Пришла пора покурить, и несколько Трутней собрались на этот предмет в курилке клуба. Накануне они развлекались, и сейчас их манило мирное, даже отупелое молчание. Однако в конце концов его нарушил Трутень, сообщивший:

— Фредди[1] вернулся.

Собравшиеся откликнулись не сразу. Другой Трутень спросил:

— Какой Фредди?

— Виджен.

— Куда ж он вернулся?

— Сюда.

— То есть откуда?

— Из Нью-Йорка.

— Чего его туда понесло?

— Это я могу рассказать, — отвечал первый Трутень, — а также почему он там не остался.

Второй Трутень подумал.

— Что-то в этом есть, — признал он. — А как он вообще?

— Неважно. Утратил любимую девушку.

— Хотел бы я получать по фунту за каждую девушку, которую он утратил, — вдумчиво сказал еще один Трутень. — Тогда бы мне не пришлось занимать у тебя пятерку.

— А ты и не занимаешь, — ответил Трутень-1.

Трутень-2 нахмурился. Голова у него болела, разговор ей мешал.

— Как же он, это, утратил?

— Из-за чемодана.

— Какого?

— Того, который он поднес другой девушке.

— Какой еще девушке?

— Той, которой он поднес чемодан.

Трутень-2 совсем приуныл.

— Сложновато, а? — заметил он. — Стоит ли рассказывать это другу, который немного перепил?

— Стоит, — заверил первый Трутень. — Все очень просто. Я, например, сразу понял. Фредди считает, равно как и я, что мы — игрушки рока, если ты меня понимаешь. Ты тут планируешь, прикидываешь, предполагаешь — а зачем? Судьба свое возьмет. Думал — то-то и то-то ведет к тому-то, а оно ведет совсем к другому.

Тут бледный Трутень с кругами, вроде панды, только темными, встал и попросил прощения, сообщив, что идет за угол, в аптеку, за соответствующим средством.

— Если бы Фредди, — продолжал рассказчик, — не понес этот чемодан, сейчас он шел бы к алтарю с Мэвис Пизмарч и гарденией в петлице.

Другой Трутень с этим не согласился:

— Старый Боддерс, то есть пятый граф Бодшемский, в жизни бы такого не допустил. Фредди для него — легкомысленный попрыгунчик. Не знаю, встречались ли вы с графом, а я у него как-то гостил, и за одно воскресенье нас дважды возили в церковь, не щадя ни женщин, ни стариков. Мало того, в понедельник, ровно в восемь — в восемь, вы подумайте! — все семья читала молитвы в столовой. Вот вам Боддерс как вылитый. Фредди всем хорош, но он бы выбыл на старте.

— Напротив, — мягко возразил рассказчик, — проверку он прошел на все сто.

— А что, Боддерс и Мэвис плыли на том же пароходе?

— Конечно. С начала до конца.

— И Боддерс одобрил Фредди?

— Мягко сказано! Он бы не мог его больше одобрить, будь Фредди англиканским конгрессом. Вы не учитываете, что старик круглый год живет в деревне и знает о Фредди одно: один его дядя, лорд Блистер, учился с ним в школе, а другой давно стал епископом. Проведя между дядями линию, он был вполне доволен.

Трутень дрогнул, но все же спросил для порядка:

— А что же Мэвис?

— В каком смысле?

— Я ее видел в поместье и, поверьте, не заметил особой удали. Между нами говоря, она играет на органе и оделяет супом достойных бедняков.

У Трутня был ответ и на это.

— Она тоже ничего не знала о Фредди. Ей понравилась мягкость его манер, и она решила, что у него есть духовное начало. Словом, все шло как нельзя лучше. При помощи штиля и луны Фредди объяснился на четвертый день, в 10.45 по вечернему времени. Наутро он сказал Бодшему, что теперь, на склоне лет, тот обзавелся сыном. Старикан, в полном восторге, назвал Фредди почтенным, добродетельным юношей, и в Нью-Йорк они прибыли счастливой, дружной семьей.

В Нью-Йорке обнаружился один недостаток — видимо, далеко не всем так везло в любви. Фредди хотелось, чтобы там и сям цвели улыбки, но впечатление было такое, что буквально каждый с минуты на минуту зарежет жену и, зашив в мешок, бросит в болото. Правда, некоторые скорее собирались нанять сыщиков, чтобы не прогадать с уликами.

К примеру, он опечалился, когда открыл журнал, чтобы полюбоваться за яичницей с беконом фотографией Мэй Эллы Макгиннис, но любоваться не смог, поскольку мистер Макгиннис закончил домашний спор при помощи топора.

Однако если вы — гость великой нации, приходится принимать и хорошее, и плохое. При всех супружеских неурядицах жизнь была прекрасна. Лично я обручен не был, ничего о семьях не знаю, но, по словам Фредди, чувство такое, словно ты сидишь на пухлом облаке, касаясь земли разве что случайно.

Почти все время он летал, словно птичка, но все же покидал иногда эфир, и в один их этих редких случаев прогуливался по 72-й улице.

Прямо перед ним шла девушка с огромным чемоданом.

Теперь слушайте внимательно. Рассказывая эту часть, Фредди очень волновался, и я, по совести, не нахожу ничего дурного в его поступках. Чист как слеза.

Припомним, что блаженство, предшествующее браку, наделяет нас особым, безупречным рыцарством. Во всяком случае, так говорит Фредди. Ходишь, совершенно как бойскаут, ищешь добрых дел. В тот день Фредди всучил деньги трем подозрительным субъектам, погладил по головке четырех мальчиков и спросил каждого, не хочет ли он стать президентом. Улыбался он до боли в щеках. Словом, млеко милости распирало его, когда он увидел девушку, шатающуюся под тяжестью чемодана.

Если бы она была хороша, он бы как-то удержался. Верность невесте велела исключить красавиц из числа несчастных. На них он смотрел сухо, да и вообще не смотрел. Что-то подсказывало ему, что Мэвис это больше понравится.

Однако чемоданная девица красоткой не была. Мало того, она была уродкой. Судя по виду, мозговитый магнат выбрал секретаршей именно ее, чтобы угодить супруге. Тем самым, Фредди не колебался. У девушки должна была вот-вот сломаться спина, а голос невесты шептал: «Ну что же ты!»

Он ринулся вперед, словно воспитанный мустанг.

— Простите, — сказал он. — Не мог бы я помочь вам с этой штукой?

Девушка взглянула на него сквозь очки и, возможно, подумала, что он достоин доверия. Во всяком случае, чемодан она дала.

— Куда несем? — осведомился Фредди.

Девица сообщила, что живет она на 69-й улице, Фредди одобрительно крякнул, и они пошли, а там пришли к дому, в котором на 4-м этаже, в кв. 4В, обитала страдалица.

Вы скажете, что, доставив девушке чемодан, надо бы промолвить «пип-пип!» и убраться восвояси. По-видимому, вы правы, но приглядимся к фактам. Этаж, как мы знаем, четвертый. Лифта нет. Жара. А в чемодане, судя по весу, стальные болванки.

Словом, к концу пути Фредди устал, а потому не попрощался, но рухнул в кресло.

Девица тем временем благодушно болтала. Если Фредди не спутал, звали ее Майра Дженнингс, служила она в конторе, занимавшейся импортом натурального шелка, а сейчас вернулась из отпуска. Фотография на стене являла ее мать, обитавшую в штате Коннектикут. Подруга, с которой она (девица, а не мать) снимала вместе квартиру, еще отдыхала. Ну, и прочее, в таком роде. Милая домашняя болтовня.

Только девица перешла к тому, что совершенно обожает Рональда Кольмана, но все же Уильям Пауэлл совсем неплох, в квартиру ворвались, что характерно для Нью-Йорка. Если вы там живете, вы и не заметите. Взглянете через плечо, бросите: «Ну, что это?» — и будете дальше ловить Лос-Анджелес.

Однако Фредди с непривычки немного заволновался. Судите сами: сидишь, слушаешь, а тут выламывают дверь, и появляется солидный субъект, с усами и в котелке, а за ним маячат еще два субъекта, тоже не маленьких.

— Тэ-эк! — говорит субъект с большим чувством.

Фредди испугался. Он решил, что перед ним — бандиты.

— Сдается мне, — продолжил субъект, — дело ясно.

Двое-на-площадке кивнули.

— Ну! — сказал один.

— Яснее некуда, — поддержал другой.

— М-дэ, — резюмировал первый субъект. — Именно. Яснее некуда.

Мисс Дженнингс, сметавшая пыль с материнской фотографии, наконец их заметила и сказала:

— Что вы имеете в виду?

Субъект закурил сигару, его сподвижники — тоже.

— Ну-ну, миссис Сильвер! — промолвил он. — Все в порядке.

— А то! — подхватили сподвижники.

— Ребята, — обратился к ним субъект, — вы свидетели.

— А то! — подтвердили они.

— Так, значит, и скажете, что застали миссис Сильвер наедине с этим рылом.

— А то!

— Порядок, — подытожил субъект. — Чего ему еще, супругу?

Тут Фредди с болезненным чувством понял, что это не бандиты, а сыщики. Мог бы, в конце концов, опознать по котелкам! С толку его сбило то, что они не курили. Как только закурили, все стало ясно.

Он охнул. Нет, он даже вскрикнул, понимая, куда завело его неуместное рыцарство. Прямо скажем, попал в переплет. С самыми лучшими намерениями оказался одним из этих самых развратников!

Девушка, однако, не робела. Вскинув голову, расправив плечи, твердо стоя на полу, она смотрела сквозь очки на сыщиков.

— А не скажете ли, шутки ради, — спросила она, — где мы сейчас находимся?

— То есть как это — где? — взревел субъект. — В квартире 4А. У миссис Сильвер. Я — из агентства NN. Нанят вашим супругом. Ну как, сойдет за шутку?

— Еще бы, — отвечала девушка. — Я не миссис Сильвер. Я вообще не замужем. А это — квартира 4В.

Субъект дернулся, напомнив Фредди лорда Блистера, когда тот съел тухлую устрицу.

— Не может быть! — выговорил он.

— Вот именно, — согласилась девица.

— Не туда попали?

— То-то и оно.

Воцарилось недолгое молчание.

— Ясно, — сказал вспомогательный субъект, отличавшийся сметливостью. — Мы попали в другую квартиру.

Третий с ним согласился.

Вели они себя неплохо. Котелков они не сняли, сигар не бросили, но заплатили за дверь. И ушли, причитая, что это их первая ошибка за два десятка лет.

Сердечно посмеявшись с девицей над этим эпизодом, Фредди схватил такси и поехал на 46-ю улицу, поскольку сговорился с графом и Мэвис встретиться в Ритц-Карлтон, и немного запаздывал. По пути он хихикал, предвкушая, как повеселит их своей историей. Да уж, на сей раз они засмеются.

Дело в том, что Мэвис и ее папаша не слишком баловали вниманием его рассказы. Как вам известно, при нужных условиях, он — душа общества. Сбейте два-три добрых коктейля, наведите на занятную тему, и ему цены не будет. А вот если этого нет, он скован, особенно — с Бодшемом.

Никто не любит, чтобы будущий тесть считал тебя слабоумным и глухонемым, а потому Фредди радовался предстоящей возможности.

И впрямь, старый граф будет икать и плакать от смеха, равно как и его дочь.

— Великолепно! Великолепно! А, Ван Спрунт! Прошу, мой будущий зять, Фредерик Виджен. Весьма занятный юноша. Вот послушайте, как сыщики вломились не в ту квартиру. Лопнете, честное слово! Замечательный юноша.

Ну, и прочее, в таком духе. Что? Это я говорю, что думал Фредди.

Рассказать свою историю за дыней он не смог, поскольку Бодшем безостановочно бранил социалистов, нападающих на Палату лордов. Когда подали котлеты с пюре, Мэвис поделилась мыслями о Душе Америки. Словом, до самого кофе случая не представилось.

— Э-э… — начал Фредди, уловив секунду молчания, — сегодня со мной случилась очень смешная штука. Я бы сказал, бесподобная. Рекомендую распустить пояса.

Беспечно закурив сигарету, он приступил к рассказу. Говорил он хорошо. Поверяя прошлое, сказал он мне, он не вспомнил лучшего повествования. Суровые лица слушателей только раззадоривали его. Ему нравилась сдержанность. Действительно, такую историю нельзя портить хихиканьем. Надо терпеливо ждать, пока грохнет смех.

И вдруг, непонятно когда, он заметил какие-то неполадки, что-то такое в атмосфере. Сами знаете, что бывает, если шутка не дошла. Бодшем смахивал на треску, затаившую дурные мысли, Мэвис смотрела как-то странно.

Он кончил. Все молчали. Мэвис посмотрела на Бодшема, Бодшем — на Мэвис.

— Я не совсем поняла, — сказала дочь графа. — Ты не был знаком с этой особой?

— Конечно, не был, — ответил Фредди.

— Вот как?

— Я ее пожалел.

— Во-от как?

— Просто сердце кровью обливалось.

— Во-от ка-ак?

Старый Бодшем с присвистом вздохнул.

— Разрешите спросить, — осведомился он, — часто ли вы — э — пристаете на улице к особам противоположного пола?

— Подумай о том, отец, — сказала Мэвис голосом, который одним своим звуком погнал бы эскимоса к печке, — что эта особа, вероятно, очень красива. Здесь много смазливых лиц. Тогда тебе будет легче понять Фредерика.

— Она уродка! — взвыл Фредди. — Чучело!

— Во-о-от как?

— В очках, колченогая…

— Во-от?

— А я думал, — обиделся Фредди, — что вы оцените мою галантность.

— М-да?

Все помолчали.

— Мне пора, отец, — сказала Мэвис. — Надо кое-что купить.

— Пойти с тобой? — спросил Фредди.

— Я бы хотела побыть одна.

— Пора и мне, — сказал Бодшем. — Надо подумать.

— Подумать? — повторил Фредди.

— Именно. И очень серьезно. Да. Серьезно.

— А Фредерик докурит сигарету, — сказала Мэвис.

— Да, — согласился ее отец. — Докурит.

— Минутку! — заблеял Фредди. — Честное слово, она похожа на пугало с миннесотских полей.

— Вот как? — спросила Мэвис.

— Да ну? — спросил граф.

— Пошли, отец, — подвела итог бывшая невеста.

А Фредди остался один, достаточно печальный.

Стояло солнечное утро, когда Фредди сел в такси у отеля и поехал от центра к дальним улицам. На 69-й он взял себя в руки и начал нелегкое восхождение. Довольно скоро он позвонил в квартиру 4В.

Ответа не было. Он позвонил снова, потом постучался. Мало того, он ударил в дверь ногой. Никто не откликался, и, рано или поздно, он решил, что Майры нету.

Этого он не предвидел и прислонился к стене, обдумывая, что делать, но тут открылась другая дверь, и показалась женщина.

— Здрасте, — сказала она.

— Здрасте, — сказал Фредди.

Судя по его словам, говорил он неуверенно, определив сразу, что Мэвис эту женщину бы не одобрила. Другая порода. Глаза голубые, без очков. Зубы белые, ровные. Волосы — золотые.

Видимо, вставала она поздно — к половине четвертого успела надеть только халатик и домашние туфельки. Халатик, заметим, светло-розовый, был всплошную покрыт какими-то птицами. Фредди решил, что это попугаи-неразлучники. Согласитесь, что жениху, повздорившему с невестой, не стоит общаться с золотоволосыми особами в розовых халатиках, усеянными ярко-голубыми птицами.

Однако вежливость есть вежливость. Поэтому, сказав «Здрасте», Фредди улыбнулся сдержанной джентльменской улыбкой.

Он уверяет, что именно так улыбался преподаватель библейской истории престарелой тетушке лучшего ученика; но даму в халатике это подвигло к беседе.

— Нужен кто? — спросила она.

— Вообще-то да, — признался Фредди. — Вы мне не скажете, где мисс Дженнингс?

— Кто-кто?

— Джен-нингс.

— Как это?

— Джен-нин-гс.

— А по буквам?

— Да точно так же. Сперва «д», потом много «н» и «г».

— То есть мисс Дженнингс?

— Точно.

— Вот что, — честно сказала дама. — Я ее в жизни не видела. И не слышала. Знать ее не знаю. Она для меня — тьфу! И вот еще что. Я полчаса ломаю спину, пытаюсь открыть окно. Ничего не выходит. Так-то, мой милый! Что посоветуете?

— Не открывать.

— Да ведь жарко!

— Это верно.

— Я просто задыхаюсь. Да. Задыхаюсь. Уф-фуф.

Раньше Фредди ответил бы: «Вот как?» или «Желаю удачи», — но если уж человек вступил на стезю рыцарства, обратного хода нет. Как говорится, вторая натура.

Поэтому он снова улыбнулся и спросил, чем может помочь.

— Ах, мне стыдно вас затруднять!

— Что вы, что вы!

— Это так неделикатно!

— Ни в малой мере, — заверил Фредди, преображаясь на глазах. — Рад служить.

И он пошел за ней в квартиру.

— Вот, — сказала особа. — Окно.

Фредди его осмотрел. Потом подергал. Оно стояло насмерть.

— Ну что теперь за работа? — сурово заметила хозяйка. — Как завинтят, не отвинтить. А то распахнется, еще вывалишься.

— Такова жизнь, — сказал Фредди.

Несколько минут было слышно только его пыхтение.

— Ну как? — спросила особа.

— Голова кружится, — сказал Фредди. — Наверное, давление повысилось.

— Я бы на вашем месте отдохнула. Какой-то вы красный.

— Мне жарко.

— Снимите пиджак.

— Спасибо.

— И воротничок.

— Мерси.

Ему стало получше. Стиснув зубы, он кинулся на окно.

— Выпейте, — предложила хозяйка.

Это ему понравилось. Он рухнул в кресло и вывалил язык. Вскоре в его руке засверкал пенящийся кубок.

— Это я из дому привезла, — сообщила хозяйка.

— Откуда?

— Из до-му.

— А разве тут не ваш дом?

— Сейчас — мой, но раньше я жила в Утике. Эту штуку сделал мистер Сильвер. Хоть раз в жизни сделал что-то путное!

Фредди задумался:

— Мистер Сильвер? Откуда я знаю это имя?

— Лучше бы я его не знала, — заметила хозяйка. — Ну, гад!

— Кто?

— Гад. Мистер Сильвер. Нет, дальше некуда!

Жидкость, которую потреблял Фредди, затуманила его разум.

— Я не совсем понимаю, — сказал он. — Кто это, мистер Сильвер?

— Да Эд, мой муж. Ревни-ивый — у-ух!

— Что?

— У-ух.

— В каком смысле?

— Я ж вам говорю. Ну, я ему показала. Вы подумайте, циник! Идеалов нет.

— У кого?

— У Сильвера.

— То есть у вашего мужа.

— Ну!

— А… — понял Фредди. — Ясно, ясно.

По-видимому, мистер Сильвер изготовил чистый купорос, но как только ты попривыкнешь к тому, что макушка у тебя скачет, словно крышка кастрюли, он даже приятен. Быть может, у мистера С. нет идеалов, но он знал, что делать с перегонным кубом и картошкой.

— Он разбил мне сердце, — сказала хозяйка.

— Что?

— Сердце.

— Кто?

— Сильвер.

— Мистер Сильвер разбил вам сердце?

— Ну! Своими низкими подозрениями.

Фредди был шокирован:

— Он вас подозревал?

— А то!

— Мистер Эд Сильвер?

— Он самый.

— Тут не обрадуешься.

— Золотые слова.

— Бедная вы, бедная, — сокрушился Фредди и прибавил, — миссис Сильвер.

— Может, руку мне погладите?

— Поглажу, — согласился он и погладил.

Мало того, он сжал эту руку. Судя по его словам, он относился к ней, как брат — к несчастной сестре.

Тут дверь распахнулась, и ввалились тяжелые тела, все как одно — в котелках.

Фредди испытал странное чувство, словно все это уже видел. Врачи полагают, что дело — в полушариях мозга, которые не очень хорошо стыкуются. Словом, он испытал такое чувство. Быть может, он видел котелки в предыдущей инкарнации.

— А? — спросил он. — Что надо?

И туг мозги его прояснились, полушария встали на место, и он узнал субъекта, прервавшего его беседу с Майрой Дженнингс.

Правда, в тот раз главный субъект смутился. Он растерялся. Но сейчас глядел веселее, словно достиг цели.

— Порядок, ребята, — сказал он.

Остальные субъекты кивнули. Один из них заметил: «То-то и оно!», другой — «Чтоб мне лопнуть!»

Главный субъект пристально вглядывался в Фредди.

— А черт! — вскричал он. — Опять этот тип! Ребята, — почтительно сказал он, — взгляните на него. Глядите, глядите. Чемпион! Какой прыткий, а? Куда ни придешь, он тут. Даже без велика.

Фредди ощутил, что самая пора поставить субъектов на место.

— Разрешите объяснить… — начал он.

Субъект нагло хмыкнул:

— Что, опять мы не в той квартире?

— И да, и нет, — ответил Фредди.

— То есть как? Это — 4А.

— Верно, — согласился Фредди. — Не спорю. Это — 4А. Но, слово джентльмена, с этой леди мы не… знакомы.

— Не знакомы?

— Ни в малейшей степени.

— Вот как? — сказал субъект. — Тогда что она делает у вас на коленях?

С немалым удивлением Фредди понял, что он прав. Когда она туда села, он сказать не мог, но догадался, что именно поэтому не мог величественно встать.

— Ах ты Господи! — воскликнул он. — Вы правы.

— А то!

— Ай-я-яй! — заметил Фредди. — А-я-я-яй!

Он был очень удивлен, в чем и признался.

Тут в беседу вступила хозяйка.

— Слушайте, — сказала она, — как Бог свят, я его в жизни не видела.

— Что же он у вас делал?

— Открывал окно.

— Оно закрыто.

— Знаю.

— Странно… — сказал субъект. — А, ребята?

— Ну! — сказал второй субъект.

— Ха! — сказал третий.

Первый сурово смотрел на миссис Сильвер.

— Стыдитесь! — сказал он. — Я потрясен. Да. По-тря-сен. И они тоже.

Теперь Фредди мог бы встать, и встал, и кинулся бы на субъекта, но тот по случайности был корпулентен.

— Вы оскорбляете даму! — сказал он.

— Э?

— Не кричите, — продолжил Фредди, высокомерно глядя на субъекта, — не финтите. Вы оскорбляете даму и, что хуже, в шляпе. Снимите ее!

Субъект смотрел на него. Видимо, он хотел сообщить, что сыщики шляп не снимают, но Фредди, на мой взгляд — зря, ловко дал ему в правый глаз.

После этого, по его словам, все пошло кувырком. Вроде бы поступил правильно, а глядь — ты в камере, и одно твое ухо обрело размеры некрупной цветной капусты. Прибавьте синяки под глазами и шум в голове.

Когда он вручил наутро клерку 50 долларов, вышел на улицу и купил газету, он увидел, что вчерашние события занимают полстраницы в том самом органе, который читает лорд Бодшем за кофе и яичницей.

Как видите, он до того растерялся, что забыл выдумать псевдоним. Мало того, он назвал свое второе имя, «Фотерингей»; но мы его не осудим.

Тем все и кончилось. Резонно или нет, Фредди решил не ждать реакции. Он отплыл вечером, не потрудившись узнать, что думают о происшествии Бодшем и Мэвис. Чуткий человек, этот Фредди. С него хватало догадок.

Теперь он здесь, в Англии, достаточно скорбный и суровый. Сегодня утром он говорил не очень приятные вещи о женщинах.

Мне известно, что уже в Саутхемтоне необычайно хорошенькая девушка уронила сумочку в воду. А Фредди сложил руки и мрачно уставился вдаль. По его словам, девы в беде должны искать других рыцарей, ибо с него хватит.

Ежегодный концерт клуба «Трутни» только что кончился, и небольшая группа, собравшаяся напоследок в баре, признала, что жемчужиной программы был шестой номер, конкретней — комический диалог Сирила Фотерингей-Фиппса, именуемого Чайник, и Реджинальда Твистлтона-Твистлтона, alias Мартышки. Сирил с рыжей бородой и Реджинальд в прекрасных зеленых баках играли бесподобно. Их блистательные реплики поистине очаровали публику.

— И что странно, — сказал один Трутень, — они лучше, чем в прошлом году. Как-то глубже.

Другой Трутень умудренно кивнул.

— Да, я тоже это заметил, — сказал он. — Но есть причина. Недавно они прошли через испытания, преобразившие их душу. Правда, из-за тех же испытаний номер мог сорваться. Известно ли вам, что они чуть не отказались выступать?

— Быть не может!

— Может. У них испортились отношения, а могли и вообще рухнуть. Одно время они почти не разговаривали.

Слушатели усомнились. Они напомнили, что эта дружба вошла в поговорку. Образованный Трутень сравнил Ч. и М., ну, с этими самыми, как их.

— Однако, — возразил главный Трутень, — я говорю чистую правду. Две недели назад если бы Чайник сказал Мартышке: «С какой это дамой я тебя видел?» — тот не ответил бы: «Это не дама, а моя жена». Он просто поднял бы брови и отвернулся.

Конечно (продолжал Трутень), поссорились они из-за женщины, некоей Анджелики Бриско, дочери преподобного П.П. Бриско, пасшего души в Мейден Эгсфорд (Сомерсетшир). Расположена деревушка в десяти — двенадцати милях от морского курорта Бридмут, где в магазине Торпа и Уиджера неразлучные друзья увидели прекрасную даму.

Поехали они в Бридмут отчасти ради гольфа, отчасти — ради отрешения от суеты, необходимого при подготовке диалога. Тем утром, о котором я веду речь, они зашли к Торпу и Уиджери, чтобы купить то и се, и там увидели девушку неслыханной красоты, которая только что заплатила за пять фунтов бекона. Пока они стояли и смотрели, она сказала приказчику:

— Ну вот. Пошлите, пожалуйста, в Мейден Эгсфорд, дом викария, мисс Анджелике Бриско.

И ушла; а Чайник с Мартышкой, словно опаленные молнией, нервно купили сардин, а также кусок хорошего масла. Потом они притихли, а после обеда Мартышка сказал Чайнику:

— Вот что, Чайник…

А Чайник сказал:

— Да?

— Вот что, — продолжил Мартышка, — ты уж прости, но мне надо съездить в Лондон денька на два. Дела, понимаешь! Ничего, что я тебя брошу?

Чайник с трудом скрыл радость. Увидев эту девушку, он сразу понял, что надо заехать в Мейден Эгсфорд, и гадал, куда же деть тело, то есть Мартышку.

— Ну что ты! — сказал он.

— Вернусь, как только смогу.

— Не торопись, — сердечно сказал Чайник. — Диалогу это пойдет на пользу. Любой актер знает, что хуже всего — слишком много репетировать. В общем, не торопись.

Наутро (конкретней — в субботу) Мартышка сел в поезд, а попозже Чайник, собрав вещички, перебрался в Мейден Эгсфорд, где поселился в «Гусе и кузнечике». Устроившись в номере, он пошел в бар освежиться, и его влюбленный взор тут же различил Мартышку, беседующего с девицей, продающей напитки.

Оба не столько удивились, сколько смутились.

— Привет! — сказал Чайник.

— Привет! — сказал и Мартышка.

— Значит, ты здесь?

— Да. И ты здесь?

— Да.

Они немного помолчали.

— Не поехал в Лондон? — спросил Чайник.

— Нет, — ответил Мартышка.

— Ы… — сказал Чайник.

— А ты не в Бридмуте?

— Нет.

— Ы…

Они помолчали снова.

— Сюда приехал? — спросил Мартышка.

— Да (Чайник). И ты, я смотрю, тоже.

— Да. Какое совпадение!

— Чудеса.

— Ну, ваше здоровье.

— Пип-пип!

Чайник осушил бокал по возможности браво, но душа его скорбела. Он мог помножить два на два и понимал, что Мартышку привела сюда любовь. Это было неприятно. Позже он говорил мне, что именно тогда подумал, не сбежать ли, махнув рукой на диалог. Какие диалоги, какие остроты с таким низким изменником?

Беседа не шла, и Мартышка, суховато извинившись, отправился наверх. Чайник слушал отчет девицы о том, как действуют огурцы на ее желудок, когда появился молодой человек в костюме для гольфа и галстуке их школы.

Ну, сами знаете, что бывает, если ты увидишь былого собрата среди незнакомых. Вы кидаетесь к нему раньше, чем он поймет, в чем дело. Именно так собирался поступить и Чайник, когда бармен сказал:

— Здравствуйте, мистер Бриско.

Пораженный Чайник переспросил нервным шепотом:

— Бриско?

— Да, сэр.

— Из дома, где викарий?

— Да, сэр.

Чайник затрясся, как желе. Ее брат — его соученик! Есть ли связь сильнее школы? Да он и ему вроде брата.

Чайник прямо направился к столику, где сидел новоприбывший.

— Вижу, у вас галстук… — начал он.

Бриско нервно дернулся, но понял, что выхода нет, и слабо улыбнулся.

— Джину? — предположил он.

— Да я уже пью, — ответил Чайник. — Можно, я к вам переберусь? Это же чудеса! Добрая старая школа!

— О да…

— Кажется, я учился позже класса на два, — предположил Чайник, поскольку Бриско был немолод, лет двадцати восьми. — Моя фамилия Фотерингей-Фиппс. А вы Бриско, да?

— Да-а…

Чайник что-то проглотил.

— Ы… А… Э… Кажется, я видел вашу сестру. Вчера. В Бридмуте. — Он приятно покраснел. Точнее, он побагровел и понял, что тайна раскрыта.

— Видели вчера, вот как? — спросил тем временем Бриско.

— Да.

— А сегодня уже здесь!

— Э-э… да.

— Ну-ну!

Они помолчали. Чайник бледнее не стал.

— Хотите с ней встретиться? — осведомился Бриско.

— О да! Я ее видел недолго, она покупала бекон, но мне показалось, что она ослепительна.

— Пожалуй.

— То есть я почти не разглядел, но есть в ней что-то этакое…

— Не без того.

— Я только взглянул, но сразу понял, что у нее чистая душа. Скажем, — совсем разошелся Чайник, — как у ангела.

— Да, встретиться вам надо, — сказал Бриско и покачал головой. — Но толку не будет.

— Почему? — забеспокоился Чайник.

— Ну, вы же знаете девушек. Вечно у них причуды. Сейчас она готовит ежегодный школьный праздник. Сразу видно, что вы человек умный, насмешливый. Тут не захочешь, а состришь. Смеяться она будет, это да, но на самом деле обидится.

— Да я ни за что на свете!

— Ну хорошо. Предположим, что вы удержитесь. Тогда она попросит ей помочь. Это выше человеческих сил.

Чайник затрепетал. На такое он и не надеялся.

— Вы хотите сказать, что она разрешит мне…

— Неужели вы рискнете?

— Конечно! Конечно!

— Тогда дело в шляпе. Сейчас она за мной заедет.

И точно, минуты через две мелодичный голос позвал кого-то, откликавшегося на имя «Дурашка».

Бриско вывел Чайника на улицу, где стояла двухместная машина, и представил его Анджелике. Она улыбнулась, равно как и Чайник. Бриско сообщил, что его школьный друг горит желанием помочь с праздником. Анджелика улыбнулась снова, Чайник тоже. Уезжая, она напомнила, что подготовку начинают ровно в два, в понедельник.

За обедом Чайник с Мартышкой отрабатывали диалог. Они обычно делали это за едой, поскольку заметили, что жевание обостряет разум. Но сегодня любой увидел бы, что это не так. Как-то все шло натянуто, или, скажем, вяло. Мартышка сказал, что у его тетки ревматизм, но не дождался ответа. Чайник сообщил, что его отец не может встретиться с должниками, и Мартышка откликнулся: «А хочет?» Но не было в этом огня и даже искры. Наконец они угрюмо умолкли, и тут заглянула девица из бара.

— Мистер Фиппс, — сообщила она, — мисс Бриско просили передать, чтобы вы пришли немного пораньше. Так, в четверть второго. Очень много дел.

— С удовольствием, — ответил Чайник, немного смущенный, поскольку друг его явно зашипел.

— Я ей передам, — сказала девица.

Когда она ушла, Чайник заметил, что Мартышка прожигает его взглядом.

— Что это значит? — спросил былой друг.

Чайник притворился беспечным.

— Ах, ничего! У них тут школьный праздник. Дочь викария, такая мисс Бриско, хочет, чтобы я зашел ей помог.

Мартышка заскрипел зубами, но не очень успешно, поскольку он ел пюре. Зато по столу он стучал так, что костяшки побелели.

— Значит, ты втерся к ней в доверие? — спросил он.

— Что за тон, Реджинальд!

— Какой еще тон? Нет, какой тон? Как хочу, так и говорю. А ты — мерзавец. Столько лет дружили!.. Заполз, понимаете, сюда и обольщает ту, кого я люблю!

— Да ты…

— С меня хватит!

— Да я…

— Сказано, все!

— Да я ее тоже люблю! Разве я виноват, что мы оба ее любим? Если кто-то кого-то любит, он не обязан убить свои чувства ради еще кого-нибудь. В любви каждый — за себя. Что, Ромео уступил бы Джульетту? То-то и оно. Так что я не понимаю…

— Па-просил бы… — вставил Чайник.

Они замолчали.

— Фотерингей-Фиппс, — сказал наконец Мартышка, — не передадите ли горчицу?

— Пожалуйста, Твистлтон-Твистлтон, — надменно ответил Чайник.

Три Трутня ушли в курилку. Вскоре туда явился четвертый и предложил купить практически новый томик Теннисона. Судя по тону, он не очень надеялся на успех; и не ошибся. Трутни сказали: «Нет». Один из них даже сардонически хмыкнул.

Пришелец поспешил объясниться:

— Он не мой. Он Фредди Виджена.

Старший из Трутней был искренне шокирован:

— Фредди купил Теннисона?

Младший сказал, что это подтверждает его подозрения. Фредди спятил.

— Ничего подобного! — сказал Трутень-с-Теннисоном. — Мотивы у него безупречные. То был стратегический ход, на мой взгляд — очень тонкий. Он хотел улестить девушку.

— Какую?

— Эприл Кэрроуэй. Жила она в Вустере, в местечке под названием Тадсли. Фредди собирался ловить там рыбу. Уезжая из Лондона, он встретил дядю, лорда Блистера, который посоветовал ему непременно зайти в Тадсли-корт, где обитала его давняя приятельница леди Кэрроуэй. Так Фредди и сделал сразу по приезде и, проходя по саду, услышал девичий голос, такой мелодичный, что заглянул в беседку, откуда он доносился. Тут он покачнулся и чуть не упал.

По его словам, девица была совершенством. Он был потрясен; он бы и сам не выдумал такой красоты. Ему и в голову не приходило, что в этих местах живут столь прекрасные дамы. Мысли о рыбной ловле поблекли; он понял, что находиться надо в Тадсли-корте, словно фамильный призрак.

Немного придя в себя, он расслышал, что девица читает стихи небольшой суровой девочке с зелеными глазами и вздернутым носом. Естественно, ему захотелось узнать, что это за стихи. В ухаживании очень важно единство вкусов. Выясни, что любит она, и — глянь! — в тебе видят родственную душу.

Тут ему повезло. Девушка замолчала, положила книжку в подол, переплетом кверху, и уставилась в сторону северо-северо-востока, как свойственно ее полу, когда он устал от чувств. Увидев название, Фредди кинулся на почту и послал в Лондон телеграмму, чтобы ему прислали собрание сочинений лорда Теннисона. По его словам, он испытывал облегчение. Кто их знает, девушек! Могла она читать и Браунинга.

На следующий день, явившись в Тадсли-корт, Фредди зашел к леди Кэрроуэй и был представлен Эприл, ее дочери, а также зеленоглазой особе, которая оказалась младшей сестрой по имени Пруденс. Прекрасно. Однако не успел он бросить на Эприл пламенный взгляд, хозяйка произнесла что-то вроде «капитан Бредбери», и, как ни прискорбно, оказалось, что есть еще один гость. В кресле, с чашкой чаю и крупным пончиком, сидел корпулентный субъект.

— Капитан служит в Индии, — пояснила леди Кэрроуэй. — Он в отпуске. Снял домик выше по реке.

— Да? — сказал Фредди, явно намекая на то, что это очень неприятно.

— Мистер Виджен, — сообщила хозяйка, — племянник моего старого друга лорда Блистера.

— Да? — сказал и Бредбери, прикрывая зевок огромной ладонью. Становилось ясно, что дружба не заладилась. Капитан ощущал, что мир, достойный героев, не подходит для всяких Видженов; Фредди тоже не радовался загорелому усатому субъекту с глубоко посаженными глазами.

Однако он быстро оправился. Когда прибудет Теннисон, каждый займет свое место. Усы — еще не все, и загар — не все, не говоря о глубоко посаженных глазах. Для утонченной девушки главное дух, а за следующие дни Фредди ощутил, что этого духа в нем — на шестерых. Тем самым, он стал душой общества, и до такой степени, что вскоре капитан отвел его в сторону и посмотрел на него, как смотрел бы на афганца, который крадет полковые ружья. Только теперь оценил Фредди его размеры. Он и не знал, что наши воины так крупны.

— Скажите-ка, Приджен…

— Виджен, — поправил Фредди.

— Скажите, Виджен, вы тут надолго?

— О да!

— Я бы вам не советовал.

— Не советовали?

— Ни в коей мере.

— Но мне нравится пейзаж.

— Без глаз все равно его не увидите.

— А куда они денутся?

— Да так, утратите…

— Почему это?

— Не знаю. Такое у меня чувство. Бывает, Приджен, бывает. Ну пока, — и капитан вскочил в двухместную машину, как цирковой слон — на бочку. Фредди же пошел в «Голубого льва», где находилась его ставка.

Один Трутень лежал в больнице со сломанной ногой, поскольку попытался проехать на спортивной машине через Мраморную арку, и его добрый собрат заглянул к нему, чтобы поделиться сплетнями. Немощный Трутень играл с сестрой в шашки, и гость его, присев на постели, поел винограда. Тогда больной спросил, как дела на свете.

— Ну что ж, — отвечал посетитель, — лучшие умы клуба бьются над страшной тайной.

— А в чем дело?

— Ты что, не слышал?

— Ни слова.

Гость удивился, и настолько, что проглотил две виноградины.

— Да Лондон ходит ходуном! Обычно считают, что тут не без четвертого измерения. Сам знаешь. Случится что-то странное, спросишь кого-нибудь умного, а он покачает головой и скажет: «А, четвертое измерение!» Странно, что ты ничего не слышал.

— У меня еще никто не был. Так в чем дело? В чем тайна?

— В шляпах.

— То есть как?

— А так. Перси Уимболт и Нельсон Корк купили по цилиндру.

Страдалец умудренно кивнул:

— Ясно. Один купил Перси, другой — Нельсон.

— Вот именно. Один плюс один — два.

— А в чем же здесь тайна?

— В том, что Элизабет Ботсворт и Диане Пентер шляпы не понравились.

— Это бывает.

— Они же от Бодмина.

Страдалец подскочил:

— Как?

— А вот так.

— Не волнуйте пациента, — сказала сестра, до сих пор в разговор не вступавшая.

— О, сестра, сестра! — сказал больной. — Вы плохо расслышали. Если бы вы расслышали хорошо, вы бы узнали, что Перси Уимболт и Нельсон Корк купили цилиндры у Бодмина — да-да, у Бод-ми-на — и те им не подошли. Это невозможно.

Говорил он пламенно, и гость кивал. Часто говорят, что молодое поколение ни во что не верит, но это не так, оно верит в шляпы от Бодмина. Как говорится, одна из вечных истин. Признайте, что такая шляпа дурна, и вы на прямом пути к сомнению, расколу и хаосу.

— Естественно, — продолжал гость, — Перси и Нельсон стояли насмерть.

— Насмерть?

— Да. Стояли.

— Вы не расскажете с начала? — осведомилась сестра.

— Охотно, — отвечал гость, подкрепляясь виноградом. — Держитесь, сестрица.

— Так страшно?

— Еще бы! С начала и до конца.

Надо вам знать, друг мой сестрица (сказал гость), что Перси Уимболт и Нельсон Корк должны быть очень осторожны. Они не могут просто напялить любой колпак. Перси дороден, высок, и голова у него арбузом; Нельсон изящен, и голова его больше напоминает орех.

Тем самым, вы признаете, что угодит им лишь истинный мастер, а потому они ходят к Бодмину. Помню, Перси сказал, что верит в Бодмина, как юный священник — в епископа, и не сомневаюсь, что Нельсон сказал бы то же самое, если бы додумался.

В то утро, с которого я начинаю свой рассказ, они встретились у входа в святая святых.

— Привет, — заметил Перси. — Шляпу покупаешь?

— Да, — отвечал Нельсон. — И ты тоже?

Перси кивнул, оглянулся и еле слышно прибавил:

— Есть причины!

— Интересно! — сказал Нельсон. — И у меня они есть.

Перси снова огляделся и еще понизил голос.

— Нельсон, — спросил он, — ты знаешь Элизабет Ботсворт?

— Естественно.

— Хороша, э?

— Не без того.

— Я бы сказал, прекрасна.

— Вот именно.

— Да-да! Хрупкая, нежная, миниа… — ну, как это? Словом, ангел в человеческом образе.

— А они не все в человеческом образе?

— Думаешь, все? — откликнулся Перси, нетвердый в ангелологии. — Ладно, — он покраснел, — я ее люблю. Мы встретимся в день скачек, и я очень надеюсь на эту шляпу. До сих пор мы встречались только в усадьбах, и она меня в цилиндре не видела.

— Вот это совпадение! — удивился Нельсон. — Я покупаю шляпу по той же самой причине.

Перси содрогнулся и выпучил глаза.

— Чтобы пленить Элизабет Ботсворт? — вскричал он.

— Нет-нет, — утешил его Нельсон. — Что ты! Мы с ней большие друзья, но и только. Я хочу поразить своей шляпой ту, кого люблю.

— Кто это? — заинтересовался Перси.

— Диана Пентер, внучка моей крестной. Странное дело! Мы знакомы с детства, можно сказать — вместе выросли, но я только сейчас в нее влюбился. Что там, я ее боготворю от самой макушки до дивных ножек.

Перси немного подумал.

— Да, большое расстояние. Мы с Дианой очень дружим, она прелестна, но немного высока, ты не считаешь?

— Это мне и нравится. Она — как статуя. Нет, как греческая богиня. И потом, ты тоже высоковат для Элизабет.

— Да, — признал Перси.

— В общем, я ее люблю, черт меня подери! Люблю, люблю, люблю. И мы с ней завтракаем в первый день скачек.

— В Аскоте?

— Нет. Она не выносит лошадей, и я сам туда не поеду.

— Вот это любовь, — признал Перси.

— Мы встретимся у крестной, на Беркли-сквер. Надеюсь, вскоре после этого ты прочитаешь в «Морнинг пост» интересное сообщение.

Перси протянул руку. Нельсон пылко ее пожал.

И они вошли в мастерскую. Бодмин обмерил их собственными руками и обещал прислать цилиндры в оговоренный срок.

Когда в клубную курилку заскочил котенок, приветствуя Трутней нежным «мяу!», Фредди Виджен, сидевший в углу, охватив голову руками, резко встал.

— Я полагал, — сказал он холодным ровным тоном, — что это убежище для джентльменов, а не взбесившийся зверинец.

И ушел.

Многие удивились.

— В чем дело? — осведомился один Трутень, поскольку в этом клубе не принято распускать чувства. — Они в ссоре?

Другой, компетентный Трутень покачал головой:

— С этим котенком — нет. Просто после визита в Чесс-Перречес он не любит кошачьих.

— Чесс?

— Перречес. Родовое гнездо Делии Прендерби в Оксфордшире.

— Я ее знаю, — сказал еще один Трутень, — очень мила.

— Фредди тоже так думал. Он ее пламенно любил.

— И утратил?

— Вот именно.

— Вот что, — сказал очередной Трутень, — если положить цепочкой тех, кого он любил и утратил, ряд дойдет до Пиккадилли.

— Нет, дальше, — возразил другой, — среди них есть высокие. Не пойму, чего он тратит время. Рано или поздно его отвергают. Лучше бы почитал хорошую книгу.

— С Фредди плохо то, — сказал компетентный Трутень, — что он гонится за летучей звездой. Он недурен, хорошо танцует, прекрасно двигает ушами, и девушка на все это ловится. С этой Делией все пошло лучше некуда, и настолько, что когда она пригласила его в Чесс-Перречес, он купил руководство «Что должен знать жених».

— Странные названия у наших местечек, — заметил первый Трутень.

— Фредди тоже удивлялся, пока туда не приехал. Там он быстро понял, как точны эти слова. Дело в том, что семейство Делии очень любит животных, и жилье их буквально кишит бессловесными друзьями. Собаки чешутся сами, кошки дерут обивку. Говорят, хотя я его и не видел, был там шимпанзе, тоже, без сомнения, чесавшийся. Бывают такие дома в глубинах страны, а этот Чесс располагался в шести минутах от станции.

На этой самой станции Делия встретила Фредди в двухместном авто, и по пути они сердечно беседовали, выказывая взаимную приязнь.

— Предстань в своем лучшем виде, — советовала Делия. — Многие гости совершали непростительные ляпы. Главное — понравиться отцу.

— Конечно, конечно!

— Он бывает… нелегким.

— Ах, в том ли дело! Познакомь меня с ним, большего я не прошу.

— Он не любит молодых людей.

— Меня полюбит.

— Да?

— Еще бы!

— Почему?

— Я обаятельный.

— Да?

— А то как же!

— Обаятельный?

— Вот именно.

Она толкнула его в бок, он толкнул ее, она хихикнула, он засмеялся, она сказала: «Ну, ты и субъект!», он сказал: «Тем живем». Словом, сами видите, до какой фазы они дошли. Ничего конкретного, но любовь уже расцветает в девичьем сердце.

Стоит ли говорить, что по приезде, точнее — при первой встрече с этим Мортимером, Фредди совершил классический ляп, ударив его по затылку тигровым котом?

Поезд немного опоздал, и Делия сразу отвела его в комнату, приказав поскорей переодеться к обеду. Все шло хорошо, пока Фредди не заметил, что на его лучшей рубашке лежит большой кот.

Каждый знает, что такое рубашка. Фредди застыл. Потом, хрипло вскрикнув, схватил кота, вынес на балкон и бросил в бездну. Приземлился он, то есть кот, на затылке проходившего мимо джентльмена.

Обычно Фредди одевался хорошо и проворно, но этот случай подкосил его, и он потерял запонки, мало того — запутался с галстуками. Словом, гонг зазвучал, когда он был еще в рубашке, а выйдя из комнаты, узнал от лакея, что все уже едят bouillon. Естественно, он понесся в столовую и сел рядом с хозяином, когда собравшиеся уже поднесли ко рту полные ложки.

Неудобно, но все же приятно — как-никак, твои и ее колени под одной и той же столешницей. Кивнув хозяину, взирающему на него от главы стола, он пробормотал какие-то извинения и начал блестящую беседу с леди Прендерби.

— Красивые у вас места!

Хозяйка с этим согласилась. Ростом, поджатыми губами и взглядом «ледяное желе» она походила на Королеву-Девственницу. Фредди она не очень понравилась, но на радостях он продолжал блистать.

— И охота хорошая, я думаю?

— Вероятно, многие охотятся.

— Так я и думал. Ах, красота! Летишь по полям, по лесам, а там кого и подстрелишь. Эге-ге-гей, пали, руби и тому подобное.

Леди Прендерби содрогнулась.

— Боюсь, я не разделяю ваших восторгов. Мне исключительно неприятно все, что связано с убийством.

Фредди замолк блюда на два. Пока он собирался с силами, хозяин, приложив руку ко рту, обратился к дочери, сидевшей на другом конце стола. По-видимому, он полагал, что другие его не слышат, однако речь его гремела, словно крики продавца брюссельской капусты.

— Делия!

— Да, папа?

— Кто этот урод?

— Тиш-ш-ш!

— Тиш? Не знаю.

— Нет, Виджен!

— Так Тиш или Виджен?

— Ви-джен.

— Говори четче, не бормочи. Кто его пригласил?

— Я.

— Зачем?

— Он мой приятель.

— Скорее, чучело какое-то.

— Тиш-ш-ш!

— Ты же сказала «Виджен». Сумасшедший, между прочим. Бросается котами.

— Па-па!

— Что «папа»? Ну что, «папа»? Сказано, ко-та-ми. Слабоумный. И с виду противен. Сколько он тут пробудет?

— До понедельника.

— О Господи! — взревел сэр Мортимер. — А сегодня пятница.

Конечно, Фредди страдал, и не очень достойно. С горя он спросил хозяйку, хорошо ли она стреляет. Она ответила, что лишена дикарских свойств и не склонна к пролитию крови, так что ему осталось молчать, несколько отвесив нижнюю челюсть. Тем самым, мы не удивимся, что концу обеда он обрадовался.

Поскольку кроме них с хозяином за столом сидели заплесневелые дамы типа «незамужняя родственница», Фредди понадеялся, что теперь, за портвейном, установит с сэром Мортимером приличные отношения. Он, то есть Фредди, умело замнет инцидент с котом и всячески постарается снять дурное впечатление.

Однако сэр Мортимер встал и вышел в сад. Правда, почти сразу он заглянул в столовую и крикнул: «Нет, бросаться котами!», но вслед за этим исчез.

Фредди растерялся. Он гостил во многих поместьях, но впервые с ним так обошлись, и он толком не знал, как выправить положение. Об этом он и думал, когда голова сэра М. появилась еще раз, а голос произнес: «Котами, трам-та-ра-рам!»

Фредди совсем скис. Делия велела понравиться отцу, а как ему понравиться, если он то исчезает, то возникает? К большому его облегчению, появился старый друг, тигровый кот. Хоть как-то разрядишь душу!

Взяв с хозяйкиной тарелки остаток банана, он метнул им в кота. Тот заорал и убежал. Зато появился сэр Мортимер.

— Вы его ударили? — спросил он.

— Нет, — честно отвечал Фредди, — не ударил.

— Почему же он несся со скоростью сорока миль в час?

— Я хотел угостить его фруктами.

— Попробуйте снова и увидите, что с вами будет.

— Какой прекрасный вечер, — сменил тему Фредди.

— Нет, — ответил сэр Мортимер. — Вечер ему прекрасный, кретину!

Фредди встал. Судя по всему, нервы его не выдержали.

— Присоединюсь-ка я к дамам, — с достоинством сообщил он.

— Очень им сочувствую, — признался хозяин и снова исчез.

По дороге в гостиную Фредди думал. Ума у него мало, но вполне достаточно, чтобы понять, рады ли ему. Словом, в комнату он входил, все еще пытаясь перешибить плохое впечатление. Незамужние дамы, томящиеся в сельской местности, особенно чувствительны к небольшим проявлениям учтивости и внимания в викторианском духе. Соответственно, он сразу кинулся к особе, которая явно не знала, куда поставить чашку из-под кофе.

— Разрешите, — самым сладостным тоном сказал он.

И, рванувшись к чашке, наступил на кошку.

— О, виноват! — воскликнул он, отступая на другую кошку, и, со словами «Pardon, pardon!», сел в кресло на третью.

Все залопотали: «Ах, не за что!» и т. п. и т. д., но прозорливый Фредди заметил короткий взгляд хозяйки. Ситуация был такая, словно царь Ирод зашел на собрание иудейских матерей.

Делия сидела на диване и листала журнал. Фредди влекло в тот угол гостиной. Он нуждался в сочувствии. Он осторожно пересек комнату, слегка потревожив всего двух кошек, и сел на диван. Представьте его смятение, когда он обнаружил, что дева его мечты напоминает шарик мороженого, усыпанный чем-то острым.

— Пожалуйста, ничего не объясняйте, — сказала она. — Я знаю, что есть люди, ненавидящие животных.

— Да я!.. — начал Фредди, взмахнув рукой и сразу же заехав в бок очередной кошке.

Делия подхватила страдалицу на лету. Кстати, то был страдалец.

— Мама, — сказала она, — возьми ты лучше Огастеса. Он раздражает мистера Виджена.

— Да уж, — сказала леди П. — Со мной дорогому коту будет спокойней.

— Мерзопакость какая! — проблеял Фредди. — Я…

— Верно говорят, — вздохнула Делия, — не поживешь вместе — не узнаешь.

— Что вы имеете в виду?

— Да так, ничего.

Она поднялась, подошла к пианино и стала петь бретонские народные песни, предоставив Фредди смотреть альбом с поблекшими изображениями «Тети Эмили в Лландадно, 1893» или «Кузена Джорджа на маскараде».

Так тянулся мирный домашний вечер, пока леди Прендерби не отпустила, со свойственной ей милостивостью, всех спать.

Быть может, вы предположили, что на лестнице, со свечой в руках Фредди думал только о Делии. Но нет. Думал он и о том, что с этих пор путь его разошелся с животным миром поместья. Он, можно сказать, пошел поверху, они — понизу. Где-где, а в его комнате кошачьих быть не должно.

Однако, вспомнив тигрового кота, он обыскал помещение на четвереньках. Кошек не было. Он с облегчением вздохнул, даже запел, но после первого куплета услышал, что ему вторит бас, и, поглядев на кровать, увидел солидную овчарку.

Он посмотрел на нее, она — на него. Было ясно, что собака считает хозяйкой себя, а его — наглым чужаком. Она смотрела на Фредди холодным желтым взором, слегка кривя губы, что помогало заметить длинный крепкий зуб. Кроме того, она пыхтела, одновременно изображая отдаленный гром.

Как тут влезешь в постель? Спать в кресле он не любил. Тем самым, он избрал третий путь, то есть вышел на балкон посмотреть, нет ли где освещенного окна, а за ним — потенциального спасителя.

Окно было, и близко, и он даже не очень громко сказал:

— Послушайте!

Никто не ответил. Он повторил:

— Послу-шай-те!

И прибавил для верности:

— Эй, эй, эй!

На сей раз результаты были. Из окна выглянула леди Прендерби.

— Кто там шумит? — с отвращением спросила она.

Фредди ждал не этого, но ничего не попишешь; и он ответил:

— Фредерик Виджен.

— Вам непременно надо петь на балконе?

— Я не пел. Я кричал: «Послушайте!»

— Что вы кричали?

— «Послушайте». Такой, знаете, крик души. У меня тут собака.

— Какая?

— Овчарка.

— А, это Вильгельм. Спокойной ночи, мистер Виджен.

Окно закрылось. Фредди взвыл:

— Послушайте!

Окно приоткрылось, и леди П. сказала:

— Однако!

— А что мне делать?

— Делать?

— Да с этой овчаркой!

Леди П. немного подумала.

— Бисквитов не давать. Когда вам принесут чай, не давать и сахара. Можно налить в блюдце молока. Он на диете. Спокойной ночи, мистер Виджен.

Фредди понял, что в диету не входит отказ от мяса, скажем — его собственного. Что же делать, что делать?

Методы, конечно, есть. Можно спрыгнуть с балкона, благо тут невысоко, и переночевать на клумбе. Можно свернуться на полу. Можно поискать местечко в доме.

Последняя идея понравилась ему больше всего. Одно опасно: когда он пойдет к двери, собачка сможет решить, что он — вор. Что ж, придется рискнуть. И через минуту он шел на цыпочках по ковру с осторожностью канатоходца, подзабывшего технику дела.

Что говорить, опасность была. Когда он начал свой путь, собака вдумчиво лизала подушку. Когда он дошел до ничейной земли, она вскочила, а он тут же взлетел на гардероб. Казалось бы, вот тебе спальное место, как ни обидно это гордому духу. С овчаркой, в конце концов, не поспоришь; и он стал устраиваться поудобнее, но тут в комнату вошло неведомое создание, скорее всего — помесь коврика и чистилки для перьев. Как выяснилось позже, то был пекинес.

Видимо, сомневалась и овчарка. Она встала, подняв брови, и медленно двинулась вперед. Потом, несмело подняв лапу, перевернула пришельца и, наконец, принюхалась.

Лучше бы ей этого не делать. Пекинесы — гордые твари, особенно самочки. Чего-чего, а панибратства они не терпят. Что-то взорвалось, и овчарка опрометью выбежала, поджав хвост. Пекинес несся за нею. Шум борьбы, донесшийся с лестницы, усладил слух страдальца. Он не жалел овчарку, сама напросилась.

Пекинес вернулся, отер пот со лба и сел у гардероба, помахивая хвостиком. А Фредди вывел из этого, что дан отбой, он свободен.

Сперва он закрыл дверь, потом решил наладить дружбу со спасителем. Человек он справедливый, а этот пекинес — украшение своей породы. Словом, он лег на пол и дал вылизать себе лицо двести тридцать три раза. Кроме того, он почесал чудо-зверя за левым ушком, за правым и у хвостика. Наконец, он почесал и брюшко.

Пекинес принимал это благосклонно, мало того, сердечно. Чтобы его не разочаровать, Фредди снял галстук и дал новому другу. Он сделал бы это не для всякого, но с этим божественным созданием предела услугам нет.

Галстук имел большой успех. Пекинес и жевал его, и таскал, и в него заворачивался. Только он начал на него кидаться, случилась неприятность. Не рассчитав дистанции, он напоролся головой на ножку кровати.

Пекинес — не индеец на костре. Комната огласилась дикими криками, словно убивают сразу несколько человек. Фредди удивился, что такая рукавица, да еще совсем юная, может издавать такой звук. Баронет, заколотый ножом для разрезания бумаги, и тот его не издаст.

Наконец пекинес устал и как ни в чем не бывало, даже улыбаясь, стал снова играть с галстуком. Тут раздался робкий стук, и кто-то прошептал сквозь дверь:

— Это я, сэр. Биглзвейд.

— Кто-кто?

— Дворецкий, сэр.

— Что вам нужно?

— Миледи просит забрать собачку, которую вы мучаете.

— Что-что?

— Кроме того, она велела передать, что сообщит обо всем наутро в Общество охраны животных.

— Что тако-о-е?!

— Она просила прибавить, чтобы в случае сопротивления я ударил вас кочергой по голове.

Неприятно, а? Фредди тоже так подумал, открыл дверь и увидел леди П., ее дочь, несколько избранных теток и дворецкого с кочергой. Взор Делии пронзил его, словно кинжал.

— Разрешите объяснить… — начал он.

— Избавьте нас от подробностей, — сказала хозяйка содрогнувшись, подняла собачку и принялась трепетно ощупывать.

— Вы послушайте…

— До свидания, мистер Виджен.

Тетки тоже попрощались, равно как и дворецкий. Делия с отвращением молчала.

— Честное слово, я ничего не делал, — снова попытался Фредди. — Она ударилась головой о кровать…

— Что он говорит? — спросила глуховатая тетка.

— Он говорит, — отвечала леди П., — что бил ее головкой о кровать.

— Какой ужас! — всхлипнула тетка.

— Какая мерзость! — вторила другая.

Третья пошла иным путем. Она спросила, безопасно ли в доме, где находятся такие изверги.

— Биглзвейд, — сказала хозяйка.

— Миледи?

— Вы останетесь здесь до утра. С кочергой.

— Слушаюсь, миледи.

— Захочет выйти — бам-м-мц!

— Вот именно, миледи.

— Послушайте! — закричал гость.

— До свидания, мистер Виджен.

Массовая сцена кончилась. В коридоре остался один дворецкий, время от времени взмахивающий кочергой, как бы проверяя готовность к бою.

Зрелище было так неприятно, что Фредди закрыл дверь. Ему было о чем подумать; и он сел на кровать.

Точнее, сел он на кошку, которую считал подушкой. Ее-то, умертвив, и лизал мерзкий пес.

Фредди вскочил, надеясь сверх надежды, что бедное животное — в коме. Но нет. Вид у него был совсем другой. Скажем, оно уснуло после суеты и тягот жизни.

Ну что тут сделаешь? Он и так — звероубийца высшего ранга. Кто будет слушать, если прямо у него лежит усопшая кошка?

А почему, собственно, у него? Сбеги вниз, оставь тело в гостиной, и ты чист. В таком кошатнике кошки, наверное, мрут как мухи. Найдет ее горничная, сообщит, что в доме — меньше на одну кошачью силу, прольют слезу-другую, ну, поплачут и забудут.

Обретя новые силы, Фредди схватил кошку за хвост, но вспомнил о дворецком.

Однако есть и окно! Вот он, выход. Думаешь всякую чушь о дверях и гостиных, а балкон — прямо перед тобой. Выбрось тело в молчание ночи, и пусть его находят садовники.

Все это он проделал быстро и услышал из сада яростный крик. Голос принадлежал сэру Мортимеру.

— Кто — швыряется — кошками? — орал он.

Окна стали открываться, головы — высовываться. Фредди сел на пол балкона и привалился к стене.

— В чем дело, Мортимер?

— Кто угодил мне в глаз ко-о-шко-ой?

— Кошкой? Ты уверен?

— Еще бы! Пошел в гамак, и тут прямо на меня падает кошка. Человек не может поспать в собственном саду! Кто ее бросил?

— Откуда?

— С того балкона.

— А, мистер Виджен, — процедила леди П. — Могла и догадаться.

Сэр Мортимер закричал:

— И я! И я! Ну конечно, это чучело! Весь вечер швыряется кошками. Одной по затылку, другой — в глаз. Дайте мне трость, да, ту, с набалдашником слоновой кости. Сойдет и хлыст.

— Постой, Мортимер, не спеши, — сказала его супруга. — Это буйнопомешанный. Лучше с ним управится Биглзвейд, у него есть кочерга.

Остается рассказать (сказал Трутень), что в 2.15 ночи мрачный человек без галстука дохромал до станции, расположенной в шести милях от поместья. В 3.47 он отбыл в Лондон на поезде, развозящем молоко. У него были разбитое сердце и натертые ноги, в сердце же томилось отвращение к животным, которое вы только что видели. Всякому понятно, что с этой поры встретить Фредди для кошки — не к добру.

Клуб «Трутни» был битком набит. Прошел слух, что Мартышка ставит выпивку, а такой человек всегда может рассчитывать на одобрение собравшихся. Трутни буквально толкались, и воздух дрожал от криков, которые издают сильные мужчины, видя, что их коктейль вот-вот прольется.

Выпив третью порцию, два Трутня отделились от толпы и направились в пустую курилку. Оба были в визитках и в гетрах, с гарденией в петлице, ибо, как почти все, пришли со свадьбы Адольфуса Стиффема и Джеральдины Спеттисбери.

Какое-то время наши Трутни сидели и молчали, поскольку, еще до коктейлей, угощались шампанским, которым новобрачные были обязаны лорду Уивелскому, отцу невесты. Наконец первый Трутень заговорил:

— Пуффи Проссер надулся как флюс.

— Кто?

— Пуффи Проссер.

— Как плюс?

— Флюс. Дело в том, что Мартышка поил нас за его счет. Они поспорили на 100 против 8, что Адольфус не женится на Джеральдине. Как только священник спросил: «Согласен ли ты, А.?» — Мартышка начал собирать деньги.

— И Пуффи надулся?

— Естественно. Он играл наверняка. Тогда казалось, что у Стиффи нет никаких шансов. Посуди сам: кроме сотни-другой, не больше, он получал жалованье от старого Уивелскома, а потом и того лишился. Как-то утром старикан, гуляя по тисовой аллее, застал своего секретаря в те самые мгновения, когда тот целовал его дочь, и дал ему ногой под зад. Рекорд для средних графов, 11 футов 2 дюйма. Потом он оттащил дочь домой, запер в спальне, вручил Стиффи чек вместо предупреждения и сообщил, что если он, то есть Стиффи, будет через десять минут ближе от замка, чем 1 миля, он, то есть Уивелском, спустит на него собак. Ничего странного, что Пуффи был уверен в выигрыше.

— Что же случилось?

— Никто не знает.

— О нет! — произнес молодой, свежий голос.

Покинув человека, уподобившегося фонтану, в курилку вошел еще один Трутень.

— Я знаю, — продолжал он. — Мне рассказывал сам Стиффи. Вот уж, поистине, главное — удача! Если бы не она, С. никогда бы не разбогател в Нью-Йорке.

— Он и не разбогател, — возразил первый Трутень.

— Ты ошибаешься.

— Почему? В Нью-Йорке Стиффи не был. Когда-то он посетил Лё Тукэ и поклялся, что в жизни не ступит на корабль. Насколько мне известно, в Нью-Йорк по суше не попадешь. Следовательно, твоя гипотеза неверна.

— Ничего подобного, — мягко заметил Трутень. — Меньше чем через неделю после прискорбного случая Стиффи отбыл именно в Нью-Йорк. Ради любви и не то сделаешь. Джеральдина позвонила ему в клуб и велела ехать в Америку, чтобы разбогатеть. Он и поехал.

Там недели через две он познакомился с очень приятным субъектом. Правда, глаза у того были слишком близко друг к другу, и слова он цедил углом рта, но все же был настолько приличен, что С. пошел с ним туда, где примерно такие же субъекты играли в кости.

Что именно делали они с костями, Стиффи так и не понял. И все же, когда один субъект собрался сделать ход, а другие бились об заклад, что ничего не выпадет, в С. взыграла кровь. Десять долларов, думал он, не такая большая сумма, а вечер провести надо. Словом, он присоединился к пари и тут же обнаружил, что субъект имеет в виду 10 000.

Адольфус честно сказал мне, что момент был нелегкий. Отступать было поздно, и он ждал, ясно понимая, что спасти его может только удача Стиффемов.

Естественно, она не подкачала. Через полминуты субъект уже расплачивался. Получив 10 000, Стиффи решил снова попытать счастья. Словом, спустя примерно час, он оказался на открытом пространстве с тридцатью тысячами в кармане.

Он был рад, и я его не виню. Теперь он мог явиться к старому Уивелскому на верблюде, груженном золотом и драгоценными камнями. Как тут не обрадоваться!

Наутро он отнес деньги в банк и решил отпраздновать свою удачу.

Должно быть, вам известно, что если Стиффи празднует, он празднует. Где именно он побывал, сказать не могу, он и сам не помнит. По-видимому, он с кем-то связался, поскольку смутно ощущает, что его окружали друзья. Они ходили по разным местам. Четко он помнит только то, что проснулся в задней комнатушке какого-то кабачка, а были при нем марка за пять центов, два шарика, три пробки и погремушка.

Свидетельства хорошо проведенного вечера его позабавили. Он надул шарики, погремел погремушкой, после чего решил, что лучше взять денег на расходы и отправился в банк.

Представьте себе его чувства, когда он увидел, что банк закрыт. Вот — он, вот — дверь, закрытая, как устрица. Наконец он припомнил, что в Нью-Йорке банки то и дело прогорают.

Постояв немного в полном отчаянии, он потрусил в отель, а там, еще в вестибюле, сел в кресло, чтобы все обдумать.

Сомнений не было. Жениться на дочери Уивелскома он не сможет. Замысел, можно считать, рухнул. Какое-то время Стиффем это оплакивал.

Внезапно его осенила мысль, от которой стало полегче: если нельзя жениться на дочери, он напишет все как есть отцу.

Понимаете, Стиффи долго мечтал выложить графу правду, иначе говоря, сообщить, что он (С.) о нем (У.) думает. Пока оставался хоть какой-то шанс, это было невозможно. Теперь ему терять нечего. Он сунул руку в карман, проверяя, там ли марка. Да, она не исчезла. Тогда он сел к столу и взял перо.

Не знаю, доводилось ли вам читать инвективы, созданные нашим героем. Мне пришлось. Я был с ним, когда он писал четырехстраничный ответ Пуффи, который отказался одолжить ему десятку. Поверьте, истинный шедевр, ни одной скучной строки. Я горд, что могу назвать автора своим другом.

По его словам, на сей раз он превзошел себя. Листок за листком покрывался палящими мыслями. Стиффи не забыл ни манер злосчастного графа, ни лица, ни галстуков, ни брюк, ни нравственных правил, ни манеры есть суп, обсасывая усы, — словом, ничего. Прыщу на кончике носа он посвятил целых шесть строк. Потом, надписав адрес, он наклеил марку (5 центов) и сам опустил письмо в почтовый ящик, стоявший около закутка, где сидит портье или управляющий.

Воспользовавшись случаем, С. решил, что пришло время поделиться своей бедой.

— Э-хм, — сказал он.

— Да, сэр? — откликнулся управляющий.

— Вот что, мой друг, — продолжал Стиффи, — знаете этот номер, ну, с ванной? Я там живу.

— Конечно, знаю, сэр.

— Сколько за него берете?

— Шесть долларов в день.

— Что ж, ничего не выйдет. У меня нет ни гроша.

Управляющий не обрадовался.

— Ни гроша, — повторил С. — Банк прогорел.

— Какой именно банк?

— Такой-то.

Управляющий удивился:

— Не слышал. Мы сами им пользуемся.

— Вы с женой и детками?

— Нет, наш отель.

— Мне очень жаль, — печально сказал Стиффи, ибо полюбил их от всей души. — Но факт — это факт. Я только что оттуда. Он заперт.

— Вы думали, что он открыт по воскресеньям? — осведомился управляющий.

— По чему?

— По воскресеньям.

— А сегодня воскресенье?

— Да.

— Куда же делась суббота?

— Была и прошла. Неплохой был денек.

Так Стиффи понял, что за тем, за сем проспал целые сутки. Кроме того, он понял, заметно при этом побледнев, что написал и отослал правдивое письмо графу.

Да, ничего не поделаешь. Он (Стиффи) написал ему (графу) такое письмо, после которого надеяться не на что, даже если у тебя куча денег и ты их отдашь потенциальному тестю. Сами видите, как все плохо.

Надо было думать побыстрее, к чему он и приступил. Сначала ничего не получалось, потом в мозгу что-то щелкнуло.

— Дорогой друг, — обратился он к управляющему.

— Да, сэр?

— Если послать письмо в Англию, когда оно дойдет?

— Смотря, когда вы его послали.

— Только что бросил в ящик.

Управляющий посмотрел расписание пароходов:

— Его возьмет «Сенатор Дж. Фрейлингазен Боттс». Отплывает во вторник.

— Как и я, — заметил Стиффи.

Теперь все было ясно. Он достаточно долго служил у лорда У., чтобы знать, как приходят письма в его замок. Почтальон бросает их в ящик у входа, а Гаскойн, дворецкий, вынимает и кладет в утренней столовой рядом с приборами, чтобы каждый, явившись к завтраку, прочитал свое.

Ничего не может быть проще, чем нырнуть в кусты под окном и, когда Гаскойн удалится, войти через стеклянную дверь, а там — забрать роковое послание. Для этого нужно приплыть в Англию на том же самом пароходе, что и письмо.

Вот почему те, кто провожал «Сенатора», могли увидеть молодого человека с решительным взглядом, всходившего по трапу. Кое-кто, наверное, и увидел.

Не думаю, что вы хотите слушать отчет о плавании. Суть в том, что С. добрался до места. Он высадился в Ливерпуле, а к вечеру прибыл в Лондон, мало того, успел на последний поезд, направляющийся в Аптон Снодсбери. Именно оттуда удобно ехать в Уивелском-корт, но С. решил переночевать в Вустере и попросил разбудить его ровно в шесть часов утра.

Сами знаете, что бывает в таких случаях. Ваш сон беспокоен. Вы просыпаетесь с зарей. Чуть позже шести Стиффи вышел в путь и не позже семи стоял на знакомом газоне. Почтальоны не приходят до четверти девятого, так что он решил прогуляться.

Я никогда не вставал даже в семь, но если верить Стиффи, гулять в это время приятно. Вы застанете природу во всей ее свежести. Роса — на траве, солнце сияет, в кустах щебечут птички. Для тех, кто это любит, — просто рай. Стиффи это любил. По его словам, такие вещи его умиляли. Учтите великое чувство и т. д. и т. п. Словом, он говорит, что умилялся; а почему же ему не верить?

Роса сверкала, солнце сияло, птицы пели, и С. пришло в голову, что нормальный влюбленный человек может сделать одно — встать под окном возлюбленной и бросать в него камешки. Она выглянет, он пошлет ей воздушный поцелуй, она тоже пошлет, уже ему, и он сообщит взглядом, что она по-прежнему царит в его сердце. Одобрив этот план, С. набрал пригоршню гравия и приступил к делу.

Метать гравий в окна нелегко. Если вы не в форме, вы промахнетесь, что и случилось со Стиффи. Камушки угодили не в окно Прекрасной Дамы, а немного левее, то есть туда, где обитал Фердинанд Джеймс, шестой граф Уивелскомский.

Вы скажете «спал», но ошибетесь — его томила бессонница, ибо вечером он председательствовал на ежегодном обеде Верных Сынов Вустершира, где, презрев наставления врача, хорошо поел и выпил. Как всегда в таких случаях, он проснулся среди ночи, испытывая странное, неприятное чувство. Простая муха, ударившаяся о ковер, могла внушить ему, что он статист в фильме по роману «На Западном фронте без перемен».

Когда же о стекло ударилось полфунта камешков, он выскочил из постели, словно через матрас проник штопор. Двумя прыжками достигнув окна, он успел увидеть своего бывшего помощника, нырявшего в кусты.

Теперь следите за моими словами, иначе вам не понять, почему старый Уивелском принял такую точку зрения. Он знал человеческую природу и понимал, что, пролетев 11 футов 2 дюйма, никто не вернется в места своей беды. Мало того, он твердо знал, что Стиффи отплыл в Америку. Наконец, он был не в лучшей форме после вчерашнего банкета. Вот почему через несколько секунд он появился в соседней комнате, выражая всем своим видом полную растерянность.

— Что случилось, папа? — спросила Джеральдина. — Ты как будто призрака увидел!

— Я и увидел.

— Белую Даму Уивелскома?

— Нет, Розового Секретаря. Буквально две минуты назад я услышал странные звуки, выглянул и увидел призрак твоего кретина.

— Кретина? — удивилась дочь с женственным пылом, который ей очень шел. — Почему кретина? Я его люблю.

— Ну, так не люби, — тоже не без пыла сказал отец. — Он на том свете.

— Ты уверен, что это призрак?

— А кто же еще? Что я, призрака не узнаю? Я очень чувствителен. У нас в семье все мистики. Твоя бабушка постоянно видела своих друзей в саванах. За это ее и не любили у нас в графстве. Кроме того, по твоим словам, он — в Америке. Дело ясно. На ее диких просторах бедный дурачок сыграл в ящик.

Джеральдина смотрела на него горящими глазами:

— А кто его туда загнал? Ты!

— Э? Что ты имеешь в виду? Я его не посылал.

— Ты был с ним жесток, он и уехал. Наверное, его застрелили гангстеры. Там это просто. Была у него рана на лбу?

— Не знаю, он сразу исчез. Улыбнулся жуткой улыбкой и буквально растворился в воздухе, то есть в кустах. Хватит! Я хочу кофе! Крепкого горячего кофе. Надень халат, пошли вниз.

— Ничего подобного, — холодно возразила дочь. — Кофе! Нет, это подумать! Да мне завтрак в горло не полезет. Останусь здесь, попробую вызвать призрак Адольфуса.

Непорочное чело вошедшего в курилку Трутня прорезала морщина. Он задумчиво зашел в угол и обратился к собравшимся там членам клуба.

— Вы, часом, не знаете, — осведомился он, — что такое с Фредди? Может, он свихнулся?

Другой Трутень спросил, почему он так думает.

— Ну, сидит в баре, пьет коктейль «Вздох ящерки».

— Не вижу ничего странного.

— Да-да, но он сам странный. Понимаешь, в нашей старой школе собирают деньги на новый корт. Я ему сказал, а он ответил, что ему плевать на старые школы, жизни от них нет.

— М-да… — согласился второй Трутень. — Что-то не то.

— Потом он мерзко засмеялся и прибавил, что, если кому интересно, он собирается вступить в Иностранный легион, это пристанище проклятых, где можно умереть, а умерев — забыть.

— Кто, Виджен? — удивился Трутень-2. — Ну, знаешь!

Трутень-3 покачал головой:

— Ни в какой легион он не пойдет, там не дают утром чаю. А вообще-то понять его можно. Жизнь его сломала трагедия. Он потерял любимую девушку.

— Мог бы и привыкнуть.

— Это верно. Но он к тому же лишился последней десятки, а его дядя, лорд Блистер, уменьшил вдвое дотацию.

— А!.. — сказал непонятливый Трутень.

— Случилось это в Каннах. Старого Блистера загнали туда врачи, и он предложил Фредди с ним поехать. Неплохо, а? Место — лучше некуда, юг Франции, лето, все оплачивает дядя. Однако я посоветовал воздержаться. Я сказал, что за шесть недель на чужеземном курорте можно наделать глупостей и рассердить старика. Фредди приятно покраснел и объяснил, что все понимает, но поехать должен, ибо там она.

— Кто именно?

— Забыл. Кажется, Друзилла. Мы с ней не знакомы. Судя по описанию, помесь Талулы Банкхед и женщины-полицейского. Другими словами, вид — красивый, но внутри — всякие идеи, скажем, прогресс. Насколько я понял, она происходит от целой вереницы епископов и архидьяконов, а потому не терпит азартных игр, курения и коктейлей. Фредди ей тем и понравился, что он не играет, не курит и не пьет.

— Кто, Фредди?!

— Он ей так сказал. Что ж, неглупо. На ранних стадиях нужно умягчать девицу, иначе пропадешь.

— Это верно, — согласился Трутень.

Так обстояло дело, когда Ф. приехал в Канны. На четвертый или пятый день, гуляя по Croisette, он был беспримерно счастлив. Солнце сияло, море синело, девица обещала выпить с ним чаю в казино, и вдобавок он знал, что выглядит прекрасно. Он вообще франт, но тут превзошел себя. Идеальные брюки, чистейшая рубашка, дивно-сиреневый пиджак являли неповторимую картину. К ней он добавил галстук, украденный вчера у дяди, — золото, сероватая сирень и алая полоска. Для других это слишком, но его превращало в молодого бога.

Если я скажу вам, что минут через десять к нему подошел француз и предложил 500 франков за роль судьи на конкурсе младенцев, вы поймете, как он был хорош. Хитрые галлы не тратятся на нищих.

Должно быть, вы подумали, что Фредди так и кинулся, поскольку старый скупердяй держит его в строгости. Однако, по случайности, он телеграфировал другу в Лондон и ждал искомой десятки с дневной почтой. Тем самым, он не нуждался в золоте, которое сулил француз, но был польщен и пообещал хотя бы украсить конкурс своим присутствием. Расстались они весьма сердечно.

Почти сразу вслед за этим к нему приблизился тип в потрепанном готовом костюме.

Часы сообщали, что почта прибудет с минуты на минуту, и Фредди держался поближе к «Карлтону» (где, заметим, жили и он с дядей, и девица). Прохаживаясь перед входом, он услышал тот радостный голос, которым старый друг приветствует старого друга:

— О! Привет!

Обернувшись, он увидел упомянутого типа. Тот был тощий и длинный.

— Вот это да! — продолжал тип.

Фредди воззрился на него. Если верить памяти, он его в жизни не видел.

— Привет, — отвечал он, чтобы затянуть время.

— Чудеса! — не унялся тип. — Кого я вижу!

— Э, — сказал Фредди.

— Давненько мы не встречались.

— Да уж, — согласился Фредди, чувствуя, что на лбу выступают капельки пота. Очень глупо встретить знакомого и не знать, кто это.

— Наших не видишь? — поинтересовался тип.

— Да так… скорее нет…

— Все куда-то делись.

— Вот именно.

— Недавно я встретил Смита.

— Да?

— То есть Т.Т. Смита.

— О, Т. Т.!

— Да. Не Дж. Б. Я слышал, Дж. Б. — в Малайзии. А Т.Т. — в каком-то агентстве. Процветает.

— Это хорошо.

— Ты и сам не бедствуешь, а?

— О, конечно!

— Не удивляюсь. Я еще в школе знал, что ты далеко пойдешь.

Фредди вцепился в слово «школа», как в спасательный круг. Поле заметно уменьшилось, теперь мозги заработают. Он снова взглянул на типа и снова приуныл. Ну, в жизни не видел! Положение усложнилось, ведь тип вот-вот окажется ближайшим из друзей, которому надо бы упасть на шею, предаваясь воспоминаниям о том, как старина Носач принес в часовню белого кролика.

— Да, — продолжал тип, — еще в те годы было ясно, что ты не пропадешь. Как я тобой восхищался! Ты был моим кумиром.

Фредди очень удивился. Он и не подозревал, что был чьим-то кумиром. Да, конечно, в последнем классе его приняли в крикетную команду, но все равно поклоняться ему было не за что.

— Кумиром, — повторил тип. — Можно сказать, божеством.

— Да? — Фредди покраснел. — Подумать только… Сигарету?

— Спасибо. Вообще-то лучше бы тыщу, а то я совсем пропаду. Не все процветают. Ты вот идешь вверх, а кое-кто — и вниз. Да, без тыщи мне крышка.

Фредди говорил мне, что был буквально сражен. Казалось бы, опытный человек, а не догадался, что у него попросят денег. Сперва он хотел что-нибудь проурчать и поскорее исчезнуть, но благородные чувства взяли верх. Можно ли бросать в беде школьного друга, да еще такого, который тебе поклонялся? Нет, нельзя. Там училось шестьсот сорок семь персон. Отвергнет ли он единственного, который считал его кумиром? Исключено. Да, тысяча франков — это сумма, но раздобыть ее придется. Noblesse oblige.

И тут он вспомнил, что, должно быть, уже пришел перевод. От волнения он о нем забыл.

— Господи! — воскликнул Фредди. — Хорошо, подожди. Давай встретимся в казино часа через два.

— Спасибо, — пролепетал тип. — Спасибо!

— Не за что, — сказал Фредди.

Чтобы попить после ленча кофе в тишине и в мире, один Трутень повел приятеля в клуб, а там — в ту комнату, где можно курить, но реже бывают люди. В другой, побольше, пояснил он, беседы поражают блеском, но не так спокойны.

Гость его понял.

— Молодость!

— Она самая.

— Жеребята на лугу.

— Они.

— Но не все.

— Pardon?

Гость указал Трутню на молодого человека, только что появившегося в дверях. Глаза у него сверкали, изо рта торчал пустой мундштук; словом, если у него была душа, на ней лежала какая-то тяжесть. Когда наш первый Трутень его окликнул и пригласил подойти, он покачал головой, а там — исчез, словно грек, которого преследуют мойры.

— Ах, Мартышка, Мартышка!.. — вздохнул Трутень.

— Мартышка?

— Да. Твистлтон. Страдает из-за дяди.

— Неужели умер?

— Куда там! Приезжает в Лондон.

— И он страдает?

— А как же! После всего, что было…

— Что же было?

— Ах!..

— Так что же было?

— Не спрашивайте!

— А я спрошу.

— Тогда я отвечу.

— Старый добрый Мартышка, — сказал Трутень, — часто говорил со мной о своем дяде, и если в глазах у него не стояли слезы, я просто не знаю, где им стоять. Граф Икенхемский живет круглый год в деревне, но иногда ему удается сбежать в Лондон. Там он направляется в Олбени, к племяннику, и подвергает его невыносимым пыткам. Дядя этот, переваливший на седьмой десяток, обретает в столице свой настоящий возраст (22 года). Не знаю, встречалось ли вам слово «эксцессы», но именно оно приходит в голову. Все это было бы не так страшно, если бы он ограничивался клубом — мы не ханжи, и, если не разбить рояль, делайте что хотите, никто не шевельнется. Но он тащит Мартышку на улицу и разворачивается вовсю при совершенно чужих людях.

Теперь вы поймете, почему племянник посмотрел на него как на порцию динамита, когда, набитый его обедом, окутанный дымом его сигары, сытый граф бодро и весело сказал:

— Ну что ж, пора заняться чем-нибудь приятным и полезным.

— Каким? — проблеял Мартышка, бледнея под загаром.

— Приятным и полезным, — со вкусом повторил дядя. — Положись на меня, не подведу.

Денежные дела не позволяют Мартышке применить особую твердость, но тут и он ответил решительно:

— Только не на собачьи бега!

— Ну что ты!

— Надеюсь, ты не забыл, что там случилось?

— Как это забудешь?! Хотя судья поумнее ограничился бы внушением.

— Я ни за что на свете…

— Конечно, конечно. Мы поедем в родовое гнездо.

— Разве оно не в Икенхеме?

— Их много. Предки жили и поближе, в Митчинг-хилле.

— Под Лондоном?

— Теперь там пригород. Луга, где я играл ребенком, проданы и застроены. Но прежде то была деревня твоего двоюродного деда. Он носил бакенбарды, а душа у него была такая, что ты со своей чистотой просто бы не поверил. Мне давно хочется посмотреть, что там творится. Наверное, черт знает что. Значит, едем.

Мартышка повеселел — в конце концов, даже такой дядя не очень опасен в пригороде. Масштаб не тот.

— С удовольствием, — сказал он.

— Тогда бери шляпу, подгузник — и в путь, — сказал граф. — Наверное, туда ходит автобус.

— Этот вот, значит, социализм, — раздумчиво произнес Пинта Портера, — нынче только про него и слышишь. Выходит, вроде бы самое оно.

Ничто в предшествовавшей беседе — мы обсуждали турнепс — не подводило к этой теме, но, когда дело касается дебатов, мы в зале «Отдыха удильщика» не теряемся. Мы перестраиваемся. Мы перескакиваем. Мы делаем ход конем. Мы, как однажды заметил эрудированный Джин С Горькой Настойкой, подобны жене Цезаря — готовы ко всему. Быстро перенастроив свой мыслительный аппарат, мы взялись за новую тему.

— Ага, — согласился Светлый Эль, — что верно, то верно.

— Да уж, — сказал Бархатный Портер. — Расползается и расползается, социализм то есть. Может, в нем что-то есть? Я к тому, что как-то несправедливо получается. Мы, как говорится, купаемся в довольстве, а другие живут в нужде и не знают, где наскрести на насущные полпинты.

Мистер Муллинер кивнул.

— Именно это, — сказал он, — почувствовал мой племянник Арчибальд.

— Он что — был социалистом?

— Временно.

Светлый Эль наморщил лоб:

— Сдается, вы уже рассказывали нам про вашего племянника Арчибальда. Тот, у кого вышло недоразумение с охотниками на крупную дичь?

— Вы имеете в виду Осберта.

— Тот, который заикался?

— Нет. То был Джордж.

— Что-то много у вас племянников, как поглядеть.

— В этом отношении я на редкость счастлив, — согласился мистер Муллинер. — А что до Арчибальда, думаю, вы его вспомните, если я укажу, что он считался лучшим из лондонских имитаторов курицы, снесшей яйцо.

— Ну да, конечно! Он еще был помолвлен с девушкой по имени Аврелия Кэммерли.

— В дни, с каких начинается мой рассказ, он все еще был с ней помолвлен, оставаясь, вероятно, самым счастливым молодым человеком во всем Уэст-Энде. Но, как ни жаль, грозовые тучи уже скапливались за линией горизонта. Буря, чуть было не разнесшая в щепы барку Любви, должна была вот-вот разразиться.

Немногие великосветские помолвки (продолжал мистер Муллинер) заключались с такой блестящей перспективой на успешное завершение, как помолвка моего племянника Арчибальда и Аврелии Кэммерли. Даже цинический Мейфэр, этот оплот аристократии, был вынужден признать, что в виде исключения впереди маячил счастливый и прочный брак. Ибо для подобного союза нет более надежной основы, чем общность вкусов, а у молодой пары такой общности хватало в избытке. Арчибальд любил имитировать куриц, а Аврелии нравилось его слушать. Она повторяла, что могла бы слушать его весь день напролет, а порой даже позволяла себе это наслаждение.

Именно после одного такого концерта, когда охрипший, но счастливый Арчибальд торопился домой переодеться к обеду, путь ему преградил мужчина очень потертого вида, который без всякой преамбулы, если не считать короткого икания, сказал, что вот уже три дня, как он забыл вкус хлеба.

Арчибальда несколько удивило, что незнакомый человек избрал его в наперсники для сообщения о подобном симптоме, вместо того чтобы обратиться к своему лечащему врачу. Однако по воле судьбы он совсем недавно сам был не в состоянии ощутить вкус даже стилтонского сыра. И потому ответил, как приобщенный к тайне.

— Не тревожьтесь, старина, — сказал он. — Так часто случается при насморке. Это пройдет.

— У меня нет насморка, сэр, — возразил страдалец. — У меня есть боли в спине, слабые легкие, больная жена, пятеро детишек, внутренние вздутия, а также отсутствие пенсии после семи лет службы в армии его величества из-за зависти в высших сферах, но вот насморка нет. А вкус хлеба я забыл потому, что у меня нет денег, чтобы его купить. Хотел бы я, сэр, чтобы вы послушали, как мои детишки плачут и просят хлебушка.

— Я бы с большим удовольствием, — вежливо ответил Арчибальд. — И как-нибудь я вас навещу. Но расскажите мне про хлеб. Он очень дорог?

— Дело-то вот в чем, сэр. Если покупать его бутылками, выходит дороговато. Я всегда говорю, лучше брать бочонками. Но тут нужен капитал.

— Если я предложу вам пятерку, вы обойдетесь?

— Попытаюсь, сэр.

— Вот и ладненько, — сказал Арчибальд.

Наша маленькая компания серьезных мыслителей в зале «Отдыха удильщика» обсуждала иск о нарушении брачного обязательства, про который в те дни трубили газеты, и Виски С Лимоном поднял вопрос, как у этих ребят хватает духа на такое.

— То есть выложить девушке, что свадьба отменяется, вот я о чем, — объяснил Виски С Лимоном. — Тут ведь требуется львиная храбрость. В свое время я был смельчаком из смельчаков, но скажи вы мне тогда подойти к моей милой женушке — она тогда была мисс Бутл из ист-болхемских Бутлей — и отшвырнуть ее, как замасленную перчатку, я бы ни за что не решился. А выходит, это чуть не каждый день случается. Странно.

Вдумчивый Гоголь-Моголь сказал, что слышал, будто в таких случаях телефон — очень хорошее подспорье. Джин С Имбирем высказался в пользу метода доброй старой накладной бороды, как он его назвал.

— Раз, два, и готово, — сказал Джин С Имбирем. — Покупаете бороду, затем пишете девушке письмо, затем приклеиваете бороду и укатываете в Новую Шотландию.

Полпинты Портера сказал, что это не по-британски. Джин С Имбирем сказал, что очень даже по-британски. Полпинты воззвал к мистеру Муллинеру:

— Вы бы так поступили, мистер Муллинер? Будь вы помолвлены с девушкой и пожелай разорвать помолвку, вы бы купили накладную бороду?

Мистер Муллинер снисходительно улыбнулся.

— В моем случае, как и в случае всех, кто носит нашу фамилию, — сказал он, прихлебывая свое горячее виски с лимонным соком, — вопрос о том, как разорвать помолвку, вообще не встал бы. Возможно, мы заблуждаемся, возможно, мы до глупости ревниво оберегаем noblesse oblige[6] древнего имени, но кодекс Муллинеров исключает самую идею разрыва помолвки по инициативе мужской стороны. Когда Муллинер обручается, он остается обрученным. Именно скрупулезная рыцарственность, доставшаяся ему от длинной вереницы предков, столь осложнила положение моего племянника Арчибальда, когда он замыслил взять назад слово чести, данное Аврелии Кэммерли.

Мы остолбенели.

— Арчибальд? — вскричали мы. — Ваш племянник Арчибальд? Тот, который кудахтал? Но мы думали, что он боготворил эту девушку всем пылом своего сердца?

— Так и было.

— Тогда почему же ему приспичило расторгнуть помолвку?

— Мне едва ли нужно упоминать, что его побуждения, как, естественно, и любого моего племянника, были самыми похвальными и высокопорядочными. Он внушил себе, что действует во имя блага Аврелии. Но быть может, вам будет интересно выслушать всю историю?

Вы только что указали (продолжал мистер Муллинер), что мой племянник Арчибальд боготворил Аврелию Кэммерли всем пылом своего сердца. Именно так он ее и боготворил. Для него было законом самое беззаботное ее слово. Одна ее улыбка озаряла счастьем весь его день. Когда я скажу вам, что не единожды, но в трех разных случаях он посылал Медоуза, своего камердинера, в Гайд-парк с поручением вырезать его, Арчибальда, инициалы и инициалы мисс Кэммерли на коре ближайшего подходящего дерева, а вокруг них вырезать сердце, вы получите хотя бы некоторое представление о глубине его чувства. А также поймете, почему на исходе шестой недели их помолвки, когда Арчибальд заметил в ее обращении с ним явное охлаждение, он был потрясен до кончиков ногтей.

Разумеется, временные быстро проходящие моменты оледенения со стороны обожаемого предмета не так уж редки. Девушки оледеняются просто ради изысканного удовольствия вновь оттаять. Но тут было иное. Тут налицо были все признаки подлинности. Он называл ее путеводной звездой своей жизни, а она говорила «ха!». Он осведомлялся, любит ли она еще своего маленького Арчибальдика, а она говорила «хо!». Он говорил о приближающемся дне их свадьбы, а она спрашивала, читал ли он последнее время какие-нибудь хорошие книги. Пустячки, скажете вы… Согласен, ничего уловимого… Тем не менее, связав то с этим и взвесив все данные, Арчибальд Муллинер пришел к выводу, что по какой-то таинственной причине его Аврелия сорвалась с катушек. И в конце концов, как рекомендуется каждому молодому человеку, когда сердце у него надрывается, он решил поехать и попросить совета у своей матушки.

Матушка Арчибальда, овдовев, поселилась в окрестностях Кью. Между ней и Аврелией возникла теплейшая дружба, и Арчибальд предположил, что в том или ином разговоре по душам Аврелия могла случайно обронить те или иные слова, которые могут оказаться ключом к тайне. В любом случае заскочить туда и навести справки будет даже очень уместным шагом, а потому он спустил с цепи свой двухместный автомобиль и вскоре уже шел через садик к залитой солнцем комнате в задней части дома, где его матушка любила сидеть во второй половине дня. И он уже собрался войти в открытую стеклянную дверь с сыновним «наше вам», как вдруг нежданное зрелище заставило его пошатнуться и застыть на месте, а его монокль, сорвавшись в шоке с якоря, подпрыгивал на конце своего шнура, будто живое существо.

Ибо, джентльмены, в этой залитой солнцем комнате стояла леди (Вильгельмина) Муллинер, вдова покойного сэра Шолто Муллинера, кавалера ордена королевы Виктории пятой степени, вывесив язык, наподобие собаки, и пыхтела, глубоко глотая воздух с жутким звуком «хей-хей-хей», от которого кровь в жилах Арчибальда превратилась в лед. А затем, пока он стоял там, она вдруг перестала пыхтеть и начала произносить фразу, которая даже по не слишком строгим требованиям Арчибальда казалась несколько дурацкой. Она состояла из латинских названий букв «Q» и «X», повторяемых вновь и вновь.

И от того, часто жаловался мне Арчибальд, как она произносила эти «ку» и «иксы», мороз продирал по коже.

«Ку», рассказывал он мне, произносилось почти неслышным шепотом через сложенные трубочкой губы. Это, по его словам, он еще мог стерпеть. Безысходную печаль и безнадежность навевали «иксы». Испуская их, она растягивала губы в ужасной усмешке, пока мышцы шеи не вздувались шнурами. Конца этому не было видно. Она переставала куичить «Q», только чтобы заиксить «X», а когда она не оглушала окрестности иксиньем, то куикала, как двухлетнее дитя. Так описывал эту сцену мой племянник Арчибальд, и должен признать, что его описание создавало впечатляющую картину.

Ну разумеется, Арчибальду сразу стало ясно, почему Аврелия так переменилась к нему в последнее время. Несомненно, она навестила его злополучную родительницу в самый разгар припадка и поняла, как и он, что та спятила окончательно и бесповоротно. Вполне достаточно, чтобы заставить призадуматься любую девушку.

Он отвернулся и, пошатываясь, слепо прошел через садик. Разумеется, нетрудно понять, какую агонию испытывал бедный мальчик. Для юноши в самом разгаре весны его жизни вряд ли что-либо может быть неприятнее внезапного открытия, что его в должной мере любимая мать внезапно свихнулась. А когда эта трагедия грозит разрывом помолвки с девушкой, которую он обожает, получается нечто такое, из чего Сомерсет Моэм мог бы сотворить трехактную пьесу без малейшего напряжения мозговых извилин.

Он ведь, само собой разумеется, понял, что его помолвка должна быть разорвана. У человека столь щепетильного, как Арчибальд Муллинер, естественно, выбора не было. Ни один типус, сказал бы он, не должен волочить девушек к алтарю, если в его роду имеются чокнутые. Помимо всего прочего, эта чокнутость вполне могла быть заразной. И, как знать, не кроется ли она уже и в нем? Каково придется Аврелии, если в храме, стоя с ней бок о бок, в ответ на вопрос священника: «Берешь ли ты, Арчибальд?», он куикснет или — подумать страшно! — запыхтит по-собачьи! Какие пойдут толки! В подобных обстоятельствах девушка наверняка почувствует себя не в своей тарелке.

Нет, он должен разорвать помолвку без промедления…

И внезапно, едва он сформулировал эту мысль, в его памяти всплыл кодекс Муллинеров, и он понял, что дело это окажется куда более трудным и сложным, чем он полагал. Сам он разорвать помолвку не может. Ему придется сделать что-то такое, чтобы понудить Аврелию взять инициативу на себя. Но что именно? Вот к чему теперь сводился вопрос.

Он задумался. Какие знакомые ему девушки разрывали свои помолвки? И почему?

Скажем, Джейн Тотмарш. Ее нареченный, пригласив Джейн покататься в своем «поммерисемь», загнал автомобиль, ее и себя в утиный пруд. Она вернула молодому человеку его свободу две секунды спустя после того, как выплюнула изо рта первого тритона.

Что, если взять Аврелию покататься и… Нет! Арчибальд в ужасе отверг эту идею. Почему, собственно, он не знал. Но отверг. В ужасе.

Милли Солт вернула жениха по месту покупки из-за его манеры испускать короткий, сухой, язвительный смешок всякий раз, когда она в парном теннисе промахивалась по мячу. Арчибальду это ничем не помогло. Аврелия в теннис не играла. К тому же он знал, что ни при каких обстоятельствах не заставит себя испустить сухой, язвительный смешок по адресу той, которая была для него богиней или чем-то в том же роде.

Ситуация с Гипатией Слоггер оказалась совсем иной. Былая пассия предполагаемого супруга и повелителя явилась как-то вечером на обед в «Савое» и устроила скандал.

Арчибальд усмотрел в этом наилучший вариант. Трудность заключалась в том, что былых пассий в его прошлом не водилось. Но минутное раздумье подсказало ему, что он без особого труда способен посетить какое-нибудь театральное агентство и ангажировать таковую. В окрестностях Стрэнда, несомненно, отыщется сотня-другая безработных актрис, которые за пятерку с восторгом примут его предложение.

Однако он вновь ощутил, что им овладевает панический ужас. Такая сцена в переполненном ресторане, несомненно, привлечет всеобщее внимание, а он не терпел быть средоточием всеобщего внимания. Имейся хоть какая-нибудь альтернатива, он избрал бы ее.

И вот тут-то ему на ум пришла Дора Тревис. Накануне дня, когда ей предстояло стать миссис Обри Рочестер-Уошпот, она известила «Морнинг пост», что смена фамилии не состоится только потому, припомнил Арчибальд, что бедный старина Обри, слегка окосев в течение семейного обеда, оскорбил ее отца. Вот выход! Он оскорбит старика Кэммерли, а остальное предоставит Аврелии.

Пинта Портера тяжко выдохнул через нос.

— Безмозглый молокосос! — сказал он. — В зале повсюду понатыкано пепельниц — так на тебя и пялятся, куда ни взгляни, а он устроил такое идиотство!

Он имел в виду молодого джентльмена с неинтеллектуальной рыбьей физиономией, который несколько минут назад, покидая зал «Отдыха удильщика», бросил недокуренную сигарету в корзину для бумаг, а та в мгновение ока заполыхала веселым пламенем. И никто в маленькой компании добровольцев-пожарных не сохранил невозмутимости. Светлый Эль, обладатель высокого артериального давления, был вынужден расстегнуть воротничок, а облаченная в атлас грудь мисс Постлетуэйт, нашей впечатлительной буфетчицы, все еще бурно вздымалась.

Только мистер Муллинер, казалось, готов был отнестись к происшествию снисходительно.

— Не будем слишком придираться к мальчику, — сказал он, прихлебывая свое горячее виски с лимоном, — и вспомним, что в этом уютном зале нет ни концертного рояля, ни бесценного антикварного столика орехового дерева, в которых молодое поколение привыкло видеть нормальные естественные хранилища тлеющих окурков. Не обнаружив таковых, он, разумеется, нашел им замену в корзине для бумаг. Подобно Мордреду.

— Которому? — переспросил Виски С Содовой.

— Каковому, — поправила мисс Постлетуэйт.

— Моему племяннику, Мордреду Муллинеру, поэту.

— Мордред, — мечтательно произнесла мисс Постлетуэйт. — Какое нежное имя.

— И, — сказал мистер Муллинер, — удивительно ему шедшее, так как он был миловидным, обаятельным, чувствительным юношей с большими глазами олененка, изящными чертами лица и превосходными зубами. Зубы эти я упоминаю потому, что именно они дали толчок событиям, к изложению которых я сейчас приступаю.

— Он кого-нибудь укусил? — высказала предположение мисс Постлетуэйт.

— Нет. Но если бы у него не было зубов, он бы в тот день не отправился к дантисту, а если бы он не отправился к дантисту, то не встретил бы Аннабель.

— Каковую Аннабель?

— Которую, — поправила мисс Постлетуэйт.

— Вот, поди ж ты! — сказал Виски С Содовой.

Аннабель Спрокетт-Спрокетт, единственную дочь сэра Мургатройда и леди Спрокетт-Спрокетт, Тяпляп-Холл, Вустершир. Как ни был он непрактичен (продолжал мистер Муллинер), Мордред неукоснительно каждые полгода посещал дантиста, и утром того дня, с которого начинается мой рассказ, он как раз опустился в кресло в пустой приемной и принялся листать номер «Тэтлера» трехмесячной давности, когда дверь отворилась, пропуская девушку, при виде которой — или каковой, если так больше по вкусу нашему другу, — что-то, казалось, взорвалось в левой стороне его груди, будто бомба. «Тэтлер» расплылся перед его глазами, а когда снова отвердел, Мордред понял, что наконец-то на него снизошла любовь.

Муллинеры в большинстве влюбляются с первого взгляда, но лишь у немногих было для этого столько же оснований, сколько у Мордреда. Это была на редкость красивая девушка, и некоторое время, околдованный ее красотой, мой племянник не замечал ничего другого. И, только побулькав минуту-другую, точно собака, подавившаяся косточкой, он обнаружил, что ее лицо омрачает печаль. Теперь он увидел, что ее глаза, рассеянно устремленные на страницы четырехмесячной давности «Панча», которые она апатично листала, исполнены страдания.

Его сердце сжалось от сочувствия, и, поскольку в атмосфере приемной дантиста есть нечто опрокидывающее барьеры условностей и этикета, он осмелился заговорить с ней.

— Мужайтесь! — сказал он. — Возможно, все обойдется. Он поорудует своим зеркальцем и решит, что ничего делать не надо.

Впервые она улыбнулась слабой улыбкой, однако достаточной, чтобы Мордреда снова как током поразило.

— О дантисте я даже не думала, — объяснила она. — Беда в том, что я живу в деревенской глуши и в Лондон приезжаю не чаще двух раз в год на два часа. Я надеялась, что у меня останется достаточно времени, чтобы не спеша полюбоваться витринами на Бонд-стрит [8]. Но теперь мне придется прождать Бог знает сколько, а мой поезд отходит в час пятнадцать.

Вся рыцарственность Мордреда выпрыгнула из глубин его души, будто форель из ручья.

— Если вы согласитесь пойти раньше меня…

— Нет, я не могу злоупотребить вашей…

— Прошу вас. Я подожду с превеликим удовольствием. Это ведь даст мне возможность восполнить пробелы в моем чтении.

— Ну, если вас это не затруднит…

Учитывая, что Мордред уже созрел, чтобы сразиться ради нее с драконом или взобраться на высочайшую альпийскую вершину, лишь бы снабдить ее эдельвейсом, он мог заверить ее, что нет, это его нисколько не затруднит. И потому она вошла в кабинет, одарив его застенчивым, полным благодарности взглядом, равносильным удару в солнечное сплетение, а он закурил сигарету и погрузился в мечты. Вскоре она вышла из кабинета, и Мордред вскочил, вежливо швырнув сигарету в корзину для бумаг.

Девушка вскрикнула, и он извлек сигарету из корзины.

— Дурацкая привычка, — сказал он со смущенной улыбкой. — Я постоянно так. Все рассеянность. В этом году я уже спалил две квартиры.

Она ахнула:

— Спалили дотла?

— Ну, не совсем дотла. Они занимали верхний этаж.

— Но вы их спалили?

— О да! Я их спалил.

— Ну-ну! — Она как будто задумалась. — Что же, всего хорошего, мистер…

— Муллинер. Мордред Муллинер.

— Всего хорошего, мистер Муллинер, и от души благодарю вас.

— Ну что вы, мисс…

— Спрокетт-Спрокетт.

— Ну что вы, мисс Спрокетт-Спрокетт. Для меня это было удовольствие.

Она вышла из приемной, и через несколько минут он уже откинулся в зубоврачебном кресле, исполненный бесконечной печали. И не по причине каких-либо поползновений дантиста, который как раз сказал с тоскливым вздохом, что на этот раз ничего как будто делать не надо, но потому, что его жизнь превратилась в мертвую пустыню. Он любит эту чудесную девушку и больше никогда ее не увидит. Еще один пример кораблей, что проходят мимо друг друга в приемных врачей.

Та к вообразите же его удивление, когда на другой день почтальон доставил ему письмо следующего содержания:

Мордред прочел это послание шесть раз за минуту с четвертью, а потом — помедленнее — еще семнадцать, чтобы посмаковать тот или иной нюанс, который прежде не уловил. Он предположил, что девушка взяла его адрес у регистраторши дантиста перед тем, как уйти, и восхитился вдвойне. Во-первых, это доказывало, что его красавица была так же умна, как и красива, а во-вторых, все это в целом выглядело жутко многозначительно. То есть, рассуждал он, девушка ведь не попросила бы мать пригласить типчика в их загородный дом на субботу с воскресеньем (или на подольше, если он сможет), если указанный типчик не произвел бы на нее сильного впечатления. Вполне логично, сделал он вывод. Мордред поспешил на ближайшую почту, послал телеграмму леди Спрокетт-Спрокетт, заверяя ее, что прибудет на следующий же день, а потом вернулся в свою квартиру уложить чемодан. Сердце пело у него в груди. Помимо всего прочего, это приглашение не могло бы прийти в более удачный момент, поскольку накануне вечером, размышляя о своей великой любви и куря при этом сигарету, он практически сжег свое гнездышко, и, хотя оно в определенном смысле годилось для обитания, вид всех этих обугленных диванов и прочего навевал меланхоличность, и он был готов с радостью несколько дней отдохнуть от подобной обстановки.

На следующий день в поезде Мордреду казалось, что колеса вагонов восторженно выстукивают по рельсам «Спрокетт-Спрокетт» — естественно, не «Аннабель», так как он еще не знал ее имени, — и на станции Тяпляп-с-Глупстедом-в-Долине он вышел, шепча «Спрокетт-Спрокетт». Именно с этой маленькой станции было ближе всего добраться до Тяпляп-Холла. А когда он узрел, что встретить его приехала сама мисс Спрокетт-Спрокетт в двухместном спортивном автомобиле, его шепот чуть было не перешел в ликующий вопль.

Три первые минуты, сидя рядом с ней, Мордред продолжал пребывать в состоянии небесного блаженства. Вот он, думалось ему, и вот она, вот, собственно говоря, они оба. И он уже собрался подчеркнуть, до чего же это тип-топ, а затем без излишней навязчивости намекнуть, как он хотел бы, чтобы это продолжалось вечность, но тут девушка остановилась перед табачной лавочкой.

— Я сейчас, — сказала она. — Обещала Биффи привезти ему сигарет.

Казалось, на сердце Мордреда легла холодная рука.

— Биффи?

— Капитан Биффинг, один из гостей в Холле. А Гаффи нужны ершики для чистки трубки.

— Гаффи?

— Джек Гаффингтон. Думаю, вам знакомо это имя, если вы интересуетесь скачками. В прошлом году он был третьим в Больших национальных скачках.

— Он тоже гостит в Тяпляп-Холле?

— Да.

— У вас много приглашенных?

— Да нет, не очень. Минутку. Билли Биффинг, Джек Гаффингтон, Тед Проссер, Фредди Бут — он чемпион графства по теннису, Томми Мейнпрайс и… ах да! Алджи Фрипп, охотник на львов, очень известный.

Рука на сердце Мордреда, из холодной ставшая ледяной, еще крепче стиснула этот орган. С беззаботным оптимизмом влюбленного он думал, что этот его визит будет тремя днями тип-топного уединения с Аннабель Спрокетт-Спрокетт на фоне сельской природы. А теперь выяснилось, что природа эта кишмя кишит его ближними мужского пола. И какими ближними! Охотниками на львов… Чемпионами по теннису… Типчиками, которые приходят третьими в Больших национальных скачках… Мысленным взором он уже видел их: худощавые, стройные, в бриджах, в теннисных брюках, и каждый может дать сто очков вперед десятку Кларков Гейблов.

Но тут в душе у него шевельнулся луч надежды.

— Так, значит, у вас гостят также миссис Биффинг, миссис Гаффингтон, миссис Проссер, миссис Бут, миссис Мейнпрайс и миссис Алджернон Фрипп?

— Нет. Они не женаты.

— Ни единый?

— Нет.

Луч надежды виновато кашлянул и угас.

— А! — сказал Мордред.

Пока она делала покупки, он предавался тягостным размышлениям. Тот факт, что все эти прыщи оказались холостыми, вызывал у него суровейшее неодобрение. Будь в них хоть капля гражданской совести, думал он, так они бы столько лет не увиливали от обязанностей и ответственности брачного союза. Но нет! Не помышляя ни о чем, кроме собственных эгоистических удовольствий, они были глухи к призыву долга и оставались холостыми. Именно этот дух laissez-faire[9], решил Мордред, и разъедает душу Англии, подобно ржавчине.

Он вдруг заметил, что рядом с ним стоит Аннабель.

— А? — сказал он, вздрогнув.

— Я спросила: «Вы запаслись сигаретами?»

— Да, вполне, благодарю вас.

— Отлично. И разумеется, у вас в спальне будет запасная пачка. Мужчины же любят курить у себя в спальне, правда? Собственно говоря, две пачки — турецких и виргинских. Папа сам их там положил.

— Очень любезно с его стороны, — по инерции ответил Мордред.

И когда они покатили дальше, вновь погрузился в угрюмое молчание.

Когда Трутни зашли в курилку выпить перед ленчем, еще один Трутень, сидевший у письменного стола, встал и подошел к ним:

— Сколько «р» в «безобразие»? — спросил он.

— Два, — ответил Трутень-1. — А зачем тебе?

— Пишу в наш комитет, — объяснил первоначальный Трутень. — Сколько можно терпеть это безобра… А, черт! Опять!

Лицо его перекосилось. За дверью, в коридоре, свежий голос запел песню со множеством переливов. Трутень-2 внимательно слушал, как она удаляется к столовой, а потом поинтересовался:

— Кто эта певчая птичка?

— Бинго Литтл, чтоб он лопнул! — ответил всеведущий Трутень. — Поет и поет. Об этом я и пишу. Какое безобразие! Нет чтобы только петь — он по спине хлопает. Вчера подкрался в баре, и ка-ак хлопнет, и еще вопит: «Ага!» Мог и убить. Сколько «н» в «непрестанно»?

— Три, — отвечали Трутни.

— Спасибо.

Пишущий Трутень вернулся к столу, пришедшие — удалились.

— Странно, — сказал Трутень-1. — Очень странно. Почему это он поет?

— Так, радуется жизни.

— Да он недавно женился! На какой-то писательнице.

— Правильно. На Рози М. Бэнкс, создавшей «Мервина Кина», «Фабричную работницу», «Однажды в мае» и другие книги. Очень известная тетя. Загребает — будь здоров!

— Не знал, что женатые люди радуются жизни.

— Большей частью они и не радуются. Но у Бинго — счастливый брак. Прямо голубки!

— А по спине хлопать не стоит.

— Ты не все знаешь. Он хлопает не от злости. Ему удалось спастись от большой беды, от семейной драмы.

— Они же голубки!

— Да. Но и у голубков бывают случаи, когда голубица кидается на партнера. Если бы эта Рози кинулась на Бинго, она бы не утихла к золотой свадьбе. Вообще-то она ничего, приятная, но женщины — это женщины! Словом, Бинго избежал страшной участи, и я понимаю, зачем он поет.

Началось это утром, когда Бинго вернулся в гнездышко, выгуляв собачку, и пытался удержать зонтик на кончике носа, а жена его вышла из своей комнаты, вдумчиво хмурясь.

— А, вот ты где! — сказала она. — Ты бывал в Монте-Карло?

Бинго заморгал; она коснулась больного места. Больше всего на свете ему хотелось поехать именно туда, поскольку у него была абсолютно верная система, но людям женатым в такие места не попасть.

— Нет, — не без грусти ответил он, но тут же ожил. — Смотри! Ставим зонтик… держим…

— Я хочу, — сказала жена, — чтобы ты немедленно туда поехал.

Зонтик упал. Бинго вздрогнул. Мгновение-другое ему казалось, что он видит дивный сон.

— Мне нужно для книги, — объяснила Рози. — Понимаешь, местный колорит.

Бинго ее понял, они часто говорили об этом колорите. Если пишешь роман, без него не обойтись, читатель слишком много знает. Напутаешь что-нибудь — и пожалуйста, гневные письма. «Известно ли Вам, глубокоуважаемая N.?»

— Сама я не могу, — продолжала Рози. — У нас в пятницу званый ужин, в тот вторник — ленч в честь Кэрри Мелроз Бопп, американской романистки. Я вот-вот дойду до сцены, где лорд Питер Шипберн срывает банк. Ты не съездишь, кроличек?

Бинго понял, что ощущал Израиль, когда сверху посыпалась манна.

— Конечно, старушка, конечно! — вскричал он. — Да я… — Тут голос его сорвался. Он вспомнил, что у него нет денег.

Две недели назад он поставил последний пенни на лошадь по имени Плясунья, которая добежала до финиша в половине третьего, если мы назовем это бегом.

Бинго грешен тем, что позволяет суеверию победить холодный разум. Он прекрасно знал цену Плясунье, но накануне скачек увидел во сне, как дядя Уилберфорс танцует румбу у входа в Либеральный клуб. Что ж, и проиграл.

Теперь он замялся, но вскоре отошел. Рози, прикинул он, не пошлет его в тяжелый поход без соответствующих ресурсов.

— Еду, еду, еду! — зачастил он. — Завтра и отправлюсь. Сотни фунтов хватит, я думаю, а две — еще лучше, что же до трех…

— Нет-нет, — возразила Рози. — Деньги тебе не понадобятся.

Бинго дернулся, как страус, проглотивший дверную ручку.

— Н-н-не по-на?..

— Разве что фунтик-другой на чаевые. Я все устрою. Дора Сперджен — в Каннах, она тебе закажет номер в Монте-Карло, а счета отошлет в мой банк.

— Мне казалось, — глухо начал Бинго, — что я должен изучить нравы международных шпионов и дам под вуалью. Это недешево. Шпионы, хо-хо! Да они непрестанно пьют шампанское.

— Ничего, шпионов я представляю, — отвечала Рози. — Мне нужен местный колорит. Как выглядят залы, и тому подобное. Если у тебя будут деньги, ты впадешь в искушение.

— Кто, я?! — возмутился Бинго. — Ну, знаешь!

Рози раскаялась:

— Прости, мышоночек. Я не хотела тебя обидеть. Но все-таки без денег лучше.

Теперь вы не удивитесь, что несчастный Бинго еле доел курицу и не прикоснулся к рулету. Однако разум его работал как динамо. Деньги надо раздобыть. Но как? Как, я вас спрашиваю?

Мало кто решится дать ему в долг, положение его знают. Конечно, дяде уже под девяносто, а человек не вечен, но пока там что, денег нет.

Надежда оставалась одна — Пуффи Проссер. Да, он прижимист, но очень богат, что и требуется. Под вечер Бинго заглянул в клуб и узнал, что Пуффи там нету. Боль была настолько сильна, что пришлось подкрепиться. Увидев его, я был поражен сходством с несвежей рыбой, спросил, в чем дело, и он откликнулся:

— Ты не мог бы одолжить мне фунтов двадцать — двадцать пять? Лучше тридцать.

— Не мог бы, — честно сказал я, и он тяжко вздохнул.

— Вот она, жизнь! — развил он тему. — Богатство просто лезет в руки, а начать дело не на что. Слыхал о таком Гарсии?

— Не доводилось.

— Буквально разорил Монте-Карло. А про Дарнборо слышал?

— Нет.

— Меньше восьмидесяти трех тысяч не брал. А про Оуэрса?

— Тоже не слышал.

— Выигрывал двадцать лет подряд. Как на работу ездили, все трое. Но куда их системе до моей! А, черт…

Когда человек в таком отчаянии, его ничем не утешишь. Я несмело предложил заложить какой-нибудь пустячок, предположим — портсигар, но тут же выяснилось, что он не золотой, как мы думали, а едва ли не жестяной. Правда, была у него бриллиантовая брошка, которую он купил в час успеха и собирался подарить жене в день рождения, а пока, от греха подальше, дал на сохранение ее подруге.

Наутро он уехал, имея при себе, кроме отчаяния, четыре карандаша, записную книжку, обратный билет и фунта три на чаевые.

Не знаю, помните ли вы такую песенку: «Ти-ум, ти-ум, ти-уммти-ум, ти-ум, ти-а-а» и так далее, до заключительных слов «Болит моя душа». Теперь ее редко поют, а раньше — сколько угодно. Разгонятся, приостановятся и как взвоют: «Ду-у-ша-а-а!»

Ничего не скажешь, печально, и я бы об этом не вспоминал, если бы упомянутая фраза не подходила так точно к состоянию Бинго. Что-что, а душа у него болела, поэтому он страшно бранился, и я его не сужу.

Поворачивая в ране кинжал, он бродил по залам, проверяя систему на бумажках. И чем больше он ее проверял, тем лучше она срабатывала. Не захочешь, выиграешь.

К концу второго дня он вконец извелся. Нет, вы представьте, сколько денег — а он не может подступиться. Гарсия давно бы их загреб, тем более — Дарнборо, не говоря уж об Оуэрсе. А он нищ; и, заметьте, только потому, что у него нет первоначального капитала, да еще такого, который для Пуффи — просто гроши. Да, положеньице.

На третье утро, просматривая газету, он чуть не подавился кофе. Среди прибывших в Ниццу числились принц и принцесса Грауштрак, бывший король Руритании, лорд Перси Поффин, графиня Гоффин, генерал-майор сэр Эверард Слерк и мистер П. Проссер.

Конечно, Проссеры бывают разные, но именно такой сноб, как Пуффи, поселится рядом с принцессами. Словом, Бинго побежал к телефону и позвонил портье.

— Алло? — сказал портье. — Да? Отель «Манифик». Портье у телефона.

— Дит муа, — взмолился Бинго, — эске вуз авэ дан вотр отель ен мсье номмэ Проссэр?

— Да, сэр. Есть.

— У него боку дё… (А черт, как по-ихнему «прыщи»?!)

— Baeucoup de boutons, monsieur, — подсказал почтенный француз.

— Соедините меня с ним! — сказал страдалец и вскоре услышал сонный голос: «Алле!»

— Привет, Пуффи, — крикнул абонент. — Это я, Бинго.

— О Господи! — отозвался собеседник, не внушая особых надежд.

Занимать у Пуффи деньги не стоило, во-первых, потому, что он почти всегда страдал с перепоя, а во-вторых, потому, что только он из Трутней был богатым. У него вечно просили в долг, он совсем извелся, и Бинго решил его умаслить.

— Увидел, что ты здесь, — защебетал он. — Какая радость! Нет, какая…

— Что нужно? — оборвал его Пуффи.

— Как что? Хочу тебя угостить. Встретимся за ленчем.

Да, он принял РЕШЕНИЕ. Быть может, денег не хватит; быть может, его выведут; но чаевыми он рискнет.

Пуффи уди вился.

— Что-то с трубкой, — предположил он. — Я услышал: «Хочу тебя угостить».

— Вот именно.

— Меня?

— Тебя.

— И счет оплатишь?

— Естественно.

Они помолчали.

— Надо бы это послать в отдел «Верьте — не верьте…», — сказал Пуффи.

Такой тон Бинго не понравился, но он себя сдержал.

— Где будем есть? — спросил он. — И когда?

— Да тут, — сообщил Пуффи. — Я спешу, сегодня скачки.

— Ладно, — согласился Бинго. — Ровно в час.

Один Трутень показывал двум другим укушенную ногу, когда появился четвертый член клуба и, задержавшись у стойки, приблизился к ним.

— Что случилось? — спросил он.

Первый Трутень в третий раз поведал свою историю.

— Этот кретин Бинго зашел ко мне позавчера с бешеной собачкой. Пытался всучить.

— Сказал, что дарит на именины, — прибавил второй Трутень.

— Чушь какая! — подхватил первый. — У меня именины в июле, да и вообще мне не нужны кровожадные твари с острыми зубами. Стал я подгонять ее к дверям, а она — хапц! — и вцепилась. Спасибо, догадался вскочить на стол, но укусить она успела.

Новоприбывший Трутень попросил его опустить штанину. Такие зрелища опасны, если ты недавно завтракал.

— Я понимаю тебя, — сказал он, — но сейчас все объясню. Вчера я видел Бинго. Услышав его повесть, ты поймешь, что надо не судить, а жалеть. Tout comprendre, — прибавил Трутень, изучавший французский в школе, — c'est tout pardonner[10].

Все мы знаем (сказал он), что Бинго — баловень судьбы. Он вкусно ест, крепко спит, состоит в счастливом браке с популярной писательницей — словом, жизнь для него — сладостная песня.

Но нет совершенства в этом мире. Денег у Бинго едва хватает на сигареты. Жене известно, что он ставит на лошадей, которые если приходят к финишу, то в конце процессии; это известно, и ей это не нравится. Прелестная женщина, ничего не скажешь, но спортивного духа в ней нет.

В то утро, с какого начинается повесть, Бинго сидел за столом, угрюмо глядя на яйца и ветчину. Шесть пекинесов резвились у его кресла, но он их не замечал, поскольку думал о том, что в 2.00 — бега, а играть он не может, ибо черствый букмекер отказался принимать вместо денег очарование манер.

Конечно, он мог попросить у жены, но особых надежд не питал. Кто-кто, а Бинго не утопист.

— Душенька, — начал он, — ты мне не дашь деньжат?

— Зачем? — спросила жена из-за кофейника, распечатывая письмо.

— Понимаешь, есть лошадь…

— Ну что ты, заинька! Я не люблю азартных игр.

— Какие игры?! Пришел и забрал деньги. Эта лошадь. Прыщавый Чарли…

— Странная кличка.

— Да, очень. Но я видел во сне, что катаюсь на лодке по Трафальгарскому фонтану с Пуффи Проссером.

— Ну и что?

— Его настоящее имя, — тихо и строго сказал Бинго, — Александр Чарльз. Беседовали мы о том, не завещает ли он нации свои прыщи.

Рози мелодично засмеялась.

— Какой ты глупый! — нежно воскликнула она, а муж ее понял, что надежда, и без того достаточно слабая, угасла вконец. Если так относятся жены к откровениям свыше, говорить не о чем. Соответственно он повел речь о предстоящем визите миссис Бинго к матери, на курорт.

Пожелав ей доброго пути, он вернулся к грустным думам, как вдруг услышал такой радостный крик, что уронил поляйца. Жена размахивала письмом, невероятно сияя.

— Кроличек! — вскричала она. — Это от Перкиса!

— От кого?

— От Перкиса. Ты его не знаешь. Он — владелец журнала «Мой малыш».

— Ну и что?

— Я не хотела тебе говорить, боялась сглазить. Ему нужен редактор. Конечно, я сказала, что у тебя нет опыта, но ты очень умный. Он обещал подумать. Вообще-то он хотел взять племянника, но на того подал в суд портной, и дядя решил, что он не подходит для такой ответственной должности. О, Бинго! Я чувствую, он тебя возьмет. Предлагает встретиться.

— Где? — оживился Бинго. — Когда?

— Сегодня он возвращается из Танбридж-Уэллса. Будет ждать в двенадцать на Чаринг-Кросс, под часами. Ты можешь туда пойти?

— Могу, — отвечал Бинго. — Еще как могу!

— Ты его сразу узнаешь. Он в сером костюме и мягкой шляпе.

— Я, — не без гордости сказал Бинго, — буду в пальто и цилиндре.

Поцеловав жену, он проводил ее до машины. Миссис Литтл едва сдерживала слезы. Боль разлуки усугублялась тем, что мать держала кошек, и пекинесов пришлось оставить дома.

— Ты будешь за ними присматривать? — спрашивала Рози, пока дворецкий оттаскивал собак от ее автомобиля.

— Как родной отец, — обещал Бинго. — В радости и в беде, до самой смерти.

Он не лгал. Он любил этих тварей, и они его любили. Они лизали ему нос, он почесывал им животики. Я — тебе, как говорится, ты — мне.

— Давай им на ночь сахар, обмокнутый в кофе!

— Естественно!

— Да, зайди к Боддингтону и Бигзу, они чинят поводок Пин-Пу. О, кстати! — Миссис Литтл открыла сумочку. — Заплати сразу. Тогда мне не придется выписывать чек.

И, сунув мужу две пятерки, Рози уехала. Бинго махал ей вслед. Я отмечаю это особо, поскольку, когда ты машешь, купюры шуршат, а когда они шуршат, вспоминаешь, что скоро заезд и победитель тебе известен. Словом, машина не успела скрыться, а змий уже нашептывал на ухо: «Ну как, старикан, поставим?»

Конечно, честный Бинго ни за что не допустил бы, чтобы почтенная фирма лишилась законных доходов. Но тут, заметил змий, особый случай. О фирме беспокоиться незачем. Ставим 10 ф. на Прыщавого Чарли, а завтра — платим Боддингтону. Если, против очевидности, Чарли подкачает, перехватим у Перкиса в счет жалованья. Редактор в цилиндре его очарует, сомнений нет. Словом, дело верное.

Когда жена Бинго Литтла, писательница Рози М. Бэнкс, устроила его редактором в журнал «Мой малыш», так сильно повлиявший на интеллектуальный облик детской, клуб «Трутни» буквально ожил. Почти все его члены схватили перья, намереваясь пожать плоды своего ценного опыта.

Как же огорчились они, обнаружив, что старый друг не намерен сорить деньгами! Одного за другим он отверг Трутня, предложившего колонку «Бега»; и Трутня, предложившего страничку «Ночные клубы»; и Трутня, собиравшегося слать репортажи из Канн или Монте-Карло. Что там, он отказал даже тому Трутню, которого знал с поры матросских костюмчиков, несмотря на весь блеск статьи о малоизвестных коктейлях.

— Говорит, — сообщил Первый Трутень, — что хозяину это не нужно.

— Да, — признал Второй, — так он сказал и мне. Что еще за хозяин?

— Какой-то Перкис. Миссис Бинго дружит с его женой.

— Никакого вкуса у людей! — заметил Третий.

— Никакого понятия, — прибавил Первый.

— Видимо, кретин, — предположил все тот же Второй. Четвертый с ними не согласился.

— Не уверен, — сказал он. — По-моему, Бинго им прикрывается. Упился властью, завидует чужим талантам. Это плохо кончится. Да что там, уже чуть не кончилось, но — пронесло. Конечно, я имею в виду историю с Беллой Мэй Джобсон. Какую именно? Ту, которая связана с этой Беллой.

Американской писательницей, пояснил он. Здесь ее вряд ли знают, а в Америке дети зачитываются повествованиями о тюлене Томми, бурундуке Брюсе и прочей живности. Перкис познакомился с ней на пароходе, когда плыл из Нью-Йорка, и она дала ему прочитать про бурундука, он же мгновенно понял, что именно этого давно ждал «Мой малыш». Тем самым, он пригласил ее в редакцию, чтобы урегулировать все с редактором, другими словами — с Бинго.

Как ни прискорбно, без хозяина Бинго немного заважничал. Хозяин этот вечно лез, особенно — когда речь шла о разделе «Дядюшка Джо — добрым деткам», и недели две свободы ударили страдальцу в голову. Когда ему доложили, что его спрашивает некая мисс Джобсон, он постучал карандашом по зубам и сказал: «Вот как? Я занят. Пусть напишет или запишется».

Вскоре явился здоровый, загорелый Перкис и, отдав дань восклицаниям типа «Вот и я!» или «Ну, как вы тут?», заметил:

— Кстати, скоро зайдет Белла Мэй Джобсон.

Бинго мило засмеялся:

— Старая добрая Белла? Была и сплыла.

— То есть как?

— А так. Я ее не принял.

Перкис покачнулся:

— Не приняли?

— Вот именно. Занят-занят-занят. Сказал, чтобы изложила свои претензии на одной стороне листа.

Не знаю, доводилось ли вам смотреть «Ураган», такой фильм. Я вспомнил его потому, что с Бинго случилось примерно то же самое. Какое-то время, по его словам, что-то гремело и кружилось; потом ремарки стали яснее, и он вывел, что эту самую Беллу надо любить и лелеять, улещать и умасливать, создавая атмосферу почтительного восхищения.

— Виноват, — сказал он. — Недоразумение, знаете ли. Представления не имел, что это — дар судьбы, творец бурундуков. Мне показалось, что она предлагает Дюма в роскошном переплете.

Увидев, что Перкис закрыл лицо руками, а также услышав слова «Все… конец…», он нежно похлопал хозяина по плечу и подбодрил его:

— Не горюйте! У вас есть я.

— Нет, — ответил хозяин. — Вы уволены. — После чего удалился.

Трутни спорили о том, имел ли Бинго нравственное право притащить своего младенца в клуб и поить его молоком прямо в курилке. Трутень с темными кругами под моноклем и под невооруженным глазом полагал, что после тяжелой ночи такие зрелища опасны. Другой, помилосердней, возразил, что Литтлу-сыну все равно придется когда-то вступать в клуб и лучше его подготовить. Третий считал, что надо предупреждать заранее, ручаясь при этом за сохранность шляп, пальто и зонтиков.

— Очень уж у него подозрительный вид, — пояснил он. — Что называется, преступная внешность. Вылитый Эдвард Робинсон.

Четвертый Трутень, всегда все знавший, сумел пролить свет на эту тайну.

— Да, — сказал он, — Алджернон Обри — не подарок, но Бинго уверяет, что он совершенно безопасен. Визит в наш клуб — знак благодарности. Если бы не этот младенец, еще одна семейная драма буквально потрясла бы мир.

Когда брак Бинго Литтла с Рози М. Бэнкс был благословлен потомством и Алджернон Обри появился на лондонской сцене, отец его (сказал Трутень) откликнулся так, как откликнулись бы и вы. Знакомясь с младенцем, он произнес: «Ой» — и долго не мог прийти в себя.

Отеческая любовь продержалась лишь потому, что у Бинго было изображение его самого в том же возрасте, и выглядел он примерно как разбитое яйцо. Отсюда он вывел, что и такой ребенок может постепенно превратиться в изящного бульвардье с тонкими чертами лица.

Тем не менее, обнаружив, что в очередных бегах участвует лошадь по кличке Страшила, он с горя поставил на нее десять фунтов. Склонный к суеверию, он подумал, не для того ли послан в мир этот младенец.

Лошадь проиграла. Десятка, брошенная к ее копытам, была последней, а это означало, что надо месяц обходиться без коктейлей, сигарет и всех тех излишеств, которые тонкой натуре важнее, чем хлеб насущный.

Просить у жены не стоило. Уезжая на курорт, где мать принимала морские ванны, Рози недвусмысленно приказала на бегах не играть. Значит, деньги следовало добыть из другого источника. Как всегда в таких случаях, мысли злосчастного мужа обратились к Пуффи Проссеру. Тот был прижимист, но с недавних пор как-то подобрел. Заглянув в ту комнату, где Трутни писали письма, Бинго увидел, что домашний миллионер слагает стихи. Во всяком случае, он спросил, что рифмуется со словами «синие глаза», и поговорил о радостях семейной жизни.

Отсюда Бинго вывел, что его настигла любовь, а влюбленные добры. Он смело пошел к нему на Парк-Лейн и встретил его у самого дома.

— Привет! — сказал он. — Пип-пип! Ты не смог бы…

Опыт единственного Трутня, обладавшего деньгами, наделил Пуффи шестым чувством. Можно предположить, что он обрел дар провидения. Не дожидаясь конца фразы, он отскочил, словно антилопа, почуявшая тигра, а там — помахал рукою из такси.

Услышав, что несчастный богач сказал шоферу: «В „Савой“», Бинго пошел туда же и застал там Пуффи с барышней. Она оказалась знакомой, что дало возможность подсесть к их столику.

Сперва Бинго не заметил, но позже ощутил, что Пуффи обошелся бы и без него. Царила, скажем так, напряженность. Нет, сам он болтал, и девица болтала, а вот Пуффи был какой-то скованный, рассеянный, мрачный. Он ерзал на стуле и барабанил пальцами по столу.

После кофе девица сообщила, что спешит на вокзал, поскольку едет к кому-то в Кент, а Пуффи повеселел, заметив при этом, что охотно ее проводит. Но Бинго не бросил его и, когда поезд ушел, сказал ему:

— Вот что, Пуффи! Ты мне не поможешь…

Еще не окончив этой речи, он заметил, что у миллионера нехорошо блестят глаза.

— Тебе? — спросил тот. — Интересно, чем? Что тебе надо, мой пластырь? Чего ты хочешь, пиявка?

— Десятку не дашь?

— Нет.

— Ты бы меня спас!

— Именно. А я тебя спасать не хочу. В виде трупа ты мне нравишься больше. Ах, как бы я на нем поплясал!

Бинго удивился:

— Поплясал?

— Да.

У Бинго тоже была гордость.

— Ну что ж, — заметил он. — Тогда — пип-пип.

Пуффи кликнул такси, и Бинго вернулся к себе в Уимблдон. Вскоре его позвали к телефону. Звонил все тот же Пуффи.

— Помнишь, — осведомился тот, — я говорил, что поплясал бы на твоем трупе?

— Помню.

— Так вот, я подумал…

Бинго понял все. Лучшая, высшая часть души снова одержала победу, миллионера терзает совесть. Он собрался сказать: «Да ладно, ладно!» — когда услышал:

— …и решил, что надо прибавить: «В альпийских ботинках». Пока.

Мрачный, сломленный человек повесил трубку и пошел пить чай, но тот обратился в полынь, а булочки — в пепел. Когда он думал о том, не прибегнуть ли к крайнему средству — не попросить ли денег у жены, принесли вечернюю почту. Он вскрыл конверт. Оттуда выпали десять фунтов.

«Вкладываю 10 ф., — писала Рози, — чтобы ты открыл для Алджи счет. Представляешь, какая прелесть? Свой счет, своя чековая книжечка…»

Если бы мускулистый мул лягнул Бинго в лоб, он страдал бы больше, но ненамного. Письмо выпало из его рук. Проект ему не нравился. Он полагал, что деньги надо распределять по справедливости и уж ни в коем случае не давать их впечатлительному младенцу, запуская в его сознание капиталистические идеи. Дашь младенцу 10 ф., думал он, и мигом обретешь еще одного поборника отжившей системы.

Взгляды его были так тверды, что он прикинул, не написать ли жене: да, письмо пришло, но денег там нет: видимо, она не вложила. Но эту мысль он отверг, сообразив, что автор книг о нынешних девушках умнее, чем надо бы.

Управившись с чаем и булочками, он уложил сына в коляску и вывез погулять. Молодые отцы часто считают, что это унизительно, но Бинго к их числу не принадлежал. Мало того, он любил такие прогулки.

Однако на сей раз все портила та печаль, в которую его поверг вид младенца, тихо сосущего палец. Прежде он принимал без споров, что беседовать с ним нельзя. Посвистишь, почмокаешь, он — погукает, и на том спасибо. Теперь ему казалось, что их разделяет пропасть, через которую не перелетят никакие чмоканья.

Вот — он, без гроша в кармане, вот — богатый младенец. Если бы тот хоть что-то кумекал, можно было бы у него занять. Просто замороженный вклад какой-то. Вещь неприятная!

Погруженный в эти мысли, он не сразу заметил, что кто-то его окликает. Заметив же, взглянул — и увидел, что человек в котелке катит коляску с пренеприятнейшим младенцем.

— Здравствуйте, мистер Литтл, — сказал он, и Бинго понял, что это букмекер Чарли Пиклет, принимавший участие в недавних делах со Страшилой. До сих пор он видел его только на бегах, где (несомненно, из самых благородных побуждений) котелок заменяла белая панама, а потому — не сразу узнал.

— Здравствуйте, мистер Пиклет, — сказал Бинго. — Не знал, что вы живете в наших краях. Это ваш ребенок?

— Да, — отвечал букмекер, бросив взгляд на коляску и заморгав, словно рыцарь, который увидел дракона.

— Тюпу-тюпу, — заметил Бинго.

— В каком смысле? — спросил мистер Пиклет.

— Это я младенцу, — объяснил Бинго. — Очень миленький.

— Миленький?

— Ну, — сказал честный Бинго, — не Роберт Тейлор или, допустим, Кэрол Ломбард, но уж получше моего.

— По-луч-ше?!

— Конечно. Хотя бы похож на человека.

— Ничего подобного. Скорее уж ваш похож.

— Мой?!

— В определенной мере.

— Господи, чушь какая!

— Чушь? — удивился Пиклет. — Ладно, заключим пари. Пять к одному, что моя Арабелла уродливей всех в Лондоне.

Бинго вздрогнул:

— Ставлю десятку!

— Идет. Где она?

Бинго на секунду заколебался, но тут же решил, что недооценивает сына.

— Вот, — сказал он, вынимая купюру и потрескивая ею в воздухе.

— Хорошо, — сказал Пиклет. — Вот — пятьдесят. Судить будет полицейский. Эй, констебль!

Большой приятный полисмен приблизился к ним.

Бинго признал, что лицо у него честное.

— Констебль, — обратился к нему Пиклет, — как по-вашему, какой ребенок страшнее?

Полисмен рассмотрел младенцев.

— Куда им до моего! — сказал он. — Вот это рожа так рожа. А мать считает, он красавец. Смех, да и только!

Молодые отцы ощутили, что он уклоняется от темы.

— Вы про наших скажите, — напомнил Пиклет.

— Ваш в соревнованиях не участвует, — прибавил Бинго.

Полисмен посмотрел снова. Бинго заволновался — неужели сразу не ясно?

— М-да… — сказал судья.

— Дэ-э… — сказал все он же.

Бинго похолодел. Позже он говорил мне, что непременно выиграл бы, если б не стечение обстоятельств. Пока судья колебался, из-за облаков выглянуло солнце и луч упал на Арабеллу. Та скривилась и тут же, без перерыва, стала пускать пузыри. Полисмен схватил ее за руку.

— По-бе-да! — крикнул он, поднимая вверх ее кулачок. — А вообще-то вы б на моего посмотрели.

Булочки, обратившиеся в пепел, и в подметки не годились котлетам, поданным на обед. Выйдя из комы, Бинго напряженно думал, как бы тут выкрутиться.

Он и Рози очень любили друг друга, но самая сильная любовь едва ли устоит перед таким открытием. Откуда ни взгляни, выходило, что молодой отец поступил ужасно. В самом лучшем случае молодая мать скажет: «Как ты мог?!» — а опыт семейной жизни учит, что слов этих надо избегать.

Бинго набрасывал на конверте «Украли», гадая, насколько это правдоподобно, и «Ветер унес», когда услышал звонок, а там — и голос жены.

— Алло!

— Алло, — отвечал он.

— Здравствуй, дорогой!

— Здравствуй, душенька!

— Здравствуй, котик!

— Здравствуй, мой ангел!

— Ты слушаешь?

— Да, да, да.

— Как Алджи?

— О, прекрасно!

— Такой же хорошенький?

— Д-да…

— Письмо получил?

— Да.

— А деньги?

— Да.

— Правда, я хорошо придумала?

— Да.

— Наверное, в банк ты не успел?

— Нет.

— Пойди с утра, до вокзала.

— Вокзала?

— Я завтра приезжаю. Мама наглоталась воды, хочет перебраться в Пистени, на грязи.

В любой другой момент эта весть возвеселила бы его, но сейчас не произвела впечатления. Думал он лишь о том, что завтра приедет Рози.

— Поезд около двенадцати.

— Хорошо, хорошо.

— Пусть Алджи тоже меня встретит!

— Ладно, ладно.

— Да, забыла! Открой средний ящик стола.

— Средний ящик…

— Там корректура для «Женских чудес». Выправь ее и пошли сегодня же. Называется «Нежные ручонки». Ну, я пошла. Мама еще кашляет. До свиданья, лапочка.

— До свиданья, кроличек.

— До свиданья, пупсик.

— До свиданья, зайчик.

Бинго повесил трубку и пошел в кабинет жены. Он страдал. Казалось бы, чего лучше — теща наглоталась и кашляет, но нет, радости не было. Вспоминая доверчивый и приветливый голос, он сопоставлял его с тем металлическим голосом, каким жена произнесет сакраментальную фразу. Страдая, он правил гранки.

Не знаю, знакомы ли вы с творчеством Рози М. Бэнкс. Критики порой упрекают ее в сентиментальности. Где-где, а в рождественском рассказе свойство это проявилось вполне. Миссис Литтл не поскупилась на снег и омелу, снегирей и поющих крестьян. Бинго рассказал мне эти «Ручонки» во всех ужасных подробностях, но я ограничусь главным. Крестный выгнал крестницу, которая полюбила художника, однако под Рождество она пришла к нему с младенцем. Представьте себе финал. Вот он сидит в библиотеке, обитой дубовыми панелями, одной рукой держит ребенка, другой — выписывает чек…

Сцена эта потрясла Бинго. Он вспомнил, что Пуффи Проссер — крестный его сына. Если нежные ручонки раскололи сэра Эйлмера Молверера, прославленного своей черствостью, почему бы им не расколоть несчастного богача?

Да, конечно, в середине июня нет ни снега, ни снегирей. Да, Пуффи предупреждал еще на крестинах, что больше серебряной чашечки из него не выжать. И все-таки Бинго, засыпая, думал о том, что, если ребенок не подкачает, можно попросить и сотню.

Летнее воскресенье близилось к концу. Сумерки спустились на садик «Отдыха удильщика», и воздух наполнился благоуханием жасмина и душистого табака. В небе замерцали звезды. В живых изгородях сонно пели дрозды. Среди сгущающихся теней закружили летучие мыши, и легкий ветерок покачивал штокрозы. Короче говоря, это был, как удачно выразился клиент, заглянувший туда, чтобы освежиться джином с тоником, очень даже приятный вечерок.

Тем не менее мистера Муллинера и маленькое общество, собравшееся в зале гостиницы, томило ощущение, что этому вечеру все же чего-то недостает. Объяснялось оно тем обстоятельством, что мисс Постлетуэйт, наша компетентная буфетчица, блистала своим отсутствием. Прошло около сорока минут, прежде чем она вошла в зал и отправила восвояси замещавшего ее коридорного. А тогда строгое великолепие ее костюма и истая благочестивость, с какой она поднимала и опускала ручку, накачивая пиво, объяснили все.

— Вы были в церкви, — сказал проницательный Херес С Горькой Настойкой.

Мисс Постлетуэйт ответила, что да, она была именно там и все было чудесно.

— Красиво во всех смыслах этого слова, — сказала мисс Постлетуэйт, накачивая кружку портера. — Я просто обожаю вечернюю службу в летние месяцы. Она вроде бы будит в тебе что-то, вот я о чем. Благоговейная тишина и все такое прочее.

— Полагаю, была и проповедь? — спросил мистер Муллинер.

— Да, — ответила мисс Постлетуэйт и добавила, что проповедь просто в душу запала, дальше некуда.

Мистер Муллинер задумчиво отхлебнул свое горячее виски с лимоном.

— Старая, старая история, — сказал он с отзвуком печали в голосе. — Не знаю, замечали ли вы, джентльмены, но в сельских местностях Англии в летние месяцы вечернюю проповедь читают сами приходские священники, и это порождает закипающее недовольство среди младших священников. Доводит молодых людей до исступления, и их можно понять. Как справедливо заметила мисс Постлетуэйт, атмосфера вечери в деревенской церкви содержит в себе нечто располагающее души собравшейся там паствы к особой восприимчивости, и проповедник, проповедующий в подобных условиях, просто не может не заворожить и не растрогать своих слушателей. Младшие священники, лишенные права проповедовать, естественно, чувствуют, что жестоко попраны пятой железной монополии, нагло отбирающей у них их великий шанс.

Виски С Лимонным Соком упомянул, что никогда об этом даже не задумывался.

— В отличие, — сказал мистер Муллинер, — от Ансельма, младшего сына моего кузена Руперта. Вот он часто об этом задумывался. Он был младшим священником в приходе Райзинг-Мэтток в Гемпшире, и когда не предавался нежным мечтам о Мэртл Джеллеби, племяннице сэра Леопольда Джеллеби, кавалера ордена Британской империи, местного помещика, вы почти наверное застали бы его горько негодующим на надменный эгоизм патрона, приходского священника, который алчно оставлял за собой все вечерние проповеди с конца апреля и почти до середины сентября. Он как-то сказал мне, что чувствовал себя заточенным в клетку жаворонком.

— А почему он предавался нежным мечтам о Мэртл Джеллеби? — осведомился Крепкий Портер, человек обстоятельный и вдумчивый.

— Потому что он ее любил. А она любила его. И уже дала согласие стать его женой.

— Они были помолвлены? — осведомился Крепкий Портер, начиная разбираться, что к чему.

— Тайно. Ансельм не осмеливался поставить ее дядю в известность о положении вещей, так как мог разделить с будущей женой только скудное жалованье. И опасался гнева этого миллионера-филателиста.

— Чего миллионера? — спросил Светлый Эль.

— Сэр Леопольд, — объяснил мистер Муллинер, — коллекционировал марки.

Светлый Эль сообщил, что был всегда уверен, что филателист — это человек, который добр к животным.

— Нет, — сказал мистер Муллинер, — филателист — это коллекционер марок. Хотя, насколько мне известно, многие филателисты, кроме того, еще и добры к животным. Сэр Леопольд Джеллеби предавался своему увлечению много лет. С тех пор как удалился от дел и прекратил учреждать компании в лондонском Сити. Его коллекция была знаменита.

— И Ансельм не хотел сказать ему про Мэртл, — сказал Крепкий Портер.

— Да. Как я уже упомянул, он боялся. И выбрал политику осмотрительности: затаился и надеялся на лучшее. И в одно солнечное летнее утро словно бы наступила счастливая развязка. Мэртл, заглянув к нему в дом священника в час завтрака, увидела, что Ансельм пляшет вокруг стола, сжимая в одной руке надкушенный ломтик жареного хлеба, а в другой — письмо, и узнала от него, что, согласно завещанию его крестного отца, недавно усопшего мистера Дж. Г. Бинстока, он нежданно получил наследство — а именно пухлый альбом марок, который в данную минуту возлежал на столе возле вазочки с мармеладом.

При этом сообщении лицо девушки просветлело (продолжал мистер Муллинер). Племянница филателиста, она знала, какие ценности могут хранить такие альбомы.

— Сколько он стоит? — нетерпеливо спросила она.

— Меня поставили в известность, что он застрахован на пять тысяч фунтов.

— О-го-го!

— Огогее не бывает, — согласился Ансельм.

— Ньям-ньям! — сказала Мэртл.

— Именно так, — согласился Ансельм.

— Береги его хорошенько. Не оставляй без присмотра. Мы же не хотим, чтобы его слямзили.

Страдание омрачило одухотворенное лицо Ансельма.

— Ты же не думаешь, что наш священник унизится до подобного?

— Собственно говоря, — сказала Мэртл, — я думала о Джо Бимише.

Она имела в виду одну из овечек в маленькой пастве своего возлюбленного, в свое время преуспевавшего громилу. Узрев свет после примерно шестнадцатой отсидки, он оставил свое жизненное призвание и теперь выращивал овощи, а также пел в церковном хоре.

— Старикан Джо предположительно раскаялся и покончил с прошлым, но, если хочешь знать мое мнение, пальца в рот ему класть никак не следует. Если он прослышит про коллекцию марок в пять тысяч фунтов…

— Любимая, по-моему, ты несправедлива к нашему достойнейшему Джо. Однако я приму меры предосторожности. Уберу альбом в ящик письменного стола в кабинете священника. Ящик этот снабжен надежным замком. Но перед этим я думаю показать его твоему дяде. Возможно, он пожелает приобрести коллекцию.

— Это мысль! — согласилась Мэртл. — Вытяни из него побольше.

— Разумеется, я приложу к этому все усилия, — заверил ее Ансельм.

И, нежно поцеловав Мэртл, он отправился заниматься приходскими делами.

К сэру Леопольду он зашел уже под вечер, и добросердечный помещик, узнав о причине его прихода и убедившись, что у него нет намерения выцарапать пожертвование в фонд церковного органа, утратил настороженность, которая было появилась на его лице, когда доложили об Ансельме, и поздоровался с ним весьма тепло.

— Марки? — сказал он. — Да, я всегда готов пополнить мою коллекцию при условии, что мне предложат что-то стоящее и по разумной цене. Сколько вы намерены запросить за ваши марки, дорогой Муллинер?

Ансельм ответил, что, по его мнению, тысяч пять будет в самый раз, и сэр Леопольд содрогнулся от бушприта до кормы, будто кот, получивший обломком кирпича по ребрам. На протяжении всей его жизни легчайший намек на то, что ему придется распрощаться с крупной суммой, ввергал его в шок.

— А? — сказал он, а потом словно бы взял себя в руки с невероятным усилием. — Что же, дайте взглянуть на них.

Через десять минут он закрыл альбом и устремил на Ансельма сострадательный взгляд.

— Боюсь, мой мальчик, — сказал он, — вам следует скрепить сердце.

Ансельм преисполнился самых скверных предчувствий.

— Неужели они не представляют никакой ценности?

Сэр Леопольд сложил кончики пальцев и откинулся в кресле с той величавостью, с какой в былые дни он произносил речи на собраниях акционеров.

— Термин «ценность», мой милый, относителен. Для некоторых людей пять фунтов — очень приличная сумма.

— Пять фунтов!

— Именно столько я готов предложить. Но так как вы мой личный друг, то не сказать ли нам десять?

— Но они же застрахованы на пять тысяч фунтов!

Сэр Леопольд покачал головой с легкой улыбкой:

— Мой милый Муллинер, знай вы о тщеславии тех, кто коллекционирует марки, столько, сколько знаю я, вы не стали бы делать из этого никаких выводов. Я уже сказал, что не прочь заплатить вам десять фунтов за весь альбом. Подумайте и дайте мне знать.

Ансельм вышел из комнаты на свинцовых ногах. Его надежды разлетелись вдребезги. Он уподобился человеку, который тщился сорвать с неба радугу, а она вдруг извернулась и тяпнула его за ногу.

— Ну? — спросила Мэртл, которая дожидалась в коридоре результатов экспертизы.

Ансельм сообщил ей грустную новость. Она удивилась:

— Но ты же сказал мне, что альбом застрахован на…

Ансельм вздохнул:

— Твой дядя как будто не придал этому ни малейшего значения. Видимо, коллекционеры марок имеют привычку застраховывать свои коллекции на фантастические суммы из духа тщеславия. Я намерен, — сказал Ансельм мрачно, — в ближайшее время прочесть проповедь о тщеславии со всей возможной убедительностью.

Наступило молчание.

— Ну что же, — сказал затем Ансельм. — Подобное, надо полагать, ниспосылается нам как испытание. Принимая такие удары со смирением и раскаянием…

— Смирение и раскаяние — три «ха-ха»! — воскликнула Мэртл, которая, подобно столь многим современным девушкам, не стеснялась в выражениях. — Мы должны что-нибудь придумать.

— Но что? Не отрицаю, — сказал Ансельм, — что потрясение было тяжким, и с глубоким сожалением сознаюсь, что был момент, когда я испытал великий соблазн воспользоваться парой-другой выражений, которые я когда-то услышал в моей оксфордской восьмерке из уст тренера, обращавшегося к номеру пятому, когда тот, загребая, упорно выпячивал свою брюшную полость. Это было бы очень дурно, но, бесспорно, облегчило бы мои…

— Знаю, — вскричала Мэртл, — Джо Бимиш!

Ансельм уставился на нее с недоумением:

— Бимиш? Не понимаю, о чем ты, любимая.

— Пошевели мозгами, милый, пошевели мозгами. Помнишь, что я тебе говорила? Нам надо только дать понять старичку Джо, где лежат эти марки, а дальше он сам все сделает. И тогда мы сможем получить наши пять тысчонок от страховой компании.

— Мэртл!

— Деньги без всякого труда! — продолжала прелестная энтузиастка. — Сами просятся в карман! Немедленно отправляйся навестить Джо.

— Мэртл! Молю тебя, остановись! Ты терзаешь меня невыразимо!

Она недоверчиво посмотрела на него:

— Ты что, не сделаешь этого?

— Я даже помыслить не могу о подобном образе действий.

— Ты не спустишь старичка Джо со сворки, не дашь ему возможности устроить все тип-топ?

— Разумеется, нет. Категорически нет. Тысячу раз нет.

— Но что тут плохого?

— Весь проект этически неприемлем.

Наступила пауза. Секунду казалось, что девушка изольет свое огорчение гневными словами. Ее брови нахмурились, и она сердито пнула жука, мирно проползавшего мимо. Затем как будто справилась со своими чувствами. Ее лицо прояснилось, и она ласково улыбнулась Ансельму, как мать заупрямившемуся ребенку:

— Ну хорошо. Как скажешь. И куда ты теперь?

— У меня в шесть Собрание Матерей.

— А мне надо разнести несколько пинт бульона достойным беднякам. Удивительно, как они поглощают бульон. Будто губки.

Они дошли вместе до деревенского клуба. Ансельм свернул в него на Собрание Матерей, а Мэртл, едва он скрылся за дверью, переменила направление и поспешила в уютный коттедж Джо Бимиша. Доносившиеся изнутри воркующие звуки псалма извещали, что хозяин у себя, и через увитое жимолостью крыльцо она проследовала в дом.

— Эй, Джо, хрыч ты старый, — сказала она. — Как делишки?

Джо Бимиш вязал носок в крохотной комнате, которая в равных долях благоухала мышами, экс-громилами и махоркой, и сердце Мэртл, когда ее взгляд упал на рубленые черты его лица, взыграло в груди наподобие сердца поэта Вордсворта, когда тот узрел в небе радугу. Перемена жизни никак не сказалась на внешности былого взломщика. Она по-прежнему наводила на мысль о типах, за которыми то и дело охотится полиция. И, глядя на Джо Бимиша, Мэртл твердо уверовала, что попала в самую точку, предположив, что за этой преступной рожей все еще таится частица ветхого Адама.

В течение нескольких минут разговор шел на нейтральные темы: погода, носок, мыши под полом. Только когда он коснулся украшения церкви к Празднику урожая и Мэртл узнала, что ее гостеприимный хозяин сможет уделить от своих щедрот два капустных кочана и тыкву, она узрела возможность коснуться более животрепещущего вопроса.

— Мистер Муллинер будет очень доволен, — сказала она. — Он прямо-таки свихнулся на Празднике урожая.

— Р-ры, — сказал Джо Бимиш. — Хороший он человек, мистер Муллинер.

— И удачливый, — добавила Мэртл. — Вы слышали, как ему повезло? Какой-то покойный Водосток взял да и завещал ему пять кусков.

— Ух! Это точно?

— Вообще-то да. Альбом с марками, который стоит пять тысяч. Вы же знаете, как дорого стоят редкие марки. Коллекция моего дяди, к примеру, в десять раз дороже. Вот почему у нас в доме полно всякой сигнализации против грабителей.

Лицо Джо Бимиша как-то странно исказилось.

— Про эти самые сигнализации я слышал.

— А вот у священника в доме никакой сигнализации нет, и, говоря между нами, Джо, это меня тревожит. Видите ли, мистер Муллинер ведь хранит свои марки именно там.

— Р-ры, — сказал Джо Бимиш с задумчивой интонацией.

— Я ему говорила, что надо отвезти их в банк.

Джо Бимиш даже вздрогнул:

— Ну, кто вас за язык дергал такую глупость сморозить?

— Это не глупость, — горячо возразила Мэртл, — а простой здравый смысл. Кто же хранит дорогие марки в ящике письменного стола в кабинете священника, в этой комнатушке на первом этаже справа от входа, где стеклянную дверь ничего не стоит вскрыть стамеской, или чем там еще их вскрывают. Конечно, ее запирают, но какой толк от замков? Я их видела, и любой из них ничего не стоит открыть шпилькой. Говорю вам, Джо, я боюсь.

Джо Бимиш наклонился над носком и некоторое время работал спицами, считая петли и храня молчание. Когда же нарушил его, то заговорил он о тыквах и кочанах, а после этого, будучи человеком с ограниченным кругозором, о кочанах и тыквах.

Тем временем Ансельм Муллинер коротал день в немалых душевных борениях. План Мэртл в тот момент, когда он о нем услышал, потряс все его фибры до последней. Настолько обескураженным он себя не чувствовал с того самого вечера, когда занимался боксом с юным Уилли Пэрвисом в «Клубе отроков» и Уилли по счастливой случайности врезал ему точно в подбородок.

Такой изъян в характере девушки, которой он отдал свое незапятнанное сердце младшего священника, ошеломил Ансельма. Мэртл, мнилось ему, видимо, понятия не имеет о том, что хорошо и что дурно. Разумеется, это ничего не изменило бы, будь он гангстером, а она его будущей марухой, но совсем другое дело, если речь идет о том, кто уповает со временем получить приход и доверить жене надзор за приходскими деньгами. Что, спросил он себя, сказал бы пророк Исайя, если бы его поставили в известность о точке зрения Мэртл на стратегию и тактику?

Весь день и весь вечер он продолжал мрачно размышлять на эту тему. А за ужином был рассеян и сосредоточен в себе. Занятый своими мыслями, он почти не слушал преподобного Сидни Гуча, священника, в помощниках которого состоял. Пожалуй, что и к лучшему, ибо была суббота и преподобный Сидни, как обычно на вечерних субботних трапезах, то и дело возвращался к проповеди, которую намеревался прочесть на следующий день. Он сказал — и не один, а много-много раз, — что надеется (если не испортится погода) выдать своей маленькой пастве такое, что она только лапки кверху задерет. Преподобный Сидни являл собой прекраснейший, достойнейший образчик мускулистого христианина, но в какой-то мере ему недоставало такта.

К наступлению ночи, однако, в размышлениях Ансельма появилась более добрая, более снисходительная нота. Возможно, ее привнесли превосходный ростбиф, от которого он вкусил, и добрый эль, которым он ростбиф запил. Покуривая после ужина сигарету, Ансельм поймал себя на мысли, что его суровое осуждение женской слабости Мэртл смягчается. Он напомнил себе, что она не стала упрямиться в своем заблуждении, а это явно свидетельствует в ее пользу. Едва он высказал неодобрение ее методами решать финансовые проблемы, как в ней пробудилась совесть, лучшая сторона ее натуры взяла верх и она отказалась от своего сомнительного плана. А это уже немало.

Вернув счастье в свою душу, он удалился на боковую, погрузился на полчасика в нравоучительную книгу, а затем погасил свет и предался освежающему сну.

Но его почти сразу же, как ему показалось, пробудил от этого сна очень громкий шум. Ансельм сел на кровати и прислушался. В нижнем этаже, казалось, шла нешуточная драка. Полагаясь на свою осведомленность в топографии дома священника, он предположил, что шум исходит из кабинета, и, поспешно облачившись в халат, направил свои стопы туда.

Кабинет был погружен в темноту, но Ансельм нащупал выключатель и обнаружил, что источником странного стонущего звука, который он услышал, приближаясь к двери, был преподобный Сидни Гуч. Священник сидел на полу, прижимая ладонь к левому глазу.

— Грабитель! — объяснил он, поднимаясь с пола. — Омерзительный, нахальный грабитель.

— Боюсь, он причинил вам телесные повреждения, — сказал Ансельм.

— Конечно, он причинил мне телесные повреждения, — подтвердил преподобный Сидни с некоторым запалом. — «Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его?» («Притчи», шесть, двадцать семь.) Я услышал шорох, спустился вниз, ухватил его, а он с таким неистовством набросился на меня, что я был вынужден ослабить хватку, и он сбежал через стеклянную дверь. Будьте так добры, Муллинер, поглядите, забрал ли он что-нибудь с собой? Там лежали рукописные проповеди, которых я не хотел бы лишиться.

Ансельм стоял возле письменного стола. Он помолчал, стараясь вернуть себе дар речи.

— Единственное, что как будто пропало, — сказал он наконец, — это мой альбом с марками.

— А проповеди на месте?

— На месте.

— Жестоко, — сказал священник. — Жестоко!

— Прошу прощения? — сказал Ансельм и обернулся.

Его старший духовный собрат стоял перед зеркалом, печально созерцая свое отражение.

— Жестоко! — повторил он. — Я думал, — пояснил он, — о той проповеди, которой предполагал заключить завтрашнюю вечернюю службу. Самое оно, Муллинер, в глубочайшем и искреннейшем смысле, самое оно. Не преувеличу, сказав, что они разнесли бы скамьи. А теперь конец мечте. Я не могу подняться на кафедру с таким фонарищем под глазом. Он навел бы прихожан на непотребные мысли — ведь в сельских местностях люди склонны усматривать в подобных физических повреждениях доказательства не самого достойного по ведения. Завтра, Муллинер, я слягу с небольшой простудой, а заутреню и вечерю отслужите вы. Жестоко! — сказал преподобный Сидни Гуч. — Жестоко!

Ансельм молчал. Его сердце было слишком переполнено для слов.

Отправляясь в Дройтгейт, прославленный курорт западной Англии, Фредди Фитч-Фитч не надеялся на успех. Ехал он к дяде, генерал-майору сэру Эйлмеру Бастаблу, а хотел попросить, чтобы тот снял опеку с его денег, поскольку он (Фредди, а не дядя) собирался жениться на Аннабелле Первис. Да, на успех он не надеялся, но великая любовь вела его, так что он поехал и добрался до страдавшего подагрой дяди.

— А вот и я! — воскликнул он, ибо считал нужным бодриться, пока не выгонят. — Здрасьте, здрасьте, здрасьте.

— Хр-р-р… — отвечал сэр Эйлмер, вздрогнув и вздохнув. — Ты?..

Он проурчал что-то еще, но Фредди разобрал лишь два слова: «…только этого!..»

Сердце у него екнуло. Родич был явно не в духе. По-видимому, он уже побывал там, где пьют эту воду, и с ним едва поздоровались полные доходяги, презиравшие простую подагру.

Приехав на курорт, он пережил тяжелое унижение. Аристократ и воин, он ждал, что его примут с распростертыми объятиями и введут в самый избранный круг. Но когда оказалось, что у него только боли в правой ноге, его обдали холодом и оттеснили к тем, кто страдает астмой или печенью.

Поистине, мы не знаем, как живут другие. Известно ли вам, к примеру, как строго соблюдают калеки табель о рангах? Спартанец лучше обращался с илотом, французский вельможа — с крестьянином, чем хороший, полновесный диабетик с тем, кого, предположим, мучают мозоли. Особенно заметно это там, где калеки собираются шайками, то есть в Баден-Бадене, на Горячих водах (Виргиния) или, как в данном случае, в Дройтгейте.

Представить трудно, как силен там дух замкнутых обществ. Старая знать, чьи случаи упомянуты в медицинских журналах, не якшается с мелюзгой.

Вот почему сэр Эйлмер так угрюмо глядел на Фредди.

— Ну, — осведомился он, — чего тебе надо?

— Да так, знаешь, заехал, — отвечал Фредди. — Как живешь?

— Плохо, — признался дядя. — Сестру потерял.

— Какую? — удивился племянник. — Что, тетя умерла?

— Хуже. Моя сиделка вышла замуж. И за кого? У него грибок! С ума сошла, не иначе.

— Вообще-то ее можно понять.

— Нельзя.

— Видишь ли, — развил свою мысль Фредди, — любовь движет миром.

— Ничего подобного, — возразил дядя, склонный, как многие вояки, понимать все в прямом смысле. — Чушь какая! Миром движет… ах ты, забыл! Во всяком случае, не любовь. Нет, какая ерунда!

— Ладно, я понял, — сказал Фредди. — Скажем иначе, любовь побеждает все. Это уж точно.

Генерал проницательно взглянул на него:

— Ты что, влюбился?

— Безумно.

— Ну и кретин. Наверное, денег хочешь просить?

— Нет, что ты! Заехал посмотреть, как ты тут. Но если уж зашел разговор…

Сэр Эйлмер помолчал, негромко стеная:

— Кто она?

Фредди закашлялся и поправил воротничок. Этого он и боялся. Дело в том, что Аннабелла не отличалась знатностью, а старый хрыч был очень строг в этих вопросах.

— Понимаешь, — сказал Фредди, — она работает с фокусником.

— Что?!

— Ну, помогает. Я ее увидел на благотворительном концерте. Она ассистировала Великому Болони.

— Кому?

— Ну, такой фокусник.

— Что значит «ассистировала»?

— Ну, исчезала, потом появлялась, давала ему рыбок каких-нибудь, улыбалась публике, кланялась… и так далее. Сам понимаешь…

Сэр Эйлмер угрюмо нахмурился.

— Понимаю, — согласился он. — Моего племянника подцепила вульгарная комедиантка. Рыбок, видите ли! Ха-ха.

— Не то чтобы подцепила… — начал Фредди.

— То, — заверил дядя. — Иди-ка отсюда.

— Хорошо, — сказал Фредди и поехал в Лондон скорым 2.35. В этом самом поезде его осенила неплохая мысль.

Последний из Фитч-Фитчей не очень много читал, но в журналы заглядывал; а тот, кто заглядывает в журналы, непременно знает, что если жестокий старик видеть не хочет твою невесту, надо привести ее инкогнито, чтобы она его очаровала. Был такой рассказ и в еженедельнике, купленном на станции, так что Фредди сразу подумал о коварной сиделке. Когда поезд подходил к Паддингтонскому вокзалу, план был готов.

— Вот что, — сказал Фредди встречавшей его Аннабелле.

— Да? — откликнулась она.

Фредди нежно взял ее под руку и повел в буфет, где собирался пропустить рюмочку.

— Вообще-то, — сообщил он, — ничего не вышло.

Аннабелла охнула:

— Не разрешает?

— Вот именно.

— И денег не дает?

— Конечно. Уперся как мул. Послушал, пофыркал и выгнал меня. Известное дело! Но ты не горюй, все не так плохо. Ты умеешь ухаживать за больными?

— Я ухаживала за своим дядей.

— А теперь поухаживай за моим. У него сбежала сиделка. Я ему позвоню и скажу, что нашел истинное сокровище. А ты уж постарайся.

— Как?

— Ну, крутись вокруг него. Взбивай подушки. Лелей, ласкай. Да, непременно скажи, что ты — хорошего рода, если это так называется. А когда он полюбит тебя как родную дочь, пошли мне телеграмму. Поверь, план — лучше некуда. Сработает.

Словом Аннабелла отправилась в Дройтгейт, а через три недели Фредди получил телеграмму:

«Сработало. Жду. Целую. Аннабелла».

— Жизнь, малышок, — сказал Укридж, — престранная штука.

Он возлежал на диване лицом к потолку и так долго не прерывал молчания, что до этой секунды я пребывал в уверенности, будто он спит. Теперь же выяснилось, что погружен он был не в сон, а в размышления, чем и объяснялась его столь нетипичная молчаливость.

— Престранней некуда.

Он приподнялся, сел и уставился в окно. Окно гостиной в коттедже, который я снял за городом, было обращено к лужайке с рощицей на заднем плане, и тут на него из пробуждающегося снаружи мира повеял тот первый прохладный ветерок, который возвещает, что в свои права вступает новый летний день.

— Черт подери! — вскричал я, поглядев на часы. — Ты отдаешь себе отчет, что своей болтовней продержал меня тут всю ночь?

Укридж не отозвался. Его лицо приняло непонятно отрешенное выражение, и он испустил звук, подобный последнему бульканью выдохшегося сифона с содовой. Видимо, так он представлял себе вздох скорби. Я понял, что произошло. В начале дня есть час необъяснимой магии, распечатывающий родники чувств даже у сваренных вкрутую. В этот час, когда солнце подергивает румянцем восточный горизонт и самая ранняя пташка щебечет над своим законным червячком, Стэнли Фиверстоунхо Укридж, сей закаленный в боях с Роком муж гнева, взял и рассиропился. Из чего следовало, что вместо постели меня ожидает какая-то история из его темного прошлого.

— Потрясенц, одно слово, — сказал Укридж. — Как и судьба. Странно подумать, Корки, старый конь, что, не сложись все так, как сложилось, я бы, возможно, сейчас был наивлиятельнейшей шишкой, предметом уважения и подражания для всего Сингапура.

— Но с какой стати тебя зауважали бы в Сингапуре?

— Купался бы в деньгах, — продолжал Укридж тоскливо.

— Ты?

— Да, я. Ты хоть раз слышал про типчика с Востока, который не нажил бы там несметных богатств? Еще бы! Ну так представь, чего бы достиг я с моим-то мозгом и прозорливостью. Отец Мейбл нагреб в Сингапуре те еще кучи золота, а не думаю, чтобы у него была хоть крупица какой бы то ни было прозорливости.

— Что еще за Мейбл?

— Неужели я тебе не рассказывал про Мейбл?

— Нет. Мейбл — а как дальше?

— Имен я не буду называть никаких.

— Терпеть не могу безымянных историй.

— Скушаешь эту историю безымянной. И не подавишься! — с силой сказал Укридж и опять вздохнул. Чрезвычайно противный звук. — Корки, мой мальчик, — продолжал он, — понимаешь ли ты, на каких тонких нитях подвешены наши жизни? Понимаешь ли ты, какими ничтожными могут быть камни, о которые мы ушибаем большие пальцы ног, шагая через этот мир? Понимаешь ли ты…

— Переходи к делу.

— В моем случае это был цилиндр.

— Чем был цилиндр?

— Камнем.

— Ты ушиб большой палец на ноге о цилиндр?

— Да, фигурально выражаясь. Именно цилиндр изменил ход всей моей жизни.

— Так у тебя же никогда не было цилиндра.

— Нет, у меня был цилиндр. И с твоей стороны идиотизм делать вид, будто у меня никогда не было цилиндра. Ты прекрасно знаешь, что я, когда живу у моей тетки Джулии в Уимблдоне, просто-напросто купаюсь в цилиндрах — буквально купаюсь.

— Ну да, когда живешь у своей тетки.

— Так я как раз жил у нее, когда познакомился с Мейбл. Ну, а история с цилиндром…

Я снова поглядел на часы.

— Могу уделить тебе полчаса, — сказал я. — А потом пойду спать. Если ты способен уложить Мейбл в тридцатиминутный набросок, валяй.

— Совсем не то сочувствие, какого я вправе ждать от старого друга, Корки.

— Но единственное сочувствие, на какое я способен в половине четвертого утра. Приступай.

Укридж задумался.

— Даже не представляю, с чего начать.

— Ну, для начала, кто она была такая?

— Она была дочкой типуса, который заправлял каким-то колоссально богатым чем-то в Сингапуре.

— Где она жила?

— На Онслоу-сквер.

— Где жил ты?

— У моей тетки в Уимблдоне.

— Где ты с ней познакомился?

— На званом обеде у тетки.

— Ты влюбился в нее с первого взгляда?

— Да.

— И некоторое время казалось, что она может ответить на твою любовь?

— Вот именно.

— А затем в один прекрасный день она увидела тебя в цилиндре, на чем все и кончилось. Вот так-то. Вся история за две минуты пятнадцать секунд. А теперь пойдем-ка спать.

Укридж помотал головой:

— Ты все напутал, старый конь. Ну ничего похожего. Лучше уж позволь, я расскажу с самого начала.

После этого обеда (сказал Укридж) я первым делом отправился с визитом на Онслоу-сквер. Собственно говоря, в первую неделю я возникал там три раза, и мне казалось, что все идет лучше некуда. Ты же знаешь, Корки, каким я бываю, когда гощу у моей тетки Джулии. Элегантен, одно слово. Изыскан, безупречно одет. Учти, я не говорю, что мне нравится, как она принуждает меня одеваться, когда я гощу у нее, но факт остается фактом, выгляжу я сногсшибательно. Увидев, как я небрежной походкой иду по улице при перчатках, трости, штиблетах с гетрами и старине цилиндре, ты мог бы запнуться, решая, маркиз я или герцог, но знал бы твердо, что я либо маркиз, либо герцог.

Для девушки это значит много, но еще больше — для ее матери. К концу недели ты не попал бы пальцем в небо, сказав, что на Онслоу-сквер я стал всеобщим любимцем. А затем, заглянув как-то раз на чашечку чаю, я был потрясен, увидев, что в моем любимом кресле угнездился другой типус, да с таким видом, будто он чувствовал себя абсолютно как дома. Матушка Мейбл хлопотала вокруг него так, точно он был давно пропавшим без вести любимым сыном. И Мейбл он словно бы очень нравился. Но самый тяжкий удар я получил, когда выяснилось, что этот типус — баронет.

Ну, ты не хуже меня знаешь, Корки, что простому трудяге тягаться с баронетами не так-то просто. Что-то в баронетах имеется такое, чем они прельщают девушку даже самой высокой души. Ну а что до маменьки средней руки, так она пожирает их живьем. Даже баронету в годах с двойным подбородком и лысиной во всю голову и то пальца в рот класть не стоит, а этот был молодым и редкостным экземпляром. Классическое, слегка прыщавое патрицианское лицо, и, что еще хуже, он служил в Колдскримском гвардейском полку. Ты наверняка согласишься со мной, Корки, когда я скажу, что даже простенький гражданский баронет — это уже гвоздь в сапоге. Но баронет, по совместительству еще и гвардеец, — это соперник, при виде которого даже самый твердокаменный типчик имеет полное право содрогнуться.

А когда ты учтешь, что противопоставить подобной сокрушительной угрозе я мог только честное сердце и солнечный характер, то поймешь, почему этот лоб избороздили морщины, пока я прихлебывал свой чай и слушал, как остальное общество беседует о людях, мне вовсе не известных, и о концертах вкупе с другими подобными развлечениями, на которых я не блистал своим присутствием.

Через несколько минут беседа коснулась Аскотских скачек.

— А вы поедете на них, мистер Укридж? — осведомилась мамаша, видимо сочтя, что пора и меня привлечь к их светской болтовне.

— Ни в коем случае их не пропущу, — ответил я.

Хотя, сказать правду, до этой минуты я склонялся к тому, чтобы оставить их без внимания. Как бы я ни любил этот спорт королей, на мой взгляд, скачки, ради которых ты обязан облачаться в визитку и цилиндр, когда столбик термометра обещает достигнуть тридцати с лишним, теряют всякую соблазнительность.

— Как хорошо! — сказала Мейбл, и, должен признаться, эти ласковые слова очень меня взбодрили. — Значит, мы там встретимся.

— Сэр Обри, — сообщила ее мамаша, — пригласил нас погостить у него всю неделю скачек.

— Снял там дом на это время, — пояснил баронет.

— А! — сказал я, и, заметь, добавить к этому было нечего. Жуткое открытие, что этот гвардейский баронет вдобавок к гвардейству и баронетству обладал еще и наличными в достаточном количестве, чтобы снимать загородные дома на всю аскотскую неделю с такой небрежной беззаботностью, обожгло меня, будто крапивой. Я был сокрушен, Корки. Твой старый друг был сокрушен. И на обратном пути в Уимблдон я напряженно размышлял.

Когда я добрался туда, моя тетка сидела в гостиной, и внезапно что-то в ее позе поразило меня, как зуботычина. Не знаю, испытывал ли ты когда-нибудь непонятное чувство, которое словно нашептывает тебе на ухо, что вот сейчас ад содрогнется до самого своего основания. А вот я его испытал, едва ее увидел. Она сидела в кресле, прямая, будто проглотила кочергу, а когда я вошел, посмотрела на меня. Ну, ты ее знаешь, Корки, и знаешь, как она впивается в тебя взглядом, не повернув головы, будто василиск, у которого шея затекла. Именно так она на меня тогда и посмотрела.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Так, значит, ты пришел, — сказала она.

— Да, — сказал я.

— Ну, в таком случае можешь немедленно выйти вон, — сказала она.

— Э? — сказал я.

— И больше не возвращаться, — сказала она.

Я выпучился на нее. Заметь, моя тетка Джулия и прежде вышвыривала меня из своего дома много раз, так что, собственно, я к этому привык, но еще ни разу я не получал пинка с такой внезапностью и бесповоротностью, ни с того ни с сего. Обычно, когда тетя Джулия вышвыривает меня вон, приближение этой минуты легко вычислить за много дней наперед.

— Я могла бы предвидеть что-нибудь вроде этого, — сказала она.

И тут все стало ясно. Она узнала про часы. И вот доказательство того, что любовь вытворяет с людьми, Корки: верь не верь, а я начисто про них забыл.

Ты ведь знаешь, как обстоят дела, когда я гощу у моей тетки Джулии. Она кормит меня, одевает, но по какой-то причине, понятной только ее извращенному уму, понудить ее расстаться с самой малой толикой наличных абсолютно невозможно. А в результате, влюбившись в Мейбл с такой силой и нуждаясь в фунте-другом на текущие расходы, я вынужден был положиться на свою природную сообразительность и находчивость. Ситуация категорически требовала, чтобы время от времени я дарил Мейбл цветочки или шоколадные конфеты, а они стоят денег. И потому, заметив, что очень симпатичные часы бездельничают на каминной полке в комнате для гостей, я унес их под плащом и поручил надзору местного закладчика. И вот вдруг выяснилось, что каким-то хитрым образом она втихомолку об этом проведала.

Спорить было бесполезно. Когда моя тетка Джулия стоит над тобой, засучив рукава, и готовится ухватить тебя за загривок и брюки пониже пояса, слова бессильны, как я знаю по опыту. Остается только отчалить в уповании на Время, этого великого целителя. А потому минут сорок спустя сторонний наблюдатель мог бы увидеть, как одинокая фигура устремляется к станции с чемоданом в руке. Вновь я был вышвырнут в необъятный мир.

— Малышок, — сказал Укридж, — мне необходим капитал, старый конь, необходим срочно и безотлагательно.

Он повертел свой лоснящийся шелковый цилиндр, глядя на него с недоумением, и вернул его на голову. Мы случайно повстречались у восточного конца Пиккадилли, и сногсшибательная элегантность его костюма сказала мне, что между ним и его тетей Джулией со времени нашей последней встречи, видимо, произошло одно из тех периодических примирений, которые красной нитью проходят через его бурную и непохвальную карьеру. Все, кто знаком со Стэнли Фиверстоунхо Укриджем, этим многострадальным субъектом, естественно, знают, что он доводится племянником мисс Джулии Укридж, богатой и популярной романистке, и что время от времени, когда она заставляет себя простить его и не поминать старое, он некоторое время влачит жизнь в позолоченном рабстве в ее уимблдонском особняке.

— Да, Корки, мой мальчик, мне требуется малая толика капитала.

— А?

— И требуется быстро. Нет присловия точнее, чем «не рискнешь — не наживешь». Но как начать рисковать, если прежде не нажить для затравки десяток-другой фунтов?

— А! — сказал я неопределенно.

— Возьми, к примеру, меня, — продолжал Укридж, егозя внушительным, изящно оперчаточенным пальцем с внутренней стороны белоснежного воротничка, слишком уж льнущего к его шее. — У меня имеется абсолютно верная пара на пятнадцатое в Кемптон-Парке, и даже самый скромный вклад принесет мне несколько сотен фунтов. Букмеки, разрази их гром, требуют наличные вперед, и в каком же я положении? Без капитала предприимчивость задыхается, не родившись.

— А у своей тетки ты первоначальный вклад раздобыть не можешь?

— Ни пенса. Она ведь из тех женщин, которые вообще не выкашливают, и все тут. Ее дополнительные доходы тратятся на пополнение коллекции заплесневелых табакерок. Когда я гляжу на эти табакерки и представляю, что любая из них, если распорядиться ею разумно, сразу же поставила бы мои стопы на путь к богатству, только врожденная честность не позволяет мне ее стырить.

— То есть они хранятся под замком, так?

— Это горько, малышок. Нестерпимо горько, жестоко и иронично. Она покупает мне костюмы. Она покупает мне шляпы. Она покупает мне штиблеты. Она покупает мне гетры к ним. И более того: настаивает, чтобы я носил этот чертов хлам. А результат? Мало того что мне в них дьявольски неудобно, но к тому же мой экстерьер производит абсолютно облыжное впечатление на случайно встреченных типчиков, которым я, быть может, должен какую-нибудь мелочишку. Если я разгуливаю в таком виде, будто мне принадлежит Монетный двор, не так-то просто убедить их, что у меня нет возможности тут же вернуть им их мерзкий фунт, четырнадцать шиллингов и одиннадцать пенсов, или сколько их там. Говорю тебе, малышок, это так меня угнетает, что нервный срыв уже не за горами. С каждым днем возрастает необходимость выбраться из Уимблдона и начать независимую жизнь. Но тут без наличности не обойтись. И вот почему я озираюсь по сторонам и спрашиваю себя: «Как мне раздобыть немного капитала?»

Я счел благоразумным заметить, что и сам нахожусь в крайне стесненных обстоятельствах. Укридж выслушал эту информацию с грустной, снисходительной улыбкой.

— Я и не думал тебя куснуть, старый конь, — сказал он. — То, что мне требуется сейчас, далеко превосходит все, что ты мог бы выкашлянуть. Пять фунтов по меньшей мере. Ну во всяком случае, три. Разумеется, если на прощание ты предложил бы мне пару шиллингов или полкроны в качестве небольшого временного…

Он умолк на полуслове, и на его лице появилось выражение человека, увидевшего, что дорога перед ним кишит змеями. Он поглядел вдоль улицы, потом повернулся на сто восемьдесят градусов и торопливо зашагал по Черч-Плейс.

— Кто-то из твоих кредиторов? — осведомился я.

— Девица с флажками, — коротко объяснил Укридж. В его голосе появилась брюзгливая нота. — Нынешняя манера, малышок, допускать, чтобы девицы с лотками флажков и коробками для благотворительных сборов наводняли столицу, смахивает на чуму. Если не День Розы, так День Маргаритки, а не День Маргаритки, так День Гвоздики. И хотя в данном случае бдительность позволила нам спастись без…

В этот момент нас остановила ослепительной улыбкой вторая девица с флажками, появившись с Джермин-стрит, и мы жертвовали, пока не истощились. Что до Укриджа, истощение произошло практически сразу же.

— Вот так! — сказал он страдальчески. — Шесть пенсов здесь, шиллинг там. А на прошлой пятнице меня подоили на два пенса прямо перед моей дверью! Как человек может нажить несметное богатство, если его ресурсы вот так постоянно истощают? И на что она собирает?

— Я не заметил.

— И я. Вот так всегда. И возможно, мы вложили свою лепту в дело, которое крайне не одобряем. Да, кстати, Корки, моя тетка во вторник предоставила сад и прочее под благотворительный базар в пользу местной Лиги Трезвости. Я настоятельно прошу тебя отказаться от любых приглашений и подъехать.

— Спасибо, нет. У меня нет никакого желания вновь встретиться с твоей теткой.

— Ты с ней не встретишься. Она будет в отъезде. Лекционное турне на севере.

— Да не хочу я посещать никакие базары. Мне это не по карману.

— Не бойся, малышок. Никаких расходов от тебя не потребуется. Весь день ты проведешь со мной внутри дома. Моя тетка, хотя не сумела увернуться и не пустить этих типусов в свой сад, очень боится, как бы в такой суматохе кто-нибудь не пробрался в дом и не слямзил ее табакерки. А потому я оставлен там сторожем со строжайшим приказом носа наружу не высовывать, пока они не разойдутся все до последнего. И очень разумная предосторожность. Личности, чьи страсти воспламенены неумеренным потреблением лимонада, ни перед чем не остановятся. Ты разделишь мое бдение. Выкурим трубочку-другую в кабинете, поболтаем о том о сем, и не исключено, что, поразмыслив вместе, мы составим план, как раздобыть малую толику капитала.

— Ну, если так…

— Я на тебя рассчитываю. А теперь, если я не хочу опоздать, мне пора. Завтракаю с моей теткой в «Принце».

Он прожег свирепым глазом девицу с флажками, которая как раз остановила еще одного пешехода, и удалился.

«Вересковая вилла» в Уимблдоне, резиденция мисс Джулии Укридж, была в числе особняков, стоящих далеко от улицы в уединении обширных участков. В любой другой день это место дышало бы спокойствием, исполненным благородного достоинства, но когда я приехал туда во вторник, то очутился в фокусе кипучего и необычного оживления. Над воротами висели большие плакаты, оповещавшие о базаре, и в эти ворота лился людской поток. Откуда-то из глубины сада неслась дребезжащая музыка вертящейся карусели. Я добавил себя к потоку и уже свернул к парадной двери, когда над моим ухом прозвенел серебристый голосок и я увидел сбоку от себя прелестную девушку.

— Купите лютик?

— Прошу прощения?

— Купите лютик?

Тут я обнаружил, что к ее фигурке ремнем прикреплен лоток с грудой каких-то штучек из желтой бумаги.

— Что это? — осведомился я, машинально шаря в кармане.

Она осияла меня благосклонной улыбкой, будто верховная жрица, посвящающая любимую неофитку в тайный ритуал.

— День Лютика, — сказала она чарующе.

Более волевой и мыслящий человек, несомненно, поинтересовался бы, что это за День Лютика, но я бесхребетен. А потому извлек первую же монету приличного диаметра, на какой сомкнулись мои рыщущие пальцы, и опустил ее в коробку для пожертвований. Она поблагодарила меня с большой пылкостью и всунула одну из желтых штучек мне в петлицу.

На этом наша беседа оборвалась. Девушка солнечным зайчиком упрыгнула в направлении джентльмена преуспевающей внешности, а я проник в дом, где в кабинете нашел Укриджа, устремляющего взгляд в стеклянную дверь, за которой открывалась широкая панорама сада. Он обернулся на звук моих шагов, его глаза задержались на шафрановом украшении моего пиджака, и на его губах заиграла мягкая одобрительная улыбка.

— Вижу, и ты приобрел.

— Приобрел что?

— Ну, одну из этих, как их там.

— Ах этих! Да. В палисаднике шурует девица с целым лотком этих штук. Сегодня День Лютика. В помощь тому или сему, надо думать.

— В помощь мне, — сказал Укридж, и мягкая улыбка расползлась в ухмылку до ушей.

— О чем ты?

— Корки, старый конь, — сказал Укридж, указывая мне на кресло. — В нашем мире особенно полезно иметь на плечах уравновешенную деловую голову. Многие люди, нуждающиеся в капитале, как я, и не находя, где раздобыть его, махнули бы рукой, сочли бы свое положение безнадежным. А почему? А потому, что им недостает прозорливости и широкого, глубокого и гибкого кругозора. Но как поступаю я? Я сажусь и раскидываю мозгами. И после многих часов сосредоточенных размышлений я был вознагражден блистательной идеей. Помнишь прискорбный инцидент на Джермин-стрит в тот день, когда эта бандитка взяла нас за шиворот? Ты помнишь, что мы понятия не имели, в помощь чему выкашлянули наши кровные?

— Ну и?

— Ну и, малышок, меня внезапно озарило будто свыше, что никто никогда не знает, на что они выкашливают, когда встречают девиц с флажками или другими такими же эмблемами. Я постиг великую истину, старый конь, — одну из глубочайших истин касательно этой нашей новейшей цивилизации: любой данный мужчина, натолкнувшись на хорошенькую девушку при лотке с флажками, тут же машинально и без вопросов опустит монету в ее коробку. А потому я связался с такой моей знакомой девушкой — милой, бойкой, своей в доску — и договорился, что она приедет сюда сего дня. Я с уверенностью предвижу выручку внушительного масштаба. Затраты на булавки и бумагу равны практически нулю, то есть никаких накладных расходов, а только чистая прибыль.

Меня пронизала судорога боли.

— Так, значит, — осведомился я с чувством, — эти мои полкроны отправятся в твой чертов карман?

— Половина. Естественно, моя коллега и партнер берется в долю. А ты правда пожертвовал полкроны? — умиленно сказал Укридж. — Как похоже на тебя, малышок! Щедр до чрезмерности. Если бы все люди обладали твоим душевным бескорыстием, наш мир стал бы более приятным местом.

— Полагаю, ты отдаешь себе отчет, — сказал я, — что максимум через десять минут твоя коллега и партнер, как ты ее обозвал, будет арестована за вымогательство денег путем обмана?

— Да ни в коем случае.

— После чего — благодарение Богу! — сцапают и тебя.

— Ни малейшего шанса, малышок. Я полагаюсь на свои познания в человеческой психологии. Что она сказала, когда выцыганивала у тебя лепту?

— Не помню. Купите лютик, или что-то вроде.

— А потом?

— А потом я спросил, что, собственно, происходит, и она сказала: ДЕНЬ ЛЮТИКА.

— Вот именно. А больше ничего никому говорить не потребуется. Разумно ли, логично ли предположить, что рыцарственность даже в нынешние материалистические дни пала столь низко, что найдется мужчина, который, услышав от такой прелестной девушки, что это День Лютика, начнет выяснять подробности? — Он подошел к окну и выглянул наружу. — А! Она перешла в сад, — сказал он с удовлетворением. — Дело у нее как будто кипит. У каждого второго мужчины в петлице лютики. А сейчас она прикалывает его младшему священнику, благослови ее Бог.

— А через минуту попробует приколоть его детективу в штатском, на чем все и кончится.

Укридж посмотрел на меня с упреком:

— Ты упорно выискиваешь темные стороны, Корки. Чуть больше намеков на уважительное восхищение, вот что мне хотелось бы услышать от тебя, малышок. Ты словно бы никак не поймешь, что наконец-то нога твоего старого друга твердо стала на ступеньку лестницы, ведущей к богатству. Предположим — взяв наименьшую цифру, — это лютиковое предприятие принесет мне четыре фунта. Они будут поставлены на Гусеницу в двухчасовом заезде в Кемптоне. Гусеница приходит первой при ставках… ну, скажем, десять к одному. Ставка и выигрыш перекидываются на Висмута в Юбилейном Кубке. И снова — десять к одному. И пожалуйста — чистые четыреста фунтов капитала, вполне достаточного, чтобы человек с острым деловым чутьем стремительно разбогател. Ведь, Корки, между нами говоря, я приглядел дельце, какое подвертывается лишь раз в жизни.

— Да?

— Да. Прочел о нем на днях. Кошачье ранчо в Америке.

— Кошачье ранчо?

— Вот именно. Собираешь сто тысяч кошек. Каждая кошка приносит по двенадцать котят в год. Цены за шкурки от десяти центов за каждую белую до семидесяти пяти за безупречно черную. Итого двенадцать миллионов шкурок в год по средней цене тридцать центов за шкурку, что обеспечивает годовой доход, равный, по самым скромным подсчетам, тремстам шестидесяти тысячам долларов. Но ты спросишь: а как насчет накладных расходов?

— Я спрошу?

— Все учтено. Для прокорма кошек открываешь рядом крысиное ранчо. Крысы размножаются с быстротой кошек, и если ты начнешь с миллиона крыс, это даст тебе четыре крысы в день на кошку, а это больше чем требуется. Крыс ты кормишь тем, что остается от кошек после снятия шкурок, из расчета четверти кошки на крысу, и таким образом предприятие автоматически переходит на самоокупаемость. Кошки будут есть крыс, крысы будут есть кошек…

В дверь постучали.

— Войдите, — раздраженно рявкнул Укридж. Капитаны промышленности не терпят, когда их отвлекают во время совещаний.

Его статистические выкладки прервал дворецкий.

— Джентльмен к вам, сэр, — доложил он.

— Кто такой?

— Он не назвался, сэр. Он священнослужитель, сэр.

— Но не здешний приходской священник? — с тревогой осведомился Укридж.

— Нет, сэр. Он младший священник. Джентльмен спросил мисс Укридж. Я поставил его в известность, что мисс Укридж в отъезде, но что вы здесь, и тогда он выразил желание увидеть вас.

— Ну ладно, — сказал Укридж со вздохом покорности судьбе. — Пригласите его войти. Хотя мы подвергаемся серьезному риску, Корки, — добавил он, когда дверь закрылась за дворецким. — У этих священников без прихода в рукаве частенько припрятаны подписные листы, и они большие умельцы, если не проявить гранитной твердости, выцарапывать пожертвования в Фонд Церковного Органа или еще чего-то. Все же будем надеяться…

Дверь отворилась, и вошел наш гость. Довольно щуплый для младшего священника, но с обаятельным наивным лицом, украшенным пенсне. Его сюртук щеголял лютиком, а едва он открыл рот, как выяснилось, что он заика, и очень оригинальный.

— Щен-щен-щен… — сказал он.

— А? — сказал Укридж.

— Мистер щен-щен-щен Укридж?

— Да. А это мой друг мистер Коркоран.

Я поклонился, младший священник поклонился.

— Садитесь-садитесь, — гостеприимно предложил Укридж. — Выпьете?

Гость поднял ладонь.

— Нет, благодарю вас, — ответил он. — Я убедился, что полное воздержание от всяких алкогольных напитков весьма благотворно для моего здоровья. В университете я пил, хотя умеренно, но с тех пор как окончил его, убедился, что лучше щен-щен-щен полностью. Но прошу вас не отказывать себе из-за меня. Ханжество мне чуждо.

Он посиял секунду-другую дружеской улыбкой, затем его лицо приняло глубоко серьезное выражение. Сразу стало понятно, что этого человека что-то гнетет.

— Я пришел сюда, мистер Укридж, — сказал он, — по щен-щен-щен-щен-щен…

— В поисках помощи для прихода? — попытался выручить я его.

Он покачал головой:

— Нет, щен-щен-щен…

— Прогуливаясь по роще? — подсказал Укридж.

— Нет, по щен-щен-щен весьма неприятной причине. Насколько я понял, мисс Укридж в отъезде, а поэтому вы, как ее племянник, являетесь верховным гением этих мест, если мне будет дозволено употребить это выражение, и, следовательно, этих щен-щен-щен празднеств.

— А? — сказал Укридж в некотором обалдении.

— Я хочу сказать, что с жалобами следует обращаться к вам.

— Жалобами?

— На то, что происходит в саду мисс Укридж, в пределах ее, можно выразиться, юрисдикции.

Классическое образование Укриджа оборвалось безвременно, потому что в юном возрасте его, к несчастью, изгнали из школы, в которой мы оба коротали наши мальчишеские дни, и непринужденная болтовня на латыни не входила в число его светских талантов. Он похлопал глазами, жалобно посмотрел на меня, и я перевел:

— Он имеет в виду, — сказал я, — что твоя тетя предоставила свой сад под этот базарчик, а потому ей принадлежит право прежде всех получать информацию о любых штучках-дрючках и заварушках, имеющих там место.

— Вот именно, — сказал младший священник.

— Но, черт дери, малышок, — запротестовал Укридж, осмысливший ситуацию, — на благотворительных базарах заварушки законны. Ты не хуже меня знаешь, что, когда члены любой Лиги Трезвости собираются вместе и начинают продавать что-то с прилавков, разрешается все, кроме выцарапывания глаз и кусания. Единственный выход — быть начеку и держаться подальше.

Наш гость скорбно покачал головой:

— Касательно того, как ведется торговля за прилавками, у меня жалоб нет, мистер щен-щен-щен. Вполне естественно, что на базаре в помощь достойному делу цены на различные продающиеся предметы выше тех, которые за них запрашивают в обычных торговых заведениях. Но злонамеренное и обдуманное вымогательство — другое дело.

— Вымогательство?

— В саду некая молодая особа вымогает деньги у посетителей под предлогом, что сегодня День Лютика. Вот в чем соль, мистер Укридж. День Лютика — это день благотворительной продажи флажков Национального ортопедического института и наступит только через несколько недель. Эта молодая особа сознательно обманывает посетителей базара.

Укридж затравленно облизнул губы.

— Вероятно, местное учреждение с таким же названием, — предположил я.

— Вот-вот, — благодарно сказал Укридж. — Я как раз собирался сказать именно это. Вероятно, местное учреждение. Фонд свежего воздуха для бедняков здешних мест, если не ошибаюсь. По-моему, я слышал, как они обсуждали это. Только сейчас вспомнил.

Но младший священник отказался взвесить эту теорию.

— Нет, — сказал он. — Будь так, молодая особа осведомила бы меня об этом. На мои вопросы она отвечала уклончиво, и ничего убедительного я не услышал. Она только улыбалась и повторяла слова «День Лютика». Мне кажется, необходимо пригласить полицию.

— Полицию! — пробулькал Укридж, зеленея.

— Это наш щен-щен-щен долг, — сказал наш гость с видом человека, который пишет письма в газеты, подписываясь «Pro Bono Publico»[11].

Укридж взвился из своего кресла, судорожно схватил меня за локоть и потащил к двери.

— Извините! — сказал он и зашептал, утаскивая меня в коридор: — Беги, скажи ей, чтобы она смывалась — и быстро!

— Ладно, — сказал я.

— Без сомнения, ты найдешь полицейского дальше по улице, — загремел Укридж.

— Будь уверен, — ответил я звонким, далеко разносящимся голосом.

— Мы не можем допустить тут ничего подобного, — взревел Укридж.

— Само собой, — с энтузиазмом проорал я.

Он вернулся в кабинет, а я отправился выполнять мою миссию милосердия. Я как раз достиг парадной двери и хотел было открыть ее, как вдруг она распахнулась сама, и в следующий миг я уже смотрел в ясные голубые глаза укриджевской тети Джулии.

— О… а… э… — сказал я.

В нашем мире существуют определенного рода люди, в чьем присутствии другие определенного рода люди не способны чувствовать себя непринужденно. Среди людей, под чьим взглядом я испытываю ощущение чрезвычайного дискомфорта и вины, заметное место принадлежит мисс Джулии Укридж, авторше стольких широко читаемых книг и популярной послеобеденной ораторше на литературных собраниях высокого ранга. Это была наша четвертая встреча, и на каждой из трех предыдущих у меня возникала странная галлюцинация, что я минуту назад совершил особенно гнусное преступление, и — более того — совершил его, щеголяя распухшими руками, огромными ножищами, в пузырящихся на коленях брюках, да еще в то утро, когда забыл побриться.

Я стоял, выпучив глаза. Хотя вошла она, без сомнения, при помощи ключа, вставленного в скважину и повернутого там, внезапность ее появления произвела на меня впечатление чуда.

— Мистер Коркоран! — сказала она без всякого удовольствия.

— Э…

— Что вы тут делаете?

Негостеприимные слова, но, пожалуй, оправданные обстоятельствами наших предыдущих встреч, которые никак нельзя было назвать приятными.

— Я пришел повидать… э… Стэнли.

— О?

— Он хотел, чтобы я провел этот день с ним.

— Неужели? — сказала она, и в ее тоне прозвучало удивление тем, что она явно сочла странным и даже извращенным вкусом своего племянника.

— Мы думали… мы думали… мы оба думали, что вы читаете лекцию на севере.

— Когда я заехала в клуб позавтракать, то нашла там телеграмму, что мой визит откладывается, — снизошла она до объяснения. — Где Стэнли?

— В вашем кабинете.

— Я иду туда. Мне надо его увидеть.

Я почувствовал себя чем-то вроде Горация на мосту, грудью преградившего неприятелю путь в Рим. Хотя Укридж во многих отношениях и был врагом рода человеческого, но мне казалось, что мой долг — долг друга с юных лет — обязывает меня помешать этой бабе пробиться к нему, пока младший священник не удалится. Я глубоко верю в женскую интуицию и не сомневался, что стоит мисс Джулии Укридж услышать про девушку, которая у нее в саду продает бумажные лютики во имя несуществующей благотворительности, ее острый ум без малейшей запинки распознает участие племянника в этом постыдном деле. Финансовые методы Укриджа она знала по опыту.

В эту критическую минуту моя мысль заработала лихорадочно.

— Корки, старый конь, — сказал Стэнли Фиверстоунхо Укридж потрясенным голосом, — ничего поразительнее я не слышал за все время моего существования. Я изумлен. Ты мог бы сбить меня с ног соломинкой.

— Жалко, что у меня при себе нет соломинки.

— Этот так называемый костюм? Это потертое заношенное рубище? Неужели ты стоишь вот тут и на самом деле говоришь мне, что тебе нужен этот обтрепанный, жалкий, мятый-перемятый костюм? И честное слово, да провалиться мне, когда вчера, перебирая твой гардероб, я наткнулся на него, то решил, что ты отверг его уже много лет назад и просто забыл пожертвовать какому-нибудь достойному бедняку.

Я излил душу. Любой непредвзятый судья безоговорочно признал бы, что у меня была причина излить ее с жаром. Весна, явившись в Лондон в блеске золотого солнечного света, властно призвала всех молодых людей насладиться юностью, облечься в новые пиджачные костюмы из ткани «в елочку», и выйти на улицу, и поразить население верхом элегантности, а я лишился всего этого из-за таинственного исчезновения моего нового, с иголочки, костюма.

И после суточной разлуки я повстречал его на Пиккадилли с Укриджем внутри.

Я продолжал говорить и достиг некоторых высот красноречия, но тут рядом с нами остановилось такси и извергло щуплого щеголеватого старичка, который вполне мог оказаться герцогом, или полномочным послом, или еще кем-либо из той же породы. Его украшали острая седая бородка, цилиндр, нежно-зеленые гетры на штиблетах, аскотский галстук и гардения в петлице. И если кто-нибудь сказал бы мне, что такой достопочтенный джентльмен хотя бы шапочно знаком с С.Ф. Укриджем, я рассмеялся бы глухим смехом. Далее, если бы меня поставили в известность, что Укридж, когда такой джентльмен тепло с ним поздоровается, словно бы не заметит его и холодно продолжит свой путь, я наотрез отказался бы этому поверить.

Тем не менее оба эти чуда свершились.

— Стэнли! — вскричал старый джентльмен. — Боже мой, я же не видел тебя годы и годы! — И он говорил так, будто сожалел об этом, а совсем не радовался подобной удаче, при одной мысли о которой у меня слюнки потекли. — Пойдем же, мой милый мальчик, перекусим вместе.

— Корки, — обдав его леденящим взглядом, сказал Укридж, тихим напряженным голосом, — пошли. Нам пора.

— Разве ты не слышал? — ахнул я, когда он потащил меня вперед. — Он же пригласил тебя перекусить с ним.

— Я его расслышал, Корки, старина, — мрачно сказал Укридж. — И усеки одно: от этого типуса лучше держаться подальше.

— А кто он?

— Мой дядя. Один из.

— Но он выглядит таким респектабельным!

— Вернее сказать, дядя через брак. Или даже через-через? Он женился на сводной сестре моей покойной мачехи. Пожалуй, — добавил Укридж в размышлении, — «через-через» будет наиболее точно.

Тайна усугубилась, но у меня не было ни малейшего желания барахтаться в ней.

— Но почему ты прошел сквозь него?

— Это долгая история. Расскажу, пока мы будем перекусывать.

Я гневно взмахнул рукой:

— Если ты рассчитываешь, слямзив мой весенний костюм, хотя бы на черствую корку…

— Возьми себя в руки, малышок. Приглашаю я. Главным образом благодаря этому костюму я только что преодолел круговую оборону министерства иностранных дел и куснул старину Джорджа Таппера на пятерку. Можешь ни в чем себя не ограничивать.

— Корки, — минут десять спустя задумчиво сказал Укридж, намазывая икру на гренок в гриль-баре «Риджента», — ты когда-нибудь томился мыслью о том, что могло бы быть?

— Как раз сейчас и томлюсь. Я мог бы быть одет вот в этот костюм.

— Нет ни малейшей необходимости возвращаться к нему, — с достоинством сказал Укридж. — Я уже объяснил это маленькое недоразумение. Объяснил исчерпывающе. Нет, я имел в виду другое: ты когда-нибудь размышлял о непостижимых играх Судьбы, о том, что, не случись того и этого, ты мог бы… ну, быть тем или этим? Например, если бы не старик Черезбрак, я был бы теперь главной опорой колоссального предприятия и, по всей вероятности, состоял бы в счастливом браке с очаровательнейшей девушкой и был бы отцом полудюжины лепечущих детишек.

— В таком случае, поскольку наследственность есть наследственность, мне пришлось бы сдавать свои весенние костюмы на хранение.

— Корки, старый конь, — страдальчески сказал Укридж, — ты бубнишь и бубнишь про свой мерзкий костюм. Это свидетельствует о духе прижимистости, который я одобрить не могу. О чем я говорил?

— Болтал что-то про Судьбу.

— А, да.

Судьба (начал Укридж) странная штука. Загадочная. Ты не можешь этого отрицать. Очень многие люди это замечали. И чуть ли не самое загадочное, так это ее манера с наслаждением поглаживать тебя по голове, убаюкивать все твои опасения, а потом внезапно ставить твою ногу на банановую кожуру. Именно тогда, когда все идет на удивление гладко, — бац! — в колеса всовывается палка, и вот пожалуйста!

Возьми, для примера, случай, про который я намерен тебе рассказать. Я как раз начал смотреть на себя как на любимое дитя фортуны. Все складывалось отлично, ну просто на удивление. Моя тетя Джулия перед тем, как уплыть в Америку в одно из своих лекционных турне, одолжила мне до своего возвращения принадлежащий ей коттедж в Маркет-Дипинге в Суссексе, отдав распоряжение местным торговцам снабжать меня всем жизненно необходимым и записывать это на ее счет. Из какого-то источника — в данный момент не помню, какого именно, — я забрал две пары белых спортивных брюк и теннисную ракетку. И в заключение после довольно неприятной сцены, во время которой я был вынужден отозваться о нем как о тупоголовом бюрократе, мне удалось выцарапать два фунта из старины Таппи. Мне следовало бы понять, что такая удача долго не продлится.

Следует упомянуть, что в нашем прощальном разговоре на вокзале Ватерлоо в ожидании, когда поезд тронется, тетя Джулия дала понять, что причиной, побудившей ее загнать меня в свой коттедж, было не просто желание, чтобы я приятно провел лето. Выяснилось, что в Дипинг-Холле, самом большом доме в тех местах, проживает некий сэр Эдвард Бейлисс, О.Б.И., иными словами кавалер ордена Британской империи четвертой степени, типус, глубоко погруженный в производство джута. По сей день я так толком и не выяснил, что такое джут, но в любом случае с этим сэром Эдвардом следовало считаться, потому что его предприятия имелись повсюду и предлагали бесчисленные возможности для молодого талантливого новичка. Кроме того, он был горячим поклонником романов моей тетки, и она в кратких и частично бестактных словах поставила меня в известность, что цель моего пребывания там — подольститься к нему и получить место. А это, сказала она (вот тут-то я и заметил, что она перешла на пошлости), даст мне шанс заняться чем-то полезным, перестать быть, как она выразилась, бездельником и паразитом.

Бездельником! Нет, ты только подумай! Словно бы, Корки, в моей жизни был хотя бы один день, когда я не работал бы за десятерых. Да возьми для примера выкусывания пары фунтов из старины Таппи. Звучит просто, но сомневаюсь, что тут справился бы и Наполеон. Таппи, хотя и золотой типчик, иногда встает с левой ноги. Входит в свой кабинет и находит ноту от президента Уругвая или какого-нибудь еще прохиндея, и родник добра в его груди пересыхает. И он становится такими тисками в человеческом облике, что мог бы взбежать с охапкой угрей на пятый этаж, не уронив ни единого. И все-таки менее чем за четверть часа я выудил у него пару фунтов.

Ну да женщины и не такое говорят.

Я упаковал чемодан и следующим же поездом отбыл в Маркет-Дипинг. И, Корки, прежде чем я продолжу свой рассказ, ты должен зрительно представить себе план этого селения. Коттедж моей тетки («Конец пути») — вот этот кусочек хлеба. Рядом с ним, где я положил ломтик картофеля, — небольшой дом («Пондишерри»), принадлежащий полковнику Бейлиссу, брату джутового магната. Сады смыкаются, но братанию по-соседски препятствовал тот факт, что полковник был в отъезде — на водах в Харрогите, как я узнал позже, приучая свою печень понимать шутки. А вот это все пространство — я помечу его лужицей кетчупа — занимает парк Дипинг-Холла, за которым находится сам Холл и все сады, куртины, бельведеры и прочее, как полагается.

Усек? Отлично.

Ну, как ты видишь на плане, парк Холла упирался, если можно так выразиться, в сад позади моего коттеджа, и сам посуди, что я почувствовал, когда в первое же утро, покуривая под деревьями трубочку после завтрака, я увидел, как там разъезжает верхом потрясающе хорошенькая девушка. Туда-сюда, туда-сюда. Один раз она оказалась так близко, что я легко попал бы в нее яблоком. Но разумеется, швыряться им я не стал.

Не знаю, Корки, влюблялся ли ты когда-нибудь с первого взгляда. Вот я невозмутимо поглядываю сквозь живую изгородь, за которой послышался цокот копыт, а в следующую секунду меня бьет электрическим током, а в кустах вокруг меня загомонили тысячи пичуг. Я тут же сообразил, что она — дочка О.Б.И., или что-то в том же направлении, и обнаружил, что мое отношение к джутовой промышленности, которое до той минуты ты назвал бы прохладным, мгновенно изменилось. Мне не потребовалось и секунды, чтобы понять, насколько работа, обеспечивающая соприкосновение с этой девушкой, близка к идеалу.

В тот же день я явился с визитом в Холл, назвал свое имя, и сразу же все пошло как по маслу.

Не хочу хвастать, Корки, и, конечно, было это несколько лет назад, когда жизнь еще не избороздила морщинами мое чело, не придала затравленности моему взгляду, однако могу сказать тебе откровенно, что я являл собой просто ослепительное зрелище. Я только что подстригся, а белые брюки сидели на мне как влитые, и в общем и целом я был украшением — да-да, старый конь, подлинным украшением любого круга общества. Дни летели. О.Б.И. был само дружелюбие, девушка — ее звали Мертл, и, по-моему, до моего приезда она находила жизнь в Маркет-Дипинге скучноватой — всегда, казалось, была мне рада. Я был обласканным молодым соседом.

И тут однажды появился Черезбрак.

В моей жизни, Корки, бывали случаи, когда, увидев, как неизвестный человек шагает по дорожке к парадной двери дома, давшего мне приют, я бы незамедлительно исчез через черный ход и отсиделся в малиннике, пока он не отчалит. Но волею судеб на этот раз мои финансовые дела покоились на твердой основе, и во всем мире у меня не имелось ни единого кредитора. А потому я спустился вниз, и отпер дверь, и увидел, что он, сияя, стоит на дверном коврике.

— Стэнли Укридж? — говорит он.

— Да, — говорю я.

— На днях я заглянул в дом твоей тети в Уимблдоне, и мне сказали, что ты здесь. Я твой дядя Перси из Австралии, мой мальчик. Я женат на Элис, сводной сестре твоей покойной мачехи.

Не думаю, что какому бы то ни было типусу с острой седой бородкой когда-либо был оказан более сердечный прием. Не знаю, есть ли у тебя заветная мечта, но я всегда лелеял мысль о внезапном появлении богатого дядюшки из Австралии, про которых приходится столько читать в романах. Старомодных романах, имею я в виду, в которых герой еще не завзятый наркоман. И вот он, пожалуйста, — совсем такой, каким я его всегда воображал. Ты только что видел его гетры, ты заметил его гардению. Ну, в тот день, о котором я веду речь, он был точно так же огетрен и не менее огарденен, а к тому же у него в галстуке поблескивало что-то вроде Кохинора в миниатюре.

— Ну-ну-ну-ну! — говорю я.

— Ну-ну-ну-ну! — говорит он.

Он похлопал меня по моей спине, я похлопал его по его спине. Он сказал, что он — одинокий старик и вернулся в Англию провести закатные годы в обществе какого-нибудь симпатичного родственника. Я сказал, что не меньше жажду обретать дядей, чем он — высматривать племянников. Ну, просто пир любви.

— Ты не можешь приютить меня на недельку-другую, Стэнли?

— С восторгом.

— Милый домик!

— Рад, что он вам нравится.

— Хотя его не помешало бы немножко прифрантить, — сказал Черезбрак, оглядывая меблировку и словно бы не слишком ее одобряя. Тетя Джулия обставила коттедж довольно скудно.

— Пожалуй, вы правы.

— Парочка-другая удобных кресел, э?

— Прекрасно.

— И диван.

— Великолепно.

— И может быть, симпатичная беседочка для сада. У тебя есть беседка?

— Нет, вот беседки нет, — сказал я.

— Попробую приглядеть какую-нибудь, — сказал Черезбрак.

И мне мнилось, что все прочитанное мною про богатых дядюшек из Австралии — святая истина. Широта — другого слова для занятой им позиции не найти. Он был словно какой-то восточный монарх, отдающий придворному архитектору распоряжения о размерах нового дворца. Такими, сказал я себе, они всегда и были, эти отличные энергичные типчики, строители империи, — щедрыми, с открытыми кошельками, весело расточающими капитал. Я пожалел, что не познакомился с ним раньше.

— А теперь, мой мальчик, — сказал старик Черезбрак, высовывая от шести до восьми дюймов языка и обводя таковым губы, — где ты хранишь напитки?

Я всегда утверждал и буду утверждать, что ничто в мире не сравнится с истинно холостяцким обиталищем. Мужчины наделены особым талантом создавать для себя уют, какого ни одной женщине сотворить не по силам. Например, моей тете Джулии кресло представлялось чем-то старинным, изготовленным по заказу испанской инквизиции. Черезбрак придерживался верной концепции. Прибыли фургоны, и грузчики внесли в дом шедевры с наклонными спинками и мягкими сиденьями, и я блаженствовал в них все время, кроме того, которое проводил в Холле.

А Черезбрак блаженствовал в них все время напролет, лишь изредка проводя часок в беседке — по мановению его руки в глубине сада возникла беседка. Однако чаще всего он пребывал в доме, закупорив все окна, с тем или иным напитком возле локтя. Он объяснил, что наглотался таким количеством свежего воздуха в Австралии, что теперь предпочитает ту его разновидность, которую можно есть ложкой.

Раза два я попытался сводить его в Холл, но он не пожелал: насколько он знает О.Б.И., в Холле ему нельзя будет снять сапоги, не говоря уж о риске, что его угостят ячменным настоем. По-видимому, он в Сиднее как-то познакомился с О.Б.И.-трезвенником и теперь питал предубеждение против них всех. Однако, когда я рассказал ему о Мертл, он был само сочувствие. Хотя он и не сторонник брака как института, сказал он, но достаточно широко смотрит на вещи и готов признать возможность существования в мире женщин, не похожих на его покойную жену. Касательно которой он добавил, что в противовес общепринятому мнению главная язва Австралии отнюдь не кролики.

— Расскажи мне про эту девушку, мой мальчик, — говорит он. — Уж конечно, ты порядком ее тискаешь по темным уголкам.

— Ни в коем случае, — сказал я, выпрямляясь.

— Значит, с дней моей молодости все очень изменилось. И что же ты делаешь?

Я сказал, что постоянно на нее смотрю, и впиваю каждое ее слово, и все такое прочее.

— И ты преподносишь ей подарки?

Тут он затронул тему, которую я сам намеревался поднять, едва представился бы подходящий случай. Видишь ли, приближался день рождения Мертл, и, хотя о маленьком подарке вслух ничего сказано не было, в воздухе ощущалось некоторое ожидание. Таковы уж девушки, даже самые лучшие. Сетуют, до чего старыми себя чувствуют из-за приближающегося очередного дня рождения, и смотрят на тебя ясными глазами.

— Сказать правду, дядя Перси, — начал я, сощелкивая пылинку с его рукава. — Я бы не преминул, если бы только у меня была такая возможность. На следующей неделе у нее день рождения, дядя Перси, и мне пришло в голову, наткнись я на кого-то, кто снабдил бы меня парой-другой фунтов, то обязательно сделал бы что-нибудь в этом плане, дядя Перси.

Он помахал рукой на австралийский манер:

— Предоставь это все мне, мой мальчик.

— Нет-нет, ну что вы!

— Я настаиваю.

— Ну, если настаиваете…

— Моя покойная жена была сводной сестрой твоей покойной мачехи, а кровь — не вода. Дай-ка прикинуть, — задумчиво произнес старик Черезбрак, продвигая ступни на пару дюймов дальше по столу и сдвигая брови. — Что выберем? Драгоценное украшение? Нет. Девушки любят драгоценные побрякушки, но это не вполне уместно. Понял! Солнечные часы!

— Чего-чего? — сказал я.

— Солнечные часы, — говорит старик Черезбрак. — Есть ли подарок прекрасней и изысканней? Без сомнения, у нее имеется собственный садик, принадлежащий только ей уголок, за которым она ухаживает собственноручно и где прогуливается летними вечерами, погруженная в девичьи мечты. Раз так, ей необходимы солнечные часы.

— Но, дядя Перси, — сказал я с сомнением, — неужели вы и вправду считаете… Я, собственно, имел в виду, не могли бы вы одолжить мне пятерку… вернее, десятку для круглости…

— Она получит солнечные часы, — твердо сказал старик Черезбрак, — и не подавится.

Я попытался его урезонить.

— Вам неоткуда взять солнечные часы, — убеждал я.

— Мне есть откуда взять солнечные часы, — отрезал старик Черезбрак, с некоторым раздражением взмахивая виски с содовой. — Мне есть откуда взять все, что душе угодно. Солнечные часы, беседки, слоны, если они тебе потребуются. Я этим славлюсь. Покажи мне человека, который скажет, что Чарльз Перси Катбертсон не способен достать солнечные часы, и я ткну его ложь ему в зубы. Вот-вот, именно в зубы.

И поскольку он начал разгорячаться, мы оставили эту тему. Мне и в голову не приходило, что он подкрепит свои слова делом. Полагаю, Корки, ты не станешь отрицать, что я очень даже талантливый типус, но если бы кто-то практически без предупреждения попросил меня представить ему солнечные часы, я бы растерялся. Тем не менее рано поутру в день рождения Мертл у меня под окном раздались йодли, и вижу, он стоит рядом с тачкой, а в тачке — солнечные часы в полном комплекте. Мне это показалось прямо-таки волшебством, и я начал чувствовать себя Аладдином. Казалось, мне достаточно потереть лампу, а Черезбрак сделает все остальное.

— Ну вот, мой мальчик, — сказал он, обметая эту штуку носовым платком и глядя на нее по-отечески. — Преподнеси их милой барышне, и она позволит тебе приласкать ее за парадной дверью.

Это, разумеется, прозвучало резким диссонансом. Мне показалось, что он слишком уж по-земному смотрит на мою великую любовь, в высочайшей степени духовную. Но минута была неподходящей, чтобы указать на это.

— Она захлопает в свои прелестные ладошки. Огласит своим пеньем весь дом.

— Да, она им обрадуется, — согласился я.

— Ну конечно, обрадуется. Пусть только попробует не обрадоваться. Покажи мне истинно английскую светлую душой девушку, которая не обрадуется солнечным часам, и я собственноручно дам ей в нос, — горячо заявил Черезбрак. — На них же есть девиз, и все прочее.

Так оно и оказалось. Сначала мы не заметили, потому что приспособление было сильно обомшелым, но Черезбрак энергично поработал столовым ножом, и теперь его можно было вполне разобрать. Какая-то чушь, если память мне не изменяет, про светило и ход времени, вырезанная старинными буквами. Она словно изменила весь облик солнечных часов, подняла их, так сказать, на более высокую и благородную ступень, и в первый раз они вызвали у меня энтузиазм.

— Самое оно, дядя Перси, — сказал я. — То, что надо. Как я могу вас отблагодарить?

— А ты и не можешь, — сказал Черезбрак.

— Я объясню вам дальнейшую процедуру, — сказал я. — На исходе утра я отвезу эту штуку в Холл и приглашу Мертл и ее отца к нам на чай. Отказаться они не смогут, после того как им будут преподнесены такие солнечные часы.

— Верно, — говорит Черезбрак. — Отличная мысль. Пригласи их сюда к чаю, а я превращу дом в беседку из роз.

— Вы сможете достать столько роз?

— Смогу ли я достать столько роз! Перестань спрашивать меня, могу ли я достать то или это. Конечно, я могу достать розы. И яйца тоже.

— Нам яйца не понадобятся.

— Нам яйца понадобятся, — сказал Черезбрак, снова разгорячаясь. — Если яйца годятся для меня, то уж и подавно для пучеглазой дочки распроклятого О.Б.И. Или ты не согласен?

— Совершенно верно, дядя Перси. Совершенно верно.

Я взвесил, не поставить ли его в известность, что Мертл вовсе не пучеглазая, но он как будто не был в настроении для таких уточнений.

Все тревоги относительно моего преподношения ко дню рождения тотчас исчезли, едва, немыслимо потея, я докатил тачку с подарком через парк до Холла. Старик Черезбрак оказался абсолютно прав. Мертл не могла наглядеться на солнечные часы. Я не замедлил со своим приглашением на чай, и вот тут-то на момент возникла заминка. Ближе к вечеру должен был материализоваться ее дядя Филип, полковник. Он принципиально приезжал на все дни рождения своей племянницы, как бы далеко ни находился, и будет страшно огорчен и обижен, приехав и обнаружив, что она его предала. Что делать?

— Приведите и его, — естественно, сказал я. И мы уговорились примерно о следующем. Полковник, сойдя с поезда и добравшись до Холла, найдет записку с приглашением пройти через парк и предаться веселью в «Конце пути». Я не сказал Мертл, так как время еще не подошло, однако подумал, что полковник явится в поисках племянницы, а обретет вдобавок еще и племянника. Какой сюрприз мог более обрадовать типчика на склоне лет, желающего собрать вокруг себя любящих родных? Нет, Корки, я с тобой не согласен: каков этот племянник, ни малейшей роли не играет. Любой племянник для одинокого холостяка — это манна с небес.

Ну, я покатил тачку назад к коттеджу, чувствуя, что все прекрасно, лучше некуда. И примерно в половине пятого служанка, которая ежедневно приходила из деревни готовить для нас и убирать в доме, доложила о сэре Эдварде и мисс Бейлисс. Теперь я ветеран, Корки, и Року придется скинуть пиджак и поплевать на ладони, если он собирается меня надуть. Нынче, когда Рок предлагает мне что-нибудь абсолютно на вид надежное, я принимаю подарок холодно и, пока не будет доказано обратное, считаю, что тут кроется какая-то ловушка. Но в то время, о котором я рассказываю, я был моложе, беззаботнее, доверчивее и искренне считал, что это чаепитие окажется столь же успешным, каким обещало быть в первые минуты.

Вначале ничто не предвещало катастрофы. Во-первых, служанка прекрасно усвоила мои наставления. Простодушная дщерь чернозема, она, повинуясь естественному порыву, без околичностей распахнула бы дверь и заорала бы: «Они тута!» Однако она доложила о них с шиком и блеском, которые сразу же придали происходящему верный тон. Во-вторых, сэр Эдвард не стукнулся лбом о потолочную балку сразу же за входной дверью. И наконец, хотя розы Черезбрака присутствовали в дивном изобилии, сам он отсутствовал, и это представилось мне редкостной удачей.

Видишь ли, старик Черезбрак не принадлежал к тем, кто чарует всех и каждого. Начать с того, что он питал, видимо, неизлечимую антипатию ко всем О.Б.И., а вдобавок обладал вспыльчивой и властной натурой вкупе со странным убеждением, будто яйца — наиболее подходящая пища для взрослых людей в пять часов дня. А сверх того, он был крайне обидчивым и не терпел никаких возражений. Я просто видел, как он наклоняется над сэром Эдвардом и под острием столового ножа запихивает ему в глотку крутые яйца. А потому его отсутствие было весьма желательным, и я от души надеялся, что он упал в канаву и не может из нее выбраться.

С той секунды, как первая капля чая упала в чашку, все пошло как по маслу. В последние годы, Корки, волей обстоятельств ты чаще видел меня в роли гостя, но можешь положиться на мое слово: в благоприятных условиях я — обаятельнейший хозяин. Дай мне крышу над головой, обилие поджаренного хлеба с маслом и отсутствие кредиторов на горизонте, и никто меня не превзойдет.

И в описываемом случае я был в наилучшей своей форме. Я передавал чашки, я передвигал блюдо с поджаренным хлебом, я поддерживал увлекательную беседу. И я видел, что произвел на старика самое благоприятное впечатление. Эти О.Б.И. — молчаливые, сдержанные личности, и некоторое время он только иногда задумчиво на меня поглядывал. Затем, поднося к губам третью чашку чаю, он пошел в открытую и заговорил о деле:

— Ваша тетя… Кстати, вы не получали от нее письма?

— Пока нет. Полагаю, она слишком занята.

— Да, конечно. Такая энергичная женщина!

— Крайне. Мы, Укриджи, все энергичны. Мы себя не щадим.

— Ваша тетя, — продолжал старикан, выпив еще чаю, — в одном из наших разговоров до ее отъезда из Англии дала мне понять, что вы хотели бы приобщиться к миру коммерции.

— Да, — сказал я, задумчиво поглаживая подбородок и по мере сил стараясь выглядеть как Чарльз М. Шваб, стальной магнат, когда президент «Юнайтед стил» начал его зондировать на предмет слияния. Этим птичкам необходимо давать понять, что ты знаешь себе цену. С ними требуется взять верную ноту с самого начала или вовсе не начинать. — Я мог бы взвесить место в коммерческом предприятии при условии, что жалованье и дальнейшие перспективы адекватны.

Он откашлялся.

— В моем собственном деле, — начал он, — в производстве джута…

Тут дверь открылась, и появилась служанка. Она была из девушек, которые шмыгают носом, и прошмыгала что-то про джентльмена, чего я не разобрал.

— Кто этот джентльмен?

— Снаружи. Говорит, что хочет вас видеть.

— Наверное, дядя Филип, — сказала Мертл.

— Ну конечно! — говорю я. — Пригласите его войти.

И секунду спустя входит типчик. Явно не полковник, так как ни Мертл, ни О.Б.И. его вроде бы не узнают. Тогда кто же? Мне он был совершенно не знаком.

Однако я не отступил от роли радушного хозяина.

— Добрый день, — говорю я.

— Добрый, — говорит он.

— Вот кресло. Прошу.

— Я его и без вашей помощи заберу. И все остальное, — говорит он. — И диван. Я из мебельной фирмы «Мамонт», и чек в уплату за всех них вернули с пометкой «обратитесь к выписавшему».

Корки, не будет преувеличением сказать, что я зашатался. Да, малышок, ноги у твоего старого друга подкосились, и он упал бы, если бы не ухватился за кресло. Но по выражению в глазу типчика стало ясно, что мои шансы цепляться за данное кресло скоро станут достоянием прошлого. Такой это был угрюмо-задумчивый глаз. Вообще-то, полагаю, в наличии имелось два глаза, но левый скрывался под повязкой. Думаю, кто-то ему в него дал. Такой субчик ну никак не мог шагать по жизни, не получая в глаз.

— Но, мой милейший старый конь… — начал я.

— Упираться без толку. Мы писали два раза, но ответа не получили, и фирма поручила мне забрать мебель.

— Но мы же ею пользуемся…

— Больше уже нет, — говорит бандюга. — Ваше время кончилось.

Я вспоминаю эту минуту, Корки, старина, как одну из худших за всю мою карьеру. Любой типус, в первый раз принимая у себя любимую девушку и ее отца, нервничает, и, поверь мне, занимать их становится много труднее, когда в комнату вваливаются двое пролетариев без пиджаков и начинают выволакивать наружу все кресла. Разговор во время этой процедуры застопорился, как ты мог бы выразиться, и даже после ее завершения раскочегарить его оказалось не так-то просто.

— Какое-то нелепое недоразумение, — сказал я.

— Без сомнения, — сказал О.Б.И.

— Вечером я напишу им самое суровое письмо.

— Без сомнения.

— Эту мебель купил мой дядя, один из богатейших людей в Австралии. Нелепо думать, будто человек его положения мог бы…

— Без сомнения. Мертл, моя дорогая, думаю, нам пора попрощаться.

И тут, Корки, я показал, на что способен. Не так уж редко на протяжении жизни, знававшей взлеты и падения, мне приходилось выдавать убедительные речуги, но в тот раз я абсолютно превзошел самого себя. Мысль обо всем, что уплывало из моих рук, вознесла меня на высоты, каких я не достигал ни прежде, ни после. И постепенно, мало-помалу, я добился прогресса. Старикан пытался отлепить меня и просочиться сквозь стеклянную дверь на террасу, но, когда я развернусь во всей красе, отлепить меня не так-то просто. Я зацепил его за петлицу и затащил обратно в комнату. И когда он в некотором обалдении протянул руку и взял ломтик кекса, я понял, что сражение выиграно.

— На мой взгляд, произошло следующее, — сказал я, встав между ним и стеклянной дверью. — У такого человека, как мой дядя, несомненно, есть счета в разных банках. Тот, на который он выписал чек, испытывает недостаток в наличных, и управляющий с непростительной грубостью…

— Да, пожалуй…

— Я скажу дяде о том, что произошло…

И тут кто-то у меня за спиной сказал «ха!» или, может быть, «хо!», я стремительно обернулся и увидел на пороге стеклянной двери еще одного абсолютного незнакомца.

Эта новая добавка к нашему тесному кружку являла собой длинного худого индивида с англо-индийской внешностью. Ну, ты знаешь этот тип: окраска в целом бежевая, а в остальном — стервятник с седыми усами.

— Дядя Филип! — вскричала Мертл.

Стервятник слегка кивнул в ее направлении.

Казалось, его что-то угнетало.

— Не заговаривай со мной, — сказал он. — У меня нет времени. С днем рождения, и все прочее, но не заговаривай со мной сейчас, девочка. Мне надо поговорить с одним человеком.

— Вы знакомы с мистером Укриджем?

— Нет. И не желаю. Но я знаю, он украл… — фраза завершилась жутким клокотанием в горле, и я увидел, что он уставился на стол. Стол принадлежал моей тетке и был единственным предметом в комнате, который там оставили птички без пиджаков, так что он сразу бросался в глаза. — Боже мой! — сказал он.

И перевел на меня взгляд, точно пылающую ацетиленовую горелку. Не знаю, как именно лечат печень в Харрогите, но им следует найти другой способ. Нынешний неэффективен. Этому стервятнику он явно не принес ни малейшей пользы.

— Боже мой! — сказал он еще раз.

О.Б.И. выплыл на поверхность.

— В чем дело, Филип? — осведомился он с раздражением, только что кончив кашлять в связи с крошкой кекса, угодившей не туда.

— Я скажу тебе, в чем дело! Я только что заглянул в свой сад и обнаружил, что он ограблен — ограблен! Вот этот человек оборвал все розы, какие только цвели там. Мои розы! Теперь это бесплодная пустыня.

— Это правда, мистер Укридж? — осведомился О.Б.И.

— Разумеется, нет, — сказал я.

— Ах нет? — сказал Стервятник. — Нет, э? Так откуда эти розы? В саду при этом доме нет ни одного розового куста. Черт побери, я бывал здесь не один раз и знаю, о чем говорю. Откуда у вас эти розы? Ну-ка, ответьте мне.

— Их подарил мне мой дядя.

О.Б.И. наконец одержал полную победу над кексом и саркастически усмехнулся.

— Ваш дядя? — сказал он.

— Какой еще дядя? — вскричал Стервятник. — Где этот дядя? Покажите мне этого дядю. Предъявите его.

— Боюсь, это будет не так просто, Филип, — сказал О.Б.И., и мне не слишком понравился его тон. — Мистер Укридж как будто имеет таинственного дядю. Никто никогда этого дядю не видел, но создается впечатление, что он покупает мебель и не платит за нее, крадет розы…

— И солнечные часы, — вставил Стервятник.

— Солнечные часы?

— Именно. Увидев свой сад, я направился в Холл, и там посреди газона торчат мои солнечные часы. Мне сказали, что этот молодчик преподнес их Мертл.

К этому моменту я уже не был в наилучшей своей форме, но я сумел собрать достаточно старого доблестного духа, чтобы дать ему по лапам.

— Откуда вы знаете, что это ваши солнечные часы? — сказал я.

— На них мой девиз. И, как будто этого мало, он еще украл мою беседку.

О.Б.И. охнул.

— Твою беседку? — сказал он тихим, почти благоговейным тоном. Размах случившегося словно надорвал его голосовые связки. — Как он мог украсть беседку?

— Как, я не знаю. Наверное, по частям. Это переносная беседка. В прошлом месяце я заказал ее со склада. А теперь она стоит в глубине его сада. Говорю тебе, этому человеку место на привязи. Он — угроза обществу. Боже мой! Когда я был в Африке во время войны с бурами, батальон австралийцев присвоил один из моих складов. Но я никак не ждал, что столкнусь с этим в Англии, да еще в мирное время.

Корки, тут меня внезапно озарило. Я понял все. Спасибо слову «присвоить». Тут я вспомнил все, что слышал про Австралию и ее присвоителей. Они умеют лямзить, Корки… И я не о летних костюмах, а о действительно существенных предметах, предметах жизненной важности, вроде солнечных часов и беседок — а не омерзительных летних костюмах, вообще непонятно для чего тебе требующихся, и ведь завтра ты его получишь совсем как новый.

Но впрочем, главное, что я все понял.

— Сэр Эдвард, — говорю я, — разрешите мне объяснить…

Но это было бесполезно, Корки. Они ничего не желали слушать. О.Б.И. прожег меня одним взглядом, Стервятник — другим, и, мнится мне, Мертл прожгла меня третьим, после чего они отбыли, и я остался в одиночестве.

Я подошел к столу и подкрепился остывшим жареным хлебцем — человек, стертый в порошок.

Минут через десять снаружи донесся веселый свист, и вошел Черезбрак.

— Вот и я, мой мальчик, — сказал Черезбрак. — Я принес яйца. — И принялся выкладывать их из всех карманов. Казалось, он обчистил все курятники в округе. — А где же наши гости?

— Ушли.

— Ушли?

Он огляделся:

— Хо! А где мебель?

— Увезли.

— Увезли?

Я объяснил.

— Тц, тц, — сказал Черезбрак.

Я слегка хмыкнул носом.

— Не хмыкай на меня, мой мальчик, — сказал Черезбрак с упреком. — Даже самым лучшим людям время от времени возвращают их чеки.

— И полагаю, лучшие люди лямзят яйца, и солнечные часы, и беседки? — сказал я. С глубокой горечью, Корки.

— Э? — говорит Черезбрак. — Не хочешь же ты сказать…

— Безусловно, хочу.

— Расскажи мне все.

Я рассказал ему все.

— Жаль-жаль, — говорит он. — Я так и не сумел избавиться от привычки к присвоению. Где бы ни был Чарльз Перси Катберстон, там он присваивает. Но кто бы мог подумать, что люди поднимут бучу из-за таких безделиц? Старая родина меня разочаровала. В Австралии на такие присвоения никто и внимания не обращает. Что мое, то твое, а что твое, то мое — вот наш девиз там. Такой шум из-за каких-то солнечных часов и какой-то беседки! Господи помилуй, в свое время я слямзил теннисный корт. Ну, да теперь ничего сделать нельзя, я полагаю.

— Очень даже можно, — сказал я. — О.Б.И. не верит, что у меня есть дядя. Он думает, будто все это лямзил я сам.

— Неужели? — говорит Черезбрак задумчиво. — Неужели он так думает?

— И самое меньшее, что вы могли бы сделать, — это пойти в Холл и объяснить.

— Именно это я и собирался предложить, мой мальчик. Сейчас же пойду туда и все улажу. Доверься мне, мой мальчик. Я все расставлю по своим местам.

Он урысил, и, Корки, больше я его до нынешнего дня не видел. Я убежден, что он и близко к Холлу не подошел. Я твердо уверен, что он зашагал прямо на станцию, прикарманив по дороге парочку телеграфных столбов, а также шлагбаум, и сел в первый лондонский поезд. Безусловно, в том, как держался со мной О.Б.И., когда я на следующий день повстречался с ним в деревне, ничто не указывало, будто все улажено и расставлено по своим местам. Думается, ни один производитель джута никогда прежде до такой степени в упор не видел встречного.

Вот почему, Корки, старый конь, я хочу, чтобы ты зарубил у себя на носу: этого субчика, этого подлого и бессовестного старика Черезбрака следует всячески избегать. Не важно, какую бы блестящую перспективу он перед тобой ни развертывал, говорю тебе — беги его! Но если взглянуть на ситуацию другим, более узким взглядом, я лишился случая закусить. И не исключено, закусить в самом лучшем смысле этого слова. Но сожалею ли я об этом? Нет и нет. Кто знает, не позвали бы в последнюю минуту этого типуса к телефону, а я остался бы оплачивать счет?

Но предположим даже, что он сейчас действительно располагает деньгами. Откуда они у него? Я наведу справки, и, если выяснится, что кто-то слямзил памятник принцу Альберту, я буду знать, что мне думать.

Хотя Фредди Виджен никому не поверял свою мечту, полагая, что той не воплотиться в реальную политику, он давно подумывал о конкурсе «Жирный дядя». Лорд Блистер, находившийся с ним в этом виде родства, был жирен; и он заметил, что такие дяди есть у многих Трутней. Зачем им пропадать попусту? Почему не устроить соревнований, которые, пусть в меньшем масштабе, повторят спортивные соревнования, происходящие в Индии и в Ирландии?

Процедура проста. Кладем в одну шляпу фамилии дядей, в другую — игроков, и тот, кто вытянет самого жирного дядю, получает банк. Куда проще!

Однако есть и закавыка — как определять жирность? Нельзя же пойти к лорду Блистеру и сказать: «Ты, часом, не взвесишься, дядя Родни? Надо показать судьям, что ты толще герцога Данстаблского». Точнее, можно, но небезопасно, еще лишит довольствия. Словом, тупик; и он смотрел на свой замысел как на одну из утопий, пока, войдя в клуб, не увидел оживленную группу Трутней и не услышал, как Макферри, их буфетчик, твердо говорит: «Десять стоунов».

Разузнав, в чем дело, он выяснил, что у Макферри обнаружился редкостный дар. Он определял на взгляд, сколько в чем веса, от кабачка (в данном случае — овощ) до модного тенора.

— Ошибка — максимум в пол-унции, — сказал один Трутень. — Друзья называют его Человек-весы. Какой талант, а?

— Очень полезный, — сказал Фредди, — снимает главную проблему.

И коротко, но точно, он изложил свой замысел.

Приняли его мгновенно, образовали комитет и решили, что конкурс назначат на первый день соревнований «Итон» — «Харроу», когда все дяди обедают в клубе со своими племянниками. Провести их перед Макферри — плевое дело, поскольку они сразу устремляются в бар, как бизоны — на водопой. Билеты оценили высоко, не всякому по карману, но худо-бедно, сбиваясь в синдикаты, набрали кругленькую сумму. Общее мнение склонялось к тому, что получит ее счастливчик, вытянувший лорда Блистера. Да, участники были солидны, мало того — корпулентны, но блекли перед дядей Родни. Как заметил образованный Трутень, «другие пребывают, он парит».

Конечно, вытянул его Пуффи Проссер, единственный человек (если слово это здесь применимо), которому деньги не нужны. Фредди достался дядя Проссера по имени Хорес. Он о нем не слышал и после розыгрыша пошел выяснить, в чем дело.

— Какой еще Хорес, Пуффи? — спросил он. — Не знал, что у тебя есть дядя.

— Не знал и я, — ответил Пуффи, — пока не получил письма за подписью «Дядя Хорес». Видимо, я его упустил, потому что он двадцать лет прожил в Аргентине. Вернулся на той неделе и живет в Холрок-Мэнор, Хартфордшир. Мы еще не виделись, но обедать он придет.

— А он жирный?

— Вряд ли. От жары худеют. И потом, эти пампы, они там вечно ездят верхом. Нет, Фредди, надежды мало. Куда ему до дяди Родни! Прости, старик, мне некогда.

Фредди печально удалился, а Пуффи вернулся к письмам, одно из которых пришло именно от дяди. Прочитал его он с интересом, особенно — постскриптум.

«Р.S., — писал дядя. — Тебе, наверное, интересно, какой я сейчас, мы так давно не виделись. Вот фотография, сняли ее вчера утром у нас в саду».

Фотографии не было, но, взглянув ненароком вниз, Пуффи увидел ее на полу. Он ее поднял; и тут же плюхнулся в кресло, глухо вскричав.

Перед ним был пожилой человек в купальном костюме, которого, судя по виду, кормили с младенчества крайне калорийной пищей. Он был так округл, так объемист, так огромен, что Шекспир, едва взглянув на него, пробормотал бы: «Какими же субстанциями вскормлен, чтобы достигнуть этих очертаний?» Приходилось удивляться, что рукотворные трусы давно не лопнули по шву. Дядя писал, что хочет сложить свои кости в Англии. Судя по изображению, костей у него не было.

Словом, мы не удивимся, что Пуффи испытал именно то, что испытал бы, свались на него этот дядя с высокого здания. Да, денег у него хватало; но он так не думал. Трутни резонно полагали, что ради двух пенсов он охотно пройдет десять миль в тесных ботинках. Некоторые считали, что сумма эта завышена.

Сколько просидел он в беспамятстве, он бы и сам не сказал, но, рано или поздно, его хитрый ум очнулся, заработал и понял, что не все потеряно. Пуффи знал, что Фредди Виджен исключительно доверчив, он верит даже газетам; и, разыскав Фредди, положил ему на рукав ласковую руку.

— Фредди, старик, — сказал он, — не уделишь мне минутку?

Фредди на это согласился.

— Ты на меня сейчас не смотрел? — осведомился Пуффи.

Фредди на него не смотрел.

— А если б смотрел, ты бы заметил, что я думаю. Ты был бойскаутом?

Фредди бойскаутом не был.

— Понимаешь, они каждые сутки делают доброе дело. Это их держит.

— Ясно, ясно. Как не держать!

— Ну вот. А когда они вырастают, они их не делают. Это неправильно. Хорошо, ты больше не ходишь в бурой рубашке, со свистком — но дела-то делать можно! Возьмем этот конкурс. Честно ли, справедливо ли, чтобы мне достался верный номер, а неимущему другу, скажем — тебе, досталась практически пустышка? Ответ один: нечестно, несправедливо. Значит, мы это исправим.

— То есть как?

— Очень просто, поменяемся билетиками. Да-да, не спорь, — сказал Пуффи, подметив, что неимущий друг смотрит на него, как удивленная треска.

— Конечно, тебе кажется странным, что я действую себе во вред. Но ты упустил то, что доброе дело — само по себе награда. Как приятно, как отрадно знать, что ближний счастлив!

— Но…

— Никаких «но»! И не благодари. Побуждения мои корыстны. Я стремлюсь к большей, лучшей радости.

И Пуффи ушел менять билетики, действительно радуясь.

Только очень ленивый племянник не поспешит к столь дорогому дяде, хотя бы проверить, хватает ли тому картошки, хлеба, масла, пива и пирожных. На следующее утро, предварив свой визит телеграммой, Пуффи направился в Холрок-Мэнор, предвкушая обильную трапезу и представляя себе старинный красивый дом с просторными угодьями.

Дом оказался старинным и красивым. Дядя вышел к нему, и почти сразу они очутились в столовой. Пуффи с удовольствием заметил, что, хотя дядя в кресло влез, оно страдальчески квакнуло. Все-таки фотографии могут что-то исказить. Теперь, увидев дядю воочию, он понял, что, как Соломон в случае с царицей Савской, не знал и половины. Одно удивляло его — почему они не спросят коктейль.

Когда подошел лакей, дядя объяснил свое эксцентричное поведение.

— Прости, дорогой, что я не спросил коктейля. Их тут нет. Вот, прошу, превосходный сок петрушки. Не хочешь? Итак, заказываем. Что тебе, тушеный латук или апельсин? Минутку, нам повезло! Сегодня есть тертая морковка. Давай так: отвар калия, морковка и чашечка одуванчикового кофе. А?

Еще в начале этой речи челюсть у гостя поникла, как усталая лилия.

— Где мы, собственно? — выговорил он.

— Раньше здесь жил какой-то лорд, не помню титула. Но после войны нелегко содержать поместье. Как это грустно!

— Грустней этого отвара?

— Ты не любишь калий? Тогда возьмем суп из водорослей.

— Нет, я не понимаю. Это — гостиница?

— Скорее, больница. Здесь сбавляют вес.

— Сбав-ля-ют вес?..

— Именно. Доктор Хейлшем гарантирует: «Один день — один фунт». Конечно, если соблюдать режим. Я надеюсь сбавить три стоуна.

— Три стоуна?

— Или больше.

— Ты с ума сошел!

— Кто?

— Ты. Зачем тебе это нужно?

— Тебе не кажется, что я полноват?

— Да что ты! Авантажен, не более!

Хорес Проссер засмеялся, что-то припомнив:

— Авантажен, э? Ты снисходительней Лоретты.

— А кто это?

— Такая миссис Даленси, мы познакомились на пароходе. Она назвала меня бегемотом.

— Наглая дура!

— Попросил бы! Эту женщину я люблю.

— Что-что?

Трудно сказать, что дядя Хорес зарделся, он и так был темнее вишни, но он явственно смутился. Оказалось, что лунными вечерами они с миссис Даленси, прелестною вдовой, гуляли по палубе, и в результате этих прогулок он сделал ей предложение, а она ответила, что единственное препятствие — его объем. Неприятно, сказала она, идти к алтарю с бегемотом в человеческом образе.

Дядя Хорес опять засмеялся.

— Со свойственным ей остроумием, — поведал он, — она говорит: «Еще обвинят в многомужестве!» Я ей очень нравлюсь, но, по ее словам, зачем получать свою мечту в удвоенном виде? Такая шутница…

Пуффи, давясь, съел ложку желтоватой гадости, стоявшей перед ним.

— А по-моему, хамка, — возразил он.

— В общем, — продолжал дядя, — мы договорились, что я еду в санаторий и сажусь на диету. Если сбавлю тридцать фунтов, переговоры возобновятся, так сказать, в атмосфере крайней сердечности. Скоро она меня навестит. Возьми еще морковки! Она разрушает жировую клетчатку. Кроме того, в ней очень много витаминов А, В, С, О, Е, О и К.

Переварив еду, дядя Хорес ушел на массаж, а Пуффи, по дороге в Лондон, вздрагивал, вспоминая его рассказы о том, как массажисты бьют их, месят, трясут, а также осуществляют effleurage, petrissage и tapotement[12]. Он был в ужасе. Если так пойдет, да при этих отварах и одуванчиках, дядя явится на конкурс в виде тени. Лорд Блистер, в самой средней форме, с легкостью его обойдет.

Многие махнули бы на все рукой, многие — но не Пуффи.

«Спокойно», — сказал он себе, подходя назавтра к клубу, и, действительно в полном спокойствии, окликнул в баре Фредди Виджена, который ел бутерброд.

— Как хорошо, что ты здесь! — сказал он после приветствий. — Ты заметил, что я дрожу?

— Нет, — отвечал Фредди. — А ты дрожишь?

— Еще как!

— Почему?

— А кто бы не дрожал, если он чуть не загубил старого друга? Я получил письмо от дяди Хореса, там есть фотография. Смотри.

Фредди посмотрел и так взволновался, что выпустил бутерброд.

— Черт знает что!

— Вот именно.

— Жуть какая!

— Да, жуть. Ты видишь, что у лорда Блистера шансов нет.

— А как же аргентинская жара?

— Вероятно, невосприимчив. Что-то с порами. И насчет памп я ошибся — какие там лошади! Слава Богу, я все это вовремя узнал. Остается одно. Меняемся билетами.

Фредди ахнул.

— Ты правда… Ой, спасибо! — сказал он проходящему Трутню, который поднял бутерброд. — Ты правда хочешь поменяться?

— Естественно.

— Какой ты благородный!

— Что поделаешь, бойскаут! Это не проходит, — сказал Пуффи и побежал сообщить, что они снова поменялись.

Молодой человек в штанах для гольфа благоговейно посмотрел на Старейшину, с которым сидел над газоном. Словно фокусник, вынимающий кролика из цилиндра, он извлек из нагрудного кармана фотографию и протянул ее собеседнику. Тот внимательно в нее вгляделся:

— Об этой девушке вы и говорили?

— Да.

— Вы ее любите?

— Безумно.

— Как это влияет на игру?

— Я иногда ударяю немного в сторону.

Старейшина кивнул.

— Простите, — сказал он, — но я не удивлен. Или это, или легкий удар, что-нибудь да портится. Видимо, игроки в гольф не должны влюбляться. Они дорого за это платят. И как иначе? Думают о девушке и не смотрят на мяч. С другой стороны, есть Харольд Пикеринг.

— Кажется, я его не знаю.

— Он был до вас. Снимал тут домик. Гандикап — четырнадцать, но через месяц любовь свела его к нулю.

— Быстро, однако!

— Да. Позже он вернулся к десяти, но факт остается фактом. Если бы не любовь, ему бы в жизни не стать классным игроком.

Я встречал его в клубе (сказал Старейшина), прежде чем мы познакомились, и что-то мне подсказывало, что рано или поздно он откроет мне душу. По какой-то причине, быть может — из-за седых усов, я привлекаю людей, стремящихся поведать историю своей жизни. Сижу как-то здесь, тихо пью джин с джинджером, а он подходит, кашляет, словно овца с бронхитом, и начинает свою повесть.

Она была занятна и романтична. Наш герой служил в издательстве, точнее — был его совладельцем, и незадолго до приезда повел переговоры с Джоном Рокетом о покупке его мемуаров.

Конечно, это имя вам знакомо. Если вы изучали историю, вы вспомните, что Рокет дважды победил на Британском Любительском чемпионате и трижды — на Открытом. Он давно оставил соревнования, предпочитая свободную, привольную жизнь, и Харольд Пикеринг явился к нему, когда он праздновал серебряную свадьбу. Там была вся родня — бабушка, когда-то прекрасно игравшая в гольф; жена, бывшая чемпионка Британии; три сына — Бункер, Кубок и Ниблик, две дочери — Лу и Клу, от «Лунка» и «Клюшка». Гандикап у всех равнялся нулю.

Можете себе представить, как чувствовал себя человек с гандикапом четырнадцать. Но любовь не знает различий. Через десять минут Харольд влюбился в юную Лу, а через неделю открыл ей свои чувства.

— Несомненно, я сошел с ума… да, с ума, — сказал он, задумчиво жуя сандвич. — Как мог я помыслить, что девушка без гандикапа, сестра истинных звезд, дочь чемпионов, снизойдет к такому ничтожеству? Произнося первые слова, я увидел на ее лице удивление и ужас. «Произнося» сказано сильно, я, скорее, квакал. Но и этого хватило. Она поднялась и вышла из комнаты. А я приехал сюда…

— Чтобы забыть ее?

— Одумайтесь! Чтобы стать ее достойным. Я решил свести гандикап к нулю, чего бы это мне ни стоило. Мне говорили, что у вас — прекрасный тренер, так что я снял домик, взял свои клюшки и кинулся к нему. А он…

— Сломал ногу?

— Вот именно. Понять не могу, зачем ее ломать хорошему, разумному тренеру. Но ничего не попишешь. Сломал.

— Как неудачно!

— Да уж. Я было совсем отчаялся. Но сейчас забрезжил свет. Вы не знаете такую Эгнес?

Конечно, я ее знал. Эгнес Флек была местной достопримечательностью. Ее показывали туристам наравне с водопадом и причудливым камнем неподалеку от двенадцатой лунки. Сложением она напоминала сельского кузнеца и много сезонов подряд держала первенство клуба. У нее были плечи борца, апломб старшего сержанта и голос человека, провозглашающего тост. Я нередко видел, как наши старцы трепетали, словно листья в августе, когда она издавала предупреждающий оклик. Словом, своеобразная и примечательная личность.

— Она согласилась со мной заниматься, — продолжал Харольд. — В первый же день меня поразила ее виртуозность. Шевельнет рукой, а мяч ложится в футе от флажка и подрагивает, как яйцо-пашот. Я сразу подумал: «Вот то, что мне нужно!» Кистевой удар — мое слабое место. Десять дней я ходил на нее смотреть, а вчера мы разговорились, и я признался ей в моей мечте. От души смеясь, она ответила, что я пришел туда, куда надо. Ей ничего не стоит свести к нулю гандикап у крошки сыра, если та хоть как-то двигается, и привела пример: некий Сидни Макмердо под ее руководством превратился из полного мазилы во что-то вроде игрока. Я его не видел.

— Его нет. Он уехал к больному дяде. Вернется и будет играть в клубном чемпионате.

— Даже так?

— Он у нас — один из лучших.

— Гандикапа нет?

— Есть. Кажется — один.

— А до занятий с мисс Флек?

— Вроде бы пятнадцать.

— Ну-у? — сказал Харольд, явно приободрившись. — Пятнадцать? Тогда дело в шляпе. Значит, есть шанс и у меня. Мы начинаем заниматься завтра.

После этого мы какое-то время не встречались, у меня был приступ люмбаго, но слухи проникали ко мне, и я знал, что Эгнес не посрамила его веру. Небольшой матч он выиграл с такой легкостью, что гандикап немедленно снизился до восьми. Вскоре он упал до четырех. А когда я встал и пришел в клуб, я сразу увидел список участников чемпионата. Возле его фамилии стояло «О».

Меня это очень обрадовало. Все мы сентиментальны, и рассказ его тронул мое сердце. Я поспешил найти его и поздравить. Он отрабатывал легкий удар неподалеку от девятой лунки. Когда я взял его за руку, она напомнила мне влажную рыбу. Вид у него был такой, словно в него ударила молния. Я удивился, но вспомнил, что исполнение мечты может поначалу пристукнуть. Так было с Гиббоном, когда он закончил свой труд, и с одним моим другом, сорвавшим банк.

— Наверное, — весело сказал я, — скоро вы нас покинете, чтобы сообщить мисс Рокет потрясающие новости.

Он заморгал и сердито ударил по мячу.

— Нет, — отвечал он, — я никуда отсюда не уеду. Невеста хочет, чтобы я жил здесь.

— Невеста?

— Да, Эгнес.

Я был потрясен. Мне всегда казалось, что Эгнес выходит за Макмердо. Был я и смущен — не так давно он распинался в любви к Лу Рокет. Такая быстрая перемена свидетельствует о непостоянстве. Если уж ты влюблен, ты влюблен, сиди и не рыпайся.

— Желаю счастья, — все-таки сказал я.

— Не шутите, пожалуйста! — Горестно морщась, он снова стукнул по мячу. — Произошло недоразумение. Когда мой гандикап сравнялся с нулем, я пошел поблагодарить наставницу.

— Естественно.

— Расчувствовавшись, я поведал ей, почему так счастлив. Дело в том, сказал я, что девушка, которую я люблю, безупречно играет в гольф, и я хочу стать ее достойным. Тут Эгнес ударила меня по спине, чуть хребет не сломала, и сообщила, что догадалась еще в те дни, когда я ходил за ней по пятам и смотрел преданным взглядом. Да-а… Вы бы меня сбили с ног короткой клюшкой.

— Потом она обещала выйти за вас замуж?

— Вот именно. Что я могу поделать?

Я чуть не сказал: «Разорвать помолвку», — но вовремя удержался. Женщины делятся на два класса — те, кто в этом случае прольет слезу, и те, кто прогонит вас нибликом через все графство. Эгнес относилась ко второму типу. Порвать с ней мог только Аттила, и то, когда он в форме.

Итак, я не сказал ничего и оставил несчастного.

Тема журнальных рассказов возникла в зале «Отдыха удильщика» с той внезапностью, с какой там обычно возникают темы, ибо в том, как мысли нашего маленького общества перепархивают от предмета к предмету, есть что-то от альпийской серны, перелетающей со скалы на скалу. Мы, если я не запамятовал, беседовали об антитринитаризме[13], когда некий Виски С Содовой, листавший страницы «Сатердей ивнинг пост», собственность нашей любезной и всеми любимой буфетчицы мисс Постлетуэйт, громко фыркнул.

— Gesundheit[14], — сказал Эль Из Бочки.

— Я не чихал, я фыркал, — объяснил Виски С Содовой. — С презрительным отвращением, — добавил он. — И зачем только они печатают эту чушь?!

— А какую чушь?

— Да эти рассказы с великолепными цветными иллюстрациями, где типус встречает девушку на пляже, они начинают обмениваться колкостями, и через двадцать минут после того, как впервые увидели друг друга — бац! — они уже помолвлены.

Мистер Муллинер пригубил свое горячее виски с лимоном.

— Вы находите такую ситуацию неубедительной?

— Да, нахожу! Я женат, и мне понадобилось два года и столько коробок шоколадных конфет, что вспомнить больно, чтобы убедить ту, которая теперь моя супруга, поставить свою подпись в церковной книге. И хотя не мне об этом говорить, но я в те дни был очень даже обаятельным. Спросите кого хотите.

Мистер Муллинер кивнул:

— Ваш довод очень весом. Но вы должны понять редактора «Сатердей ивнинг пост». Он живет в своем особом мире и искренне верит, что двое не знакомых между собой могут столкнуться друг с другом в пляжных костюмах и завершить свой первый разговор помолвкой. Однако, как вы и сказали, в реальной жизни такое встречается редко. Даже Муллинеры, в большинстве влюблявшиеся с первого взгляда, не завершали ухаживания так безоблачно и быстро. Им приходилось натягивать носки и проводить отнюдь не такую уж легкую предварительную подготовку. Не могу не вспомнить моего племянника Огастеса.

— Он встречался на пляжах с девушками в купальных костюмах?

— Очень часто. Однако любовь настигла его на благотворительном базаре в особняке, носящем название Балморал[15], в лондонском предместье Уимблдон, ибо именно там он увидел Гермиону Бримбл и влюбился так, что у него только в ушах захлюпало.

В сад Балморала Огастеса привела любовь его крестной матери к благотворительным базарам (продолжал мистер Муллинер), и ирония заключается в том, что он был весьма раздосадован, когда она потребовала, чтобы он сопровождал ее туда, тогда как он намеревался отправиться на ипподром, дабы словами и жестами подбодрять лошадь, в чьей судьбе был заинтересован. Впрочем, скорбь его длилась недолго. Рассеяла же ее девушка, столь божественная, что, едва он взглянул на нее, как цилиндр закачался у него на голове, и лишь судорожное движение в самый последний миг помешало его зонтику упасть на землю.

— Ну-ну, — сказал он себе, благоговейно ее созерцая, — это, бесспорно, меняет дело.

Она царила в киоске под развесистым дубом на краю лужайки, и едва ноги вновь начали его слушаться, он поспешил туда и начал покупать все подряд. Когда колпак на чайник, два плюшевых медвежонка, перочистка, вазочка с восковыми цветами и резная подставка для курительных трубок перешли в его владение, он почувствовал, что получил право считать себя членом клуба и завязать дружескую беседу.

— Прелестный день, — сказал он.

— Чудесный, — сказала девушка.

— Солнце, — сказал Огастес, тыча в светило зонтиком.

Девушка сказала, что да, солнце она тоже заметила.

— Я всегда считал, только поймите меня правильно, что все выглядит светлее и веселее, когда сияет солнце, — сказал Огастес. — Страшно рад, что познакомился с вами. Моя фамилия, если вас она интересует, Муллинер.

Девушка в ответ назвалась Гермионой Бримбл, а дальнейшие вопросы помогли установить, что она проживает здесь у своей тетушки, миссис Уиллоби Гаджен. И Огастес как раз взвешивал, может ли он уже называть ее Гермионой или тактичнее будет выждать минуту-другую, когда внушительная дама класса линейных крейсеров приблизилась к ним на всех парах.

— Ну, милочка, — сказала она, — как твои дела?

Девушка, назвав новоприбывшую тетей Беатрисой, ответила, что поначалу в торговле ощущался застой, но в последние минуты он сменился оживлением, благодаря появлению оптового покупателя.

— Мистера Муллинера, — добавила она, кивая на Огастеса, который с искательным видом стоял на одной ноге.

— Муллинер? — сказала миссис Гаджен. — Вы не родственник епископу Богнорскому? Он был преподобным Теофилом Муллинером, когда я была юной девушкой, и мы были большими друзьями.

Огастес впервые узнал о существовании этого прелата, но он не собирался упускать ни единого шанса, который мог бы поспособствовать его надеждам.

— Ну еще бы! Мой троюродный. Впрочем, я всегда называл его «дядя Фил».

— Я довольно давно его не видела. Как он теперь?

— Да замечательно. Так и брызжет энергией.

— Я очень рада. В свое время он очень страдал от болей в горле, обычного недомогания священнослужителей, — как и отец моей племянницы Гермионы, — сказала миссис Гаджен, и вот тут-то Огастес и принял решение, которое ввергло его в море бедствий, как выразился Шекспир.

Эта девушка, сказал он себе, дочь епископа и словно сошла с церковного витража: чистейшая белоснежнейшая душа, какую он только видел. Ее тетка принадлежит к тем дамам, которые якшаются с шайками прелатов. Следовательно, чтобы зарекомендовать себя достойным ее поклонником, ему требуется одеться ореолом моральной святости. До этой минуты жизнь он вел довольно непутевую, включая три штрафа за нарушение общественного порядка вечером после гребных состязаний Оксфорда и Кембриджа, но теперь он положил себе преисполниться с этого мгновения такой святости и такой моральности, чтобы и Гермиона, и ее тетушка затаили дыхание с благоговейным «ух ты!», когда он выступит со своим номером.

Взяв за точку отправления слова последней, что базар этот устроен в помощь Уимблдонской Лиге Общественной Чистоты, он нагрузил воздухом диафрагму и дал себе волю. Он в восторге, начал Огастес, что они ставят на Общественную Чистоту, так как сам за нее и всегда был за нее. Есть молодые типчики, продолжал он, которые не узнают Общественную Чистоту, даже если ее подадут им на вертеле, и лично он всегда сторонится таких типчиков. Дайте ему хорошую погоду да чуточку Общественной Чистоты, сказал он, и можете о нем больше не беспокоиться. Можете спокойно оставить его с ней, зная, что ничего другого ему не требуется. И не прошло и пяти минут, как он получил от миссис Гаджен радушное приглашение бывать у них запросто — приглашение, которое твердо решил использовать на всю катушку.

Подробно описывать события следующих недель особой нужды нет. Достаточно сказать, что при каждом своем посещении Балморала Огастес просто исходил святостью, которая всеконечно привела бы в восторг какой-нибудь панангликанский синод. Он приносил девушке нравоучительные книги. Он рассказывал о своих идеалах. Несколько раз за вторым завтраком он отказывался от второй порции жареной утки с горошком или другого подобного блюда, всем своим видом давая понять, что подобные добавки мнятся ему чем-то слишком уж материальным и бездуховным. И он ясно видел, что не ошибся, выбрав такой путь. Иногда он замечал в глазах Гермионы особенный задумчивый взгляд, словно она спрашивала себя, неужели он и вправду такой, и уже не сомневался, что бутон любви вот-вот развернет свои лепестки.

На первых этапах своего ухаживания он пережил много тревожных минут из-за постоянного присутствия в Балморале Освальда Стоукера, пасынка миссис Гаджен, молодого человека, который пописывал романы и в отличие от подавляющего числа романистов выглядел отнюдь не как нечто, которое притащила в дом не слишком брезгливая кошка, но весьма элегантно. Еще он был веселым и мило остроумным. Он жил не в Балморале, но очень часто туда заглядывал, и всякий раз, когда его визит совпадал с визитом Огастеса, этот последний страдал, замечая теплоту отношений первого с Гермионой.

Разумеется, он приходился ей чем-то вроде кузена с подветренной, так сказать, стороны, но все равно Огастесу это очень не нравилось, а потому он испытал огромное облегчение, в один прекрасный день узнав, что Освальд уже застолблен, будучи помолвлен с девушкой по имени Ивонна, отец которой имел какое-то отношение к телевизионной промышленности. И романист сразу же предстал перед ним в ином свете. Освальд Стоукер, убедился он, был отличнейшим типчиком, с которым у него вполне могла завязаться чудесная дружба, и когда однажды под вечер он явился в Балморал запросто и застал Освальда в гостиной с Гермионой, то тепло пожал ему руку и справился о его здоровье.

— Здоровье у меня, — сказал Освальд Стоукер, поблагодарив его, — в настоящий момент превосходное, но кто может предсказать, как я буду чувствовать себя в этот час завтра? Сегодня вечером мне предстоит тяжкий труд, Муллинер. Рассел Клаттербак, мой американский издатель, сейчас в Лондоне, и я обедаю с ним. Вы когда-либо обедали с Расселом Клаттербаком?

Огастес ответил, что не имеет удовольствия быть знакомым с мистером Клаттербаком.

— Это нечто! — мрачно сказал Освальд Стоукер и вышел за дверь, покачивая головой.

Новоявленная симпатия к романисту побудила в Огастесе опасения за него. Он сказал, что Освальд как будто чем-то расстроен, и Гермиона вздохнула:

— Он думает о том, как в последний раз обедал с мистером Клаттербаком.

— И что произошло?

— Он ничего толком не знает. Говорит, что вечер стерся из его памяти. Помнит только, как на следующее утро проснулся на полу своей спальни и тут же взлетел до потолка, потому что с подоконника на него чирикнул какой-то воробушек. Набил огромную шишку, жаловался он мне.

— Вы хотите сказать, что накануне вечером он переложил?

— Все как будто указывает на это.

— Ай-яй-яй!

— Вы шокированы?

— Должен признаться, отчасти да. Никогда не мог понять, какое удовольствие люди находят в спиртных напитках. Лимонад освежает куда больше.

— Но ведь вы совсем другой.

— Наверное.

— Вы такой безупречный и уравновешенный, — сказала Гермиона, устремив на него тот особый задумчивый взгляд.

Огастес решил, что большего ободрения ему не требуется. Он попытался — безуспешно — взять ее маленькую ручку в свои.

— Гермиона, — сказал он, — я люблю вас.

— Да? — сказала Гермиона.

— Вы согласны стать моей женой?

— Нет, — сказала Гермиона.

Огастес в изумлении уставился на нее:

— Нет?

— Нет.

— То есть вы хотите сказать, что не согласны стать моей женой?

Гермиона сказала, что это точнейшее резюме того, что она хотела сказать. Потом задумчиво поглядела на него, слегка содрогнулась и вышла из комнаты.

В наше неспокойное время каждому мыслящему человеку, наверное, приходило в голову, что против теток пора принимать самые решительные меры. Я, например, давно уже считаю, что необходимо испробовать все ходы и выходы на предмет обуздания этой категории родственников. Если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал: «Вустер, не хотите ли вы вступить в новое общество, которое ставит своей целью пресечь деятельность теток или хотя бы держать их на коротком поводке, чтобы они не рыскали на свободе, сея повсюду хаос и разрушение?», я бы ответил: «Уилбрахам! — если бы его имя было Уилбрахам, — я с вами всем сердцем и душой, запишите меня членом-учредителем!» И при этом вспомнил бы злосчастное происшествие с моей тетушкой Далией и Фодергилловской Венерой, после которого я еще только-только прихожу в себя. Шепните мне на ухо слова: «Маршем Мэнор», и мое сердце затрепещет, как крылышки колибри.

В момент завязки этой истории, если «завязка» — правильное слово, я чувствовал, что я, насколько помню, был в наилучшей форме и в ус себе не дул. Приятно расслабившись после тридцати шести лунок гольфа и обеда в «Трутнях», я лежал на любимом вустеровском диване с кроссвордом из «Дейли Телеграф», когда раздался телефонный звонок. Было слышно, как Дживс взял трубку в прихожей. Вскоре он возник передо мной.

— Это миссис Траверс, сэр.

— Тетя Далия? Чего она хочет?

— Она не поставила меня в известность, сэр. Но по-видимому, ей крайне желательно вступить в непосредственный контакт с вами.

— То есть она хочет поговорить со мной?

— Именно так, сэр.

Теперь даже как-то странновато, что предчувствие нависшей беды не охватило меня, когда я шел к телефону. Никаких таких мистических способностей — в этом моя беда. Не подозревая, в какую переделку вскоре попаду, я был только рад случаю перекинуться словечком-другим с сестрой своего покойного отца. Как всем известно, это моя любимая и достойная тетушка в отличие от тети Агаты — настоящего вурдалака в юбке. Так уж получилось — то одно, то другое, — что нам уже довольно долго не доводилось поболтать вволю.

— Хэй-хо, почтенная прародительница! — приветствовал я тетю.

— Здорово, юное проклятие рода! — ответила она в своей сердечной манере. — Ты вполне трезв?

— Как стеклышко.

— Тогда слушай внимательно. Я сейчас в Нижнем Маршеме, это такая деревушка в Хэмпшире. Гощу здесь в усадьбе Маршем-Мэнор у Корнелии Фодергилл, романистки. Слыхал о такой?

— Только краем уха. В моем списке для чтения ее нет.

— Это потому, что ты мужчина. Она поставляет розовую водичку на потребу женскому полу.

— А-а, ясно, как жена Бинго Литтла, для вас — Рози М. Бэнкс.

— Ну да, в этом роде, но только еще душещипательней. Рози М. Бэнкс — та просто щиплет сердечные струны, а Корнелия Фодергилл хватает их двумя руками и завязывает в узел. Я пытаюсь договориться, чтобы печатать в «Будуаре» ее новый роман с продолжениями.

Я уловил суть дела. Теперь, правда, она его уже продала, но в то время, что я описываю, моя тетя еще была владельцем, то бишь владелицей, еженедельника для слабоумных дамочек под названием «Будуар элегантной дамы». Однажды я даже написал туда статью — или «дал материал», как говорим мы, старые писаки, — под названием «Что носит хорошо одетый мужчина». Как и все еженедельники, он постоянно находился, что называется, «на краю пропасти», и понятно, что животворная инъекция в виде романа с продолжениями от специалистки по розовой водичке оказалась бы весьма кстати.

— Ну и как, успешно? — поинтересовался я.

— Пока не очень. Все какие-то проволочки.

— Про что?

— …волочки, тупица!

— Она что, отвечает вам «nolle prosequi», как выражается Дживс?

— Не совсем. Она не закрывает двери для мирного урегулирования. Я же говорю — у нее тактика… этих самых… про…

— …волочек?

— Вот-вот. Она не говорит «нет», но не говорит и «да». А Том опять, как назло, строит из себя скупого рыцаря.

Имелся в виду мой дядя Томас Портарлингтон Траверс, который оплачивал счета этого, как он выражался, «Пеньюара мадам». Он богат, словно креозот — так, кажется, принято говорить, — но, подобно большинству наших состоятельных сограждан, терпеть не может раскошеливаться. Послушали бы вы, как он выражается по поводу подоходного и прогрессивного налогов.

— Он не разрешает мне дать ей больше пяти сотен фунтов, а она хочет восемь.

— Это похоже на тупик…

— Так было до сегодняшнего утра.

— И что же случилось утром?

— Кажется, обозначился просвет. У меня впечатление, что она готова уступить. Еще один толчок — и вопрос будет решен. Ты как, все еще трезв?

— Да.

— Так продержись еще до понедельника. А сейчас приезжай сюда.

— Кто, я?

— Ты, собственной персоной.

— Но зачем?

— Поможешь мне ее уломать. Употребишь все свое обаяние…

— У меня его не так уж и много.

— Ну так обойдись тем, что имеешь. Попробуй старую добрую лесть. Сыграй на струнах ее души.

Я задумался. Не нравятся мне эти свидания неизвестно с кем. А кроме того, если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что благоразумный человек должен держаться подальше от писателей женского пола. Хотя, конечно, если там намечалась приятная компания…

— А кто там еще будет? В смысле, из молодежи, из блестящего общества?

— Ну, молодым это общество, пожалуй, не назовешь, но блестящим — даже очень. Муж Корнелии, Эверард Фодергилл — художник, и его отец, Эдвард Фодергилл — тоже что-то в этом роде. В общем, не соскучишься. Так что пусть Дживс соберет твои пожитки, и ждем тебя в пятницу. Посиди здесь до конца недели.

— Это что, взаперти с парой художников и слезоточивой писательницей? Невелика радость…

— А тебе и не положено радоваться, — успокоила меня престарелая родственница. — Просто сделай свое дело. Да и, кстати, когда приедешь, я попрошу тебя об одном пустячке.

— Что еще за пустячок?

— Расскажу, когда увидимся. Всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке. В твоем вкусе, — сказала она и с веселым «Пока-пока!» повесила трубку.

Я думаю, многих удивляет, что Бертрам Вустер, этот в общем-то железный человек, тает как воск в руках своей тетки Далии и мчится исполнять малейший ее каприз, словно дрессированный тюлень, отрабатывающий свой кусок рыбы. Им просто невдомек, что эта женщина владеет секретным оружием, которым она в любой момент может подчинить меня своей воле. А именно: если я вздумаю артачиться, ей достаточно пригрозить, что меня больше не пригласят к обеду, и тогда — прощайте, все жареные и пареные шедевры Анатоля, ее французского повара, истинного подарка Небес для желудочных соков! Так что, если она говорит «пойди», Вустер не занимается проволочками, он просто идет — как сказано в Евангелии. Вот почему в тихих сумерках пятницы 22-го текущего месяца я уже катил через Хэмпшир на своем спортивном автомобиле с Дживсом по левую руку и неясными предчувствиями в душе.

— Дживс, — сказал я, — мою душу отягощают неясные предчувствия.

— В самом деле, сэр?

— Да. Хотел бы я знать, что там затевается.

— Боюсь, я не вполне улавливаю вашу мысль, сэр.

— А между тем следовало бы! Я ведь слово в слово передал вам свой разговор с тетей Далией, и каждое из этих слов должно было бы запасть вам под шляпу. Попробую освежить вашу память: мы поболтали о том о сем, а в заключение она сказала, что намерена еще попросить меня об одном пустячке, когда же я спросил, о каком, сбила меня со следа… так это называется?

— Да, сэр.

— Ну вот, сбила меня со следа, обронив этак небрежно: «О, всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке!» Как бы вы истолковали эти слова?

— По-видимому, миссис Траверс хочет, чтобы вы что-то сделали для нее, сэр.

— Так-то оно так, но что именно — вот главный вопрос! Вы ведь помните, чем кончалось раньше дело, если меня просил о чем-то слабый пол? Особенно тетя Далия. Не забыли еще ту историю с сэром Уоткином Бассетом и серебряным сливочником в виде коровы?

— Нет, сэр.

— Если бы не ваше вмешательство, Бертрам Вустер отсидел бы тогда срок в местной кутузке. Кто может поручиться, что этот ее пустячок не ввергнет меня в такую же пучину опасности? Как бы мне хотелось от этого отвертеться, Дживс!

— Я вполне понимаю вас, сэр.

— Но никак нельзя. Я вроде тех ребят из «Легкой кавалерии». Помните, как там про них написано?

— Очень отчетливо, сэр. «Дело их — не рассуждать, а идти и умирать».

— Вот именно. «Пушки справа, пушки слева, грохот залпов и разрывов», а они должны мчаться в атаку, что бы там ни было. Уж я-то хорошо знаю, что они чувствовали, — заключил я, мрачно нажимая на акселератор. Чело было хмуро, боевой дух — ниже некуда.

Нельзя сказать, чтобы прибытие в Маршем-Мэнор помогло разгладить первое и поднять последний. Обстановка, в которой я очутился, переступив порог гостиной, была уютней некуда. В камине полыхали дрова, стояли удобные кресла, чайный столик распространял веселый аромат тостов с маслом и пышек — все это, конечно, было очень приятно после долгой езды промозглым зимним вечером. Но одного взгляда на присутствующих было достаточно, чтобы понять: я угодил в то самое местечко, где все вокруг радует глаз и лишь человек ничтожен.

Когда я вошел, их там было трое, явно самый цвет Хэмпшира. Один — низкорослый тщедушный тип, обросший такой бородой, которая причиняет особенно много неудобства, — как я понял, это был хозяин дома. Рядом сидел другой, примерно такого же сложения, только более ранняя модель — явно его отец — и тоже при бороде по самые брови. А третья была дама — крупная, расплывшаяся и в роговых очках, — жертва профессиональной болезни писательниц. Очки делали ее удивительно похожей на мою тетю Агату, и я бы обманул публику, если бы стал утверждать, что сердце у меня нисколько не екнуло. Тетя Далия явно переоценила легкость задачи, предложив мне сыграть на струнах души этой женщины.

После краткой паузы для моих позывных в эфире она представила меня остальной компании, и я совсем уж было собрался любезно справиться у Эверарда Фодергилла, какие картины он написал за последнее время, как вдруг он вытянул шею и весь напрягся.

— Тсс! — прошипел он. — Вы слышите, мяукает кошка!

— Э-э, что? — растерялся я.

— Мяукает кошка. Я уверен, что слышу кошачье мяуканье. Прислушайтесь!

Мы стали прислушиваться, а в это время дверь отворилась, и вошла тетя Далия. Эверард обратился с мучившим его вопросом к ней:

— Миссис Траверс, вы не заметили снаружи мяукающей кошки?

— Нет, — ответила моя престарелая родственница. — Никаких мяукающих кошек. А вы что, их заказывали?

— Не выношу мяукающих кошек, — простонал Эверард. — Они действуют мне на нервы.

На этом с мяукающими кошками было временно покончено. Подали чай, я занялся тостами с маслом, и так мы коротали долгий день, пока не наступило время переодеваться к ужину. Армия Фодергиллов снялась с места, и я было направился следом, но тетя Далия меня остановила.

— Секундочку, Берти, — сказала она. — Прежде чем ты пойдешь надевать свежий воротничок, я хочу тебе кое-что показать.

— А мне хотелось бы узнать, — парировал я, — что это за дело, которое вы хотите мне поручить.

— О деле поговорим потом. То, что я тебе покажу, имеет к нему отношение. Но сначала — вступительное слово нашему спонсору. Ты ничего не заметил в Эверарде Фодергилле, вот только что?

Я покопался в памяти:

— Я бы сказал, он какой-то немного дерганый. Пожалуй, слегка перегибает палку насчет мяукающих кошек.

— Вот именно. У него нервы никуда не годятся. Корнелия говорит, что раньше он очень любил кошек.

— Он, похоже, и теперь к ним неравнодушен.

— Его нервную систему подорвала эта чертова картина.

— Что за чертова картина?

— Сейчас покажу. Идем.

Она провела меня в столовую и включила свет.

— Смотри.

Передо мной висела большая написанная маслом картина. Сюжет — из тех, что, если не ошибаюсь, именуют классическими. Тучная женщина, одетая по минимуму, обсуждающая что-то с голубем.

— Венера? — предположил я. Скажешь так — не промахнешься.

— Да. Работа старого Фодергилла. Он как раз такой человек, который способен изобразить женский день в турецкой бане и назвать полотно «Венера». Это его свадебный подарок Эверарду.

— Вместо обычного ножа для рыбы? Вот это сэкономил! Ловко, очень ловко. И насколько я вас понял, последнему подарок не нравится?

— Еще бы! Это же мазня. Старик — всего лишь жалкий любитель. Но Эверард чтит отца и опасается ранить его чувства, так что не может просто распорядиться снять ее и сунуть в чулан. Ему никак от нее не избавиться — она у него всегда перед глазами, когда он садится за стол. И что в результате?

— Хлеб обращается в пепел у него во рту.

— Вот-вот. Она сводит его с ума. Ведь Эверард — настоящий художник. Он пишет отличные вещи. Кое-что у него даже выставлено в галерее Тейт. Посмотри-ка сюда, — показала она на другой холст. — Вот одна из его работ.

Я бросил беглый взгляд на другую картину. Эта тоже была классическая и, на мой непросвещенный взгляд, мало чем отличалась от первой, но полагая, что от меня ждут критического суждения, я высказался: «Мне нравится патина».

Тоже, как правило, верный ход. Однако тут я, похоже, дал маху, и моя родственница презрительно фыркнула:

— Молчал бы лучше, олух несчастный! Да ты даже не знаешь, что такое патина!

И угадала: конечно, я не знал.

— Сам ты патина! Ну ладно, короче, ты понял, почему Эверард дергается. Когда человек может писать, как он, и при этом вынужден изо дня в день за каждой кормежкой созерцать этакую «Венеру», это, естественно, задевает его за живое. Ну вот, допустим, ты великий музыкант. Понравилось бы тебе слушать дешевую вульгарную мелодию, одну и ту же, каждый день? Или если в «Трутнях» тебе пришлось бы ежедневно за обедом сидеть напротив кого-нибудь вроде того горбуна из «Собора Парижской Богоматери»? То-то же! Да тебе бы кусок в горло не полез!

Я хорошо понимал, что она имеет в виду. Мне не раз приходилось сидеть в «Трутнях» напротив Уффи Проссера, и это всегда несколько портило мой великолепный аппетит.

— Ну что, теперь ты осознал ситуацию, тупица несчастный?

— Осознать-то осознал. И сердце кровью обливается. Но я не вижу, что тут можно поделать.

— Спроси меня. Могу подсказать.

— Что же?

— Ты украдешь эту Венеру.

Я ошеломленно смотрел на тетю Далию, стоя безмолвно на Дариенском пике. Это не мое. Это из Дживса.

— Украду?

— Сегодня же ночью.

— Вы говорите «украдешь» в смысле «своруешь»?

— Именно. Это и есть тот пустячок, о котором я говорила, простенькая маленькая услуга любимой тетушке… О Господи! — воскликнула она раздраженно. — Ну что ты надулся как индюк! Это ведь по твоей части. Ты же постоянно воруешь каски у полицейских.

— И вовсе не постоянно, — был я вынужден внести поправку. — Только иногда, для развлечения, в ночь после Регаты, например. И вообще красть картины — это вовсе не то что стянуть полицейскую каску. Это куда сложнее.

— Глупости. Просто как дважды два четыре. Вырезаешь холст из рамы хорошим острым ножом, и все дела.

— У меня нет хорошего острого ножа.

— Будет. Ты пойми, Берти, — продолжала она увлеченно, — все складывается просто великолепно. В последнее время в окрестностях орудует шайка похитителей картин. Из одного дома неподалеку они украли полотно Ромни, а из другого — Гейнсборо. Это и навело меня на мысль. Когда его «Венера» исчезнет, старик Фодергилл ничего не заподозрит и не обидится. «Эти грабители — знатоки, — скажет он себе, — берут самое лучшее». И Корнелия со мной согласна.

— Вы что, ей рассказали?

— А как же! Старый верный прием шантажистов. Я поставила условие: если она даст честное слово, что «Будуар» получит ее писанину за цену, которая мне по карману, то ты ликвидируешь «Венеру» Эдварда Фодергилла.

— Ах вот как? И что же она сказала?

— Она меня благодарила срывающимся от волнения голосом, сказала, что это единственный способ уберечь Эверарда от безумия, и я ее заверила, что к концу недели ты во всеоружии будешь здесь.

— Ну и ну! Вот спасибо, удружили родному племянничку.

— Так что вперед, мой мальчик, с Богом! Тебе надо только открыть окно, чтобы все подумали, будто это дело рук людей со стороны, забрать картину, отнести в свою комнату и сжечь. Я позабочусь, чтобы твой камин хорошенько растопили.

— Ну спасибо!

— А теперь ступай переодеваться. У тебя осталось не так уж много времени — Эверард нервничает, когда опаздывают к ужину.

На листе кандидатов в члены клуба стояло имя

и Трутни, собравшиеся перед ним, глядели на него с укором. В каждом клубе есть консервативное крыло, с трудом воспринимающее новшества.

— Так нельзя, — выразил их чувства некий Трутень и, обращаясь к входящему собрату, прибавил: — Как тебе это нравится?

— М-да, — сказал Трутень-2, — «Алджернон Обри», будто это взрослый родственник! Но факт остается фактом, это — его сын. Нам не нужны ничтожные младенцы, которые блюют и оглашают мяуканьем окрестности.

— Что за выражения? — вознегодовал еще один Трутень.

— Шекспир, — пояснил Т.-2.

— А, Шекспир! Ясно. Да, — поддержал Трутень-3, — только младенцев нам не хватало.

Собрат (Трутень-4) стал серьезен.

— Этот пригодится, — сказал он. — Без него нам не обойтись. Недавние события показали, что Алджернон Обри — первоклассный талисман, и Бинго подумал, что клубу пригодятся его услуги. Узнав всю историю, я с ним согласился. Этот микроорганизм знает свое дело. В сущности, он — почти человек.

Слова его произвели немалое впечатление, хотя самый крайний консерватор был тверд.

— Хорошо, — сказал он, — но где предел? Какие у нас гарантии, что Бинго не предложит свою бывшую няню, или дядю, или владельца этой детской штуки, ну, Перкиса?

— Не знаю, как насчет няни или дяди, — сказал Трутень-4, — а насчет Хенри Катберта Перкиса можете не беспокоиться. В данное время Бинго не питает к нему нежных чувств. Ему он обязан неслыханными испытаниями. Если бы не мастерство благословенного младенца, он бы не выбрался из компота, который сердито плескался у его колен. Разве такое простишь? Он прямо сказал мне, что наступи Хенри Катберт на банановую шкуру, он воспримет это как праведную кару.

— Что же Перкис сделал?

— Точнее, чего не сделал. Он не заплатил Бинго за рассказ, и в такой момент, когда гонорар спас бы несчастного от участи, которая хуже смерти, конкретно — от того, что любимая жена охнет и пробуравит его взглядом. Он уповал на Перкиса, а тот подкачал.

В углу зала «Отдыха удильщика» разгорелся бурный спор между Светлым Элем и Бархатным Портером. Их голоса звучали все более гневно.

— Мис-си, — сказал Светлый Эль.

— Ми-сси, — сказал Бархатный Портер.

— Спорю на миллион фунтов: мис-си.

— Спорю на миллион триллионов фунтов: ми-сси.

Мистер Муллинер снисходительно поднял голову от своего горячего виски с лимоном. В подобных случаях ему обычно отводилась роль арбитра.

— О чем спор, джентльмены?

— Об этой песне, о «Мис-сисипи», — сказал Светлый Эль.

— О «Ми-ссисипи», — отчеканил Бархатный Портер. — Он говорит, что надо петь «мис-си», а я говорю «ми-сси». Кто прав?

— По моему мнению, — сказал мистер Муллинер, — вы оба правы. Мистер Оскар Хаммерстайн, написавший эту лучшую из всех подобных песен, предпочитал «мис-си», но, насколько мне известно, оба варианта считаются одинаково верными. Мой племянник прибегал то к первому, то ко второму, в зависимости от настроения.

— Это который племянник?

— Реджинальд, сын моего покойного брата. Он постоянно исполнял эту песню, и в момент внезапного перелома в его судьбе был как раз приглашен исполнить ее на ежегодном деревенском концерте в Нижних Болтунах-на-Виссере в Вустершире, где находилось его скромное жилище.

— В его судьбе, значит, наступил внезапный перелом?

— И самым замечательным образом. Как-то утром он вполголоса репетировал свой номер над яичницей с грудинкой, как вдруг услышал стук почтальона и подошел к входной двери.

— А, привет, Багшот, — сказал он. — Бери-ка сундук.

— Сэр?

— Тащи этот тюк.

— Какой тюк вы имеете в виду, сэр?

— Выпей немножко, и ты… Ах, извините, — сказал Реджинальд. — Я думал о другом. Забудьте, что я говорил. Это письмо мне?

— Да, сэр. Заказное.

Реджинальд расписался в получении и, перевернув его, увидел на обороте, что письмо было отправлено Уотсоном, Уотсоном, Уотсоном, Уотсоном и Уотсоном из Линкольнс-Инн-Филдс, этой обители лондонских нотариусов. Он вскрыл конверт и нашел внутри послание с просьбой безотлагательно навестить эту шайку в удобное для него время, и тогда он услышит нечто к своей выгоде.

Он всегда был рад услышать нечто к своей выгоде, а потому сел в лондонский поезд, явился в Линкольнс-Инн-Филдс, и вы могли бы сбить его с ног зубочисткой, когда Уотсон — или Уотсон, или Уотсон, или Уотсон, а возможно, что и Уотсон — сообщил ему, что по завещанию его родственника в Аргентине, которого он не видел уже много лет, ему положено получить сумму в пятьдесят тысяч фунтов. Неудивительно, что, услышав эту новость, он пошатнулся и упал бы, если бы не успел ухватиться за проходившего мимо Уотсона. Тут кто угодно зашатался бы, а уж тем более тот, кто, подобно Реджинальду, никогда особенно умом не блистал. Если не считать его способности исполнять «Миссисипи», возможно врожденной, он не был особо одаренным молодым человеком. Аманда Биффин, девушка, которую он любил, хотя и восхищалась его внешностью — ибо, подобно всем Муллинерам, он отличался выдающейся красотой, — но оставалась неколебимой в своем убеждении, что будь мужчины костяшками домино, он, вне всяких сомнений, оказался бы костью «пусто-пусто».

Едва покинув обитель Уотсонов, Реджинальд, естественно, позвонил в Нижние Болтуны и рассказал Аманде о необыкновенной выпавшей ему удаче, так как она вносила новый оборот в историю их любви. До сих пор их помолвка хранилась в глубочайшей тайне, поскольку ни ей, ни ему никак не хотелось возмущать душевный покой сэра Джаспера Тодда, дяди и опекуна Аманды, удалившегося на покой финансиста. Реджинальд был обладателем одного из тех кругленьких доходцев, которые обеспечивают холостяку три обильные трапезы в день, а также возможность травить лисиц, стрелять фазанов и удить форель, однако до падения этих пятидесяти тысяч с неба он ни в каком отношении не мог сойти за матримониальный приз, и теория Аманды, что сэр Джаспер, узнай он про помолвку, выдаст не менее пятидесяти семи припадков гнева, без сомнения, соответствовала истине.

— Кто звонил, моя дорогая? — спросил сэр Джаспер, когда Аманда вернулась от телефона, и Аманда ответила, что звонил Реджинальд Муллинер из Лондона.

— Чудеснейшая новость! Он получил в наследство пятьдесят тысяч.

— Да неужели? — сказал сэр Джаспер. — Ну-ну! Только подумать!

Когда финансист, пусть даже удалившийся на покой, узнает, что молодой человек с умственным калибром Реджинальда Муллинера стал обладателем пятидесяти тысяч фунтов, он не просто говорит «только подумать!» и машет на этот факт рукой. Нет, он удаляется в свой кабинет, обвертывает лоб мокрым полотенцем, распоряжается, чтобы ему принесли черного кофе, да побольше, и начинает разрабатывать планы, как изъять эту сумму.

У сэра Джаспера было много расходов, и, как набожный человек, в том, что на его молодого друга свалились такие деньги, он усмотрел прямой ответ на свои молитвы. Он частенько сетовал на горькую иронию, скрытую в том, что такой суперлох, как Реджинальд, столь явно созданный Природой быть облапошенным на всю имеющуюся у него наличность, вовсе не имеет наличности, на какую его можно было бы облапошить.

Несколько дней спустя он позвонил Реджинальду в его бунгало.

— Доброе утро, Муллинер, мой мальчик.

— Наше вам с кисточкой, сэр Джаспер.

— Аманда… Прошу прощения?

— А?

— Насколько я расслышал, вы сказали: «Картошки не сажает, хлопка не сажает». Кто не сажает картофеля и каким образом они вместе с хлопком пробрались в наш разговор?

— Извиняюсь на всю катушку. Сегодня вечером я пою «Миссисипи» на деревенском концерте и, наверное, продолжаю машинально репетировать.

— Ах так! Комические куплеты?

— Нет, скорее песня, берущая за душу или, можно сказать, проникновенная. Она про негра с Миссисипи, который весь дрожит, когда видит работу, которую нужно сделать.

— Абсолютно. Насколько мне известно, так происходит с очень многими неграми. Ну да пусть их. Аманда мне рассказала про вашу удачу. Мои сердечнейшие поздравления. Я вот подумал, не найдется ли у вас часок, чтобы навестить меня нынче утром? Посидели бы, поболтали.

— С величайшим.

— Но не прямо сейчас, если вы не против, так как я жду звонка от страхового агента об увеличении страховой премии за мой дом. Скажем, через часок? Превосходно.

В назначенный час Реджинальд соскочил со своего новенького мотоцикла у дверей Виссер-Холла, резиденции сэра Джаспера, и увидел, как сэр Джаспер на крыльце прощается с человеком в котелке. Окотелоченный удалился, а финансист задержал взгляд на мотоцикле — неодобрительный взгляд, как почудилось Реджинальду.

— Дорогая игрушка! Уповаю, Муллинер, вы не из тех молокососов, которые, внезапно разбогатев, теряют голову и начинают транжирить наличность на всякие глупости и безделушки.

— Боже великий, нет, конечно, — сказал Реджинальд. — Я намерен прилипнуть к доставшейся мне конфетке как перцовый пластырь. Нотариус, от которого я услышал нечто к моей выгоде, рекомендовал вложить ее в штуковину, которая называется «Ссудный фонд». Не спрашивайте меня, что это такое. Я понятия не имею, но только им заправляет правительство. Покупаешь ломоть и получаешь по столько-то дважды в год, будто на улице находишь. Выплачивают четыре с половиной процента годовых, что бы это там ни значило. И по словам упомянутого юридического орла, мои пятьдесят тысяч будут приносить мне больше двух тысяч за год. Очень даже ньям-ньям, по-моему, и даже хочется узнать, давно ли это заведено.

К его изумлению, сэр Джаспер словно бы не разделял его восторга. Пожалуй, было бы преувеличением сказать, что он презрительно фыркнул, хотя явно находился на грани фырканья.

— Две тысячи это не так уж много.

— Правда?

— В наши дни инфляции и роста цен — жалкая подачка. Неужели вы не предпочтете двадцать пять тысяч?

— Да, это было бы очень мило.

— В таком случае все очень просто. Вы изучали нефтяной рынок?

— По-моему, никакого такого рынка нет. Я покупаю бензин в гараже.

— Но вы же знаете, как важна нефть для нашей промышленности?

— А как же! Фонтаны там и всякое такое.

— Вот именно. И нет более надежного помещения для капитала. А у меня завалялся пакет обыкновенных акций «Пахучей реки», возможно самых высоко котируемых на рынке, и я, пожалуй, уступлю их вам за пятьдесят тысяч фунтов, поскольку вы — могу ли я так сказать? — близкий друг. Они будут приносить вам верные пятьдесят процентов.

— Годовых?

— Именно. Годовой доход будет составлять что-то между двадцатью пятью и тридцатью тысячами.

— О-го-го! Потрясенц! Но вы уверены, что не обделяете себя? Вы же понесете убытки?

Сэр Джаспер улыбнулся:

— Когда вы доживете до моих лет, мой мальчик, вы поймете, что в жизни деньги — это далеко еще не все. Как однажды сказал некто: «Я полагаю, что пройду по этой юдоли лишь один раз. А потому любую услугу, какую я могу оказать ближнему, любой добрый поступок, какой я могу совершить ради него, я не стану откладывать, ибо больше этим путем я уже не пройду». Распишитесь вот тут, — сказал сэр Джаспер, извлекая из внутреннего кармана пачку акций, бланк чека, авторучку и промокашку.

Полный ликования, Реджинальд отправился на поиски Аманды. Он нашел ее в тот момент, когда, облаченная в теннисный костюм, она намеревалась сесть в машину, чтобы отбыть к соседям, и сообщил ей замечательную новость. Его доход, сказал он, будет теперь составлять двадцать пять тысяч фунтов или около того за календарный год, а это, нельзя отрицать, хороший запасец на черный день, и таким превосходным положением вещей они обязаны исключительно доброте ее дяди Джаспера. Он без колебаний, добавил Реджинальд, призовет благословение Небес на сэра Джаспера Тодда.

К его огорчению, любимая девушка не только не заплясала, хлопая в миниатюрные ладошки, а взмыла в воздух, словно кошка, по оплошности плюхнувшаяся на слишком горячий радиатор.

— Ты хочешь сказать, — вскричала она, возвратившись на землю и вперяя в него пылающий взгляд, — что отдал ему все пятьдесят тысяч?!

— Не отдал, старая бисквитина, — со снисходительной улыбкой ответил Реджинальд. Женщины ну совсем ничего не понимают в финансах! — В таких случаях бывает вот что: один типчик, например я, всучивает другому типчику, например твоему дяде, чуточку наличных, а взамен получает так называемые акции. И эти акции по какой-то причине, в которой я еще не разобрался, становятся источником несметного богатства. Простые акции «Пахучей реки», например…

Аманда испустила фырканье, которое прозвучало в тишине сада как выстрел.

— Позволь мне кое-что тебе рассказать, — произнесла она сквозь стиснутые зубы. — Вот одно из самых ранних моих воспоминаний: я сижу на коленях у дяди Джаспера и с округлившимися глазами слушаю его печальную повесть о том, как в момент, когда, чувствуя себя не вполне в себе после удара бутылкой по голове, нанесенного ему недовольным собратом на общем собрании акционеров, он позволил какому-то ползучему прохиндею всучить ему эти простые пустышки «Пахучей реки». Я все еще помню, каким огнем горели его глаза, когда он высказал твердое намерение когда-нибудь где-нибудь отыскать простофилю и всучить их ему. Он отдавал себе отчет, что это должен быть Сверх-Простофиля, какой встречается лишь раз в жизни, но это был солнечный зайчик, за которым он терпеливо следовал год за годом, никогда не забывая о своей цели и не сомневаясь в конечном успехе. Он рассказал мне эту историю, желая на конкретном примере показать, что именно подразумевал Теннисон, когда рекомендовал подниматься по ступеням наших мертвых «я» все выше.

Ввергнуть Реджинальда Муллинера в уныние было не так-то просто, но эта conte[18] произвела на него именно такое действие. Слова Аманды, казалось ему, могли иметь только одно толкование.

— Ты хочешь сказать, что эти чертовы акции не стоят ни черта?

— Как обои они, возможно, могут внести изящный штрих в отделку кабинета или детской, но в остальном, должна сказать, их ценность равна нулю.

— Так как же мы можем пожениться?

— А мы и не можем. Я не намерена, — холодно добавила Аманда, — связать свою судьбу с человеком, который по всем данным мог бы занять почетное место в семье Джуксов, славных преступной дегенеративностью. Если вас интересуют мои дальнейшие планы, я кратенько набросаю их для вас. Я еду играть в теннис с лордом Наббл-Нопским в его поместье Набблские Башни. Между сетами, а может быть, подавая мне джин с тоником после игры, полагаю, он попросит меня стать его женой. Во всяком случае, до сих пор так было всегда. Но на этот раз мой ответ будет утвердительным. Прощайте, Реджинальд. Было очень приятно с вами познакомиться. Если вы пойдете по дорожке вправо, то она вас выведет на улицу.

Реджинальд не отличался быстротой мысли, но, читая между строк, он, казалось, уловил то, что она хотела сказать.

— Это похоже на поворот от ворот.

— Так оно и есть.

— Ты хочешь сказать, что между нами все кончено?

— Вот именно.

— Ты отшвыриваешь меня как… что там отшвыривают?

— Старую перчатку. Полагаю, вы искали это идиоматическое выражение.

— Знаешь, — сказал Реджинальд, пораженный внезапной мыслью, — по-моему, я никогда старых перчаток не отшвыривал. Я всегда жертвую их Армии Спасения. Впрочем, суть не в этом. Суть в том, что ты разбила мое чертово сердце.

— Девушка с меньшим самоконтролем, — сказала Аманда, поигрывая теннисной ракеткой, — разбила бы твою чертову башку.

В таком вот положении оказался Реджинальд Муллинер в этот солнечный день, и ему мнилось, что в положении этом трудно найти положительные стороны. Он обеднел на пятьдесят тысяч фунтов, он потерял любимую девушку, его сердце разбито, а на шее у него вздувается прыщик, которого ему не хватало для полного каре. Только одно могло рассматриваться как положительный момент: душевные муки привели его в идеальное состояние для исполнения «Миссисипи» на деревенском концерте.

Наши величайшие умы уделяли слишком мало внимания исполнению «Миссисипи», хотя это интереснейший объект для исследования. Насколько известно, еще никто не указал, что исполнить ее в полную силу практически невозможно, если певец готов кувыркаться от радости и пребывает на седьмом небе. Добиться полного букета и выжать сок до последней капли способен только человек, который душевно надорван и погружен в угрюмые размышления о жизни как таковой. Гамлет спел бы ее бесподобно. Как и Шопенгауэр, и Д.Б. Пристли. И вот так ее спел в восемь часов вечера на эстраде деревенского клуба Реджинальд Муллинер, имея под боком аккомпанирующую ему миссис Фрисби, учительницу музыки, а за спиной — государственный флаг Соединенного Королевства.

Он и с самого начала не чувствовал себя особенно счастливым, а когда перед его глазами предстала Аманда, сидящая в первом ряду в тесной близости с молодым человеком, в ком благодаря лошадиному лицу, большим ушам и отсутствию подбородка он незамедлительно узнал лорда Наббл-Нопского, мрачное отчаяние и вовсе поглотило Реджинальда, придавая каждой низкой ноте интонацию призрака отца Гамлета. К тому времени, когда он дошел до «река что-то знает, река не скажет», в зале не нашлось бы сухих глаз — или, во всяком случае, весьма малое их количество, а аплодисменты, которыми разразились места за два шиллинга, один шиллинг, шестипенсовые, а также трехпенсовые стоячие в глубине зала, иначе как громовыми не назовешь. Он трижды бисировал, шесть раз выходил на вызовы и, если бы занавес не опустили для антракта, мог бы спроворить и седьмой. Прославленный орган театрального мира «Вэрайти» не освещает любительские концерты в населенных пунктах вроде Нижних Болтунов-на-Виссере, но если бы освещал, отчет о выступлении Реджинальда Муллинера в тот вечер, несомненно, предварялся бы таким вот заголовком:

На Реджинальда это торнадо всеобщего восхищения подействовало весьма примечательно. Он словно бы прошел великое духовное испытание, сделавшее его другим человеком. Прежде робкий, он теперь ощутил в себе новую особую властность. Он стал человеком судьбы, победителем, впервые в жизни способным сообщить сэру Джасперу, который до этой минуты всегда внушал ему душевный трепет, все, что он о нем думает. Еще до того, как он покинул клуб, ему уже пришли на ум шесть превосходных определений сэра Джаспера, самым мягким из которых было «кособрюхий старый мошенник». Он решил, не теряя ни минуты, ознакомить с ними финансиста в процессе тесного личного общения.

В зале он сэра Джаспера не видел. В кресле, которое ему полагалось занять, справа от Аманды, взгляд выхватил особу, смахивавшую на даму из хорошей семьи, любительницу кошек. Вывод напрашивался сам собой: финансист увильнул от концерта и приятно коротал вечерок у себя дома, куда соответственно Реджинальд теперь и направился.

Виссер-Холл был огромным зданием тюдоровских времен, одной из тех величественных громад, которыми так часто обзаводятся уходящие на покой финансисты, решив поселиться в деревне, и приобретение которых, едва владелец осознает, во что ему обойдется содержание этой громады, почти всегда становится источником горьких сожалений. Воздвигнутый в те дни, когда домовладелец признавал родным домом только такой, который вмещал не менее шестидесяти гостей и соответствующее число прожорливых челядинцев и пронырливых прислужников, Виссер-Холл вздымался к небесам на манер Виндзорского замка, и в беседах с другими удалившимися от дел финансистами сэр Джаспер называл его не иначе, как бездонной прорвой и гвоздем в ботинке.

Когда Реджинальд добрался до массивной входной двери, тот факт, что звонки в нее остались без ответа, подсказал ему, что прислуге был предоставлен свободный вечер для посещения концерта. Однако он не сомневался, что объект его поисков находится где-то внутри, а поскольку он придумал для него еще пять обозначений, доведя общий итог до одиннадцати, то отнюдь не собирался покориться двери, которая не желала открываться. И, как поступил бы на его месте Наполеон, начал рыскать туда-сюда, пока не нашел приставную лестницу. Ее он притащил к фасаду, прислонил к балкону второго этажа и взобрался по ней. К этому моменту на него снизошел двенадцатый эпитет, самый выразительный из всех.

Балконные двери в загородных домах почти никогда не запираются, и он без всякого труда открыл ту, перед которой оказался. Через нее он вошел в изукрашенную комнату для гостей, вышел через внутреннюю дверь в коридор, и тот вывел его на широкую галерею над вестибюлем, в тот момент пустовавшим.

Однако вскоре из двери в дальнем конце появился сэр Джаспер. Предположительно он побывал в подвале, так как держал в руках большую канистру, из которой принялся обрызгивать пол вокруг себя — судя по аромату, керосином. При этом он вполголоса напевал духовный гимн, который начинался словами: «Мы пашем поля и доброе семя в землю бросаем». Пол, заметил Реджинальд, был щедро усыпан газетными листами и стружками.

Странно, подумал он. Несомненно, новый способ чистки ковров. Вероятно, крайне эффективный, однако, будь их отношения более сердечными, он бы тотчас окликнул финансиста со своей верхотуры, предупреждая, что способ этот очень огнеопасен. С керосином следует быть сугубо осторожным.

Но он не был в настроении дружески предостерегать сэра Джаспера. Его единственным желанием было приступить к его обзыванию, благо число эпитетов достигло четырнадцати, и они бешено бурлили в кипящем котле его души. И он уже открыл было рот, но, случайно поглядев на свою сжимающую перила руку, заколебался.

По недосмотру я не упомянул — увлекаешься рассказом и забываешь мелкие подробности, — что в стремлении сделать исполнение «Миссисипи» абсолютно совершенным Реджинальд вымазал руки и лицо жженой пробкой. Художник у него в душе намекнул, каким идиотом выглядел бы типчик в безупречном фраке, с гвоздикой в петлице и розовощекой физиономией над высоким воротничком, если бы типчик этот вышел на эстраду и начал убеждать просвещенных зрителей, будто он афроамериканец в стесненных обстоятельствах, который хочет, чтобы его отправили подальше от Миссисипи.

Естественно, это изменяло план действий самым кардинальным образом. Хотя, как уже упоминалось, умом он не блистал, однако был способен понять, что субчик — назовем его для удобства «субчик А», — намереваясь сделать фарш из другого субчика — субчика Б, например, — поставит себя в невыгодное положение, если приступит к процедуре весь вычерненный. Это ведь сразу внесет фальшивую ноту. Нет, если он надеется превратить такого закаленного старого прохиндея, как сэр Джаспер Тодд, в жалкую горсточку праха под колесами своей боевой колесницы, прежде следует заглянуть домой и умыться.

Бурча себе под нос, так как эта нежданная помеха обескуражила и огорчила его, он вернулся к приставной лестнице и спустился вниз. Его ступня соскользнула с нижней перекладины, и тут ему на плечо опустилась тяжелая ладонь, и голос сокрушающей официальности отчеканил: «Эй!» Это был констебль Попджой, неустанно охраняющий покой и мир Нижних Болтунов-на-Виссере. Он входил в число тех немногочисленных обитателей деревни, которые не присутствовали на концерте. Концерты для П.С. Попджоя не существовали. Долг, суровый сын гласа Божьего, приказал ему, концерты там или не концерты, совершать по вечерам обход своего участка. И он совершал его.

Этот же долг внушал ему, что за домом сэра Джаспера нужен глаз да глаз, и вот указанный глаз различил негроидного громилу, который спускался по приставной лестнице с балкона второго этажа. С самого начала это показалось ему подозрительным. Что-то тут не то, подумал П.С. Попджой и, как было упомянуто, схватил громилу за плечо.

— Эй! — сказал он еще раз. Он не тратил слов зря, а те, которые тратил, исчерпывались в основном одним слогом.

А что тем временем поделывала Аманда?

На протяжении душераздирающего пения Реджинальда она сидела, затаив дыхание, ум ее был в смятении, душа взбаламучена до самых глубин. С каждой басовой нотой, которую он извлекал из подметок своих башмаков, она ощущала, как былая нежность, былое восхищение стремительно врываются назад в ее сердце, и задолго до его шестого выхода она поняла, если мне позволено создать уподобление, что он — единственная луковица в похлебке и что было бы безумием искать счастье где-то еще, а уж тем более в качестве жены человека с большими ушами, но без подбородка, который выглядел так, словно рыл копытом землю у стартовой черты на ипподроме.

— Я люблю тебя, я люблю тебя! — шептала она, а когда лорд Наббл, расслышав эти слова, просиял и подбодрил ее: «Давай, девочка, поднажми!» — она обернулась к нему с холодным: «Да не вас, сардинка маринованная», и тут же разорвала их помолвку. И вот теперь она ехала домой, предаваясь длинным и скорбным мыслям о том, кого обожала, о том, кто, опасалась она, был для нее потерян навсегда.

Сможет ли он забыть жестокие слова, которые она ему бросила?

Очень и очень сомнительно.

Увидит ли она его еще хоть раз?

Напротив этого второго вопроса можно было бы вписать карандашиком «да», ибо именно в этот миг он ловким пинком в левую лодыжку своего пленителя высвободился из хватки последнего, вылетел галопом из-за угла со скоростью сорока миль в час, а пока она затормаживала свою машину, гадая, что побудило его с такой лихостью мчаться по шоссе, из-за угла показался констебль Попджой, развивший скорость при мерно в пятьдесят пять миль в час.

Когда человек, способный развить скорость до пятидесяти пяти миль в час, гонится за человеком, выжимающим из себя только сорок миль в час, завершение погони — это лишь вопрос времени. В данном случае конец наступил даже раньше, чем можно было ожидать, благодаря камушку, неловко наступив на который Реджинальд рухнул ничком, словно куль с углем. Констебль нагнал его и встал над ним, раздвинув ноги, как колосс.

— Эй! — сказал он, поскольку, как уже намекалось, был человеком с ограниченным словарным запасом, и в Аманде взыграла вся ее женственность. Она последней стала бы утверждать, будто знает, в чем, собственно, дело, но одно было более чем ясно: человек, которому она отдала свое сердце, вот-вот будет сцапан блюстителем закона и порядка и спасти его может только ласковая рука подруги и помощницы. Из сумки с инструментами она извлекла удобный гаечный ключ и, не позволив веточке хрустнуть под ногами, приблизилась к констеблю сзади. Раздался глухой смачный звук, констебль упал наземь, а Реджинальд, повернув голову, увидел, кто именно выскочил из люка к нему на помощь. Его захлестнула волна жаркого чувства.

— Приветик, — сказал он. — Вот и ты.

— Правильно.

— Приятный вечерок.

— Прекрасный. Как делишки, Реджи?

— Лучше не бывает, спасибо. Теперь, когда ты уложила легавого.

— Я заметила, что он тебе надоел.

— Пожалуй. А ты не думаешь, что он вдруг очухается и прыгнет, а?

— Он, по-моему, еще долго не придет в себя. В отличие от меня.

— А?

— Я порвала помолвку с Перси Набблом.

— Чудненько.

— Ты — тот, кого я люблю.

— Совсем чудненько.

— А теперь, — сказала она, — давай начистоту. По какой причине за тобой гоняются констебли?

Она слушала, задумчиво хмурясь, как Реджинальд излагал события этого вечера. Особенно ее заинтересовал рассказ о чистке ковров ее дядей Джаспером.

— Ты говоришь, он брызгал керосином туда-сюда?

— Щедро.

— А на полу были газеты и стружки?

— В порядочном изобилии. Довольно-таки рискованно, на мой взгляд. Никогда ведь не знаешь, с чего может возникнуть пожар.

— Ты совершенно прав. Урони он зажженную спичку… Вот что, — сказала Аманда. — Отправляйся домой и разнегрись. А я задержусь здесь и протяну руку помощи фараончику, когда он прочухается.

Прошло еще несколько минут, прежде чем констебль Попджой открыл глаза и сказал:

— Где я?

— Прямо здесь, — ответила Аманда. — Вы видели, чем вас стукнуло?

— Нет, не видел.

— Это был русский «спутник». Ну, один из тех, про которых вы читаете в газетах.

— У-ух!

— Именно, у-ух. Они набивают огромные шишки, эти «спутники», верно? Вашему затылку требуется большой кус сырого бифштекса или чего-то вроде. Прыгайте в мой автомобиль и посмотрим, что мы сумеем найти в кладовой Виссер-Холла.

Как нередко бывает в августе, когда горожане отдыхают, популярный курорт Брэмли-он-Си был набит любителями озона. Там был Хенри Катберт Перкис, владелец журнала «Мой малыш», со своей супругой. Там был Пуффи Проссер, чрезвычайно неприятный в панаме с пунцовой лентой. Был там Уолли Джад, создатель прославленного комикса о Доблестном Десмонде. А на пляже, перед отелем «Магнифик», где обитал Пуффи, вы заметили бы Бинго Литтла, служившего в упомянутом журнале, жену его, более известную под именем Рози М. Бэнкс, и небольшого сына, который строил песочный замок.

День был ясный и прекрасный, антициклон делал свое дело, природа улыбалась, но, как нередко бывает в наше беспокойное время, были и жабы, которых переехала тачка, а к жабам этим принадлежал Бинго Литтл. Солнце сияло в небе, но не в его сердце. Грустил он не потому, что жена уезжала в Лондон на званый обед клуба «Перо и чернила», хотя вообще без жены скучал. Нет, в данном случае его огорчили ее слова.

Вспомнив о загадочной пропаже его золотых запонок, она попросила немедленно сходить в полицию.

— По-твоему, это нужно? — выговорил Бинго.

— Еще бы! А как иначе?

— Столько хлопот полицейским…

— Им за это платят, да они и любят розыски. О Господи! — вскричала Рози, посмотрев на часы. — Как поздно! Бегу. До свидания, зайчик. Береги Алджи.

— О чем ты говоришь!

— Не выпускай его из виду. Вернусь завтра вечером. Пока.

Бинго еще не вышел из мрачных размышлений, когда услышал: «А, мистер Литтл!» — и, очнувшись, увидел Перкисов.

— У-тю-тю, — сказала миссис Перкис, обращаясь к младенцу.

Младенец эти слова презрел, и она сообщила, что спешит к парикмахеру. Оставшийся на месте супруг странно и мрачно глядел на юного Алджи, потом вздрогнул.

— У-ф-ф, — сказал он.

— Простите? — не понял Бинго. Говорил он холодновато. У него не было иллюзий насчет внешности сына. Надеясь, что время, великий целитель, превратит его в изящного бульвардье, они понимал, что сейчас он похож на убийцу с вросшим ногтем. В конце концов многие дети не лучше. Выражать свои чувства, скажем так, неделикатно.

— Простите, — отвечал Перкис уже в другом смысле, — мне трудно смотреть на детей. Завтра их конкурс красоты, и я должен быть судьей.

Бинго на мгновение смягчился. Он знал эти конкурсы. Фредди Виджену пришлось это претерпеть, и, слушая его, Трутни стыли от ужаса.

— Как же вы влипли?

— Жена велела. Ей показалось, что это — хорошая реклама. Реклама! — Мистер Перкис яростно взмахнул рукой. — Да ну ее к бесу! Я хочу спокойно отдохнуть. Честное слово, я бы озолотил того, кто меня избавит…

Бинго Литтл подпрыгнул на шесть дюймов.

— Озолотили? — проверил он.

— Да.

— На пятерку потянет?

— Еще бы!

— Идет, — сказал Бинго. — Редактор для рекламы не хуже владельца.

Перкис затрепетал от радости, но тут же угас.

— А как жена? — спросил он. — Она будет недовольна.

— Ах, Господи, шевельните мозгами! Можно сломать ногу. Можно выпасть из окна. Можно в конце концов попасть под грузовик. Суньте шоферу фунта два, он мигом вас переедет. Разве можно судить младенцев, если ты на диване скорби?

— Мистер Литтл… — проговорил Перкис и весело удалился, бросив на Алджернона Обри тот взгляд, какой бросает спасшийся индиец на оторопевшего крокодила.

Бинго, напротив, нежно смотрел на купюру и собрался ее погладить, когда шаловливый бриз вырвал ее из руки и понес к эспланаде.

Привстав, чтобы бежать за нею, Бинго вспомнил слова жены: «Не выпускай его из виду». Он понимал, что это значит. Выпущенный из виду, младенец мог уйти под воду или огреть кого-нибудь лопаткой. Кто-кто, а отец знал, как склонен он, по слову поэта, раскраивать собратьям черепа. Особенно привлекали его мягкие мужские шляпы.

Пока Бинго, словно Гамлет, решал неразрешимый вопрос, тот решился сам. Купюра впорхнула в чью-то машину, и шофер, поверивший в чудеса, увез ее с собой.

Просидев десять минут в полном унынии, Бинго потащил сына домой. Проходя мимо отеля, он увидел Пуффи.

— Пуффи, старик! — воскликнул он.

Увидев, что он несет, Пуффи попятился.

— Эй! — крикнул он. — Осторожней!

— Да это Алджи!

— Вот именно.

— Он хочет тебя поцеловать.

— Брысь, брысь! — заметил Пуффи, орудуя панамой. — Я вооружен.

Бинго поспешил переменить тему:

— Ты заметил, какой я бледный?

— Ты вполне ничего, — отвечал Пуффи. — Не хуже, чем всегда.

— Значит, не видно. Мне очень плохо, Пуффи. Если я не займу пятерки…

— У кого ж ее занять! А на что она тебе?

Дрожащим от волнения голосом Бинго поведал свою беду. Пуффи реагировал не сразу.

— Ты судишь этих деток? — уточнил он.

— Да-да, но за это не платят.

— И не надо. Прежде всего отвлеки жену от запонок. Если твой страшила получит первый приз, она все забудет. Я гарантирую.

— Пуффи, подумай! — сказал Бинго. — Если я присужу первое место своему сыну, меня линчуют. Помнишь, что было с Фредди в Каннах?

Пуффи пощелкал языком.

— Подумал, подумал, — заверил он. — Какие сыновья? Мой племянник. Короче говоря, я его приношу, а ты даешь премию. И не угрызайся, это честно. Дадут конфетку или шарфик, деньгами там не пахнет.

— А в этом что-то есть!

— Что-то? Все. Если бы дело шло о деньгах, я бы в жизни не предложил! Кому нужен шарфик? То-то и оно. Хочешь помочь человеку, а он… В общем, соглашайся или выпутывайся сам. Согласен? Прекрасно. Подожди минутку, должен кое-куда звякнуть.

И, вбежав в отель, он позвонил лондонскому букмекеру. Беседа была такая:

— Это вы?

— Я.

— Это я, Проссер.

— А!

— Слушайте, я в Брэмли-он-Си. У них тут детский конкурс. Участвует мой племянник.

— Да?

— Так вот, чтобы прибавить интереса, я хочу сделать ставку. Это можно?

— Можно. Все-таки соревнования.

— Сколько вы поставите против Проссера?

— Это ваш племянник?

— Да-да.

— На вас похож?

— Немного есть.

— Тогда пятьдесят к одному.

— Заметано. В десятках.

И он вернулся к Бинго.

— Одного я боюсь, — сказал он, — дойдет до дела, ты и сдрейфишь.

— Ну нет!

— Можешь, можешь, если все не обговорим. Значит, когда ты решишь, я тут же даю тебе пятерку, ты выкупаешь запонки, а то вдруг твоя жена все-таки их вспомнит. Так вернее.

Однако, отправляясь назавтра к судилищу, Бинго волновался, и волнения его не улеглись, когда он увидел младенцев.

Конечно, почти все они выглядели так, что сразу напрашивался вопрос, почему их не ищет полиция, но дюжина, не меньше, настолько походила на людей, что предпочтение Алджернону Обри неизбежно вызвало бы пересуды. Начнутся расследования, то-се, и, чего доброго, его больше не допустят к бегам.

Но отступления не было. Бинго вышел на эстраду, поклонился тремстам сорока семи матерям, поднял руку, чтобы, если возможно, утихомирить их младенцев, и приступил к речи, которую готовил всю ночь.

Говорил он о будущем Англии, которое, как он заметил, принадлежит этим младенцам, присовокупив, что Англия, по слову Шекспира, — престол царей, величие земли, другой Эдем, земной зеленый рай, природой вознесенный бастион, спасающий ее и нас, людей, от моровых поветрий и войны. Тем самым, как все согласятся, она исключительно хороша.

Говорил он и о журнале, подчеркивая его красоты и расписывая преимущество проходящей ныне подписки.

Говорил он — тут его голос стал особенно серьезен — о духе честной игры, который и создал Англию, а теперь побудит всех присутствующих воспринять решение жюри с британской спортивной мудростью, процветающей в их земле на зависть другим странам. Скажем, один его друг судил младенцев во Франции — и что же? Разъяренные матери гнали его по морскому берегу, вооружившись булавками для шляп. У нас это невозможно. Английская мать не такова. По этому поводу, снизив тон, он рассказал историю о двух ирландцах, которую кое-кто мог раньше и не слышать.

Приняли ее хорошо, все смеялись, он улыбался, но душа его начинала обретать сходство с улиткой, на которую посыпали соли. Время шло, Пуффи не было, не говоря о его драгоценном грузе.

Рассказав и про двух шотландцев (с меньшим успехом), Бинго совсем сник. Когда послышался голос «Сколько можно!», публика сердечно откликнулась. Когда же он начал историю о двух йоркширцах, вопрос этот задали сто матерей, а потом — и сто пятьдесят.

Но Пуффи не было.

Через пять минут матери выли, как волки в канадском лесу, и пришлось сдаться. Бинго сунул вязаный жилетик какому-то младенцу и мертвенно-бледный, начисто сломленный, опустился на стул.

Как только он опустился, стараясь не думать о будущем, кто-то тыкнул его в плечо, и, подняв голову, он увидел полицейского.

— Мистер Литтл? — сказал полицейский. Бинго это подтвердил и услышал: — Попрошу пройти со мной в полицию.

Другие полицейские, в других случаях — скажем, после гонок Оксфорд — Кембридж, произносили эти слова, и Бинго знал, что сопротивление бесполезно. На пути к выходу он спросил, в чем его обвиняют.

— Ни в чем, сэр, — отвечал страж закона. — Вас просят опознать одного задержанного. Утверждает, что действовал с вашего согласия.

— Я не совсем понял, — сказал Бинго. — Как он действовал?

— Гулял с вашим младенцем, сэр. Утверждает, что вы ему это поручили. Его заметила в общественном месте некая миссис Перкис, опознала младенца и подумала: «Чтоб мне лопнуть!»…

— Простите, что она подумала?

— Чтобы мне лопнуть, сэр. Заподозрив вышеупомянутого субъекта, она позвала постового, и, после ряда прискорбных происшествий, субъекта препроводили в участок. По его словам, фамилия его Проссер. Знакома вам эта фамилия, сэр?

Слова о прискорбных происшествиях хорошо иллюстрировал внешний вид заподозренного Проссера. Под глазом у него был фонарь, воротничок болтался, другой глаз сверкал яростью, а может — и отвращением к человеческому роду.

Сержант, сидевший за столом, попросил опознать задержанного.

— Он говорит, он ваш друг, сэр.

— Это правда.

— Друг?

— Еще какой!

— И вы ему дали ребенка?

— Можно сказать и так. Скорее — одолжил.

— Хо! — заметил сержант, словно тигр, от которого ушла добыча, если тигры в таких обстоятельствах говорят именно «Хо». — Вы уверены?

— Вполне.

— Съели? — осведомился Пуффи. — Что ж, — высокомерно прибавил он, — надеюсь, теперь меня отпустят.

— И зря, — отвечал сержант, заметно веселея. — Отпустят, хо-хо! А сопротивление при исполнении? Вы дали констеблю Уилкси в живот.

— Так ему и надо. Я б и сейчас дал.

— Две недели, то есть четырнадцать дней вы этого сделать не сможете, — окончательно расцвел сержант. — Констебль, уведите задержанного.

— Минуточку, — вмешался Бинго. — Как насчет пятерки, Пуффи?

Пуффи не ответил, только взглянул на него долгим взглядом — и рука закона увела его. Бинго собрался уходить, но сержант напомнил:

— Ваш ребенок, сэр.

— А, да-да!

— Послать или возьмете сами?

— Возьму, возьму. Конечно, возьму.

— Хорошо, сэр, — сказал сержант. — Сейчас завернем.

Когда Уолтер Джадсон обручился с Анджелой Пербрайт, гостившей у своей тети, Лаванды Ботс, мы обрадовались. Они были созданы друг для друга. Так думали все, думал и я. Как самый старый член клуба, я видел множество пар, но мало кто выглядел лучше, чем мужественный Уолтер и женственная Анджела, напоминающая Мэрилин Монро. Да, он играл в гольф, она — в теннис, но такие мелочи можно уладить после свадьбы. На их горизонте не было ни облачка.

Соответственно, я удивился, когда Уолтер подошел к моему креслу чрезвычайно растерянный. Таким бывает человек, когда он ждал, что мяч полетит к северу, в тот полетел к северо-северо-востоку. От его прославленной улыбки не осталось и следа.

— Что случилось, мой друг? — спросил я.

— Я раздавлен, разбит, убит, уничтожен, — ответил он, мрачно вглядываясь в муху, которая делала гимнастику на оправе моих очков. — Наверное, вы знаете, что завтра я играю с Поттером в финале чемпионата.

— Я буду судьей.

— Да? Значит, вы хорошо разглядите, как кубок счастья отнимут от моих губ.

Мне не нравились такие настроения у молодых, цветущих людей. Да и у старых.

— Ну-ну, — сказал я. — Что это вы, Уолтер? Пораженец какой-то. Как я понимаю, Джорджа Поттера вы сотрете в порошок.

— Не сотру, и вот почему. Вы знаете Ботсов?

Конечно, я знал их и всячески избегал. Мать семейства, как на беду, писала книги и охотно о них говорила. Я человек терпимый, романистку я вынес бы, но Лаванда Ботс позорила английскую словесность теми странными творениями, которые так любят женщины ее типа. Одна книга была об эльфах, другая — о цветах, третья — о полевых мышках. Ходили слухи, что она подбирается к феям.

Понсфорд, ее муж, рассказывал анекдоты, но хуже всех был старший сын, Космо, который писал рецензии и, как присуще рецензентам, всех поучал. Сильные духом люди прятались за дерево, завидев его.

— Знаю, — отвечал я. — Почему вы спрашиваете?

Голос его дрогнул, когда он произнес:

— Завтра они собираются на матч.

Я понял, в чем дело.

— Вы думаете, они смутят вас?

— Я знаю, но не это хуже всего. Придет и Анджела. Ясно?

— Нет, — ответил я, а он пробормотал что-то о каких-то старых кретинах.

— Вы видели, как я играю?

— Как ни странно, не видел. Конечно, я много потерял, но очень уж присиделся в кресле. А что?

— Если бы вы видели, вы бы знали, что я совершенно меняюсь. Человек я тихий, безвредный, а тут просыпается бес. Я кричу на кэдди. Я огрызаюсь на зрителей. Словом, я груб и невыносим. Ботсы меня очень раздражают, каждый по-своему.

Я серьезно кивнул.

— Вы думаете, что сорветесь?

— Непременно. Представьте, что будет, если папаша начнет рассказывать мне под руку анекдот, или мамаша вспомнит эльфов, или Космо станет давать советы. Да, сорвусь.

— И ваш праведный гнев подействует на Анджелу?

— Представьте сами. Она считает, что выходит за идеального рыцаря — и вдруг перед ней капитан «Баунти». Естественно, она будет в ужасе. Я сам бы не хотел выходить за этого капитана.

— Я думал, сейчас очень любят сердитых молодых людей.

— Куда им до меня! Заметьте, я очень стараюсь скрывать свои чувства к этим стрептококкам. Это нелегко, но ради Анджелы я носил личину.

— Вы думаете, она за них обидится?

— Конечно. Она очень привязана и к тете, и к дяде, и, как ни странно, к кузену. Боюсь, не выдал ли я себя, она как-то странно со мной обращается в последнее время.

— Вам показалось.

— Может быть, но завтра она все поймет.

К счастью, я знал, как решить его проблему.

— Нужно последить за собой, и я подскажу вам способ. В свое время я тоже срывался во время игры, и помогли мне мысли о Сократе.

— Это такой грек?

— Да. Иов тоже подошел бы, но я предпочел Сократа.

— При чем тут он?

— Очень просто. Не так уж приятно пить цикуту, но он держался молодцом. Напоминайте себе: даже если мои удары загонят мяч в яму с песком, ему все равно было хуже. Шепните «Сократ»… Нет, мы вот как сделаем: когда я что-нибудь замечу, я сам шепну.

— Замечательно! Тогда все в порядке. Значит, народ считает, что я сотру Поттера в порошок?

— В прах и пыль.

— Прекрасно! — сказал Уолтер, вполне справившийся с тревогами, и, шепча «Сократ», пошел в бар выпить джина с тоником.

Когда я прибыл на место, он стоял и болтал с Анджелой. Клубный чемпионат не привлекает больших толп. Название несколько сбивает с толку, он — не из важных, престижных матчей. Участвуют в нем только те, чей гандикап не ниже восемнадцати. Цель его — приободрить третьестепенную часть нашего сообщества, вытянуть на поверхность кроликов, как фокусник с цилиндром.

У Джорджа Поттера и у моего друга было как раз по восемнадцать, но те, кто их видел, подмечали немаловажную разницу. Джордж не пил и не ел мяса, а такие люди всегда играют ровно, по-видимому, благодаря витаминам, содержащимся в тертой морковке. Уолтер был непредсказуем, мечась между нулем и тридцатью шестью. Кого мы увидим — мастера, который однажды попал в далекую седьмую лунку за три удара, или его двойника, который за одиннадцать проходит ближнюю вторую?

Во всяком случае, сейчас он был бодр и весел. Он даже не испугался приходу супругов Ботс. Космо, по их словам, задержал срочный заказ — он писал для «Книжного Еженедельника» статью «Альбер Камю и эстетическая традиция». Они надеялись, что он еще успеет явиться, и Уолтер сказал на это: «Прекрасно, прекрасно, превосходно». Потом он отвел меня в сторону и объяснил свое состояние — Поттер поссорился с невестой и начисто утратил форму. Из надежных источников было известно, что утро он провел в баре, где, стакан за стаканом, пил ячменную воду.

— Если я не смогу победить человека, который получил обратно кольцо и напился ячменной воды, — все, бросаю гольф, — сказал он. — А вот и он сам. Ну и вид!

Действительно, Поттер выглядел так, словно таксидермист выпотрошил его, а набить забыл. По-видимому, это часто бывает с отвергнутыми женихами. Что-то вежливо простонав в ответ на мое приветствие, он глухо произнес «Решка» (монету бросал Уолтер), угадал и, понурив голову, встал у первой подставки. Матч начался.

Почти сразу выяснилось, что Уолтер не ошибся. При всей симпатии к нему я не смог спокойно смотреть на истинную бойню. Неприятно потерять девицу, на которую ты извел горы цветов и конфет, но если ты еще и проигрываешь, это уж бог знает что. Я сказал, что Джордж понурил голову, но, на свою беду, он не хранил этой позы. Иногда он как бы взывал к небу, что мешало смотреть на поле. Уолтер, в отличие от него, играл блестяще.

Гольф, в сущности, простая игра. Только и дела, что с должной силой направлять мяч в нужном направлении. Уолтер, если бил вообще, бил с должной силой, и по закону вероятности рано или поздно мяч обязан полететь в нужном направлении. Сегодня это случилось. Он быстро, одну за другой, отхватил три лунки, а мог бы и больше, если бы два раза не забросил мяч ярдов на 50 дальше, и на девятом перегоне не промахнулся трижды из-за избытка сил.

Наступила недолгая передышка. Уолтер великодушно дал противнику возможность прийти в себя. Тот отошел в сторонку, чтобы побыть наедине со своим горем, а мой молодой друг устроил у десятой подставки что-то вроде королевского приема.

Учтивость его превосходила всякое представление. Он с интересом слушал рассказ о том, что букашки в траве — на самом деле эльфы, и радостно одобрил мысль о книге «Эльф и гольф».

Папаша Ботс еще раз поделился историей о двух лотошниках, попавших в рай (почему-то со шведским акцентом), и Уолтер смеялся. Кроме того, он погладил кэдди по головке, а когда явился Космо, приветствовал его как брата. Я уже думал, что мое намерение быть ангелом-хранителем оказалось ошибкой.

Оставшись с ним на секунду вдвоем, я ему об этом сказал, и он согласился.

— Мысль хорошая, — сказал он, — но, как мы видим, излишняя. На что мне Сократ, когда игра идет лучше некуда, а рядом — близкие люди?

— Вы считаете их близкими?

— Технически — да, из-за Анджелы. Но вообще они очень милы.

— Даже Лаванда?

— Прелестная женщина. Столько знает об эльфах!

— И мистер Ботс?

— Очень занятный человек.

— И Космо?

Тут он замялся, но быстро пришел в себя.

— Блистательная эрудиция! Сейчас обещал дать несколько ценных советов. Очень благородно.

Я обрадовался, что он — в таком прекрасном настроении и собирается об этом сказать, как вдруг увидел, что к Джорджу Поттеру бежит девушка с каштановыми волосами и слегка приподнятым носом, и узнал в ней Мейбл Кейс, его бывшую невесту. Почему, собственно, бывшую? Она пылко обняла Джорджа и нежно поцеловала. Он ожил. Глаза его сияли, плечи расправились, и клюшкой он взмахнул как этим… сейчас, сейчас… Эскалибуром.

Уолтер был потрясен, словно Поттер встал из могилы. Челюсть у него отвисла. Он нанес слабый удар, и мяч тут же застрял в зарослях.

— Мой дорогой, — сказал Космо, — сейчас я все объясню. Ваша ошибка типична для игроков с большим гандикапом. Вы напряглись, и тело стало неловким. В этих случаях голова при замахе дергается, что недопустимо.

Уолтер глубоко вздохнул.

— А может быть, «Гольф и эльфы»? — спросила писательница.

Тут я подал помощь, прошептав: «Сократ».

Он несколько расслабился и выговорил то же имя.

— Вижу, я отстал на две лунки, — сказал Поттер и вскоре прибавил: — На одну.

Через некоторое время послышались слова:

— Теперь — вровень. Ах ты, у вас подсечка не вышла!

Подсечка, о которой он говорил, была совсем плохая, и Уолтеру помешал странный звук, который издал кэдди. Он повернулся к нему, раздуваясь, как воздушный шарик, и я снова прошептал:

— Сократ!

Уолтер был молодец. Он взял себя в руки.

— Юноша, — мягко выговорил он, — не в обиду будь сказано, нельзя ли удержаться от таких звуков? Мешает сосредоточиться.

Кэдди объяснил, что икает. Уолтер понимающе кивнул.

— Сочувствую, — сказал он. — Я бы сходил к врачу. Ничего, я сам понесу сумку.

Кэдди ушел, а Понсфорд Ботс заколыхался, что обычно предвещало историю.

— Кстати, — спросил он, — слышали про двух шотландцев?

Космо поджал губы.

— Ты собираешься имитировать шотландский акцент?

— Конечно.

— Я бы не стал.

— Почему?

— Может пойти кровь из носа.

— Какая чепуха! — отмахнулся Ботс и начал, но Космо оказался прав. Нельзя сочетать икоту с шотландским акцентом. Через несколько секунд рассказчик бежал к клубу в сопровождении тех, кого Уолтер назвал близкими. Когда «Я же говорил» затихло вдали, глаза Уолтера странно засветились. Я понял, в чем дело. Теперь, подумал он, меня не будут отвлекать эльфы, шотландцы, икота и критика. Осталось шесть лунок, противник не ест мяса… Словом, он приободрился, и настолько, что легко загнал мяч в тринадцатую и четырнадцатую. С пятнадцатой и шестнадцатой вышло хуже, это может случиться с любым. Джордж Поттер, в своей основательной манере, сделал семь ударов, и к семнадцатой они опять сравнялись. Здесь, встряхнувшись, Уолтер сумел загнать мяч, сделав то же количество ударов, и все зависело теперь от последнего рывка.

Восемнадцатая лунка была близко, даже участники такого матча с легкостью достигали ее двумя ударами. Сейчас мяч Джорджа лежал в двенадцати футах, а мяч Уолтера, волей Провидения, — в нескольких дюймах.

— Теперь, — сказал Уолтер, — остается пустая формальность.

Среди игроков низшего класса популярны разные методы. Назовем три: курица-на-яйцах, паралитик и люмбаго. Уолтер предпочитал курицу. Он принял соответствующую позу, но тут услышал голос Космо, вернувшегося с семейством:

— Минуточку, мой дорогой.

Уолтер встал и сурово на него посмотрел.

— Да?

— Ничего-ничего, — сказал Космо. — Я забыл, что зрители не должны давать советов. После удара — пожалуйста, но не до. Хотел заметить, что вы все неправильно делаете. Но так и быть. Играйте, мой друг, играйте.

Уолтер снова на него посмотрел и снова принял позу курицы. Когда он опускал клюшку, миссис Ботс пронзительно вскрикнула.

— О, простите! — сказала она, когда мяч, после мощного удара, скрылся в дальней яме. — Я не хотела вас сбивать, но прямо перед вашим мячом сидела милая маленькая букашка. Вы могли ее ударить.

Из куриной позы выбираются долго и сложно, но Уолтер потратил на это один миг. Лицо у него было лиловое, глаза чуть не вылезли, пыхтел он, как два шотландца из недавнего анекдота, и я понял с одного взгляда, что нужна срочная помощь.

— Сократ! — крикнул я.

— Какие к черту Сократы? — откликнулся он и начал свою речь.

Голос его был звонок. Анджела громко ахнула. И впрямь, любая бы ахнула от таких речей. Начал он с манер, воззрений, ума и внешности миссис Ботс и ее сына. Я восхищался точностью определений. Задолго до конца мать и сын бежали к клубу.

Лишившись их общества, он завершил монолог, и вдруг очнулся. Клюшка выпала из его руки. Он увидел Анджелу.

— Ты вернулась? — выговорил он.

— Да, я давно здесь.

Он кивнул:

— Случайно, не слышала мою речь?

— Слышала.

— Тогда ты знаешь, кто я. Как это говорится?

— Бес в человеческом облике?

— Вот именно. Бес.

— Меня это восхищает.

Он недоверчиво взглянул на нее:

— А не «возмущает»?

— Ничуть. Внушает восторг. Давно пора, чтобы кто-нибудь высказал все тете Лаванде и Космо. Одно плохо, дяди не было. Да знаешь ли ты, что я чуть не расторгла помолвку? Смотреть не могла, как ты пресмыкаешься. Тетю спрашиваешь, ждет ли она озарений или работает регулярно. Про шотландцев в раю слушаешь и смеешься. Космо благодаришь за советы. Как тут не сердиться?

Я счел нужным вставить слово:

— Это все ради вас. Близкие, знаете, люди…

— Да, я поняла.

Уолтер дергался, как щенок, пытающийся проглотить большую кость. Наконец он вступил в беседу.

— Разберемся точно, — сказал он. — Значит, я бес?

— И не из последних.

— Но — тут слушай внимательно — ты ничего против не имеешь?

— Ни в малейшей степени.

— Странно, — сказал Джордж Поттер, подходя к нам. — Обычно девушки их не любят. Мейбл именно так меня назвала, когда я усомнился в том, что она правильно употребляет сельдерей. К счастью, она поняла свою ошибку. Это показывает…

— Сейчас не до того, Поттер, — сказал Уолтер и снова повернулся к Анджеле. — Что, если колокола зазвонят… ну, через неделю после следующей пятницы?

— Пускай звонят.

Уолтер обнял ее, как клюшку, одной рукой.

Они постояли, потом она взяла его за руку и увела. А мы с Джорджем Поттером пошли в клуб выпить апельсинового сока.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Слухи, носившиеся из уст в уста по всему Лондону, что Стэнли Фиверстоунхо Укридж, сей вечно сидящий на мели муж гнева, расхаживает по столице с карманами, набитыми наличностью, были восприняты мною, когда я вернулся туда после отдыха, с глубоким скепсисом. Я насмешливо фыркнул, услышав эту дичайшую выдумку, хотя человек, которого я встретил, утверждал, что встретил кого-то еще, кто своими глазами видел при нем наличность. И только когда я столкнулся на Пиккадилли с нашим общим другом Джорджем Таппером, у меня возникло ощущение, что какая-то доля истины тут имеется.

— Укридж? — сказал Джордж Таппер. — Да, кажется, он наконец каким-то образом умудрился обзавестись кое-какими деньгами. И я тебе объясню, почему мне так кажется. Сегодня утром он зашел ко мне, когда я принимал ванну, а когда я вышел в гостиную, он уже ушел. Другими словами, он ушел, не попытавшись извлечь из меня даже полкроны, чего на памяти людской не случалось еще ни разу. Но я тороплюсь, — добавил Джордж, вид у которого, я заметил, был растерянный и встревоженный. — В полицейский участок. Меня ограбили.

— Не может быть!

— Да-да. Мне сейчас позвонили в клуб. Видимо, пропали костюм, шляпа, две рубашки, несколько носков, лиловый галстук и пара ботинок.

— Загадочно.

— Более чем. Ну, пока.

— Пока, — ответил я и отправился повидать Укриджа.

Он сидел в своей квартирке с ногами, закинутыми на каминную полку, с перекошенным, как обычно, пенсне и кружкой бодрящего пива в правой руке.

— А, Корки! — сказал он, приветственно взмахивая ногой. — Отдохнул и возвратился, э? Вернул розы на свои щеки, как погляжу. Я тоже чувствую себя очень и очень. Я только что удостоился великого духовного просветления, старый конь, и пребываю в экстазе.

— Хватит о духовных просветлениях и экстазах. Это ты стибрил шляпу, костюм, носки, рубашки и лиловый галстук Джорджа Таппера?

Я не претендовал на особую проницательность, задавая этот вопрос. Чистейшая рутина. Всякий раз, когда хватаются костюмов, рубашек, галстуков и всего прочего, Большая Четверка Скотленд-Ярда, приступая к расследованиям, неизменно раскидывает сети на С.Ф. Укриджа.

Он болезненно поморщился, словно мой выбор глагола его ранил.

— Стибрил, малышок? Мне не нравится это словечко «стибрил». Я позаимствовал перечисленные тобою предметы, не спорю, поскольку знал, что истинный друг, такой, как старина Таппи, не откажет в них мне в мой час нужды. Мне они требуются, чтобы ослепить типчика, с которым я завтра перекусываю, и обеспечить за собой местечко и прилагающееся к нему княжеское жалованье. Он приятель моей тетки, данный типчик (подразумевалась мисс Джулия Укридж, богатая романистка), и моя тетка, узнав, что ему требуется наставник для его сына, тут же выдвинула мою кандидатуру. Теперь, когда Таппи уделил от своего изобилия, дело в шляпе. Одного галстука хватит, чтобы место осталось за мной.

— Ну, я рад, что ты наконец-то найдешь работу, но как, черт побери, ты сумеешь наставлять сыновей? У тебя не хватит знаний.

— У меня с избытком хватит знаний, чтобы сладить с толстощеким мальчишкой двенадцати лет. Вероятнее всего, он будет преклоняться передо мной как перед одним из величайших умов современности. К тому же, как сообщила мне моя тетка, мои обязанности в основном сведутся к тому, чтобы присматривать за отроком, водить его в Британский музей, в театр Олд-Вик и сходные заведения. А Таппи принял утрату очень к сердцу?

— Есть немного, как мне показалось.

— Жаль, жаль. Но позволь, я расскажу тебе про мое великое духовное просветление. Ты веришь в ангелов-хранителей?

Я ответил, что для меня это открытый вопрос.

— Ну, так лучше закрой его, — сурово потребовал Укридж, — потому что они существуют, и в избытке. Мой — самое оно. Нынче днем он поработал более чем, любящей рукой отвел меня от лужи, в которую я почти уже сел. Сбитый с толку дурными советчиками, я полагал, что это животное не способно проиграть.

— Какое животное?

— Полупес в Кемптон-Парке.

— Он проиграл. Я читал в вечерней газете.

— Вот именно. В этом-то и заключается соль моей истории. Разреши, я тебе изложу факты по порядку. Зная, что я должен быть подтянут и элегантен для типчика, нуждающегося в наставнике для своего сына, я поспешил в жилище Таппи и запасся всем необходимым. Затем я отправился в Уимблдон к моей тетке, поскольку она приказала мне быть на ковре ровно в двенадцать, так как она хочет со мной пообщаться. И ты не поверишь, старый конь, но она начала с того, что вручила мне пятнадцать фунтов купить рубашки, галстуки и прочие причиндалы, поскольку, подобно мне, пришла к заключению о важности внешней оболочки. И вот я оказался при колоссальной сумме в пятнадцать фунтов. И я уже уходил, когда ко мне бочком подобрался Бартер.

— Бартер?

— Дворецкий моей тетки. Он подобрался ко мне бочком и осведомился, не откажусь ли я пополнить свой карман по-крупному. Ну, я уже пополнил его крупнее некуда, однако добавление любой малой толики к тому, что у тебя имеется, увеличивает указанное пусть и на самую малость, а потому я предложил честной душе продолжать, и он сказал: «Поставьте на Полупса сегодня в Кемптоне и ничего не бойтесь».

Его слова, Корки, подействовали на меня странным образом: ведь кто-то еще — человек, с которым я разговаривал в пивной, — уже рекомендовал именно это помещение капитала, а Бартер, как мне было известно, отличался редкой осведомленностью. Он с большим усердием следит за всеми скачками. Такой совет из такого источника показался мне знамением свыше, и я решил отправиться к букмеку и поставить всю мою наличность. Садясь в следующий же поезд в город, я опасался только одного — что доберусь до моего избранного букмека, когда будет уже поздно делать ставки, ведь переговоры, естественно, нельзя было вести по телефону. Я не выдам никакой тайны, Корки, если скажу, что мой кредит очень невелик, и я знал, что Джим Симмс, Надежный Человек, услугами которого я намеревался воспользоваться, потребует денег на бочку заранее.

Когда я вышел из поезда, до часа дня оставалось двадцать минут, а поскольку Полупес бежал в час ровно, мне требовалось поднажать. Но все оказалось в ажуре — я добрался до цели с запасом в пять минут и уже прицелился ворваться внутрь, протягивая пятнадцать фунтов, как вдруг дверь распахнулась, и — только подумать! — из нее вышел типчик, которому последние несколько лет я остаюсь должен два фунта три шиллинга и шесть пенсов за поставленный товар. Он сразу меня узнал и подал голос похлеще ищейки, взявшей пахнущий анисом след.

«Эй, — завопил он. — Я вас ищу уже не знаю сколько лет. Мне бы хотелось вернуться к вопросу о вашем долге, мистер Укридж».

Ну, мне оставалось только одно.

— Заплатить ему?

— Нет, конечно. Платить ему, еще чего! Деловой человек, Корки, не может растранжиривать свой рабочий капитал на то и на се. Ситуация требовала стратегического отступления, и в следующую минуту я исчез, как молния, а он бросился в погоню. Когда наконец я оторвался от него, часы, короче говоря, показывали четверть второго.

— Так что ты не успел поставить на Полупса?

— Нет. Как раз это я и имел в виду, когда с таким жаром вознес хвалу моему ангелу-хранителю, который, совершенно очевидно, все это и устроил. Естественно, в тот момент меня просто скрутило от разочарования, но позднее, заглянув в вечернюю газету, я понял, что этот сообразительный ангел с самого начала держал ситуацию под контролем, и преисполнился благодарности к нему. И знаешь, что я намерен сделать, Корки? Я намерен отчислить от этих пятнадцати фунтов церковную десятину на благотворительность.

— Что-о!

— Ну, вроде благодарственной жертвы. Я пойду по улицам и переулкам, найду трех достойных и суну каждому по шиллингу.

— Три шиллинга от пятнадцати фунтов это не десятина.

— Но настолько близки к ней, что никакой разницы нет.

— Десятина — это десятая часть. Ты должен дать по десять шиллингов каждому.

— Окстись, старый конь, — сказал Укридж.

По той или иной причине в этот день я вернулся домой поздно и пришел в ужас, когда, проснувшись на следующее утро, поглядел на часы. Надо было торопиться, в двенадцать мне предстояло взять в «Клубе Старейших Консерваторов» интервью у Ороса Уонклина, именитого романиста, для воскресной газеты, иногда заказывавшей мне что-нибудь в таком роде, а я знал, что именитые романисты сжимают губы в узкую линию и неодобрительно постукивают подошвой по полу, если подонки общества вроде меня заставляют их ждать.

Я торопливо проглотил завтрак и как раз начал искать зонтик, который храню для подобных случаев — ничто не производит более благоприятного впечатления, чем туго свернутый зонтик, — когда Бауле, мой домохозяин из бывших дворецких, вступил в мою комнату с обычной величавостью.

— Доброе утро, сэр. Вчера, после вашего ухода, зашел мистер Укридж.

В его голосе зазвучала та нежная нота, которая неизменно звучала в нем при произнесении этой фамилии. По причине, для меня непостижимой, он питал собачью преданность к этому врагу рода человеческого.

— Да?

— Я дал ему зонтик.

— Э?

— Ваш зонтик, сэр. Мистер Укридж поставил меня в известность, что хотел бы взять его на время. Он поручил мне передать вам его самые сердечные пожелания и просил сказать вам, что он убежден, что — я цитирую его слова, сэр, — зонтик явится завершающим штрихом.

Мое лицо, когда я позвонил в дверь Укриджа минут двадцать спустя, выражало суровую непреклонность. Завернув в его логово, я заведомо опаздывал на встречу с Орасом Уонклином, но иного выхода не было.

Услышав, что его нет дома, я повернулся, чтобы уйти, и тут увидел, что он движется по улице. Он щеголял тапперовским цилиндром, надетым щегольски набекрень, тапперовским костюмом, носками, а также рубашкой и помахивал зонтиком, будто окутанной туманом тростью. Мне редко доводилось видеть подобный писк элегантности.

Он сочувственно выслушал мои упреки.

— Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, Корки. Настоящий мужчина любит свой зонтик. Но я буду бережно о нем заботиться, и сегодня вечером ты получишь его назад сторицей. И вообще, зачем тебе понадобилась эта чертова штука? Дождем и не пахнет.

Я объяснил, что зонтик мне необходим, как противовес мешковатости моих брюк и общей потрепанности моего облика.

— Я интервьюирую большую шишку в «Клубе Старейших Консерваторов».

— Да? А я как раз перекусываю там с моим типчиком. А кого ты интервьюируешь?

— Ораса Уонклина, романиста.

Мои слова его, казалось, ошеломили.

— Провалиться мне, старый конь! Более поразительного совпадения со мной еще не случалось. Старина папаша Уонклин — это же тот типус, которому требуется наставник для его сына. Моя тетка сдружилась с ним на последнем обеде «Клуба Пера и Чернил». Черт, ситуация чревата возможностями, которые необходимо развить. Мы должны досуха высосать их все. Вот что от тебя требуется, малышок. Извлечь его взгляды касательно темы, которую ты наметил для обсуждения…

— Современная Девушка.

— Выслушав все, что он набормочет о Современной Девушке, ты скажешь: «Да, кстати, мистер Уонклин…» Или ты уже будешь на этом этапе называть его Орасом?

— Не буду.

— Ну, значит, мистер Уонклин. «Да, кстати, мистер Уонклин, — скажешь ты, — мой старый друг мистер Укридж упомянул, что он перекусывает с вами сегодня и вы взвешиваете, воспользоваться ли его услугами для вколачивания начатков образования в черепушку вашего сынка. Вы не можете отдать поганца в более надежные руки. Я много лет знаком со Стэнли Укриджем и могу с полной ответственностью сказать…» Ну и все такое прочее, что я могу спокойно оставить на тебя. Не ограничивай себя, Корки. Пусть золотые слова польются из уст твоих медовым потоком. Нет, это же редкостная удача. Я с самого начала полагал, что пожну ту или иную награду за мой добросердечный порыв.

— Какой сердечный… А! Ты про отчисление десятины на благотворительность?

— Вот именно.

— И когда же ты думаешь начать рассыпать щедроты?

— А я уже начал. Собственно говоря, практически я уже кончил. Остается только один достойный.

— А с двумя ты уже разделался?

— Да. И не скрою от тебя, Корки, в результате я совсем ослабел. Надеюсь, мой радушный хозяин не станет экономить на укрепляющих яствах и напитках, потому что мне требуется восстановить силы. Мой апломб был сокрушен вторым достойным. С первым все было в ажуре. Я увидел, что оборванный субъект стоит возле автомобиля, явно с целью пощекотать девушку за рулем. Ну, я просто подошел, сказал: «Вот вам, любезный», сунул шиллинг ему в лапу и быстро отвернулся, чтобы избежать его благодарностей. Но вот второй!..

Укридж задрожал. Он снял цилиндр Джорджа Таппера и утер лоб тем, что, по моему предположению, было одним из носовых платков Джорджа Таппера.

— Не так гладко?

— Испытание, старый конь, и притом тяжелейшее, которое оставило меня, как я упомянул, сокрушенным. Британская конституция, черт бы ее побрал!

— А?

— А так: сшит колпак, да не по-колпаковски, надо его переколпаковать.

— Ты пьян?

— Нет. Но полицейский считал, что да.

— Какой полицейский?

— Это длинная история.

У меня перед глазами мелькнуло видение Ораса Уонклина, меряющего шагами пол курительной «Старейших Консерваторов» и бормочущего: «Он не грядет», — но я закрыл глаза. Пусть я еще больше опоздаю на свидание, но я не мог никуда уйти, не проникнув в тайну полицейских, британской конституции и колпаков.

— Давай рассказывай, — потребовал я.

Укридж поправил галстук Джорджа Таппера, смахнул пылинку с рукава костюма Джорджа Таппера и внушительно ткнул меня в живот моим зонтиком.

— Корки, — сказал он вдохновенно, — вот какой совет я дал бы любому молодому человеку, вступающему в жизнь. Если ты намерен поддаться порыву, прежде проверь, не стоит ли у тебя за спиной субчик восьми футов в высоту и пропорционально в ширину. Ну а этот был, по-моему, ближе к восьми футам шести дюймам.

— Который?

— Так я же тебе говорю. У почты. Сунув оборванному субъекту его шиллинг, я вспомнил, что мне нужны марки, ну и — вполне в силах позволить себе подобный расход — я направился к почте на углу Стрэнда приобрести парочку-другую. Вхожу и вижу, что от окошечка меня отделяет только обворожительная девушка, принадлежащая, насколько я мог судить, к сословию стенографисток. Она нацелилась приобрести две штуки по два с половиной пенса, и, подобно всем девушкам, устроила из этого настоящий ритуал. Ты или я, когда нами овладевает потребность в марках, входим бодрым шагом, указываем количество, отстегиваем положенное и бодрым шагом удаляемся, но девушкам нравится медлить и превращать процесс в светский раут. А потому, пока я стоял в ожидании, у меня было достаточно времени оглядеться и усечь всевозможные предметы на обочинах. И среди них оказалась сумочка этой девушки, которую она положила рядом с собой на барьер. И эта сумочка меня растрогала, малышок. Такая жалобно-дешевая сумочка, красноречиво повествующая о честной бедности. Как и ее шляпка.

— Не всем нам дано лямзить головные уборы.

— Мое сердце заныло от сочувствия к бедной крошке. Я точно знал, сколько такая девушка зарабатывает в неделю. Какие-нибудь три или четыре фунта, которые ты или я выбрасываем на один обед в «Ритце».

При мысли о том, что Укридж обедает в «Ритце» и платит по счету, у меня сперло дыхание, так что он смог продолжать без вмешательства с моей стороны.

— И я сказал себе: «Вот где я совершу мое второе доброе дело на сегодняшний день». Но на этот раз, Корки, оно не ограничилось бы одним шиллингом. Я собирался обогатить ее на целый фунт.

— Ого!

— Да, ты с полным правом можешь сказать «ого!». Но это же я. Это же Стэнли Укридж. Великодушный, щедрый, не считающийся с расходами, когда им владеет чувство. Трудность заключалась в том…

— Как ей его всучить?

— Вот именно. Нельзя же совать фунты девушкам, которым ты не представлен. То есть вообще-то можно, но в этом заложен повод для недоразумений. Однако мне не пришлось долго размышлять, потому что снаружи раздался внезапный грохот и девушка кинулась посмотреть, чем он вызван, оставив сумочку на барьере. Открыть ее и вложить банкноту было для меня секундным делом, и я уже отступил, чувствуя, что никогда еще не совершал столь благого поступка, как вдруг на мое плечо опустилась тяжелая лапа указанного типчика восьми футов шести дюймов роста. Неведомо для меня он встал в очередь у меня за спиной, и я с одного взгляда понял, что он принадлежит к тем сознательным и активным согражданам, от которых столько неприятностей.

С кратким «Попался!» он вывел меня на улицу. Сопротивление было бесполезным. Его мускулистые руки были тверже железа.

«Это ваша сумочка, мисс? — спросил он у девицы, которая упивалась зрелищем двух столкнувшихся такси. — Я схватил этого субъекта, когда он похищал ее содержимое. Констебль!» — добавил восьмифутовик (плюс шесть дюймов), обращаясь к блюстителю, который председательствовал над сценой дорожного происшествия, и блюститель подошел к нам.

Ну, мне не оставалось ничего, кроме как изложить все факты. Что я и сделал. Мое объяснение было выслушано скептически. Я без труда заметил, что они сочли его неубедительным. К счастью, в эту секунду девушка, которая проверяла содержимое своей сумочки, внезапно взвизгнула и сообщила, что оно пополнилось на фунт, так что моя невиновность была подтверждена.

Однако не моя трезвость. Блюстители не способны постигнуть чистый альтруизм. Когда они ловят кого-то, кто рассовывает фунты по сумочкам совершенно незнакомых людей, им в голову приходит одно-единственное объяснение. К счастью, час был еще ранний, а я приберегал себя к застолью с Орасом Уонклином, когда от меня не потребуется никаких затрат, а потому я с предыдущего вечера алкоголем не подкреплялся, и, когда я по его указанию дыхнул на констебля, он упился лишь ароматом кофе, яиц и жареной грудинки, и мне показалось, что я его ошеломил.

Но эти блюстители так просто не сдаются. Они ведут бой до последнего рубежа. И я был вынужден четко и звонким голосом произнести магические формулы «Британская конституция» и «Сшит колпак, да не по-колпаковски, надо его переколпаковать», а вдобавок пройти по меловой черте, которую провел по тротуару восьмифутовик (плюс шесть дюймов), — с того момента, как девушка установила чистоту моих помыслов, он демонстрировал злобный дух тигра, лишившегося добычи. А для гордого человека, Корки, крайне унизительно декламировать в присутствии огромной толпы, что колпак сшит не по-колпаковски и его надо переколпаковать, а также ходить по меловой черте. Когда наконец-то мне было разрешено отбыть, моя нервная система успела превратиться в фарш, и весь эпизод оставил меня в убеждении, что мое следующее благое деяние, завершающее серию, должно быть простеньким, иначе я обойдусь без него.

Оно оказалось даже проще простого. Он еще не договорил, как навстречу нам прошаркал оборванный индивид, которому не помешало бы побриться. Я увидел, как вспыхнули его глаза, едва они остановились на великолепии укриджского облачения, и он осведомился у Укриджа, не склонен ли он спасти человеческую жизнь. А Укридж ответил, что да, если спасение обойдется в шесть пенсов. Оборванный индивид заверил его, что шести пенсов хватит в избытке, так как ему требуется хлеб. Он объяснил, что уже долгое время хлебца не пробовал и шестипенсовая порция полностью его ублаготворит.

Монета перешла из рук в руки, и меня удивили бурные изъявления благодарности со стороны получателя. Он облапил Укриджа, будто брата после тяжкой разлуки. Я никак не подумал бы, что шестипенсовик заслуживает подобных эмоций, но, если вы любите хлеб, вы, без сомнения, смотрите на это под другим углом.

— Трогательно, — сказал Укридж, подразумевая жаркие объятия, достойные остеопата.

— Очень трогательно.

— Как бы то ни было, с моим обетом покончено. С этого момента к черту всех достойных бедняков! Ты уже уходишь?

— Еще бы! Я и так опаздываю на двадцать минут.

И я припустил в направлении «Клуба Старейших Консерваторов» на Нортумберленд-авеню.

Обнаружить в конце пути, что второй участник встречи еще на нее не явился, было значительным облегчением. Мне предложили кресло в вестибюле, и через четверть часа, которую я приятно коротал, наблюдая, как Старейшие Консерваторы мелькают мимо en route[19] к кормушкам, я увидел, что швейцар указывает на меня человеку в глянцевитейшем цилиндре, который только что вошел. Из того факта, что цилиндр проследовал в моем направлении, я заключил, что он увенчивает автора серии замечательных романов, которые измерили глубины страстного сердца Женщины и вкупе со всем прочим в том же роде сделали его идеальным объектом для интервью о Современной Девушке.

— Мистер Э-э-а? «Воскресный вестник»? Как поживаете? Надеюсь, вам не пришлось долго ждать? Я чуть задержался. Я… Э… мне пришлось вернуться домой кое за чем.

Орас Уонклин оказался длинным худым жилистым человеком лет пятидесяти пяти, с длинной худой жилистой шеей, на данный момент скрытой самым высоким воротничком из всех, какие мне доводилось видеть на человеческих рубашках. Воротничок словно бы причинял ему некоторые неудобства, так как он все время передергивал плечами, и мне показалось, что он чувствует себя неуютно в визитке и полосатых брюках, завершающих его костюм. Однако создаваемый ими общий эффект невозможно было отрицать. Соломон во всей славе своей и Укридж в двубортном костюме Джорджа Таппера из серого твида в мелкую полоску с лацканами на заказ не шли ни в какое сравнение с этим великолепно облаченным автором.

Я сказал, что буду весьма ему обязан, если он поделится со мной своим мнением о Современной Девушке, и глаза у него засверкали, словно он был рад, что я спрашиваю его именно об этом. Он опустился в кресло и заговорил, причем с первых же слов стало ясно, что мнения о Современной Девушке он придерживается самого черного. Его возмущали ее безапелляционность, ее привычка всегда настаивать на своем, отсутствие у нее уважения к старшим и ее манера долбить одно и то же, будто — я цитирую его слова, как выразился бы Баулс, — проклятая гувернантка.

— Долбит, долбит, долбит! — сказал Орас Уонклин, явно зациклившись на неизвестном мне эпизоде из его прошлого. — Долбит, долбит, долбит, долбит, долбит!

Проговорив примерно десять минут, снабжая меня богатейшим материалом для моей колонки с четвертью, он наконец умолк и посмотрел на меня:

— Вы женаты?

Я ответил, что не женат.

— И дочерей нет?

— И дочерей нет.

— А-а! — Его вздох показался мне чуть завистливым. — Вижу, вы носите ненакрахмаленные рубашки.

— Совершенно верно.

— С мягким воротничком.

— Совершенно верно.

— И серые брюки, мешковатые на коленях.

— Совершенно верно.

— Юный счастливец! — сказал Орас Уонклин.

Он еще не договорил, как с улицы вошел молодой человек, начал пересекать вестибюль, увидел моего собеседника и замер на месте.

— Ух ты, дядя Орас! — вскричал он. — Ну и видик у вас. Просто Великие Любовники На Протяжении Веков! К чему этот маскарадный костюм? Почему вы сегодня нарядились джентльменом?

Орас Уонклин тяжело вздохнул:

— Патрисия заставила меня вернуться домой и переодеться.

— Ваше дитя? Ваша Патрисия?

— Она и ее сестрица чуть не год изводили меня за мою манеру одеваться.

— И правильно.

— Нисколько не правильно! — Орас Уонклин резко вздрогнул, то ли вознегодовав, то ли потому, что угол воротничка впился ему в шею — этого я не разобрал. — Почему мне нельзя одеваться удобно? Я не герцог. Я не посол. Я литератор. Посмотри на этого юношу, который тоже литератор. Мягонькая рубашка, мягонький воротничок и мешковатые брюки из легкой материи. Посмотри на Бальзака. Он носил монашеское одеяние. Посмотри на…

— Я не могу ни на кого смотреть, кроме вас. Я заворожен. Но неужели ваш костюм неудобен?

— Именно, неудобен, и еще как! Я испытываю смертельные муки. Но мне пришлось напялить на себя все это. Патрисия и ее сестра настояли, — сказал Орас Уонклин. — Патрисия привезла меня сюда в автомобиле, долбя всю дорогу, и я едва вылез, а она все повторяла, что, если я буду расхаживать в таком виде, кто-нибудь подойдет ко мне и скажет: «Вот вам, любезный», и сунет мне шиллинг, как, черт меня подери, ко мне подошел кто-то и сказал: «Вот вам, любезный», и сунул мне шиллинг.

— Точно по сигналу.

— Да, — сказал Орас Уонклин и на секунду мрачно умолк. — Ну, ты можешь догадаться о дальнейшем, — заговорил он снова, водя пальцем по внутренней стороне воротничка в тщетной надежде ослабить его. — Патрисия сказала: «Ну, вот!» — ты знаешь, как женщины произносят «ну вот», и, короче говоря, я был вынужден вернуться домой и напялить эту чертову сбрую.

— Вы выглядите чудесно.

— Я знаю, что выгляжу чудесно, но я не могу дышать.

— А вы хотите?

— Конечно, хочу. И я тебе скажу, чего я еще хочу. — Тут Орас Уонклин скрипнул зубами, и в его глазах вспыхнул холодный целеустремленный блеск. — Когда-нибудь где-нибудь повстречать этого субъекта «Вот Вам, Любезный» и разделаться с ним по-свойски. Я склоняюсь к тому, чтобы изрезать его на куски ржавым ножом.

— Предварительно обрызгав кипящим маслом.

— Да, — сказал Орас Уонклин, взвесив эту идею и одобрив ее. — Предварительно обрызгав кипящим маслом, а затем сплясав на его останках. — Он обернулся ко мне. — У вас есть еще ко мне вопросы, мистер Э-э-а?

— Никаких, благодарю вас.

— В таком случае я отправлюсь в кофейный зал и закажу столик. Я жду племянника Джулии Укридж, — объяснил он молодому человеку.

Излишний оптимизм, подумал я, или — вернее будет сказать — пессимизм. У меня возникло предчувствие, что Укридж, когда я сообщу ему содержание недавней беседы, возможно, сочтет разумнее не явиться на этот пир. Укридж всегда отличался аппетитом, особенно в роли гостя, однако самые изысканные блюда утратят привлекательность, если ваш радушный хозяин взбрызнет вас кипящим маслом и начнет резать на мелкие кусочки.

И я оказался прав. Я поджидал его на улице у клуба, и вскоре он пригалопировал туда.

— Привет, старый конь. С твоим интервью покончено?

— Да, — сказал я. — И с твоим чревоугодием тоже.

Пока он слушал мое сообщение, подвижные черты его лица постепенно удлинялись. Долгие годы пошатываний под пращами и стрелами яростной судьбы, упомянутых Гамлетом в известном монологе, закалили фибры этого человека. Но закалили не настолько, чтобы он принял последний ее удар с небрежной беззаботностью.

— Ну что же, — сказал он. — «Мой жребий с детства был жесток. И тщетно радостей я ждал. Когда мне нравился цветок, он самым первым увядал». Эти строки поэта Колверли навсегда врезались в мою память, Корки, с тех пор как в школе я был вынужден переписать их пятьсот раз, когда принес на урок бомбу-вонючку. С наставничеством сына как будто покончено.

— Если я правильно истолковал весть в глазах Ораса Уонклина, то да.

— С другой стороны, я обладаю колоссальной суммой в пятнадцать… нет, теперь она несколько уменьшилась, верно? Колоссальной суммой в… пожалуй, имеет смысл ее пересчитать. — Он сунул руку в карман брюк, и его челюсть отвисла как поникшая лилия. — Корки, мой бумажник пропал!

— Как?!

— Мне все ясно. Тот прыщ, которому я вручил шесть пенсов. Ты помнишь, как он меня облапил?

— Помню. Он тебя прямо-таки щекотал.

— Точнее, — сказал Укридж глухим голосом, — пощекотал и не ограничился шестью пенсами.

К нам приблизился оборванный индивид. В этот день Лондон просто кишел оборванными индивидами. Он посмотрел на колени моих брюк, тут же поставил крест на моих золотоносных возможностях и сосредоточил свое внимание на Укридже.

— Простите, что я обращаюсь к вам, сэр, но я не ошибся, и вы — капитан высокородный Энтони Уилберфорс?

— Нет.

— Вы не капитан высокородный Энтони Уилберфорс?

— Нет.

— Но вы удивительно похожи на капитана высокородного Энтони Уилберфорса.

— Что поделать.

— Я очень сожалею, что вы не капитан высокородный Энтони Уилберфорс, потому что он очень щедрый и великодушный джентльмен. Если бы я сказал капитану высокородному Энтони Уилберфорсу, что уже долгое время не пробовал хлебца…

— Пошли, Корки! — сказал Укридж.

Пир любви кончился. Спрос на Достойных Бедняков исчерпался.

Беседа шла живо. Трутни, собравшиеся в курилке, намеревались пойти в Альберт-Холл посмотреть чемпионат по вольной борьбе. Один Трутень предложил пригласить и Пуффи Проссера. У Пуффи, сказал он, больше прыщей, чем допустил бы тонкий вкус, отчего он слишком похож на сыр, но недостатки эти уравновешиваются достоинствами, то есть огромным счетом в банке. А потому, если действовать мудро, он может после борьбы угостить всех ужином.

Предложение приняли. Через несколько секунд вошел Пуффи, и его пригласили на матч. Однако вместо благодарности местный миллионер выказал признаки ужаса. При слове «борьба» он буквально перекосился.

— Борьба? — вскричал он. — Тратить деньги на такую пакость? Платить за то, чтобы увидеть непотребные действа двух толстых кретинов, которые валяются на коврике и ведут себя как спятившие костоправы? Борьба! Хо-хо! Эти борцы — отбросы, сор для мира. Хорошо бы вырыть яму и сунуть туда их всех, предварительно освежевав и сварив на медленном огне. Ха, борцы! Ну, знаете! Тьфу! — сказал Пуффи и вышел из комнаты.

— Вам не кажется, — спросил один Трутень, — что Пуффи недолюбливает борцов?

— Кажется, — согласился другой. — Ты читаешь мои мысли.

— Вы совершенно правы, — согласился третий. — Чутье вас не подвело. Я не успел предупредить, что совсем недавно он потерял на них кучу денег. А вы знаете, как он относится к таким потерям.

Трутни кивнули. Пристрастие Пуффи к деньгам давно вошло в поговорку. Почти все собравшиеся пытались одолжить у него хоть немного и терпели поражение.

— Потому он и поссорился с Видженом, — продолжал Трутень. — Тот втянул его в эту аферу, познакомил с Дж. Уотербери. А если ты знакомишься с Дж., говорил мне Фредди, можешь смело прощаться со своим имуществом.

Не помню, рассказывал ли я об этом Дж. У. Ну, о том, как Фредди выступил на любительском концерте в Ист-Ботлтоне? Он пел, а на пианино играл субъект, которого он нашел где-то по соседству. Рассказывал? Значит, вы слышали про Дж. У. Позже в кабачке Фредди спас ему жизнь. От полноты чувств Дж. У. заходит иногда к нам и перехватывает у своего спасителя небольшие суммы.

Вы скажете: если А. спас Б., брать деньги должен именно А. Но девиз Видженов, noblesse oblige, не позволял Фредди так думать. Он признавал требования Дж. У. и пытался удовлетворить их.

Цепь событий, о которых я поведаю (продолжал все тот же Трутень), развернулась, или что там делают цепи, примерно месяц назад. Погожим майским утром, выглянув из клуба, Фредди заметил у входа Дж. Уотербери, дал ему шиллинг-другой и собирался юркнуть обратно, но жертва его благородства вцепилась ему в рукав.

— Постойте, дорогуша, — сказал Дж. — Заработать не желаете?

Фредди хочет заработать с детства, а потому ответил, что предложение его как-то странно привлекает.

— Это разговор, — одобрил Дж. — Это я понимаю. Гоните сотни две на расходы, и дело в шляпе.

Фредди засмеялся безрадостным смехом. Деньги были у него один раз, когда дядя, лорд Блистер, дал ему подержать бумажник, пока чистил цилиндр.

— Сотни две? — переспросил он. — Да что я, Пуффи?

— Кто-кто?

— Пуффи Проссер, наш клубный богач. Шелковое белье, ботинки от Лобба, цветок в петлице, прыщи от злоупотребления шампанским и куча денег. Попросите две сотни у него, мой заблудший друг, а не у нищего бездельника, которому скоро будет нечем оплатить еду, если за дело не примется ворон.

Горько усмехнувшись тому, что кто-то принял его за плутократа, Фредди повернулся, но Дж. произнес роковые слова:

— А вы нас познакомьте. Даст деньги, вам будет за комиссию.

Фредди встрепенулся. Если бы ему сказали на полчаса раньше, что Дж. У. может показаться красивым, он отверг бы такую мысль. Но теперь это с ним случилось.

— За комиссию? — проговорил он. — Да, это разговор. Что ж, пойдем посмотрим. Сколько сейчас, полдвенадцатого? Поймаем его в столовой.

Миссия удалась. Назавтра, в баре, где я выпивал для здоровья, появился Пуффи. Глаза его сияли, прыщи сверкали, из чего следовало, что он собирается схватить куш. Как вам известно, в обычном состоянии он напоминает снулую рыбу, но если перед ним замаячили деньги, взор его светится странным светом.

— Эй, — сказал он, — что вы знаете про борьбу? Спортивную, конечно. Такие матчи. Доходное дельце, а?

Я отвечал, что дельце доходное, особенно в промышленных городах.

— Уотербери тоже так говорит, — сообщил Пуффи. — Нас познакомил Фредди Виджен, и этот тип сделал неплохое предложение. Насколько я понял, он знает каких-то борцов. Если я дам две сотни, мы снимем зал где-нибудь на севере, в самом городе, и запустим их туда. Он говорит, можно смело написать на афишах «Чемпионат Европы», все равно никто ничего не знает. Даем три матча — простой, матч-реванш и заключительный, потом переезжаем в другой город. Там — все сначала. Очень выгодное дельце.

Мне стало худо от мысли, что Пуффи еще заработает, но я с ним согласился. Да, дельце выгодное. В этих промышленных городах народ зажиточен и азартен. Можно не сомневаться, что на матч повалят тысячами.

— Сегодня я схожу в один кабачок, — продолжал П.П., — по смотреть на этих субъектов. Уотербери их очень хвалит. Думаю, дело выгорит. Да, конечно, кое-что перепадет Уотербери, и Фредди надо дать десять процентов, но все равно доход немалый.

Пуффи облизнулся, и, пользуясь случаем, я спросил, не одолжит ли он мне пятерку до пятницы. «Нет, — сказал он, — не одолжу, еще чего», на чем эпизод закончился.

Позже, в два часа дня, П.П. на своей шикарной машине отправился в Барнс, а через сорок минут в кабачке «Белый олень» Дж. У. познакомил его с борцами.

По словам Пуффи, он едва не лопнул, удивляясь тому, что столько мяса собрано в одном месте. Завидев борцов, вождь каннибалов взвыл бы от радости и поскорей схватил нож и вилку, ощущая, что на этот раз провизии хватит. Если же вытопить из них жир, можно наделать столько свечек, что жители Барнса будут освещать свои жилища больше года.

Перед ним стояли (читаем слева направо) туша вроде гориллы, злоупотребляющей бананами, и туша, рядом с которой бегемот покажется стройным. Глазки у обоих были маленькие и блестящие, лбов не было вообще, зато волос — больше чем нужно.

Дж. Уотербери представил их:

— Прошу! Свин Джапп, Клин Бошер.

Борцы сказали, что рады познакомиться с Пуффи, но сам он не был уверен, что отвечает тем же. Ему показалось, что он не хотел бы встретиться с новыми знакомыми в темной аллее. Как-то опасно все-таки.

Подозрение это росло, пока он смотрел, как они демонстрируют свое искусство. Оно напоминало сцены из каменного века. Борцы хрипели, сипели, рычали, хрюкали, катались по полу, прыгали друг на друга и друг друга душили, били по физиономии, делали что-то неясное с животами. Больше всего удивляло, что они оставались целыми.

Когда поединок закончился, Пуффи был бледен (хотя и в прыщах) и дышал тяжело, как загнанный олень, но не сомневался, что перед ним — именно то, что нужно. Отдышавшись, он сообщил Дж. У., что немедленно выпишет чек, и выписал, после чего они расстались. Дж. У. увез борцов в сельскую местность, где можно тренироваться, избегая городских соблазнов, а Пуффи поехал домой, радуясь мысли, что вскоре банковский счет распухнет, словно у него водянка.

Он собирался заглянуть на тренировку, отчасти для того, чтобы не спускать отцовского взгляда с многообещающих питомцев, отчасти — чтобы снова увидеть, как эти громилы месят друг друга. Но, знаете, то-се, и он еще две недели торчал в столице.

Правда, он полагал, что там, у них, все в порядке. Дж., думал он, бегает по коттеджу, не жалея сил; а потому удивился, когда в клуб пришел Фредди и сказал, что упомянутый субъект ждет в холле.

— Мрачный такой, серьезный, — прибавил Фредди. — Взял два шиллинга, и как-то загадочно, рассеянно, что ли… Может, что-то не так?

Именно к этой мысли склонялся Пуффи. Посудите сами, Дж. У. должен быть в деревне, а он пришел в клуб. Направившись в холл под присмотром Фредди, он обнаружил своего компаньона, жевавшего незажженную сигару.

— Мое вам почтение, — заметил тот. — А неплохое местечко!

Пуффи было не до болтовни.

— Шут с ним. Как там у вас? Почему вы от них уехали?

— Вот именно, — поддержал Фредди. — Зачем вы их покинули?

— Закавыка вышла, — сказал Дж., закладывая сигару за ухо и напоминая кусок маргарина, отягощенный тайной скорбью. — Если не подсуетимся — все псу под хвост.

И лаконично, но выразительно, он обрисовал положение дел.

По-видимому, вольная борьба — исключительно тонкое занятие. Тут все по науке, а не по вдохновению, то есть — не шаляй-валяй. Действия Свина и Клина обретают силу только тогда, когда отработаешь каждое из них, вплоть до зубовного скрежета, мало того, обдумаешь в тиши кабинета, а затем и отполируешь. Иначе ничего не получится, публика не примет.

Тем самым борцы должны пребывать в добром согласии. Свин и Клин в нем пребывали до недавней поры, помогали друг другу и забывали о себе ради общего блага.

Однажды Свин предложил Клину, чтобы тот дал ему в нос, поскольку это понравится зрителям, а его, Свина, не обидит, даже вызовет приятное ощущение. Клин не уступил ему в благородстве, предоставив живот в его полное распоряжение — прыгай сколько влезет, живота у него столько, что он и не заметит, если на нем отобьют чечетку.

— Золото, а не парни, — продолжал Дж. У. — Как эти самые, из Библии. Не хочешь, залюбуешься. И что же? Поругались! Сидят дуются. Так у нас ничего не выйдет. Клин одолеет Свина за пару минут, это ему раз плюнуть. Публика будет швырять в них бутылки.

— Ну и Бог с ней, — сказал Пуффи, подчеркивая светлую сторону. — За билеты она раньше заплатит.

— А как второй матч? А третий, я вас спрашиваю? Крякнется первый, больше никто не придет.

Теперь они поняли, к чему он клонит, и Фредди, жалобно вскрикнув, стал лихорадочно сосать набалдашник трости. По лицу Пуффи прошла туча, двигаясь от прыща к прыщу, словно серна в альпийских горах, одолевающая лощины; и он осведомился, насколько испортились отношения подопечных.

— Ну, — отвечал Дж. У., — еще друг с другом разговаривают.

— И на том спасибо.

— Нет, — поправил гонец, — они ругаются. Истинно говорю, хотите вернуть свои деньги, езжайте к ним, чтобы они одумались.

Пуффи сообщил, что его машина у подъезда. Фредди захотел присоединиться, но получил отказ. Дела и так плохи, нечего мотаться под ногами. Дж. У. спросил, не даст ли Ф. два шиллинга. Фредди ответил, что уже дал их. Дж. У. воскликнул: «Тьфу ты, запамятовал!» — и сослался на резонное беспокойство. После чего они с Пуффи отбыли.

Сказав, что П. Проссер — в беспокойстве, мы ничего не скажем. Состояние его мог бы описать только Шекспир, да и то, если очень постарался бы.

Особенно томила его загадочность ситуации. Свин и Клин много лет дружили, водой не разлить, и вдруг… В чем дело? Он тщетно искал ответа.

Дорога показалась ему удивительно длинной. Приехав, П.П. увидел сразу, что чутья Дж. У. хватает. Обе гориллы были исключительно мрачны. Когда они стали бороться, он понял, что имеет в виду антрепренер.

Пыл угас, как не было. Клин двинул Свина холодно и сухо; Свин прыгнул Клину на живот с такой отрешенностью, что публика, завидев это, немедленно взялась бы за бутылки.

Пуффи остался к обеду. Потом борцы разошлись по комнатам, не пожелав друг другу доброй ночи, а Дж. У. с великой печалью посмотрел на гостя. Если бы у него была душа, ее прошло бы оружие.

— Сами видите, — сказал он. — Все к собакам.

Но Пуффи, как ни странно, повеселел. Острый разум проник в тайну. Когда дело касается денег, мысль его подобна молнии.

— Чепуха! — отвечал он. — Держите хвост пистолетом. Солнце еще не скрылось.

Дж. У. сообщил, что не видит никакого солнца, но Пуффи заверил его, что солнце — здесь и скоро засияет вовсю.

— Это проще простого, — развил он тему. — Я сразу заметил за обедом, если то был обед. У них несварение желудка.

Компаньон удивился и выругался, а потом спросил, где это слыхано, чтобы у борцов было несварение? Один, помнится, ел только шкварки и мороженое, запивая любимым напитком, шипучим ситро.

— И надо сказать, просто цвел, как роза какая-нибудь.

— Да, — сказал Пуффи, — борцы могут лопать что угодно. Но у человеческого желудка есть предел, и вы его перешли. То, что мы ели, могла приготовить стервятнику его неопытная супруга. В детстве я знал козла, который ел дверные ручки. Сегодняшний бифштекс его бы испугал. Кто вам готовит, Лукреция Борджиа?

— Одна тетка из деревни.

— Пусть там и сидит, а я найду вам завтра кого-нибудь. Свин расцветет, как роза, Клин подпрыгнет, как холмы. Через неделю будут тузить друг друга в любви и согласии.

Дж. сказал, что Пуффи, наверное, прав. Пуффи сказал, что он прав точно.

— А, вилы им в бок! — вскричал Дж. У., вдохновившийся его пылом. — Да, не зря вы говорили про это, ну, солнце. Один к одному! Насчет нанять не утруждайтесь, я за племянницей пошлю.

— У вас есть племянница? — удивился Пуффи, жалея несчастную девушку.

— Целых три, — не без гордости отвечал Дж. У., — Эта служит при кухарке, на Грин-стрит, в Мейфэр. Когда кухарки нет, она сама стряпает, и ничего, все довольны.

Обдумав эти слова, Пуффи решил, что не возражает против Миртл Кут (именно так ее звали). Как и его компаньон, он любил бесплатную помощь и знал к тому же, что в аристократическом районе абы кого не наймут. Тем самым условились, что в Лондоне он передаст ей письмо. Это он и сделал на следующее утро.

Миртл оказалась точно такой, какой должна быть племянница Дж. Обликом и взглядом она напоминала мороженую треску. Очки в стальной оправе удачно оттеняли рыжие волосы и гнусавость. Но Пуффи искал не Венеру и не Елену, а первоклассного профессионала. Частная беседа с кухаркой убедила его, что питание борцов вполне можно доверить этой страшиле. Кухарка заверила, что передала ей все знания, и присовокупила рекомендации от прежних хозяев, из которых следовало, что она (кухарка) искушена в искусстве еды от супа до зубочисток.

Словом, Миртл подучили сказать верховному начальству, что у нее дома кто-то заболел, и назавтра Пуффи отвез ее в коттедж вместе с большой коробкой и аденоидами. Чтобы проверить ее умение, он остался к обеду, о чем не пожалел. Она подала им суп, буквально ласкающий чрево, бифштекс с двумя гарнирами и рулет с изюмом. Все таяло во рту.

На мастодонтов это подействовало быстро и благоприятно. Суп они съели в сладостном сне, и эхо плещущих звуков мгновенно сменилось плеском млека милости.

Когда рулет сделал свое дело, раздоры ушли в прошлое. Туши нежно улыбались друг другу. Голос Клина, просившего Свина передать ему сахар, сошел бы за голос горлицы, равно как и голос Свина, говорившего: «На, браток, угощайся». Пуффи так умилился, что пошел на кухню и дал этой Миртл десять шиллингов. Если П. добровольно расстается с деньгами, можете не сомневаться, что он тронут до глубины души.

На обратном пути он подумал, что можно увенчать добрые дела, устранив Фредди с его десятью процентами. Проценты мучили его с самого начала; и позже, встретив друга в клубе, он отвечал на его беспокойство тревожным, печальным взглядом. Разлад между Свином и Клином, пояснил он, зашел далеко, надежды нет, и лично он, Пуффи, поставил крест на их замысле, предотвращая неминуемый провал.

Фредди, естественно, вскричал: «Смерть, где твое жало?», — а Пуффи по-дружески положил руку на плечо и сказал, что его понимает.

— Чуть не заболел, старик, за тебя беспокоился, — продолжал он. — Я знаю, как тебе нужны деньги. Так сразу и подумал: «Нельзя его бросать, беднягу». Конечно, пустяк, но вот тебе десятка. Да-да, не спорь. Черкни для проформы, что больше претензий не имеешь, и ладно, и хорошо.

Фредди черкнул с благодарностью во взоре, и дело на этом кончилось.

Сомневаюсь, чтобы в последующие дни на свете был более веселый богач, чем Пуффи Проссер. Он насвистывал, он подпрыгивал, а как-то в баре просто запел. Оказавшийся там Фредди удивился, но он ответил, что это — личина.

— Я британец как-никак. Наш девиз — держись, что бы то ни было.

— Вообще-то да, — сказал Фредди.

Сообщения Дж. У. способствовали радости. Тот писал, что все идет как по маслу. Братская любовь крепнет день ото дня. Свин предложил Клину укусить его за ногу, когда он прыгнет на живот, Клин с удовольствием согласился, но попросил, чтобы Свин укусил его за нос. Ко всему прочему, Миртл натушила баранины, которую грех не попробовать, а Клин стал еще толще.

Картина была так хороша, что Пуффи запел в холле, и те, кто там оказался, признали, что никогда не слышали такого беспечного пения. Кошкин Корм, к примеру, сравнил П.П. с соловьем. Действительно, тот ликовал, ничего не скажешь.

Нетрудно представить, каким ударом стала телеграмма от Дж. У. Пуффи вошел в клуб с песней на устах, обнаружил в своей ячейке депешу, лениво ее распечатал, не чуя беды, и почувствовал себя так, словно Свин прыгнул ему на живот.

«Караул воскл. знак, — сообщал союзник, стремившийся и в горе сократить число слов. — Все собакам тчк Уотербери».

Если помните, я говорил, что во время первого визита Пуффи пребывал в беспокойстве. Описать его нынешнее состояние я не берусь. Телеграмма пришибла его начисто. Ему казалось, что над замыслом тяготеет проклятие.

Когда он доехал до места, приближался вечер. Садик окутала прохлада, цветы благоухали, солнце, сделав свое дело, освещало последними лучами деревья и траву. На траве стоял Свин, обрывающий лепестки с ромашки, бормоча: «Любит, не любит…» — а немного подальше, у дерева, Клин вырезал перочинным ножиком сердце, пронзенное стрелой. Друг друга они не замечали.

Дж. У. угрюмо смотрел на них с порога. Завидев гостя, он чуть-чуть просветлел и втащил его в дом.

— А, дорогуша? — осведомился он. — Видали? Значит, сами поняли. Коту ясно!

Пуффи попятился, ибо Дж. дышал ему в лицо, а всякий, кому он дышит в лицо, невольно попятится, и ответил не без суровости, что лично ему ничего не ясно. Дж. спросил, заметил ли он ромашку. А сердце? А стрелу? То-то и оно.

— Со-пер-ни-ки, вот они кто. В Мири втюрились.

Пуффи покачнулся. Чушь какая-то! Он изо всех сил напряг разум, который бегал кругами, как дрессированная мышь, и уставился на Дж. У.

— В кого, в кого?

— Да в Миртл.

Пуффи опять не уловил смысла.

— В Миртл? — повторил он. — Минутку, минутку. Эти рыла влюбились в Миртл ? В такую страшилу? Может, тут есть еще какая-то? Вы имеете в виду плосколицую рыбу в человеческом облике?

— Стряпает она здорово.

Наконец что-то прояснилось. Пуффи любил поесть и понял, какая сила влечет к мисс Кут мужчин, обреченных еще недавно есть то, чем угощала их тетка из деревни. Такие люди, как Свин и Клин, сугубо практичны. Они не ищут в женщине изящества. Что рыбья морда, что аденоиды перед сочным бифштексом, хитрым гарниром, нежным рулетом? Красота убывает, еда остается.

— Какой кошмар! — вскричал он.

— Да уж, не подарок, — согласился Дж. У. — Чего-то им вздумалось, что на ее вкус борьба не-де-ли-кат-на. Хотят сменить профессию. Клин вчера спрашивал, вышла бы она за шпика, а Свин учится по почте разводить ангорских кроликов. В общем, плохо дело, хуже некуда. Накрылось наше предприятие.

Услышав эти горькие слова, Пуффи поплелся к окну глотнуть воздуха и увидел, что Свин уже ощипал ромашку. Теперь, неприятно улыбаясь, он смотрел на Клина, вырезающего сердце. Взгляд его действовал на соперника, как дурная рецензия в газете. Не выдержав, тот сложил ножик и удалился.

— Видали? — поинтересовался Дж. — Вот так и живем. Одно слово, ревнуют.

— А ей кто нравится? — спросил Пуффи.

— Да никто. Я им говорю, а они не верят. Борец, он упрямый. Свин вздумал, она на него как-то смотрит. Клину втемяшилось, что дышит. Все бы хорошо, говорят, если б другой под ногами не мотался. Много о себе понимают. Борцы, они все так. Вот что, дорогуша, есть у меня, это, мысль.

— Ах, ерунда какая-нибудь!

— Ну, прям! Хорошая мысль, сейчас придумал. Надо выбить их одним ударом. Ясно? Явится такой, это, пижон…

Против ожиданий, Пуффи заинтересовался. Он признал, что мысль недурна, а Дж. У. заверил его, что она превосходна.

— Вот, значит, со-пер-ни-ки, — развил он тему. — А вот — еще один тип. Что будет? Они, эт, сплотятся. Ничего не попишешь, тоже люди!

Будь Пуффи поспокойней, он указал бы на то, что Свин и Клин, собственно, не люди, но сейчас хлопнул Дж. по спине и вскричал: «Вы гений!» — а тот отвечал, что это у него с детства.

Потом Пуффи призадумался. На роль пижона лучше всех годился Фредди, но к нему он обратиться не мог. Кто же тогда? Не всякого попросишь. Объяснять придется, то-се, а дело, в общем, секретное.

Он поделился соображениями с Дж. У., но тот его не понял.

— Ды я про вас!

— Что?

— Вы, значит, и явитесь.

— Я?!

— Ну!

— Чтобы я ухаживал за этой… — начал П., но, уловив холодный взор, заменил слово «мымра» словом «барышня».

— А чего делать? — объяснил Дж. — Что вам, денег не жалко? То-то и оно.

Он взял верную ноту. Больше всего на свете Пуффи было жалко денег. Трудно ухаживать за Миртл, но выхода нет.

— Хорошо, — сказал он глухо, словно бас с тонзиллитом. — С чего начать?

— Покатайте ее в машине, — посоветовал Дж. У.

Миртл позвали, попросили надеть пальто и шляпу, и Пуффи повез ее кататься.

Когда он вернулся, тяжело дыша носом, Дж. сообщил, что снадобье уже действует. Зеленоглазая ведьма ревности побудила Свина и Клина скрежетать зубами, глядя вслед автомобилю; и не успел вечерний бриз развеять терпкий запах духов, как соперники наконец заговорили друг с другом, мало того — заговорили по-дружески.

Дж. не ошибся, предметом их беседы был Пуффи. Они нашли в нем немало дурных черт. Свин осудил прыщи, Клин — бакенбарды. Клин сказал, что Свин буквально вырвал слово у него изо рта, а когда он назвал П.П. чучелом и пугалом, то же самое сказал уже Свин. Дж. У. заметил, что их приятно слушать.

— Я так думаю, — развил он мысль, — они, эт, при-ми-ри-лись. Клин два раза назвал Свина «браток». Свин его глазами ел, когда он сказал, что вы, дорогуша, похожи на хлыща из кинокартины. Я подбавил жару — вы, мол, давно к ней подмазываетесь, цветы носите, туда-сюда водите. Еще немного, дорогуша, и дело в шляпе. Теперь вы ее поцелуйте.

Пуффи покачнулся:

— Поцеловать?

— Страк-те-ги-че-ский ход.

— О-о-о!

— Ну-ну-ну, — укоризненно сказал Дж. — Чего ж теперь кочевряжиться? Вот соберется народ в Хаддерсфилде, — продолжал он, ибо именно в этом городке они собирались начать турне. — Сидят это, целый зал, яблоку упасть негде. Сколько мы на этот зал ухлопали! А стоячие места? То-то и оно. Потом второй матч, потом третий, а потом еще Лидс, Уигем, Миддлсборо, Шеффилд, Сандерленд, Ньюкасл, Халл, чего только нету!

Пуффи закрыл глаза, все это себе представил, и не зря. Сомнения исчезли, возобладал дух победы. Конечно, места похуже идут за шиллинг, но Дж. полагал, что за иные можно брать и десять шиллингов, а если мыслишь такими суммами, да еще их складываешь, результаты впечатляют. Словом, когда он открыл глаза, в них сверкала отвага. Да, он смутно ощущал, что лучше бы переплыть в бочке Ниагару, чем целовать Миртл, но никто его не просил переплывать Ниагару в бочках.

— Скоро она понесет суп, — сказал Дж. У. — Не зевайте, дорогуша, перехватите ее в коридоре.

Пуффи не зевал, перехватил, но, увидев рыжие волосы и рыбьи щеки, пожалел, что нельзя вызвать Фредди. Вероятно, думал он, тот легко и просто поцелует любую девушку. Поистине тяжело, что никак не используешь такого специалиста. Тут пришла мысль о десяти процентах, и решимость вернулась.

Миртл была так похожа на дядю, что, в сущности, ты как бы его и целовал. Закрыв глаза, Пуффи препоручил душу Богу, крепко обнял рыбу в человеческом облике — и тут же раздались два хриплых крика. Тяжкая рука опустилась на его плечо. Вслед за этим на другое плечо опустилась другая рука, не легче первой. Открыв глаза, он увидел двух горилл, глядевших на него с тем омерзением, с каким глядит честный человек на хлыща из кинокартины.

Сердце у Пуффи трижды подпрыгнуло и ударилось о передние зубы. Этого он не предвидел.

— Ы-ы! — сказал Свин.

— Ы-ы! — сказал Клин.

— От это да! — сказали оба.

— Хо! — сказал Свин. — С жиру бесишься? Игрушка ему, видите ли! Стой, мы тебя счас разорвем.

— На кусочки, — сказал Клин.

— Во-от такие, — сказал Свин. — Мать родная не узнает.

Отцепив сердце от зубов, Пуффи сообщил, что он сирота.

Гориллы ответили, что это не важно, поскольку они имели в виду, что если бы мать была, она бы его не узнала. Беседа становилась сложноватой, но тут слово взял Дж. У.

— Ребятки, — сказал он, — чего вы взъелись? Обижаете мистера Проссера… Может жених целовать невесту, я вас спрашиваю?

Свин поглядел на Клина. Глаз у него практически не было, но Пуффи все же заметил в них ужас. Клин поглядел на Свина, и, если бы у него был лоб, его перерезали бы морщины, порожденные печалью.

— Ы! — сказал Свин. — Жених?

— Ы! — сказал Клин. — Невесту?

— Ну! — сказал Дж. — Правда, мистер Проссер?

Пуффи, позеленевший в самом начале беседы, поспешно кивнул. Дж. У. он не любил, но смог оценить его таланты. Да, быстро сообразил, ничего не попишешь. Я думаю, если бы Дж. У. попросил в этот миг десятку, П. безропотно бы ее отдал.

Миртл позвала всех к столу, и все ей безропотно подчинились.

Уже сгущались ночные тени, когда я повернул ключ в замке, и мы вдвоем с чемоданом прибыли в расположение вустеровской штаб-квартиры. Дживс в гостиной развешивал по стенам ветки остролиста, так как близилось неумолимое Рождество, а он любил, чтобы все было честь по чести. Я радостно поздравил его с моим прибытием.

— Ну, Дживс, вот я и вернулся!

— Добрый вечер, сэр. Приятно ли погостили?

— Недурно, я бы сказал. Но рад снова очутиться дома. Как это тот тип говорил про дом?

— Если вы имеете в виду американского поэта Джона Говарда Пейна, сэр, то он проводит сравнение родного дома с дворцами и роскошествами в пользу первого, разумеется, и дальше пишет: «Дом, милый дом, быть дома лучше всего».

— Он был недалек от истины. Толковый малый этот Джон Говард Пейн.

— Читатели, насколько мне известно, им всегда оставались довольны, сэр.

Я возвратился из Чаффнел-Риджиса, где проводил уикэнд в клинике сэра Родерика Глоссопа, выдающегося лекаря психов, или психоневролога, как он сам предпочитает себя называть, — не в качестве пациента, спешу уточнить, а просто в гостях. Кузен моей тети Далии Перси был некоторое время назад поставлен туда на ремонт, и она попросила меня заехать посмотреть, как он. Он забрал себе в голову, уж не знаю почему, что его постоянно преследуют маленькие человечки с черными бородами, и, естественно, ему хотелось как можно скорее от них избавиться.

— Знаете, Дживс, — проговорил я немного позднее, уже потягивая виски с содовой, которым он меня снабдил, — все-таки странная штука жизнь, никогда не угадаешь, чего от нее ждать.

— Вы имеете в виду какое-то конкретное осложнение, сэр?

— Вот, например, как у нас с сэром Р. Глоссопом. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда мы с ним будем жить душа в душу, точно два матроса, отпущенные на берег? А ведь когда-то, вы, может быть, не забыли, он внушал мне невыразимый ужас и, слыша его имя, я подскакивал до потолка, как вспугнутый кузнечик. Помните?

— Да, сэр. Я отлично помню, что вы относились к сэру Родерику с опаской.

— А он ко мне.

— Между вами определенно существовала некоторая натянутость. Ваши души не сливались в согласии.

— Зато теперь у нас такие добрые отношения, лучше не бывает. Преграды, нас разделявшие, рухнули. Я улыбаюсь ему, он — мне. Он зовет меня Берти, я его — Родди. Одним словом, акции голубя мира на подъеме и даже грозят достигнуть номинала. Мы ведь с ним, точно Седрах, Мисах и Авденаго, если я не путаю имена, вместе прошли сквозь пещь огненную, а это как-никак связывает.

Тут я подразумевал тот случай, когда мы оба, — по соображениям, в которые здесь не стоит вдаваться, скажу лишь, что они были вполне основательными, — зачернили себе лица, он — жженой пробкой, я — ваксой, и вдвоем провели страшную ночь в блужданиях по Чаффнел-Риджису, не имея, как это говорится, где преклонить главу. С кем вместе пережил такое, тот уже никогда не будет тебе чужим.

— Но я расскажу вам одну вещь про Родди Глоссопа, Дживс, — продолжал я после того, как щедро отхлебнул живительной влаги. — У него на сердце тяжесть. Физически-то он, на мой взгляд, в полном порядке, как огурчик, на зависть любому овощу, но он в унынии… подавлен… расстроен… Говоришь с ним, и видно, что его мысли витают где-то далеко, да и мысли эти не из приятных. Слова из него не вытянешь. Я чувствовал себя, как тот заклинатель из Библии, который попытался заклясть глухого аспида, и ни тпру ни ну. Там еще был один тип, некто Блэр Эглстоун, возможно, он и послужил причиной его угнетенного состояния, потому что этот Эглстоун… Слыхали про такого? Он книжки пишет.

— Да, сэр. Мистер Эглстоун — один из наших сердитых молодых романистов. Критики называют его произведения откровенными, бесстрашными и нелицеприятными.

— Ну да? Не знаю, какие уж там у него литературные достоинства, но субъект он, на мой взгляд, довольно вредный. Сердит-то он на что?

— На жизнь, сэр.

— Не одобряет?

— Похоже, что так, сэр, если судить по его литературной продукции.

— Ну а я не одобряю его, так что все квиты. Но, думаю, все-таки не его присутствие нагоняло на Глоссопа такую тоску. Корни ее гораздо глубже. Тут затронуты дела сердечные.

Должен пояснить, что во время пребывания в Чаффнел-Риджисе папаша Глоссоп, вдовец со взрослой дочерью, обручился с леди Чаффнел, она же тетя Мертл моего школьного приятеля Мармадьюка Чаффнела (Чаффи), и когда по приезде к ним более чем через год я застал его все еще не женатым, меня это довольно сильно удивило. Я-то думал, что он давно уже выправил себе брачную лицензию и задействовал епископа с присными. Здоровый, полнокровный психоневролог под влиянием божественной страсти должен был провернуть это дело за какой-нибудь месяц-другой.

— Как вы думаете, Дживс, они рассорились, что ли?

— Сэр?

— Сэр Родерик и леди Чаффнел.

— О нет, сэр. Уверяю вас, что ни малейшего охлаждения чувств не было ни с той, ни с другой стороны.

— Тогда где же заминка?

— Дело в том, сэр, что ее сиятельство отказывается участвовать в бракосочетании, пока не выйдет замуж дочь сэра Родерика, она ясно высказалась в том смысле, что ни за что на свете не согласится жить под одной крышей с мисс Глоссоп. Естественно, сэр Родерик от этого впал в мрак и уныние.

Для меня словно молния сверкнула — я сразу все понял. Как всегда, Дживс нащупал самую суть.

Составляя эти мемуары, я каждый раз сталкиваюсь с одним затруднением: какие меры следует принять, выводя на сцену действующие лица, если они уже фигурировали в предыдущих сериях? Вспомнят ли ее или его мои читатели, спрашиваю я себя, или же они уже совершенно его или ее позабыли? В последнем случае потребуются, конечно, кое-какие подстрочные примечания, чтобы ввести их в курс дела. Например, Гонория Глоссоп, которая появляется, если не ошибаюсь, в главе второй Саги о Вустере. Кое-кто ее, может быть, и вспомнит, но наверняка найдутся и такие, кто заявит, что в жизни о ней не слыхали, так что лучше, пожалуй, все-таки перестраховаться и, рискуя вызвать недовольство памятливых, кое-что уточнить.

Итак, вот мои записи про Гонорию Глоссоп, сделанные в тот период, когда я по причинам, от меня не зависящим, был с нею помолвлен.

«Гонория Глоссоп, — пишу я, — это одна из тех неутомимых атлетических девиц, которые имеют телосложение борца в среднем весе и смеются смехом, похожим на грохот „Шотландского экспресса“, проносящегося под мостом. У меня она вызывала острое желание улизнуть в погреб и затаиться там до тех пор, пока не дадут отбой».

Так что легко понять отказ Мертл, леди Чаффнел, вступить в брачный союз с сэром Родериком, покуда вышеозначенная особа остается членом семьи. Ее твердая позиция в этом случае, я так считаю, делает честь ее здравому уму.

Но тут мне пришел в голову один вопрос, которым я часто задаюсь, когда Дживс сообщает мне чужие семейные тайны.

— А вы-то откуда все это знаете, Дживс? Он что, обращался к вам за советом? — спрашиваю. Я ведь знал, какая у него широкая практика консультанта по всем вопросам. «Посоветуйтесь с Дживсом» — самый распространенный лозунг в среде моих знакомых, возможно, что и сэр Родерик Глоссоп, попав в переплет, решил обратиться со своими трудностями к нему. Дживс, он как Шерлок Холмс, к нему приходят за помощью даже члены самого высшего общества. И очень может быть, что, уходя, дарят в знак признательности драгоценные табакерки, почем мне знать.

Но оказалось, что догадка моя неверна.

— Нет, сэр. Сэр Родерик не удостоил меня своим доверием.

— Как же вы узнали про его семейные дела? Это что, экстра-что-то-там-такое?

— Экстрасенсорное восприятие? Нет, сэр. Я вчера пролистал нашу клубную книгу на букву «Г».

Я понял. У них на Керзон-стрит есть клуб дворецких и камердинеров, называется «Ганимед». Дживс состоит его членом, и там ведется книга записей, куда каждый обязан заносить информацию о своем нанимателе. Помню, я был совершенно ошарашен, когда узнал от Дживса, что в ней одиннадцать страниц посвящены лично мне.

— Сведения, касающиеся сэра Родерика Глоссопа и его горестного положения, вписаны мистером Добсоном.

— Это еще кто?

— Дворецкий сэра Родерика, сэр.

— Ах да, конечно. — Я вспомнил почтенную персону, в чью ладонь я только сегодня вложил, уезжая, пару фунтов. — Неужели сэр Родерик с ним поделился?

— Нет, сэр. Но у мистера Добсона весьма острый слух, который позволил ему разобрать, о чем говорили между собой сэр Родерик и ее сиятельство.

— То есть он подслушивал у замочной скважины?

— Можно и так сказать, сэр.

Я призадумался. Значит, вот как обстоит дело. Мое сердце сжалось от сочувствия к бедняге, чьи косточки мы тут перемывали. Не надо было обладать цепким умом Бертрама Вустера, чтобы уразуметь, в какое безвыходное положение попал старина Родди. Я знал, как он любит и почитает эту тетку моего друга Чаффи. Даже в ту ночь в Чаффнел-Риджисе, когда его лицо было замазано жженой пробкой, я мог наблюдать, как оно светлело при упоминании ее имени. С другой стороны, на всем свете вряд ли отыщется такой непроходимый осел, который женился бы на его дочери Гонории и тем самым расчистил ему прямую дорогу к счастью. Мне стало его ужасно жалко.

Я так и сказал Дживсу.

— Дживс, — говорю, — у меня сердце кровью обливается от жалости к сэру Р. Глоссопу.

— Да, сэр.

— А ваше сердце тоже обливается кровью от жалости?

— Весьма обильно, сэр.

— Но ничего невозможно поделать. Мы бессильны.

— К сожалению, да, сэр.

— Жизнь бывает так печальна, Дживс.

— Чрезвычайно печальна, сэр.

— Неудивительно, что Блэр Эглстоун ее невзлюбил.

— Ваша правда, сэр.

— Пожалуй, принесите-ка мне еще стаканчик виски с содовой, чтобы я немного приободрился. А после этого я подамся к «Трутням» перекусить.

На лице у Дживса появилось сокрушенное выражение, то есть он еле заметно вздернул одну бровь.

— Очень сожалею, сэр, но я ненароком упустил сообщить вам, что миссис Траверс собирается сегодня приехать сюда и поужинать с вами.

— Разве она не в Бринкли?

— Нет, сэр, она временно выехала из Бринкли-Корта и расположилась в своем лондонском доме с целью произвести покупки к Рождеству.

— И хочет, чтобы я накормил ее ужином?

— Именно таково было краткое содержание ее речи, которую она произнесла сегодня утром по телефону, сэр.

На душе у меня заметно распогодилось. Миссис Траверс — это моя положительная, добрая тетя Далия, посудачить с нею — всегда честь и удовольствие. Конечно, мы будем видеться, когда я приеду в Бринкли на Рождество, но такой предварительный прогон тоже будет очень приятен. Если кто-то способен отвлечь мои мысли от бед Родди Глоссопа, то только она. Так что я от души обрадовался предстоящему свиданию. Я и не подозревал, какую бомбу она прячет в рукаве, намереваясь взорвать ее под сиденьем моего стула еще до наступления ночи.

Всякий раз, как тетя Далия приезжает в Лондон и я угощаю ее ужином у себя в квартире, на меня прежде всего обрушивается лавина новостей из Бринкли-Корта и окрестностей, и, пока не покончено с этим, она не дает племяннику вставить ни словечка ни на какую другую тему. Так что имя сэра Родерика Глоссопа в первый раз всплыло в разговоре только после того, как Дживс подал кофе. Закурив сигарету и отхлебнув первый глоток, тетя Далия спросила у меня, как поживает сэр Родерик, и я сказал в ответ ей то же самое, что раньше говорил Дживсу:

— Физически вполне здоров. Но мрачен. В унынии. Тоскует. Огорчается.

— Просто из-за твоего присутствия или были другие причины?

— Он со мной не делился, — осмотрительно отозвался я. Я стараюсь не называть источник информации, полученной через Дживса из их клубной книги. У них в «Ганимеде» очень строгие правила насчет нераспространения ее содержания. Не знаю, что за это бывает, если тебя поймают за руку и разоблачат, наверно, построят в каре лакеев и дворецких, выволокут провинившегося на середину, срежут пуговицы, а потом по всей форме исключат из рядов. И очень правильно, что принимаются такие меры предосторожности, а то вдруг бы те одиннадцать страниц, которые про меня, стали достоянием широкой общественности? Страшно подумать. Уже одно то, что они вообще где-то существуют, внушает самые серьезные опасения. — Он не открыл мне, что его гнетет. Просто сидит человек, и видно, что подавленный и мрачный.

Престарелая родственница расхохоталась зычным смехом, от которого в те годы, когда она ездила на лисью охоту, многие всадники, я думаю, вздрагивали и вываливались из седла. Она так громогласно реагирует, если ее рассмешить, можно подумать, на улицах Лондона опять кто-то что-то взорвал, как об этом пишут в газетах.

— Ничего удивительного. Перси живет у него уже несколько недель. А тут еще ты явился. Мало, что ли, чтобы затмить солнечный свет человеку? А кстати, как Перси?

— Дядя Перси в порядке, снова стал самим собой. Радоваться, по-моему, особенно нечему, но он явно доволен.

— Черные человечки его больше не преследуют?

— Если еще показываются, то только бритые. По его словам, он уже давно не видел ни одной черной бороды.

— Ну и отлично. Перси придет в норму, если выбросит из головы мысль, что можно питаться алкоголем. Ну а Глоссопа мы скоро приведем в хорошее настроение, когда он приедет на Рождество в Бринкли.

— А он должен приехать?

— Конечно. Будем радоваться и веселиться. Устроим настоящее традиционное Рождество на старинный лад. По всем правилам.

— С омелой и остролистом?

— Увешаем все стены. И организуем детский праздник с Санта-Клаусом.

— Викарий в главной роли?

— Нет, викарий лежит в гриппу.

— Тогда его помощник?

— Помощник подвернул ногу.

— Кто же тогда будет Санта-Клаусом?

— Отыщем кого-нибудь. А кто еще был у Глоссопа?

— Только некто Эглстоун.

— Блэр Эглстоун? Писатель?

— Да, Дживс сказал мне, что он пишет книги.

— И статьи. Он подготавливает для меня серию «Современная девушка».

Тетя Далия уже несколько лет с помощью финансовых вливаний со стороны Тома Траверса, своего благоверного, издавала еженедельный женский журнал «Будуар элегантной дамы», и я даже дал туда статейку под заголовком «Что носит хорошо одетый мужчина». Теперь-то этот еженедельник уже кому-то перепродан, но тогда он еще кое-как влачил существование, каждую неделю принося убыток, что служило постоянным источником душевных мук для дяди Тома, вынужденного оплачивать счета. У него денег куры не клюют, но он смертельно не любит раскошеливаться.

— Мне от души жаль этого юношу, — сказала тетя Далия.

— Блэра Эглстоуна? За что?

— Он влюбился в Гонорию Глоссоп.

— Что?! — вскричал я. Она меня поразила. Я ведь считал, что такого просто не может быть.

— И из робости не может признаться. Обычное дело с этими бесстрашными, откровенными романистами. На бумаге им сам черт не брат, но при виде живой девушки, не соскочившей с кончика их пера, у них от страха холодеют ноги, как нос у таксы. Когда читаешь его книги, то думаешь, что этот Блэр Эглстоун — гроза женского пола, его надо на цепи держать для защиты невинной женственности. Но так ли это? Отнюдь. Он просто трусливый заяц. Не знаю, случалось ли ему когда-нибудь в действительности очутиться в благоухающем будуаре наедине с томной девой, обладательницей чувственных губ и страстных темных очей, но если и случалось, держу пари, он садился на самый отдаленный стул и спрашивал ее, какие интересные книги она прочитала за последнее время. Что это ты уставился на меня, как безмозглая рыба?

— Пришло в голову кое-что.

— Что?

— Да так, — уклончиво ответил я ей. Пока я слушал ее характеристику Блэра Эглстоуна, у меня мелькнула одна из тех блестящих идей, которые нередко, точно молнии, вспыхивают в моей голове; но их нельзя выбалтывать до того, как обдумаешь хорошенько и рассмотришь во всех ракурсах. — Откуда вы все это знаете? — спросил я.

— Он сам мне признался в порыве откровенности, когда мы обсуждали с ним план серии статей на тему «Современная девушка». У меня вообще отзывчивый характер, люди делятся со мной. Вспомни, ты ведь тоже мне всегда рассказывал про свои бесконечные романы.

— Это совсем другое дело.

— Чем другое?

— Пошевелите мозговой извилиной, старая родственница. Мне вы — тетя. Перед любимой теткой всякий племянник рад обнажить душу.

— А-а, ну да. Пожалуй, что и так. Ты ведь меня любишь всем сердцем, верно?

— А как же. И всегда любил.

— Эти твои слова меня очень радуют…

— Вы их заслуживаете с лихвой.

— …потому что у меня есть к тебе одна просьба.

— Считайте, что она уже выполнена.

— Я хочу, чтобы ты был Санта-Клаусом у меня на детском празднике.

Следовало ли мне предвидеть, к чему она ведет? Может быть. Но я ничего не предчувствовал и, сидя в кресле, весь с головы до ног задрожал как осина, если вы когда-нибудь видели осину — я-то сам, насколько помню, не видел, но знаю, что они как раз тем и знамениты, что дрожат как сумасшедшие. Я громко взвыл, а тетя выразила пожелание, чтобы я пел где-нибудь в другом месте, если уж мне пришла охота петь, а то у нее барабанные перепонки очень чувствительные.

— Не говорите таких вещей даже в шутку, — попросил я ее.

— Я вовсе не шучу.

Я уставился на нее, не веря собственным глазам.

— Вы всерьез ждете от меня, что я налеплю белую бороду, подложу подушку на живот и стану расхаживать и приговаривать: «Хо-хо-хо-хо!» среди трудновоспитуемых детей ваших деревенских соседей?

— Они вовсе не трудновоспитуемые.

— Прошу прощения, но я видел их в деле. Если помните, я присутствовал на последнем школьном торжестве.

— По школьным мероприятиям нельзя судить. Разве можно ожидать от них рождественского настроения в разгар лета? Увидишь, на рождественском вечере они будут кроткие, как новорожденные ягнята.

Я коротко, отрывисто засмеялся.

— Я-то не увижу, — уточнил я.

— То есть ты хочешь сказать, что отказываешься?

— Вот именно.

Она выразительно фыркнула и высказалась в том смысле, что я — подлый червь.

— Но червь в своем уме и твердой памяти, — заверил я ее. — Червь, который соображает, когда надо сидеть и не высовываться.

— Так ты в самом деле не согласен?

— Даже за весь урожай риса в Китае.

— Даже чтобы доставить удовольствие любимой тете?

— Даже чтобы доставить удовольствие целой армии теть.

— Тогда вот что я тебе скажу, юный Берти, чудовище ты неблагодарное…

Когда двадцать минут спустя я закрывал за ней входную дверь, у меня было такое чувство, какое испытывает человек, расстающийся в джунглях со свирепой тигрицей или с одним из таинственных убийц с топориками, которые рыщут повсюду, чтобы зарубить шестерых. В обычном состоянии моя единокровная старушенция — вполне симпатичное существо, таких нечасто встретишь за обеденным столом. Но если ей перечить, она имеет обыкновение приходить в бешенство, а в тот вечер, как мы с вами видели, я поневоле вынужден был пойти против ее желаний, и это ей не понравилось. Так что на лбу у меня еще не просохли капли пота, когда я возвратился в столовую, где Дживс хлопотал, ликвидируя следы разрушения.

— Дживс, — сказал я, промокая лоб батистовым платком, — вы удалились со сцены под конец ужина, но, может быть, все же слышали, о чем тут шла речь?

— О да, сэр.

— У вас, как у Добсона, острый слух?

— В высшей степени острый, сэр. А у миссис Траверс мощный голос. Мне показалось, что она разгневана.

— Она кипятилась, как чайник на огне. И все почему? Потому что я решительно отказался изображать Санта-Клауса на рождественской оргии, которую она устраивает для отпрысков местной черни.

— Я это понял по ее отдельным метким высказываниям.

— Я полагаю, что эти бранные слова она почерпнула на охоте во времена своей охотничьей молодости.

— Без сомнения, сэр.

— Члены обществ «Куорн» и «Пайчли» не выбирают выражений.

— Как правило, нет, сэр, насколько мне известно.

— Но все равно ее усилия не… Как это говорится, Дживс?

— Не увенчались успехом, сэр?

— Или не завершились триумфом?

— Можно и так, сэр.

— Я остался неумолим. Не поддался никаким уговорам. Я вообще иду навстречу, когда меня просят, Дживс. Попроси меня кто-нибудь сыграть Гамлета, и я приложу все старания. Однако вырядиться в белую бороду и накладное брюхо — это уж слишком. На это я пойти не могу. Она, как вы слышали, рычала и скрежетала зубами, но имела возможность убедиться, что все доводы бесполезны. Как гласит старая мудрая пословица, можно подвести коня к воде, но нельзя заставить его сыграть Санта-Клауса.

— Очень верно, сэр.

— Вы считаете, я был прав, что проявил твердость?

— Совершенно правы, сэр.

— Благодарю вас, Дживс.

Должен сказать, я считал, что это благородно с его стороны — вот так поддержать молодого господина. Я вам не говорил, но всего двое суток назад я был вынужден воспрепятствовать его желаниям с такой же неумолимостью, какую теперь выказал родной тетке. Он хотел, чтобы после Рождества мы поехали во Флориду, и для этого внушал мне, как рады мне будут мои многочисленные американские друзья, которые как раз проводят зимний сезон на побережье, но я видел его уловки насквозь. За этими сладкими речами крылось одно: он любит ездить на рыбалку во Флориду и лелеет мечту как-нибудь однажды поймать на крючок рыбу тарпонга.

Я сочувствовал такой честолюбивой мечте и пошел бы ему навстречу — если бы мог. Но мне необходимо было находиться в Лондоне к началу первенства по игре в летучие стрелы у нас в клубе «Трутни», которое должно было состояться где-то в феврале, а я имел шансы выйти в нем победителем. Так что пришлось мне ему сказать, что Флорида исключается, а он только ответил: «Очень хорошо, сэр», — и вопрос был исчерпан. Я рассказываю это к тому, что он не затаил на меня ни злобы, ни обиды и вообще ничего такого, а ведь мог бы затаить, не являйся он человеком высокого полета, каковым он является.

— И однако же, Дживс, — вернулся я к теме огорченной тетки, — хотя мои решимость и твердость помогли мне выйти победителем из поединка воль, у меня все-таки сжимается сердце.

— Почему, сэр?

— От сострадания. Оно всегда точит душу, когда раздавишь кого-нибудь железной пятой. Начинаешь задумываться, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы подлечить раны и вернуть луч солнца в жизнь пострадавшего? Мне неприятно думать о том, как тетя Далия сегодня ночью, закусив угол подушки, будет едва сдерживать рыдания из-за того, что я не нашел возможности осуществить ее мечты и надежды. Думаю, надо протянуть ей что-нибудь вроде оливковой ветви или руки примирения.

— Это было бы весьма благородно с вашей стороны, сэр.

— В таком случае я не пожалею нескольких фунтов на цветы, поднесу ей. Вас не затруднит завтра утром выйти и купить, скажем, две дюжины роз на длинных стеблях?

— Нисколько, сэр. Само собой разумеется.

— Она их получит, и лицо ее посветлеет, как вы считаете?

— Несомненно, сэр. Я позабочусь об этой покупке сразу же после завтрака.

— Благодарю вас, Дживс.

Он ушел, а я остался сидеть с довольно хитрой улыбкой на губах, так как в разговоре я был с ним не до конца искренен, и меня смешила мысль, что он думает, будто я только того и добиваюсь, чтобы успокоить собственную совесть.

Только не думайте, все, что я говорил про желание сделать приятное престарелой родственнице, зашпаклевать трещину в наших отношениях и тому подобное, было истинной правдой. Но содержалось тут и еще кое-что. Было необходимо, чтобы она перестала на меня сердиться, так как я нуждался в ее сотрудничестве для осуществления одного замысла, или плана, зревшего в голове Вустера с той самой минуты после ужина, когда она спросила, почему я смотрю на нее, точно безмозглая рыба. Я задумал некую интригу, как привести дела сэра Р. Глоссопа к счастливому концу, и теперь, поразмыслив на досуге, находил, что все должно получиться без сучка и задоринки.

Я был еще в ванне, когда Дживс приволок цветы, и, обсушив свою фигуру, натянув облачение, позавтракав и выкурив сигарету для бодрости, я вышел с ними из дому.

Горячего приема я от своей единокровной старушенции не ждал, и слава Богу, потому что горячего приема она мне не оказала. Она встретила меня надменно и окинула таким взглядом, каким в свои охотничьи годы, наверно, оглядывала какого-нибудь всадника из кавалькады, вырвавшегося вперед собак.

— А, это ты, — промолвила она.

Тут, естественно, не могло быть двух мнений, и я подтвердил ее слова, вежливо пожелав ей доброго утра и жизнерадостно улыбнувшись, — может быть, не так уж и жизнерадостно, потому что вид у нее был устрашающий. Она была как раскаленная сковородка.

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказала она, — что после твоего вчерашнего подлого поведения я с тобой не разговариваю.

— Вот как? — промямлил я.

— Именно так. Я поливаю тебя немым презрением. Что это ты держишь в руке?

— Длинные розы. Для вас.

Она хмыкнула:

— Подумаешь, длинные розы! Длинных роз мало, чтобы я изменила свое мнение о тебе как о жалком трусе и размазне и позоре благородного семейства. Твои предки сражались в Крестовых походах, их имя часто упоминалось в военных донесениях, а ты жмешься, как посоленная устрица, при мысли о том, чтобы выступить в роли Санта-Клауса перед милыми детками, которые и мухи не обидят. Этого довольно, чтобы родная тетя отвернула лицо к стене и махнула на все рукой. Но может быть, — добавила она, на минуту смягчившись, — ты явился сюда сообщить, что передумал?

— Боюсь, что нет, пожилая родственница.

— Тогда убирайся и по пути домой постарайся, если сумеешь, попасть под колеса автобуса. И хорошо бы мне присутствовать при этом и услышать, как ты лопнешь.

Было ясно, что нечего медлить, пора переходить к делу.

— Тетя Далия, — произнес я, — в ваших руках счастье и радость целой человеческой жизни.

— Если твоей, то и слышать ничего не желаю.

— Нет, не моей. Родди Глоссопа. Примите участие в плане, или заговоре, который у меня в голове, и Родди запрыгает от счастья по своей клинике, точно барашек весенним днем.

Тетя Далия вздохнула и посмотрела на меня с подозрением.

— Который час? — спросила она.

Я взглянул на часы:

— Без четверти одиннадцать. А что?

— Просто я подумала, что напиваться в такой час слишком рано, даже для тебя.

— Да я и не думал напиваться.

— Не знаю. Разговариваешь ты как пьяный. У тебя есть при себе кусок мела?

Я ответил возмущенно:

— Нет, конечно. По-вашему, я всегда должен носить мел в кармане? Зачем он вам?

— Я хотела провести черту на полу и посмотреть, сможешь ли ты по ней пройти. Потому что я все больше убеждаюсь, что ты с утра залился по самые глаза. Скажи: «Шел Сол по шоссе».

Я сказал.

— Скажи: «На складе Скотта стоят сосуды со сладким соусом».

Я и это испытание выдержал.

— Ну, не знаю, — пожимает она плечами, — похоже, ты не более пьян, чем обычно. Но что ты тут такое плел насчет счастья и радости старины Глоссопа?

— На этот вопрос я могу вам дать исчерпывающий ответ. Начну с того, что вчера я услышал от Дживса одну историю, которая потрясла меня до глубины души. Нет, — поспешил я ее успокоить, — не про юношу из Калькутты. Она касается сердечных дел Родди. Вообще-то это длинная история, но я изложу ее в самом кратком, сжатом виде. И перед тем как начну рассказывать, хочу предупредить, что в правдивости ее вы можете не сомневаться, любое сообщение Дживса — это верняк, будто получено прямо от кота, проживающего в конюшне. И более того, в данном случае еще имеется подтверждение от мистера Добсона, глоссопского лакея. Вам знакома Мертл, леди Чаффнел?

— Да, я ее знаю.

— Они с Родди помолвлены.

— Слыхала.

— Они нежно любят друг друга.

— Ну и что?

— Сейчас объясню. Она решительно и бесповоротно отказывается пройти с ним об руку по центральному проходу в церкви, до тех пор пока его дочь Гонория не выйдет замуж.

Я ожидал, что при этом известии тетя Далия разинет рот от изумления. Так и произошло. Впервые ее вид показывал, что она не считает мои слова бредом тяжелобольного. Она всегда хорошо относилась к Р. Глоссопу и теперь была сражена известием, что он прочно и по самые уши сидит в луже. Не то чтобы она побелела с лица, нет, конечно, после того как она столько лет при любой погоде скакала по полям и лугам за собачьей сворой, это просто невозможно, но она шумно фыркнула, и вообще очевидно было, что она очень расстроилась.

— Бог ты мой! Это правда?

— Дживсу известно все досконально.

— Он что, знает вообще все?

— Да, наверно. На самом-то деле мамашу Чаффнел можно понять. Если бы, например, вы были новобрачной, согласились бы вы, чтобы в вашем гнездышке вместе с вами постоянно обитала Гонория?

— Нет, не согласилась бы.

— Вот то-то и оно. Так что, само собой, друзья и доброжелатели Родди должны предпринять шаги для того, чтобы выдать ее замуж. И тут мы подходим к главному. У меня есть план.

— Держу пари, что никуда не годный.

— Наоборот, блестящий. Меня осенило вчера вечером, когда вы рассказывали, что Блэр Эглстоун влюблен в Гонорию. На это обстоятельство я и возлагаю надежды.

— Иначе говоря, ты намерен выдать ее за Эглстоуна и таким образом от нее избавиться?

— Совершенно верно.

— Ничего не выйдет. Я же объяснила тебе, что он слишком робок, чтобы сделать предложение. У него не хватит духу даже рот открыть.

— Его надо на это подтолкнуть.

— И кто же его подтолкнет?

— Я. С вашей помощью.

Она в очередной раз задержала на мне пристальный взгляд, по-видимому, спрашивая себя, не насосался ли ее любимый племянник с утра пораньше соком виноградной лозы. Опасаясь новых скороговорок и проверок, я поспешил с разъяснениями.

— Мысль у меня такая. Я принимаюсь бешено ухаживать за Гонорией. Кормлю ее обедами и ужинами. Вожу в театры и ночные клубы. Преследую повсюду, как фамильное привидение, и липну к ней, точно пористый пластырь…

На этом месте мне послышалось, будто тетка пробормотала: «Бедная девушка!» — но я пренебрег помехой и продолжал:

— А вы между тем… Вы ведь будете иногда видеться с Эглстоуном?

— Я вижусь с ним ежедневно. Он приносит мне последние известия о своих взглядах на современных девушек.

— Значит, дело в шляпе. Он ведь уже открыл вам, вы говорили, душу и сообщил, что испытывает к Гонории более чем теплые и далеко не просто дружественные чувства, поэтому вам будет легче легкого навести разговор на эту тему. Вы по-матерински предостерегаете его, что он будет последним глупцом, если продолжит свою линию непризнания и допустит, чтобы тайна, как червь в бутоне, румянец на щеках его точила — это одно из Дживсовых выражений, по-моему, звучит неплохо, — и подчеркиваете, что ему следует набраться храбрости и немедленно заграбастать девушку, пока не перекрыт доступ, вам известно, что ваш племянник Бертрам обстреливает ее из тяжелых орудий и они могут в любой момент ударить по рукам. Пустите в ход побольше красноречия, и, по-моему, он не сможет не поддаться влиянию. Мы и оглянуться не успеем, как он бросится к ногам своей избранницы, чтобы излить накипевшие чувства.

Сирил Грули, младший партнер издательства «Попгуд и Грули» (Нью-Йорк, Медисон-авеню), отрабатывал легкий удар, используя вместо лунки гуттаперчевый стаканчик, но когда вошла Патриция Бинстед, его секретарша, оставил это занятие и крепко обнял ее — не потому, что издатели не могут спокойно видеть красивых девушек, а потому, что она была его невестой. Вернувшись из Райской долины, они собирались зайти в приличную церковь, а там — стать мужем и женой.

— Кто-то пришел? — спросил он, не разжимая объятий. — По делу?

— Да. Попгуда нет, а явился сам Дракула. Очень похож, один к одному. Вообще-то он профессор Пепперидж Фармер. Хочет подписать договор.

— Книги пишет?

— Вот, написал. Называется «Гипноз как способ раскрытия механизмов подсознания» и т. д. и т. п. Попгуд заменил на «Спать, спа-ать…». Говорит, так занятней.

— Несомненно.

— Примешь его?

— Конечно, моя королева.

— Да, Попгуд сказал, аванс — не больше двухсот долларов, — прибавила Патриция.

Через минуту-другую посетитель вошел в кабинет. Вид у него и впрямь был ужасный. Лицо — желтое, мрачное, в морщинах, глаза такие, что не дай Бог увидеть в темноте, да еще в пустынном месте. Но Грули часто общался с авторами и ко многому привык.

— Заходите, — с обычной любезностью сказал он. — Хорошо, что застали. Уезжаю в Райскую долину.

— Поиграть в гольф? — догадался профессор, взглянув на короткую клюшку.

— Да.

— Хорошо играете?

— О нет! Я печальный и особый случай. В теории знаю все, на практике — мажу.

— Надо низко держать голову.

— Томми Аткинс говорит то же самое, но она как-то не держится.

— Такова жизнь.

— Да, не подарок…

— Если вам угодно так выразиться.

— Угодно. Но перейдем к делу. Мисс Бинстед сообщила, что вы пришли подписать договор. Вот он. Кажется, все в порядке, только мы не оговорили сумму аванса.

— Что предлагаете вы?

— Сто долларов. Издавая такие книги, мы идем на риск. Поскольку в них нет любовной линии, нельзя изобразить на супере полуголую даму, что вызвало бы гневные статьи, которые резко повышают спрос. Кроме того, бумага дорожает, типография повышает цену, переплетчики… Что с вами? Почему вы жестикулируете?

— Есть французская кровь. С материнской стороны.

— Попробуйте сдерживаться. Как-то укачивает.

— Да? Очень интересно. Вижу, у вас закрываются глаза. Вы просто засыпаете! Засыпаете… засыпаете… засыпаете…

Проснулся Сирил часа в два. К счастью, Дракулы уже не было. Странно, подумал он, они ведь не договорились об авансе. Наверное, решили снова встретиться. И, выбросив это из головы, издатель взялся за клюшку, а позже, после ленча, уехал в Райскую долину.

В иллюстрированном буклете об отеле «Рай» прямо говорится, что эта долина — мир мечты, воплощение прекрасного, где широкие просторы, нежные ветерки и так далее даруют измученному горожанину новые силы. Красные шарики его крови плодятся с такой скоростью, что он ощущает je ne sais quoi[21] или, если хотите, bien etre[22], словно вышел из чистки. Мало того, буквально рядом с отелем можно поиграть в гольф за соответствующую плату.

Буклет не упоминает о том, что место это, сама площадка, поражает своими неудобствами. Соорудил ее один шотландец, видимо — из ненависти к человечеству придавший ей сходство с худшими, что есть на его родине. Привлечь она может игрока с высокими идеалами и неискоренимой тягой к преодолению препятствий. Первый же взгляд на нее вверг Сирила в то состояние, которое в науке именуют «мандраж». Он записался на завтрашний матч, он всегда на них записывался, вспоминая, что однажды сыграл очень хорошо, но мысль о том, что придется действовать при заматерелых мастерах, сама по себе вызывала ощущение, что примерно пятьдесят семь гусениц ползают вниз и вверх по спине. Можно сравнить его с дворнягой, попавшей на собачью выставку.

Утром, в день состязаний, он сидел на террасе без малейшего bien etre, не говоря je ne sais quoi, и вдруг увидел Эгнес Флек.

Познакомился он с ней почти сразу. Узнав, что он издатель, она заговорила о своей книге и спросила, не полистает ли он ее в свободное время. Грули знал по опыту, что корпулентные девицы пишут или слащавую муру, или что-то не совсем печатное. Тем самым, увидев ее, он быстро побежал в бар, а в дверях врезался ни в кого иного, как в профессора, который обрел еще более зловещий вил, поскольку был в шортах, багровой рубахе и панаме с пурпурной лентой.

Почему-то он удивился, хотя профессор мог приехать сюда, как всякий другой. Но нет; он был неуместен, словно вампир на садовом приеме или нетопырь на пикнике.

— И вы тут! — закричал Сирил. — Что с вами тогда случилось?

— В издательстве? — сказал профессор. — Заметив, что вы дремлете, я вышел на цыпочках, решив, что лучше встретиться в более удобной обстановке. Если вы подумали, что я здесь случайно, вы ошиблись. Я приехал, чтобы помочь вам с гольфом. Как-никак, я вам очень обязан.

— Вы? Мне?

— Обсудим позже. Скажите лучше, как игра. Есть успехи? Обычно Сирил не открывал душу едва знакомым людям, но сейчас не устоял. Профессор словно выдернул пробку, и все его страхи хлынули наружу, как имбирное пиво. Можно считать, что он лег на кушетку у психоаналитика, который берет двадцать пять долларов за полчаса. Пламенно и пылко он рассказал о состязаниях, описал мандраж и гусениц, а профессор внимательно слушал, иногда пощелкивая языком. Словом, хотя он напоминал творенье футуриста наутро после попойки (если у футуристов бывает тяжелое похмелье), сердце у него было чувствительное.

— Я играю с неким Сидни Макмердо, — говорил Сирил, — и очень боюсь. У меня уйдет по меньшей мере 115 ударов на раунд, и при каждом ударе этот Сидни будет смотреть на меня как на мокрицу. В общем, — завершил он рассказ, — я решил отказаться. Пусть это слабость, но я просто не выдержу.

Профессор похлопал его по плечу, но, прежде чем он что-то сказал, Сирила позвали к телефону. Вернулся он совершенно ошеломленный. Собеседник его пил лимонный сок и хотел его угостить, но он крикнул страшным голосом:

— Какие соки? Вы знаете, кто звонил? Мой старший партнер, Попгуд. Он удивился, почему я выписал вам пять тысяч аванса. Спрашивает: «Он что, вас загипнотизировал?»

Профессор улыбнулся, по идее — нежно, а по результату — так, словно у него болит живот.

— Ну конечно, мой дорогой. Обычная предосторожность. Чтобы получить большой аванс, издателя надо загипнотизировать. Это я и имел в виду, говоря, что вам обязан. Иначе я бы не приехал в место, где за какой-то сок дерут кучу денег. Попгуд недоволен?

— Еще бы.

— Жаль-жаль. Мог бы радоваться, что его деньги скрасили кому-то жизнь. Но Бог с ним, вернемся к нашим спортивным делам.

Человек с гандикапом двадцать четыре не может отвергнуть такое предложение.

— Помнится, вы говорили, — продолжал профессор, — что в теории вам все ясно. Верно ли это? Вы много читали?

— О гольфе — все, что только есть.

— Вы упомянули Томми Армора. Знакомы вам его советы?

— Я их знаю наизусть.

— Однако неуверенность мешает их выполнить?

— Видимо, да.

— Тогда все решается просто. Я снова загипнотизирую вас и внушу, что вам нипочем какой-то Макмердо. Взяв в руки клюшку, вы будете знать наверняка, что мяч попадет из пункта А в пункт Б самым коротким и лучшим путем. Кому вы хотели бы подражать? Арнольду Палмеру? Гэри Плэйеру? Джеку Никлаусу? Я бы посоветовал Палмера. Согласны? Значит, Палмер. Глаза у вас закрываются… Вы зевнули… Спать… спа-ать…

Райская долина была в самом лучшем виде (см. буклет), равно как и Сирил, стоявший у первой подставки, ожидая соперника. Выбирая клюшку, он признался старшему кэдди, что чувствует себя превосходно. И то сказать: подбородок выпячен, ноги твердо стоят на траве, кровяные тельца скачут и пляшут, словно мятежные студенты из Сайгона, Каира, Москвы, Панамы и других мест. Профессор не ошибся, предрекая уверенность Арнольда Палмера. Он был уверен в себе, как Палмер, Плэйер, Вентури, Никлаус и Тони Лем, слитые вместе.

Вскоре появился крупный человек, в котором он признал своего соперника, и солнечно ему улыбнулся.

— Мистер Макмердо? Здравствуйте, здравствуйте! Какая погода! Эти горные ветерки…

Новоприбывший издал звук, который издал бы слон, извлекающий ноги из топи. Сидни Макмердо был мрачен. Накануне Эгнес, его невеста, расторгла помолвку из-за ничтожного несовпадения вкусов. Он сказал, что ее книга — чистый бред, который надо сжечь поскорее, она же сказала, что это отнюдь не бред и больше им общаться не стоит. Сидни всегда огорчался, когда Эгнес расторгала помолвку, так как это отражалось на его игре.

Хотя бы сейчас: он полагал, что мяч полетит прямо к северу, а тот выбрал курс С-С-В. Пока он это обдумывал, Сирил начал свою речь.

— Не знаю, заметили вы, какую совершили ошибку, — приветливо сказал он. — Вот, смотрите.

Сказав все это, Сирил с неподдельным изяществом направил мяч прямо по фервею на двести восемьдесят ярдов.

— Видите? — спросил он.

В следующий раз он заговорил на четвертой лужайке, когда Сидни никак не мог вызволить мяч из ямы с песком. Совет он дал по доброте; все же тяжело видеть, как многообещающий игрок совершает глупые ошибки.

— Вы не приняли во внимание консистенцию песка, — сказал он. — От нее многое зависит. Если песок влажный или слежавшийся — это одно, если же он мягкий и сухой — это другое. Если он мягок, попытайтесь проникнуть в него дюйма на два дальше мяча, если слежался — дюйма на полтора.

Игра продолжалась. Перед двенадцатой лункой Сирил напомнил Сидни, что надо присогнуть колени, а перед шестнадцатой заметил, что нельзя сгибать их слишком сильно, ибо это нередко мешает ударять по мячу сверху. Когда оба дошли до восемнадцатой, у него нашелся совет, связанный с легким ударом.

— Легкий удар, Сидни, — сказал он, ощущая ту близость, которая велит называть друг друга по имени, — в немалой степени зависит от состояния души. Главное — уверенность. Не волнуйтесь, не напрягайтесь. Ни на мгновение не допускайте мысли, что вы можете промазать. Когда я бил пятьдесят пятый раз, я знал, что все в порядке. Я видел, как мяч летит к лунке. Пусть же и вас вдохновляет такое видение. Что ж, хорошо сыграли. Надо бы повторить. Я был в ударе, да, именно — в ударе.

Сидни Макмердо еще мрачнее нахмурил густые брови, глядя вслед Сирилу, удалявшемуся легкой походкой. Он повернулся к приятелю, который подошел к нему, и хрипло спросил:

— Кто этот тип?

— Такой Грули, — отвечал приятель. — Приехал в отпуск.

— Какой у него гандикап?

— Это я знаю, видел на доске. Двадцать четыре.

— Ой! — крикнул Сидни, хватаясь за горло. — Ой, умираю!

День выдался хороший. Небо сияло синевой, солнце — золотом, бабочки порхали, птицы ворковали, пчелы гудели — словом, природа благодушествовала, чем и отличалась от Фредди Трипвуда. Младший сын лорда Эмсворта сидел в своей двухместной машине у входа в замок и думал о собачьем корме. Рядом с ним сидела прекрасная овчарка.

Фредди приехал ненадолго. Женившись на прелестной дочери Доналдсона Собачьей Радости, он уехал в Америку, где и жил на Лонг-Айленде, трудясь для фирмы. Сейчас он был в Англии, потому что тесть решил расширить сферу влияния. Агги, его жена, соскучилась в замке за неделю и поджидала во Франции.

Вытирая ухо, которое лизнула овчарка, Фредди увидел, что по ступенькам идет изящный немолодой человек с моноклем в черной оправе. То был Галахад, его дядя, король лондонской богемы, которым издавна гордились театры, скачки и не очень чинные рестораны. Сестры (Констанс, Джулия, Дора, Гермиона и др.) считали его позором семьи, а Фредди очень любил, мало того — почитал, видя в нем неистощимый запас изобретательности.

— Так, так, юный Фредди, — сказал Галахад. — Куда ты везешь эту собаку?

— К Фэншоу.

— В Марлинг-холл? Это там живет хорошенькая девушка, с которой я тебя встретил?

— Да, Валерия. Старик Фэншоу — глава здешних охотников. Сам понимаешь, что это значит.

— Нет, не понимаю.

— Под его началом — несметное множество собак, и каждой нужен корм.

— Ты хочешь продать им свой товар?

— Еще бы! Дочку он любит, ни в чем ей не отказывает, а ей очень понравилась овчарка. Вот я и везу. Она обещала за это, что отец закажет массу корма.

— Фредди, это же не твоя собака! Агги оторвет тебе голову.

— Ничего, ничего. Я все продумал. Скажу, что она умерла, и раздобуду такую же. Ну, мне пора. До скорого! — И Фредди исчез в облаке дыма.

Галли задумался. Долгое общение с букмекерами и жучками воспитало в нем широту ума, но здесь и он покачал головой; а после этого, вернувшись в замок, немедленно встретил Биджа, дворецкого. Тот немного пыхтел, ибо спешил куда-то, а былую стройность утратил довольно давно.

— Мистер Фредерик уже уехал, сэр? — спросил он.

— Только что. А в чем дело?

— Телеграмма. Наверное — важная.

— Нет, вряд ли. Результаты бегов или что-нибудь в этом духе. Дайте мне, я передам.

И он пошел дальше. Он был общителен, ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Конечно, он мог поговорить с сестрой, она читала на террасе, но что-то подсказывало ему, что пользы, тем более — радости от этого не будет. Леди Констанс не ценила его рассказов о прошлом. Наконец, он решил пойти к брату Кларенсу, с которым всегда приятно обменяться мыслями, и нашел мечтательного пэра в библиотеке.

— А, вот ты где! — сказал он, на что лорд Эмсворт задрожал всем длинным телом и воскликнул:

— Это ты, Галахад!

— Я, и никто другой. В чем дело?

— Какое дело?

— Ты встревожен. Спокойный человек не вскакивает, как вспугнутая нимфа. Скажи мне все.

Граф обрадовался, он именно того и хотел.

— Это Конни, — произнес он. — Ты слышал, что она утром сказала?

— Я не выходил к завтраку.

— Значит, не слышал. Я как раз ел селедку, а она говорит: «Надо уволить Биджа».

— Что?! Биджа?

— Она говорит, «он нерасторопный», «нам нужен молодой проворный дворецкий». Это ей, не мне. Я просто охнул, селедкой подавился.

— Вполне естественно. Бландинг без Биджа? Этого быть не может. Бландинг с проворным дворецким? Подумать страшно! Так и вижу, юркий хлыщ, ходит колесом, слетает по перилам… Топни ногой, Кларенс.

— Кто, я? — спросил лорд Эмсворт. — Я не могу топать на Конни.

— А я могу, и топну. Нет, уволить Биджа! После восемнадцати лет беспорочной службы! Чудовищно.

— Она говорит, он получит пенсию.

— Пусть не утешает себя, ничего не выйдет. Да с таким же успехом можно уволить архиепископа Кентерберийского!

Он бушевал бы и дальше, но шаги на лестнице оповестили о том, что Фредди, вернувшись от Фэншоу, идет к себе. Лорд Эмсворт заморгал. Как многие отцы-аристократы, он плохо выносил младшего сына, и его раздражало, что в Америке тот приобрел какую-то прыть, какую-то такую скакучесть.

— Это Фредерик, — печально сказал он.

— У меня для него телеграмма, — сказал Галли. — Пойду отдам.

— Пойди, — согласился брат. — А я посмотрю на цветы. Ушел он в розовый сад и принялся нюхать розы, что всегда его радовало, но сейчас не принесло утешения. Тогда он вернулся и взял с полки любимую книгу про свиней; но и она не помогла. Мысль о том, как дворецкий исчезает из замка, терзала его — хотя слово «исчезать» не очень подходило к корпулентному Биджу.

Печальную задумчивость прервал тот, кто ее вызвал.

— Простите, милорд, — сказал Бидж. — Мистер Галахад просит вас зайти к нему в курительную.

— Почему он сюда не идет?

— Он вывихнул ногу, милорд. Они с мистером Фредериком упали с лестницы.

— Как же это они?

— Мистер Галахад протянул мистеру Фредерику телеграмму. Мистер Фредерик ее открыл, закричал, зашатался и вцепился в мистера Галахада. Ногу он тоже вывихнул. Лежит в постели.

— Ой Господи! Им больно?

— Насколько я понимаю, острая боль прошла. Их лечит судомойка. Она — маленькая фея.

— Кто?

— Маленькая фея, милорд. Разновидность девочек-скаутов. Умеют оказывать первую помощь.

— Какую? А, первую! — сказал лорд Эмсворт, читая между строк. — Всякие бинты, да?

— Именно бинты, милорд.

Когда граф добрался до курительной, фея завершила свой труд и ушла к «Звездам экрана». Галли лежал на тахте, довольно веселый, и курил сигару.

— Бидж говорит, ты упал, — сообщил лорд Эмсворт.

— А что поделаешь, когда в тебя вцепляется безмозглый племянник?

— Бидж думает, он получил неприятную телеграмму.

— Это верно. От Агги.

— Агги? Странное имя…

— Все родители. Провели там медовый месяц.

— А, я слышал! Это водопад. По нему катаются в бочках. Неприятно, но можно привыкнуть. А чем плоха телеграмма?

— Послезавтра Агги будет здесь.

— Это хорошо.

— Для Фредди — нет. Он отдал ее собаку Валерии Фэншоу.

— Кто такая Валерия Фэншоу?

— Дочь полковника из Марлинг-холла. Ты с ним знаком?

— Нет, — отвечал граф, который очень старался ни с кем не знакомиться. — А почему Франсис не хочет, чтобы Фредерик давал собаку?

— Ниагара. Не вообще собаку, а ее, Ниагарину. Личную и любимую овчарку. Все бы ничего, если бы Валерия была в очках и в веснушках, — но нет! Волосы — золотые, глаза — синие, а годы охоты, рыбной ловли, плаванья, тенниса и гольфа придали ей невиданную стройность. Твоя невестка не любит, чтобы ее муж вступал в нежную дружбу с такими красавицами. Если она узнает, что Фредди дарит Валерии ее собак, она с ним разведется.

— Что ты!

— Да-да. Американке это — раз плюнуть.

— Ой Господи! Что же он будет делать?

— Ну во-первых, Доналдсон его выгонит. Вернется сюда.

— Куда, в замок? — заволновался граф. — Ой!

— Вот видишь, положение серьезное. Но не волнуйся, я нашел выход. Мы вернем собаку.

— Ты попросишь эту Розалию ее отдать?

— Не совсем. Это бесполезно. Мы ее украдем, конкретней — ты.

— Я?!

— А кто же еще? Мы с Фредди лежим в постели, Конни не согласится. Ты, больше некому. Быстрый разум уже подсказал тебе, что надо сделать. Когда у людей есть собака, они выпускают ее погулять на ночь.

— Выпускают?

— Неукоснительно. Иначе погибнут ковры. Каждая собака выходит перед сном, посмею предположить — черным ходом.

— Каким ходом?

— Черным.

— А, черным! Да-да, конечно.

— Следовательно, часов в десять ты к нему подходишь. Ждешь собаку, хватаешь, возвращаешься.

Лорд Эмсворт разволновался.

— Галахад! — вскричал он.

— При чем тут «Галахад»? Выбора нет и не будет. Неужели ты хочешь, чтобы Фредди погиб? А, дрожишь! Так я и думал. В конце концов, что тут такого? Постоять у дверей, привести собаку. Ребенок, и тот справится. Если бы не тайна, я бы поручил это фее.

— А вдруг собака не пойдет?

— Я об этом подумал. Покапай на брюки анисовых капель. Собаки их очень любят.

— У меня нет капель.

— У Биджа есть. Он никогда ни о чем не спрашивает, не то что проворный молодой дворецкий. — И Галли нажал звонок.

Если не считать того, что он был элегантно одет и явно преуспевал, человек, шествующий шагах в трех впереди меня по Пиккадилли, был как две капли воды похож на моего старого друга Стэнли Фиверстоунхо Укриджа, а потому я подумал про двойников и от нечего делать прикинул, во что превратился бы мой маленький мирок, если бы их в нем оказалось двое, но тут двойник остановился перед витриной табачного магазина, и я узнал в нем Укриджа. Я уже несколько месяцев не видел сего потрепанного мужа гнева, и, хотя мой ангел-хранитель нашептывал мне, что, выдав свое присутствие, я неминуемо буду нагрет на пять, а то и на десять шиллингов взаймы, моя ладонь похлопала его по плечу.

Обычно, если хлопнуть Укриджа по плечу, он взвивается в воздух минимум на шесть дюймов: нечистая совесть подсказывает ему, что случилось наихудшее и его грехи настигли его. Однако теперь он просиял, будто для полного счастья ему не хватало только моей ладони на его плече.

— Корки, старый конь! — вскричал он. — Именно тот человек, которого я хотел увидеть. Зайдем сюда, я приобрету зажигалку, а тогда ты сможешь перекусить со мной. А когда я говорю «перекусить», то не подразумеваю чашку кофе и булочку с маслом, которыми ты обходишься в эти часы, а нечто куда ближе к вавилонской оргии.

Мы вошли в магазин, и он заплатил за зажигалку из бумажника, опухшего от наличности.

— А теперь, — сказал он, — перекусон, на который я намекнул. До «Ритца» рукой подать.

Возможно, мне не хватало светского такта, но, когда мы водворились за столиком и Укридж назаказал всякой всячины, я принялся отгадывать тайну такой его состоятельности. Мне пришло в голову, что он, возможно, вновь поселился у своей тетки, мисс Джулии Укридж, богатой романистки, и я спросил его, так ли это.

Он ответил, что нет.

— Так откуда у тебя такие деньжищи?

— Плоды честного труда, малышок, или, во всяком случае, того, что выглядело честным трудом, когда я за него взялся. Оплата была приличной. Десять фунтов в неделю и никаких расходов, так как оплатой счетов, естественно, занимался Перси. А мне оставались розы.

— Что еще за Перси?

— Мой наниматель, а доверил он мне продажу антикварной мебели. Результат моей встречи со Стаутом, дворецким моей тетки, в пивной. И каждому начинающему жизнь молодому человеку я настойчиво советую неуклонно посещать пивные, поскольку заранее неизвестно, не обнаружится ли там кто-то, кто окажется вам полезен. Войдя в заведение, я несколько минут изливал все мое красноречие и убедительность на Флосси, буфетчицу, уламывая ее пометить стоимость моего возлияния мелком на черной доске, поскольку мои финансы в тот момент барахтались на мели. Далось мне это нелегко. Я превзошел себя. Но в конце концов верх остался за мной, и я направился к выбранному мной столику с пенящейся кружкой в руке. Тут меня окликнул один субчик, и с некоторым удивлением я узнал в нем мажордома моей тетки Джулии.

— Приветик, — сказал я, — а почему вы не мажордомите?

Выяснилось, что он более не занимает этот пост. Тетя Джулия его выгнала. Меня это не удивило, поскольку она завзятая выгоняльщица. Вероятно, ты помнишь, что она вышвыривала меня из своего дома не один, а множество раз. А потому я сказал лишь «не повезло», или что-то в этом духе, и мы поболтали о том о сем. Он спросил, где я проживаю теперь, я объяснил, и после приятной четверти часа мы расстались — он пошел повидаться с братом, во всяком случае, он упомянул, что направляется к брату с этой целью, а я — просочиться в министерство иностранных дел, чтобы куснуть Джорджа Таппера на фунт, что мне, к счастью, и удалось, так как по удачному стечению обстоятельств он был в радужном настроении. В других случаях обратишься к Таппи по поводу небольшого займа, а он расстроен до чертиков, потому что таинственные незнакомки под вуалями разлямзили его секретные договора, и в таких ситуациях очень трудно подчинить его своей воле.

Пополнив ресурсы, я теперь получил возможность уплатить моей квартирной хозяйке пустячный должок, и, когда вечером она заглянула ко мне, пока, покуривая трубку, я томился желанием обрести рабочий капитал, я встретил ее взгляд не дрогнув.

Однако она пришла не обсуждать финансовые вопросы, а сказать, что внизу джентльмен, который желает меня видеть, и, не скрою, это заставило меня призадуматься. При нынешней всемирной нехватке наличных денег — сказывающейся на нас всех — я был вынужден воздержаться от уплаты по двум-трем счетам, и внизу меня вполне мог подстерегать кредитор, встреча с которым была бы совершенно лишней.

— А что он за человек? — спросил я, а она ответила, что хрипловатый, из чего я никакого вывода сделать не смог, а когда она добавила, что сообщила ему, что я дома, я сказал, чтобы она пригласила его подняться, и несколько секунд спустя вошел типчик, который вполне мог бы сойти за брата Стаута. И неудивительно, потому что он им и оказался.

— Здрасьте, — сказал он, и я понял, почему миссис Как-бишьеетам назвала его хрипловатым. Голос у него был хриплый и глухой. Ларингит или что-то еще, подумал я.

— Фамилия Стаут, — продолжал он. — По-моему, вы знаете моего брата Ораса.

— Боже великий! — сказал я. — Его имя Орас?

— Верно. А мое — Перси.

— И вы тоже дворецкий?

— Букмекер на стоячих трибунах. Вернее, был.

— Вы ушли на покой?

— Временно. Сорвал голос, выкрикивая ставки. Потому, собственно, я и пришел.

И он поведал очень странную историю. По-видимому, один его клиент играл в кредит — как часто я желал, чтобы букмеки позволяли мне это! — и задолжал Перси кругленькую сумму, так что в конце концов расплатился с ним антикварной мебелью. Перси она была ни к чему, и он горел нетерпением распродать ее, если цена окажется подходящей, а чтобы сделать цену подходящей, ему требовались услуги кого-то убедительно красноречивого — кто-то, у кого язык хорошо подвешен, так он выразился, — чтобы он распродал мебель за него. Ведь, разумеется, сам он этого не мог, поскольку его голосовые связки подставили ему ножку. А его брат Орас, который слышал меня в действии, считал, что продолжать поиски им не надо. Человек, сказал Орас, который способен добиться, чтобы Флосси налила ему в кредит пинту портера, именно тот, кого ищет Перси. Он знал, что Флосси — девушка, выкованная из железа и стали, глухая к самым страстным мольбам. И если б он не слышал все собственными ушами, то никогда бы не поверил, что такое возможно.

— Ну, так как? — спросил Перси.

Ты меня знаешь, Корки. В первую и главную очередь — прозорливый деловой человек. «А что это даст мне?» — осведомился я. Он сказал, что будет выплачивать мне комиссионные. Я сказал, что предпочту получать твердое жалованье, а когда он предложил пять фунтов в неделю со столом и кровом вдобавок, я еле удержался от того, чтобы тут же не ухватиться за это предложение, поскольку я уже упоминал, что мое финансовое положение было стесненным. Но я сумел высокомерно фыркнуть, и в конце концов мне удалось выцыганить у него десять фунтов.

— Вы сказали, стол и кров, — напомнил я. — Так где мне предстоит столоваться и укрываться?

Это, сказал он, самая заманчивая часть нашего договора. Он не собирался арендовать магазин в столице, а предполагал устроить выставку своих товаров в каком-нибудь коттедже в Кенте, снабженном жимолостью, розами и прочими причиндалами. Проследить ход его мысли было нетрудно. Автомобилисты там косяками валят то туда, то сюда, и, уж конечно, хотя бы некоторые, увидев объявление на воротах «Продажа антикварной мебели. Подлинность периода гарантируется», остановятся и купят. Моя тетка Джулия — большая любительница старинной мебели, и я знал, что она частенько обнаруживает что-нибудь стоящее в этих придорожных дворцах антиквариата. Идея понравилась мне более чем, а он сказал, что и он того же мнения. Ибо, заметь, Корки, хотя мы с тобой не хотели бы, чтобы нас даже покойниками увидели в канаве рядом с каким-нибудь антиквариатом средней руки, имеются орды полоумных, которые ценят этот хлам чрезвычайно высоко. Из чего следует, как я часто повторяю, миру требуются всякие и разные. Я сказал себе, что дело стоящее, и хлопнул его по спине. Он хлопнул меня по спине. Я потряс его руку. Он потряс мою руку. И — превратив все это в истинный пир любви — он вручил мне пять фунтов аванса. Вторая половина следующего дня застала меня уже в коттедже «Розмарин» в окрестностях Танбридж-Уэллса[23], поплевывающим на ладони.

Мои розовые ожидания полностью оправдались. По солидному комфорту ничто не сравнится с уютным обиталищем холостяка. У женщин, бесспорно, есть свои достоинства, но, если тебя влечет приятная жизнь, в доме они абсолютно лишние. Все время требуют, чтобы ты хорошо вытирал ноги, и не любят, чтобы ты садился за стол без пиджака. В коттедже «Розмарин» подобные ограничения нас не стесняли. Приют Свободы — вот чем он был.

Мы зажили счастливой маленькой коммуной. У Перси был неистощимый запас отличных историй, накопленных за долгие годы на ипподромных трибунах, а Орас, хотя и оказался не столь блистательным собеседником, зато отлично играл на губной гармонике. А мне и в голову не приходило, что дворецкие способны на подобное. Четвертым членом нашей компании был внушительный субъект по имени Эрб, который ошивался вокруг Перси в качестве напоминальщика. На случай, если этот термин для тебя нов, то он подразумевает следующее: если бы ты задолжал Перси пятерку после заезда в Пламптоне и не выложил бы ее с похвальной быстротой, то Эрб незамедлительно начал бы дышать тебе в спину. Он был одним из тех сильных молчаливых мужчин, которые молчат, пока с ними не заговорят, хотя и тогда чаще продолжают хранить молчание, но, к счастью, он неплохо играл в бридж, а потому после ужина мы могли образовать необходимую четверку. Эрб был вице-президентом по кухонной части, и я не пожелаю лучших свиных отбивных, чем те, которые поджаривал он. Просто таяли во рту.

Да, это была идиллическая жизнь, и мы предавались ей сполна. Лишь одно облако омрачало ее — тот факт, что торговля могла бы идти побойчее. Я продал несколько жутких предметов, но дважды допустил, чтобы перспективные покупатели ускользнули от меня, а потому несколько тревожился. Я не хотел, чтобы Перси пришел к заключению, что, возложив продажу на меня, он допустил ошибку. Когда на карту была поставлена колоссальная сумма в десять фунтов, мне следовало побыстрее поразмыслить, и вскоре я обнаружил причины неудач. Моим рекомендациям не хватало профессиональной ноты.

Ты же знаешь, как это бывает, когда ты покупаешь старую мебель. Ты ждешь, что типус, ее продающий, не поскупится на массу заумностей, которые ни черта не значат, но тебе представляются обязательными. Ну, практически совсем так, как при покупке автомобиля. Если тебя не оглушат изобилием сведений о рессорах, и коробках передач, и дифференциалах, и карданных валах, ты заподозришь ловушку и заявишь типусу, что подумаешь и дашь ему знать.

По счастью, этот пробел в моем методе я мог восполнить без всякого труда. У тети Джулии целые полки были забиты книгами про старинную мебель, которые я мог заимствовать и выдалбливать, таким способом приобретя требуемый двойной язык, а потому на следующее утро я отбыл в «Кедры», Уимблдон-Коммон, исполненный трудолюбия и воли к победе.

По прибытии я с сожалением услышал от преемника Ораса, что она слегла с тяжелой простудой, но он поднялся доложить ей обо мне, а затем спустился сказать, что она может уделить мне пять минут — и не больше, так как ждет врача. А потому я поднялся к ней, и оказалось, что она нюхает эвкалиптовые листья, все время чихает и явно чувствует себя скверно. Однако страдания не сломили ее дух, поскольку для начала она сообщила, что не даст мне ни пенни, и я с огорчением убедился, что инцидент с французскими часами еще не исчерпан. Какими французскими часами? Ну, теми, которые, нуждаясь в тот момент в некоторой толике капитала, я позаимствовал в одной из комнат для гостей в полной уверенности, что их отсутствие останется незамеченным. Но теперь я поспешил заверить ее, что у меня нет ни малейшего намерения куснуть ее, и некоторое напряжение, грозившее омрачить беседу, смягчилось.

— Однако я действительно приехал с целью попросить вас кое о чем, тетя Джулия, — сказал я. — Вы не разрешите мне взять парочку-другую ваших книг о старинной мебели? Я скоро их верну.

Она скептически чихнула.

— Или заложишь, — сказала она. — С каких это пор ты интересуешься старинной мебелью?

— Я ее продаю.

— Ты ее ПРОДАЕШЬ?! — отозвалась она, точно эхо в швейцарских горах. — Ты хочешь сказать, что работаешь в магазине?

— Ну, не то чтобы очень в магазине. Мы ведем свое дело в коттедже — коттедж «Розмарин» у дороги неподалеку от Танбридж-Уэлса. Таким способом мы привлекаем покупателей на колесах. Непосредственно продажа поручена мне, и пока я справляюсь превосходно, но все-таки мои успехи меня не вполне удовлетворяют. Я чувствую необходимость в более точной терминологии, и вчера ночью меня осенило, что, прочитав парочку-другую ваших книг, я смогу придать моим рекомендациям еще большую убедительность. Так что, если вы разрешите мне выбрать кое-что из вашей библиотеки…

Она опять чихнула, но на этот раз заметно мягче, и сказала, что, если я действительно занимаюсь настоящей работой, она, безусловно, будет рада помочь мне, и прибавила — в очень дурном тоне, подумал я, — что мне давно пора бросить мои дурацкие затеи и перестать зря тратить мою жизнь, как я ее тратил до сих пор. Конечно, я мог бы указать ей, что на протяжении любого дня не найдется минуты, кроме разве тех, когда я позволяю себе ненадолго расслабиться с пенящейся кружкой в пивной, когда бы я ни размышлял над каким-нибудь внушительным планом, который принесет мне богатство и власть, но бесчеловечно возражать женщине, страдающей от тяжелой простуды.

— Завтра я, если буду чувствовать себя лучше, — сказала она, — приеду посмотреть твои антикварные вещи.

— Правда? Это было бы чудесно.

— Или послезавтра. Но просто поразительное совпадение, что ты продаешь антикварную мебель, так как…

— Да, просто поразительно, что я повстречался со Стаутом…

— Стаутом? Моим дворецким?

— Вашим бывшим дворецким. Он дал мне понять, что вы его рассчитали.

Она мрачно чихнула.

— Еще бы! Разреши, я скажу тебе, что произошло…

— Нет, разрешите мне сказать вам, что произошло, — сказал я и описал обстоятельства моей встречи с Орасом, предусмотрительно заменив пивную молочным баром. — Я вел дискуссию с субъектом за соседним столиком, — завершил я эту увлекательную повесть, — и мое красноречие так подействовало на Ораса, что он тут же спросил меня, не соглашусь ли я переехать в коттедж «Розмарин», чтобы продавать антикварную мебель. У него есть брат, недавно приобретший ее в больших количествах.

— Что-о!!!

Она села на постели, ее глаза, хотя и слезились, засверкали привычным огнем во всю силу. Было ясно, что она намерена сказать что-то весомое, но тут открылась дверь, и появился медик, а я, полагая, что им лучше остаться с глазу на глаз, ускакал, забрал книги и дернул в широкие вольные просторы.

В конце улицы виднелась телефонная будка, я вошел в нее и позвонил Перси. Эти междугородние звонки стоят недешево, но я рассудил, что он должен узнать счастливую новость безотлагательно, невзирая ни на какие расходы. Трубку взял Орас, я известил его о грядущей великой радости.

— Я навестил мою тетю, — сказал я.

— О? — сказал он.

— У нее тяжелая простуда, — сказал я.

— А! — сказал он, и мне почудилась довольная нота в его голосе, словно он одобрял Небеса, преподавшие ей весомый урок, который научит ее в будущем не вышвыривать хороших людей вон без рекомендаций.

— Но она думает, что завтра будет здорова, — добавил я, — и, как только перестанет шмыгать носом, а температура вернется к нормальной, она приедет посмотреть, что у нас имеется. Мне не нужно объяснять вам, что из этого воспоследует. Больше всего на свете после своих романов она любит старую мебель. Для нее она — как валерианка для кошки. Покажите ей кресло, в котором никто не сумеет устроиться поудобнее, и при условии, что его смастерил Чиппендейл, если я не переврал фамилию, она заплатит столько, сколько за него запросят. Вполне вероятно, что она купит весь наш заказ, потратив княжеские суммы на каждый предмет. Я бывал с ней на распродажах и собственными глазами видел, как она швыряется наличностью, будто пьяный моряк. Я, разумеется, знаю, что вы думаете. Вы чувствуете, что вам будет мучительно встретиться с ней после того, что произошло между вами, но вы должны стиснуть зубы и вытерпеть все, как подобает мужчине. Мы все трудимся на благо предприятия, и потому… Алло! Алло!.. Вы слушаете?

Он не слушал. Он повесил трубку. Таинственное поведение, подумал я, и крайне огорчительное для того, кто, подобно мне, ожидал услышать радостные песнопения. Однако сам я пребывал на эмпиреях, так что нелепое поведение всяких там дворецких оставило меня равнодушным, и, чувствуя, что имеется веский повод праздновать, я отправился в министерство иностранных дел, отдал Джорджу Тапперу его два фунта и повел его перекусить.

Перекусон получился довольно унылым, так как Таппи не сказал и двух слов. Он выглядел ошалелым. То же самое я замечал и раньше у типусов, которым возвращал небольшие должки. Они пребывали в трансе, словно после какого-то великого духовного откровения. С чего бы? Однако один безмолвствующий Таппи не мог угасить мое чудесное настроение, и я великолепно себя чувствовал, когда часа через два переступил порог коттеджа «Розмарин».

— Эге-ге-гей! — закричал я. — Я вернулся!

Вместо ожидаемых приветственных воплей — естественно, не от Эрба, но, безусловно, от Ораса и Перси, — ответом мне была глубокая тишина. Конечно, все трое могли пойти погулять, но это казалось маловероятным — хотя Перси иногда любил поразмять ноги, Орас и Эрб с того момента, как мы поселились тут, ни разу не выходили на вольный воздух.

И пока я стоял и ломал голову над этой странностью, мне бросилось в глаза, что за исключением одного так называемого ломберного столика вся мебель тоже бесследно исчезла. Признаюсь тебе, Корки, я был озадачен. Я ничего не понимал и продолжал ничего не понимать, когда вдруг почувствовал — ну, ты знаешь, как это бывает, — что я тут не один, и, обернувшись, убедился, что предчувствие меня не обмануло. Рядом со мной стоял полицейский.

Бывали времена, не стану от тебя скрывать, когда от подобного зрелища мороз пробрал бы меня до мозга костей: ведь едва блюстители порядка начнут выскакивать неведомо откуда, произойти может что угодно. И неопровержимым доказательством кристальной чистоты моей совести служит факт, что я, не дрогнув, приветствовал его бодрым:

— Добрый вечер, констебль!

— Добрый вечер, сэр, — ответил он учтиво, — это коттедж «Розмарин»?

— В точку. Чем могу вам помочь?

— Я пришел по поручению мисс Джулии Укридж.

Мне показалось странным, что у тети Джулии завелись какие-то дела с полицией, однако тетки заведомо способны вытворять жутчайшие вещи, а потому я отозвался на эту информацию вежливым «Неужели?», добавив, что она связана со мной узами крови, будучи бесспорной сестрой моего покойного отца. А он сказал:

— Так, значит? — и высказал мнение, что мир тесен, с чем я от души согласился.

— Она говорила о том, что собирается навестить меня тут.

— Я так и понял, сэр. Но сама она приехать не смогла, а потому послала горничную со списком. У нее тяжелая простуда.

— Вероятно, заразилась от моей тети.

— Сэр?

— Вы сказали, что у горничной тяжелая простуда.

— Нет, сэр, тяжелая простуда у мисс Укридж.

— А! Теперь все разъяснилось. Но зачем она послала горничную?

— Доставить нам список похищенных предметов.

Не знаю, как ты, Корки, но чуть только кто-то в моем присутствии упоминает похищенные предметы, как меня охватывает томительное предчувствие. Я смотрел на полицейского, а заметная часть моей спины покрывалась гусиной кожей.

— Похищенных предметов?

— Ряд ценных предметов мебели. Их называют антиквариатом. Собственность вашей тети, сэр. Их забрали из ее резиденции на Уимблдон-Коммон во время ее отсутствия. Согласно ее утверждению, она уехала в Брюссель для присутствия на одной из тех конференций, которые устраивают писатели, поскольку она писательница, насколько я понял, и оставила дом под присмотром дворецкого. Когда она вернулась, ценные предметы антикварной мебели отсутствовали. Опрошенный дворецкий показал, что он взял выходной на вторую половину дня и отправился на собачьи бега, и никто не мог бы удивиться сильнее него, когда он вернулся и обнаружил, что предметы были похищены. Конечно, он уволен, но это лишь в слабой степени облегчило мисс Укридж ее утрату. Как говорится, лучше никогда, чем поздно. На чем до нынешнего утра все и кончилось. Но нынешним утром, исходя из полученной информации, указанная дама заподозрила, что похищенные предметы находятся вот в этом коттедже «Розмарин», и она связалась с тамошней полицией, каковая связалась с нами. Видите ли, она считает, что это сделал дворецкий. С помощью сообщника, имею я в виду, и они вдвоем скрылись с похищенными предметами, надо полагать в простом фургоне.

По-моему, Корки, как-то раз я спросил тебя, случалось ли тебе во время политической дискуссии в пивной вдруг получить в нос, и, если память мне не изменяет, ты ответил отрицательно. Но я получал — дважды — и оба раза чувствовал себя оглушенным и ошеломленным, как Джордж Таппер, когда я вернул ему два фунта, которые он мне одолжил, и пригласил его перекусить вместе. Иллюзия, будто крыша провалилась и угодила мне на голову, была до чрезвычайности убедительной.

Впиваясь в констебля взглядом, полным ужаса, я словно бы смотрел на двух констеблей, отбивающих чечетку.

Ибо его слова сняли повязку с моих глаз. И Орас с Перси предстали передо мной не как приятные деловые партнеры, но в своей подлинной сущности — волк в шкуре дворецкого, и букмек, не умеющий различать между добром и злом. Да-да, как ты говоришь, иногда обстоятельства принуждали меня лямзить пустяковые безделки, вроде часов моей тетки, но существует четкая граница между заимствованием часов и очищением дома от разнообразных предметов антикварной мебели. Без сомнения, они осуществили это именно так, как сказал констебль, и было это до абсурда просто. Никаких затруднений. Нет, Корки, ты ошибаешься. Я вовсе не жалею, что сам до этого не додумался. Я бы презрел подобный поступок, даже зная, что весь этот хлам полностью застрахован и моей тетке будет без него куда легче жить.

— Вот только одно, — продолжал полицейский, — я не вижу здесь никакой антикварной мебели. Только столик, но он в списке не значится. А если бы тут была антикварная мебель, вы бы ее заметили. Похоже, меня послали не по тому адресу, — сказал он и, выразив сожаление, что побеспокоил меня, взгромоздился на свой велосипед и укатил.

Он оставил меня, как ты легко можешь вообразить, в полном смятении мыслей, и ты, вероятно, полагаешь, будто темными кругами под глазами я был обязан открытию, что непотребный букмек подначил меня на продажу ворованной мебели и я тем самым мог получить значительный срок в качестве пособника, или как они это там называют. Отнюдь нет. Да, это было достаточно скверно, но куда хуже была мысль, что мой наниматель смылся, не заплатив мне за последние шесть недель. Видишь ли, когда мы заключали это наше джентльменское соглашение, он сказал, что предпочел бы, если я не возражаю, уплатить мне кругленькую сумму по истечении моего пребывания на посту, а не мелочиться из недели в неделю, и я не стал возражать. Конечно, я допустил глупость. Корки, старый конь, я настаиваю: заруби у себя на носу — когда кто-то явится предложить тебе деньги, хватай немедленно и ни под каким видом не соглашайся на более позднюю выплату. Только так у тебя есть верный шанс обрючить наличные.

Ну, как я упомянул, я стоял там, испивая горькую чашу, и, пока испивал, на дороге остановился автомобиль, и по дорожке к коттеджу направился высокий седеющий мужчина со странно изогнутыми губами, будто он только что проглотил тухлую устрицу и сожалеет об этом.

— Я вижу, вы предлагаете антикварную мебель, — сказал он. — Так где вы ее держите?

Я как раз собирался сказать ему, что она вся распродана, но тут он увидел ломберный столик.

— Как будто неплохая вещица, — сказал он, и я заметил в его глазах тот особый блеск коллекционера антикварной мебели, который так часто наблюдал в глазах моей тети Джулии на распродажах, и весь затрепетал от волос до подметок.

Ты столько раз подчеркивал молниеносность моего мозга и мою стремительную находчивость, Корки… Ну, если не ты, значит, кто-то другой… И не думаю, что когда-либо я был так быстр, как в тот момент. Что-то вроде ослепительной вспышки подсказало мне, что, сумей я загнать ломберный столик Перси за сумму, равную его долгу мне, все будет улажено и мое положение стабилизируется.

— Да уж, прекрасная штучка, — сказал я. И дальше дал себе волю. Мной владело вдохновение. Не думаю, что когда-либо прежде я был столь убедителен, даже когда страстно внушал Флосси, что кредит — кровь коммерции. Золотые слова струились сами собой, и я видел, что завел его. Казалось, не миновало и секунды, а он успел вынуть чековую книжку и уже выписывал мне чек на шестьдесят фунтов.

— На кого мне его выписывать? — спросил он.

А я сказал:

— На С.Ф. Укриджа.

И он выписал и сказал мне, куда послать столик — куда-то в лондонский район Мейфэр, — и мы расстались самым сердечным образом.

После его отъезда не прошло и десяти минут, как появился — как ты думаешь, кто? — Перси! Да, Перси собственной персоной, типчик, которого я никак не ждал увидеть. Мне кажется, я его тебе не описывал, но, в общем и целом, он был вылитый Санта-Клаус, только бритый, и теперь он даже еще больше смахивал на Санта-Клауса.

Просто бурлил доброжелательством и joie de vivre[24]. Он не смог бы более сиять счастьем, даже если бы фаворит, на которого были поставлены колоссальные суммы, вдруг ушиб копыто о барьер и пришел последним.

— Привет, петушок, — сказал он. — Так ты вернулся?

Ты, возможно, полагаешь, что после информации, полученной от блюстителя порядка, я начал с места в карьер упрекать его за преступную деятельность и убеждать, чтобы впредь он следовал призывам лучшей части своей натуры, но я воздержался — отчасти потому, что взывать к лучшей части натуры букмека дело безнадежное, но в основном потому, что хотел тут же привести наши финансовые отношения в порядок. Первое — в первую очередь, таков мой неизменный девиз.

— Ты! — сказал я. — А я думал, ты смылся.

Ты когда-нибудь видел букмека, пораженного в самую душу? Я до той минуты не видел. Он был оскорблен до ее глубины. Есть одно словечко, к которому моя тетка любит прибегать в своих романах, когда герой сморозит героине что-нибудь не то и она разозлится. Она… Как это?.. «Вознегодовала» — вот это словцо. Перси вознегодовал.

— Кто? Я? — сказал он. — Не уплатив тебе твои деньги? Ты за кого меня держишь — за нечестного человека?

Я извинился, объяснил, что когда я вернулся и обнаружил, что его нет, а вся мебель увезена, это, естественно, дало толчок определенному ходу мыслей.

— Так я же должен был убрать товар до приезда твоей тетки, верно? Сколько я тебе должен? Шестьдесят фунтов, верно? Вот, получай. — Он вытащил бумажник величиной со слона. — А что это у тебя тут?

Провалиться мне, если в вихре чувств, когда я его увидел, чек личности с изогнутыми губами совсем не вылетел у меня из головы. Я поставил свою подпись стремительной авторучкой и придвинул чек к нему. Он посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Что это?

— Я только что продал ломберный столик проезжему в автомобиле.

— Умница, — сказал Перси. — Я знал, что не ошибся, когда сделал тебя вице-президентом по продаже. Этот столик висел у меня на шее уж не знаю сколько месяцев. Взял его в счет безнадежного долга. И сколько ты получил за него? — Он поглядел на чек. — Шестьдесят фунтов? Чудненько. А я — всего сорок.

— А?

— С проезжего, которому продал его сегодня утром.

— Ты продал его проезжему сегодня утром?

— Именно.

— Так кто из них его получит?

— Ну, твой, конечно. Он заплатил больше. Мы должны поступать по-честному.

— И ты вернешь своему сорок фунтов?

— Не говори глупостей, — сказал Перси и, конечно, продолжал бы пенять мне, но в этот момент появился еще один посетитель, костлявый, жилистый, очкастый субъект, и по виду профессор или кто-то из той же компании.

— Вижу, вы предлагаете антикварную мебель, — сказал он. — Я хотел бы взглянуть на… А! — перебил он себя, увидев столик. Полапал его, где только мог, перевернул вверх ножками и даже как будто собрался обнюхать.

— Чудесно, — сказал он. — Великолепная работа.

— Восемьдесят фунтов, и он ваш, — сказал Перси.

Профессор улыбнулся одной из этих мягких улыбок:

— Боюсь, он вряд ли стоит столько. Называя его чудесным и великолепным, я подразумевал работу Танси. Айка Танси. Возможно, лучшего современного поставщика антикварной мебели. На первый взгляд я бы сказал, что это его средний период.

Перси пустил парочку пузырей.

— То есть это что — подделка? Но мне сказали…

— Что бы вам ни сказали, говоривший ошибался. И могу добавить, что, продолжая вашу политику рекламировать и продавать подделки за подлинный антиквариат, вы можете вступить в неприятное соприкосновение с законом. Было бы разумно снять объявление с ваших ворот. Всего вам доброго, всего доброго.

Он оставил после себя то, что ты мог бы назвать напряженным молчанием, которое было нарушено несколько секунд спустя.

— Черт! — сказал Перси. — Тут надо подумать, — продолжал он. — Мы продали этот столик.

— Да.

— Дважды.

— Да.

— И получили за него деньги.

— Да.

— А это подделка.

— Да.

— А мы выдали ее за подлинную.

— Да.

— А это, оказывается, запрещено законом.

— Да.

— Лучше пойти в пивную и обсудить все хорошенько.

— Да.

— Так иди, а мне надо кое-что сделать на кухне. Кстати, у тебя есть спички? А то мои кончились.

Я дал ему коробок и неторопливо пошел вперед, погруженный в размышления. Вскоре он меня нагнал, тоже как будто погруженный в размышления. Мы посидели на изгороди, оба в глубокой задумчивости, а потом он вдруг воскликнул:

— Какой прекрасный закат! И как странно, что солнце заходит на востоке. Никогда прежде этого за ним не замечал… Разрази меня гром! По-моему, коттедж заполыхал.

И, Корки, он не ошибся. Так оно и было. Укридж оборвал свой рассказ, вытащил бумажник и положил на столик, готовясь подозвать официанта со счетом. Я рискнул задать вопрос:

— От коттеджа остались одни головешки?

— Именно.

— От ломберного столика тоже?

— Да. Думаю, он полыхал особенно ярко.

— Вам повезло.

— Да, очень удачно. Очень.

— Видимо, Перси неосторожно обращался с твоими спичками.

— Да, вроде бы. Но в любом случае он обеспечил счастливый конец. Перси счастлив, он неплохо на этом нажился. Я счастлив, я тоже неплохо на этом нажился. Тетя Джулия получила страховку, так что и она счастлива, при условии, конечно, что ее тяжелая простуда поддалась лечению. Не уверен, что страховые типчики так уж счастливы, но следует помнить: чем больше наличности выплачивают страховые агентства, тем лучше для них. Они обретают больше духовности.

— Ну, а два владельца столика?

— А! Они, вероятно, уже забыли про него. Для таких типусов деньги — ничто. Тот, которому продал я, раскатывает в «роллс-ройсе». Так что, если оценить этот эпизод в широком аспекте… Прошу прощения?

— Я сказал «добрый день, мистер Укридж», — сказал человек, внезапно возникший у нашего столика, и я увидел, что челюсть Укриджа устремилась вниз, как скоростной лифт. И я не удивился, потому что это был седеющий мужчина со странно изогнутыми губами. — Я давно вас разыскиваю в надежде снова вас увидеть. С вашего разрешения я хотел бы получить шестьдесят фунтов.

— У меня нет шестидесяти фунтов.

— Поистратили, э? Так посмотрим, что у вас есть, — сказал его собеседник, выворачивая содержимое бумажника на скатерть и ловко пересчитывая его. — Пятьдесят восемь фунтов, шесть шиллингов и три пенса. Почти искомая сумма.

— Но кто заплатит официанту?

— А! Вот этого мы не знаем и не узнаем никогда, — ответил его собеседник.

Но я-то знал и с тяжелым сердцем опустил руку в брючный карман за тоненькой пачкой однофунтовых бумажек, на которые рассчитывал дотянуть до конца следующей недели.

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Покидая редакцию журнала «Мой малыш», неустанно формирующего мысль в детских Британии, Бинго Литтл был невесел. Вечер пленял красотой, редкой для английского лета, но сердце на нее не отзывалось. Небо улыбалось, Бинго — нет. Солнце смеялось, Бинго усмехался. В самом лучшем случае.

Когда его жена, романистка Рози М. Бэнкс, пристроила мужа в «Малыша», она посоветовала не спорить об оплате, а брать, что дают. Бинго так и делал, радуясь тому, что у него есть хоть какая-то мелочь. Однако возникли осложнения. Увидев во сне свою тетю Миртл, супругу покойного Дж. Дж. Бинстока, которая плясала в бикини перед Бекингемским дворцом, он поставил месячное жалованье на Веселую Вдову, и та пришла пятой. Тем самым у него осталось четыре шиллинга три пенса. Он пошел к Перкису, издателю. Тот недоверчиво на него взглянул.

— Что-что? — спросил он таким тоном, словно чей-то острый зуб впился ему в ногу.

— Подбодрили бы, — развил тему Бинго, — выразили доверие. Не прогадаете… — И он осторожно снял пушинку с хозяйского рукава.

Ничего не вышло. Мистер Перкис, одну за другой, перечислил причины отказа, и его ближайший помощник, можно сказать — правая рука, уныло побрел домой.

Особенно терзало его то, что жена не могла принести утешения. При обычных обстоятельствах он бы выплакался у нее на груди, но она уехала с матерью в Брайтон, где обе кончили школу.

Что же делать целый вечер? На четыре шиллинга не разгуляешься. Лучше всего заглянуть в клуб «Трутни», пообедать и пораньше лечь. Проходя по Трафальгарской площади к Довер-стрит, где этот клуб расположен, Бинго услышал крик, а там — увидел исключительно красивую девушку того удалого вида, какой присущ им в наше смутное время, особенно если они рыжие.

— Привет, — сказал он с легким смущением, вполне уместным, когда женатого человека окликает красивая девушка. Звали ее Мэйбл Мергатройд, а виделись они в игорном клубе, который просвещенная мысль еще не ввела в рамки закона. Там их настигла облава, и они провели приятные полчаса в чьей-то бочке по соседству. Леди Мэйбл явно помнила эти события.

— А, черт меня дери, да это же Бинго! — вскричала она. — Как жизнь? В бочках не сидели?

— Нет, — отвечал Бинго.

— Равно как и я. Что-то они мне прискучили. Тоска и скука. Я перешла на политику.

— Хотите пройти в парламент?

— Что вы! Борюсь с бомбой.

— С какой?

— С такой, которая нас всех прихлопнет, если дать ей волю.

— А, слышал! Неприятная штука.

— То-то и оно. Вот мы и протестуем. Называется Олдермастонский поход.

— Поход? Значит, идти надо?

— Зато для души полезно. Да и вообще мы много сидим.

— Сидите?

— Да.

— Где?

— Где придется. Здесь, например.

— Посреди площади? А как же полиция?

— Хватает нас пачками.

— Что ж тут хорошего?

— То есть как? Утром — статьи во всех газетах, они идут на пользу делу. А, вот и гестапо! — вскричала Мэйбл, схватила Бинго за руку и потащила вниз, перекрыв движение шестнадцати такси, трем омнибусам, одиннадцати частным машинам. Шоферы страшно бранились.

Бинго смутился. Не говоря об ущербе для брюк, он не любил публичности. Не понравилась ему и боль — он прикусил язык, но главное, к ним приближался страж порядка, очень высокий и достаточно хмурый.

Понять его можно. Неделю за неделей он поднимал с мостовой девиц, и нелюбовь к ним перекрывалась только нелюбовью к их спутникам. Словом, через считанные секунды Мэйбл и Бинго оказались в укромной камере, где им предстояло ждать до зари, что же решит правосудие.

Конечно, в камерах Бинго бывал еще студентом, после гонок. Однако теперь он — женатый, почтенный член общества. Мало того, если не хочешь просидеть неделю, плати пять фунтов; а где их взять? Что скажет Рози, он и представить не смел. Вполне сравнится с этой бомбой.

На его счастье, судья оказался из тех, кто смягчает справедливость милостью. Возможно, этому способствовала красота подсудимой. Словом, он отпустил их, ограничившись укором.

Убедившись в правоте псалмопевца, обещавшего наутро радость, Бинго, однако, не совсем понимал чувства подельницы. Она была какой-то озабоченной, если не огорченной. Когда Бинго спросил, почему она не скачет, как холмы, она сообщила, что ее беспокоит реакция Джорджа Франсиса Огастеса Деламера, пятого графа Ипплтонского, приходившегося ей отцом.

— Да он не узнает, — заверил Бинго.

— Он узнаёт все. Прямо шестое чувство! Вас никто ругать не будет?

— Жена могла бы, но она в отъезде.

— Везет людям!

Бинго с ней не согласился. Конечно, они с Рози жили как голубки, но он достаточно знал женщин, чтобы не переоценивать горлинок. При всей своей кротости миссис Литтл могла, если надо, уподобиться одному из тех ураганов, которые особенно неприятны у мыса Гаттерас. К счастью, она не узнает, что он провел ночь в полиции с рыжей красоткой.

Размышляя о том, что мир этот не из лучших, хотя терпеть его можно, он пришел на службу и сел к столу. Да, он не выспался и не позавтракал, но стал как-то чище, глубже. Когда он читал письмо Тони Бутла (12 л.) об ангорском кролике Кеннете, раздался звонок.

— Бинго? — сказала Рози.

— А, привет. Когда ты приехала?

— Только что.

— Как дела?

— Ничего, неплохо.

— Мамаша Перкис выступала?

— Да, миссис Перкис сказала речь.

— Видела много подруг?

— Да…

— Это хорошо. Вспоминали, наверное, как Мод и Анджелу застали с сигаретой за спортивным залом.

— Д-да… Бинго, ты видел «Миррор»?

— Вот лежит, но еще не развернул.

— Посмотри восьмую страницу, — сказала Рози, вешая трубку.

Он развернул газету, немного удивленный и странной просьбой, и необычной интонацией. Обычно голос Рози легко было спутать со звоном бубенцов на солнечном весеннем лугу, но сейчас ему послышалась какая-то жесткая нотка, и он удивился.

Удивлялся он недолго. Взглянув на нужную страницу, он ощутил, что комната скачет, как Нижинский. Если хотите, можете сравнить ее и с бомбой, уже по другим признакам.

Восьмую полосу уснащали фотографии. Премьер-министр открывал благотворительную распродажу. Старейший житель Чиппинг Нортона справлял сотую годовщину. В Пернамбуко или в Мозамбике безобразничали студенты. А в самом низу огромный полисмен держал одной рукой исключительно красивую девушку, другой — молодого человека. Газетные фото мутноваты, но это поражало четкостью.

Подпись гласила:

Бинго долго смотрел на все это, словно улитка. Потом ему захотелось выпить. Он схватил шляпу и побежал в клуб. Напитки там не лучше других, но можно не платить наличными. Кроме того, кто-то из Трутней что-нибудь посоветует. К счастью, первым встретился Фредди Виджен, человек большого ума, непременно выкарабкивавшийся из затруднений, связанных с противоположным полом.

Прослушав историю, Фредди признал, что опыт таких передряг подсказывает лишь один выход.

Бинго сказал, что одного вполне достаточно.

— Так, — заметил Фредди, — а ты не мог бы выступить в роли супермена?

— Кого?

— Супермена. Холодный взгляд, выдвинутый подбородок, насмешливые реплики: «Вот как?», «Ну и что?»

Бинго сокрушенно ответил, что это ему не под силу.

— Ясно. Да, это нелегко чувствительному человеку. Остается несчастный случай.

Бинго не совсем понял. Фредди объяснил:

— Ну, знаешь такой стишок: женщина — не подарок, а чуть что случится — ангел-служитель. Глубокая мысль. Придешь домой здоровым, тебе крышка. Забинтуйся, как мумия — и дело в шляпе. Закричит: «О, Бинго!», а уж слез будет…

— Как мумия? — проверил он.

— Именно.

— Одни бинты?

— Они самые. Лучше — с пятнами крови. Знаешь что, прыгни под машину.

— А еще что можно?

— Иногда я падал в угольный погреб, но где их теперь найдешь? Нет, машина и машина! Скажем, такси.

— Неприятно все же.

— Ну, грузовик.

— Да ты что!

— Ладно. Иди в редакцию и урони машинку на ногу.

— Я палец сломаю.

— Вот именно. Можно и два-три. Что уж мелочиться?

Бинго задрожал:

— Нет, не буду.

— Трудно с тобой! Так-так-так… Есть! Выдумай двойника. Скажи, что вас родная мать не различит.

Бинго расцвел, как июньская роза. Да, это вам не машина и даже не машинка!

— Этих двойников очень много, — пояснил Фредди. — Вот, у Филиппса Оппенхейма один англичанин как две капли воды похож на одного немца. И наоборот, естественно. Кто-то там за кого-то себя выдавал.

— И ничего, сошло?

— А то как же!

— Фредди, — сказал Бинго, — ты гений! Как хорошо, что мы встретились.

Однако в редакции он снова приуныл. Рози писала всякую чушь, но ума у нее хватало, а чутья — тем более. Замысел хорош, это да, но надо бы его подкрепить. Лучше всего, если Мэйбл сама скажет, что в жизни не видела Бинго, а субъект на фото — ее кузен, скажем, Эрнест Мальтраверс или Юстес Финч-Финч. Найдя в телефонной книге номер пятого графа, Бинго спросил:

— Лорд Ипплтон?

— Да.

— Добрый день.

— Почему это?

— Разрешите представиться, моя фамилия Литтл.

— Что ж, — отозвался пэр, — у меня вообще нет имени.

— То есть как?

— А так. Я опозорен.

— Опозорены?

— Хуже некуда. Как я покажусь в клубе? Нет, вы подумайте, сидит на площади, а ее тащит полисмен! Куда мы катимся? Если бы моя матушка так себя вела, отец бы ей выдал по первое число. Собственно, я поговорил с Мэйбл. «Смотри, что ты натворила! — сказал я, когда она вернулась. — Запятнала наш герб. Такого позора не было с тех пор, как леди Эванджелина забыла отказать Карлу II!» Да. Так и сказал.

Бинго попытался его смягчить:

— Что поделаешь, девушки…

— Я бы назвал их иначе, — парировал граф.

Заслышав, что несчастный пэр скрежещет зубами (если это не дрель на улице), Бинго решил сменить тему:

— Можно мне поговорить с Мэйбл?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что я отослал ее в Эдинбург, к тетке.

— А, тьфу!

— Что-что?

— Тьфу.

— В каком смысле?

— В обычном. Что тут еще скажешь?

— Да что угодно. Зависит от воли. Вы кто, репортер?

— Нет, приятель.

Бинго никогда не слышал, как воет канадский волк, но подумал, что примерно так же.

— Приятель? Вон оно что! Это вы сбиваете с толку недоразвитых дур? Ну, я бы вам показал! Я бы вас… Да что говорить, шваль бородатая!

— У меня нет бороды.

— Не верю. Все обросли, кусты какие-то! Побриться трудно, да?

— Я каждый день бреюсь.

— И сегодня?

— Сегодня — нет. Занят был, не успел…

— Тогда не окажите ли любезность?

— С удовольствием.

— Идите в свое логово и побрейтесь. Опасной бритвой, опасной! Даст Бог, перережете артерию. Как выразился какой-то поэт: «Мечты, мечты…»

Бинго задумчиво повесил трубку. Да, графа он не пленил, но не это плохо. Мэйбл — в Эдинбурге, Бог знает, когда вернется, так что свидетеля нет. А без него не обойтись, что бы ни выдумал этот Оппенхейм.

Поразмыслив о том, не использовать ли машинку, он даже поднял ее, но струсил. Окажись тут Шекспир с Беном Джонсоном, тот заметил бы: «Видал, друг? Истинно кошка из присловья, как у меня в пьесе».

Скорбно опустившись в кресло, Бинго услышал какие-то звуки, вроде эхо. Взглянув наверх, он понял, что ошибся — это не отзвук, а человеческий голос. В дверях стоял сам Перкис, заметно изменившийся. Под глазами темнели круги, сами же глаза легко сошли бы за несвежие яйца. Нервы тоже не блистали — когда воробей, присевший на окно, зачирикал, издатель побил рекорд по прыжкам в высоту.

— Трудитесь… — выговорил он. — Похвально, похвально. В почте что-нибудь есть?

— Да нет, одна чушь, — ответил Бинго. — Почему среди наших подписчиков столько слабоумных? Уилфрид Уотерсон (7 л.) написал про какаду такое, что его охотно примут в сумасшедший дом. Видите ли, эта тварь спрашивает: «Орешка не хотите?»

Мистер Перкис был менее строг.

— Что с них взять! — вздохнул он. — Молодые головы… Кстати, о головах, нет ли у вас аспирина? Или томатного сока, туда можно капнуть вустерского соуса. Нету? Жаль-жаль. Мне стало бы легче.

На Бинго снизошло озарение.

— Господи! — воскликнул он. — Вы вчера… э… напились?

Перкис помахал рукой, едва не свалившись от усилия.

— Вы уж скажете! Жена уехала, решил с горя сыграть с друзьями в карты. Засиделись, знаете, то-се… Да и как откажешься, когда нальют? Но «напился» — это уж слишком.

Сутки назад Бинго не посмел бы сделать такое предположение, но теперь, увидев, что Перкис — свой, несовершенный человек, он решился. В конце концов, они оба спасут друг друга. Рози поверит такому авторитету. Он начал складывать фразу, но хозяин его перебил:

— А вообще-то вы правы. Лучше скажем, надрался. Но как это ни назвать, дело мое плохо. Служанка сообщила, что жена звонила мне пять раз: в 10.30, в 11.15, ровно в полночь, в 2 часа ночи и, наконец, в 4.20. Боюсь…

— Вас до утра не было?

— Да, мистер Литтл.

Если бы Бинго не сидел, он бы свалился на пол. Вот и все, конец. Теперь не убедишь жену, что он всю ночь работал с Перкисом. От горя он вскрикнул, а хозяин взмыл к потолку, сбивая головой штукатурку.

— Поэтому, — продолжал он, приземлившись, — я был бы вам очень обязан, если бы вы убедили миссис Перкис, что мы засиделись допоздна, а потом я ночевал у вас в кабинете.

Бинго втянул воздух. Босс не был красив, но сейчас казался прекрасным, словно Тадж Махал при лунном свете.

Однако чувств редактор не выдал. Что-то нашептывало ему, что пришел его шанс. Он нахмурился и поджал губы.

— Правильно ли я понял? Вы просите меня солгать?

— Это не ложь! Это милость!

Чтобы заговорить, губы пришлось разжать, но лоб — ему-то что?

— Не уверен, — холодно ответил Бинго. — Вчера я, помнится, просил вас о милости, а вы резко отказали.

— Какая тут резкость, мистер Литтл! Какая резкость?

— Такая.

— Может быть. Но я подумал и решил увеличить ваше жалованье на десять фунтов.

— На пятьдесят.

— На пятьдесят!

— Ну, на сорок.

— А не на тридцать?

— Нет.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

Тут зазвонил телефон.

— А, — сказал Бинго, — опять жена. Я слушаю.

— Бинго!

— Здравствуй, кроличек. Что с тобой случилось? Какой-то писк, треск…

— Я пошла к миссис Перкис.

— А что с ней?

— Она страдает. Перкис где-то был всю ночь. Бинго мило засмеялся.

— Был. В твоем доме. Со мной.

— Что?

— То. Мы заговорились, и он у меня остался. Спал в кабинете.

Рози ответила не сразу.

— А как же этот снимок?

— Какой еще снимок? А, в газете! Да, немного похож. Вообще-то я слышал о двойниках, но никогда их не видел. В книгах — другое дело. Скажем, у Филиппса Оппенхейма один англичанин как две капли воды похож на одного немца. Получилась целая заварушка. А тут — я же был с Перкисом! Хочешь, я его позову? Перкис, это вас. — И он передал трубку.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

— А, вот и вы! — сказал Перкис. — Где вы сегодня обедаете?

Бинго ответил…

Нет, раньше отступим вспять и, как сказали бы юристы, заложим необходимые основания.

Мистер Перкис, владелец детского журнала «Мой малыш», обычно отдыхал в июне. Поэтому Бинго, у него служивший, отдыхал в июле или августе. Вернувшись в этом году, как и в прошлом, за несколько дней до матча «Харроу» — «Итон», он шел по Пиккадилли, размышляя о том о сем, когда столкнулся с Кошкиным Кормом, популярным молодым актером, выступавшим под именем Клод Коттермол. После занимательной беседы, слишком долгой для пересказа, тот предложил ему два билета на спектакль, а Бинго, радуясь дармовому развлечению, охотно согласился.

Оставалось найти себе пару. Миссис Литтл, известная всем любителям чувствительного чтива как Рози М. Бэнкс, была в Дройтвиче с матерью и Алджерноном Обри, недавно явившимся на свет. Бинго подумал о мистере Перкисе, но отверг эту мысль и решил пригласить свою тетю, миссис Бинсток. Конечно, думал он, задняя ее часть выйдет за пределы кресла, ибо она — одна из самых толстых женщин, смотревших с тоскою на список диетических блюд, но ничего не попишешь, вдов надо развлекать. Словом, он отправился к ней. Встретил его Уилберфорс, ее дворецкий, с сожалением сообщивший, что хозяйка уехала в круиз по Средиземному морю. Бинго собрался было уйти, но дворецкий его спросил:

— Деньжат не хотите, мистер Ричард?

Бинго всегда хотел их, а потому ответил:

— Хочу.

— Ставьте завтра на Свистунью, — посоветовал эксперт и удалился, оставив собеседника в том состоянии, которое Флобер определил бы словом «опупел».

«Что же делать?» — подумал он (Бинго, не Флобер). С одной стороны, дворецкий знается с букмекерами, жокеями и конюшенными котами. С другой — миссис Литтл, как многие женщины, не понимает спортивного азарта, мало того — запретила играть на бегах.

Тут он понял, что проблема — чисто умозрительная, ибо до получки у него осталось 5 шиллингов. От этой мысли ему стало легче, домой он пришел веселый, налил себе джину с тоником и залег было с книгой — но услышал телефонный звонок.

— Заинька! — сказал хорошо знакомый голос.

— Да, кроличек?

— Когда ты пришел?

— Только что.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Правда, скучаю по тебе. А ты?

— Ничего.

— А Обри?

— Хорошо.

— А мама?

— Вот мама — хуже. Сегодня наглоталась морской воды. Обошлось, но она дышит со свистом.

Трубка задрожала в его руке. Книга выпала из другой. Если уж это не знамение, думал он, то их вообще не бывает.

— Со свистом? — проверил он.

— Да. Вроде газа из трубы.

— Значит, можно сказать, что она — свистунья?

— Если хочешь, можно…

Бинго опустился в кресло, страшно страдая. И как тут не страдать, если знаешь победительницу, а поставить на нее не можешь? Вот она, ирония судьбы! Такого не придумает сам Томас Харди.

— Да, кроличек! — сказала жена. — Надеюсь, ты помнишь, что через неделю у Обри день рождения? Я купила ему подарки, но надо бы положить что-то на его счет. В общем, я послала тебе 10 фунтов. До свиданья, зайчик! Опаздываю к парикмахеру.