Старик наблюдал, как девушка накрывает на стол. Ее движения были скупыми, на редкость рациональными и сливались с шелестом материи. Мгновенный взгляд — и скатерть уже легла на чистый стол, будто утренний иней. Он недовольно смотрел на девушку, но не отваживался что-либо сказать.

— Все готово, пора есть, — прозвучал голос. Ему хотелось услышать в нем чувства, краски. Ну, конечно, — без четверти семь, хоть часы проверяй, с раздражением подумал старик.

— Пора есть, — повторила девушка. Она сидела за столом словно восточная статуэтка, над которой не властно даже время. Глаза серые, как у Анчи, но нет того выражения…

— А ты, Андулка, разве ты не будешь есть? — спросил он, просто чтобы хоть что-то сказать. Он ведь прекрасно знал, что она никогда не ест в его присутствии. Да ест ли она вообще, мелькнуло у него в голове. Но потом он перестал думать о ней, поглощенный ароматным супом. Надо отдать ей должное: готовить она умеет — это не сравнишь с тем, что дают в ближайшем кафе. Он ел быстро, ежеминутно поглядывая на часы.

Он знал, что ровно в семь девушка встанет и заберет у него тарелку. Стрелка неотвратимо приближалась к этой цифре. Он так спешил, что даже вспотел, но последний стук ложки о тарелку совпал с ударом древних часов в углу комнаты.

— Обед окончен, — сообщила она, намереваясь забрать тарелку. Он прикрыл глаза и, как мальчишка, обеими руками вцепился в тарелку, просто так, чтобы посмотреть, что она будет делать. Даже не взглянув на него, она вырвала у него тарелку с такой силой, что он чуть не упал со стула.

— Осторожнее, бестия! — вскричал он.

Она остановилась.

— Что такое бестия?

Поразительно, как мало знала эта девушка. Она умела хорошо вести хозяйство, ходить за покупками и готовить, но иногда задавала такие вопросы, на которые ответил бы семилетний ребенок. Его охватил страх; он проклинал себя за трусость, но руки продолжали дрожать.

— Что это? — повторила она свой вопрос.

Он торопливо заговорил:

— Сейчас объясню. Бестия — по-латински зверь, — педантично сообщил он и торопливо добавил: — Но в этом слове нет ничего плохого…

— Разве я зверь?

— Ну… Это просто так говорится, — удрученно бормотал он, стараясь увильнуть от ее взгляда. Ее глаза… словно глубины вод; старчески бесстрастные глаза на лице молодой девушки.

Она кивнула — и удалилась на кухню.

Он вытер пот со лба и стал собирать силы для ждущего его утомительного трехчасового разговора. В конце концов, он старый человек и такие допросы не для него! Она выспрашивала его обо всем на свете, докапываясь до мельчайших подробностей, поражая своим терпением и ненасытной жаждой знания. Он чувствовал себя как студент перед привередой-профессором и в конце разговора напоминал выжатый лимон. А потом всю ночь ворочался, изредка проваливаясь в дикие разорванные сны, куда приходила она, а вместе с нею даты и знаки — вопросительные и восклицательные.

Да, улыбнулся он, она и есть вопросительный и восклицательный знак — все сразу.

Правда, улыбки не получилось, она больше напоминала кривую гримасу. Угораздило же его попасть на старости лет в казарму: подъем в семь, потом завтрак, затем три часа вопросов и ответов, в одиннадцать тридцать обед, в двенадцать — вынос тарелок, два часа сна, полчаса прогулки в саду, три часа вопросов и ответов, ужин, и снова — вопросы, вопросы…

Старик вздохнул. Боже, как он раньше любил свою работу: каждое мгновение греческой истории он прожил сам. А теперь? Тоскливый вечер загадок греческих классиков и туманных описаний болтливых историков.

— Скажи мне, — попросила она, вернувшись из кухни, — какую позицию заняли архонты в споре Солона и Писистрата?

Вопрос заинтересовал его, несмотря на первоначальное желание не отвечать вовсе.

— Солон был великий человек, понимаешь? Для афинян того времени — почти бог. Когда пришел Писистрат, Солону было около восьмидесяти, за него говорил авторитет известного философа. Никто не отваживался ему возражать. Но, конечно, за Писистратом стояли вооруженные люди…

Она неуверенно кивнула:

— Они просто испугались. Человека можно сломить страхом. Людей всегда побеждали страхом.

Рассуждая, она разглядывала свои руки, лежавшие на столе — привычка Анчи, когда та была молодой. И на портрете, который висел за спиной девушки, Анчи сидела в той же позе. Девушка и портрет были настолько схожи, что у него перехватило дыхание. Внезапно он почувствовал согревающую волну нежности к этой девушке… но тут прозвенел звонок.

Она остановила его взглядом.

— Я скажу, что тебя нет дома. — Девушка встала и повернулась к двери.

— Нет! — отчаянно крикнул он. У него было такое ощущение, что она перерезает последнюю ниточку, связывающую его с внешним миром. Он повис у нее на руке, бормоча путанные и бессмысленные просьбы, но девушка не слушала, увлекая его за собой к дверям. Он отпустил ее и упал на стул, пытаясь отдышаться. Он знал, что произойдет дальше.

Двери на миг откроются. На вопрос: «Господин профессор дома?» — она лаконично ответит: «Нет» — и захлопнет дверь. На телефонные звонки тот же ответ: «Господин профессор уехал».

Его душили злоба и унижение.

— Я убью ее, — шептал он. — Ей-Богу, убью ее…

Снова зазвенел звонок, на этот раз более настойчиво, и старик почувствовал отчаянное желание вырваться из своего одиночества, поговорить, наконец, с людьми, которые умеют смеяться и живут обыденной жизнью. Внезапно пришло сознание того, что это его последний шанс.

И старик решился.

Не раздумывая, он выскочил в коридор. Девушка уже подходила к двери. Он заметил блеск серебристой пуговицы сзади на воротнике ее платья. Такое же платье с такой же пуговицей носила Анчи, когда они были молодыми… Остановить эту решительную девицу он не сможет, но задержать?.. Рвануть за пуговицу, порвать платье — и пока ахи и охи, он успеет выскочить за дверь…

Она как раз взялась за ручку, когда он схватил пуговицу и, стараясь оторвать, сильно дернул.

В тот же момент дверь распахнулась, и в комнату заглянуло усатое лицо доктора, но сейчас профессор не видел своего друга. В руке он сжимал пуговицу, а девушка вдруг судорожно дернулась, замерла, колени ее подогнулись, и она сползла на пол, как кукла.

Доктор проскользнул в дверь и склонился над лежащей фигурой.

Старик наливал коньяк, его пальцы все еще дрожали. Друзья ужасно измучились, пока не перенесли тело в библиотеку.

В рюмках плясал коричневый огонь, и профессор выпил еще две, пока доктор не вернулся из библиотеки. Страх пропал, и снизу, от желудка, поднималось вверх благословенное тепло.

— Выпей.

Доктор кивнул. Белый, как мел, он опрокинул рюмку и тут же налил вторую. Профессор нетерпеливо наблюдал за ним.

— Что это… что это было? — наконец спросил он.

Доктор тяжело опустился в кресло и закурил сигарету. Его отсутствующий взгляд следил за мерцанием цветных искр В граненой бутылке. «Какое сходство!» — бормотал он.

— Как ты думаешь, что с ней? Эмил, прошу тебя…

Доктор наклонил голову, синий дым клубился над сигаретой. «Фантастическое сходство», — шептал он.

Профессор посмотрел на него. Не сошел ли его друг с ума?

— Эмил, что с тобой?

Врач осознал, где находится. С тоской посмотрев на друга, он сообщил:

— Это уже слишком, даже для меня.

— Ты ведь врач, черт возьми, — сердито сказал профессор. — Подумаешь, девица упала в обморок. Правда, никогда не ожидал этого от племянницы…

— Племянницы?.. — переспросил доктор. — И давно она здесь?

— Недели две.

— И две недели ты не выходил из дома?

— Ну, Андулка собиралась поступать в университет, и я ей немного помогал…

— Не знал, что у тебя есть племянница, — заметил доктор.

— Откровенно говоря, я тоже… Знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты подумал, чтобы мы подумали, ну, в общем…

— И все-таки — как она у тебя оказалась?

— Ну, как, — раздраженно сказал профессор. Приехала.

— Приехала?

Он пожал плечами.

— Я ведь бирюк, ты же меня знаешь, с родственниками совсем не общаюсь. После смерти Анчи меня никто из них не навещал. Не нравится им здесь, — добавил он.

— Она сообщила о своем приезде? — спросил Эмил.

Удивительный человек, раздраженно подумал профессор. Он взглянул в сторону библиотеки. Эмил, проследив за его взглядом, заметил:

— О ней не беспокойся, сейчас ей лучше, чем нам… Так что же она писала?

— Никаких сообщений не было, мы встретились в саду.

— В саду? — переспросил доктор, но не казался удивленным.

— Было около пяти часов вечера. Я вышел к беседке, под той большой магнолией. Там я ее и застал.

— Племянницу? — уточнил вечерний гость.

Профессор кивнул.

— Я ужасно испугался — ну, ее сходству, понимаешь?

Доктор упорно думал о чем-то. Между тем, его друг продолжал:

— Вылитая Анчи! Она сказала мне, что у нее скоро приемные экзамены, что читала мою монографию «Тирания и демократия в Древней Греции» и я ей должен помочь.

— Так ты никогда не встречался с ней до этого?

Профессор покачал головой.

— Я знал только, что у брата Анчи есть дочка. Я не поддерживал с ними связи. — Он помолчал. — В конце концов, она была так похожа на Анчи… Впрочем, я сказал ей, что живу один, что здесь ей будет неудобно, но, казалось, ее это совершенно не интересовало. Она просто пропустила мои слова мимо ушей. Ну что я мог поделать?.. Она заботилась обо мне, ходила за покупками, убирала, стирала… это было ужасно!

— Почему же?

— Я испытывал такое чувство, будто Анчи вернулась. Все в племяннице напоминало ее, даже глаза… Единственное, чего никогда не делала Анчи — не вытряхивала из меня душу.

— Ага! — победно вскричал доктор. — А эта вытягивала из тебя информацию, задавая самые идиотские вопросы, как ребенок, который только что научился говорить? А когда ты отказывался отвечать, вытягивала пальцы вот так — вот так, да? — сказал он и направил оба указательных пальца на переносицу профессора. Его друг вскрикнул и закрыл глаза.

Оба они дрожали. Доктор застыл над столом, напрягая жилистые руки, словно колдун, который окаменел среди своих чудовищ. Профессор был белым, как мел. Эмил глубоко вздохнул, будто проснулся, опустил руки и плеснул себе из полупустой бутылки.

Еле слышно профессор выдохнул:

— Откуда ты… это… знаешь?

— И еще кое-что. Она тебя изолировала, не так ли? Ты не смел выходить из дома, а если пытался — опять пальцы и резкая боль в голове…

Профессор астматически открыл рот, не в силах произнести ни слова.

— А тебе не приходило в голову, как она попала в сад? Неужели ты ее об этом не спросил?

— Ну, это-то она мне объяснила. Она звонила, но никто не отвечал, поэтому обогнула дом и вошла через садовую калитку… Эмил, эти четырнадцать дней — самые худшие в моей жизни, поверь мне. — И тут он уставился на доктора тревожным взглядом. — Но, черт возьми, откуда ты все это знаешь?

Доктор встал.

— Возьми фонарик, и пойдем. Кое-что посмотрим.

Профессор показал на дверь в библиотеку:

— А она?

— Позже.

Они вышли в темноту летнего вечера. Проследовали по дорожке между кустами смородины к калитке, которая соединяла оба сада.

— Туда, к компосту.

Профессор продирался сквозь крапиву и густые кусты, проклиная беспечность Эмила, — старики обычно ухаживали за садиками, а Эмил только тогда, когда появлялось настроение. Во всем, что не касалось медицины, он был отъявленным лодырем.

— Зажги фонарь, — попросил Эмил.

В желтоватом свете лампочки компост был похож на разоренный муравейник. Он блестел влажными листьями, над ним витали запахи тления, призраки осени и смерти.

Доктор взял лопату, которая лежала рядом, и осторожно раскопал верхушку кучи. Тому, что появилось на свет, невозможно было подобрать привычные определения. Оно было не круглым и не квадратным, не угловатым и не овальным, не большим и не маленьким. Оно меняло свой облик каждое мгновение, каждую секунду. Только цвет, фосфоресцирующий и чуть-чуть сине-зеленый, оставался постоянным и словно волновался, как живой студень. Цвет рождал тени, и, лишь приглядевшись, можно было уловить в их череде силуэты фигур, словно какие-то сюрреалистические сущности или ожившие картины Пикассо.

Внезапно свет исчез. Над компостом снова витал лишь запах тления, запах осени посреди лета, запах смерти.

Они зашагали по петляющей тропинке к коттеджу профессора; доктор размахивал руками и говорил.

— Брока Оно убило, как только он начал его нюхать — глупый любопытный пес… А потом пришел Густав…

— Густав? — спросил профессор, как в тумане.

Доктор кивнул.

— Мой племянник Густав.

Когда они вошли в комнату и уселись в кресла, профессор заметил, что Эмил на самом деле ничуть не моложе его самого — эти морщины и усталый взгляд…

— Эмиль, но ведь Густав…

Густав, молодой, подающий надежды студент медицины, во время прошлогодних каникул утонул в реке рядом с плотиной. Эмил очень тяжело это переживал. Галлюцинация?

Доктор задумчиво поднял рюмку и выпил. Держится хорошо, как в молодости: профессор упрямо цеплялся за воспоминания, чтобы не сойти с ума.

— Неделю назад пришел Густав, — продолжал Эмил, как будто бы ничего не слышал, — и начал задавать мне вопросы. Его интересовала анатомия человеческого тела, физиологические функции, биология, химия и многое из того, что я давно забыл, а, собственно, никогда как следует не знал. Сам подумай, отставной деревенский лекарь…

— Но Эмил, ведь Густав уже давно…

— Дай мне договорить. Когда я отказывался отвечать, когда я пытался выйти из дому, он делал вот так, — доктор показал скрещенные указательные пальцы. — И в эти минуты в голове у меня сверкала молния, и я готов был сделать все, что угодно. — Он уже не замечал профессора. — В привидения я не верю, тем более, что Густав был чертовски материален, поверь мне. Целую неделю он держал меня в заключении. Впрочем, заботился он обо мне превосходно. В свою очередь, я внимательно наблюдал за ним, но никакого выхода для себя не видел. На ночь он запирал дверь моей спальни, наверное, почувствовал, что я собираюсь на него напасть. Я попытался быть предельно лояльным, и он ослабил меры предосторожности. Вчера он меня не запер. — Едва заметная усмешка скривила усатое лицо. — Я подкрался к его постели с кочергой — и только тут заметил, что он не дышит! Он лежал без движения, как чурбан, я мог делать с ним все, что захочу… А потом меня как громом поразило! Это существо начало говорить…

Профессор затаил дыхание.

— Звуки были высокие и приглушенные, как будто жестью трут о жесть, металлические и непонятные; моментами — шум и шуршание, как во время настройки радиоприемника.

— Он шевелил губами? — спросил профессор с нескрываемым интересом.

— Нет. Звуки исходили изнутри. Я осторожно расстегнул его рубашку и в районе живота обнаружил вот это… — Доктор залез в карман и вытащил круглый блестящий предмет. Профессор ахнул. В руке доктора блестела металлическая круглая пуговица, точно такая же, какую он оторвал от воротничка Андулки час назад. Круглая металлическая пуговица.

— Остальное ты можешь представить… Он дернулся и затих.

Доктор встал и неуверенной походкой направился к дверям библиотеки.

— Я хотел уберечь тебя от этого зрелища, понимаешь? — бросил он через плечо.

Профессор застонал, но Эмил уже открыл двери. Молча кивнул ему головой и зажег свет.

В библиотеке, на диване, куда час назад они положили девушку, лежало несколько горстей серебристой пыли во вмятинах, оставленных очертаниями тела…

Друзья сидели молча, каждый думал о своем.

Профессор сказал:

— Об этом надо сообщить.

Доктор посмотрел на него с некоторым любопытством.

— И что тебе ответят? Склероз, галлюцинации, бред… нет уж, большое спасибо, — он махнул рукой. — Знаешь, Ен, я иногда думаю, что наша рациональная эпоха как будто бы создана для призраков и вампиров. Никто в них не верит, а кто верит, тот созрел для психиатрической лечебницы. У призраков есть свободное пространство для «рейдов», потому что мы сами изолируем тех, кто о них знает, — он покачал головой. — Нет, об этом никому не расскажешь.

Профессор сжал кулаки.

— Тогда хотя бы уничтожим эту штуку в саду, — почти закричал он.

— Вспомни о Броке, — меланхолично заметил Эмил.

— Боже мой, сколько же этих тварей Оно еще выпустит! Я видел тени, они были похожи на людей… Что Оно хочет?

Доктор закурил и втянул в себя дым. Он смотрел на горящую точку с белым налетом пепла и медленно, как будто бы про себя, заговорил:

— Мы представляем жизнь на других планетах по своему образу и подобию. Космические корабли, роботы, супероружие, силовое поле… Все это — мыльная опера. По сравнению с тем, на что способна живая материя, супермашины — это игрушки для детей. Старый Сванте Арргениус думал об этом…

— Арргениус? Я никогда не слышал о нем.

— Сванте Арргениус — старый скандинавский мечтатель. Он писал, что в пространстве летают микроскопические частички жизни, преодолевая вакуум и смертельное излучение, и ищут… да, ищут, куда бы сложить этот огромный и взрывоопасный груз жизни. Когда они находят подходящую планету, то эмбриональное развитие заканчивается — они мимикрируют под формы, существующие на этой планете. Ты только представь! Послать в пространство микроскопические зародыши собственной жизни, которыми можно управлять световыми вспышками, как радаром, а они движутся, быстрые, как свет, и нематериальные, как электромагнитное поле, — пока не попадут в нужное место. А потом…

Профессор дрожал всем телом. Он видел перед собой загадочные изменчивые тени, фосфоресцирующее нечто, не имеющее ни формы, ни образа. Сколько их попало на Землю? Сколько племянников, племянниц и других родственников бродит по миру и собирает информацию у жителей планеты?.. Как будто издалека он слышал голос Эмила:

— Это биологические машины. Материя, питающаяся собственной энергией и энергией окружающей среды, к которой она может приспособиться. Их, наверное, можно моделировать с помощью энергетики эмоций и воспоминаний, по образам и окружению… Иногда они все же ошибаются, — тихо добавил он.

— Густав?

— Да, Густав был ошибкой. Но только потому, что я все время о нем думал. А теперь представь себе, сколько их, быть может, лежит в сине-зеленых глубинах океанов в виде моллюсков, крабов и другой нечисти, сколько их растет в виде вполне добропорядочных деревьев в лесах и джунглях…

Профессор схватился за голову.

— …Они выходят на связь. Они подают сигналы. Да, — ответил он на удивленный взгляд своего друга, — я думаю, что те, которые их посылают, уже имеют доскональное представление о нашем мире — и чему бы помогло уничтожение одного гнезда, не так ли? — сказал доктор.

— Что же делать?

— Ждать. И наблюдать. Ведь то, с чем мы столкнулись, не они сами. Наверное, это их инструменты, возможно, они просто используют жизнь, витающую во Вселенной, научившись управлять ею. Он задумался и добавил почти с тоской:

— Может быть, они хотя бы чуть-чуть похожи на нас…

На улице, в пещере ночи, что-то треснуло в куче компоста, и еще одна тень слилась с темнотой…