел никакой не несчастный случай. А местной полиции, конечно, проще будет списать все на случайность. В конце концов, от смерти в собственной ванной никто не застрахован.

— А где Арбатов? — задала я вопрос, ответ на который мне не терпелось узнать.

Ласточкин повел плечами:

— А черт его знает! Где-то спрятался, наверное. Кстати, ордер на его арест вчера аннулировали. Оказалось, что он как-то противозаконно оформлен.

— Все, как ты и говорил, — подытожила я.

— Именно, — подтвердил Павел, и глаза его блеснули.

Мне внезапно сделалось неуютно. Должно быть, капитан заметил это, потому что сказал:

— Не переживай, Лиза. Все нормально: одни бандиты убивают других. Это, кстати, одна из причин того, почему обществу глубоко наплевать на все эти разборки.

— А как же мы? — вяло спросила я. — Что, нам тоже должно быть все наплевать?

— Нет, — отрезал Ласточкин. — Но у нас с тобой свои дела, и в первую очередь мы будем заниматься именно ими. — Он снял трубку телефона и набрал номер: — Алло, доброе утро. Костю можно к телефону? Капитан Ласточкин беспокоит. Да, я подожду.

…Откуда же, откуда это тягостное ощущение, что вся моя жизнь, а вместе с ней и я сама качусь куда-то не туда? Словно все неправильно, фальшиво, не так, как должно быть, и мучительно не столько это, сколько сознание того, что ты ничего не можешь исправить. Да полно, что я хочу исправить? Кого? Себя? Существующие обстоятельства? Или, может быть, Юрия Даниловича Арбатова, Юрасика, который то угрожал мне, то присылал цветы и улыбался, то отдавал приказ убить человека? И как я могу осуждать его за это, когда доподлинно известно, что тот человек намеревался убить его самого?

— Алло! Да, это я… Что у тебя по нашему покойнику?

Тоска накрывает меня с головой. Все бесполезно, все. Никогда мы не раскроем эти дела. Владислав Парамонов, после смерти стращающий свою жену письмами… Странный звонок, после которого были убиты муж и жена Лазаревы… Зачем? Зачем все это? А еще эта поразительная дама, Агриппина, которая якобы предвидела будущее… Как она могла что-то предвидеть, когда сама впустила в квартиру своего убийцу? Впрочем, это уже не наше дело. Им занимается Зарубин — вот и пусть занимается. Пусть каждый возделывает свой сад… Это Вольтер сказал или не Вольтер? Пару недель назад мы арестовали занятного гражданина. Он говорил на шести языках и читал в подлиннике чуть ли не всех мировых классиков, что, однако, не помешало ему отравить тетку, завещавшую ему все имущество. И если бы не одна крошечная деталь, пустячная оговорка, нам с Ласточкиным никогда не удалось бы припереть этого блистательного знатока к стенке. А как он был эрудирован, боже мой! Кладезь познаний! Старомодная учтивость! Мне, помнится, все пытался ручки целовать — правда, это было до того, как я надела на него наручники. Никому нельзя верить! Никогда! Никому!

Ласточкин с размаху грохнул трубку на рычаг и весело посмотрел на меня:

— Есть!

— Что есть? — довольно равнодушно спрашиваю я.

— Как говорил мой бывший напарник, если дело не в жопе, дело в шляпе. Двойной перелом!

— Что? — подскакиваю я.

— У гражданина, — терпеливо объясняет Ласточкин, — похороненного в гробу Парамонова, был двойной перелом левой руки, довольно хорошо заросший. Костя утверждает, это произошло, когда покойнику было лет 14–15. Между тем наш Парамонов ни рук, ни ног никогда не ломал. Кроме того, эксперта насторожили зубы.

— А что с зубами?

— Да ничего особенного, но Костя говорит, не тянут они на зубы миллионера. Те же знаешь как за собой они следят. А тут — не слишком ухоженные зубы с дешевенькими пломбами. Ваш вывод, мадемуазель?

— Он очевиден, сударь. В могиле Владислава Парамонова был похоронен вовсе не Парамонов, что и требовалось доказать.

— Именно так, сударыня. И теперь я с легким сердцем переоформляю все дело, потому что вместо невнятной статьи «доведение до самоубийства» у нас на руках оказывается чистой воды убийство, да еще и с мошенничеством.

— Надо сообщить об этом Ларисе Парамоновой, — заметила я. — Вряд ли ее муж сбежал один. Может, ей удастся вспомнить что-нибудь ценное.

— Это мысль, — поразмыслив, ответил Ласточкин и стал натягивать куртку. — Едем к Ларисе!

— Она все еще в больнице?

— Нет, врач разрешил ей вернуться домой. Рыбников ни на шаг от нее не отходит.

— Да? Значит, он и впрямь серьезно к ней привязан.

— Ну, как сказать, как сказать… — рассеянно отозвался Ласточкин и всю дорогу до дома Парамоновой хранил молчание.

Николай и в самом деле неотлучно находился при молодой женщине. Он открыл нам дверь и проводил к Ларисе, которая лежала в кровати. Вид у почти вдовы Парамонова был неважный. На мгновение мне даже почудилось, что наше появление испугало ее.

— Мы принесли вам новости, — ободряюще сказал Ласточкин, присаживаясь на стул возле изголовья. — Хорошие или плохие — это уже вам судить.

Вслед за этим он рассказал о результатах нашего расследования и о том, что ее муж, задолжав большую сумму, судя по всему, предпочел сымитировать свою смерть и скрыться. Николай, услышав это, в волнении забегал по комнате.

— Нет, что творится, что творится!.. — повторял он. — Каков подлец! Бросил Ларочку платить свои долги, а сам…

— Да, — промолвил Ласточкин. — Признаться, Лариса Владимировна, ваш муж даже меня удивил.

Молодая женщина в волнении приподнялась на подушках. Ее щеки окрасились слабоватым румянцем.

— То есть Слава… Слава жив?

— Несомненно.

— И он писал мне письма? Эти ужасные письма?!

— Не исключено. — Ласточкин сжал губы. — Скажите, Лариса Владимировна, вы больше не получали никаких посланий? И никто вам не звонил, не дышал многозначительно в трубку…

Лариса покачала головой:

— Нет, ничего такого больше не было.

— Скорее всего, это к лучшему, — заверил ее Ласточкин с ободряющей улыбкой. — Простите, но я должен задать вам очень личный вопрос, который может оказаться для нас чрезвычайно важным. Пока ваш муж был, так сказать, официально жив, у него не было… кого-нибудь… близкой подруги… другой женщины?

— Вы имеете в виду, не было ли у него любовницы? — брякнул Николай Рыбников.

— Именно так, — отозвался Ласточкин с чарующей улыбкой, и я вдруг совершенно отчетливо поняла, что он на дух не переносит немногословного здоровяка. — Нам говорили, что ваш муж пользовался… э… определенным успехом у противоположного пола.

Теперь Лариса покраснела по-настоящему.

— Ну, я… Честное слово, я не знаю… Конечно, у него были подруги-женщины… У него был легкий характер, и многие с удовольствием дружили с ним…

— Прекрасно, — кивнул Ласточкин. — Тогда давайте начнем с подруг.

Он открыл блокнот.

Судя по всему, Владислав Парамонов умел дружить с женщинами, потому что подруг из числа самых близких у него набралось с полтора десятка, а подруг в ранге просто хороших знакомых — и того больше. В общем, Павел Ласточкин исписал больше дюжины страниц.

— Так, стало быть, с Машей мы покончили, переходим к… Лене? Ну да, Лене. Чем она занимается? Ах, галеристка? Адресочек, пожалуйста… А телефончик? Ясно. Она по-прежнему живет в Москве? Любит кататься на лыжах в Куршевеле? Говорят, неплохой курорт, правда, я ни разу там не был. В самом деле? Значит, Владислав больше любил теплые края? Он не одинок в этой своей любви, уверяю вас… С Леной все ясно, теперь займемся Алевтиной. Да, которая, как вы говорите, работала у вашего мужа секретаршей.

И так далее в том же духе. Если бы я только захотела, я могла бы целую главу посвятить волнующим подробностям жизни подруг воскресшего из мертвых Владислава Парамонова. Я заморочила бы вам голову тем, кого как звали и кто любил собак и шартрез, а кто предпочитал кошек и романы о любви. А друзья подруг? Мужья, бывшие и будущие, любовники, дети, аквариумные рыбки? Черт возьми! Тут уж точно хватило бы материала не на один десяток страниц, — если бы, конечно, я принадлежала к разряду тех ленивых писателей, которые предпочитают лить в свои тексты воду, сырую, даже некипяченую, и пускаться в длинные и туманные рассуждения ни о чем. Нет уж! Лично я придерживаюсь совершенно иных принципов. Все должно быть четко и ясно, и все — строго по делу. Каждый персонаж — или почти каждый — имеет свое значение, каждая деталь — ну, почти каждая — двигает расследование вперед. Каждому преступлению — свою отгадку, каждому убийце — по заслугам. Вот мой девиз, и если у меня не всегда получается придерживаться его, то в этом виновата не я, а исключительно жизнь, которая ставит с ног на голову самые благоразумные намерения.

Итак, Ласточкин закрыл свой блокнот и убрал его вместе с ручкой во внутренний карман куртки.

— Значит, вы думаете, вам удастся его найти? — спросила Лариса, робко глядя на него.

Мой напарник поднял глаза к потолку. Откровенный ответ звучал бы так: да, разумеется, мы обязательно отыщем господина Парамонова, если уважаемый гражданин Арбатов не доберется до него первым и не оторвет ему голову вместе с остальными жизненно важными органами. Но Ласточкин был умным человеком и не забывал, что перед ним находится женщина, которая сильно ослабла и плохо себя чувствует после попытки самоубийства. Поэтому он ограничился заверением, что сделает все возможное для того, чтобы достать Парамонова хоть из-под земли… то есть, гм, чтобы помочь тому вернуться в мир живых с наименьшими потерями.

Тут Лариса Парамонова сильно нас удивила.

— Единственное, чего я не могу понять, так это того, зачем он писал мне эти письма и дышал в трубку, — заявила она. — Ведь я же знаю: он меня никогда не любил. Я… — Она опустила глаза, ее руки нервно теребили бахрому покрывала. — Я всегда это подозревала, а теперь точно это знаю. Он никогда меня не любил. Ему всегда было наплевать на меня.

Ласточкин выразился в том духе, что поведение Владислава Парамонова и для него самого является загадкой, но он надеется в ближайшем будущем ее разъяснить.

На этом мы попрощались с бывшей вдовой и двинулись к выходу. Николай Рыбников вызвался нас проводить.

— Я надеюсь, вы все-таки найдете этого мерзавца, — сказал он нам, когда мы были уже в передней. — Сколько он крови у Ларисы выпил, это просто уму непостижимо. Она же из-за него чуть с ума не сошла.

— Ну, поскольку рядом были вы, — довольно двусмысленно отозвался Ласточкин, — с ней ничего плохого не могло случиться, ведь верно?

И что-то такое было в его тоне, отчего Рыбников побагровел и шагнул вперед, сжав кулаки.

— Это еще что такое? — прохрипел он. — На что вы намекаете?

— Сам знаешь, — холодно ответил капитан, глядя ему прямо в глаза. — Думаешь, раз то дело было давно, у нас и записей по нему не осталось? Ошибаешься. Мне вот что интересно: твоя любовь закончится, когда ты найдешь Парамонова для Арбатова, с которым ты давно и плотно сотрудничаешь, или гораздо раньше?

Рыбников стоял на месте — большой, грузный, нелепый, — и на лице его было явно написано, что, если бы Ласточкин был тут один, он бы его с великим удовольствием смял в лепешку прямо голыми руками. Впрочем, у меня имелись некоторые сомнения насчет того, что капитан позволил бы ему обойтись с собой подобным образом.

Через мгновение плечи Рыбникова опустились. Он устало выдохнул и разжал кулаки.

— Ладно, — буркнул он, ни на кого не глядя. — Ваша взяла. Ну, велел мне Арбатов за нее взяться, потому что… короче, потому. Но только не надо из меня делать скотину бесчувственную. Я… ну, как-то вначале не очень, а потом сильно душой к ней прикипел. Потому что она хорошая. Гораздо лучше этого урода, мужа своего, который сбежал и повесил на нее долги. И я решил: как только мы с ним разберемся, я на ней женюсь. Вот.

Ласточкин покосился на меня и еле заметно пожал плечами. Я ответила ему тем же жестом.

— Ты Арбатову передай, чтобы он нам позвонил, — сказал Ласточкин. — А то его нигде найти невозможно. Может быть, нам понадобится его помощь.

— Ладно, — буркнул Рыбников, открывая дверь. — Передам. Всего доброго. — До скорой встречи, — отозвался мой напарник и шагнул через порог.

12 апреля. День

— Куда теперь? — спросила я Ласточкина, когда мы оказались на улице.

— В управление, — коротко ответил мой напарник. — С дела Лазаревых нас никто не снимал.

— Н-да, дело Лазаревых… — нерешительно протянула я. — Знаешь, Павел, чем больше я над этим думаю, тем сильнее мне кажется, что это чистая заказуха. Надо искать конкурентов Георгия Лазарева, тех, кому он мог помешать.

— Тоже вариант, — отозвался Павел. — Только если это и заказуха, то какая-то странная. Смотри: с чего все началось? Со звонка неизвестной, которая предупредила, что на дне рождения актрисы Алисы Лазаревой некто ей хорошо знакомый убьет ее. Чтобы это сообщение приняли всерьез, дама назвала некоторые детали, известные только очень узкому кругу лиц. Имена охранников, место проведения вечеринки и так далее. Что дальше? Вечеринка перенесена в загородный особняк, охрана предупреждена и, соответственно, вооружена, но тем не менее некто убивает двух человек: мужа актрисы и нашего сотрудника Горохова. — Произнеся эти слова, Ласточкин дернул щекой.

— Паша, — внезапно сказала я, — а что, если это было сделано нарочно? Что, если убить с самого начала предполагали не Алису, а именно бизнесмена? Мы же решили, что Георгий Лазарев стал случайной жертвой, а что, если это вовсе не так?

Капитан даже остановился.

— Ты имеешь в виду, — начал он, и глаза его ярко заблестели, — что нас намеренно сбили с толку, чтобы мы следили только за Алисой и упустили из виду ее мужа?

— Ну да! Ведь в тот вечер он даже всю свою охрану отдал жене и поэтому оказался совершенно беззащитен перед киллером.

— Что-то все это слишком сложно! — внезапно разозлился Ласточкин. — Лиза, ты меня прости, но я уже столько лет в полиции и скажу тебе так: если господа бизнесмены решают кого-то замочить, они не звонят нам и не раскручивают такие сложные комбинации. Действия их просты, как два пальца. Пуля в лоб, бомба под сиденье — и все! А убивать женщину на глазах ее ребенка… — Ласточкин скривился, как от физической боли. — Она-то какое отношение имела к делам мужа? Ну, пела, ну, играла в кино, была плохая певица и посредственная актриса, но не занималась она бизнесом! Убивать ее было вовсе ни к чему!

— Мне кажется, ты забыл обстоятельства ее гибели, — сказала я. — Она торопилась, она бежала — в дикой спешке. Во что бы то ни стало она хотела уехать из страны — как ты думаешь, почему? Может быть, потому, что догадалась, кто именно убил ее мужа, и как-то неосторожно дала ему понять, что знает это?

Ласточкин почесал щеку. Я видела, что мои доводы заметно поколебали его мнение.

— Да, такое вполне может быть, — сказал он наконец. — Если она поняла, кто убийца… Придется нам навестить ее родных и проверить телефонные звонки. Поговорим с матерью, с первым мужем, этим Сергеем Шестопаловым, потом с прислугой. Кто-то обязательно должен был что-то заметить, иначе просто не может быть. Такие открытия невозможно держать в себе.

— В любом случае это наверняка должен быть очень влиятельный человек, если она так спешила сбежать от него подальше, — прибавила я.

— Да, — угрюмо подтвердил Ласточкин, — и это опять возвращает нас к личности Юрия Даниловича Арбатова. Именно он лучше других подходит на эту роль.

— Но я уже говорила тебе… — почти сердито начала я.

— Да-да, я все помню про него и эту Олю Баринову, — отмахнулся Ласточкин. — Но он мог разделаться с Лазаревым вовсе не из-за каких-то дурацких сантиментов, а из-за разногласий в бизнесе. Вот об этом ты, между прочим, забыла.

Он был прав. Конечно, такой человек, как Арбатов, вполне мог… Но тут я вспомнила выражение его лица, когда он увидел труп среди коробок с подарками. «Нет, — сказала я себе, — он к этому непричастен».

— Тебе во что бы то ни стало хотелось бы, чтобы Арбатов оказался виновен, — поддела я своего напарника.

— Ты не права, — очень спокойно ответил Ласточкин. — Потому что, если он действительно виновен, он нас убьет.

Ну что прикажете ответить на это? Любая фраза в этих условиях звучала бы фальшиво, потому что Ласточкин был прав и не прав одновременно. Поэтому я предпочла просто промолчать.

Мы прибыли в управление и поднялись в кабинет к Андрею Антипенко. Он был в комнате не один — напротив него сидели двое хорошо знакомых нам коллег: долговязый Стас Зарубин и капитан Колесников. Они обрадовались нам, как радуется подающий надежды спортсмен травме своего именитого соперника.

— О, — воскликнул Зарубин, — а Лиза-то отлично выглядит! Я знал одного человека, который тоже спикировал в лифте, так он после этого полета здорово поседел.

Ласточкин нахмурился и послал жизнерадостному оперу предостерегающий взгляд.

— Н-ничего, — сказал Колесников, улыбаясь своей мягкой улыбкой, — з-зато Елизавете будет о чем рассказать в своем романе.

— Мне, пожалуйста, экземпляр, — вклинился Антипенко. — С автографом автора. Только предупреждаю: если ты напишешь, что я старый, лысый и вообще ничего в своем деле не смыслю, тебя даже Ласточкин не спасет.

— Андрей, — сказала я, — ты же не старый, не лысый и следователь хоть куда. Что ты мелешь, в самом деле?

— Какой я в жизни — совершенно неважно, — отозвался несносный Андрей. — Важно, каким ты меня в книжке пропишешь. Знаем мы вас, сочинителей!

— А на зеркало не фиг пенять, коли рожа на затылке, как сказал классик, — осадил его Ласточкин. — Надо же, уже и в книжку его вставить нельзя! Не слушай его, Лиза, я всегда смогу тебя защитить. Поэтому пиши смело, что у него глаз вставной, нога деревянная, да и не только нога.

Последние слова вызвали отчего-то такой дружный взрыв хохота, что даже стены, казалось, задрожали. Тотчас же в дверь просунулась чья-то кислая физиономия и потребовала объяснить, по какому поводу мы тут ржем как ненормальные.

— Да вроде дело той ясновидящей сдвинулось с места, вот и радуемся, — ответил Зарубин. — А что, нельзя?

Физиономия пронзила его гневным взглядом и удалилась, бурча что-то о служебном несоответствии. Антипенко вполголоса выругался себе под нос.

— Во кадр, — презрительно сказал Зарубин. — Ни разу в жизни не был на задержании, только и знает, что штаны в кабинете просиживать. Зато указания раздавать он всегда первый. Придурок!

— А что там насчет ясновидящей? — полюбопытствовал капитан.

— Агриппины-то? Да по всему выходит, что вы оказались правы. Это личное, месть. Ниточку мы нащупали, но каких трудов это нам стоило — ты даже не поверишь. Чтоб я еще с этими уродами дело имел…

— Ты лучше про ниточку расскажи, — попросила я. — Вы уже кого-то нашли?

Колесников хмыкнул:

— П-похоже на то. Елена Еремина, восемнадцать лет, к-красивая, натуральная блондинка. Покончила с собой 20 апреля 2012 года, выбросившись из окна.

— Клиентка? — Ласточкин в нетерпении даже подался вперед.

— Можно и так сказать, — отозвался Зарубин. — Хотя это будет не совсем верно. Один из клиентов Агриппины, некто Максим Решетов, 1986 года рождения, заплатил большие деньги за то, чтобы ее приворожить. Три раза ходил к Агриппине, между прочим. Вот как ему девушка понравилась.

Ласточкин страдальчески сморщился.

— Он что, больной? — спросил он в пространство. — Какой приворот? Двадцать первый век на дворе! Ему что, было в лом ее в ресторан сводить или в кино с ней сходить? Человеческим языком объяснить, наконец, как она ему нравится?

— Э, не все так просто, — усмехнулся Зарубин. — У Лены Ереминой был свой молодой человек, и, судя по всему, расставаться с ним она не собиралась. Ну а Максим избалованный юноша, привык по свистку получать то, что ему нравится. Вот он и пошел к старой ведьме. И знаешь, что самое интересное? Чары-то, которые она наложила, сработали. Не сразу, правда, но сработали.

— Ага, — подтвердил Ласточкин. — Когда Максим догадался девушке кольцо с бриллиантом подарить.

— Экий ты циник, право, — укоризненно сказал Антипенко. Но глаза его смеялись.

— Похоже, я чего-то не понимаю, — вмешалась я. — Если Максим добился того, чего желал, и все вроде были счастливы, отчего Лена Еремина выбросилась из окна?

Зарубин нахмурился.

— А, д-да, ты же еще не все знаешь, — сказал Колесников.

— Похоже, что в их отношениях не все было гладко, — добавил Зарубин. — Мы разговаривали с матерью Максима, и она убеждена, что эта самая Агриппина навлекла на молодых какое-то несчастье. По словам матери, Максим сначала ходил окрыленный, когда добился Лены, а потом его словно подменили. Что-то там пошло не так, но что именно, он матери не сказал. А потом, когда Лена выбросилась из окна, он вообще стал избегать любых разговоров о ней. Но мать чувствовала, что его что-то тяготит, хотя он старался вести себя так, словно ничего особенного и не произошло.

— Ну а что сам Максим говорит обо всем этом? — осведомился Ласточкин.

Зарубин и Колесников переглянулись.

— Понимаешь, — после небольшой паузы промолвил Зарубин, — в том-то и дело, что он ничего не говорит. Он исчез. И последний раз его видели как раз две недели тому назад, незадолго до первого апреля, когда и произошло первое убийство.

— Д-да, но тут не только это, — вмешался Колесников. — Помнишь типа, который в подъезде третьей жертвы прятал лицо от камер? Так вот, его приметы вроде схожи с приметами исчезнувшего Максима Решетова.

— И какова же ваша версия? — напрямик спросил капитан.

— Версия такова: Максим Решетов, уверовавший в могущество этой самой Агриппины, счел, что она виновата в гибели его девушки. Поэтому он убил саму Агриппину и еще двух человек из ее окружения, которые знали его и могли выдать.

— А пропавшие деньги? — подала я голос. — Те, что исчезли из офиса ясновидящей?

— Думаем, их спер кто-то из служащих, воспользовавшись моментом, — отозвался Зарубин. — Видишь ли, Максиму Решетову они были ни к чему. Дело в том, что его мать, под чьим крылышком он благополучно существует уже много лет, преуспевающая бизнесвумен. Ты бы видела, в каком особняке она живет!

— Ну предположим, — поразмыслив, согласилась я. — Но почему все-таки Агриппина? Зачем Максиму убивать ее?

Зарубин тяжело вздохнул:

— Я же говорю, он из чрезвычайно богатой семьи. А мадам Стародубцева — пардон, великая ясновидящая — очень любила деньги. Что, если в какой-то момент она решила шантажировать Максима? Типа, вот я великая колдунья, гони бабки, не то наведу ужасную порчу. А когда Максим отказался и с его девушкой произошло несчастье, он мог связать это с угрозами Агриппины. И сделать очень нехорошие выводы, особенно если он искренне любил эту Лену Еремину. Какое-то время он, вероятно, крепился, но незадолго до первой годовщины гибели девушки начал мстить. Мы теперь стараемся держать в поле зрения главных служащих Агриппины, потому что не исключено, что тремя жертвами дело не ограничится. А пока… пока мы объявили Максима Решетова в розыск.

— Мать, конечно, была против, — заметил Ласточкин.

— Да нет, я бы не сказал, — возразил Зарубин. — Его ведь две недели уже нет дома. Она даже частных сыщиков наняла, да все без толку. Конечно, она не верит в то, что ее сын кого-то убил, но ты же знаешь этих родителей — они все одинаковые. Вдобавок, как я понял, она работает как одержимая, времени на сына у нее особо нет и никогда не было, о его делах она почти ничего не знает. Такие родители никогда не заметят, что их ребенок оказался на краю или перешагнул черту, и так оно всегда и бывает.

— Ну, ребенок — это слишком сильно сказано для двадцатисемилетнего лба, — заметила я.

Колесников махнул рукой:

— Если бы т-ты видела, Лиза, как она с ним носится… Он ведь у нее единственный сын. Это т-тоже очень плохо, кстати, — когда один ребенок, который фактически растет сам по себе. Главное, я бы не сказал, что она п-плохая мать. Просто в сутках всего двадцать четыре часа, и все эти двадцать четыре часа ей приходится работать, чтобы удержаться на плаву. Времени ни на кого нет — даже на себя, не то что на других. Вот и получилось то, что получилось.

— Значит, он пока у вас единственный подозреваемый? — сказал Ласточкин. — Ну что ж, честно говоря, я с самого начала предполагал, что будет нечто подобное.

— Да помним мы, помним, — проворчал Зарубин. — А что у вас с этим двойным убийством? Есть какие-нибудь зацепки?

— Да, в общем-то, не слишком много, — ответил Ласточкин и принялся рассказывать.

Пятница, 12 апреля — суббота, 13 апреля

Тупик… Мы уперлись в тупик.

Оба наших дела застряли — и ни туда ни сюда. Хорошо Зарубину с Колесниковым — они практически нашли отгадку, разослали ориентировки и сидят себе, в ус не дуют. А у нас…

Полный швах.

Самое противное в нашей работе — это вот такое состояние, когда вроде что-то вырисовывается, а при ближайшем рассмотрении оказывается, что ничего у тебя нет. По делу Лазаревых — кто звонил, кто убил, в чьих интересах, ни черта не понятно. Мы с Ласточкиным долго и настойчиво беседовали с матерью Алисы, с первым мужем, с прислугой. Расспросили даже мальчика Сашу, который после убийства матери замкнулся в себе, и каждое слово из него приходилось вытаскивать прямо-таки клещами. И всюду натыкались на одно и то же — на всевластное, вселяющее отчаяние «нет». Нет, Алиса Лазарева не называла никаких конкретных имен. Нет, она никого не подозревала. Нет, она никому не звонила и ни с кем не делилась никакими догадками. Нет! Нет! Нет!

По делу воскресшего из мертвых Парамонова — тоже ничего. Никаких следов. Никаких намеков на отгадку. Со стороны его семьи — молчаливая враждебность. Подруги тире любовницы всеми средствами уходят от прямых ответов. Они ничего не знают, не помнят, у них вообще другая жизнь. Ах, Слава Парамонов убил четырех человек, чтобы замаскировать свое исчезновение? Ну и что? Кого интересуют какие-то жалкие охранники, шофер и человек со сломанной рукой, чье имя нам так и не удалось установить? Единственное, что нам удалось узнать, так это то, что незадолго до «смерти» Парамонова с его счетов испарились гигантские суммы денег, но и эта информация была получена совершенно неофициальным путем.

А дальше что? Ну, подготовил свой отход, сымитировал свое убийство, чтобы скрыться, скорее всего, сделал пластику, сбежал за границу… И вернулся, невзирая на угрозу со стороны Арбатова, — вернулся только для того, чтобы изводить свою жену дышащими ревностью записками. Бред!

— Рыбников совершенно точно работает на Арбатова, — рассуждала я, покачиваясь на задних ножках стула. — При таком раскладе более чем вероятно, что твоя старая догадка верна. Помнишь, ты говорил о том, что эти письма могли быть инспирированы Арбатовым для того, чтобы спровоцировать Ларису Парамонову и проследить за ее реакцией?

— Да, но ведь сам Арбатов это отрицал, — возразил Ласточкин. — Или ты что, уже не веришь ему?

— Не знаю, — буркнула я. — Но ведь кто-то зачем-то должен был писать эти письма!

Назавтра после полудня хлынул ливень. Я забежала в арку, досадуя на то, что оставила дома зонт. Кто-то придержал меня за локоть.

— Не так быстро, девушка, — произнес над самым моим ухом знакомый голос, в котором проскальзывали веселые нотки.

— Никогда не подходите ко мне сзади, — проворчала я, высвобождаясь.

— А не то вы что, пристрелите меня? — спокойно осведомился Арбатов. В его глазах плясали смешинки, и я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь.

— Как ваши дела? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Нормально. По крайней мере, в ближайшее время никто не посмеет меня тронуть. А как ваши дела?

— Вы имеете в виду дело Парамонова?

— Не только.

Он поглядел мне прямо в глаза. Мимо нас бежал мутный поток, унося с собой какие-то щепочки и обрывки бумаги. В голове у меня мелькнула мысль, что, наверное, этот поток вообразил себя рекой, которая несется, сметая все на своем пути. Я подумала об этом просто потому, что мне не хотелось думать об Арбатове, который стоял буквально в шаге от меня. Невдалеке в пролете арки маячили две или три машины, и около передней из них прохлаждались уже знакомые мне охранники.

— С этим Парамоновым чепуха какая-то выходит, — сказала я, по-прежнему глядя на поток и мокрый асфальт возле него. — Мы с Ласточкиным совершенно уверены, что он ни за что бы не рискнул появиться в Москве и посылать какие-то письма.

— Вот как? А в чем еще вы уверены?

— В том, что он изменил внешность, перевел деньги на заграничные счета и удрал, возможно прихватив с собой какую-нибудь любовницу. Его первая жена утверждала, что он не мог обходиться без женщин. Но при чем тут тогда письма и вся эта история с его второй женой? Ведь она совершенно не вписывается в общую схему. Надо быть последним дураком, чтобы присылать эти письма, а Владислав Парамонов, судя по тому, какую комбинацию он провернул, дураком вовсе не был.

— Нет, — спокойно ответил Арбатов, — он дурак. Потому что вы все-таки его найдете, я в этом убежден.

Я покосилась на него.

— Что-то мне подсказывает, — негромко проговорила я, — что наш беглый покойник не доживет даже до первого допроса.

Арбатов вздохнул.

— Вот вы, значит, какого обо мне мнения, — проронил он. И почти без перехода: — Хорошо. Когда вы его отыщете, клянусь, я отдам его вам. Вы довольны?

— Прямо так-таки и клянетесь? — недоверчиво осведомилась я.

— Да. — Он улыбнулся.

Вот так вот просто жизнь товарища Парамонова была отдана в мои руки. Слово — как купчая, улыбка — как росчерк, и бедный бизнесмен продан с потрохами, даже не подозревая об этом. Мертвая душа, оказавшаяся на поверку живой… Ого-го, какой сюжет! Почти в духе Гоголя.

— Только нам нужна кое-какая информация, — тотчас выдала новоиспеченная помещица Синеокова. — Мы тут навели справки о его подругах. Многие из них находятся более или менее на виду, но вот трое… Про них мало что известно.

Арбатову не надо было дважды повторять. Он протянул руку:

— Давайте список.

— О чем это вы переговаривались с Юрием Даниловичем? — были первые слова Ласточкина, когда я вернулась в отделение.

Прежде чем ответить, я оглянулась и посмотрела в окно. Так и есть: арка, в которой я недавно стояла с моим собеседником, находилась с другой стороны здания и не была отсюда видна.

— Это тебе что, коллеги доложили? — недоверчиво спросила я.

— Нет, — серьезно ответил Ласточкин, — я выходил за рогаликами.

Я открыла было рот, чтобы напомнить ему, что палатка, торгующая рогаликами, стояла чуть ли не в километре от арки, однако вспомнила о благоразумии и решила не искушать судьбу. В конце концов, у Ласточкина ведь было чрезвычайно острое зрение, и он вполне мог увидеть меня даже за километр. По правде говоря, мне следовало даже гордиться этим.

— Мы говорили о Парамонове, — сказала я, и это было чистейшей правдой. — Я попросила его навести кое-какие справки. Если Парамонов и впрямь удрал с одной из своих любовниц…

— То Арбатов с чистой совестью закатает их обоих в асфальт, — закончил за меня Ласточкин. — Лиза, ты что, с ума сошла? Зачем ты облегчаешь ему задачу?

Я потупилась.

— Он обещал мне не трогать Парамонова, — нехотя выдавила я из себя.

— И ты ему поверила?!!

— Слушай, а что ты предлагаешь? — возмутилась я. — Три дамочки из числа знакомых этого мерзавца исчезли, и никто не знает, где они! Как мы будем их искать? Сколько на это уйдет времени? А возможности Арбатова все равно гораздо больше, чем наши. Пусть он нам поможет, в конце концов!

Ласточкин сидел, опершись щекой на руку, и страдальчески смотрел на меня. В кабинете повисла тяжелая пауза.

— Иногда ты меня поражаешь, — наконец промолвил он. — Просто поражаешь. — Он убрал руку и устало повел плечами. — Ладно, что сделано, того не вернуть. С Парамоновым пока ясно, давай разбираться с делом Лазаревых.

Однако никакого разбирательства не получилось, потому что нас вызвали к Тихомирову на общее совещание, а после него позвонил Зарубин и сказал, что хочет видеть нас в управлении — как свидетелей по своему делу. Машину нам с Ласточкиным так и не вернули после ремонта — полковник заявил, что мы получим ее обратно только тогда, когда раскроем убийство Георгия и Алисы Лазаревых, так что мы отправились в управление на метро.

Зарубин предъявил нам увеличенные фотографии Максима Решетова, предполагаемого убийцы Агриппины, а также фото его автомобиля, и стал выспрашивать, не заметили ли мы, как подозреваемый выходил из дома, и не видели ли мы поблизости его тачку? Через некоторое время подошел и Колесников, который притащил с собой целую стопку газет.

— Что, журналюги все не унимаются? — процедил сквозь зубы Стас.

— Нет, — ответил капитан, кладя газеты ему на стол. Верхняя при этом соскользнула и упала на пол. Ласточкин, сидевший рядом, наклонился подобрать ее. Я изучала фотографию Максима, которую мне предъявил Зарубин, и оттого не сразу обратила внимание на странное выражение лица моего напарника. Колесников тревожно кашлянул в кулак.

— В чем дело, Паша? — внезапно спросил Стас.

Я подняла глаза от фотографии. Ласточкин был хмур. Нет, какое там хмур! Он внезапно сделался мрачен, как завзятый лотерейщик, который узнал, что джекпот выпал его соседу по лестничной площадке.

— Это кто? — сухо спросил Ласточкин, разворачивая газету — обыкновенный желтушный листок — первой страницей к операм.

Зарубин подался вперед и удивленно вскинул брови.

— Там же написано, — отозвался он. — Это Геннадий Маховиков, один из ассистентов покойной Агриппины. А в чем дело, собственно?

— Ни в чем. — Ласточкин глубоко вздохнул: — Я осел. Вот в чем дело.

После этих слов в кабинете воцарилась тишина — такая отчетливая, что в ней было бы слышно, если бы даже чихнул комар.

— Где он живет, ты знаешь? — спросил капитан.

Зарубин пару раз мигнул:

— Конечно. Мы его допрашивали…

— Немедленно, — не сказал, а как-то прошипел сквозь зубы мой напарник. — Группу захвата. И ордер на арест. Какой же я идиот!

Колесников схватился за телефонную трубку, но поглядел на лицо Ласточкина и решил, что проще сходить самому.

— Павел, — начал Зарубин, когда дверь за капитаном затворилась, — ты должен сейчас же мне все объяснить. Потому что я ну совершенно ничего не понимаю.

— Ты-то ясно, ты с ним не сталкивался, — зло ответил Ласточкин. — Но я-то хорош! Ведь окна — это его стиль, он почти всегда так работал! Черт, какая жалость, что не я вел это дело! Сколько усилий удалось бы сэкономить! Я бы его сразу же узнал, несмотря на то что он сменил фамилию.

— Сменил фамилию? — насторожился Зарубин. — Постой, ты имеешь в виду, что Геннадий Маховиков на самом деле никакой не Маховиков?

— Нет, — коротко ответил мой напарник. — В ту пору, когда я арестовал эту гниду, его звали Симонов, Геннадий Симонов. Он проходил по делу группы мошенников, которые занимались махинациями с недвижимостью. Честно тебе скажу, Стас: такой изворотливой твари, как этот Симонов, я еще не встречал, а я ведь до того многое повидал.

Зарубин молчал, сосредоточенно покусывая нижнюю губу.

— То есть ты считаешь, что убийца — это он?

— Наверняка. И все это как-то связано с пропавшими деньгами. Прости, Стас, что я тебе голову заморочил. Никакие личные счеты тут ни при чем.

— Ты сказал, что окна — его стиль, — вмешалась я. — У него что, такая манера убивать?

Ласточкин бросил на меня беглый взгляд.

— Никого он не убивал, — коротко бросил он.

— Постой, — изумился Зарубин, — но ведь ты только что сказал…

— Сказать-то сказал, но, Стас, сразу же приготовься к тому, что его причастность к убийствам доказать будет очень трудно. Он гипнотизер, понимаешь? Очень мощный и сильный гипнотизер.

Я начала понимать.

— Ты имеешь в виду, — медленно начал Зарубин, — что он гипнотизировал свои жертвы и давал им команду покончить с собой?

— Угадал. Хотя на самом деле все было не так просто. Под гипнозом он давал человеку установку броситься из окна, как только он услышит определенную фразу. Потом Геннадий выводил человека из гипноза, и тот сразу же забывал о том, что с ним было. Клиент благодарил Симонова и уходил, а через некоторое время гипнотизер шел в место, где его все видели, и звонил жертве по телефону. Тогда-то он и произносил заветную фразу. Дальше все понятно: человек выбрасывается из окна, полиция ведет следствие, а пока суть да дело, мошенники, с которыми Геннадий сотрудничал, продавали квартиру жертвы.

— И как же вы их поймали? — спросила я.

Ласточкин усмехнулся:

— Симонова и компанию подвело излишнее добросердечие, если можно так выразиться. Дело в том, что в начале своей блистательной карьеры они еще не убивали людей, а меняли хорошие квартиры на всякое барахло. Приводили человека в какую-нибудь хибару, а дальше Геннадий ему умело внушал, что он видит перед собой роскошные хоромы. Счастливый клиент подписывал договор об обмене, а когда истина открывалась, было уже слишком поздно. Он мчался в фирму, грозил, кричал, умолял, но ему тотчас показывали контракты и прочие бумажки с его подписью, так что он уходил ни с чем. Однако один из обманутых клиентов поклялся, что он это дело просто так не оставит, и сообщил в полицию. В том отделении на его заявление не обратили никакого внимания, но зато мне оно очень помогло, когда я стал расследовать самоубийство одной несчастной учительницы. Позже на очной ставке заявитель Геннадия опознал, и только благодаря этому я и смог передать его дело в прокуратуру.

— И сколько же ему дали? — спросил Зарубин, который слушал капитана, не упуская ни единого слова.

Ласточкин дернул щекой:

— Нисколько. Скверная история вышла, Стас. Дело поручили молодой следовательнице, а этот гад… он же гипнотизер… Словом, хотя все улики были против него и подельники его сдали, эта девочка его отпустила. Через два дня она выбросилась из окна, а когда пришел другой следователь, он обнаружил, что все изобличающие материалы уничтожены. Уверен, это Симонов заставил ее так поступить. Я как услышал об этом, кинулся искать этого гада, но, разумеется, он как в воду канул. — Ласточкин закусил губу. — Честно говоря, я даже рад, что снова его увижу. Наконец-то я сумею с ним рассчитаться.

— Да, скверная история, — вздохнул Зарубин. — Ну а ты, Паша? Как же ты сумел противостоять его влиянию? Ведь он наверняка и тебя пытался загипнотизировать?

— Пытался, — усмехнулся капитан. — Да только ничего у него не вышло. Я гипнозу не поддаюсь. — Он показал мне газету: — Видишь, у Симонова шрам на подбородке едва приметный? Это ведь я его угостил. Не при задержании — потом. Ты бы слышал, как он куражился, как хвастался, что… — Ласточкин оборвал себя и умолк.

Я поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос, но все-таки спросила:

— Павел, а этот Геннадий… Неужели это тот, кто помогал Ларисе Парамоновой связаться с ее якобы умершим мужем?

— Конечно, он, — буркнул капитан. — Помнишь, ей еще стало не по себе от одного его присутствия? А я на ее слова даже внимания не обратил. Эх, если бы знать… — Он безнадежно махнул рукой.

— Ничего, — сказал Зарубин, — сейчас Андрей привезет товарища Маховикова, в девичестве Симонова, и мы плотно побеседуем с ним. Будь спок.

— Ничего у вас не выйдет, — отрезал Ласточкин. — Товарищ учуял, что запахло жареным. Уверен, он уже сделал ноги — вместе с теми миллионами, которые украл у своей хозяйки.

— Посмотрим, посмотрим… — с сомнением протянул Зарубин.

Мы с нетерпением стали ждать возвращения Андрея.

13 апреля. Час сумерек

Ах, как жаль, что я не настоящий сочинитель! То есть, конечно, я все-таки сочинитель, но — не такой, как все, признайте это. Как было бы упоительно нарисовать арест отпетого мерзавца аккурат в тот самый момент, когда он, засунув деньги в спортивного вида рюкзачок, готовится отбыть в неизвестном направлении! Изготовленный заблаговременно фальшивый загранпаспорт покоится во внутреннем кармане пиджака. В другом кармане припасены накладные усы и парочка запасных бород на случай, если придется уходить от погони. Пуленепробиваемая совесть дает знать, что день, как никогда, подходит для удачного бегства. Адье, толстая Агриппина, администраторша Крылова и ни в чем не повинная секретарша! Геннадий Маховиков, он же Геннадий Симонов, покидает вас. Посвистывая, он спускается по лестнице, и на губах его улыбка — точь-в-точь так же он улыбался, звоня из многолюдного ресторана очередной жертве, которая была обречена выпасть в окно только для того, чтобы кое-кто в этом мире стал немного богаче. И вот, когда гипнотизер уже заносит ногу через порог, чтобы ступить на крыльцо…

Вы затаили дыхание? Жаждете ошеломляющих подробностей? Ну да, я знаю, чего вы хотите. Чтобы чьи-то крепкие руки ухватили хладнокровного убийцу под локти. Спокойно, деловито, без всякого намека на вежливость. И во дворе — одно дерево, пять травинок и шесть собачников со своими питомцами — рубанет воздух грозное:

— Вы арестованы! Пройдемте с нами!

Само собой, Симонов сначала будет сопротивляться, возмущаться, но никто его не слушает. Он требует объяснить! Кричит о произволе, обещает кому-то жаловаться! Но вот изъят заветный рюкзачок, отобран фальшивый паспорт, даже накладные усы и те приобщены к вещественным доказательствам. Ах, как он сразу меняется, этот любитель отправлять людей на смерть! Он ломает руки, падает на колени, закатывает глаза, умоляет его пощадить… Что? Вы утверждаете, такого не может быть? Говорите, человек, даже самый плохой, не может вот так взять и превратиться в омерзительное пресмыкающееся? А вы видели душителя старух Яковлева, здорового, наглого молодца, видели, как он рвался и кричал, когда его взяли с поличным, как он причитал, что отец его убьет, когда узнает? А Николаева, убившего свою жену, — боже, как он выл, голосил и вопил, что он не выдержит, если мы его посадим, и пытался биться головой о стену, чтобы нас разжалобить! Что, вы не видели этого? Вас там не было? Ну так считайте, что вы вообще ничего не видели в жизни, потому что в человеке таятся такие бездны низости, в которые и поверить-то толком невозможно, если сам с ними не сталкивался. Бывает, впрочем, и наоборот, когда тот, от которого этого никак не ожидаешь, проявляет героизм, о существовании которого ты совсем и не подозревал. Да, бывает и наоборот, и еще как бывает!

Впрочем, отставив в сторону лирику, признаю просто и честно, что в этот раз мы потерпели поражение. Будь я просто писателем, я бы обрисовала широкими штрихами торжество справедливости — хотя бы в масштабах одной отдельно взятой книги. Увы, действительность оказалась куда более суровой: как и подозревал Паша Ласточкин, гипнотизер не стал дожидаться, пока за ним придут, а просто сделал ноги. Антипенко вернулся ни с чем, и, оставив пока дело Лазаревых, мы все вместе занялись разработкой версии по делу Агриппины.

— Значит, так, — говорил Зарубин, бегая по кабинету. — Мы имеем девушку Лену, которая год назад выбросилась из окна. Теперь совершенно ясно, что этот случай к нашему делу отношения не имеет. Далее, мы имеем Максима Решетова, ухажера этой Лены, который исчез незадолго до убийства Агриппины, — раз. — Стас начал загибать пальцы. — Затем, мы имеем эту Агриппину, которая выбросилась из окна, — два.

— Не забывай, что, по показаниям охранника, она была жива, когда он от нее ушел, — вмешался Антипенко. — Если к ней никто после него не приходил, а охрана подъезда утверждает, что так оно и есть…

— Телефон, — подала я голос. — В комнате постоянно трезвонил телефон, когда мы вошли.

— И никаких следов борьбы, — добавил Ласточкин.

— А порванный браслет? — напомнил Стас.

— Порвался, когда она сцепилась с охранником, — тотчас нашлась я.

— Возможно, — нехотя согласился Зарубин. — Но тем не менее второе убийство — это именно убийство, абсолютно точно. Администраторшу Крылову выбросили из окна, и никаким самоубийством тут и не пахнет.

— А что, гипнотизер не мог просто ее убить, если она не оставила ему другого выхода? — спросила я. — Если, к примеру, она поняла, кто убил Агриппину, и угрожала немедленным разоблачением, и у него не было времени, чтобы провернуть фокус с гипнозом.

— Такое вполне может быть, кстати, — добавил Ласточкин.

— Вспомните третье убийство, когда из окна выбросилась секретарша, — сказал Антипенко. — Ведь она совершенно точно была в это время одна, и никто к ней не приходил.

— Минуточку! — внезапно сказал Ласточкин. — Тот, кто был у нее за день до гибели и закрывал лицо… Ведь по описанию это как раз и выходит Симонов! Вот когда он ее загипнотизировал, чтобы она покончила с собой! А на следующий день позвонил и…

Зарубин заметался, приволок флешку с записью с камеры наблюдения, и мы стали ее смотреть. Результат был однозначен: шрам на подбородке выдал гипнотизера, что называется, с головой.

Стас откинулся на спинку стула, держа в пальцах сигарету. В комнате было накурено так, что просто нечем дышать.

— Ну да, — сказал он, — теперь все сходится. Если он убил Агриппину, чтобы завладеть деньгами, а администраторша Полина Крылова и секретарша как-то догадались об этом, у него оставался только один выход: избавиться от них. Что он и сделал.

— А Максим? — поинтересовалась я.

— Что — Максим? — резко спросил Зарубин.

— Максим Решетов, тот, который бесследно исчез. Он-то какое отношение имеет ко всему этому?

— Да, это вопрос, — хмуро ответил Стас и растер окурок в пепельнице.

— А что, если он вообще никакого отношения к этому делу не имеет? — высказался Антипенко. — Если он пропал, это ведь ничего не значит. Он мог загулять с какой-нибудь девицей, и потом…

— И потом его просто могли убить, — отрезал Ласточкин. — Москва — опасный город… Что, если мы не там его искали? Думали, он жив и строит планы мести, а на самом деле с ним что-нибудь случилось.

Зарубин зевнул.

— Кстати, машина у него была очень хорошая, — заметил он сквозь зевоту. — Может, его из-за нее пришили? Машина-то ведь вместе с ним исчезла.

— Все может быть, — подумав, согласился Ласточкин.

Ночью мне снились беспокойные сны. Будто бы некто, разительно похожий на моего напарника, подарил мне огромный букет цветов, но, как только я взяла его в руки, из бутонов цветов выскочили какие-то малоприятные личности и стали весело палить в меня. Я хотела ужаснуться, но не могла, потому что из пистолетов вырывалось конфетти. В общем, это был самый обыкновенный кошмар.

Следующий день я помню довольно смутно. Кажется, меня грызла досада на то, что расследование Зарубина так блестяще продвигается, а у нас на руках по-прежнему нет никаких козырей. Мы заехали к Косте и забрали официальное заключение по поводу Парамонова. Тихомиров только глянул на документ и пожелтел не хуже своих любимых лимонов.

— Да, ребята, — промолвил он, сокрушенно качая головой, — глубоко копаете! И что у вас за манера такая — нарываться на ровном месте…

За окнами шелестела гроза. Когда она закончилась, мы были уже в частной клинике на другом берегу Москвы-реки, куда нас пустили с большой неохотой. Клиника эта принадлежала мужу Лады, сестры Владислава Парамонова, и занимались в ней в основном пластическими операциями, омолаживающими процедурами и тому подобной чепухой, на которую современные люди согласны тратить какие угодно деньги. Ибо красота, как известно, требует жертв, но прежде всего — денежных.

Нам пришлось прождать около часа, после чего владелец клиники принял нас. Кирилл Васильевич был по-королевски обходителен и по-королевски же величав. Весь женский персонал клиники, а также все пациентки смотрели на него влюбленными глазами, и можете мне поверить, было от чего. Он излучал представительность, надежность и спокойствие. Сразу же учуяв во мне слабое звено, он сделал комплимент моей внешности и намекнул, что она стала бы еще совершеннее, если бы я слегка подправила нос. Он даже готов рискнуть и сделать мне скидку в целых пять процентов, если я соглашусь на операцию. Вы можете смеяться надо мной, но, беседуя с этим обходительным хмырем, я прямо-таки неопреодолимо ощутила собственную ущербность, которая до этого дня умудрялась как-то от меня скрываться. Нос! Мой нос не такой, каким должен быть согласно последней пластической моде этого сезона, а следовательно, вся я тоже не такая. Один шаг до совершенства — значит, никакого совершенства, а все из-за того, что мой же собственный нос меня предал. Какое горе! Какая чудовищная несправедливость! Какая злобная, отвратительная усмешка природы! И все же мне невероятно повезло, ибо рядом находится добрый, душевный, все понимающий кудесник со скальпелем. Пять процентов скидки! Всего пять процентов, и меня ждет нирвана. Райское блаженство ничто по сравнению с исправленным носом! Соглашайтесь, завтра будет поздно, потому что скидка действует далеко не всегда. Скажите «да», яхонтовая вы моя, иначе неминуемо останетесь с носом! Ну так как? Решено?

— Эти операции по исправлению носа… — ввинтился в разговор Ласточкин. — Я правильно понимаю, что хрящи для них и всякий подсобный материал берется у трупов?

Все-таки я обожаю своего напарника. И не только потому, что он порядочный, храбрый, умный и всякое такое, но и за это умение выбрать момент и сказать заветное слово именно тогда, когда оно должно прозвучать. Глупая рыбка — читай Синеокова — вяло трепыхалась в сетях хитрого хирурга, и тут подоспел Ласточкин. От его замечания опытнейший Кирилл Васильевич явно опешил. Сеть слов, которыми он опутывал меня, расплелась. И-и-их! Пальцем в глаз, говорите? Да нет, это был натуральный удар под дых! Чистый нокаут!

— Мы предпочитаем называть это донорским материалом, — делает попытку подняться уложенный на обе лопатки соперник. Но, судя по тому, как он говорит — сквозь зубы, — он и сам отлично сознает свое поражение.

— А вы всегда спрашиваете согласие у доноров? — невинно интересуется Ласточкин.

— Вся документация у нас в полном порядке, — бросается в атаку Кирилл Васильевич. — Я не ошибаюсь, вы пришли ко мне поговорить именно об этом или о чем-то другом?

— Вы не ошибаетесь, — заверил его Ласточкин и кратко обрисовал суть дела. Совершенно случайно выяснилось, что в могиле Владислава Парамонова обнаружился кто-то другой, так нет ли у почтенного хирурга каких-нибудь соображений по этому поводу?

Следует отдать Кириллу Васильевичу должное: он даже не пытался скрыть свое изумление, а если и попытался, это ему плохо удалось. Нет, он не знал, не предполагал и даже в мыслях не подозревал ничего подобного. Конечно, Слава был, э-э, то есть не только был, но и остался довольно своеобразной личностью, но чтобы выкинуть такое… это выше всякого человеческого понимания. Впрочем, не переставая изумляться, хирург все-таки не преминул поинтересоваться, а какое отношение все происходящее имеет к нему лично.

— Никакого, — отвечал мой напарник с широкой улыбкой. — Если, конечно, не вы сами сделали ему пластическую операцию и помогли скрыться.

Кирилл Васильевич как-то настороженно взглянул на Ласточкина, но уже через мгновение овладел собой и весьма непринужденно рассмеялся.

— Это лучшая шутка, которую я когда-либо слышал, — заявил он.

— Похоже, вас окружают люди без чувства юмора, — без всякой улыбки ответил ему Ласточкин. Однако хирурга, судя по всему, было не так-то легко взять, и он только желчно прищурился.

— А что заставляет вас думать, что я замешан в этом? — спросил он.

— Вы были женаты на сестре Парамонова, — отозвался Ласточкин.

— На Ладе? Ну и что? Из этого вовсе не следует, что я обязательно должен был помогать ее брату.

Он был совершенно прав. Но мой напарник тоже умел держать удар. Он ясно улыбнулся и повернулся к двери.

— Будем надеяться, что Юрий Данилович признает ваши доводы обоснованными, — как бы невзначай уронил он на прощание. — Идем, Лиза.

— Постойте, постойте, — проговорил хирург нам вслед. — А при чем тут Юрий Данилович?

— А вы не догадались? — прищурился Ласточкин.

— Но как же… Но ведь…

На Кирилла Васильевича было жалко смотреть. Он весь взмок от страха. Ласточкин дошел до двери и медленно обернулся.

— Если вы что-то знаете, — с расстановкой промолвил он, — лучше скажите об этом нам. Уверяю, вам это зачтется. А не скажете — вам же будет хуже.

Он не сказал, кем именно зачтется. Да, наверное, этого и не требовалось. За долю секунды Кирилл Васильевич взвесил прошлое и будущее, прикинул возможные риски и осложнения — и без всяких колебаний пошел на попятный.

— Подождите, — сказал он. Мы, впрочем, и так никуда особо не торопились. — Кое-что мне и впрямь известно. Только должен вас сразу же предупредить, что этого слишком мало. И потом, я ни в чем не уверен. Понимаете ли, мы со Славой и в самом деле никогда не были друзьями. — Я уже это понял, — отозвался Ласточкин, не произнося вслух окончание фразы: «…по той скорости, с какой вы его сдали». — Но вы не волнуйтесь, ваши сведения попадут в хорошие руки. Итак?

Воскресенье, 14 апреля. Час истины

— Значит, Екатерина Дашкевич, — сказал Ласточкин, когда мы вернулись в отделение. — Это уже кое-что. Заметь, Лариса Парамонова даже не упоминала о ее существовании, а между тем…

— Между тем все складывается достаточно просто, — сказала я. — Екатерина когда-то работала у Кирилла Васильевича, именно он и познакомил ее с братом жены. Сама Екатерина — неплохой хирург, но меньше года тому назад забросила практику. Уехала за границу, в Швейцарию, где она будто бы получила наследство от родственников, и с тех пор никто не получал от нее никаких вестей.

— Она сделала Парамонову пластическую операцию и скрылась вместе с ним, — подытожил Ласточкин. — Кирилл уверяет, она была серьезно влюблена в этого проходимца… Звони Арбатову.

— Павел!

— Я сказал, звони. Нет у нас с тобой времени раскатывать по Швейцариям. Вот пусть теперь он сам их и ищет. К тому же они почти наверняка сменили имена.

— Но, Павел, — попыталась я воззвать к совести моего напарника, — Арбатов же убьет их!

— А ты ему напомни о его обещании не трогать их. Он же сам тебе это предложил.

Похоже, совесть капитана сегодня спала беспробудным сном. Клокоча от раздражения, я набрала номер нашего сообщника и отчиталась о результатах нашего расследования.

— Это все, что нам пока удалось разузнать, — сказала я под конец. — Только вот что. Вы обещали…

— Никаких проблем, я помню свои обещания, — отозвался мой собеседник и отключился.

Все еще досадуя, я спрятала сотовый и села за свой стол.

— Он их убьет, — пожаловалась я в пространство. — И я никогда не смогу написать об этом в романе. У меня совести не хватит.

— Довольно! — оборвал меня Ласточкин. — Дело еще не закрыто. Надо еще обработать данные о без вести пропавших.

— Какие еще данные? — промямлила я, мучительно соображая, куда он клонит.

Ласточкин хмуро глянул на меня:

— Нам нужен мужчина, который исчез около девяти месяцев тому назад. Возраст приблизительно тридцать пять лет, в детстве, когда ему было примерно лет пятнадцать, перенес двойной перелом левой руки. Нет, ну ты что, совсем забыла, что ли? Тот, кого похоронили вместо Парамонова, он же не мог с неба свалиться, в конце концов!

— Ты прав, — вздохнула я. — Значит, придется перерывать всю картотеку.

— Вот ты этим и займешься, а я пока поищу концы по делу Лазаревых. Сдается мне, мы с тобой что-то там упустили. Только вот что?

Я включила компьютер и залезла в базу данных. Искать сведения о без вести пропавших — не самое, доложу вам, легкое занятие. Приходится просмотреть кучу файлов и узнать массу подробностей, не имеющих никакого отношения к делу. Как правило, заявители указывают одежду, в которой в последний раз видели исчезнувшего, цвет волос и, с грехом пополам, рост и цвет глаз. Однако, когда в вашем распоряжении находится только комплект плохо сохранившихся костей, все эти данные оказываются совершенно ни к чему, и поневоле я пришла к выводу, что Паша Ласточкин в простоте душевной свалил на меня всю самую тяжелую часть работы, а сам тем временем, вперив взор в пространство, машинально рисовал на каком-то клочке бумаги лохматые закорючки, каждая из которых чем-то походила на него самого.

— Паша! — сердито воззвала я к моему напарнику. — Тут полно работы, я даже за неделю не управлюсь!

Павел оторвался от рисования зигзагов и равнодушно покосился на меня.

— Звони Косте, — коротко ответил он.

— Зачем? — изумилась я. — Ведь заключение у нас на руках!

Ласточкин вздохнул и потер подбородок.

— Спроси у него, чем труп занимался при жизни.

Тут, признаться, даже видавшая виды Лиза Синеокова разинула рот.

— Паша, ты что, спятил? Там же одни осколки! Костя был просто в ярости, когда ему их доставили на экспертизу! Что по ним можно сказать, в самом деле?

— Понятия не имею, — отозвался Ласточкин. — Но я доверяю Косте, потому что он настоящий специалист. Так что позвони ему и спроси.

Скрепя сердце я набрала номер Костиного мобильного.

— Алло! — прозвенел в трубке голос эксперта.

— Алло, это Лиза беспокоит. — Я замялась, потому что то, что я должна была сказать, выглядело с моей точки зрения диковато, но отступать было некуда. — Понимаешь, нам нужна твоя помощь. Этот покойник, которым подменили Парамонова… Мы пытаемся понять, кем он мог быть, и Ласточкин велел мне первым делом обратиться к тебе.

— И правильно сделал, — милостиво согласился Костя, — потому что без меня вы как без рук. Что конкретно тебя интересует?

— Ну, кем был покойник при жизни, чем занимался и так далее. Что вообще ты можешь о нем сказать?

— Сейчас… Значит, тяжести он не таскал. И вообще, по-моему, он не пролетарий.

— Откуда ты знаешь?

— Что он не грузчик, ясно по состоянию его позвоночника.

— А что не пролетарий, следует из отсутствия запаха спиртного при вскрытии? — не удержалась я.

— Между прочим, ты зря смеешься, — сухо ответил Костя.

— Хорошо, не буду, извини, — быстро поправилась я.

Костя шмыгнул носом.

— Пальцы, — сказал он.

— Что?

— У него были длинные тонкие пальцы. Такие, знаешь ли, характерные для хороших артистических рук.

Я насторожилась:

— Ты хочешь сказать, что он был художником?

— Или пианистом, — отозвался Костя. — В общем, что-нибудь вроде этого.

— Спасибо, — искренне сказала я. — Большое спасибо.

— Лично я бы все-таки поставил на художника, — продолжал Костя, — потому что пианист — всего лишь исполнитель, а я думаю, этот парень занимался творчеством. В общем, если я окажусь прав насчет художника, купите мне банку кофе. А то мой весь кончился.

— Ладно, — сказала я. — Договорились.

— Передавай Паше привет, — сказал Костя и отключился.

— Ну что? — спросил мой напарник, когда я положила трубку.

— Говорит, художник, — сказала я.

— Значит, так оно и есть, — отозвался Ласточкин. — Ищи художника.

И я снова берусь за компьютерную мышку. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки.

Понедельник, 15 апреля. Часы отчаяния

Разгром.

Ватерлоо? Да что там Ватерлоо! Хоть Ватерлоо, хоть какая другая битва — все они меркнут перед нашим поражением.

Громит нас, не стесняясь в выражениях, шеф. От его воплей с наружного подоконника слетели голуби. Даже вороны, эти извечные обитательницы нашего квартала, предпочли удрать восвояси, а меж тем Тихомиров все вопит и вопит.

Началось все, впрочем, довольно мирно. Полковник вызвал нас к себе на ковер и потребовал отчитаться о проделанной работе. Когда Ласточкин завел речь о деле Парамонова, Модест Петрович побагровел, как спелый помидор на закате дня. Дался нам этот Парамонов! Как ни спросишь, все время он! Нет слов, он, конечно, мошенник и убийца, но мы никогда его не арестуем! Мы наивные младенцы, если осмеливаемся думать иначе! Или, может, это поддержка одного известного лица (тут полковник выразительно покосился на меня) ударила нам в голову? Но лично его Парамонов не интересует. Где разгадка убийства Лазаревых? Где тот сукин сын, который зарезал Толю Горохова? О чем мы думаем, в самом деле?

Все отделение в ужасе стихло, внимая разбушевавшемуся шефу. Умолк даже арестованный накануне пьянчужка Вахрамеев, который распевал песни в «обезьяннике». Листья на лимонном деревце мелко подрагивали в такт воплям полковника.

— Но, Модест Петрович, — начал Ласточкин, — нам удалось добиться значительных успехов! Синеоковой удалось установить личность лже-Парамонова…

Тут полковник побагровел так, что сравнение с помидором уже ни в коем случае не пришло бы мне в голову. Какой там помидор — несчастный овощ просто лопнул бы от зависти!

— Так! — рявкнул Тихомиров, подлетая к капитану, который был на голову выше его. — Чтобы я! Никогда! Больше не слышал! Этого имени! — Глаза его метали искры, каждая из которых запросто могла бы прожечь лежавший на полу ветхий ковер. — Лазаревы, Лазаревы и только Лазаревы, слышите вы меня? Остальные дела — отставить! Даю вам три дня, но чтобы вы доставили мне сюда эту гниду, которая зарезала нашего сотрудника! Три дня, поняли? Не справитесь — сорву с вас погоны к чертовой матери, и можете катиться и сочинять романы в соавторстве! Все ясно? Свободны!

Свободные и оплеванные, мы вышли из кабинета, не глядя друг на друга. В чем-то, конечно, полковник был прав, и все же ему не следовало выражаться подобным образом.

— Зря он так раскричался, — проворчала я, когда нам с Ласточкиным удалось укрыться в нашем кабинете. — Между прочим, я ни на минуту не переставала думать над этим делом. Плохо то, что зацепок у нас нет никаких.

— Звонок, — коротко ответил Ласточкин.

— Ты это о чем? — удивленно спросила я, и тут в кармане у меня и в самом деле зазвонил телефон.

Подивившись интуиции Ласточкина, я ответила на вызов. Мама желала знать, не смогу ли я вместо нее встретить завтра на вокзале тетю Аню, которая приезжает из Питера на неделю.

— А почему ты не можешь? — спросила я. В ответ мать назвала мне около десятка причин, каждая из которых была прямо-таки первостепенной важности.

— Ты же все равно на своей работе ничего не делаешь! — добавила она.

Скрипнув зубами, я согласилась встретить тетю Аню и повесила трубку. Не то чтобы я имела что-то против питерской тетки — она очень милый и душевный человек, — просто непрошибаемая уверенность моей матери в том, что все вокруг должны подчиняться ее приказам, выбивает меня из колеи.

— Вчера я тоже думал о Лазаревых, пока ты копалась в базе, — сказал Ласточкин. — Звонок — вот в чем дело.

Я непонимающе уставилась на него.

— Видишь ли, — объяснил он, — именно со звонка все и началось. Если мы поймем, кто звонил, мы поймем и все остальное.

— Твои предложения?

Ласточкин открыл сейф.

— Тот, кто звонил, явно очень хорошо знал Алису Лазареву и ее окружение. Значит, хоть кто-то из этого окружения должен знать и звонившую.

Он вытащил из сейфа диктофон с записью звонка.

— Начнем с близких Алисы, они больше всего заинтересованы в расследовании. Дадим им прослушать запись, может, кто и узнает голос. Если нет, будем двигаться дальше.

Он позвонил по телефону, сообщил, что мать Алисы, Вера Федоровна, готова принять нас, и мы двинулись в путь.

Нам повезло — Сергей Шестопалов, первый муж актрисы, тоже оказался в доме. Он возился с сыном, который запускал паровозик на игрушечной железной дороге. Увидев нас с Ласточкиным, мальчик побледнел и поднялся с места.

— Вера Федоровна сейчас спустится, — сказал Сергей.

Ого! А я и не знала, что у них двухэтажная квартира.

— Вы нашли кого-нибудь? — спросил Сергей.

— Ищем, — отозвался мой напарник.

Шестопалов вежливо улыбнулся, хотя, если говорить откровенно, его улыбка выражала куда больше, чем вежливость. В ней сквозили недоверие, легкая ирония и, пожалуй, покорность судьбе. Значит, ищешь, милый мой? Ну-ну, хотел бы я в это поверить…

Пауза затягивалась — Вера Федоровна все не спускалась. Шестопалов вспомнил о Саше и спохватился, что тот еще здесь.

— Может быть, уйдем? — предложил отец. Однако мальчик с недетской категоричностью заявил:

— Я хочу остаться. — Сергей стал настаивать, и ребенок возмущенно сказал: — Ты не имеешь права меня заставлять!

Отец ответил, что Саша, конечно же, волен поступать, как ему угодно, но я видела, что Шестопалов смущен. Чтобы сгладить неприятное впечатление, он стал говорить о погоде, и мы вежливо подтвердили, что погода очень даже ничего. После этого Шестопалов и Ласточкин завели разговор о футболе. Саша устроился на стуле и, болтая ногами, настороженно поглядывал на меня. Его отец в это время обсуждал с капитаном очередного игрока, который подавал большие надежды, пока не попал в российский клуб.

— Растолстел и из ночных клубов не вылезает… Нет, на фига, спрашивается, его покупали вообще? А раньше какой был классный нападающий! Один удар по воротам, и все…

— Простите, я, кажется, немного запоздала? — В комнату только что вошла Вера Федоровна.

Ласточкин на всякий случай представил себя и меня и объяснил цель нашего визита. Мать Алисы Лазаревой, казалось, пребывала в растерянности.

— Честно говоря, я совсем не знаю эту среду… разве что по рассказам дочери… моей покойной дочери… — На ее глаза набежали слезы, и она смахнула их уголком вышитого платка. — Хорошо, я готова выслушать этот звонок.

— Мне бы хотелось, чтобы вы тоже его послушали, — обратился капитан к Сергею Шестопалову. — Если бы мы поняли, кто звонил, не скрою, это существенно бы облегчило нашу задачу.

Вера Федоровна села, и Павел включил диктофон.

— Это все, — сказал он, когда запись кончилась.

Судя по лицу старой женщины, она пребывала в смущении.

— Ну, не знаю, не знаю… — протянула она. — Кажется, будто что-то такое знакомое… Как будто я где-то слышала этот голос… или нет? Можно послушать еще раз?

Ласточкин снова запустил запись, и Сергей очень внимательно выслушал его.

— Нет, — сказал он через минуту, — даже не знаю… На голос Оли Бариновой вроде не похоже…

Ласточкин не стал объяснять ему, что Оля Баринова физически не могла звонить, потому что говорит еле слышным сиплым шепотом. Но тут Саша неожиданно свесил голову и разревелся. Все бросились его утешать, а он все плакал и плакал и никак не мог остановиться.

— Ну, маленький мой, — твердила Вера Федоровна, и губы у нее дрожали и прыгали, — не надо, не надо плакать… Бабушка с тобой, бабушка тебя любит и всегда тебя защитит!

Мрачный Сергей сидел в кресле, постукивая пальцами по столику. Поколебавшись, Ласточкин обратился к нему:

— Значит, вы не узнали голос звонившей?

Сергей угрюмо покачал головой. Его бывшая теща вытерла слезы и последовала его примеру.

— И у вас нет никаких соображений, кто бы мог…

— К сожалению, никаких, — отозвался Сергей.

— Действительно, к сожалению, — согласился Ласточкин. — Я еще хотел уточнить вот какую вещь. — Он замялся. — Нам известно, что основной наследницей Георгия Лазарева была его жена, а кто унаследует все после смерти Алисы?

— Как кто? — удивилась Вера Федоровна. — Моя дочь все свои деньги завещала Сашеньке. Кому же еще?

Сашенька поднял лохматую голову и с тоской посмотрел на меня.

— Да нет, мы просто обязаны проверить все версии, — сказал Ласточкин устало. — Большое спасибо за то, что согласились ответить на наши вопросы, и извините за беспокойство.

— Что вы, что вы, — заторопилась Вера Федоровна, — это вы извините нас, что ничем не смогли вам помочь. Я… — Она заколебалась, но все-таки произнесла: — Если у вас будут новости, если вы узнаете, кто за всем этим стоит…

— Разумеется, — заверил ее мой напарник, — мы непременно вам сообщим.

Мы попрощались и ушли, волоча за собой по бесценным коврам змеевидную тень неудачи, которая с самого начала преследовала нас в этом деле.

Вторник, 16 апреля. Час судьбы

К черту Лазаревых, к черту проныру Владислава Парамонова. Сегодня я буду отдыхать. И, может быть, даже начну писать роман.

Не тут-то было! Только я выбралась из постели, как зазвонил телефон:

— Лиза, ты не забыла, что тебе надо сегодня встречать тетю Аню? Пожалуйста, не подведи меня!

Честное слово, я люблю своих родных, но бывают моменты, когда мне хочется остаться круглой сиротой. Само собою, вслух я эти мысли никогда не выскажу, и все же в душе моей зреет бунт.

— А тетя Аня никак не может добраться до дома сама? На метро или такси взять…

Пауза, ледяное молчание. Затем взрыв:

— Господи, до чего ты похожа на отца! Он бы сказал то же самое, слово в слово! Как будто ты не знаешь, что Аня плохо ориентируется в Москве, таксисты — все жулики, у нее тяжелый багаж, а тебе лень ее встретить!

Я капитулирую. Малодушие, скажете вы? И будете правы, кстати. Нет, честно, я завидую вашей несгибаемости, с которой вы всегда отстаиваете свое жизненное пространство. Никто никогда не заставит вас сделать то, чего вы не хотите, лишь под предлогом того, что так хотят другие. Конечно, у меня есть оправдание, потому что устоять перед маминым напором — задача не для слабонервных, но все же… все же…

Недовольная собой и всем светом в придачу, я тащусь в ванную. Роман уныло ворочается в голове. Беспокоит меня и ультиматум, выдвинутый начальником, который не привык бросать слова на ветер. Механически я готовлю завтрак, съедаю его, потом сажусь к компьютеру и застреваю на первой же странице текста.

Ладно, с романом мы как-нибудь потом разберемся, а пока… пока надо встретить тетку. Заперев дверь, я выхожу из дома.

До метро — пятнадцать минут ходу, я приеду на вокзал, отвезу тетю Аню к маме, а потом…

— Лиза!

В распахнутом пальто, с шелковым шарфом на шее и улыбкой на губах, ко мне приближается Юра Арбатов. Позади него маячат четыре или пять бдительных теней разного калибра.

— Куда вы так торопитесь?

— Извините, — довольно сухо говорю я, — мне нужно на вокзал, встречать родственницу.

— Я могу вас подвезти, — говорит Арбатов.

— Спасибо, сама доберусь, — отвечаю я и ускоряю шаг.

Я прекрасно понимаю, что это выглядит по-детски, но не могу удержаться. На ходу Арбатов достает из кармана какой-то конверт и протягивает его мне:

— Взгляните сюда, это должно вас заинтересовать.

Сердясь на себя, я беру конверт, в котором оказывается пачка цветных фотографий, сделанных, судя по всему, с довольно приличного расстояния. Пейзаж на заднем плане явно не российский. Также в конверте лежит копия полицейской карточки на английском языке, в которой, помимо всего прочего, присутствуют отпечатки пальцев.

— Роджер Брайтман? — удивляюсь я, прочитав имя на карточке. — Это кто?

— А вы не узнаете?

Я останавливаюсь. Все равно от судьбы не убежишь… Стоя на испещренном колдобинами московском тротуаре, я внимательно рассматриваю фотографии. Я готова поклясться, что никогда в жизни не видела изображенного на них человека, но что-то — вероятнее всего, торжествующий вид Арбатова — удерживает меня от этого.

— Неужели это Владислав Парамонов? — вырывается у меня. — Но ведь это же совсем другой человек!

— У моих людей тоже появились кое-какие сомнения, — отвечает Арбатов. — Они проверили по отпечаткам пальцев. Это точно он. Как-то его задержали за превышение скорости, что ли, ну, они и воспользовались.

Я не стала уточнять, каким образом люди Арбатова получили доступ к закрытой полицейской информации, точно так же как и то, откуда у них вообще взялся образец отпечатков пальцев Парамонова. Ясно одно: есть люди, которых ни за что не следует делать своими врагами. Я еще раз просмотрела фотографии.

— Он сидит за столиком кафе с какой-то женщиной, — говорю я. — Это Екатерина Дашкевич?

— Да. Она тоже сменила фамилию, то есть почти. В Австралии она известна как Кэтрин Дашкоу. Собственно, благодаря этому сходству мы так быстро их отыскали.

Я чуть не выронила фотографии.

— В Австралии? Так они находятся в Австралии?

— Так точно.

— Вот черт! — Я не на шутку расстроена. — С этой страной у нас нет договора об экстрадиции. Конечно, можно направить запрос, но велика вероятность, что нам их никогда не выдадут.

В глазах Арбатова мелькнули странные огонечки, и, заметив их, я бог весть отчего насторожилась.

— Ну зачем же переводить бумагу, — мурлычет он. — Все можно решить гораздо проще.

— Я знаю, какое решение вы мне сейчас предложите, — сердито говорю я.

— Нет, не знаете, — коротко отвечает Арбатов. — Вы вообще ничего обо мне не знаете, Лиза. Не волнуйтесь, хотя я и испытываю сильное искушение… скажем так, немного сократить дни этого господина и его сообщницы, вы их получите. Живыми.

Он снова улыбается. Боже, ну почему он постоянно улыбается?

— Ладно, — говорю я. — Спасибо за фотографии, за помощь и вообще за все. Мне надо на вокзал, а то я опоздаю. Всего доброго.

Все-таки я протянула ему руку на прощание, и он ее пожал.

— Я с вами не прощаюсь, — сказал он.

Вот, пожалуйста: стоит вам упасть вместе с мужчиной в лифте, и он уже начинает позволять себе всякие вольности. Может, у меня извращенное воображение, но я никак не могу взять в толк, на что я далась Арбатову. Стоит ему только мигнуть, и к нему тотчас же сбегутся все дамы, готовые на любые услуги и в свободное от основной деятельности время работающие как модели, актрисы и певицы. Про профессиональных содержанок и золотоискательниц я вообще молчу: эти просто спят и видят, как они окажутся в постели моего собеседника.

— Да, кстати, — продолжает этот странный человек, испытующе глядя на меня, — до меня донеслись слухи, что у вас проблемы. С другим делом, которое вы раскручиваете.

— Да, собственно говоря, там нет особых проблем, — не моргнув глазом лгу я. Не то чтобы я страдала излишней скрытностью, хотя это при нашей профессии тоже не повредит, просто мне не хочется ударить в грязь лицом.

— Я слышал, что начинают проверять версию, что это было убийство из-за бизнеса, — говорит мой собеседник. — Так вот, Лиза, я говорил с кое-какими людьми. Это не так, так что можете забыть об этом.

— Можно подумать, — сердито начинаю я, — эти люди признались бы вам…

— Мне? Конечно.

Уверенность его тона не оставляет места даже для сарказма. Я сдаюсь:

— Хорошо, я… Мы постараемся учесть ваши слова.

Я быстрым шагом удаляюсь, чтобы Арбатову не взбрело в голову последовать за мной.

16 апреля. Третий час дня

Я сижу, совершенно разбитая, на своем рабочем месте в нашем кабинете. И хотя день выдался не слишком теплым, одежда на мне пропиталась потом. До сих пор, стоит мне вспомнить о взгляде, который заманивал меня в бездну, как меня начинает бить крупная дрожь. Юра Арбатов, назвать его Юрием Даниловичем у меня уже как-то язык не поворачивается, таскает мне большущими чашками кофе и изредка успокаивающе гладит меня по плечу. Кроме нас двоих, в кабинете находится подследственный Геннадий Симонов, называющий себя Маховиковым, капитан Павел Ласточкин и дежурный по отделению лейтенант Ефремов. Он служит в операх не первый год, но видно, что история, которую ему рассказали, его здорово озадачила. Конечно, если бы все происходило где-нибудь в курилке, легче легкого было бы списать все на обычные служебные байки, но налицо я, на которой лица практически нет, капитан Ласточкин, мало склонный к шуткам, и уж совсем к ним не склонный гражданин Арбатов, бросающий на арестованного такие нехорошие взгляды, что достойно удивления, как гипнотизер еще не загнулся от них. Впрочем, Геннадия Маховикова мало что может выбить из колеи. Ему все нипочем. В придачу к феноменальному дару гипноза природа одарила его и феноменальной наглостью, тем более отвратительной, что нам всем хорошо известно, какой шлейф дел тянется за этим кудесником. Однако Маховиков все отрицает: сначала — наше право на его задержание, затем вообще то, что он Геннадий Симонов, гипнотизер, мошенник и убийца. Он ссылается на фальшивый паспорт, кстати, недурного качества, насмехается, балагурит, фамильярничает, походя оскорбляет нас с Ласточкиным. Указывая на ссадины на своей физиономии, он кричит, что этого так не оставит и что он непременно подаст жалобу через адвоката куда следует.

— Да ты хоть понимаешь, на сколько мы можем тебя засадить? — срывается Ефремов.

— Вы у меня сами сидеть будете! — визжит Маховиков. — Ты и ты, и эта сука!

Зря он это сказал. Я и моргнуть не успела, как Арбатов оказался возле него и как-то несильно его ударил. Движение, во всяком случае, было почти незначительное, но результат его меня ошеломил. Хрипя и выкатив глаза, гипнотизер повалился на пол вместе со своим стулом и скорчился там, бормоча что-то невнятное.

— Э, э! — закричал Ефремов, недовольный самоуправством кого-то постороннего. — Это еще что? Немедленно прекратите!

— А что тут такого? — пожимает плечами Арбатов. — Вообще он сам упал.

— Ладно, хватит, — вмешался Ласточкин. — Антон! Проводи Юрия Даниловича до выхода. Нам работать надо.

Арбатов поглядел на него, слегка приподняв брови, но спорить не стал и обратился ко мне:

— Как вы, Лиза?

— Лучше, — отозвалась я. — Теперь уже лучше.

— Очень хорошо. — Он дотронулся рукой до моего плеча и вполголоса сообщил: — Если что, я буду поблизости с моими людьми.

Он удалился в сопровождении капитана, метнув напоследок на гипнотизера взгляд, не предвещающий ничего доброго.

— Сволочь, — проскрежетал Маховиков, который все еще барахтался на полу. Не говоря ни слова, Ласточкин поднялся с места, обогнул стол, подошел к арестованному, спокойно поднял опрокинутый стул и, за шкирку подняв самого Маховикова, толкнул его на сиденье. Злобно кривя тоненькие ниточки губ, гипнотизер стал вытирать кровь с лица. Со скованными руками делать это было не слишком удобно.

Ласточкин вернулся за стол и, поставив на него локти, улыбнулся.

— Поговорим? — предложил он.

— И не надейтесь, — ощетинился гипнотизер. — Я на себя наговаривать не буду. Все равно у вас ничего против меня нет.

— Рано радуешься, — осадил его Ласточкин. — Ты жил в Москве под чужим именем и был взят с фальшивыми документами.

— Чужим именем? — наигранно удивился Маховиков. — Ну надо же! Между прочим, это имя мое собственное. Я женился в Саратове и взял фамилию жены, что не запрещено законом. Ну что, съел?

Ласточкин сумрачно покосился на него.

— А с женой что стало? — резко спросил он. — Случайно не из окошка выбросилась, а?

— Говорят, любопытство сгубило кошку, — дерзко парировал обладатель законной фамилии. — Что ж, если вы такие крутые, узнавайте сами!

— И узнаем, — отрезал капитан. — Видно, в Саратове тебе вскоре стало скучно, не тот размах, провинция, опять же, и ты вернулся в столицу. Загробные свидания устраивал, да? С умершими мужьями?

— А это не запрещено законом, — отозвался мошенник. — И потом, в чем дело? На меня разве жаловался кто-нибудь? Насколько мне известно — никто!

— Ты вор, — тихо проговорил Ласточкин. Жилка на его виске нервно подергивалась. — И убийца.

— Докажите! — взвизгнул гипнотизер. — Это все наветы! Чудовищная клевета!

Ласточкин вскочил с места:

— Ты украл деньги из офиса Агриппины, мразь?

— О, какие слова! Повежливей, повежливей!

— Ты это сделал, потому что всегда был жадной сволочью! Думаешь, тебе так просто удастся отвертеться?

— Конечно, удастся! Хотите знать тайну, капитан? Денежки-то давно уже в заграничном банке, и только я знаю, где они лежат! Ничего вы мне не пришьете!

— Ты убивал людей! Только сегодня ты загипнотизировал нашу сотрудницу, которая тебя узнала, и внушил ей желание броситься под поезд!

— Фантазии, капитан, все ваши фантазии! Ничего-то вы не докажете! Вздор! Мистика! Думаете, хоть один человек поверит в этот бред? Загипнотизировал я ее, видите ли! А может, она сама того? С придурью? Ой!

Все-таки Ласточкин не выдержал и схватил гипнотизера за писклявую глотку, но тот не унимался. Он вертелся на месте, блестел глазами, хихикал и бормотал:

— Да вы сами больной, капитан! Вам точно нужен доктор, это я еще в нашу прошлую встречу заметил! Пусти! Пусти, тебе говорят!

Дверь отворилась без стука, и Ласточкин ослабил хватку. На пороге стоял молодой сержант и с удивлением взирал на разыгравшееся перед ним сражение.

— Меня убивают! — взвизгнул Маховиков. — Сделайте что-нибудь!

Сержант явно находился в затруднении, и Ласточкин пришел к нему на помощь.

— Чего тебе? — довольно нелюбезным тоном спросил он.

— Это, гм, того… — Сержант смущенно кашлянул в кулак. — Меня к вам за задержанным прислали. Там Зарубин его к себе требует. Вот я и… ну…

После задержания Ласточкин позвонил Стасу и сразу же поставил его в известность о нашей добыче. Кроме того, он позвонил моей матери и попросил ее саму заехать за тетей Аней, так как я находилась явно не в том состоянии, чтобы делать что бы то ни было.

— Черт, даже допросить его толком не успели, — пробурчал мой напарник. — Ладно. Стас его все равно расколет, но мне просто любопытно. — Он наклонился близко к лицу Маховикова, который поспешно отстранился назад и вжался, насколько было возможно, в спинку стула. — Это ты убил Максима Решетова?

В глазах Маховикова мелькнул страх. Нет, я не ошиблась: это был самый настоящий страх, высшей пробы. Однако гипнотизер тотчас занял привычную позицию:

— Никакого Решетова я не знаю! И никого я не убивал!

— Да что ты говоришь? — Ласточкин дернул щекой. — Забирай его, — сказал он сержанту. — Да будь с ним поосторожнее, он знатный гипнотизер.

— Не волнуйтесь, — весело отозвался парень, — от меня не убежит. Шагай!

Гипнотизер стал фальцетом протестовать против подобного обращения, но сержант просто сгреб его в охапку и выволок за дверь.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ласточкин засопел и зашевелился за своим столом. Он, очевидно, хотел что-то сказать, однако сдержался, чтобы лишний раз не тревожить меня.

— Я знаю, — устало выдохнула я. — Конверт. Я совсем про него забыла.

— Какой конверт? — изумился Павел. Я открыла глаза.

— Тот, который мне передал… ну…

— Да нет, я вовсе не это хотел сказать, — отозвался мой напарник. — Лиза, ты… ты молодец. Но только… — Он вскочил с места и взволнованно приблизился к моему столу. — Постарайся больше никогда так не делать, хорошо? Ты ведь могла погибнуть! Это просто счастье, что Арбатов следовал за тобой по пятам! А! — Он с досадой стукнул кулаком по раскрытой ладони и отвернулся.

— Все произошло случайно, — вяло сказала я. — Мама попросила меня встретить тетку, и вот…

Дверь распахнулась, грохнув створкой о стену. Я подскочила на месте. Сверкая глазами, передо мной предстал оживленный и заметно взбодрившийся Стас Зарубин, за гигантской фигурой которого угадывались очертания других оперов.

— Ну что, где он? — нетерпеливо крикнул Зарубин.

— Кто? — удивилась я.

— Да Маховиков, этот урод! Где он? Вы его сунули в «обезьянник»?

— Минуточку, минуточку, — поспешно проговорил Ласточкин, — ты ведь сам только что прислал за ним человека! И… — Он умолк, пораженный внезапной догадкой.

— Этот человек забрал гипнотизера… — пробормотала я.

Наши худшие подозрения оправдались в то же мгновение.

— Я никого не присылал! — вскинулся Стас. — Паша, что это за шутки?

— Какие шутки? — не говорил, а почти кричал мой напарник. — Пришел сержант, назвал твою фамилию и забрал Маховикова!

— Какой сержант? Как его зовут?

— Он не представился. Такой молодой, блондин…

Я сорвалась с места и бросилась к сейфу.

— Лиза, ты что делаешь? — изумился мой напарник, видя, как я вытаскиваю табельное оружие.

— Вы что, еще не поняли? — закричала я. — Тот, кто увел гипнотизера, — это был никакой не сержант! Это его сообщник! Они обвели нас вокруг пальца! Они… они… — Я в таком бешенстве, что у меня просто нет слов. — Скорее! Если нам повезло, они не успели далеко уйти!

Выскочив в коридор, я прямиком угодила в объятия Арбатова, о чьем присутствии, каюсь, успела совершенно забыть. На его вопрос, что случилось, я в нескольких словах объяснила положение:

— Он удрал! Этот гад… этот… который чуть не толкнул меня под поезд… Вот он опять уходит безнаказанным!

Беспорядочной гурьбой мы высыпали во двор. Сверху со скукой на нас сквозь прорези туч щурилось жиденькое, как бы осеннее, небо. Зарубин тряс и тормошил прохожих: не видели ли они? Молодой человек… только что… вел задержанного… Паша Ласточкин подошел ко мне.

— Бесполезно, — процедил он сквозь зубы. — Они наверняка были на машине…

Опера разделяются и начинают прочесывать округу. Я без толку мечусь туда-сюда, за мной, не отставая, следует Арбатов, а за Арбатовым — его охранники. Они тоже в курсе происшедшего и выдвигают различные версии, которые выводят меня из себя.

— А парень-то, видать, смелый. Переодеться ментом и вот так нагло заявиться в отделение — это надо уметь.

— Да уж, точно!

— Интересно, откуда он узнал, что приятеля его привезли именно сюда, а не в управление?

Я замедляю шаг. А точно, откуда? Откуда он мог знать, где находится задержанный, откуда узнал, что того должны сдать Зарубину, который ведет это дело?

— Вот оно что… — бормочу я. — Ну конечно!

— Что? — тревожно спрашивает Арбатов.

— Вокзал! Сообщник был на вокзале! Он видел, как схватили Маховикова, и слышал разговор Ласточкина по телефону! Ах, черт возьми!

Тут до моего слуха доносится пронзительный визг.

Вся похолодев, я бросаюсь на звук. Что? Что еще могло случиться в этот гнусный, никчемный день?

Молодая женщина, разинув рот в крике, бежит на нас. Кто-то из охранников Арбатова успевает перехватить ее. Она вопит и указывает на арку дома, больше смахивающую на подворотню. Ту самую арку, в которой мы недавно так мило беседовали с Арбатовым.

Взяв на всякий случай на изготовку пистолет, я первая делаю шаг внутрь арки. Здесь сыро и сумрачно, но одного взгляда мне хватает, чтобы понять, что оружие не понадобится.

У левой стены лежит гипнотизер. Одной рукой он держится за шею и издает странные, булькающие звуки. В глазах его, обращенных ко мне, — ужас, тоска и отчаяние. Кто-то перерезал Маховикову горло, и кровь хлынула с такой силой, что забрызгала даже стену напротив. У ног гипнотизера уже скопилась кровавая лужа. Несмотря на это, он пытается приподняться, но скользит в собственной крови и вновь падает.

— О черт! — только и произносит Арбатов.

Пересилив себя, я все-таки подхожу к гипнотизеру. У меня есть всего несколько секунд, чтобы задать вопрос. Впрочем, я и так знаю ответ на него.

— Скажите, это он? Это тот, второй, убил вас?

Раненый безумным взглядом смотрит на меня, и что-то, похожее на понимание, на долю секунды пробегает в его лице. Собрав все силы, он говорит:

— Ап-па… б-бу… бы…

На его губах лопается кровавый пузырь. Глупо, все глупо — ясно же, что он больше ничего не скажет. Тело гипнотизера оседает, рука бессильно падает в сторону. Тот, кто с такой легкостью приказывал людям покончить с собой, находит свой конец в грязной арке. Справедливо ли это? Не знаю. А следы крови смоет вечерний дождь.

Среда, 17 апреля. Десятый час утра

Я сижу в управлении, вяло раздумывая, смогу ли устроиться в какой-нибудь банк, если меня все-таки выпрут со службы. Тень несмываемого позора витает над нами с Ласточкиным. Сначала у нас под носом ухлопали банкира и нашего же собственного коллегу, а потом мы самым идиотским образом позволили неустановленному лицу похитить главного подозреваемого по особо важному делу. С утра мы на компьютере составляем фоторобот похитителя и теряемся в догадках. Даже мой напарник признает, что у него никогда не случалось ничего подобного.

— В сущности, все гораздо проще, чем кажется. Гипнотизер действовал не один. Его сообщник испугался, что Маховиков выдаст его, выкрал его из отделения и после этого убил. Убил, вероятно, не только из страха, но и чтобы не делиться деньгами. — Ласточкин морщится: — Я знаю, Лиза, что ты хочешь сказать: что эта версия шита белыми нитками, потому что, если сообщник, как ты подозреваешь, находился на вокзале, ему достаточно было уехать как можно дальше — сначала в Питер, а там через границу в Финляндию. Плевое дело, уверяю тебя. Да и деньги бы ему достались тоже все, потому что друг Гена сидел бы в тюрьме. А вместо этого он пошел на такой риск…

— Он боялся, что друг Гена его сдаст с потрохами, — говорю я. Ласточкин качает головой:

— Возможно, хотя… Нет, что-то тут не клеится. И пока мы не отыщем этого любителя переодеваться в полицейскую форму, рано говорить о том, что мы разобрались в этом деле.

А пока — пока мы пытаемся вспомнить, как выглядел похититель. Можете смеяться над нами, двумя профессионалами, но оказывается, что мы практически не обратили внимания на его внешность, и не только потому, что видели его всего пару минут. Сработало, очевидно, нечто вроде условного рефлекса, что человек в форме не может представлять для нас опасности, и в результате в памяти осталось лишь что-то общее и довольно расплывчатое. Молодой, лет двадцати трех или двадцати пяти, то ли блондин, то ли русый, в общем, волосы светлые, черты лица обыкновенные, нос, кажется, курносый, а может, и нет. Глаза, скорее всего, тоже светлые. Рост — около метра восьмидесяти. Телосложение обыкновенное, особые приметы отсутствуют, одним словом, человек из толпы.

Зарубин заглянул в комнату, когда фоторобот был уже готов. Взяв распечатку, он некоторое время изучал ее.

— Да, негусто, — проворчал он голосом Серого волка, который только что обнаружил, что рагу из бабушки не пошло ему на пользу. — Ну и что прикажете мне с этим делать?

— Если этот человек был знакомым Геннадия Симонова, — вмешался Ласточкин, — надо прежде всего опросить соседей и сослуживцев убитого. Может быть, они что-нибудь подскажут.

— Большое спасибо, — весьма саркастически ответил Зарубин. — А сам я, конечно, никак не мог до этого додуматься.

— Послушайте, — торопливо встряла я, видя, что мой напарник готов вот-вот вспылить, — а этот, ну, якобы сержант не может случайно оказаться Максимом Решетовым?

— С чего это ты взяла? — настороженно спрашивает Зарубин.

— Просто так. Ведь Решетова до сих пор не нашли, если я правильно понимаю?

Зарубин хмыкнул, развернул распечатку, которую собирался было сунуть в карман, и внимательно вгляделся в изображенное на ней лицо.

— Нет, — почти с сожалением промолвил он, — это не Максим. Стопудово.

— А что с ним стало, до сих пор не выяснили? — спросил Ласточкин.

— До сих пор, представь себе, — отозвался Зарубин. — Между нами: я сильно удивлюсь, если мы вообще найдем его живым. Наши-то выяснили, что между делом мальчик приторговывал наркотой, а ты сам знаешь, что это за бизнес.

Ласточкин поднял брови:

— Сын такой богатой мамы — и занимался наркотиками? Он что, совсем идиот?

— Ну, наверное, ему не хватало карманных денег, которые она ему давала, — ответил Зарубин. — Ладно, друзья, пойду я и попытаюсь вытрясти хоть что-нибудь из этого портрета Джоконды. Но вы, конечно, — он покачал головой, — хорошую мне подложили свинку! Дело-то было фактически раскрыто, а тут — такой облом… — Он тяжело вздохнул, с отвращением поглядел на распечатку, небрежно сунул ее в карман и удалился.

— Ладно, — сказал Павел, когда мы, покончив с формальностями, покинули здание, — теперь возвращаемся в отделение.

— Не-а, — отозвалась я. — Сначала мне надо заглянуть к Косте. Я ему банку кофе задолжала.

— Тогда я с тобой, — ответил мой напарник.

Мы заехали к Косте и отдали ему, как выразился Ласточкин, долг чести. Когда вернулись в отделение, я сразу же обратила внимание на то, что возле нашей двери сидит девушка с двумя косичками. У нее было открытое лицо, немного застенчивая улыбка и вздернутый носик, усыпанный веснушками. Завидев Ласточкина, она заметно смутилась и стала поправлять челку.

— Вы кого-то ждете? — спросил мой напарник.

— Да-да, — заторопилась девушка. — Я Василиса, мне звонили по телефону и… — Она поглядела на Ласточкина и не закончила предложение.

— Это я вам звонила, — поторопилась я внести ясность. — Проходите, пожалуйста.

Протокол свидетельских показаний я заполнила заранее и теперь предъявила его Василисе для ознакомления. Она озадаченно взглянула на меня.

— Прочитайте, пожалуйста, — сказала я, — может быть, там что-то неточно или неправильно…

— Нет, ну я вам верю… — начала она и опять оглянулась на Ласточкина, который сел за свой стол.

— Вы все-таки прочитайте, — посоветовал мой напарник. — А то вдруг что-нибудь не так изложено…

Василиса очень мило покраснела — даже ушки у нее зарделись. Но слово Ласточкина оказалось весомее, чем мое, потому что она безропотно прочла показания, то и дело взглядывая на капитана поверх листа.

— Подпишите, пожалуйста… И извините, что вам пришлось ждать.

— Да нет, ничего, — поспешно сказала Василиса, ставя свою подпись, больше похожую на диковинный рисунок. — Я все равно никуда не тороплюсь. Только вот… — Она запнулась, но, собравшись с духом, продолжала: — Вы мне не скажете, что все-таки произошло с Алексеем? Из-за чего его убили? Он ведь такой славный был, он никогда никого не обижал!

Ласточкин помрачнел и уставился в стол.

— Следствие еще не закончено, — сказал он, — а пока мы можем вам сказать только, что его убили из-за денег.

— Из-за денег? — изумилась Василиса. — Но он же… Он совсем не был богат!

— К сожалению, это были чужие деньги, — вздохнула я. — Вашему другу просто не повезло.

Василиса поднялась с места, прижимая к себе большую матерчатую сумку, украшенную вышивкой. Беседа была закончена, и девушка могла уходить, но что-то удерживало ее, и вы, с вашей обычной проницательностью, уже догадались, что это была не я.

— Мне бы хотелось… — пробормотала она. — Я знаю, это глупо… — Она решительно отвела назад слишком длинную челку, которая упорно лезла ей в глаза. — Вы ведь искали Алексея… не то что ваши коллеги в том отделении… Вот я принесла… — Она покраснела, по-моему, до кончиков пальцев, но все-таки мужественно залезла в сумку и вытащила оттуда небольшой рисунок. — Может быть, вы захотите… ну, взять его… Просто на память о нем.

И хотя она стояла возле моего стола, но подошла к Ласточкину и протянула рисунок ему.

— Это Алексей нарисовал, — пояснила она, утирая слезы.

Ласточкин очень внимательно поглядел на рисунок и грустно улыбнулся.

— Да, жаль, — промолвил он со вздохом. — Талантливый был человек. — Он развернул листок с рисунком ко мне, и я увидела изображение фантастического кота с человеческим лицом, который курил кальян.

— Ух ты! — только и смогла выговорить я. Василиса вымученно улыбнулась:

— Он так хотел… так мечтал стать знаменитым… Рассказывал мне, какие картины он нарисует, и его глаза горели… так горели… А его убили. — Она умоляюще поглядела на Ласточкина: — Вы ведь найдете тех, кто это сделал?

— Обязательно, — сказал Ласточкин серьезно. — Большое спасибо за рисунок. И до свидания, Василиса.

Он протянул девушке руку, Василиса пожала ее. В кармане у меня заверещал сотовый телефон. Арбатов!

— Алло! — сказала я. — Да? Что? Когда? В самом деле?

Когда я закончила разговор, Василиса все еще стояла, тряся руку Ласточкина и с благодарностью глядя на него. Заметив мой недоуменный взгляд, он со смущением, как показалось мне, высвободился.

— Ну, так вот, — неизвестно к чему сказала Василиса. — Значит, до свидания?

— До свидания, — сказала я. — Извините за беспокойство.

— Да нет, ничего, — отозвалась она и двинулась к двери, но на пороге все-таки остановилась. — Я забыла, как вас зовут? — спросила она, обращаясь к Ласточкину.

— Капитан Павел Ласточкин, — отозвался мой напарник, не уточняя, что прежде он не представлялся.

— Ах так! — Василиса важно кивнула. — До свидания… капитан.

Явно нехотя она вышла за дверь. Павел Ласточкин бережно расправил рисунок, лежавший на столе, и убрал его в прозрачную папку.

— Отнесу домой, — ответил он на мой немой вопрос. — Кот просто замечательный.

Я вспомнила, что две фарфоровые фигурки, которые я ему подарила на день рождения, он держит у себя на рабочем столе, но не стала заострять внимание на этом факте.

— Что говорит Арбатов? — осведомился Ласточкин.

Я в смущении почесала нос.

— Уверяет, что очень скоро мы будем иметь возможность арестовать Парамонова и его сообщницу, Екатерину Дашкевич.

— Да? — с сомнением отозвался капитан. — Как же он себе это представляет? Мы переоденемся в кенгуру и подкрадемся к ним незаметно?

— Да нет, он говорит, что все будет гораздо проще. Во всяком случае, он нас предупредит.

— Ой, не нравится мне все это, — уронил мой напарник в пространство.

— А у тебя есть другие варианты? — напрямик спросила я. — Если нет, значит, надо действовать, как он говорит. А пока мы можем заняться нашим висяком.

Ласточкин мрачно поглядел на меня:

— Висяком?

— Ну, глухарем. Убийством Лазаревых, короче.

— Ненавижу это слово, — процедил капитан сквозь зубы.

— Твоя воля, — согласилась я. — но прошло уже больше десяти дней, а у нас как ничего не было, так и нет. К тому же Тихомиров поставил нам ультиматум. Ты что, забыл? Или мы раскроем это убийство в трехдневный срок, или нам конец. Так что давай одевайся, поедем опрашивать людей, близких к покойной Алисе Лазаревой и ее мужу.

— Никуда я не поеду, — коротко ответил Ласточкин.

— Это еще почему? — изумилась я.

— Не хочу.

— Но, Павел!

— Беготней это дело не решишь, — категорично заявил мой напарник. — Мне надо подумать.

— Над чем? — Я уже была готова взорваться.

— Над смыслом, Лиза. Во всем случившемся должен быть какой-то смысл, но пока я его не просекаю.

Вас, наверное, здорово удивит, каким образом Павел стал искать этот самый смысл. Он налил себе кофейку, вольготно расположился в своем кресле и стал слушать уже навязшую у меня в ушах запись того самого пресловутого звонка, с которого все и началось. При этом он нежно поглядывал на рисунок кота с кальяном и то хмурился, то улыбался каким-то своим потаенным мыслям.

У меня было два пути: либо громко возмутиться, хлопнуть дверью и отправиться опрашивать честной народ, либо смириться, сесть на свое место и не мешать мыслительному процессу моего напарника. Соблазн развести бурную деятельность был, прямо скажу, велик, но все же я предпочла смириться. В конце концов, утешила я себя, если нас выгонят, то хотя бы вместе.

— Паша! — жалобно воззвала я к моему погруженному в размышления напарнику. — А мне-то что делать?

— Ну, заполняй бумажки, — равнодушно отозвался он.

Павел терпеть не может бумажную работу, и ее всю целиком он свалил на мои плечи. По-моему, он думает, что, раз я мечтаю стать писателем, мне доставляет большое удовольствие заполнять все эти протоколы и отчеты, которые я ненавижу до зубного скрежета.

— В конце концов, — пробурчала я, когда молчание стало совсем уж невыносимым, а голос неизвестной на пленке давно умолк, — вариантов не так уж много. Заказуха, деньги, месть. Деньги исключаются, потому что все унаследовал ребенок, а он только в фантастическом романе мог бы заказать своих родителей. Арбатов уверяет, что разногласий в бизнесе тоже не было. Получается, что это месть со стороны того, кому Алиса серьезно мешала. Она ведь и сама незадолго до смерти говорила, что многие терпеть ее не могут. Сначала устраняют ее мужа, потому что фактически он был ее продюсером, и ее слава, если так выразиться, была целиком завязана на его деньгах, а потом наносят окончательный удар и…

— Что? — как-то болезненно вскрикнул Ласточкин. Несколько удивленная его странной реакцией, я все же повторила свои слова.

— Ах ты черт! — проговорил капитан. И вслед за этим выразился еще более замысловато.

Поймите меня правильно: нет, я, конечно, знала, что Ласточкин умеет ругаться. Просто я не подозревала, что он умеет ругаться так. К тому же в сердцах мой напарник ухитрился опрокинуть на себя чашку с остывшим кофе.

— Да нет, это вздор, — бормотал он, оттирая пятна с одежды, отчего они лишь становились еще больше. — Хотя… а почему бы и нет? Если…

Он умолк и принялся что-то соображать, хмуря брови.

— Это надо выяснить, — сказал он наконец, поднимаясь с места. — Что-то ларчик открывается слишком просто. — Он натянул куртку и забрал с собой рисунок. — Пока, Лиза. Увидимся завтра.

— Ты куда? — крикнула я, обескураженная. Но его уже и след простыл.

Четверг, 18 апреля. 9 часов 5 минут утра

Владислав Парамонов, он же Роджер Брайтман, сладко всхрапнул и открыл глаза.

Что-то почти сразу же кольнуло его, какое-то смутное, еще не оформившееся чувство беспокойства, словно черная птица тревоги пролетела над ним, лишь на миг задев его своей тенью. Но здравый смысл, этот советчик, призванный смирять и обуздывать вот такие невольные движения души, тотчас же возмутился и успокоил Владислава. Что с ним может случиться? Наверняка он в своем доме в Австралии, за тысячи миль от постылой Москвы, и еще Катюша говорила ему о том, что сегодня их ждут на какой-то вечеринке…

Парамонов поморщился. Глаза упорно не желали открываться как следует, к векам словно привесили свинцовые гири, и от этого у бизнесмена было ощущение, что перед ним маячат какие-то невнятные пятна. Затылок ломило, во рту царила противная сухость. Неужели он набрался? Да, похоже на то. Парамонов попробовал потянуться и больно ударился рукой обо что-то металлическое. Это рассердило его, и он наконец-то удосужился протереть глаза.

Он полулежал в машине, на водительском сиденье. Рядом, счастливо приоткрыв рот, посапывала Катенька. Значит, все в порядке, развеселился Парамонов, он просто перепутал дни. Наверняка они уже побывали на вечеринке, а когда возвращались, он просто заснул за рулем. Немудрено, у этих Флетчеров такие коктейли, что с ног слона сшибают. Теперь бы сообразить, куда именно они заехали, и как можно скорее вернуться домой.

Парамонов протянул руку к зажиганию и с некоторым изумлением констатировал, что ключей на месте нет. Кроме того, черная птица тревоги, очевидно, вернулась, потому что беспокойство стало одолевать его пуще прежнего. Все свои шесть машин Парамонов знал наперечет, и та, в которой он с женой находился сейчас, вовсе не принадлежала к их числу. Неужели вчера он так набрался, что вместо своей позаимствовал чужую тачку? Конечно, по пьянке и не такое могло случиться… но, черт возьми, почему он не помнит ни единой подробности той вечеринки?

Птица превратилась в удавку, которая медленно, по вершку, стала подбираться к его шее. Парамонов засопел и заворочался на сиденье. Ничего странного нет в происходящем, это ему с похмелья просто так кажется. Подумаешь, выпил немного, сел не в ту машину, куда-то подевал ключи… Интересно, куда его вообще занесло? Ведь он же совершенно не помнит, как вел машину!

Парамонов покрутил головой, пытаясь уловить хоть какие-нибудь знакомые вывески. Пятна по-прежнему плясали перед его глазами, но теперь пятен этих было гораздо меньше, — верный признак того, что он приходит в норму. Прямо перед автомобилем располагался небольшой магазинчик, чья вывеска поблескивала в лучах апрельского солнца. Неимоверным усилием воли Парамонов заставил себя сосредоточиться на ней.

— «Моуп», — пробормотал он удивленно. — Что еще за «Моуп» такой? Аптека, что ли? А для чего рыба в окне нарисована? А…

И тут он закоченел. Буквы на вывеске весьма убедительно складывались в надпись «МОРЕ», которая, само собой, не имела никакого отношения к английскому языку.

Парамонов перевел взор чуть поодаль и увидел следующую сочащуюся золотом букв вывеску: «Ломбардъ». Кокетливо прибавленный в конце слова твердый знак, казалось, глумливо подмигивал ему. Тоска и ужас захлестнули Парамонова. Взгляд его заметался по улице, и всюду, куда он ни падал, на бизнесмена смотрели «Канцелярские принадлежности», «Книги» и «Гастроном «Одуванчик».

— Нет, — отчаянно вскрикнул Парамонов, — нет, я не верю, этого не может быть! Катя, проснись! Катенька!

Кто-то постучал согнутым пальцем в стекло автомобиля. Первой мыслью бизнесмена было бежать, причем куда-нибудь подальше, но оказалось, что он надежно пристегнут ремнем безопасности, причем замок яростно сопротивлялся всем попыткам Парамонова открыть его. Смирившись со своей участью, бизнесмен опустил стекло и обнаружил за ним весело улыбающуюся особу, одетую в полицейскую форму.

— Гражданин Парамонов? — осведомилась особа. — Вы арестованы!

18 апреля. Десятый час вечера

Тьма. Мы сидим во тьме. Нельзя зажигать свет, нельзя чихать, нельзя курить. Шевелиться — и то нежелательно. Мы застыли, как изваяния, и вовсе не воля злой волшебницы обратила нас в камень, а громкий стук в дверь, прозвучавший секунду назад.

«Бам-бам-бам!» И сердце глухо: «Бум-бум-бум!» Значит, томительное ожидание закончилось. Ну что ж, посмотрим, прав ли оказался мой напарник.

— Никому не двигаться! — шепчет Антипенко во мраке возле меня.

Где-то залаяла собака и стихла. Шаркают шаги, открывается дверь, за ней — еще одна.

— Добрый вечер, Вера Федоровна!

— Добрый, добрый! Заходи.

Запираемые замки лязгают металлическими зубами. К уже знакомым нам шаркающим шагам присоединяются другие, уверенные.

— А прислуга где?

— Разве я тебе не сказала? Я всех отпустила. Дачу продаю, буду в город переезжать.

— А, теперь понимаю. А чемоданы? — «Вещи, значит, собираете?»

— Да, дорогой. Чайку будешь?

— Да, Вера Федоровна. Конечно.

Бурчит что-то невнятное отодвигаемый стул. Половицы: скрип-скрип. Шаги: шарк-шарк.

— Сахарку хочешь? Сколько ни твердят, что сахар вреден, все не могу удержаться.

— Конечно, буду. Спасибо.

— Не горячо?

— Нет, в самый раз.

Кто-то из оперов завозился во мраке, и Антипенко зашипел на него, как змея. В гостиной меж тем продолжается безумное чаепитие. Или не безумное, но, во всяком случае, довольно странное. Впрочем, так покажется только тому, кто не знает всех обстоятельств дела.

Звякает ложечка, и каким-то шестым чувством я чую, что вот оно, сейчас начнется!

— Вера Федоровна, а почему вы не пустили сегодня ко мне Сашу? Да еще разговаривали так таинственно по телефону…

Мать Алисы Лазаревой явно смущена:

— А, Сашу? Ну так это… так надо было.

— Надо? Вера Федоровна, вы меня поражаете, честное слово. Я ведь его отец все-таки. У мальчика погибла мать, у него никого нет, кроме меня, и я его очень люблю, вы же знаете. Кроме того, я все-таки его опекун. Так в чем же дело?

— Обстоятельства изменились, Сереженька, — отвечает Вера Федоровна. — Не хочешь еще чайку? — прибавляет она почти умоляюще.

— Она не справляется с ролью! — шипит Антипенко. — Черт, она сорвет нам все дело!

На него шикают со всех сторон.

— Что еще за обстоятельства? — мрачно спрашивает Сергей Шестопалов.

— Я нашла новое завещание.

— Что? Как? Какое завещание?

— Завещание моей дочери, конечно. А ты что подумал?

— Простите, Вера Федоровна, я не понимаю. У Алисы уже было завещание, заверенное по закону, все как полагается.

— Я знаю, Сережа, но последнее по времени завещание автоматически отменяет все предыдущие. К примеру, у Жоры ведь были и другие жены, но благодаря тому, что он в последнем завещании оставил все Алисе, им пришлось уйти ни с чем. Еще чайку?

— Как-то странно, честное слово… И потом, когда она успела? Я хочу сказать, я же все время был рядом с ней!

— Ну, не совсем, — возразила Вера Федоровна. — Ты ведь несколько раз уезжал, а Алиса не хотела тебя огорчать. То есть…

— Огорчать?

— Ты сахарку не хочешь? Я…

— Да пропади он пропадом, ваш сахар! Извините, все это слишком неожиданно, но я… я хочу знать, что там, в этом новом завещании.

— Да ничего особенного, по правде говоря. Я давно уже собиралась тебе о нем сказать, да только оно куда-то задевалось, но сегодня я все-таки его нашла. Ты что чай не пьешь? Наверное, он совсем остыл. Может, тебе подлить горяченького?

— Нет, спасибо, Вера Федоровна. И что там значится, в этом новом завещании, которое вы так неожиданно обнаружили?

— Видишь ли, Сережа, оно почти такое же, как и предыдущее. Разница совсем небольшая.

— Небольшая? Тогда на кой черт было вообще его составлять?

— Как тебе известно, все свое имущество Алиса завещала Сашеньке. Так вот, в последнем завещании опекуном над ним назначаюсь я. Я, а не ты. Извини, Сережа.

— То есть как это — вы?

— Какой ты странный, Сережа! Ну я же его бабушка все-таки.

— А я его отец!

— Ну и что? К его деньгам ты все равно не имеешь никакого отношения.

— Что?!!

— Ну да. Ведь это же деньги Алисы и ее второго мужа, которые она унаследовала после его смерти.

— Ах вот оно что! Вот оно что! А кто твою дочь подобрал на панели, которую вы все называете эстрадой? Кто покупал ей шмотки, ювелирку, дома, машины?

— Сережа, ты меня прости, но это было давно, и вообще… С тех пор многое переменилось.

— Переменилось, значит? Ну-ну.

— И вообще, ты как-то неуважительно говоришь об Алисе, мне это не нравится. Можно подумать, это ты ее облагодетельствовал и всякое такое.

— Так оно и было, черт побери!

— Сережа, по-моему, ты забываешься. Я не желаю, чтобы мою покойную дочь оскорбляли в моем же доме!

— Ну да, который был куплен на мои деньги, между прочим!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Где завещание? Я хочу его видеть!

— Я уже убрала его. А зачем оно тебе? Все равно ознакомишься с ним потом, у нотариуса.

— Ну да, как же! Держи карман шире! Слушай, а может, ты подделала его? Чтобы не пускать меня к Алискиным капиталам? С тебя станется!

— Сережа! Что ты себе позволяешь! Она сама, своей рукой подписала его! И у меня будут свидетели, если хочешь знать!

— Ага, свидетели, которым ты заплатишь, старая сука!

— Что? Немедленно убирайся! Ты не в себе!

— Очень даже в себе! Отдавай завещание!

Шум, треск, что-то опрокидывается на пол.

— Не отдам! Убирайся! Ты не получишь этих денег!

— Еще как получу! Стой! — Шум, хрип, возня. — Отдай, сука! Отдай! Убью!

— А-а-а! На по… на помощь! Люди доб…

— Нет здесь никаких людей!

В ответ — только хрип.

Кажется, мы чуть не опоздали. По крайней мере, приди мы хоть полуминутой позже, Сергей Шестопалов уже задушил бы дорогую бывшую тещу. Это нам уже потом сообщил врач.

Убийцу с трудом оторвали от жертвы и оттащили в угол. Лицо его было багрово, поперек лба вздулись жилы. Вера Федоровна, полулежа на диване, растирала шею и тихо стонала.

Поняв, что его заманили в ловушку, Шестопалов грязно выругался.

— Гнусные провокаторы! Я ни в чем не признаюсь! Слышите? Ни в чем! И ничего вам не скажу!

— И не надо, — равнодушно отозвался Ласточкин. — Мы и так уже все знаем. — Он обернулся к Антипенко: — Ну что, Андрей, я думаю, уже можно брать его приятеля-снайпера. Того самого, который служит в его охранной фирме.

Услышав эти слова, Шестопалов оцепенел.

— Так это он? — простонала Вера Федоровна. — Это и впрямь был он? А я вам не верила… Я думала, вы… — Она оборвала себя на полуслове и заплакала.

Я подошла к ней и погладила ее по плечу. Вера Федоровна схватила меня за руку и крепко пожала ее:

— Спасибо… спасибо вам, спасибо… Вы и сами не подозреваете, что сделали для меня… Теперь я знаю, что моя девочка не останется неотомщенной. — Она заломила руки: — Но Саша! Как же мне объяснить мальчику? Он ведь так любит своего отца…

Ласточкин отвел глаза.

— Да, — угрюмо сказал он, — это будет трудно.

Четверг, 20 апреля. Утро — день — вечер

Нет ничего печальнее, чем вид кладбища в пасмурный день. Дорожки, кресты, цветники, ограды — все сливается в какую-то симфонию грусти, в которую вплетается и мимолетно скользнувшая мысль о том, что каким бы блестящим ни был наш жизненный путь, какие бы почести ни приготовила для нас судьба, все равно их завершением будет около двух метров земли, в которой все мы окажемся когда-нибудь. Богатые и бедные, знаменитые и безвестные, достойные и недостойные, женщины, мужчины, дети, старики — все в свой черед умрут, все. Жизнь — это волосок, протянутый над бездной небытия, и часто, слишком часто он оказывается чересчур короток.

Старик-смотритель медлительно, аккуратно подметает дорожки. На другом конце кладбища движется похоронная процессия, и через некоторое время ветер донесет до нас обрывки прощальных речей.

— Час дня, — говорит Антипенко, который вызвался идти вместе с нами.

Мы сидим в засаде в автомобильчике, припаркованном у кладбищенской ограды. Мне показываться нельзя — убийца видел меня в лицо, может узнать, и я спугну его.

Благолепного вида священник с окладистой бородой и со сверкающим крестом на груди проходит на кладбище. Какие-то старухи в платках кланяются ему, и он важно благословляет их.

Половина второго. Два. Четверть третьего.

Не придет… не придет… не придет…

Время тянется мучительно долго. Каждая секунда разбухает до размеров часа. До чего же мучительно торчать на одном и том же месте и ничего не делать! В 14.20 поступает первый сигнал:

— Внимание, вижу его… Движется в вашу сторону…

Смотритель закончил подметать дорожки и теперь стоит, опираясь на метлу.

— Нет, — с сожалением говорит Антипенко. — Не он.

— Не он, — подтверждаю я, вглядываясь в подозреваемого.

Четвертый час. Мы теряем время — или это время теряет нас? Ничего не поделаешь, в нашей работе такое случается частенько. Надо лишь сидеть и ждать. Сидеть и ждать…

Я подпрыгиваю на месте:

— Андрей!

— Что?

— Ты посмотри… Видишь, с другой стороны подходит парень с букетом? По-моему, это он!

Мощный бинокль подтверждает правоту моих слов. Антипенко хватается за рацию:

— Все по местам! Приготовились к захвату! По моему сигналу…

Старик одышливо кашляет и вновь принимается мести дорожку. За несколько могил от той, которая так интересует нас, стоит давешний священник и молится, то и дело крестясь. Я перевожу взгляд на человека с букетом. Его светловолосая голова то пропадает между крестов, то вновь появляется. Нет сомнений, он идет прямо на нас.

Вот он остановился у могилы… быстро оглядывается…

— Что он делает? — шепчет Антипенко.

— Наклонился… Ставит цветы…

Андрей не успел подать сигнал, потому что в то же самое мгновение священник с бородой и одышливый старик, не сговариваясь, бросились на убийцу. Священник запнулся в своем длинном одеянии и со всего маху плюхнулся на дорожку, но старик-смотритель оказался на высоте. Рукоятью метлы он сбил убийцу на землю и навалился на него сверху, не давая шевельнуться. Мы с операми выскочили из машины.

— Стоять! Не двигаться! Полиция!

Справедливости ради следует заметить, что задержанный даже не сопротивлялся. Священник, хромая, подошел к нему и защелкнул на нем наручники, после чего отклеил бороду.

— Я ж тебе говорил, — сказал прыткий старик, он же мой напарник Павел Ласточкин, тоже отклеивая седую бороду. — В этих рясах чертовски неудобно бегать.

— Ага, — согласился священник, он же наш коллега Стас Зарубин, сбивая грязь с лица. — Ладно, в следующий раз учту. — Он повернулся к пленнику: — Ну что, это он?

— Он, — подтвердила я. — Точно он.

— Чисто сработано, — резюмировал Зарубин.

Я перевела взгляд на могилу, возле которой мы стояли. На памятнике было лишь изображение хорошенькой девушки с надутыми губками и слова: «Елена Еремина. 31 января 1987—20 апреля 2012». Ниже шла строчка: «Мы никогда не забудем тебя».

— Ну да, 20 апреля, — Павел, как всегда, опередил мой вопрос. — Сегодня исполнился ровно год с тех пор, как ее не стало. Именно сегодня. Поэтому он и пришел сюда, хоть и знал, что это небезопасно.

Тут наш пленник впервые заговорил:

— В общем-то, мне было все равно, — сказал он. — Свое дело я уже сделал.

— Понятно, — буркнул Зарубин. — Обыщите его, ребята.

Впрочем, при обыске не удалось обнаружить ничего существенного. Сигареты, зажигалка, проездной на метро, пачка жвачки… и паспорт.

— Гордиенко Александр Сидорович, — прочитал Зарубин. — Ну что ж, Саша, похоже, ты попал в скверный переплет. Как тебя угораздило-то, а?

Саша вздохнул.

… Да нет, ну совершенно он не походил на убийцу. Обыкновенный парень из толпы. Светлые растрепанные волосы, простое приятное лицо. Такие, как он, всегда уступают место в транспорте старушкам, независимо от того, просят их об этом или нет.

— Я вам все расскажу, — ответил он. — Только, — он замялся, — вы не разрешите мне попрощаться с ней? Учитывая обстоятельства… теперь я, наверное, не скоро ее увижу.

Зарубин только кивнул. А из-за памятников в конце ряда могил на нас опасливо косились какие-то женщины, не на шутку взволнованные появлением вооруженных людей на кладбище в этот мирный день.