На протяжении трех бесконечно долгих лет на оккупированной нацистами территории Советского Союза разворачивалась драма, равной которой не было в мировой истории. С самого начала война на востоке была для нацистов особой войной, войной на уничтожение. Согласно нацистским представлениям, Советский Союз населяли представители низших рас, часть из которых следовало уничтожить, а часть — превратить в рабов. На закрытых совещаниях представители гитлеровского руководства прямо говорили о необходимости уничтожения миллионов советских граждан. И эти планы не оставались на бумаге — они деятельно и непреклонно воплощались в жизнь.

Войска Красной Армии на фронте и советские партизаны во вражеском тылу не дали полностью реализовать нацистские планы геноцида; однако и то, что нацистам удалось сделать, было невероятно в своей чудовищности. По сей день неизвестно точное число мирных граждан, уничтоженных на оккупированных территориях при помощи пули, огня и голода. Советские историки говорили о 10 миллионах, современные российские исследователи называют цифру в 13,5—14 миллионов мирных граждан, 7,5 миллиона из которых было уничтожено в ходе карательных операций, 2,5 миллиона — погибло на каторжных работах в Германии и более 4 миллионов — умерло от организованного нацистами голода [7].

Составной частью нацистской «истребительной войны» против Советского Союза стало массовое уничтожение евреев. Евреи не были самыми многочисленными жертвами нацистов, но они были первыми, кого начали уничтожать поголовно. У оказавшегося под немецкой оккупацией русского, украинца или белоруса был некоторый шанс остаться в живых — разумеется, в качестве раба. У евреев такого шанса не было; лишь немногие из проживавших на оккупированных землях 3 миллионов евреев дожили до прихода войск Красной Армии [8].

Однако далеко не все уничтоженные во время нацистской оккупации евреи были жертвами нацистов. Свой вклад в «окончательное решение еврейского вопроса» внесли националисты из недавно присоединенных к Советскому Союзу республик Прибалтики и Западной Украины. Организованные ими еврейские погромы начинались сразу после ухода советских войск. Евреев забивали насмерть, расстреливали, сжигали в домах и синагогах, за бежавшими из городов охотились боевики из антисоветских националистических формирований.

Уничтожение местными националистами евреев, разумеется, приветствовалось руководством айнзатцгрупп, которое получало возможность выдавать свои преступления за «стихийные акции самоочищения». По иронии судьбы, в наше время происходит обратный процесс: преступления прибалтийских и украинских националистов то и дело пытаются списать на нацистские айнзатцгруппы.

Особенно активно это делают на Украине, где национальными героями официально объявлены члены Организации украинских националистов (ОУН) и Украинской повстанческой армии (УПА).

Созданная в 1929 г. в Вене, ОУН ставила своей задачей создание Украинской соборной самостийной державы, в состав которой должны были войти все территории, населенные украинцами. В рамках этой задачи естественными врагами этой нелегальной организации становились Польша и Советский Союз; а как известно, враг моего врага — мой друг. С начала 1930-х гг. ОУН сотрудничала с разведкой сначала Веймарской Германии, а затем Третьего рейха. Члены ОУН активно использовались германской военной разведкой (абвером) для осуществления разведывательной и диверсионной деятельности против Польши и Советского Союза.

В феврале 1940 г. ОУН раскололась на две фракции — официального главу («проводника») организации Андрея Мельника и молодого лидера Степана Бандеру. Этот раскол был окончательно оформлен в апреле 1941 г., когда фракция С. Бандеры заявила о непризнании решений созванного А. Мельником 2-го Великого съезда ОУН в Риме и провела собственный съезд в Кракове. Несмотря на непреодолимые противоречия между фракциями, обе они продолжали активно сотрудничать с нацистскими спецслужбами.

Перед нападением Германии на Советский Союз украинскими националистами под руководством офицеров абвера были созданы два диверсионных батальона, получившие название «Нахтигаль» и «Роланд». Общая численность этих подразделений составляла около 700 человек, а их командирами с украинской стороны стали соответственно сотник Роман Шухевич и майор Евгений Побигущий. ОУН(Б) также вело подготовку прирученных к наступлению вермахта выступлений в тылу советских войск. Кроме того, с согласия немецкого военного руководства создавались «походные группы ОУН», которые должны были следовать за передовыми частями вермахта, ведя политическую пропаганду и организуя вооруженную «украинскую милицию».

Планы ОУН были воплощены в жизнь сразу же после вторжения немецких войск на советскую землю. Группы украинских националистов нападали на советские учреждения, обстреливали части Красной Армии. 30 июня вместе с передовыми частями вермахта в оставленный советскими войсками Львов вошел батальон «Нахтигаль» под командованием Р. Шухевича. В тот же день прибывшая в город «походная группа» одного из лидеров ОУН(Б) Я. Стецко провозгласила создание украинского государства. В ответ из Берлина пришел приказ о наказании руководителей ОУН(Б) за самоуправство. Украинские националисты убедились, что нацисты не рассматривают их как союзников и не собираются передавать им власть над «освобожденной Украиной». Несмотря на это, руководство ОУН(Б) надеялось на продолжение сотрудничества с оккупантами. Однако в Берлине предложение о сотрудничестве отвергли; немецкие власти развернули репрессии против ОУН(Б).

К концу 1942 года украинское население уже в полной мере ощутило на себе тяжесть нацистской оккупации. Голод, вызванный конфискацией продовольствия; тяжелые принудительные работы; постоянные расстрелы — все это настраивало украинцев против немецкого господства. На оккупированной территории возникали партизанские отряды, боровшиеся с оккупантами. Современные украинские историки признают, что формирование партизанских отрядов было инициативой «снизу». В то время как руководство ОУН(М) и ОУН(Б) в той или иной степени склонялось к сотрудничеству с немцами, представители низовых структур добивались разрешения с оружием в руках сопротивляться грабившим и истреблявшим украинское население оккупантам.

Весной 1943 г. на базе вооруженных отрядов ОУН(Б) была создана Украинская повстанческая армия. Тогда же УПА пополнили ушедшие «в лес» формирования украинской вспомогательной полиции. Одной из причин создания националистами формирований УПА стала активная деятельность на территории Полесья советских партизан. Еще одним врагом для отрядов УПА стало польское население Волыни. Летом 1943 г. отряды УПА организовали масштабные этнические чистки в районах проживания польского населения, в результате которых, по данным польских историков, было уничтожено 40 тысяч человек. Одновременно отряды УПА вели активные боевые действия против советских партизан и (с меньшей интенсивностью) против немецких войск.

В конце 1943 г. главнокомандующим УПА стал Роман Шухевич, в начале войны командовавший батальоном «Нахтигаль», а затем — первой сотней сформированного нацистами 201-го батальона охранной полиции. В начале следующего, 1944 г., командование УПА достигло соглашения с немецкими властями относительно борьбы против советских партизан, а также предоставления развединформации. Взамен немецкая сторона передавала подразделениям УПА необходимое националистам вооружение. После освобождения Украины советскими войсками УПА продолжила борьбу против советской власти. Подразделения УПА действовали также на территории Польши, совершали пропагандистские рейды в Чехословакию. Лишь в 1949 г. в результате эффективных действий советских органов госбезопасности остатки формирований УПА были распущены. Их личный состав слился с националистическим подпольем ОУН, действовавшим на территории СССР вплоть до середины 50-х гг.

Несмотря то что формирования ОУН и УПА активно участвовали в уничтожении поляков, евреев и лояльно настроенных к советской власти украинцев [9], «оранжевыми» властями на Украине была развернута государственная кампания по героизации украинских националистов.

В ноябре 2007 г. во время официального визита в Израиль президент Украины Виктор Ющенко неожиданно заявил, что ОУН и УПА никоим образом не были причастны к антисемитским действиям и что уставные документы этих организаций не несут никаких антисемитских положений. «Ни один архив не подтвердит сегодня ни одной акции карательного типа, в которой принимали бы участие бойцы УПА или другие подобные организации, — продолжил глава украинского государства. — Понимаю, что многое из пропаганды советского типа имеет силу стереотипов, но мы имеем право говорить, что есть другая правда» [10].

Причины столь категоричного утверждения украинского президента понятны. На Украине сегодня идет процесс конструирования новой национальной идентичности, в рамках которой члены ОУН и УПА объявлены национальными героями [11]. А национальные герои не могут быть замешаны в преступлениях против человечности.

Ситуация усугубляется тем, что вопрос об отношении ОУН и УПА к евреям имеет не только внутриполитическое, но и международное значение. Осенью 2007 г. главнокомандующему УПА Роману Шухевичу было посмертно присвоено звание «Героя Украины». Не осложнятся ли украинско-израильские отношения в случае, если украинским историкам не удастся «обосновать» непричастность Шухевича к погромам евреев во Львове 30 июня 1941 г.? Не потерпит ли имидж Украины на международной арене серьезный урон, когда станет известно о том, как лидеры ОУН намеревались решить «еврейский вопрос»?

Это вопросы далеко не риторические: в конце декабря 2007 г. директор Центра Симона Визенталя по международным отношениям Шимон Самуэльс выразил генеральному секретарю Совета Европы Терри Дэвису протест по поводу награждения званием «Герой Украины» Романа Шухевича. По мнению Самуэльса, это награждение нарушает обязательства Украины как члена Совета Европы по борьбе с расизмом и отрицанием холокоста [12].

С этими словами трудно не согласиться. Что бы ни говорили украинские «оранжевые» власти и поддерживающие их историки-ревизионисты, украинские националисты на самом деле участвовали в уничтожении евреев, поляков и просоветски настроенных украинцев. Это факт, с которым ничего нельзя поделать. Другое дело, что с научной точки зрения данная тема к настоящему времени изучена недостаточно, а это дает простор для различного рода спекуляций.

Предлагаемое вниманию читателя исследование посвящено участию ОУН и УПА в уничтожении евреев. Начиная работу над этой темой, автор ставил перед собой две взаимосвязанные задачи: во-первых, проанализировать существующую украинскую и зарубежную историографию по теме, и, во-вторых, с опорой на документы из украинских и российских архивов рассмотреть узловые вопросы, связанные с участием ОУН и УПА в холокосте. В работе рассматриваются предвоенные планы ОУН по отношению к евреям, участие боевиков ОУН в уничтожении евреев летом 1941 г., изменение программных установок ОУН по «еврейскому вопросу», участие формирований УПА в антиеврейских акциях, а также судьба мобилизованных в УПА евреев.

Отношение Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии к евреям — одна из наиболее дискуссионных проблем в историографии ОУН и УПА. К настоящему времени исследователи этой проблемы разделились на два непримиримых лагеря. Одни считают, что ОУН и УПА принимали активное участие в уничтожении евреев, другие это отрицают. С обеих сторон звучат обвинения в политической ангажированности и использовании «пропагандистских штампов», порою вполне справедливые.

На наш взгляд, такое положение вещей свидетельствует не столько о сложности вопроса, сколько о его политической значимости и одновременно недостаточной научной изученности. Причины последнего понятны. Вплоть до «архивной революции» 90-х годов источниковая база по данной тематике была крайне узка. Исследователь, взявшийся изучить отношение ОУН и УПА к евреям, имел в своем распоряжении лишь воспоминания, немногочисленные немецкие отчеты о положении на оккупированной Украине, а также опубликованные эмигрантскими украинскими историками документы ОУН и УПА, аутентичность которых порою вызывала сомнения.

Ситуация усугублялась тем, что мемуаристы противоречили друг другу. В мемуарах евреев и поляков неоднократно упоминалось об участии украинских националистов в погромах и убийствах, однако оказавшиеся в эмиграции оуновцы подобные обвинения отвергали. Ярослав Стецко, один из руководителей ОУН(Б), утверждал, что в погромах евреев летом 1941 г. оуновские активисты участия не принимали. «Я лично при каждом удобном случае в каждом селе или местечке, через которое мы проезжали, обращал внимание, чтобы не поддаться немецким провокациям ни на какие антиеврейские или антипольские эксцессы. Это на совесть было исполнено нашим активом», — писал Стецко [13].

По утверждению оуновца Богдана Казановского, антиеврейские акции были даже запрещены краевым проводником ОУН(Б) Иваном Климовым, известным под псевдонимом Легенда. По словам Казановского, однажды к Климову обратился один из заместителей комиссара украинской полиции с вопросом, каким должно быть их отношение к немецким антиеврейским акциям. В ответ Климов якобы заявил: «Мы не имеем интереса в том, чтобы уничтожать жидов, потому что после жидов придет очередь украинского населения. Мы помогли нескольким жидам-офицерам из У[краинской] Г[алицийской] А[рмии], врачам и другим специалистам, которые хотели разделить судьбу с нашим движением в подполье. Они с удовольствием согласились работать для ОУН, но их немного. Даю поручение, чтобы в антижидовской акции не смел принимать участие ни один член ОУН. По этому делу скоро получите письменные инструкции» [14].

Николай Лебедь, бывший начальник Службы безопасности ОУН, приводил иной аргумент в пользу отсутствия в ОУН и УПА антиеврейских настроений: «Большинство врачей УПА были евреями, которых УПА спасала от уничтожения гитлеровцами. Врачей-евреев считали равноправными гражданами Украины и командирами украинской армии. Здесь необходимо подчеркнуть, что все они честно исполняли свой тяжкий долг, помогали не только бойцам, но и всему населению, объезжали территории, организовывали полевые больницы и больницы в населенных пунктах. Не покидали боевых рядов в тяжелых ситуациях даже тогда, когда имели возможность перейти к красным. Многие из них погибли воинской смертью в борьбе за те идеалы, за которые боролся весь украинский народ» [15].

Тема о евреях в УПА более чем активно разрабатывалась оказавшимися в эмиграции националистическими историками и мемуаристами; вершиной работы в этом направлении стала публикация в рамках серии «Летопись УПА» сборника «Медицинская помощь в УПА», в котором были собраны воспоминания о деятельности врачей-евреев [16].

Насколько утверждения оуновских мемуаристов соответствовали действительности, понять было невозможно. Архивные документы, которые могли бы их подтвердить или опровергнуть, оставались недоступными для исследователей, а в воспоминаниях поляков и евреев, как уже говорилось, содержалась совсем другая информация. Более того: вскоре выяснилось, что пропагандисты темы «евреи в УПА» не гнушались вбросом подложных «воспоминаний».

В конце 1954 г. торонтская украиноязычная газета «Наша мета» опубликовала мемуары еврейки Стеллы Кренцбах «Живу благодаря УПА». Читатели газеты могли узнать, что учившаяся во Львове на философском факультете С. Кренцбах после прихода немцев жила под украинской фамилией, в 1943 г. вступила в УПА, затем была арестована советскими властями, приговорена к смерти, но освобождена боевиками УПА. Затем она через Австрию уехала в Израиль, где работала в министерстве иностранных дел. Завершались мемуары патетической фразой о том, что «свободное Украинское государство будет залогом и доказательством справедливого мира на всей земле».

История была романтичная; мемуары С. Кренцбах были перепечатаны в ряде украинскоязычных журналов. В СМИ появились утверждения, что после выхода воспоминаний Кренцбах была убита неизвестными. В 1957 г. воспоминания вошли в изданную в Нью-Йорке книгу «В рядах УПА», окончательно внедрившись в научный оборот как достоверный источник. Вскоре, однако, было доказано, что эти воспоминания являются подложными: никакой С. Кренцбах не существовало на свете. Американский историк Филип Фридман в 1959 г. опубликовал статью «Украинско-еврейские отношения в период нацистской оккупации», в которой писал:

Показательно, что участие во вбросе подложных воспоминаний принял Дмитрий Андреевский, один из видных идеологов мельниковской фракции ОУН.

Фальсификация оуновцами источников не помешала появлению в Польше и на Украине целого ряда работ, посвященных преступлениям ОУН-УПА [18]. Разумеется, в этих изданиях прежде всего речь шла об осуществлявшихся боевиками УПА массовых убийствах поляков на Волыни, однако и вопрос об уничтожении украинскими националистами евреев не оставался без внимания. Эти работы базировались в основном на воспоминаниях очевидцев, носили публицистический характер и, как правило, не отвечали строгим научным критериям. Некритический подход к источникам привел к появлению в этих работах ряда фактических ошибок [19]. Тем не менее авторы этих работ ввели в оборот большой объем фактической информации, позволяющей как минимум усомниться в выдвигаемых украинскими эмигрантскими историками и мемуаристами тезисах о непричастности ОУН и УПА к массовым убийствам, в том числе — к убийствам евреев.

Логичным продолжением «обличительной» историографии ОУН-УПА стала первая книга, целиком посвященная проблеме отношения ОУН и УПА к евреям — вышедшая двумя изданиям работа польского историка Эдварда Пруса «Холокост по-бандеровски» [20]. Достоинством этой книги стало обобщение ранее обнародованной информации о преследованиях евреев украинскими националистами, недостатком — публицистичность и использование документов ОУН и УПА, чья аутентичность вызывает сомнения. Впрочем, впоследствии некоторые из приведенных Прусом распоряжений ОУН об уничтожении евреев были действительно обнаружены в украинских архивах [21].

Открытие украинских архивов для исследователей в 90-х годах позволило перевести исследование истории ОУН и УПА на прочную научную основу. Историкам стали доступны десятки тысяч архивных документов, значительное число документов было опубликовано. И хотя в фокусе внимания исследователей в первую очередь оказалась борьба УПА с советской властью, постепенно начали появляться работы, посвященные отношению украинских националистов к «еврейскому вопросу».

Разработка этой тематики велась преимущественно в рамках исследования холокоста на оккупированной нацистами Украине. Одним из первопроходцев стал известный израильский историк Ицхак Арад, давший краткий обзор осуществлявшихся украинскими националистами антиеврейских акций лета 1941 г. По данным Арада, в первые дни после прихода немецких войск украинскими националистами на Западной Украине было уничтожено более пятнадцати тысяч евреев [22].

В монографии доктора исторических наук Феликса Левитаса, напечатанной в 1997 г., был впервые опубликован важный для понимания отношения ОУН к евреям документ — протокол состоявшегося в середине июля 1941 г. совещания членов ОУН во Львове. По мнению Левитаса, этот документ свидетельствует о наличии в ОУН двух лагерей по отношению к еврейскому вопросу — «радикального и демократического» [23]. Однако это предположение выглядело как минимум сомнительно: ведь протокольная запись свидетельствовала о предельно негативном отношении участников совещания к евреям, а разногласия сводились к вопросу тактического характера.

В том же году в свет вышла монография немецкого исследователя Дитера Поля «Преследования евреев в Восточной Галиции». Автор сосредоточил свое внимание прежде всего на роли немецких оккупационных органов в уничтожении евреев. Однако, помимо этого, в исследовании была дана и характеристика отношения к антиеврейской политике местного украинского населения, а также ОУН. Использовав ряд пропагандистских и внутренних документов ОУН, Д. Поль констатировал, что во многих случаях погромы лета 1941 г. на Украине проводились созданной ОУН украинской милицией [24].

Историк Жанна Ковба затронула вопрос об отношении ОУН-УПА к евреям в вышедшей в 1998 г. монографии «Человечность в пропасти ада», однако сформулировать однозначный ответ так и не смогла. Дав короткий и заведомо неполный обзор нормативных документов и высказываний руководителей ОУН, носящих, несомненно, антисемитский характер, Ж. Ковба тем не менее заявила, что четкой позиции ОУН(Б) по отношению к евреям якобы не имела [25]. Источниковая база этой работы оказалась крайне фрагментарной, не проводилось даже элементарной критики источников; показательно, что Ковба использовала подложные «мемуары С. Кренцбах» как достоверный источник [26].

Намного более четкой оказалась позиция ведущего российского специалиста по истории холокоста Ильи Альтмана, отмечавшего, что позиция ОУН по «еврейскому вопросу» оставалась негативной как в довоенный период, так и во время войны [27]. Справедливость утверждения о негативном отношении ОУН к евреям в предвоенный период была продемонстрирована в исследованиях украинского историка Максима Гона, посвященных украинско-еврейским взаимоотношениям на Западной Украине в 1935–1939 гг. [28] На солидной документальной основе Гон показал, что, хотя перед Второй мировой войной евреи и не рассматривались ОУН в качестве главного врага, членами этой организации проводились акции по оказанию на евреев психологического давления и уничтожению их имущества.

Позицию ОУН по «еврейскому вопросу» после начала войны в определенной степени позволило прояснить изучение конкретных антиеврейских погромов летом 1941 г. Филипп Фридман, Ханнес Хеер, Александр Круглов, Александр Ермаков и Иван Химка исследовали историю разразившегося после захвата немецкими войсками погрома во Львове [29], Бернд Болл и Марко Царинник — массовые убийства евреев в Злочеве и Дубно в начале июля 1941 г. [30]. Используя немецкие документы, исследователи продемонстрировали активное участие членов ОУН в обеих антиеврейских акциях.

Гораздо более дискуссионным оказался вопрос об участии в убийствах львовских евреев военнослужащих украинского батальона «Нахтигаль». Официальные украинские историки участие «соловьев» в погроме отрицают, апеллируя к решению западногерманского суда по «делу Оберлендера» [31]. Однако, как замечает Александр Круглов, прокуратура Бонна установила, что «с большой вероятностью украинский взвод 2-й роты батальона «Нахтигаль» имел отношение к актам насилия в отношении согнанных в тюрьму НКВД евреев и виновен в смерти многочисленных евреев» [32]. Существуют свидетельства того, что, по крайней мере, отдельные военнослужащие «Нахтигаля» принимали участие в уничтожении евреев [33].

Еще одна дискуссионная тема — участие в расстрелах евреев в Бабьем Яру сформированного из украинских националистов «Буковинского куреня». Об участии «Буковинского куреня» в убийстве киевских евреев пишут историки Иван Фостий и Михаил Коваль [34], однако в последнее время эта точка зрения подвергается сомнению [35]. Чья позиция более адекватна, понять невозможно, поскольку объем введенной в научный оборот информации по этому вопросу совершенно недостаточен.

Польский историк Гжегож Мотика посвятил львовскому погрому июля 1941 г. и теме взаимоотношения УПА и евреев два раздела монографии «Украинское партизанское движение». Введя в научный оборот новые внутренние документы ОУН, Г. Мотика пришел к выводу, что украинские националисты рассматривали евреев как своих врагов. Одним из первых он обратил внимание на антиеврейскую деятельность СБ ОУН в 1943–1944 гг., а также высказал предположения о числе уничтоженных УПА евреев [36].

Однако гораздо большее значение для изучения позиции ОУН-УПА по еврейскому вопросу, чем все предыдущие работы, имела вышедшая в журнале Harvard Ukrainian Studies статья Карела Беркгофа и Марка Царинника [37]. В этой статье была опубликована «Автобиография» одного из руководителей ОУН(Б) Ярослава Стецко, написанная летом 1941 г. «Москва и жидовство — главные враги Украины, — писал Стецко. — Поэтому стою на позиции уничтожения жидов и целесообразности перенесения на Украину немецких методов экстреминации [уничтожения] жидов, исключая их ассимиляцию и т. п.» [38] Авторами статьи были приведены и другие свидетельства антиеврейских взглядов руководства ОУН. Таким образом, была продемонстрирована ложность послевоенных заявлений Стецко, утверждавшего, что он препятствовал антиеврейским акциям. И хотя «Автобиография» Стецко была введена в научный оборот еще Ф. Левитасом [39] и Д. Полем [40], статья Беркгофа и Царинника привлекла гораздо больше внимания.

До этого вопрос об отношении ОУН-УПА к евреям находился на периферии внимания украинских историков и публицистов. Произведения «обличительной историографии» привычно игнорировались как ненаучные, работы историков холокоста общественного внимания также не привлекали. Украинская диаспора в США и Канаде не испытывала желания обсуждать проблемные страницы истории украинского национализма [41]. Неудивительно, что разработкой данной проблемы украинские историки практически не занимались; значимым исключением стала лишь опубликованная в 1996 г. статья историка Ярослава Грицака «Украинцы в антиеврейских акциях в годы Второй мировой войны» [42]. Кроме того, отдельные упоминания об антиеврейских акциях встречались в работах, посвященных боевой деятельности ОУН и УПА [43].

Появление статьи Беркгофа и Царинника изменило положение вещей. Проигнорировать опубликованную в солидном академическом журнале статью было невозможно. Очень скоро увидел свет сокращенный украинский перевод этой работы [44]. Со стороны прооуновски настроенных украинских историков последовала настоящая волна критики; использованные исследователями документы попытались объявить «сомнительными» и даже «сфальсифицированными». Такое предположение относительно «Автобиографии» Я. Стецко, в частности, высказал львовский историк Тарас Гунчак [45]. При этом, однако, аргументация Гунчака оказалась откровенно слабой, что было впоследствии продемонстрировано канадскими историками Тарасом Курило и Иваном Химкой [46].

Попытки «отчистить» ОУН от обвинений в уничтожении евреев продолжались и далее. Были повторены старые аргументы об участии евреев в УПА и о «советской пропаганде», а также заявлено, что ни в ОУН, ни в УПА не отдавались приказы по уничтожению евреев [47]. Эти утверждения показались убедительными далеко не всем, свидетельством чему стали дискуссии историков и публицистов на страницах киевского журнала «Критика» [48]. Через некоторое время к обсуждению проблемы стали подключаться и российские историки [49].

Общественный интерес к проблеме и осознание ее политической значимости сыграли свою роль в том, что вскоре директор львовского Центра исследования освободительного движения Владимир Вятрович опубликовал книгу, ставшую практически первым монографическим исследованием позиции ОУН по отношению к евреям [50].

К сожалению, эту монографию нельзя охарактеризовать иначе как ревизионистскую. Несмотря на все заклинания о «научной объективности», принципы использования Вятровичем архивных документов не могут не вызывать изумления. Главным источником Вятровича при описании позиция ОУН по «еврейскому вопросу» стали пропагандистские материалы, распространявшиеся этой организацией. Разумеется, это достаточно ценный, хотя и специфический источник, использование которого требует осторожности и сопоставления с внутренними, не предназначенными для пропагандистских целей документами. Однако Вятрович, активно используя пропагандистские материалы ОУН, проигнорировал большую часть антиеврейских указаний, содержащихся в инструкции «Борьба и деятельность ОУН во время войны» (май 1941 г.). Не заметил Вятрович и других важных для исследования проблемы документов: обращения Краевого провода ОУН(Б) от 1 июля 1941 г., инструкции № 6 проводника ОУН(Б) И. Климова (август 1941 г.), инструкций Службы безопасности ОУН о тайной ликвидации служивших в УПА евреев. Практически полностью им проигнорированы также воспоминания очевидцев, свидетельствующие об участии членов ОУН и УПА в уничтожении евреев. Проигнорированным оказался также целый ряд антисемитских статей, опубликованных в официальных изданиях ОУН.

Описывая предвоенную позицию ОУН по «еврейскому вопросу», Вятрович умудрился не сказать ни слова о масштабной антиеврейской акции, организованной ОУН на Волыни летом 1936 г. Акции, в результате которой крыши над головой лишилось около 100 еврейских семей. «Не замечает» Вятрович и многочисленных антиеврейских акций, производившихся членами ОУН летом 1941 г.

Удивление вызывают и претензии, которые Вятрович высказывает в адрес историков, занимавшихся исследованием политики ОУН и УПА по отношению к евреям. В уже упоминавшейся книге «Человечность в пропасти ада» Ж. Ковбы содержится упрек диаспорному историку В. Косику в том, что тот не включил в сборник «Украина и Германия во Второй мировой войне» немецкие документы об антисемитских лозунгах ОУН (таких, как, например, «ляхов за Сан, москалей — в яму, жидов — на крюк»). Вятрович пытается создать у читателя впечатление, что этот упрек необоснован. «Для того чтобы обвинять В. Косика в стремлении спрятать какие-то документы, следовало было самой указать, где они хранятся, а не ограничиваться риторическими вопросами», — пишет Вятрович [51]. Слышать подобное высказывание из уст человека, позиционирующего себя как специалиста по истории ОУН-УПА, как минимум странно. Ведь еще в 1991 г. украинскими диаспорными историками было опубликовано немецкое донесение, в котором упоминается лозунг, выдвинутый ОУН осенью 1941 г.: «Да здравствует независимая Украина без евреев, поляков и немцев. Поляки за Сан, немцы в Берлин, евреи на крюк!» [52] Неужели Вятрович не знаком с этой публикацией?

Не приходится удивляться, что в результате содержащиеся в монографии Вятровича выводы оказались совершенно неадекватными. Так, например, утверждается, что ОУН «не позволила себе в идейно-политической плоскости опуститься до антисемитизма» [53]. Однако как иначе можно трактовать лозунг «Москва, Польша, Мадьяры, Жидова — твои враги. Уничтожай их!» [54], выдвинутый Краевым проводом ОУН(Б) в начале войны?

Имеющая весьма слабое отношение к науке, ревизионистская работа Вятровича была подвергнута серьезной критике как российскими, так и украинскими специалистами [55]. Тем не менее она оказалась востребованной мечущейся в поисках «национальной истории» современной украинской властью. В начале 2008 г. Вятрович был назначен сначала советником председателя Службы безопасности Украины по научно-исследовательской работе, а затем начальником отраслевого государственного архива Службы безопасности Украины. На этих постах Вятрович развернул активную работу по пропаганде ревизионистских взглядов на историю ОУН и УПА. Выступая в украинских СМИ, он регулярно заявляет о непричастности украинских националистов к уничтожению евреев в годы войны [56]. И хотя с реальностью такие заявления не имеют ничего общего, от непрестанного повторения они могут получить в украинском обществе статус «общеизвестного факта». Характерно, что, несмотря на свою явную неадекватность, тезисы ревизионистов уже начали воспроизводиться в работах украинских студентов как полностью достоверные [57].

Как видим, несмотря на то, что вопрос об отношении ОУН и УПА к евреям неоднократно поднимался историками и публицистами, говорить о его полной исследованности не приходится. Одни работы слишком публицистичны и не отвечают строгим научным критериям, в других игнорируются не вписывающиеся в авторскую концепцию источники, третьи описывают лишь отдельные аспекты интересующей нас проблемы или затрагивают ее мимоходом. Трудно отделаться от мысли, что исследования последних полутора лет оказались не слишком продуктивными.

К счастью, присвоение осенью 2007 г. звания «Герой Украины» командующему УПА Роману Шухевичу и вызванный этим решением президента В. Ющенко общественный резонанс привели к интенсификации исследований политики ОУН и УПА в отношении евреев. Автором этих строк в 2008 г. был опубликован первый (разумеется, несовершенный) вариант исследования «Второстепенный враг» [58], получивший достаточно существенный резонанс [59]. Канадский историк Иван-Павел Химка опубликовал ряд статей, рассматривавших отдельные аспекты, связанные с антиеврейской политикой украинских националистов, а также сделал обобщающий доклад «Украинская повстанческая армия и холокост» на 41-й национальной конференции Американской ассоциации содействия славянским исследованиям в Бостоне [60]. Ряд весьма интересных докладов, посвященных антиеврейским погромам на Западной Украине летом 1941 г., сделал канадский исследователь Марк Царинник [61]. Обобщающие данные об этих погромах привел украинский историк Александр Круглов [62]. Таким образом, в достаточно короткие сроки были исследованы антиеврейские положения политики ОУН в предвоенный период, роль украинских националистов в уничтожении евреев летом 1941 г., политика различных формирований украинских националистов по отношению к евреям в 1943–1944 гг.

Новый всплеск интереса к проблеме «украинский национализм и евреи» произошел в начале 2010 г., после присвоения президентом В. Ющенко звания Героя Украины Степану Бандере. Это сомнительное решение вызвало протесты как со стороны международных общественных организаций [63], так и Европейского Парламента, призвавшего украинские власти отменить посмертное награждение лидера ОУН [64]. Указ о награждении Бандеры вызвал серьезные дискуссии и в среде профессиональных историков: в публичной дискуссии, инициированной критической по отношению к решению Ющенко статьей профессора Альбертского университета Дэвида Марплза приняли участие директор Канадского института украинских исследований Зенон Когут и профессор Иван-Павел Химка [65]. Впоследствии к дискуссии о роли Бандеры в украинской истории подключились и другие исследователи [66]. Показательно, что одним из главных предметов дискуссии стал вопрос о причастности или непричастности ОУН и лично Степана Бандеры к проведению антиеврейской политики.

Благодаря открытию архивов и более чем активной публикаторской деятельности украинских историков к настоящему времени исследователи располагают значительным числом источников, позволяющих объективно описать позицию ОУН и УПА по «еврейскому вопросу». Прежде всего это внутренние документы обеих фракций ОУН. Помимо уже упоминавшихся протокола совещания членов ОУН во Львове в июле 1941 г. и «Автобиографии» Ярослава Стецко в распоряжении историков имеются такие принципиально важные документы, как решения Великих съездов и конференций ОУН, «Единый Генеральный план повстанческого штаба ОУН» (весна 1940 г.), инструкция «Борьба и деятельность ОУН во время войны» (май 1941 г.) [67], подготовленный перед войной ОУН(М) проект Конституции Украины, пропагандистские материалы обеих фракций ОУН, приказы и распоряжения провода ОУН(Б), командования УПА. Большая часть этих документов была опубликована в сборниках, подготовленных сотрудниками Института украинской археографии и источниковедения и Института истории Украины НАНУ [68]. Оригиналы некоторых значимых для понимания нашей темы внутренних документов ОУН и УПА к настоящему времени не выявлены (речь прежде всего идет об инструкциях Службы безопасности ОУН), однако их изложение содержится в материалах советских органов государственной безопасности, опубликованных украинскими и польскими исследователями [69].

Достаточно важным источником для понимания позиции ОУН по отношению к евреям в конце 20-х — начале 30-х годов является журнал «Построение нации» — официальный орган руководства ОУН [70]. Опубликованные в этом издании статьи носили программный характер; для членов ОУН они становились не подлежащей обсуждению догмой, о чем свидетельствуется, в частности, в воспоминаниях одного из идеологов ОУН Владимира Мартинца [71].

Третья важная группа источников — немецкие документы о деятельности УПА, часть которых опубликована в подготовленных украинскими эмигрантскими историками сборниках [72]. Хотя в эти сборники, как правило, не включаются компрометирующие ОУН и УПА документы [73], в них все же можно найти существенную для нашей темы информацию.

Оперативная информация о деятельности ОУН и УПА содержится не только в немецких документах. На оккупированных нацистами украинских землях действовали советские партизанские формирования. Их сообщения в Украинский штаб партизанского движения — интересный источник, однако содержащаяся в них информация иногда носит неверный характер. Некоторые из этих донесений опубликованы в первом томе сборника «Борьба против УПА и националистического подполья», изданном под эгидой Института украинской археографии и источниковедения в так называемой Новой серии многотомного издания «Летопись УПА» [74]. Значительным информационным потенциалом обладают также дневники командиров советских партизанских отрядов и соединений, действовавших на Западной Украине [75].

Еще один важный вид источников — оперативно-следственные материалы советских органов госбезопасности, в первую очередь — показания арестованных членов ОУН-УПА. К сожалению, протоколы допросов, как правило, публикуются украинскими историками в сильно урезанном виде [76]. Лишь отдельные из них содержат информацию по интересующим нас вопросам [77]. Однако в целом информационный потенциал источников этого типа следует оценить как весьма значительный; историкам предстоит серьезная работа по выявлению этих документов и введению их в научный оборот.

Свидетельские показания, собранные Чрезвычайной государственной комиссией по расследованию преступлений, совершенных немецко-фашистскими оккупантами и их пособниками, лишь ограниченно используются историками. Однако содержащаяся в них информация крайне важна для исследования антиеврейских погромов лета 1941 г. К сожалению, свидетели фиксируют свое внимание в основном на нацистских преступлениях; для того чтобы выявить упоминания о деятельности националистов, необходимо проработать огромный массив документов, как правило, написанных от руки. Масштабных публикаций источников этого типа не предпринималось.

Сбором свидетельских показаний жертв нацистского террора занимались не только структуры советской Чрезвычайной государственной комиссии. Воспоминания выживших жертв, в частности, после войны собрал Еврейский исторический институт в Варшаве. Анализ одного из таких воспоминаний (т. н. «сообщения Рузи Вагнер» о львовском погроме), проведенный канадским историком Иваном Химкой, показывает высокую степень достоверности этого источника [78].

Достаточно неожиданный источник информации — протоколы допросов, проведенных не работниками советской госбезопасности, а сотрудниками оуновской Службы безопасности на Тернопольщине. Вплоть до 2004 г. эти документы были закопаны на подворье жителя села Озерна Тернопольской области Сафрона Кутного, который лишь незадолго до своей смерти передал их в местный архив. В конце 2006 г. в серии «Летопись УПА» вышло двухтомное издание этих необычайно интересных документов [79]. В основном протоколы допросов содержат информацию о событиях 1946–1948 гг., однако порою в них встречаются описания событий начала войны, в том числе проводившихся оуновцами антиеврейских акций. Поскольку эта информация была получена СБ ОУН, явно не заинтересованной в выявлении подобных фактов, ей можно полностью доверять.

Послевоенные воспоминания — наименее надежный источник, использование которого возможно лишь постольку, поскольку содержащаяся в них информация подтверждается архивными документами. Так, например, в начале главы мы приводили цитаты из мемуаров Я. Стецко, Н. Лебедя и Б. Казановского. Сопоставление этих воспоминаний с документами позволяет сделать вывод об их ложности. Несмотря на содержащиеся в воспоминаниях бывших оуновцев заявления, Я. Стецко в первые дни войны принимал непосредственное участие в создании украинской милиции для «устранения жидов» [80], И. Климов готовил листовки Краевого провода ОУН(Б) с антисемитскими призывами [81] и участвовал в работе принявшей антиеврейские тезисы первой военной конференции ОУН(Б) [82], а Служба безопасности ОУН, непосредственное отношение к которой имел Н. Лебедь, уничтожала вступивших в УПА «жидов-неспециалистов» [83]. Достаточно характерно, что, несмотря на многочисленные опубликованные к настоящему времени документы, ветераны ОУН и УПА по-прежнему продолжают отрицать очевидные вещи. Так, например, бывший военнослужащий батальона «Нахтигаль» Мирослав Кальба отрицает сам факт антиеврейского погрома во Львове в июне — июле 1941 г. По его словам, во время пребывания во Львове он не видел «ни одного трупа на улице, ни одной капли крови, ни одного повешенного трупа на фонарном столбе» [84].

Трудно представить себе более циничную ложь, чем заявления М. Кальбы. Однако, как это ни странно, именно в этом направлении в период правления президента В. Ющенко шли официальные украинские историки, пытающиеся всеми силами «отчистить» репутацию ОУН. Становясь на сторону оуновских мемуаристов, они настойчиво пытаются проигнорировать обнародованные их коллегами многочисленные документальные свидетельства об участии ОУН и УПА в уничтожении евреев. Главным источником для историков-ревизионистов становятся материалы, подготовленные пропагандистами ОУН, причем вокруг этих материалов устраиваются шумные PR-акции. Так, например, 6 февраля 2008 г. во время организованных Службой безопасности Украины общественных исторических слушаний представитель Государственного архива СБУ Александр Ищук заявил, что им обнаружен документ, свидетельствующий об отказе руководства ОУН участвовать в антиеврейских акциях в июле 1941 г. во Львове. По его словам, речь идет о составленном членами ОУН документе под названием «К книге фактов», в котором описываются события с 22 июня по сентябрь 1941 г. В документе упоминается, что 4–7 июля 1941 г. прибывшие во Львов представители гестапо обратились к украинцам с просьбой осуществить трехдневный погром еврейского населения. «Руководители ОУН знали об этом, сообщили членам, что это немецкая провокация с целью компрометации украинцев для того, чтобы дать немецкой полиции повод к вмешательству и для того, чтобы отвлечь внимание украинцев от политической борьбы за государственную самостоятельность и посодействовать анархии и преступлениям», — разъяснил А. Ищук, подчеркнув, что никаких официальных распоряжений руководства ОУН об участии в акциях против еврейского населения во Львове не существовало [85]. Это заявление было немедленно растиражировано украинскими СМИ, причем фотокопии нескольких страниц этого документа были опубликованы в тот же день [86].

Бывают случаи, когда архивные находки в корне изменяют представления о той или иной исторической проблеме. Однако в данном случае это не так. К настоящему моменту украинскими и зарубежными историками обнародован целый комплекс официальных документов ОУН, свидетельствующих о том, что к лету 1941 г. эта организация занимала радикально антисемитские позиции — такие, как уже упоминавшиеся инструкция «Борьба и деятельность ОУН во время войны», «Обращение» Краевого провода ОУН(Б) от 1 июля 1941 г., Инструкция № 6 Краевого проводника ОУН(Б) И. Климова от августа 1941 г. и многие другие. Существует достаточное количество немецких документов, свидетельствующих об участии украинских националистов в уничтожении львовских евреев в начале июля 1941 г. Более того, из немецких документов видно, что погромы львовских евреев были начаты националистами еще 30 июня, до того как в город вступила айнзатцгруппа «Б», отвечавшая за уничтожение евреев.

Не соответствуют действительности и другие данные, содержащиеся в обнародованном СБУ документе. Так, например, в записи от 6 июля 1941 г. утверждается, что агент гестапо совершил покушение на одного из лидеров ОУН Ярослава Стецко. Однако сам Стецко в датируемой летом 1941 г. «Автобиографии» пишет о том, что покушение было совершено «польскими кругами», а гестапо в ответ на это покушение предприняло карательные меры против поляков [87].

Далее в документе утверждается, что уже в июле 1941 г. руководитель ОУН(Б) на Западной Украине Иван Климов отказался сотрудничать с нацистами. Однако еще в 2006 г. сотрудниками Института истории Украины НАНУ была опубликована подписанная Климовым инструкция № 6 от августа 1941 г., в которой предписывалось использовать лозунги «Освободить Бандеру!» и «Да здравствует Адольф Гитлер!» [88] На отказ от сотрудничества с нацистами это, мягко говоря, не похоже.

Как видим, в обнародованном СБУ документе присутствует целый ряд ложных утверждений. Удивляться этому не приходится, поскольку мы имеем дело с материалами, созданными пропагандистами ОУН примерно в 1943–1944 гг. В это время ОУН надеялась получить поддержку со стороны США и Великобритании, а для этого нужно было «отчистить» свою репутацию. Для этого краевой Провод ОУН на западноукраинских землях распорядился создать «специальный сборник документов, которые бы утверждали, что противожидовские погромы и ликвидации проводили сами немцы, без помощи украинской полиции» [89]. Разумеется, при подготовке подобного сборника оуновским пропагандистам пришлось пойти на прямые фальсификации. В 2008 г. одна из таких фальсификаций оказалась использована украинскими историками-ревизионистами. Однако к исторической науке устроенная ими PR-акция не имеет ровным счетом никакого отношения [90].

Весьма показательна в этом смысле реакция «специсториков» из СБУ на замечание канадского историка Марко Царинника. «Я внимательно прочитал фрагмент этого документа под заголовком «Книга фактов», — рассказывал Царинник, — и в конце обратил внимание на одну крайне противоречивую информацию: «Бандера заключен почти до конца войны». Следовательно, это никак не могло быть хроникой 1941 г., ведь текст писался, когда о конце войны было известно. Когда же я обратил на это внимание представителей архива СБУ, то версия этого документа из пяти страниц, вывешенная ранее на сайте СБУ, была урезана до трех. Исчезла, в частности, последняя страница машинописи с намеком на позднее, фактически послевоенное происхождение текста» [91].

Вторую жизнь в современной Украине получили и подложные «мемуары С. Кренцбах». Мифическая еврейка-бандеровка была упомянута в речи, произнесенной супругой президента Украины Катериной Ющенко во время церемонии награждения дипломами и медалями Праведников народов мира 1 октября 2009 г.: «Одним из самых активных членов УПА была Стелла Кренцбах. Впоследствии, став сотрудницей министерства иностранных дел Израиля, она убеждала дипломатов, что «свободное Украинское государство будет залогом и доказательством справедливого мира на всей земле» [92].

К моменту своего создания Организация украинских националистов не имела четкой позиции по «еврейскому вопросу». Главной целью ОУН было построение Украинской соборной самостийной державы (УССД), в состав которой должны были войти все территории, населенные украинцами. Однако как следовало относиться к проживавшим на этих же землях представителям других национальностей, в том числе евреям? Насколько можно судить, этот вопрос был не особенно хорошо проработан.

К концу 20-х гг. ХХ века антисемитские лозунги с симпатией воспринимались украинским населением Польши. В 1928 г., во время предвыборной кампании в польский сейм, целый ряд легальных украинских партий прибегал к антисемитской риторике. Украинская социал-радикальная партия отказалась от создания выборного блока с Украинским народно-демократическим объединением, поскольку последнее «пришло к соглашению с немецкой и жидовской буржуазией» [93]. Партия труда рассматривала антисемитские лозунги как способ привлечения избирателей — так же, как и группа «Украинская нива» [94].

Руководство украинских националистов относилось к антисемитской пропаганде с симпатией. Об этом свидетельствует тот факт, что в первом номере журнала «Построение нации» выдвигавшиеся антисемитские лозунги были названы «дуже пригожими» [95].

Негативное отношение к евреем достаточно ясно проявлялось, когда украинские националисты начинали рассуждать о торговле и промышленности. «Украинская национальная промышленность на всех землях Соборной Украины… находится в руках представителей метрополий или жидов — элемента антинационального и антигосударственного», — говорилось в тезисах доклада Леонида Кострева, подготовленного к Конгрессу украинских националистов 1929 г. [96] Аналогичная точка зрения излагалась в опубликованной «Построением нации» статье Юрко Руденко: «Промышленность захватил монопольный капитал, а под властью СССР подчиняет ее орган московско-жидовского аппарата промышленной централизации. Торговля, особенно внешняя, есть монополия оккупантов или жидов» [97].

Антисемитские стереотипы о «еврейском засилье» в экономике плавно перетекали в рассуждения о «еврейском» характере «оккупационной» власти на Советской Украине. «Диктатура пролетариата приводит к тому, что власть на Украине оказалась в руках русско-жидовского меньшинства», — говорилось в статье В. Богуша, опубликованной в последнем номере «Построения нации» за 1928 г. [98]

Влияние антисемитских стереотипов ощущалось в среде украинских националистов достаточно сильно. Однако в рабочих материалах состоявшегося в начале 1929 г. I Конгресса украинских националистов (на нем было объявлено о создании ОУН) антисемитских тезисов практически не встречается. Исключение составляет уже процитированный реферат Л. Костарева о промышленной политике.

Вопрос о политике, которую следует проводить по отношению к национальным меньшинствам (в том числе и евреям), не стал предметом серьезного обсуждения на Конгрессе украинских националистов. «На жидовском вопросе Конгресс специально не останавливался и не вынес никаких конкретных постановлений», — констатировал впоследствии один из главных идеологов организации, политический референт Провода ОУН Николай Сциборский [99].

Тем не менее в итоговом обращении Конгресса, опубликованном в первом номере «Построения нации» за 1929 г., содержался достаточно важный тезис о том, что «только полное устранение всех оккупантов с украинских земель открывает возможности для широкого развития украинской нации в границах собственного государства» [100].

В современной историографии существуют два толкования этого тезиса. Согласно мнению канадского историка-публициста Виктора Полищука, под «полным устранением оккупантов» подразумевалось физическое уничтожение проживавших на украинской территории чуждых национальных групп, прежде всего — поляков [101]. Согласно другому толкованию, под «оккупантами» в данном случае подразумевались не национальные группы, а государства — в первую очередь Польша и СССР.

На наш взгляд, вторая точка зрения выглядит более обоснованной. Если мы обратимся к принятому на Конгрессе «Уставу Организации украинских националистов» — документу, значительно более подробному, чем «Обращение», то мы увидим, что тезис о необходимости «полного устранения оккупантов» расположен в разделе «Внешняя политика» [102]. Кроме того, анализ эволюции взглядов ОУН на способы решения «польского вопроса» показывает, что идея об организации этнических чисток проживавших на украинской территории поляков появилась достаточно поздно: в конце 1942 — начале 1943 гг. [103]

Однако в случае с евреями тезис о необходимости «полного устранения оккупантов» мог обернуться страшными последствиями даже в том случае, если под «оккупантами» подразумевалась чужая власть, а не национальные группы. Дело в том, что в глазах украинских националистов того времени «москали», «большевики» и «жиды» рассматривались как нечто неразрывное; в националистических изданиях обличалась «жидокоммуна» и «русско-еврейское господство» на Советской Украине. Например, в том же номере «Построения нации», в котором было опубликовано программное обращение Конгресса украинских националистов, мы находим статью под названием «Революция национальная и пролетарская». Из этой статьи читатели могли узнать, что «пролетарскую революцию» на Украине поддерживали толького «определенные русско-жидовские группы»; что «русско-жидовское население Украины поддерживало не только пролетарскую революцию, но и таких реставраторов старого строя и врагов украинской государственности, как Деникин, Врангель»; что в настоящее время на Украине «народные массы считают советскую власть чужой (московско-жидовской)»; что «москали и жиды захватили в свои руки не только державный аппарат»; что «московско-жидовская власть проводит на Украине русскую политику» [104].

Из опубликованной во все том же номере статьи В. Богуша «Экономические взаимоотношения между Украиной и Россией в СССР» читатели узнавали, что подобное «русско-жидовское» господство на Украине существовало еще в царское время, когда торговля находилась в «русско-жидовских руках» [105]. Таким образом, евреи теснейшим образом увязывались в глазах украинских националистов с «оккупационной» советской властью.

Этот тезис, отчетливо прозвучавший в первом номере журнала «Построение нации» за 1929 г., нашел развитие в следующем номере, где была опубликована статья уже знакомого нам В. Богуша под названием «Русско-жидовское господство и роль русской культуры на Советской Украине». «Русские и жиды, — говорилось в первом же абзаце статьи, — захватили власть на Советской Украине в свои руки и господствуют над миллионами украинских крестьян и рабочих» [106]. «Советский аппарат, — продолжал автор, — состоит преимущественно из русских и жидов» [107].

Напомним, что публикации в журнале «Построение нации» носили программный характер и именно ими в своей деятельности должны были руководствоваться рядовые члены ОУН [108]. У читателей журнала должно было сложиться четкое представление о враждебности украинцам евреев, которые являлись частью сначала царской, а потом советской власти. Вполне логично возникал вопрос: а что в таком случае следует делать с евреями?

Ответ на этот вопрос попытался дать Юрий Милянич, опубликовавший в очередном номере «Построения нации» статью под названием «Жиды, сионизм и Украина», заслуживающую объемного цитирования.

Далее в статье указывалось, что во время создания независимого украинского национального государства «неминуемо» разгорится борьба с «жидовством» и что евреи, понимая это, всячески препятствуют созданию независимой Украины [110]. Завершалась статья следующим образом: «В борьбе с враждебным нам во всех отношениях жидовством мы должны создать собственную систему и наиболее выгодные нам формы решения жидовского вопроса. Проблема трудная и благодаря пренебрежению ею украинской стороны достаточно темная. Однако она должна быть решена» [111].

Появление статьи Милянича зафиксировало факт враждебного отношения ОУН к евреям; антисемитизм становился одной из идейных основ организации. Не приходится удивляться тому факту, что на страницах оуновской прессы и продолжали распространяться антисемитские стереотипы, прежде всего — о «московско-жидовской власти». «Из провокаций, насилия и смерти создана система, управляемая московским хамом, которому служит жид-садист», — писал нелегальный журнал «Сурьма» [112]. Аналогичные тезисы появлялись и на страницах «Построения нации» [113]. Все эти публикации не проходили даром; по данным польской полиции, проводившаяся украинскими националистами пропаганда образа еврея-коммуниста стала причиной роста антисемитизма на Западной Украине [114].

Тем не менее среди руководства ОУН были люди, считавшие возможным отказаться от привычных антисемитских стереотипов. В 1930 г. один из главных идеологов организации Николай Сциборский опубликовал в журнале «Построение нации» статью под названием «Украинский национализм и жидовство».

Сциборский констатировал наличие сильнейших антисемитских настроений в украинском обществе. «Отношение большей части украинской общественности до жидовства негативное, — писал он. — Негативное, часто сильно враждебное отношение к жидам имеет массовый характер в украинской действительности, и в этом пункте чудесно сходятся взгляды и желания и наших массовых элементов, и руководящих кругов» [115]. Именно это враждебное отношение украинцев к евреям, писал далее Сциборский, заставляет последних опасаться украинских националистов.

На фоне откровенно антисемитской пропаганды, публиковавшейся ранее в «Построении нации», статья Сциборского смотрелась ошеломляюще. Если бы озвученные в ней планы были бы воплощены в жизнь, то ничего большего западноукраинским евреям не пришлось бы и желать. Однако эта публикация так и осталась случайностью. Уже в следующем номере редакция «Построения нации» начала публикацию серии статей на еврейскую тему профессора Украинского вольного университета в Праге Александра Мицюка. Статьи Мицюка выходили в течение трех лет практически в каждом номере журнала [117], а впоследствии были изданы отдельной книгой под названием «Аграризация жидовства на фоне общей экономики».

По справедливому замечанию канадских историков Т. Курило и И. Химки, «работа Мицюка — одна из серьезнейших антиеврейских публикаций, когда-либо порожденных украинской интеллектуальной традицией» [118]. Сам факт регулярной публикации этой работы на страницах официального журнала ОУН свидетельствует об огромном значении, которое придавало ей руководство украинских националистов. По всей видимости, работа была прямо заказана Мицюку. На эту мысль нас наводит тот факт, что опубликованная в середине 1930 г. программа работы идеологической референтуры Провода украинских националистов предусматривала исследование того, какие «гетерогенные элементы (большей частью расово)» способствуют упадку украинской государственности [119]. А уже в начале следующего, 1931, года «Построение нации» начало публикацию точно укладывающихся в данную тему статей Мицюка.

Центральной темой работы Мицюка была демонстрация «паразитического» характера евреев. Обосновывая этот тезис, Мицюк последовательно «опровергал» аргумент Сциборского о том, что социальная роль евреев объясняется их бесправным положением и, таким образом, выбивал почву из-под ног сторонников налаживания украинско-еврейских отношений. Показательно, что во время Второй мировой войны Мицюк опубликовал в издававшейся оккупантами украинской газете «Краковские вести» серию статей «Жиды на Украине», выдержанных в крайне антисемитском и пронацистском духе [120].

Серия статей Мицюка в «Построении нации» подводила «научную» основу под тезис о необходимости бороться с евреями и, несомненно, оказалась востребованной активистами ОУН, антисемитские настроения которых были сильны по вполне практическим причинам. Украинская держава, обеспечивающая поступательное общественное и экономическое развитие для всех своих граждан, оставалась мечтой. Реальностью была полунищая жизнь превращенной в восточную провинцию Польши Западной Украины. Неумолимые экономические законы сталкивали евреев и украинцев. Будут ли жители села покупать товары в магазине, принадлежащем украинцу, или в лавке еврея? Чья продукция будет пользоваться большим спросом? Эти вопросы были гораздо более важны для украинцев, чем отвлеченные идеологические концепции — ведь именно от них зависело благосостояние. Немаловажным был и тот факт, что евреи Восточной Галиции занимались земледелием. Общее число еврейских земледельческих хозяйств в Львовском регионе составляло всего 1,6 % [121] ; и укранские, и еврейские земледельцы дискриминировались поляками [122]. Однако среди еврейских хозяйств поместья встречались чаше, чем среди украинских, в них чаще использовались наемные работники (в 25,3 % еврейских хозяйств, тогда как в нееврейских хозяйствах этот показатель составлял 8,9 %) [123]. В условиях малоземелья это способствовало росту антисемитских настроений.

В глазах националистов именно евреи наравне с поляками были виновниками незавидного положения украинцев. Об этом, в частности, говорилось в листовке, разбросанной в селе Белив Станиславского воеводства:

Слова не расходились с делом. То в одном, то в другом селе проводились акции бойкота еврейских магазинов, неизвестные били стекла в принадлежащих евреям домах.

Поначалу руководство ОУН пыталось дистанцироваться от антиеврейских акций, особенно когда речь заходила о прямой уголовщине. «Недавно на Стрийщине имело место грабительское нападение на жидов, — говорилось в журнале «Сурма» осенью 1932 г. — Польская пресса по этому поводу подняла большой шум, говоря, что это дело рук украинских подпольных организаций. Краевая экзекутива ОУН заявила в своем «Бюллетене», что с этим нападением не имеет ничего общего» [125].

Однако вскоре положение изменилось. Украинские националисты начали возглавлять антиеврейские акции, придавая им весьма значительный размах. «Не давайте жидам обкрадывать себя, — говорилось в листовке, распространенной оуновцами в селе Коростов Здолбуновского повета. — Не покупайте у жида. Гоните жида из села. Пусть наш лозунг будет прочь жидов» [126]. В 1935 г. члены ОУН провели в селах Жидачивского, Калуского, Станиславского и Стрийского поветов акцию, в ходе которой били стекла в домах евреев [127]. Еще более масштабная акция была проведена летом 1936 г. на Костопольщине. Ей предшествовало собрание руководства местного отделения ОУН, на котором было принято решение, что «жиды вредны для украинской нации, нужно от них освободиться, а наилучшим способом, который приведет к этому, будут поджоги жидовских домов, магазинов и т. п.» [128] В результате последовавших массовых поджогов крова над головой лишились около ста еврейских семей [129].

Несколько месяцев спустя после этой акции Краевая экзекутива ОУН уточнила свою позицию по «еврейскому вопросу». Согласно ее решению, следовало различать «евреев» и «евреев-коммунистов». По отношению к первым предписывалось применять экономический бойкот, тогда как с евреями-коммунистами следовало «бороться со всей своей энергией, не отказываясь от террора» [130].

Эскалация ненависти к евреям способствовала дальнейшей радикализации позиции ОУН. В 1938 г. видный член ОУН В. Мартинец опубликовал статью, в которой рассматривал «еврейский вопрос» с точки зрения расовой теории. Вывод был ожидаемый: с евреями нужно было бороться как с врагами, стараться изолировать их или вообще выслать из Украины [131].

Предложение Мартинца имело очевидные параллели с антиеврейской политикой, реализовывавшейся в нацистской Германии. Удивляться этому не приходится: к концу тридцатых годов украинские националисты активно сотрудничали с нацистскими спецслужбами; германский опыт решения «еврейского вопроса» они могли счесть вполне приемлемым. Косвенным подтверждением правильности этого предположения служит задание, порученное нацистским руководством ОУН перед вторжением в Польшу.

15 августа 1939 г. абвером из членов ОУН было создано диверсионное подразделение под кодовым названием Bergbauernhilfe. Общая численность подразделения составляла около 600 человек, которых возглавил один из членов Главного провода ОУН полковник Роман Сушко [132]. Задачей подразделения должна была стать организация антипольского восстания на Западной Украине и очищение территории от «нежелательных элементов». Согласно показаниям начальника 2-го (диверсионного) отдела абвера Э. фон Лахузена на заседании Международного военного трибунала в Нюрнберге, 12 сентября 1939 г. соответствующее указание было сделано начальнику абвера адмиралу Канарису министром иностранных дел Третьего рейха И. фон Риббентропом. «Смысл приказа или указания, — рассказывал Лахузен, — был таков: необходимо было связаться с украинскими националистами, с которыми разведка имела уже соответствующий контакт в военном отношении, для того, чтобы вызвать повстанческое движение в Польше, которое имело бы своим следствием истребление поляков и евреев в Польше. Об этом говорилось Риббентропом лично Канарису. Когда говорили «поляки», то подразумевали интеллигенцию и те круги, которые выступали в качестве носителей национального сопротивления…» [133]

Как видим, нацистское руководство считало вполне возможным использование сформированного из оуновцев подразделения для уничтожения евреев.

Однако этот план также не был воплощен в жизнь. После победы в польской кампании подразделение Bergbauernhilfe было распущено, а его личный состав был частично передан на формирование полицейских подразделений в восточных областях оккупированной Польши [134]. Тем не мнение помощь, оказанная немецким спецслужбам, не осталась без вознаграждения. ОУН получила легальный статус, а ее члены поступали на службы в подразделения Werkschutz (охрана промышленных объектов). Украинское население созданного нацистами «Генерал-губернаторства» получило целый ряд привилегий; в частности, украинцам могли передаваться дома и магазины, конфискованные у евреев [135]. Подобный подход, безусловно, импонировал украинским националистам.

Показательно, что сотрудничество руководства ОУН с гестапо в 1940–1941 гг. носило отчетливый антипольский и антиеврейский характер. «Провод ОУН не разрешал никому, без ведома провода, устраиваться на работу в гестапо, — сообщал агент, внедренный НКГБ УССР в оуновские структуры. — Тех лиц, которые шли работать в гестапо с ведома провода ОУН, предупреждали, что они должны работать в гестапо только против поляков и евреев» [136].

Впоследствии мы сможем убедиться, что антипольская и антиеврейская направленность взаимодействия ОУН и нацистских спецслужб рассматривалась руководством украинских националистов как позитивный опыт, повторение которого возможно. В 1940–1941 гг. это сотрудничество и способствовало дальнейшей радикализации позиции ОУН по «еврейскому вопросу».

Процесс этой радикализации хорошо прослеживается при сопоставлении двух планов антисоветского восстания ОУН. Первый из этих планов, получивший название «Единый генеральный план повстанческого штаба ОУН» был подготовлен одним из руководителей ОУН, бывшим генералом Украинской галицийской армии Виктором Курмановичем весной 1940 г. [137] В плане подробно излагались задачи антисоветского вооруженного выступления, описывались действия, которые следовало предпринять во время восстания.

К моменту создания «Единого генерального плана» в ОУН начал назревать раскол между фракциями Андрея Мельника и Степана Бандеры. За старым лидером националистов Мельником в основном стояли руководящие работники ОУН, за молодым и радикальным Бандерой — действовавшие на Западной Украине активисты. Однако окончательного разрыва между двумя фракциями весной 1940 г. еще не произошло. Несмотря на то что автор «Единого генерального плана» Курманович был сторонником Мельника, разработанный им документ оказался принят на вооружение возглавлявшейся Бандерой Краковской краевой экзекутивой ОУН.

Согласно «Единому генеральному плану», одной из задач повстанцев должно было стать уничтожение враждебных для националистов элементов. В разделе «Выступления» указывалось: «Важным есть выступление первой ночи. Оно решает всё… Надо в ту же ночь ликвидировать всех, занесенных в черные списки, чтобы лишить врага людских резервов (доносчиков, организаторов вражеской диверсии и т. д.), а также углублять панику» [138]. А в разделе «Основные задания штабам соединений» отмечалась необходимость организовывать «панику, разложение в среде врагов (поголовные расстрелы врагов)». «Это одно из условий нашей выигранной победы», — подчеркивалось в документе [139].

Получившие эти указания руководители оуновских подпольных организаций на Западной Украине отметили их недостаточную четкость. Так, например, не было понятно, кого следовало заносить в «черные списки» для последующего уничтожения. «Пока таких списков еще не подготовлено, с учетом того, что не знали точно, кто такой «вредитель для ОУН» из местного населения», — писал осенью 1940 г. арестованный советскими органами госбезопасности член Львовского краевого провода ОУН Иван Максимов [140]. Впрочем, в ходе последующих допросов Максимов пояснил, что «черные списки» все-таки составлялись на местах, однако к моменту его ареста до краевого провода они еще не дошли. В связи с важностью показаний Максимова, позволим себе привести обширную цитату из протокола допроса.

Как видим, положения «Единого генерального плана» на местах были существенно дополнены, причем в «черные списки» стали включать не только представителей и сторонников советской власти, но и «враждебно настроенные к восстанию национальные меньшинства». Включались ли в их число евреи, к настоящему времени точно не известно, однако с учетом описанных выше антисемитских настроений в ОУН это представляется более чем возможным.

«Единый генеральный план» так и не был реализован; в течение 1940 г. органы НКВД нанесли украинскому националистическому подполью на Западной Украине ряд тяжелейших ударов. Нападения на Советский Союз со стороны Турции или Германии также не произошло — несмотря на имевшиеся у руководства ОУН надежды.

Эта неудача усугубила раскол между мельниковской и бандеровской фракциями ОУН. «Эти преступные вредители революционной работы бросили на протяжении 1940 [года] безответно в край расконспирированных в эмиграции людей, которые перегрузили собою организационную сетку и многократно ее провалили», — писали сторонники Мельника о «группе Бандеры» [142]. В ответ бандеровцы клеймили мельниковцев как «предателей» и «оппортунистов», не понимающих смысла революционной борьбы.

Противоречия внутри ОУН достигли апогея. В апреле 1941 г. фракция Бандеры заявила о непризнании решений созванного А. Мельником II Великого съезда ОУН в Риме и провела собственный съезд в Кракове. Постановления этого съезда были оперативно переведены на немецкий язык и направлены руководству Третьего рейха [143].

Постановления II Великого съезда ОУН(Б) зафиксировали предельно негативное отношение организации к евреям. «Жиды в СССР являются самой преданной опорой большевистского режима и авангардом московского империализма на Украине, — говорилось в постановлениях. — Антижидовский настрой украинских масс использует московско-большевистское правительство, чтобы отвлечь их внимание от действительного виновника бед и чтобы в час восстания направить их на погромы жидов. Организация Украинских Националистов борется с жидами как с опорой московско-большевистского режима, объясняя одновременно народным массам, что Москва — это главный враг» [144].

В преддверии нападения Германии на СССР это решение ОУН(Б) имело принципиальный характер. Оно свидетельствовало о том, что во время войны деятельность украинских националистов будет направлена не только против представителей советской власти, но и против евреев. Разумеется, борьба с евреями была для ОУН второстепенной задачей, однако то, что эта задача имела место, уже говорило о многом.

Ряд современных украинских историков пытаются истолковать антиеврейский пункт постановлений II Великого съезда ОУН(Б) в том духе, что ОУН(Б) собиралась бороться лишь с евреями, поддерживающими советскую власть, а не с евреями как нацией. Однако внутренние документы ОУН(Б) свидетельствуют, что подобного различия не проводилось. Слова «еврей» и «сторонник большевизма» рассматривались как синонимы.

Мы уже упоминали о разработанном весной 1940 г. «Едином генеральном плане повстанческого штаба ОУН». В мае 1941 г., непосредственно перед германским вторжением в Советский Союз, ОУН(Б) разработала новый план восстания — инструкцию «Борьба и деятельность ОУН во время войны». Инструкция 1941 г. отличалась от «Единого генерального плана» большей проработанностью конкретных вопросов. В ней подробно описывались мероприятия, которые следовало проводить новым органам государственной власти, военным структурам и организациям. В отличие от «Единого генерального плана», в инструкции не был обойден вниманием и национальный вопрос.

Согласно пункту 16 раздела «Указания на первые дни организации государственной жизни», принципы политики ОУН по отношению к национальным меньшинствам сводились к следующему:

Следующий, 17-й пункт раздела пояснял: «Наша власть должна быть страшна для ее противников. Террор для чужинцев-врагов и своих предателей» [146].

Террор против противников ОУН должен был начаться сразу после вооруженного выступления. В военном разделе инструкции имелся специальный параграф об «очищении территории от враждебных элементов». «Во время хаоса и смятения, — говорилось в этом параграфе, — можно позволить себе ликвидацию нежелательных польских, московских и жидовских активистов, особенно сторонников большевистско-московского империализма» [147]. Следует отметить, что процитированный параграф инструкции ОУН по своему содержанию практически идентичен оперативному приказу № 1 шефа полиции безопасности и СД Р. Гейдриха, согласно которому «целесообразно вызывать, как указано выше, местные погромы» [148]. Правда, инструкция ОУН выпущена раньше — не в конце июня, а в мае 1941 г.

Дальнейшее развитие пункт об «очищении территории от враждебных элементов» получал в разделе «Организация Службы безопасности».

Установление нового государственного порядка должно было начаться с массовых арестов тех из «врагов Украины», кто не был уничтожен во время боевых действий. Согласно инструкции, в селах после организации милиции «все жиды (евреи) должны немедленно явиться в команду Народной милиции. Все граждане села (местности, колхоза, фабрики) обязаны передать команде Народной милиции спрятанных красноармейцев, энкаведистов, жидов (евреев), сексотов…» [150]

Согласно той же инструкции из колхозов должны были быть исключены:

Точно так же на крупных промышленных предприятиях должны быть интернированы и заключены под стражу «враждебные националистической революции и ненадежные элементы». Кроме того, отмечалось в инструкции, «должны быть интернированы все жиды и сотрудники НКВД и НГКБ» [153].

Для содержания арестованных в каждом районе должен быть создан «лагерь интернированных, предназначенный для жидов, асоциальных элементов и пленных» [154]. В разделе «Организация службы безопасности» отмечалось:

В городах оуновцы предполагали столкнуться с бо́льшими трудностями, чем в селах. «Большие города Украины имеют характер преимущественно чужинский, с большим преобладанием жидовско-московского элемента», — отмечалось в инструкции [156]. Однако и здесь должен был быть применен тот же рецепт: репрессии против сторонников советской власти и «враждебных» национальных меньшинств: «После установления порядка в городе, после проведения чистки среди энкаведистов, москалей, жидов и прочих можно приступать к организации правильной жизни в городе» [157].

В структуре будущей украинской полиции предусматривалось организовать в составе разведывательно-следственных отделов специальное «коммунистически-жидовское» направление. Инструкция обязывала полицейских: провести регистрацию жидовского населения; завести архив коммунистически-жидовской деятельности; захватить все политические архивы; провести регистрацию всех чужаков, как: москалей, поляков, французов, чехов и всех других, которые могли бы сотрудничать с врагом [158].

В целом от службы безопасности ОУН и украинской полиции требовалось «задушить в зародыше всякую попытку чужинского элемента на Украине проявить себя сколько-нибудь организованно» [159]. «Это — час национальной революции, — отмечалось в инструкции, — и потому не должно быть никакой толерантности по отношению к давним пришельцам» [160].

Последнее положение должно было быть поддержано пропагандой. В инструкции приводятся утвержденные проводом ОУН(Б) для распространения лозунги с призывом уничтожать «москалей и жидов»:

Обобщив приведенные выше положения инструкции «Борьба и деятельность ОУН во время войны», мы получаем следующую концепцию решения национального вопроса. После нападения Германии на Советский Союз находящиеся на советской территории оуновцы приступают к вооруженным действиям. Они уничтожают представителей советской власти, польских активистов и евреев. При этом евреи преследуются как индивидуально, так и в качестве национальной группы.

После отступления советских войск начинается формирование новых органов государственной власти, в первую очередь — полиции. В каждом районе полиция создает специальные лагеря, в которые направляются представители советской власти, активисты-поляки, пленные красноармейцы и евреи. Оставшиеся на свободе поляки, евреи и русские поражены в правах: им запрещено занимать государственные и хозяйственные должности. В случае если евреи оказываются незаменимыми специалистами, они работают под надзором полиции и уничтожаются при малейшей провинности.

Третий этап решения вопроса национальных меньшинств наступает после войны. Поляки и русские ассимилируются, им запрещается образование на родном языке. Что же касается евреев, то их ассимиляция исключается. Следовательно, их либо уничтожают, либо принудительно выселяют из страны, либо изолируют.

Как видим, содержащийся в инструкции ОУН(Б) план решения «еврейского вопроса» практически дословно воспроизводил аналогичные нацистские концепции. Ведущий российский исследователь истории холокоста Илья Альтман считает, что оуновцы переводили с немецкого языка распоряжения, касающиеся преследований евреев [162]. Антиеврейские положения инструкции 1941 г. наглядно демонстрируют, что ничего невероятно в этом предположении нет.

Достаточно любопытно, что сформулированные в инструкции ОУН(Б) антиеврейские меры оказывались более жесткими, чем меры, которые следовало предпринимать против поляков. В период боевых действий поляков, в отличие от евреев, не предполагалось преследовать как национальную группу, а после создания Украинского государства они подлежали не уничтожению, принудительному изгнанию или изоляции, а «всего лишь» насильственной ассимиляции. Этот парадоксальный на первый взгляд факт свидетельствует о весьма значительной роли антисемитского компонента в идеологии ОУН [163].

Позиция фракции Мельника по «еврейскому вопросу» была разработана менее подробно, чем у бандеровцев. Упоминание «еврейского вопроса» встречается в проекте Конституции Украинской державы, подготовленной ОУН(М). В пункте, касающемся вопросов гражданства, объявлялось, что

Интересно, что проект конституции с очевидно дискриминационным еврейским пунктом составлялся не кем иным, как Николаем Сциборским — тем самым, который в 1930 г. предлагал евреям равные права с остальными гражданами. К 1941 г. иначе как радикально-антисемитскими взгляды Сциборского назвать было нельзя. Незадолго до нападения Германии на Советский Союз Сциборский писал о необходимости проведения по отношению к национальным меньшинствам на Украине твердой политики и «преломления их станового хребта». Отдельно Сциборским выделялась «еврейская проблема», для решения которой, по словам идеолога ОУН, необходимы были «особый план и методы» [165].

Представление о том, какими должны были быть эти методы, можно составить по показаниям одного из руководящих работников ОУН(М) Мирослава Зыбачынского. Приведем обширную цитату:

Показания Зыбачинського подтверждаются пропагандистскими материалами ОУН(М). В качестве примера можно привести статью «Жидовский вопрос на Украине», за несколько дней до начала войны вышедшую в газете Украинского центрального комитета «Краковские вести». Украинский центральный комитет контролировался ОУН(М); в его официальном издании рассказывалось о «засилье жидов на украинских землях» и о необходимости мести и расправы над ними [167].

Следует отметить, что в 1940–1942 гг. разногласия между бандеровской и мельниковской фракциями ОУН носили не идеологический, а тактический и личностный характер. «Идейно-политических расхождений между ОУН бандеровского и мельниковского течений в период руководства ОУН Бандерой и позже, вплоть до марта 1942 г., не было», — констатировал впоследствии арестованный советскими органами госбезопасности высокопоставленный оуновец [168]. Приведенное выше сравнение позиций ОУН(Б) и ОУН(М) подтверждает эту информацию. Для сторонников мельниковской фракции ОУН евреи были такой же законной целью, как и для бандеровцев. Разногласий между двумя фракциями по «еврейскому вопросу» не было.

Нападение Германии на Советский Союз дало украинским националистам возможность приступить к реализации содержащихся в инструкции «Борьба и деятельность ОУН во время войны» планов — в том числе, разумеется, и антиеврейских.

Перед началом боевых действий ОУН(Б) были созданы походные группы, которые должны были следовать за передовыми частями вермахта, ведя политическую пропаганду и организуя вооруженную «украинскую милицию». Отдельная спецгруппа во главе с руководителем ОУН(Б) Ярославом Стецко была направлена на Львов с целью провозглашения самостийной Украинской державы.

Именно походная группа Стецко одной из первых столкнулась с «еврейским вопросом». В селе под Краковцем был убит немецкий солдат. В ответ немецкое командование расстреляло двух селян, оказавшихся украинскими националистами, и еще двоих арестовали. Стецко, исповедовавший крайне антисемитские взгляды, был возмущен подобной неразборчивостью немецких союзников. Его возражения были услышаны, и после гибели следующего немецкого солдата, как с удовлетворением писал Стецко в отчете Бандере от 25 июня 1941-го, «арестовали только жидов». Однако этим Стецко не ограничился. «Создаем милицию, которая поможет жидов устранить и защитить население», — писал он в том же отчете [169].

Следует заметить, что Стецко придерживался крайних антисемитских взглядов. «Москва и жидовство, — писал он несколько недель спустя, — главные враги Украины и носители разложенческих большевистских интернациональных идей. Считая главным и решающим врагом Москву, которая властно удерживала Украину в неволе, тем не менее оцениваю как вредную и враждебную судьбу жидов, которые помогают Москве закрепостить Украину. Поэтому стою на позиции уничтожения жидов и целесообразности перенесения на Украину немецких методов экстреминации [уничтожения] жидов, исключая их ассимиляцию и т. п.» [170]. Неудивительно, что именно Стецко оказался у истоков массовых антиеврейских акций.

Впрочем, роль личности в истории в данном случае не следует преувеличивать. В задачи походных групп изначально входило уничтожение «вредительских элементов», в том числе евреев. Об этом совершенно однозначно говорится, например, в информационном листке Северной походной группы: «Деятельность подразделений: помощь в организации государственного порядка, организация сетки ОУН, пропаганда, ликвидация вредительских и враждебных элементов (энкаведистов, сексотов, жидов, поляков, москалей)» [171].

Необходимо отметить, что эти распоряжения не противоречили настрою украинских националистов. Благодаря предвоенной идеологической подготовке члены ОУН придерживались радикально антипольских и антиеврейских взглядов. Об этом свидетельствуют документы нацистских спецслужб; по данным тайной полевой полиции, украинские переводчики при штабе 17-й армии вермахта считали, что «каждого еврея нужно убить» [172].

В это время в тылу советских войск начались подготовленные украинскими националистами вооруженные выступления. Боевики ОУН нападали на государственные учреждения, небольшие подразделения Красной Армии и даже предприняли ряд попыток захватить тюрьмы, в которых содержались их арестованные сообщники. «Когда советские войска отступали, Гуменюк со своей бандой установил пулеметы на крышах и обстреливал войска, которые там проходили, — вспоминала проживавшая в селении Зеленый Усть еврейка Регина Крохмаль. — Кого не убили на месте, того брали в плен. Я видела такой факт: Гуменюк Юзеф в Зеленом Усте топтал ногами солдата Красной Армии, солдат с плачем умолял его и просил, чтобы ему подарили жизнь, поскольку имеет жену и детей, но Гуменюк Юзеф не позволил себя уговорить и сказал, что уже долго ждал этого момента, чтобы отомстить коммунистам. Далее сказал, что коммунист, еврей и поляк не имеют права на жизнь, затем убил его ударом карабина по голове» [173].

Установка, что «коммунист, еврей и поляк не имеют права на жизнь», по всей видимости, была очень широко распространена среди украинских националистов. В соответствии с инструкцией мая 1941 г., еще до прихода немецких войск оуновцы начали разворачивать террор против «нежелательных элементов». Крестьянин Роман Отоманчук, проживавший в селе Переволоки Тернопольского района, впоследствии вспоминал: «Когда началась нем[ецко]-большевистская война, в село пришел незнакомый мне человек, созвал всех членов ОУН и сознательнейших мужчин и сказал, что идет война, что мы все должны взять оружие в руки и добывать УССД. Среди собранных был и я. Уже той же ночью мы уничтожили 18 сексотов, а среди них большинство жидов» [174].

Впрочем, этот эпизод нехарактерен: в большинстве случаев уничтожение «нежелательных элементов» начиналось уже после отступления частей Красной Армии.

Одними из первых националистический террор испытали на себя поляки и евреи Львова. Уже через несколько дней после нападения Германии на СССР украинские националисты попытались устроить во Львове восстание. Они обстреливали проходившие через город части Красной Армии и даже попытались захватить городские тюрьмы и освободить своих арестованных соратников.

Советские войска оставили город в ночь на 30 июня; ранним утром во Львов вошел сформированный абвером из украинских националистов батальон «Нахтигаль» («Соловей»), а вслед за ним — походная группа Ярослава Стецко. Основной целью походной группы Стецко было провозглашение Украинской державы. Руководство ОУН(Б) имело основания надеяться на то, что этот акт найдет поддержку у нацистских властей — ведь буквально несколько месяцев назад во время нападения Германии на Югославию по схожему сценарию было образовано «Независимое государство Хорватия», признанное нацистами. Что же касается батальона «Нахтигаль», то он должен был обеспечить силовую поддержку новоявленного «украинского правительства».

Провозглашение Украинской державы не вызвало серьезных проблем. Членами походной группы Стецко было организовано собрание представителей украинской общественности, на котором был зачитан «Акт 30 июня 1941 года». Премьер-министром «украинского правительства» стал Ярослав Стецко, одним из первых распоряжений которого стало указание об организации «украинской милиции» [175].

Тем временем в городе начались масштабные антиеврейские акции. Поводом к ним послужило обнаружение в львовских тюрьмах тел заключенных, расстрелянных перед отступлением советских войск [176]. Вина за эти расстрелы была возложена на евреев, аресты которых «украинской милицией» начались немедленно. Часть арестованных евреев была пригнана в тюрьмы, где их заставляли хоронить тела расстрелянных. «Начали вылавливать евреев для работы, — вспоминала впоследствии еврейка Руся Вагнер. — Это задание дали низам украинской национальности. Первой работой пойманных было очищение и вынесение трупов из тюрьмы на ул. Замарстиновской, Лонского, Казимировской (Бригидки). Это была ужасающая работа, тем более что надзирающие украинцы и гестаповцы относились к евреям как к убийцам этих людей и при этом безжалостно мучили их…» [177]

«Среди населения господствует неистовая злоба из-за преступлений большевиков, — говорится в военном дневнике 49-го армейского копуса за 30 июня. — Она находит выход в действиях против проживающих в городе евреев» [178]. Представитель МИД Германии при командовании 17-й армии Пфаляйдерер на следующий день сообщал в Берлин:

В тот же день в город прибыла передовая часть зондеркоманды 4Б под командованием штурмбанфюрера СС Гюнтера Хеермана. Эта зондеркоманда входила в состав айнзатцгруппы «Б»; ее задачей было уничтожение противников нацистов, в том числе — евреев. На следующий день в Львов вступили основные части айнзатцгруппы. В Берлин было направлено следующее сообщение: «Штаб айнзатцгруппы 1.7. в 5 часов утра прибыл во Львов и разместился в здании НКВД. Шеф айнзатцгруппы «Б» сообщает, что украинское повстанческое движение во Львове 25.6.41 было зверски подавлено НКВД. Расстреляно НКВД ок. 3000. Тюрьма горит» [180].

Согласно оперативному приказу № 1 шефа полиции безопасности и СД Р. Гейдриха, в задачи айнзатцгрупп входила организация еврейских погромов местным населением [181]. Однако антиеврейские акции во Львове оказались развернуты украинскими националистами еще до прибытия в город служащих айнзатцгруппы. Начальнику айнзатцгруппы бригаденфюреру СС Отто Рашу осталось лишь придать этим акциям более массовый порядок. Служащие айнзатцгруппы включились в расстрелы евреев; кроме того, по некоторым предположениям, они в пропагандистских целях уродовали тела расстрелянных заключенных львовских тюрем [182]. За «жертвы большевиков» также выдавались убитые накануне «украинской милицией» евреи [183]. Таким образом, антиеврейские и антисоветские настроения в городе получили дополнительную подпитку.

Антиеврейскую пропаганду развернули и украинские националисты. Утром 1 июля на стенах домов было расклеено обращение краевого провода ОУН(Б), подготовленное еще до войны руководителем ОУН(Б) на Западной Украине Иваном Климовым (псевдоним Легенда).

Чуть позже краевым провода ОУН(Б) был издан еще один важный приказ — о создании Украинских вооруженных сил. В нем объявлялось о «коллективной ответственности (семейной и национальной) за все проступки против Укр[аинской] державы, Укр[аинского] войска и ОУН» [185]. Таким образом, любой еврей и поляк становился законной целью для убийства.

Антиеврейские призывы были изданы и ОУН(М). В обнародованной 5 июля листовке за подписью Андрея Мельника говорилось: «Смерть жидовским прихвостням — коммунобольшевикам!» [186] Другая листовка ОУН(М) была обращена к молодым украинцам:

Призывы руководства обеих фракций ОУН обернулись новыми убийствами, причем уже не только евреев. В журнале боевых действий вступившей во Львов 1-й горной дивизии сохранилась запись от 1 июля: «Во время совещания командиров можно было слышать выстрелы из тюрьмы ГПУ, где евреев заставили хоронить украинцев (несколько тысяч), убитых в последние недели. По настоянию украинского населения во Львове 1 июля дошло до настоящего погрома против евреев и русских» [188].

«Евреев убивали, — писал в это время жене один из немецких офицеров. — Легкое погромное настроение среди украинцев» [189]. О том, что представляло собой «легкое погромное настроение» можно понять по жалобам 711-й группы тайной полевой жандармерии: «Это фанатичное настроение перенеслось на украинских переводчиков группы… Все они считали, что каждого еврея следует тотчас убивать» [190].

Украинские националисты и военнослужащие айнзатцгруппы начали настоящую охоту на евреев. «Немцы хватали евреев прямо на улицах и в домах и заставляли работать в тюрьмах, — вспоминал раввин Давид Кахане. — Задача поимки евреев, кроме того, была возложена на только что созданную украинскую полицию… Каждое утро власти сгоняли около 1000 евреев, которых распределяли по трем тюрьмам. Одним было приказано разбивать бетон и выкапывать тела, а других заводили в небольшие внутренние дворы тюрьмы и там расстреливали. Но и те «счастливчики», которые оставались работать, не всегда возвращались домой» [191].

«Тем временем «забава» усиливалась, — вспоминала Руся Вагнер. — Нечеловеческие крики, разбитые головы, обезображенные тела и ужасно обезображенные лица избитых, залитые кровью, смешанной с грязью, возбуждали кровожадные инстинкты черни, которая выла от наслаждения… Женщин и стариков, которые почти без дыхания лежали на земле, сгоряча тыкали палками, тащили и волочили по земле… Когда же ненасытные палачи сдернули всю одежду с какой-то женщины и палками безжалостно били голое тело, то немецкие солдаты, которые проходили двором, которых мы просили вмешаться, ответили: «Das ist die Rache der Ukrainer» [ «Это месть украинцев»] тоном, полным одобрения» [192].

Издевательства над арестованными порою принимали самый изощренный характер. Согласно показаниям Марии Гольцман, «на третий день после вступления немецких оккупантов в г. Львов группа украинских полицейских во главе с немецкими офицерами привели в дом № 8 по улице Арцышевского около 20 граждан Львова, среди которых были и женщины. Среди мужчин были профессора, юристы и доктора. Немецкие оккупанты заставили приведенных собирать на дворе дома губами мусор (без помощи рук), осыпая их градом ударов палками» [193]. Муж Марии, Бронислав Гольцман, уточнил, что участвовавшие в этих издевательствах полицейские «имели у себя на рукавах опознавательные знаки сине-желтого цвета, т. е. они были украинцами», а пятеро из жертв были в тот же день расстреляны за расположенной неподалеку железнодорожной насыпью [194].

Действия айнзатцгруппы вызвали протест со стороны абвера. Командир батальона диверсионного полка «Бранденбург» писал в донесении от 1 июля: «30.6.41 и 1 июля в отношении евреев имели место крупные акции насилия, которые отчасти приняли характер наихудшего погрома. Назначенные полицейские силы оказались не в силах выполнить их задачи. Жестоким и отвратительным поведением в отношении беззащитных людей они подстрекают население. Собственные подразделения, как видно из донесений рот, возмущены актами жестокости и истязаний. Они считают безусловно необходимым жестокое наказание виновных в резне большевиков, но все же не понимают истязаний и расстрелов схваченных без разбора евреев, в том числе женщин и детей. Все это пошатнуло дисциплину украинских рот. Они не делают различия между вермахтом и полицией и, так как они видят в немецком солдате пример, колеблются в своем осуждении немцев вообще. Это те же самые подразделения, которые вчера беспощадно пристреливали еврейских грабителей, но отвергают бессердечные истязания» [195].

Упоминающиеся в донесении «украинские роты» — это сформированный из украинских националистов батальон «Нахтигаль», вошедший во Львов ранним утром 30 июня. Как мы уже замечали, главной задачей батальона была поддержка провозглашения «Украинской державы». Согласно воспоминаниям военнослужащего «Нахтигаля» Мирослава Кальбы, перед вступлением во Львов украинским командиром батальона Романом Шухевичем был отдан следующий приказ: «Не берите ничьей крови на свои руки. Не допускайте никаких преступлений или мести по отношению к нашим врагам, полякам или жидам. Это не наше дело заниматься этим» [196].

В этой цитате интересен тот факт, что поляков и евреев Шухевич однозначно рассматривал как врагов; однако их уничтожение относилось к сфере ответственности только что сформированной «украинской милиции», а не «Нахтигаля».

Тем не менее из состава батальона были выделены небольшие группы, в задачу которых входила ликвидация людей, занесенных в составленные в соответствии с инструкцией ОУН от мая 1941 г. «черные списки». Информация об этом содержится в послевоенных показаниях военнослужащего «Нахтигаля» Григория Мельника:

«Черные списки» фигурируют и в показаниях другого оуновца, Ярослава Шпиталя. Он прибыл во Львов 2 июля и был включен в состав личной охраны одного из руководителей ОУН(Б) Николая Лебедя.

Современные украинские историки ставят под сомнение показания Григория Мельника и Ярослава Шпиталя, называя их «советской пропагандой», однако сведения об участии военнослужащих «Нахтигаля» в расстрелах львовских евреев были получены и западногерманским судом. Так, например, один из бывших членов оперативной команды СД «Львов» на допросе в 1964 г. показал: «Здесь я был свидетелем первых расстрелов евреев членами подразделения «Нахтигаль». Я говорю «Нахтигаль», так как стрелки во время этой казни… носили форму вермахта… Казнь евреев… была произведена во дворе гимназии или школы членами подразделения вермахта… Что это были члены подразделения «Нахтигаль», я понял лишь позже, так как я этим заинтересовался… Я установил, что участвовавшие в этой казни стрелки в немецкой форме говорили по-украински» [199]. Упоминание об участии военнослужащих «Нахтигаля» в убийствах львовских евреев 30 июня содержится также в уже цитировавшейся выше докладной записке командира батальона полка «Бранденбург»: «Это те же самые подразделения, которые вчера беспощадно пристреливали еврейских грабителей» [200].

По всей видимости, некоторая часть военнослужащих «Нахтигаля» использовалась для «точечной ликвидации» противников ОУН в соответствии с «черными списками». Однако массовые антиеврейские акции проводились не ими, а «украинской милицией» при участии служащих айнзатцгруппы.

В общей сложности украинскими националистами и членами айнзатцгруппы «Б» в течение нескольких дней было уничтожено около 4 тысяч львовских евреев [201]. Оценить конкретный вклад членов ОУН в это преступление не представляется возможным, однако в том, что этот вклад был весомым, сомневаться не приходится.

В любом случае участие украинских националистов в акциях против львовских евреев получило одобрение со стороны нацистов. В сообщении Теодора Оберлендера начальнику второго отдела абвера Лахузену от 14 июля 1941 г. отмечалось:

Мысль о том, что сотрудничество с нацистами на ниве решения «еврейского вопроса» следует продолжать, разделялась многими руководителями ОУН. Одним из них был Степан Ленкавский, характеризуемый современными украинскими историками как «выдающийся деятель ОУН». Датируемая 18 июля 1941 г. стенограмма конференции ОУН во Львове говорит сама за себя:

В данном случае слова не расходились с делом. Немецкие документы свидетельствуют, что антиеврейские акции украинских националистов проводились во всех крупных городах. Так, в отчете руководителя полиции безопасности и СД от 6 июля 1941 г. содержится информация об арестах украинскими полицаями тернопольских евреев, в ходе которых 20 евреев «убито на улицах войском и украинцами», 70 «согнано украинцами и уничтожено». В конце отчета дается высокая оценка проделанной националистами работе: «Вермахт удовлетворен хорошим ударом против евреев» [204]. В отчете от 16 июля 1941 г. мы находим аналогичную похвалу: «Украинское население показало в первые часы после отступления большевиков достойную одобрения активность относительно евреев. В Добромиле подожгли синагогу. В Самобре 50 евреев было убито возмущенной толпой. Во Львове согнали, издеваясь, около 1000 евреев и доставили их в тюрьму ГПУ, захваченную вооруженными силами» [205].

Сравнимая по масштабам с львовскими погромами антиеврейская акция произошла 2–3 июля в городе Злочеве. Точно так же, как во Львове, поводом для нее послужило обнаружение тел расстрелянных украинских националистов в местной тюрьме.

В Злочеве действовало сильное оуновское подполье; после отступления советских войск в городе было создано «революционное украинское управление» и подчинявшиеся ему формирования «украинской милиции». Именно милиция стала основной ударной силой в последовавшей антиеврейской акции. Показательно, что, в отличие от Львова, массовое уничтожение евреев Злочева обошлось без участия подразделений айнзатцгруппы; зондеркоманда 4Б не задержалась в городе [206].

3 июня «украинская милиция» и военнослужащие дивизии СС «Викинг» собрали местных евреев на площади около тюрьмы и устроили настоящую бойню. Из послевоенных показаний Абрама Розена: «3 июля 1941 г. по городу ходили немецкие отряды СС, полиция и украинские националисты, во главе которых были Сагатый, Антоняк, Ванне, Воронкевич, Алишкевич и другие, которые производили облавы и сгоняли население к тюрьме под видом направления на работы. Когда на площади возле тюрьмы было собрано население, то всем трудоспособным было приказано рыть ямы. Затем, когда ямы были готовы, последовал приказ всем присутствующим, в том числе и мне, ложиться вплотную один к другому в яму. После этого из автоматов и пулеметов немецкие палачи начали расстреливать людей, лежавших в яме, а также бросали в яму ручные гранаты. Таким методом на площади возле тюрьмы было уничтожено около 3500 мирных граждан. Я же остался жив в связи с тем, что лежал под людьми и был лишь ранен в ногу. По случаю сильного дождя ямы сразу не зарывались. Я пролежал в яме до темноты, а затем бежал и скрывался все время в подвалах» [207].

Свидетельские показания подтверждаются отчетом отдела 1с 295-й пехотной дивизии от 3 июня: «В городе и в цитадели происходят массовые расстрелы и убийства евреев и русских, включая женщин и детей, благодаря украинцам» [208]. «СС грабят вместе с гражданскими бандитами, вытаскивают людей из собственных квартир и уже убили огромное количество», — говорится в другом немецком документе [209].

Три дня спустя после погрома пропагандисты вермахта сообщали: «Украинцы показали евреям их подлые дела, показали им убитых, а потом наказали их так, как того заслуживали эти недочеловеки: жестоко, но справедливо» [210].

Интересно, что спустя некоторое время в Злочеве появилось подразделение «Нахтигаль». Григорий Мельников, показания которого мы уже цитировали, вспоминал: «В городе Злочеве мы находились несколько дней, охраняя военнопленных. Командованием батальона было приказано выявлять среди военнопленных коммунистов, а затем уничтожать их». Однако свидетельств об участии военнослужащих «Нахтигаля» в акциях против злочевских евреев в настоящее время не выявлено.

Зато есть неопровержимое свидетельство участия солдат «Нахтигаля» в уничтожении евреев в Винницкой области. В дневнике солдата разведывательной роты «Нахтигаля» мы встречаем следующую запись: «Во время нашего перехода мы воочию видели жертвы еврейско-большевистского террора, этот вид так скрепил ненависть нашу к евреям, что в двух селах мы постреляли всех встречных евреев. Вспоминаю один эпизод. Во время нашего перехода перед одним из сел видим много блуждающих людей. На вопрос отвечают, что евреи угрожают им, и они боятся спать в хатах. Вследствие этого мы постреляли всех встретившихся там евреев» [211].

Убийства украинскими националистами евреев в сельской местности приняли массовый характер. Группа, организованная членом Буковинского провода ОУН Петром Войновским, 5 июля 1941 г. устроила бойню евреев в селе Милиево, убив около 120 человек [212]. 7 июля по приказу надрайонного руководителя ОУН(М) Степана Карабашевского было убито 45 евреев в Боровцах и 54 — в Киселеве [213]. В селе Турбов националисты вырезали всех мужчин-евреев и хотели сжечь заживо оставшихся женщин и детей, чему воспрепятствовали немецкие солдаты [214]. В селе Косув Тернопольской области боевиками ОУН 7–8 июля было уничтожено 80 евреев, включая женщин и детей [215].

В селе Могильницы Тернопольской области членом ОУН Леонидом Козловским после отступления советских войск была организована «украинская милиция». Согласно показаниям односельчан, «в июле 1941 г. он арестовал три еврейские семьи: Гелис, Мендель и Ворун, состоявшие из 18 человек стариков, подростков и детей в возрасте от 6 м[еся]цев до 12 лет. Все они были отведены в лес, где взрослых расстрелял, а детей от 6 м[еся]цев до 6 лет брал за ноги, ударял их головами о дерево, затем бросал в яму» [216]. Аналогичные преступления были совершены товарищами Козловского Иосифом Корчинским и Петром Терлецким. Летом 1941 г. ими были расстреляны два сотрудника органов внутренних дел, секретарь местной комсомольской организации, председатель колхоза и две еврейские семьи [217].

А вот воспоминания жительницы Каменец-Подольской области Евгении Вайсбург: «В июле 1941 г. в с. Кузьмин приехали вооруженные бандеровцы и объявили, что уничтожат всех мужчин из местечкового населения. Мужчины переодевались в женское платье, и когда их находили, раздевали и нагих прилюдно расстреливали. Зашли в наш дом; мать, сестру и меня вывели во двор; били прикладами, а моему отцу приказали раздеться и его нагого в углу квартиры расстреляли» [218].

Интересно, что распространявшиеся в это время украинскими националистами листовки носили не только антиеврейскую и антипольскую, но и антицыганскую направленность:

В некоторых местах расправы над противниками ОУН и евреями приобрели псевдосудебный характер. Так, например, в Станиславской области тайными судами было осуждено около 450 человек, обвинявшихся в нелояльности ОУН(Б) [220], а в городе Черткове Тернопольской области, по свидетельству секретаря суда, рассматривались «дела главным образом людей, обвиняемых в сотрудничестве с НКВД, дела польские и еврейские» [221].

Тех евреев, которые оставались в живых, украинская милиция обязала носить повязки со «звездой Давида». Соответствующее распоряжение было, например, отдано Житомирской областной управой уже 11 июля 1941 г.: «Жидам приказываем немедленно зарегистрироваться в команде милиции, нашить на правую руку белую полоску с синей шестиконечной звездой и явиться на работу по очищению города» [222]. Аналогичное распоряжение издал глава Радеховской поветовой управы Мурович: «Приказываю вам позаботиться, чтобы жидовское население носило на руке белую полоску с синею шестиконечною жидовскою звездою. Кто бы не подчинился этому приказу и этой полоски не носил, надлежит его задержать» [223].

Украинцам запрещались контакты с евреями и поляками. В приказе одного из местных руководителей ОУН «Левко» от 1 августа 1941 г. указывалось:

Евреи стали «законной жертвой» для вымогательства и грабежа. Деньги, полученные путем грабежа евреев, члены ОУН инвестировали в отобранные у евреев же предприятия, причем часть выручки шла на нужды организации. Вот свидетельство оуновца Евгена Липового:

Полученные грабежом деньги шли на «национальную борьбу»: упомянутый в показаниях Сапищук исправно финансировал местную ОУН.

Аресты евреев проводились украинской милицией в тесном взаимодействии с оккупационными властями. Правда, в ряде случаев милиционеры за деньги отпускали арестованных евреев. Информация об этом вызвала негодование у руководства ОУН. 28 июня отдел пропаганды ОУН(Б) отправил в Службу безопасности ОУН следующее сообщение:

О рвении, проявлявшемся украинскими националистами в борьбе с «нежелательными элементами», свидетельствует еще один внутренний документ — инструкция окружного провода ОУН(Б) от августа 1941 г.:

Аналогичный сценарий (сотрудничество с гестапо против евреев и поляков), как мы помним, реализовывался ОУН в 1940 — начале 1941 г. на оккупированной территории Польши [228]. Теперь же сотрудничество продолжалось.

Поддержка украинскими националистами антиеврейских акций позитивно оценивалась нацистами. Однако их смущало то, что оуновцы не ограничивались преследованием евреев и коммунистов. Их жертвами становились и поляки. В донесении начальника полиции безопасности и СД от 18 августа 1941 г. ситуация описывается следующим образом: «Украинская милиция не прекращает разорять, издеваться, убивать… Поляки приравнены к евреям, и от них требуют носить повязки на руках. Во многих городах украинская милиция создала такие подразделения, как «Украинская служба безопасности», «Украинское гестапо» и т. п. Городские и полевые коменданты частично разоружают милицию» [229].

Частичное разоружение «украинской милиции», к тому времени полностью контролировавшейся националистами, было для них очередным тревожным звонком. К этому времени немецкими властями уже были арестованы руководители ОУН(Б) Степан Бандера и Ярослав Стецко. Им объяснили, что ни о какой «независимой Украине» речь идти не может, что Украина должна стать немецкой колонией. Ярослав Стецко даже подвергся непродолжительному аресту: его арестовали 9 июля, а 16 июля освободили [230]. В августе 1941 г. абвер принял решение прекратить поддержку ОУН(Б). Об этом Бандере сообщил курировавший его сотрудник диверсионного отдела «Абвер-II» Эрвин Штольце. «Когда я на встрече с Бандерой объявил ему о прекращении с ним связи, он очень болезненно реагировал на это, так как считал, что его связь с нами рассматривается как признание его в качестве руководителя националистического движения», — рассказывал впоследствии Штольце [231].

Тем не менее ОУН(Б) продолжала заявлять о поддержке нацистских властей. 1 августа 1941 г. Ярослав Стецко призвал украинцев «помогать всюду Немецкой армии разбивать Москву и большевизм» [232]. Аналогичный призыв был издан им 6 августа [233].

Решение Стецко нашло полную поддержку у руководства ОУН(Б) на Западной Украине. В августе краевой проводник ОУН(Б) И. Климов «Легенда» издал инструкцию № 6, в которой, в частности, приказывалось:

Аналогичные материалы появились в контролируемой бандеровцами прессе. «Украинский народ знает, что Организация украинских националистов под руководством Степана Бандеры ведет несгибаемую героическую борьбу за его свободу и независимость, за землю и власть для него, за его свободную, счастливую, государственную жизнь без колхозов и помещиков, без москалей, жидов, поляков, комиссаров и их террора, — говорилось в одном из августовских номеров газеты «Кременецкие вести». — Украинский народ также знает, что освободиться из московско-жидовского ярма помогла ему Немецкая армия. Она громит красных московских захватчиков — и потому ОУН сотрудничает с Немецкой армией и помогает ей и призывает к этому всех украинцев» [235].

Нетрудно заметить, что заявления ОУН(Б) о ее поддержке оккупантов насыщены антиеврейской риторикой. Удивляться этому не приходится: летом 1941 г. украинские националисты полностью поддерживали уничтожение нацистами евреев и принимали в нем активное участие.

К осени 1941 г. отношения между ОУН(Б) и нацистами стали подвергаться все новым и новым испытаниям. Агитация со стороны бандеровской фракции за «независимую Украину» вызвала недовольство нацистского руководства, рассматривавшего Украину как будущую колонию Третьего рейха. Отрицательно относились в Берлине и к борьбе, которую ОУН(Б) вела против сторонников Мельника. 30 августа в Житомире были убиты двое членов провода ОУН(М) — Омельян Сенник и Николай Сциборский. Руководство ОУН(М) немедленно возложило вину за это преступление на ОУН(Б) [236]. Бандеровская фракция заявила о своей непричастности к убийству [237], однако чаша терпения немецких властей оказалась переполнена.

13 сентября глава РСХА Гейдрих подписал директиву об аресте руководства ОУН(Б):

Репрессии со стороны немецких властей стали для бандеровцев тяжелым ударом, однако надежда на возрождение сотрудничества у них оставалась. В официальных документах ОУН, таких как «Инструкция к проведению в жизнь цельной деятельности ОУН» от сентября 1941 г. и Обращение краевого провода ОУН(Б) к украинским националистам от ноября 1941 г., нет ни одного антинемецкого лозунга [239]. Более того — 9 декабря ОУН(Б) в меморандуме на имя А. Розенберга вновь предложила нацистам свои услуги. «Большевистская Москва оставила на Украине много тайных агентов, — говорилось в меморандуме. — Они, так же как и присланные позднее, стараются вызвать враждебные настроения к украинскому национальному делу и к Германии. Разоблачение и обезвреживание этих агентов является задачей большой важности. Без подробного знания местности, без связи с местным населением нельзя успешно решить эту задачу в краткие сроки… Для решения этих задач необходимо создание сильной службы безопасности, которая привлечет местные и национально-сознательные и безупречные элементы и будет сотрудничать с соответствующими немецкими структурами. Националисты с радостью примут участие в организации и работе такой службы безопасности» [240].

Однако нацисты сотрудничать с «группой Бандеры» не собирались. Более того: 25 ноября 1941 г. айнзатцкомандой «С-5» был отдан приказ о тайных расстрелах бандеровцев: «Все активисты бандеровского движения должны немедленно арестовываться и после тщательного допроса должны быть без шума ликвидированы под видом грабителей» [241].

Действия нацистских властей в буквальном смысле слова вынудили перейти ОУН(Б) на антинемецкие позиции. Однако на крайне негативное отношение бандеровцев к евреям это не повлияло. Согласно немецким документам, новый лозунг националистов, датируемый осенью 1941 г., звучал так: «Да здравствует независимая Украина без евреев, поляков и немцев. Поляки за Сан, немцы в Берлин, евреи на крюк!» [242]

Как видим, переход украинских националистов в оппозицию к немецким оккупантам не повлиял на их крайне негативное отношение к евреям. Методы решения еврейского вопроса на Украине, выдвигаемые националистами, не были менее радикальными, чем методы нацистов. Возможно, что методы ОУН были даже более радикальными — ведь лозунг «евреи на гак» был выдвинут раньше, чем состоялась Ванзейская конференция, утвердившая «окончательное решение еврейского вопроса».

Слова не расходились с делом; среди задач, которые ставились руководством ОУН(Б) перед подпольщиками, были не только внедрение на командные посты во вспомогательной полиции и местной администрации, но и уничтожение евреев и коммунистов [243].

Логика подпольной борьбы, однако, приводила к тому, что бандеровцы порою использовали евреев в своих интересах. Так, например, в сообщении полиции и СД из оккупированных восточных областей от 17 июня 1942 г. отмечалось, что деятельность ОУН(Б) велась в том числе на еврейские деньги: «Установлено, что даже евреи давали деньги; в основном к этому они вынуждались шантажом» [244]. Немецкими спецслужбами также были зафиксированы случаи, когда бандеровцы снабжали евреев поддельными паспортами [245].

При необходимости члены ОУН(Б) без зазрения совести сдавали евреев немцам. Так, например, в начале 1942 г. в Ровенской области украинская милиция по приказу руководства ОУН(Б) создавала тайные склады оружия. Когда эти склады были обнаружены немцами, вину бандеровцы попытались переложить не евреев [246].

Сотрудничество членов ОУН(Б) с евреями весной 1942 г., разумеется, носило редкий и ситуативный характер. В официальных документах организации было зафиксировано по-прежнему негативное отношение к евреям. В апреле 1942 г. Вторая конференция ОУН(Б) приняла следующее постановление: «Несмотря на отрицательное отношение к жидам как к орудию московско-большевистского империализма, считаем нецелесообразным в настоящий момент принимать участие в противожидовских акциях, чтобы не стать слепым оружием в чужих руках и не отвлечь внимание масс от главных врагов» [247].

Нецелесообразность антиеврейских акций «в настоящий момент» обуславливалась еще и тем, что «еврейский вопрос» решали немцы и решали радикально. 6 августа 1942 г. областной провод ОУН(б) в Каменецк-Подольске не без удовлетворения констатировал: «Жидовскую проблему немцы решили сами. Свезли жидов до большевистских городов и там их постреляли. В небольшом числе находятся они еще в местечках, используемые на физических работах» [248].

Следует также отметить, что среди служащих украинской полиции, активно использовавшихся нацистами при проведении антиеврейских акций, имелось значительное число оуновцев. «Когда началась война, мы сразу создали подразделения украинского войска, — вспоминал впоследствии один из руководителей ОУН(Б) Василий Кук. — Когда мы увидели, что немцы к этому относятся враждебно и начали нас расстреливать, мы замаскировали это войско под полицию и там этих людей обучали» [249]. Сильное влияние ОУН на формирования украинской милиции признавалось и в немецких документах [250].

Таким образом, тайно находившиеся в рядах полиции оуновские кадры принимали непосредственное участие в акциях массового уничтожения евреев. Разумеется, ответственность за эти акции на ОУН возложить невозможно. Однако и то, что руководство ОУН, несмотря на имевшиеся возможности, не препятствовало уничтожению евреев украинской полицией, свидетельствует о многом.

Пропаганда ОУН(Б) в 1942 г. по-прежнему носила отчетливый антисемитский характер. Так, например, в приуроченном к первой годовщине «Провозглашения Украинского государства» приказе краевого проводника ОУН(Б) от 30 июня 1942 г. в качестве врага упоминался «озверелый жидо-москвин» [251]. В вышедшем в тот же день обращении ОУН(Б) в число «врагов национального порядка» были включены немец, москаль, мадьяр, румын, жид и поляк [252]. При этом программа действий ОУН(Б) была сформулирована в обращении следующим образом:

Вскоре положения «еврейской» политики ОУН(Б) были немного скорректированы. Со второй половины 1942 г. призывы уничтожать евреев исчезли из печатной пропаганды бандеровцев [254]. При этом, однако, о принципиальном изменении политики по еврейскому вопросу речи не шло. Об этом свидетельствует «Инструкция о создании украинских вооруженных сил», разработанная в конце 1942 г. в соответствии с решениями первой военной конференции ОУН(Б). Этот документ носил явно преемственный характер по отношению к инструкции «Борьба и деятельность ОУН во время войны» (май 1941 г.). Точно так же, как и в 1941 г., националисты планировали радикально разрешить проблему «национальных меньшинств» в ходе создания украинской государственности:

Как видим, ОУН(Б) пошло на небольшое изменение подходов к «еврейскому вопросу». Надеясь получить поддержку со стороны Великобритании и США, бандеровское руководство отказалось от идеи уничтожения проживавших на территории Украины евреев, ограничившись их поголовным выселением. Однако эти «послабления» были скомпенсированы указанием на необходимость уничтожения евреев, воевавших в Красной Армии и партизанских отрядах и попавших в плен к националистам. Согласно инструкции, их следовало уничтожать: «Особое внимание обращать на русских и евреев. Политруков и евреев уничтожать» [256].

Помимо этого, в разделе «К вопросу о безопасности в командовании армии» предписывалось:

Как мы помним, в 1941 г. евреи уничтожались именно как «враждебный элемент»; с учетом этого процитированное положение инструкции 1942 г. подспудно носило антиеврейскую направленность.

Нетрудно заметить, что политика решения «еврейского вопроса», зафиксированная в военной инструкции конца 1942 г., практически полностью соответствовала аналогичным нацистским планам перед нападением на Советский Союз: выселение евреев, уничтожение евреев-военнопленных и комиссаров.

Однако в центре внимания ОУН(Б) в этот период был, разумеется, не «еврейский вопрос». К осени 1942 г. людоедская сущность нацистского оккупационного режима стала очевидна для всех жителей Украины. В то время как руководство ОУН(Б) призывало не вступать в столкновение с немцами [258], представители низовых структур этой организации добивались разрешения с оружием в руках сопротивляться грабившим и истреблявшим украинское население оккупантам. «Территориальные ОУН были по сути предоставлены самим себе, — вспоминал член Центрального провода ОУН(Б) Михаил Степаняк. — Особо отсталая работа наблюдалась по линии войсковой рефрентуры, тем более что к тому времени стали стихийно создаваться вооруженные отряды ОУН, которые вопреки желанию оуновского руководства имели тогда вооруженные столкновения с немцами» [259]. Вместе с тем осенью 1942 г. руководство ОУН(Б) осознало, что Германия проигрывает войну, а следовательно — приближается момент, когда вооруженное выступление станет необходимым [260].

Формирование вооруженных отрядов ОУН(Б) было интенсифицировано. Весной 1943 г. на базе этих отрядов и ушедших «в лес» формирований украинской вспомогательной полиции была создана Украинская повстанческая армия (УПА). Воспоминания очевидцев свидетельствуют, что одной из причин создания националистами формирований УПА стала активная деятельность на территории Полесья советских партизан [261]. Еще одним врагом для отрядов УПА стало польское население Волыни. Летом 1943 г. отряды УПА организовали масштабные этнические чистки в районах проживания польского населения, в результате которых, по данным польских историков, было уничтожено 40 тысяч человек [262]. Еще одной жертвой этих этнических чисток, получивших название «Волынской резни», стали евреи, спасавшиеся от нацистских карателей.

К этому времени антиеврейские призывы практически исчезли из печатной пропаганды ОУН(Б) [263]. Однако в пропаганде устной они оставались. Пропагандисты ОУН(Б) призывали уничтожать не только местное польское население, но и евреев. «Священник сказал: «Братья и сестры, пришло время, когда мы сможем отомстить полякам, жидам и коммунистам», — вспоминал один из очевидцев [264]. Те же лозунги мы находим в донесениях, направляемых в Украинский штаб партизанского движения (УШПД) советскими партизанами: «На собраниях крестьян призывают уничтожать коммунистов, жидов и поляков» [265].

Современными польскими исследователями обнародованы данные, подтверждающие информацию советских партизан. Так, например, 15 июля 1943 г. в селении Велицк Ковельского уезда украинские националисты убили более десяти человек польской национальности, а также еврейскую семью, спрятанную поляками. 29 июля банда вооруженных украинцев напала на село Ставечки Влодзимирского уезда, убивая польские семьи. Были убиты топорами супруги Кулкиньски, семья Владислава Вицкевича со спрятанным ими молодым евреем. В том же месяце в селе Эльяшовка Здолбуновского уезда украинские националисты убили более десяти человек польской национальности, а также одного еврея, который там спрятался [266].

Эта информация подтверждается показаниями арестованных советскими правохранительными органами членов ОУН и УПА. «Перед нашей боевкой была поставлена задача убивать и грабить всех поляков и евреев на территории Дедеркальского р[айо]на, — рассказывал впоследствии боевик УПА Федор Вознюк. — Я лично принимал участие в погроме поляков и евреев в Дедеркальском районе в с. Котляровка 10–15 мая 1943 года» [267].

О действиях отряда под командованием оуновца Юзефа Гуменяка рассказывается в послевоенных показаниях еврейки Регины Крохмаль:

Сведения об уничтожении евреев встречаются и во внутренних документах УПА. Так, например, в отчете о деятельности отряда им. Колодзинского за осень 1943 г. упоминается уничтожение четырех евреев «в лесу за Островцами» и десяти «венгерских жидов» около с. Селец [269].

Организованные беженцами из гетто «семейные отряды» рассматривались командирами УПА как советские и как таковые уничтожались. Несколько сотен евреев, бежавших из Тучинского гетто, смогли пережить зиму, «но условия жизни на протяжении нескольких месяцев в лесу, где по соседству располагались или проходили банды лжепартизан, грабителей и формирований ОУН-УПА, оказались гибельны почти для всех беглецов» [270].

«Вся [украинская] молодежь без исключения была вынуждена вступать в УПА. Была призвана в лес на несколько месяцев, где проходили учения, — вспоминал в этой связи комендант бережанского округа польской Армии Крайовой Ян Цисек. — Именно эти обучающиеся в лесах, где только встречали евреев, убивали, специально выискивая их укрытия» [271].

Следует напомнить, что значительную часть УПА составили ушедшие в лес военнослужащие украинской вспомогательной полиции — те самые, которые ранее использовались оккупантами для массового уничтожения евреев. Полученный опыт проведения этнических чисток они использовали при проведении «Волынской резни». Что же касается евреев, то их бывшие полицейские едва ли перестали рассматривать как объект уничтожения [272].

Однако главная тяжесть борьбы с евреями и другими «нежелательными элементами» легла не на формирования УПА, а на подчинявшуюся ее командованию номинально самостоятельную структуру — Службу безопасности ОУН. Свидетельство этому мы находим в показаниях Алексея Кирилюка, бывшего адъютантом референта Службы безопасности на «Северо-западных украинских землях» Александра Присяжнюка (псевдоним Макар).

Как видим, евреи были включены в число подлежащих уничтожению сотрудниками СБ ОУН «врагов». Аналогичные показания о задачах СБ ОУН были даны членом другим оуновцем, И. Т. Кутковцем:

Наконец, в инструкции СБ ОУН за 1943 г. указывалось: «Преступников, болтунов, невиновных и виновных чужаков, пьяниц, паникеров, сексотов, тех, кто скрывает ляхов и других чужинцев, уничтожать! Жидов, найденных в селах, следует допросить, а после этого — на восток» [275]. В свете приведенной выше информации не приходится сомневаться, что под понятием «отправить на восток» подразумевалось убийство [276].

Не приходится сомневаться и в том, что задачи, поставленные перед сотрудниками СБ ОУН, выполнялись.

Победа советских войск в битве на Курской дуге окончательно убедила руководство ОУН(Б) в неизбежности поражения Германии. В августе 1943 г. на отдаленном хуторе в Тернопольской области был собран III Чрезвычайный Великий съезд ОУН(Б). Отвечавший за пропаганду член Центрального провода Василий Охримович (псевдоним Гармаш) сделал доклад о сложившейся международной обстановке. Страны «оси» войну проигрывают, а СССР выходит на арену как победитель, констатировал он. В то же время существуют противоречия между Англией и Америкой с одной стороны, и СССР — с другой. В этой связи Гармаш предложил проводить следующую политику:

• направить работу организации на революцию в СССР путем создания единого фронта с другими народами СССР и военной активизации УПА;

• связаться с народами Европы, не входящими в состав СССР, для единых действий;

• добиваться поддержки со стороны Англии [277].

Однако для того чтобы создать «фронт порабощенных народов» и получить поддержку с Запада, ОУН(Б) необходимо было официально зафиксировать отказ от брутального преследования проживающих на украинской земле «инородцев», в первую очередь — поляков и евреев. Эти изменения были внесены: на съезде была утверждена новая программа ОУН(Б). «В программе была принята антиимпериалистическая, антифашистская и антирасистская позиция, — вспоминал член Центрального провода ОУН(Б) Михаил Степаняк. — Отмечалось равноправие всех народностей украинского государства в государственных и государственно-политических правах. Всего этого не было в предыдущих программах, поскольку они были чисто фашистские» [278].

Таким образом, бандеровская программа решения «еврейского вопроса» была радикально изменена. Бывшие объекты преследования — евреи объявлялись полноправными гражданами Украины.

Однако даже после принятия постановлений III Чрезвычайного Великого съезда ОУН(Б) украинские националисты признавали право на существование далеко не всех евреев. В инструкции Главного командования УПА от 1 ноября 1943 г. есть следующие указания: «Распространять информацию, что мы допускаем все национальности — в том числе и жидов, которые трудятся на благо украинской державы. Они будут считаться полноправными гражданами Украины. Об этом говорить с врачами-жидами и другими специалистами, которые у нас работают» [279]. Как нетрудно заметить, в инструкции «допускались» не все евреи, а лишь те, кто «трудился на благо украинской державы».

Аналогичный тезис мы находим в датированных началом 1944 г. «Временных инструкциях». В этом документе содержится призыв к членам ОУН «не проводить никаких акций против жидов», поскольку «жидовское дело перестало быть проблемой (их осталось очень мало)». При этом в документе есть принципиально важная оговорка: «Это не относится к тем, кто выступает против нас активно» [280]. Очевидно, что это добавление открывало широкое поле для преследований евреев, которых всегда можно было объявить пособниками «московского большевизма».

Следует отметить, что, несмотря на изменения в программных установках ОУН(Б), отношение к евреям со стороны украинских националистов оставалось, как правило, негативным. Следует учитывать, что УПА в значительной степени была создана из командиров и солдат организованной немцами украинской вспомогательной полиции, совсем недавно участвовавших в антиеврейских акциях. Эти люди не изменили своего отношения к евреям. Когда командир советского партизанского отряда Ян Налепка пытался вести переговоры с представителями УПА, ему был дан такой ответ: «Если вы уберете у себя сначала всех евреев, тогда будем с вами вести переговоры» [281]. А комиссар Сумского партизанского соединения С. А. Руднев зафиксировал в своем дневнике, что националисты характеризовали советских партизан как «жидо-большевистских агентов» [282]. Показательно, что во внутренней документации УПА за 1943 г. встречаются такие определения, как «жиды, цыгане и прочая сволочь», исчерпывающе свидетельствующие об истинном отношении к евреям [283].

В этой связи не приходится удивляться тому, что, несмотря на пропагандистские заявления о равноправии всех национальностей, формирования УПА продолжали проводить этнические чистки. Различие между словами и делами украинских националистов хорошо отражено в сообщении, направленном в УШПД командиром действовавшего на Волыни крупного советского партизанского соединения Федоровым: «Националисты в своей печати пишут и обвиняют русский народ в дикости и темноте. Одновременно в своих многочисленных листовках обращаются ко всем народам Запада и Востока с призывом строить свои независимые национальные государства. Вместе с тем, ведут дикую необузданную кровавую расправу, уничтожая целиком все польское и еврейское население, а также всех других, независимо от национальности, сочувствующих советской власти и помогающих партизанам. Жгут, убивают, рубят топорами» [284].

Эта информация находит подтверждение и в документах УПА. Так, например, 2 апреля 1944 г. в одном из сел Перемышлинского повета было убито «9 поляков, две жидовки, которые были на службе у поляков» [285].

А вот показания очевидцев: «…В ночь на 18 марта [1944 года] украинские националисты-бандеровцы учинили массовое убийство поляков в с. Могильницы. Они под видом советских партизан, в масках, врывались в дома поляков и производили самые жестокие издевательства над ними, резали их ножами, рубили топорами детей, разбивали головы, после чего с целью скрытия своих преступлений — сжигали. В упомянутую ночь бандеровцы замучили, зарезали и расстреляли до 100 чел. советских активистов, евреев и поляков. В эту же ночь была вырезана моя семья — жена, 17-летняя дочь и сын. В мой дом ворвалось до 15 националистов, среди которых я опознал… бандеровца КРИЧКОВСКОГО Иосифа Антоновича, принимавшего непосредственное участие в убийстве моей семьи…» [286] Эти показания С.И. Яницкого были даны после освобождения села войсками Красной Армии; при их проверке в лесу около села Могильницы Будзановского района, в ямах было обнаружено 94 трупа жителей села, убитых бандеровцами 18 марта 1944 г. [287]

Польскими историками приводятся следующие примеры антипольских акций УПА осени 1943 — зимы 1944 г., в ходе которых пострадали евреи:

• Малая Паниковица (уезд Броды), Тарнопольское воеводство. Осенью 1943 г. бандеровцы напали на село и совершили резню поляков. Обнаруженных в селе евреев убивали четвертованием, то есть разрубанием на четыре части.

• Дрышков. Осенью 1943 г. бандеровцы убили двоих поляков после обнаружения в их домах спрятанных евреев. Евреев в количестве шести человек также истребили ударами ножей.

• Шумяны. В ноябре 1943 г. убито трое поляков, а в декабре того года семеро и сожжены их хозяйства. Спрятанным в конюшнях и овинах евреям не дали возможность выйти наружу. Сгорело одиннадцать еврейских семей.

• Быдло (уезд Рогатин). В ноябре 1943 г. бандеровцы убили ксёндза Антони Вербовского, а также учителя Вробла. Обоих обвинили в укрывании евреев, выдачи которых потребовали. Евреи (пять человек), спрятанные в хитром тайнике, выжили.

• Язловец (уезд Бучач). В декабре 1943-го бандеровцы совершили нападение на приход. Во время пыток ксёндза Анджея Красицкого пытались заставить его выдать фамилии людей, укрывающих евреев. Другими словами, от священника требовали выдачи тайны исповеди. Ксёндз молчал, был схвачен и где-то, в неизвестном месте, убит.

• Кудлубиска (гмина Олеско). В ночь со 2 на 3 октября 1943 г. бандеровцы убили одиннадцать человек — в том числе троих еврейских детей.

• Руда Бродзка (уезд Броды). Бандеровцы напали на село в августе 1943 г., сосредоточившись главным образом у дома приходского священника, кричали: Поп, выдай нам евреев!.. В январе 1944 г. уповцы напали на это село во второй раз, убили двадцать шесть поляков, сожгли семьдесят хозяйств. Вместе с поляками погибла еврейская семья, насчитывающая четырех человек.

• Барановка (уезд Брежаны). В декабре 1943 г. бандеровцы застрелили поляка, который кормил еврейскую семью, спрятавшуюся в лесу.

• Свитажув (уезд Перемышляны). Из опасения перед нападением бандеровцев, которые настойчиво требовали выдачи им евреев, польское население в начале 1944 г. оставило село, перебравшись в Сокал.

• Плебановка (уезд Трембовла). Осенью 1943 г. бандеровцы убили одиннадцать поляков, объявив, что они укрывают «врагов христианства и убийц Христа».

• Малков (уезд Сокал). Зимой 1943/44 гг. бандеровцы напали на село, сожгли его и расстреляли убегавших людей. Среди застреленных из пулеметов были евреи, которые также спасались бегством.

• Жабиньце (уезд Копычиньце). Бандеровцы совершили два нападения — в сентябре и декабре 1943 г. — всегда на дома, в которых находились евреи. Количество убитых тогда евреев неизвестно [288].

Разумеется, этот список не является исчерпывающим.

Также имеются сведения о передаче представителями УПА информации о еврейских отрядах немецким оккупационным органам. Так, согласно германским документам, в апреле 1944 г. «офицеры УПА» передали немецкой стороне информацию «о деятельности банд в районе Злочев — Борбрика — Подъясы — они сообщили о еврейской банде в Свирце, о польской банде в Висине и о русской банде в районе Подъясы…» [289]

Таким образом, несмотря на постановления III Чрезвычайного Великого съезда ОУН(Б), уничтожение боевиками УПА евреев осенью 1943 — зимой 1944 гг. продолжалось. Исключение было, разумеется, сделано для «полезных» евреев, использовавшихся УПА.

К осени 1943 г. в подразделениях УПА имелось небольшое количество евреев. В своих воспоминаниях один из лидеров ОУН(Б) Николай Лебедь пишет: «Большинство врачей УПА были евреями, которых УПА спасала от уничтожения гитлеровцами. Врачей-евреев считали равноправными гражданами Украины и командирами украинской армии. Здесь необходимо подчеркнуть, что все они честно исполняли свой тяжкий долг, помогали не только бойцам, но и всему населению, объезжали территории, организовывали полевые больницы и больницы в населенных пунктах. Не покидали боевых рядов в тяжелых ситуациях, также тогда, когда имели возможность перейти к красным. Многие из них погибли воинской смертью в борьбе за те идеалы, за которые боролся весь украинский народ» [290].

Эти слова находят подтверждение в советских документах. 30 октября 1943 г. командир действовавшего на Волыни партизанского соединения Бегма сообщил в УШПД: «Националисты в Домбровице мобилизовали всех портных для изготовления теплой одежды на зиму. По последнему распоряжению штаба националисты сейчас принимают к себе всех, кроме поляков. В данное время среди националистов много евреев, особенно врачей» [291].

Наличие в УПА евреев-врачей подверждается не только воспоминаниями украинских националистов и сообщениями советских партизан, но и внутренней документацией повстанческих формирований [292]. Более того — в воспоминаниях членов УПА мы находим упоминания о существовавших под контролем УПА небольших еврейских семейных лагерях [293].

Причины, по которым украинские националисты стали принимать у себя евреев, были сугубо прагматичными и никогда не скрывались руководителями УПА. Волынь была отсталой аграрной областью, большинство населения которой составляли крестьяне. Вплоть до войны около трети населения этой земли были элементарно неграмотными, а ремесленников и врачей имелось крайне мало [294]. Этот-то дефицит необходимых специалистов и заставил командование УПА использовать евреев.

Следует, впрочем, заметить, что наличие евреев в УПА сильно преувеличивается как оуновскими мемуаристами, так и современными украинскими историками-ревизионистами. Об этом свидетельствует проведенный Иваном Патряликом анализ недавно введенного в научный оборот источника — информационных карточек бойцов военного округа (ВО) «Богун» группы УПА-«Север». Численность формирований ВО «Богун» в конце 1943 г. составляла около 8–10 тысяч человек. В Центральном государственном архиве высших органов власти Украины сохранилось 1445 информационных карточек, что составляет примерно 17–20 % в от общего числа бойцов. Подобная выборка позволяет реконструировать адекватный «коллективный портрет» бойца УПА [295]. Согласно этим данным, 98,27 % бойцов были украинцами и лишь 1,73 % представляли другие национальности: русских, узбеков, белорусов и т. д. Евреев среди них не оказалось ни одного [296].

Таким образом, боец УПА — еврей по национальности был скорее казусом; по всей видимости, привлекаемых евреев использовали, не включая в ряды УПА.

Одновременно с явным использованием евреев в УПА проходило их тайное уничтожение. Оно проводилось руками Службы безопасности ОУН. Эта структура занималась уничтожением евреев до принятия постановлений III Великого съезда ОУН(Б) и продолжала заниматься этим после.

В отчете референта Службы безопасности ОУН, захваченном советскими партизанами, исчерпывающе характеризуется реальная политика националистов: «Ранее СБ издала приказ — всех жидов-неспециалистов конспиративно уничтожить, чтобы жиды и даже наши люди не знали, а пускали пропаганду, что ушел к большевикам» [297]. Аналогичная информация содержалась в захваченном партизанами распоряжении референта СБ Жибурты: «Всех жидов-неспециалистов конспиративно уничтожать, распуская слухи про их уход к большевикам» [298].

Таким образом, евреи-неспециалисты тайно уничтожались практически сразу. Специалисты жили дольше, но при приближении Красной Армии их также убивали. Руководством ОУН и УПА тогда был издан целый ряд директив о тайном уничтожении «ненадежных элементов». Об этом говорится в показаниях командира ВО «Турив» группы УПА «Север» Юрия Стельмащука:

Информация Стельмащука подтверждается захваченным советскими органами госбезопасности приказом руководства ОУН от 13 марта 1944 г.: «Приказывается приступить к суровой ликвидации всех враждебных нам элементов, сексотов, резидентов (конфидентов) всяких национальностей, будь это украинцы, сексоты, или поляки, или все пленные восточники. В частности приказывается — ликвидировать всех восточников на нашей территории. Все восточники, если они не являются агентами-разведчиками, то с прибытием большевиков перейдут на их сторону с данными про нас материалами. Обращаю внимание, что восточников, находящихся в рядах ОУН, не ликвидировать» [300].

В приказе волынской СБ ОУН от 11 марта 1944 г. читаем аналогичное указание: «Без промедления ликвидировать коммунистов и жидов» [301]. Несколькими днями раньше, 3 марта 1944 г., организационная референтура краевого провода ОУН(Б) на Западных украинских землях поставила задачу чистки УПА «от ненадежных участников, а также особ неукраинского происхождения». Аналогичное требование содержалось в приказе командира группы УПА «Запад» В. Сидора («Шелеста») от 28 апреля 1945 г. [302]

Эти приказы неукоснительно исполнялись. Первой жертвой украинских националистов стали бывшие военнопленные, осевшие в селах. Некоторые из них были отпущены из лагерей в сорок первом, некоторые бежали — но в любом случае эти люди могли расконспирировать систему и методы действий бандеровских организаций. Поэтому краевой провод приказал уничтожить всех. «Убийства носили самый зверский характер, — пишет историк Арон Шнеер. — Только в одном Гощанском районе Ровенской области было замучено и убито около 100 пленных. Трупы погибших, а в ряде случаев и живых людей с привязанным на шею камнем бандеровцы бросали в реку Горынь. Так были уничтожены тысячи пленных бойцов и командиров Красной Армии, в том числе и из украинцев восточных районов» [303].

Трудно представить, что, уничтожая своих соотечественников-украинцев по одному лишь подозрению в будущем сотрудничестве с «Советами», националисты могли пощадить столь ненавидимых ими евреев — тем более что в директиве организационной референтуры краевого провода ОУН(Б) на Западных украинских землях прямо говорилось о чистке УПА от «особ неукраинского происхождения». Исчерпывающим описанием судьбы состоявших в УПА евреев является следующая история, рассказанная одним из чудом уцелевших на Западной Украине беглецов из гетто:

Воспоминания, записанные исследователями Ш. Редлихом, Е. и В. Семашко, свидетельствуют, что еврейские семейные лагеря, находившиеся под контролем УПА, также были уничтожены вместе с жителями перед приходом войск Красной Армии [305]. По подсчетам польского историка Гжегожа Мотики, в общей сложности УПА было уничтожено примерно 1–2 тысячи евреев, большая часть из которых — на Волыни [306]. С учетом того, что к началу деятельности УПА на территории Западной Украины из евреев оставались в живых лишь немногочисленные беглецы из гетто, эта цифра очень значительна.

Как видим, постановление III Чрезвычайного Великого съезда ОУН(Б) о равноправии всех проживающих на Украине наций не оказало серьезного влияния на процесс уничтожения евреев формированиями УПА и СБ ОУН. Однако, несмотря на это, исключительно пропагандистским его назвать невозможно. Принятое на съезде постановление стало началом официального изменения программных установок украинских националистов по «еврейскому вопросу».

Разумеется, далеко не все руководители ОУН готовы были отбросить привычные антисемитские взгляды. В 1944 г. главный идеолог украинского национализма Дмитрий Донцов подверг новую программу ОУН(Б) жестокой критике именно в связи с изменением подхода к еврейскому вопросу. «В программе нет отзвука укр[аинских] исторических традиций ни социальных, ни национальных, ни политических, — утверждал он. — И не только традиций казачества, но и недавних традиций повстанческого движения в 1917–1921 годы с их ксенофобией против пришельцев с севера, антисемитизмом, религиозностью и частнособственническими тенденциями» [307]. По мнению Донцова, в программе ОУН необходимо было отметить, что «ментальность и политика мирового жидовства вредны для украинской нации и государственности. Борьба с жидовством — в интересах и традициях украинской нации» [308].

Донцову возразил молодой член Главного совета ОУН(Б) Осип Позичанюк, отметивший нецелесообразность старых подходов к «еврейскому вопросу». Его выступление достойно обширного цитирования:

Аргументация Позичанюка была цинична, но совершенно неопровержима. Наличие в программе ОУН(Б) антиеврейских положений означало невозможность найти поддержку на Западе и реальную возможность потерять поддержку отрицательно настроенного к нацистам населения Западной Украины. В то же время «еврейский вопрос» на Украине больше не существовал — он был радикально решен нацистами и (в гораздо меньшей степени) самими оуновцами. Так почему же не отказаться от антиеврейских тезисов?

Позиция Позичанюка была официально признана руководством ОУН(Б). Свидетельством тому является приказ командования Военным округом «Буг» от 5 сентября 1944 г. В отличие от инструкции Главного командования УПА для пропагандистских служб от 1 ноября 1943 г. и «Временных инструкций» 1944 года, в этом документе не было места разночтениям: «Жиды и другие чужинцы на наших землях трактуемы как национальные меньшинства» [310].

Более того, декларацией дело не ограничилось. Руководство ОУН и УПА настойчиво добивалось его выполнения и категорически запрещало проведение антиеврейских акций. Политвоспитатели получили указания проводить с боевиками беседы о том, как необходимо относиться к евреям [311]. А в 1947 г., во время подготовки пропагандистских рейдов УПА на территорию Чехословакии, референт пропаганды ОУН на Закерзонье Василий Галаса специально обращал внимание командира уходящих в рейд подразделений Владимира Гошка о недопустимости убийств евреев и ведения антисемитской пропаганды. «Ни при каких обстоятельствах нельзя убивать жидов и наносить им обиды, а также вести антисемитскую пропаганду, — писал Галаса. — Если в беседах затронут эту тему, необходимо максимально осуждать гитлеровские зверства. Пояснять, что на Украине, за которую воюем, будет иметь каждый человек, в том числе чешские и словацкие жиды, равные права и подобающую свободу. Если этого не будет нужно, не затрагивать жидовской темы вообще» [312].

Одновременно пропагандисты ОУН(Б) предприняли попытку «отчистить» испорченную предшествующей антиеврейской политикой репутацию организации. В том же 1947 г. руководитель ОУН(Б) на Закерзонье Ярослав Старух подготовил брошюру под названием «К братским чешским и словацким народам» с кратким описанием истории и идеологии «украинского освободительного движения». В этой брошюре затрагивался и вопрос об отношении ОУН и УПА к евреям. «Мы никогда не издавали и нигде не распространяли, ни у нас на Украине, ни тем более в Словакии, антиеврейских листовок, — писал Старух. — Во всей нашей политической литературе, подпольных газетах и прокламациях ни теперь, ни во время немецкой оккупации напрасно вы будете искать хоть одно слово против жидов. Такие обвинения — это чистая выдумка и брехня. Во время немецкой оккупации во многих подразделениях УПА служили евреи, особенно врачи, где они нашли убежище и защиту, помогая своими знаниями бороться против террора немецких оккупантов» [313].

Разумеется, это была откровенная ложь, однако подобные утверждения из пропаганды ОУН перекочевали сначала в воспоминания оказавшихся на Западе оуновцев, затем в работы «диаспорных» историков и, наконец, в исследования современных украинских историков-ревизионистов. Но это уже не история, а историография.

Отношение Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии к евреям — одна из наиболее дискуссионных проблем в историографии ОУН и УПА. Исследователи этой проблемы разделились на два непримиримых лагеря. Одни считают, что ОУН и УПА принимали активное участие в уничтожении евреев, другие это отрицают. С обеих сторон звучат обвинения в политической ангажированности и использовании «пропагандистских штампов», порою вполне справедливые.

Несмотря на то что вопрос об отношении ОУН и УПА к евреям неоднократно оказывался в сфере внимания исследователей, серьезные научные исследования стали появляться лишь во второй половине 90-х гг. Исследователями были затронуты ключевые аспекты данной темы. М. Гон дал описание довоенных украинско-еврейских отношений. Усилиями таких историков, как Х. Хеер, М. Царинник, Б. Болл, А. Круглов и А. Ермаков, исследованы ключевые антиеврейские акции начала июля 1941 г. и вклад в них ОУН. Острые дискуссии разразились по вопросу об участии в убийствах евреев батальона «Нахтигаль» и «Буковинского куреня». Ф. Левитас, Ж. Ковба, И. Альтман, К. Беркгоф, М. Царинник и И. Химка исследовали политико-идеологические установки ОУН по «еврейскому вопросу», продемонстрировав ее антисемитское содержание. И. Химка и Т. Курило дали краткий, но весьма информативный обзор публикаций, касающихся «еврейского вопроса» в официальных и полуофициальных изданиях ОУН конца 20-х — 30-х гг. Вопрос о служивших в УПА евреях и их судьбе предметом серьезного научного исследования так и не стал, несмотря на повышенное общественное внимание к данной проблеме. Одними из немногих историков, затронувших этот вопрос, стали Г. Мотика, описавший процесс уничтожения служивших в УПА евреев, и И. Химка, посвятивший участию УПА в истреблении евреев отдельное исследование. Одновременно в научный оборот был введен значительный массив документов по истории ОУН и УПА, позволяющий объективно и достаточно полно осветить вопрос об отношении ОУН и УПА к евреям. Несмотря на это, в период правления президента Украины В. Ющенко пользующиеся серьезной государственной поддержкой украинские историки-ревизионисты (В. Вятрович, А. Ищенко и др.) активно пытались внедрить в общественное сознание миф о непричастности ОУН и УПА к уничтожению евреев.

Документы свидетельствуют, что созданная в 1929 г. Организация украинских националистов изначально не имела четко сформулированной позиции по «еврейскому вопросу». Влияние антисемитских стереотипов ощущалось в среде украинских националистов достаточно сильно. Однако в рабочих материалах состоявшегося в начале 1929 г. I Конгресса украинских националистов антисемитских тезисов практически не встречается. Вопрос о политике по отношению к национальным меньшинствам (в том числе и евреям) оказался на периферии внимания Конгресса.

Достаточно продолжительное время идеологи и пропагандисты ОУН ограничивались воспроизведением антисемитских тезисов о «московско-жидовском» господстве на Советской Украине и «еврейском засилье» в экономике. На страницах официального журнала ОУН «Построение нации» евреи рассматривались как враждебная украинцам национальная группа, теснейшим образом увязанная с «оккупационной» советской властью. Через некоторое время, однако, антисемитизм начал превращаться в одну из идейных основ ОУН. Первым доказательством тому стала статья Ю. Милянича «Жиды, сионизм и Украина», в которой впервые в официальной оуновской публицистике был поднят вопрос о необходимости решения «еврейского вопроса». Не давая прямого ответа на вопрос о формах решения «еврейского вопроса», автор статьи указывал, что во время создания независимого украинского национального государства «неминуемо» разгорится борьба с «жидовством» и что евреи, понимая это, всячески препятствуют созданию независимой Украины.

Тем не менее среди руководства ОУН были люди, считавшие возможным отказаться от привычных антисемитских стереотипов. Ответом на публикацию Милянича стала статья одного из главных идеологов организации Николая Сциборского «Украинский национализм и жидовство», в которой говорилось, что в будущей украинской державе евреи должны получить равные права с другими национальностями и возможность проявить себя во всех сферах общественной, культурной и экономической жизни. Однако эта публикация осталась не более чем казусом, неспособным предотвратить быстрое превращение антисемитизма в один из программных основ идеологии ОУН. Уже в следующем номере редакция «Построения нации» начала публикацию серии статей на еврейскую тему профессора Украинского вольного университета в Праге Александра Мицюка. Статьи Мицюка выходили в течение трех лет практически в каждом номере журнала, а впоследствии были изданы отдельной книгой под названием «Аграризация жидовства на фоне общей экономики». Работа Мицюка подводила «научную» основу под тезис о необходимости бороться с евреями и, несомненно, оказалась востребованной активистами ОУН, антисемитские настроения которых были сильны. Публикации же в оуновской прессе эти антисемитские настроения усиливали.

Практические последствия антиеврейской пропаганды украинских националистов проявились достаточно скоро: середина тридцатых годов ознаменовалась проведением членами ОУН масштабных акций бойкота еврейских товаров, поджогами еврейских домов, складов и магазинов. Эскалация ненависти к евреям способствовала утверждению в идеологии ОУН тезиса о необходимости решения «еврейского вопроса». В 1938 г. видный член ОУН В. Мартинец опубликовал статью, где рассматривал «еврейский вопрос» с точки зрения расовой теории. Вывод был ожидаемый: с евреями нужно было бороться как с врагами, стараться изолировать их или вообще выслать из Украины. Предложение Мартинца имело очевидные параллели с антиеврейской политикой, реализовывавшейся в нацистской Германии.

В начале войны против Польши нацистское руководство предполагало использовать сформированное из украинских националистов подразделение для уничтожения евреев и польской интеллигенции, однако стремительное завершение боевых действий помешало реализации этого плана. Тем не менее украинские националисты, проживавшие на территории оккупированной нацистами Польши, получили серьезные привилегии. Так, например, им могли передаваться дома и предприятия, отобранные у евреев. Подобный подход способствовал дальнейшей радикализации позиции ОУН по «еврейскому вопросу».

Процесс этой радикализации хорошо прослеживается при сопоставлении документов, связанных с подготовкой ОУН антисоветского восстания на Западной Украине. Весной 1940 г. одним из руководителей ОУН Виктором Курмановичем был разработан «Единый генеральный план повстанческого штаба ОУН». В нем содержались указания о необходимости проведения в начале войны «поголовных расстрелов врагов». Однако кого следует понимать под «врагами» сказано не было. Территориальные представители ОУН сочли, что уничтожению наравне с представителями советской власти подлежат «враждебные национальные меньшинства», в число которых, по всей видимости, включались и евреи.

Это дополнение было учтено и развито в разработанной в мае 1941 г. членами ОУН(Б) инструкции «Борьба и деятельность ОУН во время войны». Согласно этому документу, после нападения Германии на Советский Союз украинские националисты должны были начать уничтожение представителей советской власти, польских активистов и евреев. При этом евреи должны были преследоваться как индивидуально, так и в качестве национальной группы. После отступления советских войск сформированная националистами украинская полиция должна была приступить к арестам уцелевших представителей советской власти, активистов-поляков, пленных красноармейцев и евреев. Оставшиеся на свободе поляки, евреи и русские должны были быть поражены в правах: им должно было быть запрещено занимать государственные и хозяйственные должности. После окончания войны поляков и русских планировалось ассимилировать, а евреев — изолировать либо выслать из страны. Достаточно любопытно, что сформулированные в инструкции ОУН(Б) антиеврейские меры оказывались более жесткими, чем меры, которые следовало предпринимать против поляков. Этот парадоксальный, на первый взгляд, факт свидетельствует о весьма значительной роли антисемитского компонента в идеологии ОУН.

Позиция ОУН(М) по «еврейскому вопросу» была разработана гораздо хуже, чем у бандеровцев; впрочем, перед их боевиками также ставилась задача уничтожения евреев в период военных действий. Известно также, что мельниковцами планировалось ограничение правового статуса евреев в будущей украинской державе, а в издании «Краковские вести», контролируемом мельниковцами Украинского центрального комитета, содержались призывы к мести и расправе над евреями.

Нетрудно заметить, что антиеврейские настроения в ОУН развивались практически по тому же сценарию, что и в нацистской Германии: от бытового антисемитизма — к борьбе с еврейской торговлей, а затем — к борьбе с самими евреями. К лету 1941 г. ОУН(Б) исповедовала практически идентичные нацистским взгляды на пути решения «еврейского вопроса». При этом, разумеется, евреи не были для бандеровцев главным врагом. Главным их врагом оставалась Москва и поляки.

Нападение Германии на Советский Союз позволило обеим фракциям ОУН приступить к реализации планов по устранению «нежелательных элементов», в том числе — евреев. В дополнение к предвоенным инструкциям краевым проводом ОУН(Б) был издан приказ о «коллективной ответственности (семейной и национальной) за все проступки против Украинской державы и ОУН»; таким образом, любой поляк и еврей вне зависимости от пола и возраста становился законной жертвой для преследования. Пропаганда обеих фракций ОУН призывала к уничтожению врагов — коммунистов, поляков и евреев.

Прямым следствием этого стали масштабные антиеврейские акции лета 1941 г. Евреи уничтожались боевиками ОУН и «украинской милицией» как в сельской местности, так и в крупных городах. Наиболее масштабными стали акции по уничтожению евреев во Львове и Злочеве, во время которых националисты взаимодействовали с частями айнзатцгруппы «Б» и солдатами дивизии СС «Викинг». При этом в уничтожении внесенных в «черные списки» поляков и евреев во Львове участвовала часть военнослужащих украинского батальона «Нахтигаль».

Убийства евреев украинскими националистами часто сопровождались издевательствами. В полном соответствии с приказом краевого провода ОУН(Б) о коллективной ответственности, жертвами националистов становились не только евреи-мужчины, но и женщины с детьми. Зафиксированы случаи, когда расправы над евреями со стороны оуновцев прекращались немецкими солдатами.

Несмотря на неудачу с провозглашением независимой Украинской державы, летом 1941 г. руководство ОУН(Б) поддерживало действия оккупантов, в том числе — по решению «еврейского вопроса». Контролируемая националистами «украинская милиция» активно взаимодействовала с нацистами при проведении антиеврейских акций, обе фракции ОУН продолжали вести антиеврейскую и антипольскую пропаганду.

Уцелевших евреев ограничивали в правах, заставляли носить повязки со «звездой Давида»; они становились объектом вымогательств и грабежей со стороны членов ОУН. Аналогичные дискриминационные меры украинские националисты пытались распространить на поляков, однако это вызвало противодействие со стороны оккупационных властей.

Осенью 1941 г. немецкие оккупационные власти отказались от сотрудничества с ОУН(Б) и развернули против ее членов масштабные репрессивные акции. Таким образом, вопреки желанию руководства, ОУН(Б) оказалась в оппозиции к оккупантам. Переход на антинемецкие позиции, однако, не повлиял на антиеврейскую политику, проводившуюся бандеровцами. Новым лозунгом ОУН(Б) стал лозунг «Да здравствует независимая Украина без евреев, поляков и немцев. Поляки за Сан, немцы в Берлин, евреи на крюк!» Антиеврейская позиция организации была официально подтверждена на Второй конференции ОУН(Б) в апреле 1942 г.; в то же время в постановлении конференции было упомянуто о «нецелесообразности» участия в антиеврейских акциях.

К осени 1942 г. низовые структуры ОУН(Б) стали стихийно создавать вооруженные формирования для борьбы с немецкими оккупантами. Одновременно на Западную Украину стали выходить советские партизанские соединения, а немецкое наступление «завязло» под Сталинградом. В этой обстановке была созвана первая военная конференция ОУН(Б), на которой было принято решение об ориентации на Великобританию и США. В этой связи антиеврейская программа ОУН(Б) была немного смягчена: проживавших на украинской территории евреев предполагалось «всего лишь» депортировать. Одновременно пленные политруки и военнослужащие-евреи должны были уничтожаться. Это решение было как будто списано с предвоенных нацистских планов.

Однако в жизнь оно воплощено не было. Весной 1943 г. на базе боевых отрядов ОУН(Б) и ушедших «в лес» формирований украинской вспомогательной полиции была сформирована Украинская повстанческая армия, приступившая к масштабным этническим чисткам на Волыни. Главной жертвой формирований УПА стали поляки; вместе с ними уничтожались скрывавшиеся от нацистских карателей евреи. Евреи также преследовались бандеровской тайной полицией — Службой безопасности ОУН.

В пропагандистских целях на состоявшемся в августе 1943 г. III Чрезвычайном Великом съезде ОУН(Б) был принят тезис о равноправии всех проживающих на Украине национальностей — в том числе и евреев. Это постановление было широко использовано бандеровской пропагандой, оставаясь, впрочем, довольно далеким от реальности. Фактически было прекращено преследование лишь тех евреев, которых использовали в УПА в качестве ценных специалистов (например, врачей). Скрывавшиеся в лесах беглецы из гетто уничтожались по-прежнему — равно как и поляки. Вступавшие в УПА евреи, не располагавшие «полезной специальностью», в соответствии с директивой командования тайно уничтожались СБ ОУН. Незадолго перед приходом на Западную Украину войск Красной Армии СБ ОУН были ликвидированы служившие в УПА евреи-специалисты, бывшие советские военнопленные и украинцы-«восточники». Также были уничтожены вместе с жителями находившиеся под контролем УПА еврейские семейные лагеря.

Как видим, под влиянием внешних обстоятельств проводившаяся украинскими националистами антиеврейская политика подвергалась определенным коррективам. Характерное для начала войны брутальное преследование евреев в конце лета 1943 г. сменилось официальным признанием их «равноправия» и тайным уничтожением руками Службы безопасности ОУН. Однако по существу это — не более чем косметические изменения: так или иначе уничтожение продолжалось.

Руководство ОУН окончательно отказалось от проведения антиеврейской политики лишь в 1944 г. Это было сделано по вполне прагматичным причинам: наличие в программе ОУН(Б) антиеврейских положений означало невозможность найти поддержку на Западе и реальную возможность потерять поддержку отрицательно настроенного к нацистам населения Западной Украины. В то же время «еврейский вопрос» на Украине больше не существовал — он был радикально решен во время нацистской оккупации.

Впоследствии пропагандисты ОУН(Б) предприняли попытку «отчистить» испорченную предшествующей антиеврейской политикой репутацию организации, достигнув в этом определенных успехов. Утверждения о том, что ОУН никогда не проводила антиеврейской политики из пропаганды ОУН перекочевали сначала в воспоминания оказавшихся на Западе оуновцев, затем в работы «диаспорных» историков и, наконец, — в исследования современных украинских историков-ревизионистов. Однако с действительностью эти утверждения не имеют ничего общего.

Определить точное число уничтоженных формированиями ОУН и УПА евреев не представляется возможным. В историографии фигурирует лишь одна цифра: по мнению израильского исследователя Арона Вайса, на Западной Украине оуновцами было уничтожено около 28 тысяч евреев [314]. Насколько это соответствует действительности, неизвестно.

В заключение следует отметить характерную особенность холокоста по-оуновски: евреи не были ни единственной, ни главной жертвой украинских националистов. Поляки и сочувствующие советской власти украинцы уничтожались боевиками ОУН и УПА одновременно с евреями и, как правило, в большем числе. Массовое уничтожение «чужинцев» и «предателей» оказалось одной из главных характеристик радикального украинского национализма. Эта тень падает и на тех, кто от имени современной Украины возводит боевиков ОУН и УПА в ранг национальных героев.

Для российских историков-ревизионистов история «Локотского автономного округа» и сформированной в нем бригады Бронислава Каминского давно стала своеобразной «Малой землей». Подобно тому, как в эпоху «застоя» действия 18-й армии на Новороссийском плацдарме стали превращаться чуть ли не в главное событие Великой Отечественной, в наше время ясно наметилась тенденция рассматривать создание в поселке Локоть на Брянщине местного «самоуправления» как событие практически всемирно-исторического значения, как некую «альтернативу» борьбе против пришедших на нашу землю оккупантов.

Разумеется, подобная точка зрения в российском обществе является откровенно маргинальной; ее сторонников можно встретить разве что среди полубезумных «истинно-православных» сектантов, празднующих день рождения Гитлера неонацистов, сгруппировавшихся вокруг журнала «Посев» неовласовцев да прагматично отрабатывающих зарубежные гранты «либералов». А вот в историографии апологетика «локотской альтернативы» парадоксальным образом оказывается господствующей — просто потому, что писать о ней предпочитают почти исключительно ревизионисты. И пишут они активно: к настоящему времени о «Локотском округе» опубликовано семь книг и несколько десятков статей [315]. При этом, правда, особого прироста фактической информации не наблюдается: в качестве основного источника в большинстве случаев используется издававшаяся в Локоте коллаборационистская пресса да отдельные сообщения советских партизан. Еще одна примета ревизионистской историографии — практически полный отказ от исследования преступлений формирований РОНА, совершавшихся во время карательных операций против советских партизан. Зато партизаны в работах ревизионистов непременно предстают кровавыми бандитами.

Публикуемая статья не претендует на полное раскрытие всех тем, связанных с историей «Локотского округа» и бригады Каминского. За скобками остается участие бригады РОНА в борьбе с белорусскими партизанами под Лепелем, участие «каминцев» в подавлении Варшавского восстания и многие другие не менее интересные сюжеты. Написание полной истории «бригады Каминского» — дело будущего, пусть и недалекого. Пока же попробуем найти ответы на вопросы, связанные с т. н. Локотским округом. Чем на самом деле являлось это административное образование? Действительно ли формирования Каминского, а не советские партизаны были «хозяевами Брянских лесов»? Участвовали ли «каминцы» в нацистском геноциде против населения оккупированных областей?

Прежде чем приступить к рассказу о «Локотском самоуправлении», уясним обстановку на оккупированной нацистами Орловской области. Оккупирована эта территория была в начале октября 1941 г. Сокрушив войска Брянского фронта, 2-я танковая армия Гудериана ушла дальше — на Тулу и Москву. А перед командующим тылом армии встала нелегкая задача организации на захваченных территориях оккупационного порядка.

Анализ немецких документов, проведенный американскими историками, свидетельствует, что главной проблемой командующего тылом был недостаток войск. «После продвижения боевых частей дальше на восток ответственность за управление и обеспечение безопасности в этом регионе была возложена на командование тыловых частей второго эшелона. Имеющихся в их распоряжении сил едва хватало для занятия крупных центров и защиты главных линий коммуникаций» [316].

Главными коммуникационными линиями оказались, естественно, железные дороги. В области их было немало. С запада в область вели две железные дороги: Гомель — Клинцы — Унеча — Брянск с юго-запада и Смоленск — Рославль — Брянск с северо-запада. Из Брянска железные дороги расходились по четырем направлениям. На юг шла железнодорожная ветка Брянск — Навля — Льгов — Харьков. От Льгова на восток уходила железная дорога к Курску. На юго-восток из Брянска шла железная дорога на Орел; на северо-восток — к Калуге, на север — к Кирову и Вязьме. Еще одна железнодорожная ветка напрямую связывала Орел и Курск.

Значительная протяженность железных дорог сама по себе делала их защиту довольно-таки трудным делом. Ситуация усугублялась тем, что западная и юго-западная части Орловской области были покрыты густыми лесами, в которых находили укрытие «окруженцы» разбитого Брянского фронта, а также организованные местными партийными властями и органами госбезопасности партизанские отряды и диверсионные группы. Согласно отчету начальника 4-го отдела УНКВД по Орловской области, в общей сложности на оккупированной территории оставлено 72 партизанских отряда общей численностью 3257 человек, 91 партизанская группа общей численностью 356 человек и 114 диверсионных групп численностью 483 человека [317]. Немаловажным было то, что, в отличие от партизан приграничных областей, которых летом 1941 г. забрасывали в тыл врага практически без подготовки, у орловских партизан оставалось время на слаживание. Больше половины из них к тому же прошли подготовку в специальных школах, в первую очередь — в возглавлявшемся полковником Стариновым Оперативно-учебном центре [318]. Результат не замедлил сказаться: в течение октября — середины декабря распалось лишь 8 партизанских отрядов общей численностью 356 человек [319]. Остальные продолжали борьбу.

Командующий 2-й армии мог противопоставить партизанам немногое: часть охранной дивизии тыла группы армий «Центр», батальон охраны и батальон военной полиции. 29 октября в помощь этим силам с фронта был снят полк из состава 56-й дивизии [320].

Кроме того, на территории Брянщины действовали подразделения айнзатцгруппы «Б» — сначала зондеркоманда 7-б, а затем зондеркоманда 7-а (дислоцировавшаяся в Клинцах) и айнзатцкоманда 8 (действовала в Брянске) [321]. Основной их задачей было уничтожение «нежелательных элементов», в первую очередь — коммунистов и евреев.

Без дела эти подразделения не оставались: практически сразу же после оккупации в районе железнодорожной станции Брянск-2 был проведен расстрел примерно семи тысяч человек, значительное число которых составляли евреи [322]. В Орле в течение первого месяца оккупации было расстреляно и повешено 1683 человека [323]. Менее масштабные расстрелы проводились и в других населенных пунктах. «Расстреливали целыми группами, [по] 30–50 арестов и расстрелов, за кислородным заводом трупы расстрелянных валялись несколько дней, — вспоминала впоследствии жительница города Бежица (Орджоникидзеград). — Так продолжалось весь 41-й и начало 42-го г. Достаточно было одного заявления какого-нибудь преданного негодяя, и человек переставал существовать» [324].

На территории Орловской области оккупантами было создано три лагеря для военнопленных: в Брянске, Орле и Калуге. В эти лагеря сгонялось и мирное население; условия содержания были по-настоящему кошмарными. Это в послевоенных показаниях признавал даже командующий 2-й танковой армии генерал Рудольф Шмидт:

Вымарывание военнопленных, массовые расстрелы, а также остававшийся безнаказанным произвол со стороны немецких солдат (в полном соответствии со знаменитым указом «О военном судопроизводстве») [326] быстро настроили городское население против оккупантов. Это хорошо прослеживается по немецким документам, исследованным американскими историками. В декабре 1941 г. в одном из донесений отмечалось: «Города являются центрами партизан, которых, как правило, сельское население (крестьяне) отвергает» [327].

К тому же крестьяне действительно были настроены к оккупантам несколько более лояльно, чем городские жители, — по той простой причине, что им еще не довелось ощутить на своей шкуре нацистский оккупационный порядок. А вот насчет неприятия крестьянами партизан авторы донесения выдавали желаемое за действительное. Тотального отторжения не было; некоторые крестьяне помогали партизанам, как «своим», некоторые, опасаясь репрессий или испытывая неприязнь к советской власти, партизанам в помощи отказывали. Общей модели поведения к зиме 1941 г. не существовало.

Отсутствие полной поддержки со стороны сельского населения не мешало советским партизанам активно действовать. По данным 4-го отдела УНКВД Орловской области, к середине декабря орловские партизаны вывели из строя 1 бронепоезд противника, 2 танка, 17 бронемашин, 82 грузовые машины, убили 176 вражеских офицеров, 1012 солдат и 19 предателей. Кроме того, было уничтожено 11 деревянных мостов, 2 железнодорожных, 1 понтонный и произведено 3 подрыва железнодорожных путей [328]. Возможно, эти данные были несколько завышенными (суворовский принцип «пиши поболее, чего басурман жалеть» никто не отменял), однако в том, что партизаны причиняли оккупантам серьезные неприятности, сомневаться не приходится. Ведь в противном случае снимать с фронта полк 56-й дивизии командованию 2-й армии не пришлось бы.

К концу 1941 г. «партизанская угроза» оккупантам увеличилась. В южную часть Брянских лесов между железной дорогой Брянск — Навля — Льгов и рекой Десной стали выходить партизанские отряды из соседней Курской области и с Украины (соединения Ковпака и Сабурова). На севере области советские войска освободили Киров, тем самым перерезав железнодорожную магистраль Брянск — Вязьма. В линии фронта образовалась брешь, через которую шла помощь партизанам. Концентрация партизан на Брянщине увеличивалась, а вместе с ней увеличивалась и активность боевых действий.

Немецких же охранных частей становилось меньше, поскольку после поражения под Москвой на фронте был важен каждый штык. Полк 56-й дивизии был направлен на фронт 10 декабря; задачи охраны оккупированной территории были возложены на базировавшуюся в Брянске региональную администрацию, имевшую в своем распоряжении батальон охраны, батальон полиции и несколько групп полевой жандармерии [329]. Собственно немецкие подразделения дополнялись местными коллаборационистами: в населенных пунктах Брянщины имелись назначенные немцами бургомистры, а при них — сформированные в последние месяцы 1941 г. небольшие отряды вооруженной «милиции». Один из первых таких отрядов был сформирован в поселке Локоть.

Локоть — небольшой населенный пункт в Брасовском районе Орловской (в наше время — Брянской) области. До войны население этого поселка составляло несколько тысяч человек; еще примерно 35 тысяч проживало в прилегающей к Локотю и райцентру Брасово сельской местности. Крупных промышленных предприятий здесь не было: район был аграрным [330]. Единственным символом модернизации была разделяющая Локоть и райцентр Брасово железная дорога, шедшая от Брянска через Навлю, Локоть и Дмитриев на Льгов. Рядом с Навлей от железной дороги отходило ответвление, идущее через Хутор Михайловский на Конотоп. У Конотопа эта ветка соединялась с железнодорожной магистралью Киев — Льгов — Курск. Таким образом, проходящие через Брасовский район железные дороги были важными коммуникационными линиями, кратчайшим способом связывающие Брянск с Курском и Украиной. А в прилегавших к железным дорогам населенных пунктах оккупационная власть по понятным причинам устанавливалась в первую очередь.

В поселок Локоть немецкие войска вошли 4 октября; в тот же день им предложили свои услуги преподаватель физики в местном техникуме Константин Воскобойник и инженер Локотского спиртзавода Бронислав Каминский. Предложенные услуги были приняты: Воскобойник был назначен старостой Локотского волостного управления, а Каминский — его заместителем. При управлении разрешалось иметь вооруженный винтовками отряд «народной милиции» численностью 20 человек. Через две недели, 16 октября, оккупанты разрешили Воскобойнику увеличить отряд «народной милиции» до 200 человек, а в деревнях создать так называемые группы самообороны [331]. Причина, по которой было принято это решение, проста: западнее Локотя, в районе Трубчевска, немецкие войска замкнули котел, в который попали части 13-й и 3-й армий Брянского фронта. Сильный отряд «народной милиции» в Локоте был необходим для того, чтобы отлавливать выбравшихся из окружения красноармейцев.

Одновременно 16 октября оккупационные власти официально утвердили управу Локотской волости, в состав которой вместе с Воскобойником и Каминским вошли бывший заведующий Брасовским районным отделом народного образования Степан Мосин и ставший начальником полиции уголовник Роман Иванин [332].

Получив признание со стороны оккупантов, глава управы Воскобойник преисполнился наполеоновских планов и 25 ноября выпустил манифест, в котором объявил о создании народно-социалистической партии «Викинг». Манифест обещал уничтожение колхозов, бесплатную передачу пахотной земли крестьянам и свободу частной инициативы в возрожденном русском национальном государстве [333].

Деятельность Воскобойника проходила поначалу без противодействия со стороны партизан. Дело в том, что наспех созданный перед отступлением советских войск Брасовский партизанский отряд распался практически сразу [334]. О том, как это произошло, мы можем узнать из рассказа начальника отдела Брасовского райисполкома Михаила Васюкова:

Поскольку организованных сил партизан в районе не было, противостоять пропаганде коллаборационистов оказалось попросту некому.

К декабрю 1941 г. в районе было организовано 5 ячеек новоиспеченной партии; кроме того, Воскобойник отправил своих заместителей Каминского и Мосина с пропагандистскими поездками в соседние районы. По легенде, глава управы напутствовал уезжающих словами «Не забудьте, что мы работаем не для одного Брасовского района, а в масштабе всей России. История нас не забудет» [336]. Впрочем, пропаганда «Манифеста» среди населения не была главной целью Мосина. Главной его целью была встреча с руководством немецких тыловых органов, которые должны были утвердить создание партии.

Судя по немецким документам, Мосин ходил на поклон к начальнику тыла 2-й армии дважды. Согласно докладной записке офицера отдела 1-с (разведка) штаба 2-й армии обер-лейтенанта А. Босси-Федриготти, во время второго визита Мосин от лица Воскобойника просил у командования армии разрешение на деятельность партии. Вместо разрешения немецкие офицеры передали для Воскобойника несколько вопросов, прекрасно показывающих приоритеты оккупационных властей:

1. Как Воскобойник относится к партизанам?

2. Готов ли Воскобойник вести пропаганду против партизан?

3. Готов ли Воскобойник активно участвовать в борьбе против партизан?

Мосин ответил на все эти вопросы положительно и даже обещал сотрудничать с приданной армии абверкомандой [337].

По возвращении Мосина Воскобойник предпринял несколько демонстративных антипартизанских акций. Был организован суд над медсестрой локотской больницы Поляковой, которую обвинили в укрытии медикаментов для партизан и расстреляли [338]. Было также предпринято несколько операций против партизан. В ходе одной из них в деревне Алтухово был убит партизан и арестовано 20 местных жителей; в ходе другой — недалеко от Локотя была рассеяна партизанская группа [339].

Локотский отряд «народной милиции» спешно доукомплектовывался, причем методы вербовки «милиционеров» были весьма своеобразными. Об этих методах можно судить по истории уже упоминавшегося Михаила Васюкова, который после роспуска партизанского отряда и двухнедельных блужданий по лесам вернулся к своей семье в Локоть. Васюкова арестовали, потом отпустили было домой, но 21 декабря арестовали вторично. «Посадили в тюрьму. К трем часам ночи на моих глазах в камере было расстреляно 3 человека. После расстрела этих граждан я был вызван к обер-бургомистру Воскобойнику, который мне сказал: «Видели? Или работайте с нами, или мы вас сейчас же расстреляем». По своей трусости я сказал ему, что я готов работать прорабом. На это Воскобойник ответил мне, что сейчас не время заниматься строительством, а нужно брать оружие и вместе с немцами принимать участие в борьбе против советской власти и, в частности, против советских партизан. Так я был зачислен в полицейский отряд, в составе которого дважды принимал участие в карательных экспедициях против советских партизан» [340].

Вершиной антипартизанских мероприятий Воскобойника стал разосланный по окрестным деревням приказ партизанам сдаться.

Следует заметить, что до середины декабря 1941 г. брянские партизаны особого внимания коллаборационистам не уделяли, предпочитая нападать на немецкие подразделения и гарнизоны. О партизанских приоритетах наглядно свидетельствует уже упоминавшийся отчет начальника 4-го отдела УНКВД по Орловской области, согласно которому к 14 декабря партизанами было убито 176 вражеских офицеров, 1012 солдат и всего лишь 19 предателей [342]. Однако в декабре положение изменилось. Немцы пытались переложить тяжесть борьбы с партизанами на местные формирования, а партизаны, нападая на коллаборационистов, пытались оккупантов этой подпорки лишить. К 20 декабря партизанами Орловской области был уничтожен уже 41 предатель [343], а к 10 мая 1942 г. — 1014 полицейских и предателей [344].

Пришел черед и локотской управы, чему в немалой степени поспособствовал приказ Воскобойника партизанам. Сдаваться партизаны не стали, а вместо этого решили разгромить размещавшийся в Локоте гарнизон.

В изложении историков-ревизионистов нападение партизан на локотскую управу приобретает поистине эпический характер. Нам рассказывают, что нападение это произошло потому, что советские власти испугались «локотской альтернативы», что партизанами командовал начальник оперативной группы УНКВД по Орловской области Дмитрий Емлютин, что партизаны понесли огромные потери и что лишь сразившая Воскобойника случайная пуля позволила партизанам уйти из Локотя [345].

На самом деле нападением на Локоть командовал не Емлютин, а командир украинского партизанского соединения Александр Сабуров (тоже, кстати говоря, чекист). Начиная с декабря Сабуров целенаправленно бил немецкие гарнизоны и полицейские опорные пункты на юге Брянских лесов. Сохранилась выписка из журнала боевых действий Сабурова: «2 декабря — разгром полицейского гарнизона в Красной Слободе. 8 декабря — похищение районной администрации в райцентре Суземка. 26 декабря — разгром гарнизона в Суземке. 1 января 1942 — уничтожен полицейский участок в Селечно. 7 января — ликвидирован крупный гарнизон в поселке Локоть» [346].

Нападение на администрацию Локотя ничем не отличалось от нападения на гарнизон в Суземке; партизаны просто-напросто уничтожали коллаборационистов.

Не соответствует действительности и то, что нападение на Локоть обернулось для партизан поражением. Достаточно хорошо известны воспоминания одного из участвовавших в этой операции партизан:

Даже если потери партизан мемуаристом преуменьшены, неудачным нападение на Локоть назвать нельзя. Партизаны напали на гарнизон и ушли до подхода основных сил противника. В итоговом отчете Сабурова говорится о 54 уничтоженных полицейских [348]. Не так уж мало — ведь численность «народной милиции» Воскобойника к тому моменту составляла двести человек. Гибель главы управы Воскобойника, пусть и случайную, также следует записать в актив партизан.

Нападение партизан на Локоть и гибель Воскобойника обернулись для его заместителя Бронислава Каминского серьезными проблемами. Партизаны наглядно продемонстрировали свою силу; недовольные этим очевидным провалом немцы могли отказать Каминскому в назначении на должность главы управы. Для того чтобы получить назначение, необходимо было доказать оккупантам свою полезность.

Уже на следующий день после партизанского налета Каминский объявил о мобилизации в «народную милицию». До того «милиция» состояла из местных добровольцев и не пожелавших отправляться в лагеря для военнопленных «окруженцев». Теперь же под ружье призывались все мужчины призывного возраста, причем в случае отказа им грозили расправой. «Воскобойник был убит партизанами, и вся власть в районе перешла к Каминскому и его заместителю Мосину, которые в тот же день объявили мобилизацию мужчин в возрасте от 18 до 50 лет, — вспоминал уже цитировавшийся нами Михаил Васюков. — Примерно к 20 января набрали человек 700, большинство из которых были мобилизованы силой, под страхом расправы с ними или семьей» [349].

Угрозы были подтверждены наглядными примерами: в отместку за гибель Воскобойника было расстреляно много заложников из числа местных жителей [350]. Заместитель Каминского Мосин лично принимал участие в пытках арестованного бывшего милиционера Седакова. Седаков умер под пытками, а его труп был вывешен в центре Локотя [351].

После этого Каминский отправился в Орел к начальнику тыла 2-й танковой армии. Как раз в это время в штабе 2-й танковой армии находился коллаборационист Михаил Октан, в будущем — редактор орловской газеты «Речь». «В штабе я встретил Каминского, который был вызван туда в связи со смертью главы Локотского района Воскобойника, — вспоминал Октан. — Мы жили в одной комнате, и в качестве переводчика я присутствовал при нескольких встречах Каминского с командующим тыла… генералом Хаманном. Каминский обещал после получения разрешения на возвращение в район привести его в соответствие с задачами германской военной администрации: милитаризировать его таким образом, чтобы обеспечить защиту тыла германской армии и увеличить поставки продовольствия для германских войск» [352].

В условиях все возрастающей партизанской угрозы обещания Каминского выглядели соблазнительно. Каминский был утвержден в должности главы районной управы и, вернувшись в Локоть, продолжил «милитаризацию» района. В январе 1942 г. «народная милиция» насчитывала 800 человек, в феврале — 1200, в марте — 1650 человек [353]. Боеспособность этих отрядов была как минимум сомнительной (даже в конце года немецкие офицеры констатировали, что «боевики инженера Каминского не могут отразить крупных нападений» [354] ), однако вовлечение местных жителей в «народную милицию» в определенной мере гарантировало, что они не уйдут в партизаны.

Особого доверия к населению своего района Каминский, кстати говоря, не испытывал. Об этом ясно свидетельствуют отдававшиеся новым главой управы приказы. Одним из своих указов Каминский запретил передвижение между деревнями района и ввел комендантский час. Согласно другому, жители примыкавших к зданию управы Липовой аллеи и Весенней улицы должны были в течение трех дней покинуть свои дома. На их место Каминский поселил верных себе полицейских, застраховавшись таким образом от нового нападения партизан [355].

Активизировались расстрелы в превращенном в тюрьму здании конезавода — до такой степени, что понадобился специальный палач. И он нашелся. В январе 1942 г. в Локоть пришла изможденная девушка — вышедшая из окружения под Вязьмой бывшая медсестра Тоня Макарова. После многомесячных блужданий по лесам она, по всей видимости, немного тронулась рассудком. Локотские «милиционеры» напоили девушку, посадили за пулемет и вывели во двор приговоренных.

Несколько десятилетий спустя арестованная органами госбезопасности Макарова расскажет о своем первом расстреле. «Первый раз ее вывели на расстрел партизан совершенно пьяной, она не понимала, что делала, — вспоминал следователь Леонид Савоськин. — Но заплатили хорошо — 30 марок и предложили сотрудничество на постоянной основе. Ведь никому из русских полицаев не хотелось мараться, они предпочли, чтобы казни партизан и членов их семей совершала женщина. Бездомной и одинокой Антонине дали койку в комнате на местном конезаводе, где можно было ночевать и хранить пулемет. Утром она добровольно вышла на работу» [356].

Тем временем партизаны предпринимали все новые и новые дерзкие атаки. 2 февраля соединение партизанских отрядов под командованием уже упоминавшегося Александра Сабурова напало на город Трубчевск и заняло его после 18-часового боя. Партизаны, за которыми осталось поле боя, насчитали 108 убитых полицейских; еще несколько сотен просто разбежались. Местный бургомистр попал в руки к партизанам. После этого партизаны из города ушли, но 10 февраля вернулись и сожгли местный лесозавод [357].

Буквально в нескольких десятках километров от Локотя 20 января немецкое подразделение наткнулось на партизанский отряд Емлютина. После долгого боя немцам пришлось отступить. Спустя несколько дней другой партизанский отряд, также подчинявшийся Емлютину, совершил налет на Станцию Полужье на железной дороге Брянск — Унеча, разбил местный гарнизон и уничтожил шесть вагонов с боеприпасами. Тут, однако, удача у партизан кончилась: к станции подошел эшелон с немецкими солдатами. В завязавшемся бою погиб командир отряда Филипп Стрелец, а остатки отряда вынуждены были отступить со станции [358].

Самая большая для оккупантов неприятность случилась на севере области: там объединенные силы партизан освободили город Дятьков и прилегавшие к нему районы, создав тем самым неподконтрольный немцам партизанский край [359].

Войск для борьбы с партизанами, как обычно, не хватало. «Группа армий надеялась ликвидировать угрозу партизанского движения, как только будет упрочено положение на фронте, — писал в конце февраля командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге. — Однако развитие событий в последнее время показывало, что эти надежды лишены оснований, так как напряженная обстановка на фронте не давала возможности отвести с фронта соединения, относящиеся к службе тыла» [360].

На этом фоне ситуация в Локоте и его окрестностях выглядела по меньшей мере приемлемо для оккупантов. После рождественского налета никаких крупных нападений на этой территории не происходило, а насильственная мобилизация в «народную милицию» лишала партизан человеческих ресурсов и способствовала отрыву части населения от партизан.

В этой связи командование тыла армии решило поощрить Каминского со товарищи. 23 февраля от командования 2-й танковой армии Каминскому пришло два приказа. Согласно первому, Каминскому разрешалось назначать старост в подчиненных ему деревнях (раньше назначать старост могли только оккупанты, что, кстати говоря, ставит крест на рассуждениях ревизионистов о «самостоятельности» Локотского района). Согласно второму приказу, Каминский получал право награждать отличившихся в борьбе с партизанами лиц землей, выдавая от двух до десяти гектаров. В собственность могли также передаваться коровы и лошади [361].

Буквально через несколько дней после получения этих приказов Каминский был вызван в Орел, где ему было объявлено о передаче под его контроль соседнего Суземского и Навлинского районов. Каминский приехал из Орла, полный радужных предвкушений.

«В феврале 1942 года я зашел по служебным вопросам в кабинет Каминского, — вспоминал впоследствии начальник лесного хозяйства района А. Михеев. — В беседе со мной Каминский рассказал, что он ездил к немецкому генералу Шмидту, который разрешил ему расширить функции районной управы. Сначала преобразовать Брасовский район в Локотский уезд, а затем и считать поселок Локоть городом. При этом Каминский заявил, что немецкие оккупационные власти согласны расширять наши функции вплоть до создания «русского национального государства», если мы будем активно помогать немцам в борьбе с большевиками. Тут же Каминский выразил свое мнение, что при нынешней ситуации, как он сказал, есть шансы мне — Михееву — после окончания войны в пользу немцев стать министром лесного хозяйства правительства, которое будет создано в России… При этом рассказал мне о целях и задачах антисоветской организации НСТПР и сказал, что все члены этой партии будут получать соответствующие портфели, а кто против, тот будет угнан в Германию» [362].

Себя же, понятное дело, Каминский видел главой подчиненного Третьему рейху «русского государства». Он даже опубликовал приказ, в котором именовал себя бургомистром еще не существовавшего Локотского уезда [363]. Тем сильнее должно было быть его разочарование.

В первой половине марта брянские партизаны нанесли новый удар. На сей раз он был направлен на жизненно необходимые оккупантам железные дороги. Удар оказался сокрушительным. «Железные дороги Брянск — Дмитриев-Льговский и Брянск — х[утор] Михайловский выведены из строя, — докладывали в Москву Емлютин и Сабуров. — На всем протяжении пути все мосты взорваны. Железнодорожный узел х[утор] Михайловский партизаны разрушили. Немцы пытаются восстановить железнодорожное движение на участке Брянск — Навля, но эти попытки срываются партизанами» [364].

Немецкие источники эту информацию подтверждают: «В марте 1942 года партизаны остановили движение на железной дороге Брянск — Льгов и препятствовали использованию немцами железнодорожной линии Брянск — Рославль. На основных шоссейных дорогах (Брянск — Рославль, Брянск — Карачев, Брянск — Жиздра) угроза была столь велика, что движение по ним можно было осуществлять лишь крупными колоннами» [365].

Произошедшее имело прямое отношение к Каминскому: партизаны парализовали именно ту железнодорожную ветку, которая шла через Локоть и подчиненные ему территории.

К этому времени, однако, боеспособность локотской «народной милиции» была не настолько велика, чтобы вести самостоятельные антипартизанские операции. Поэтому подразделения Каминского действовали во взаимодействии с брошенными на борьбу с партизанами венгерскими частями. Первая же их совместная операция обернулась массовыми убийствами мирных жителей. Об этом впоследствии рассказывал уже упоминавшийся нами начальник отдела лесного хозяйства Михеев: «Весной 1942 года полицейские отряды, возглавляемые Мосиным, с участием мадьярских частей, в селе Павловичи расстреляли 60 человек и 40 человек сожгли живыми» [366].

11 апреля была сожжена деревня Угревище Комаричского района, расстреляно около 100 человек. В Севском районе каратели уничтожили деревни Святово (180 домов) и Борисово (150 домов), а село Бересток было уничтожено полностью (сожжено 170 домов, убиты 171 человек) [367].

Проявленная жестокость по отношению к невинным людям привела к росту недовольства в рядах «народной милиции». «Милиционеры» начали перебегать к партизанам. Об этом ясно свидетельствует содержание приказа № 118 по Локотскому уезду от 25 апреля 1942 г.:

Вершиной процесса стал переход на сторону партизан «милиционеров» деревень Шемякино и Тарасовка. Историки-ревизионисты, правда, этот переход яростно отрицают: по их словам, этого не могло быть потому, что не могло быть никогда. Однако при чтении партизанских документов картина вырисовывается непротиворечивая: 1 мая Кокоревский партизанский отряд вступил в деревни Шемякино и Тарасовка. Из полутора сотен стоявших там «милиционеров» 85 перешло на сторону партизан, а 57 — уничтожено. Перешедшие на сторону партизан «милиционеры» были переименованы в местную группу самообороны и вместе с партизанами приготовились защищать деревни от «каминцев» [369].

Об этом эпизоде подробно рассказано также в послевоенных показаниях начальника Михайловской полиции М. Говядова: «Дело было так: в мае 1942 г. рота полицейских, дислоцировавшихся в деревнях Шемякино и Тарасовка, восстала — убила своих командиров, перерезала связь и перешла к партизанам. В отместку за это Каминский организовал карательную экспедицию, в числе которых были мадьяры. Эту экспедицию возглавлял замбургомистра Мосин, начальник военно-следственного отдела Парацюк и представитель газеты «Голос народа» — Васюков…» [370]

Каратели захватили деревни после упорных боев с бывшими полицейскими и партизанами. После этого началась расправа над местными жителями. «По прибытии на место каратели расстреляли около 150 человек, членов семей полицейских, которые ушли к партизанам, и часть полицейских, которые были захвачены в Шемякино и Тарасовке, — рассказывал М. Говядов. — В числе расстрелянных были женщины, дети и старики. В июле 1943 года, по приказу Каминского, была создана комиссия под председательством Мосина с целью произвести раскопки могилы расстрелянных ими же советских граждан, для того чтобы приписать эти действия партизанам и озлобить солдат РОНА против партизан. Мне известно, что эта комиссия выезжала, производила раскопки, составила соответствующий акт, который был опубликован вместе с большой статьей в газете «Голос народа», в которой указывалось, что расстрел этих лиц якобы произведен партизанами» [371].

В действиях каминцев не было ничего особенно специфичного. Точно такими же преступлениями против мирных жителей отметились действовавшие в соседних районах венгерские и немецкие каратели. Свидетельства об этом в большом количестве сохранились в российских архивах. Приведем некоторые из них.

«В поселке Навля Навлинского района немцы повесили на железных крюках за челюсти 14 женщин и стариков, связав им руки. Повешены т.т. Тишин, Смешаков, Филимонова Варвара и др. В селе Борщево этого же района немцы сожгли живыми Лагутова Павла, Степкина Сергея и трех детей в возрасте 3–7 лет, кандидата в члены ВКП(б) тов. Захарова. Семья коммуниста тов. Петракова: жена Петракова Мария Архиповна, дочь Евдокия 16 лет, сын Анатолий 13 лет и дочь Валентина 4 лет зарезаны кинжалами и выброшены на улицу, которых в течение двух недель не давали хоронить. После приказали полиции указанные трупы облить керосином и сжечь» [372].

«Фашистские сообщники мадьяры вступили в нашу деревню Светлово 9/V-42, — рассказывал крестьянин Антон Иванович Крутухин. — Все жители нашей деревни спрятались от такой своры, и они в знак того, что жители стали прятаться от них, а те, которые не сумели спрятаться, их расстреляли, изнасильничали несколько наших женщин. Я сам старик 1875 года рождения был также вынужден спрятаться в погреб… По всей деревне шла стрельба, горели постройки, а мадьярские солдаты грабили наши вещи, угоняя коров, телят» [373].

В близлежащей деревне Орлия Слободка в это время всех жителей собрали на площади. «Приехали мадьяры и стали собирать нас в одну (нрзб) и выгнали в с. Коростовку, где мы переночевали в церкви — женщины, а мужчины отдельно в школе, — вспоминала Василиса Федоткина. — Днем 17/V-42 г. нас пригнали снова в свое село Орлию, где мы переночевали и на завтраго т. е. 18/V-42 г. снова нас собрали в кучу около церкви, где нас пересортировали — женщин погнали на с. Орлию Слободку, а мужчин оставили при себе» [374].

20 мая около 700 венгерских солдат направились из Орлии в ближайшие села. В колхозе «4-й Большевистский сев» они арестовали всех мужчин. «Когда увидели мужчин нашей деревни, то они сказали, что это партизаны, — рассказывала Варвара Федоровна Мазеркова. — И этого же числа, т. е. 20/V-42, схватили моего мужа Мазеркова Сидора Борисовича рождения 1862 и сына моего Мазекова Алексея Сидоровича, год рождения 1927, и делали пытки, и после этих мучений они связали руки и сбросили в яму, затем зажгли солому и сожгли в картофельной яме. В этот же день они не только моего мужа и сына, они 67 мужчин также сожгли» [375].

После этого мадьяры двинулись в деревню Светлово. Жители деревни помнили погром, устроенный карателями каких-то десять дней назад. «Когда я и моя семья заметили движущийся обоз, то мы, все жители нашей деревни, убежали в лес Хинельский», — вспоминал Захар Степанович Калугин. Впрочем, без убийств не обошлось и здесь: оставшиеся в деревне старики были расстреляны венграми [376].

Каратели целую неделю усмиряли окрестные деревни. Жители бежали в лес, но их находили и там. «Это было в мае месяце 28 дня 42 года, — рассказывала жительница Орлии Слободки Евдокия Ведешина. — Я и почти все жители ушли в лес. Туда следовали и эти головорезы. Они в нашем месте, где мы (нрзб) со своими людьми, расстреляли и замучили 350 человек, в том числе и мои дети были замучены, дочь Нина 11 лет, Тоня 8 лет, маленький сын Витя 1 год и сын Коля пяти лет. Я осталась чуть жива под трупами своих детей» [377].

Брошенные жителями деревни выжигались. «Когда мы возвратились из лесу в деревню, деревню нельзя было узнать, — вспоминала жительница многострадального Светлова Наталья Алдушина. — Несколько стариков, женщин и детей были зверски убиты фашистами. Дома были сожжены, скот крупный и мелкий был угнан. Ямы, в которых были закопаны наши вещи, были откопаны. В деревне не осталось ничего, кроме черного кирпича. Женщины, которые остались в деревне, рассказывали о зверствах фашистов» [378].

Таким образом, только в трех деревнях за 20 дней венграми было убито не менее 420 мирных жителей. Не исключено, что погибших было больше — мы не располагаем полными данными на этот счет. Зато мы знаем, что эти случаи были не единичными.

Формирования Каминского, как мы уже имели возможность убедиться, действовали в том же духе, что немцы и венгры, зачастую — в тесном взаимодействии с ними. Вот еще одно свидетельство: «В июне 1942 года, — вспоминал уже упоминавшийся М. Говядов, — после налета партизан на с. Михайловка, когда было убито 18 полицейских и 2 немца… Бердников Михаил, во главе отряда численностью в 100 с лишним человек, прибыли в Михайловский район и учинили зверскую расправу с мирным населением. В самом селе Михайловке, по приказу Бердникова, было повешено 2 человека, ограблено и сожжено 12 домов партизан. После расправы в Михайловке отряд выехал в дер. Веретенниково Михайловского района, где расстрелял до 50 человек из числа членов семей партизан, была сожжена почти вся деревня и угнан скот. В тот же день отряд поджег 15 домов в деревне Разветье и ограбил семьи партизан…» [379]

Были и чисто военные успехи. В мае каминцы вместе с немецкими и венгерскими частями выбили после двухчасового боя партизан из деревень Алтухово, Шешуево и Красный Пахарь. Партизаны понесли серьезные потери, противником были захвачены три противотанковые пушки, два 76-мм орудия, четыре станковых пулемета «Максим», 6 ротных минометов, два 86-мм миномета и много боеприпасов. Немцы, в свою очередь, потеряли 2 танка и один бронеавтомобиль [380].

«В районе Локоть — Красный Колодец — хутор Холмецкий действуют совместно с немцами полицейские свыше 1000 человек, — констатировалось в партизанских сводках за май 1942 года. — Врагу удалось за это время взять несколько населенных пунктов, в том числе Суземки, Алешковичи, Тарасово, Шемякино и другие» [381].

Немецкими наблюдателями действия Каминского были оценены позитивно. «Каминский открыто гарантирует, что без согласия германских официальных лиц он не станет превращать свое боевое подразделение в политический инструмент, — констатировал офицер абвера Босси-Фредриготти. — Он понимает, что в настоящее время его задачи носят чисто военный характер… Похоже, что при умелой политической обработке Каминский будет полезен для германских планов реорганизации Востока. Этот человек может стать пропагандистом германского «нового порядка» на Востоке» [382].

Действия формирований Каминского были направлены на раскол населения оккупированных территорий, на разжигание войны между теми, кто был мобилизован в «народную милицию», и теми, кто поддерживал партизан. Это было очень полезно для оккупантов, и это в определенной степени удалось.

«Он [Каминский] создал остров внутри обширного партизанского края в районе Брянска — Дмитровска — Севска — Трубчевска, который препятствует расширению партизанского движения, связывает деятельность мощных партизанских сил и предоставляет возможность для ведения германской пропаганды среди населения, — писал в Берлин командующий 2-й танковой армии генерал Шмидт. — Кроме того, район поставляет продовольствие для германских войск… Благодаря успешному развертыванию русских войск под руководством Каминского стало возможно не привлекать новые немецкие подразделения и сохранять германскую кровь в борьбе с партизанами» [383].

Было принято решение расширить контролируемую Каминским территорию; 19 июля 1942 г. Шмидт подписал приказ о преобразовании Локотского уезда в «самоуправляющийся административный округ» в составе Локотского, Дмитровского, Дмитриевского, Севского, Камарического, Навлинского и Суземского районов» [384].

Посмотрев на карту, нетрудно убедиться, что под контроль Каминского отдавались территории вокруг железнодорожных веток Брянск — Навля — Льгов и Брянск — Навля — Хутор Михайловский. Именно в этих областях действовал так называемый «Южный Брянский партизанский край», силы которого к июню 1942 г. насчитывали 25 партизанских отрядов общей численностью 18800 человек при 8 орудиях, 15 минометах и 2 танках [385]. Действовали партизаны активно: в мае-июне они в очередной раз остановили движение по железнодорожной ветке Брянск — Льгов. Июнь ознаменовался новыми громкими диверсиями. В ночь на 14 июня под откос пошел воинский эшелон с живой силой и танками, взорванный партизанами из отряда «За Родину»[386]; 26 июня на перегоне Брянск — Навля группой из отряда им. Молотова был пущен под откос эшелон с танками и орудиями, а спустя три дня, 29 июня, на перегоне Брасово — Погребы группой из отряда «За Родину» было произведено новое крушение поезда, в результате которого погибло, по партизанским оценкам «до 200 солдат» [387].

Таким образом, Каминскому передавались территории, де-факто контролируемые партизанами, но в связи с проходящими через них железнодорожными магистралями очень важные для оккупантов.

Расчет был, в общем-то, беспроигрышный: сможет Каминский установить контроль над переданными ему территориями — прекрасно. Не сможет — хуже не будет. Правда, особо полагаться на формирования Каминского немцы не стали. В преддверии создания Локотского округа оккупанты силами немецких и венгерских частей провели на юге Брянщины масштабную антипартизанскую операцию, получившую название «Зеленый дятел» (Grunspecht). Каминцы в этой операции участвовали в качестве подсобной силы.

Партизанская разведка оценила собранные для операции силы примерно в 45 тысяч человек:

Собрав силы, 21 июля 1942 г. оккупанты нанесли удар по партизанскому краю. Удар этот оказался страшен, это видно даже из сухих партизанских отчетов. «Противник… при поддержке танков и авиации повел наступление против объединенных партизанских отрядов тт. Емлютина и Сабурова одновременно со всех сторон. При этом с целью расчленения партизанских отрядов и уничтожения их по частям, а также с целью обеспечения за собой железной дороги Брянск — Навля — Хут. Михайлоский, главный удар противник наносит в направлении СЕРЕДИНА-БУДА, СУЗЕМКА, ЧЕРНЬ, МАЛЬЦОВА. В результате пятидневных боев противник, имея превосходство в живой силе и технике, занял 167 населенных пунктов. На северном участке, потеснив партизанские отряды, противник закрепился на северо-западном и западном берегах Десны. На юго-востоке и юге противник уменьшил активность в связи с действиями партизанских отрядов по его флагам и тылам» [389].

Об итогах операции «Зеленый дятел» имеются крайне отрывочные сведения, однако, по всей видимости, она оказалась достаточно удачной для оккупантов и их пособников. Без этого создание Локотского округа едва ли стало возможным.

Само собой разумеется, что контроль над Локотским округом немецкое командование из рук выпускать не стало. Военным комендантом округа был назначен немецкий полковник Рюбзам, задачей которого была координация боевых действий формирований Каминского с немецкими и германскими частями. Непосредственно к Каминскому в качестве офицера связи и военного советника назначили майора фон Вельтхейма [390]. Кроме того, в Локоте разместились охранный батальон, пункт связи, фельдкомендатура, военно-полевая жандармерия и отделение «Абвергруппа-107» во главе с майором Гринбаумом.

Этим, однако, дело не ограничилось: по всей территории Локотского округа стояли подразделения 102, 105, и 108-й венгерских дивизий, при этом штаб 102-й венгерской дивизии находился непосредственно в Локоте, 105-й дивизии — в Навле, 108-й — в Середина-Буде [391].

Несмотря на столь высокую концентрацию оккупационных и коллаборационистских формирований, большую часть Локотского округа по-прежнему контролировали партизаны. «Только 10 % леса принадлежало нам, — вспоминал начальник лесного отдела управы Михеев. — Остальные 90 % контролировались партизанами» [392]. Изменить сложившееся положение Каминский попытался жестоким террором против поддерживающих партизан жителей. В начале августа он выпустил специальное обращение:

Несмотря на грозные предупреждения Каминского, август прошел для партизан относительно спокойно. А вот в сентябре 1942 г. оккупанты провели сразу две карательные операции под кодовыми названиями «Треугольник» и «Четырехугольник». Участие в них приняли подразделения Каминского, две венгерские дивизии, немецкие охранные батальоны, мотопехотный батальон СС и части 77-й немецкой пехотной дивизии [394].

Судя по оперативным сводкам Брянского штаба партизанского движения, в первые недели наступления оккупанты добились довольно серьезных успехов:

Однако к концу сентября партизаны не только продолжали оборонятся, но и переходили в наступление: «Объединенные отряды тов. Емлютина и партизанский отряд тов. Дука продолжают вести упорные оборонительные бои с противником, на отдельных участках перешли в наступление, заняли ряд населенных пунктов и продолжают продвигаться вперед. Одновременно выбрасывают отдельные отряды для действий по тылам противника и производят налеты на отдельные его гарнизоны для уничтожения их…» — констатировалось в отчете Белорусского штаба партизанского движения [396]. А к началу октября партизаны вернулись на позиции, с которых были вынуждены отступить месяц назад [397]. «Навлинские и выгонические партизанские отряды вышли в район своих баз, т. е. в район, занимаемый ими до наступления противника 17.9.42, сообщали партизаны в Центр. — Партизанскими отрядами взяты под контроль и организованы засады на всех грунтовых дорогах, имеющихся в районе действия отрядов» [398].

В это же время отряд «За Родину» нанес серьезное поражение одному из формирований Каминского: было убито 93 полицейских, а еще 18 — взято в плен [399]. По некоторым данным, в этом бою в руки партизан чуть было не попал и сам глава «Локотского округа» [400].

Вернувшись в свои районы, партизаны обнаружили следы страшных преступлений, совершенных карателями против мирного населения. Данные об этих преступлениях были обобщены в акте Навлинской районной чрезвычайной комиссии:

Подразделения Каминского были непосредственно причастны к этим преступлениям; аналогичные методы «борьбы с партизанами» каминцы применяли и в дальнейшем. «При операции, проходившей с 11 октября по 6 ноября 1942 года, 13-й батальон «РОНА» вместе с немцами и казаками учинили массовую расправу с мирным населением деревень Макарово, Холстинка, Веретенино, Большой Дуб, Уголек и других, названия которых не помню, — рассказывал впоследствии М. Говядов. — Мне известно, что половина дер. Макарово была сожжена, а из населения расстреляно около 90 человек. Такое же количество было расстреляно в Веретенино, и деревня окончательно сожжена. В селе Холстинка часть населения, в том числе женщины и дети, были заперты в сарай и заживо сожжены. В селах Большой Дуб и Уголек также были расстреляны мирные жители, и главным образом семьи партизан, а поселки уничтожены…» [402]

В контролируемых Каминским деревнях также был установлен настоящий режим террора; казни сделались очень частым явлением. «В конце 1942 года по доносу было арестовано 8 человек жителей Борщово Брасовского района, — вспоминал член военно-полевого суда при «самоуправлении» Д. Смирнов. — Из этой группы я помню председателя Борщовского сельсовета Полякова с дочерью, 22 лет молодую женщину Чистякову, жителя села Борщово Болякова 23 лет и остальных, фамилии забыл. Знаю, что там было три женщины и пять мужчин. В результате суда председатель с/с был повешен, его дочь и Чистякова были расстреляны, а остальные осуждены на сроки… Кроме того, были повешены… Молодая девушка 20–22 лет, фамилии ее я не знаю. Повешена она была только лишь за то, что огорчалась неудачами партизан и не скрывала этого. Расстрелов проводилось очень много, но фамилии расстрелянных я сейчас не помню. Выявлялись все эти жертвы при помощи целого штата тайных агентов, работавших при самоуправлении…» [403]

Массовые расстрелы в Локотской тюрьме к этому времени уже стали обыденностью. «Все приговоренные к смерти были для меня одинаковые, — рассказывала впоследствии исполнявшая обязанности палача Антонина Макарова. — Менялось только их количество. Обычно мне приказывали расстрелять группу из 27 человек — столько партизан вмещала в себя камера. Я расстреливала примерно в 500 метрах от тюрьмы у какой-то ямы. Арестованных ставили цепочкой лицом к яме. На место расстрела кто-то из мужчин выкатывал мой пулемет. По команде начальства я становилась на колени и стреляла по людям до тех пор, пока замертво не падали все… Я не знала тех, кого расстреливаю. Они меня не знали. Поэтому стыдно мне перед ними не было. Бывало, выстрелишь, подойдешь ближе, а кое-кто еще дергается. Тогда снова стреляла в голову, чтобы человек не мучился. Иногда у нескольких заключенных на груди был подвешен кусок фанеры с надписью «партизан». Некоторые перед смертью что-то пели. После казней я чистила пулемет в караульном помещении или во дворе. Патронов было в достатке… Мне казалось, что война спишет все. Я просто выполняла свою работу, за которую мне платили. Приходилось расстреливать не только партизан, но и членов их семей, женщин, подростков. Об этом я старалась не вспоминать. Хотя обстоятельства одной казни помню — перед расстрелом парень, приговоренный к смерти, крикнул мне: «Больше не увидимся, прощай, сестра!..» [404]

Не приходится удивляться, что большинство жителей Локотского округа Каминского люто ненавидели. Этот факт зафиксирован в немецких документах. В датированном октябрем 1942 г. отчете в этой связи говорится следующее:

Даже читая изданные Каминским приказы, нетрудно заметить, что симпатии населения находились вовсе не на стороне локотской управы. 15 сентября 1942 г. Каминский издает приказ № 51:

Приказ местным жителям отправляться в лес за дровами исключительно в сопровождении полицейских сам по себе говорит о многом. Однако еще о большем говорит приказ № 114 от 31 октября:

Как видим, даже облеченные властью старосты и бургомистры не спешили сообщать о партизанах в центр; к этому их приходилось принуждать угрозой военно-полевого суда.

Для немецкого командования ненависть местного населения к Каминскому не имела абсолютно никакого значения. Для них было важно лишь, сколько солдат Каминский сможет бросить против партизан и добьются ли эти подразделения приемлемых успехов. Одновременно с созданием Локотского округа Каминский получил разрешение переформировать свои части в «бригаду милиции».

Осенью 1942 г. Каминский объявил мобилизацию в переданных ему в подчинение районах (на «старых территориях» мобилизация, как мы помним, велась с января). Командиров для новых подразделений не хватало, и в конце 1942 г. Каминский с согласия немецкого командования набрал в лагерях для военнопленных несколько десятков офицеров [408].

Бригада Каминского получила пафосное название «Русская освободительная народная армия». По состоянию на январь 1943 г. в бригаде имелось 14 батальонов общей численностью в 9828 человек (см. табл. 1). Эти силы были дислоцированы по территории Локотского округа поротно. В крупных населенных пунктах стояли батальоны. Оружие РОНА получала от немцев — равно как и военную униформу. Снабжение продовольствием обеспечивалось за счет населения округа [409]. При каждом батальоне имелся немецкий офицер связи [410].

Табл. 1. Состав бригады РОНА на 16 января 1943 г. [411]

Насколько можно понять, особого доверия военнослужащим бригады РОНА у командования тыла 2-й таковой армии не было. Об этом свидетельствует тот факт, что в тех же населенных пунктах, где располагались батальоны «каминцев», размещались и венгерские подразделения. Вот данные партизанской разведки по состоянию на 18 декабря 1942 г.:

Как видим, численность формирований Каминского и располагавшихся на территории Локотского округа венгерских подразделений была как минимум равной. Это вместе с жестоким террором позволяло оккупантам не допустить массового перехода «каминцев» на сторону партизан. Кроме того, немцы оценивали боеспособность бригады РОНА весьма скептически. «Грабежи, несмотря на суровые запреты, — констатировал один из немецких офицеров-наблюдателей. — Поскольку в них принимали участие офицеры, было совершенно невозможно удерживать людей под контролем. Ночью караульные беспричинно покинули свои посты…» [413]

Когда осенью 1942 г. партизаны усилили давление на подразделения РОНА, генерал Бернхард был вынужден констатировать: «Боевики инженера Каминского не могут отразить крупных нападений на себя» [414].

Приезжавшие из центра наблюдатели также восхищения бригадой не выражали. «У Деккера была возможность осмотреть все батальоны, — писал министр восточных территорий Альфред Розенберг. — Четыре батальона носят старую немецкую форму. Остальные батальоны внешне выглядят как дикая банда…» [415]

Тем временем давление партизан, оправившихся от сентябрьского наступления оккупантов, нарастало. 8 декабря отряд «За Родину» напал на станцию Погребы. Бой длился 12 часов; по данным партизан, потери оккупантов составили 159 человек, было разрушено три километра железнодорожного полотна, 2 стрелки и здание станции [416]. Активизировалась и диверсионная деятельноь: взрывы на железнодорожном участке Брянск — Льгов, проходившем по территоии Локотского округа, прогремели 14, 18, 19 и 20 декабря [417].

Новый сильный удар партизан ждал Каминского в начале февраля: в ночь на 1 февраля 1943 г. партизанской бригадой «За Родину» и переброшенной с Большой земли диверсионной группой гвардейских минеров капитана Хить была проведена операция по минированию железнодорожного участка Навля — Девичье железной дороги Брянск — Льгов. На протяжении четырех километров железная дорога была подорвана в 46 местах; разрушения маскировали установку семидесяти мин замедленного действия [418]. Немцы довольно быстро восстановили железнодорожное полотно, однако большую часть мин замедленного действия так и не нашли. Мины взрывались то тут, то там одна за другой; железнодорожное сообщение на участке Навля — Девичье было парализовано на месяц [419]. Это был один из эпизодов масштабной операции «Лампа», спланированной Центральным штабом партизанского движения и лично полковником Стариновым еще осенью 1942 г.

Формирования Каминского немногое могли противопоставить партизанам. Крупных самостоятельных операций против партизан подразделения РОНА не вели, их всегда поддерживали венгерские или немецкие части. Так было во время операции «Зеленый дятел» летом 1942-го, операций «Треугольник» и «Четырехугольник» осенью 1942-го, операций «Белый медведь I» и «Белый медведь II» зимой 1943-го и операции «Цыганский барон» весной 1943-го. Однако в качестве вспомогательных подразделений знающие местность и население каминцы были эффективны и — главное — по немецким оценкам, экономили целую дивизию [420].

Не менее важным для оккупантов было то, что Каминский путем жесточайшего террора сумел добиться от своих подразделений лояльности по отношению к оккупантам. Когда немцы начали проводить на территории Локотского округа «вербовку восточных рабочих», части Каминского приняли в угоне крестьян весьма деятельное участие [421]. А ведь «вербовка добровольцев» осуществлялась столь мерзко, что даже прибалтийские коллаборационисты подобные мероприятия всячески саботировали, спасая своих соотечественников [422].

Весной 1943 г. батальоны РОНА были сведены в пять стрелковых полков трехбатальонного состава:

1-й стрелковый полк майора Галкина — 1, 2, 11-й батальоны.

2-й стрелковый полк майора Тарасова — 4, 6, 7-й батальоны.

3-й стрелковый полк майора Турлакова — 3, 5, 15-й батальоны.

4-й стрелковый полк майора Прошина — 10, 12, 14-й батальоны.

5-й стрелковый полк капитана Филаткина — 8, 9, 13-й батальоны.

Каждый батальон имел в своем составе 4 стрелковые роты, минометный и артиллерийский взводы. На вооружении по штату требовалось иметь 1–2 орудия, 2–3 батальонных и 12 ротных минометов, 8 станковых и 12 ручных пулеметов. Однако на практике как в личном составе, так и в вооружении отдельных батальонов единообразия не существовало. Как видно из приведенной выше строевой записки, их численность колебалась в пределах 300—1000 бойцов, а наличие вооружения зависело главным образом от характера выполняемых задач. В то время как одни батальоны располагали даже бронетехникой, другие были вооружены преимущественно винтовками и почти не имели ручных и станковых пулеметов. На вооружении бронедивизиона имелось 8 танков (КВ, 2 Т-34, 3 БТ-7, 2 БТ-5), 3 бронемашины (БА-10, 2 БА-20), 2 танкетки, а также автомашины и мотоциклы. Бронетехнику могли иметь и другие части РОНА, как, например, истребительная рота, получившая два танка БТ-7 [423].

На весну — лето 1943 г. пять пехотных полков дислоцировались: 1-й полк — пос. Пчела (34 км южнее Навли), 2-й полк — пос. Бобрик (15 км южнее Локтя), 3-й полк — Навля, 4-й полк — Севск, 5-й полк — Тарасовка — Холмечь (западнее Локтя) [424].

Боеспособность этих формирований, впрочем, была сомнительной; по мере приближения линии фронта росли просоветские настроения среди «народоармейцев» и полицейских. Об этом, в частности, свидетельствует следующий факт, зафиксированный в отчете Брасовского райкома ВКП(б) от 1 марта 1943 г.: «…когда над поселком Локоть появился наш самолет и начал сбрасывать листовки, полицейские бросились собирать листовки. Немцы открыли по полицейским ружейно-пулеметный огонь. Полицейские в свою очередь открыли огонь по немцам» [425].

Даже среди руководящих работников округа существовали подпольные антифашистские организации. В одну из них входил начальник Локотского мобилизационного отдела Васильев, директор Комаричской средней школы Фирсов, зав. складом боепитания РОНА Акулов, командир первого батальона Волков и другие. В общей сложности эта организация насчитывала около 150 человек, в основном — бойцов РОНА. Был составлен план восстания в Локте, 15 марта 1943 г. создана группа для убийства руководящих работников управы, намечен план захвата танков, взрыва горючего, боеприпасов, порчи связи, а 16 марта было составлено донесение в штаб партизанской бригады «За Родину» о движении германских войск и военных грузов. Конечной целью организации было уничтожение окружной администрации и переход на сторону партизан. Однако подпольщикам не повезло. Захваченный в плен партизан бригады «Смерть немецким оккупантам» под пытками сообщил Каминскому о существовании группы Васильева, которая немедленно была арестована в полном составе [426].

Создать подпольную организацию попытался начальник штаба гвардейского батальона РОНА старший лейтенант Бабич. Однако во время вербовки в отряд новых членов он был предан. Часть завербованных им солдат РОНА была арестована, часть сумела уйти к партизанам [427].

Когда же в 1943 г. фронт приблизился непосредственно к Локотскому округу, «народоармейцы», несмотря на пропаганду о том, что всех коллаборационистов красные уничтожат, начали «с оружием группами и подразделениями переходить на сторону Красной Армии» [428].

Создание Локотского самоуправляющегося округа стало возможно по нескольким причинам, главными из которых стала активная боевая деятельность брянских партизан и нехватка у оккупантов сил для их подавления.

Для того чтобы сэкономить «немецкую кровь», командование 2-й танковой армии пошло на предоставление продемонстрировавшему свою лояльность оккупантам Брониславу Каминскому «милитаризировать» подчиненный ему район и вести борьбу с партизанами — естественно, под немецким контролем. Немцы называли эту операцию Die Aktion Kaminsky [431], и следует признать, что она оказалась довольно успешной.

Создаваемые из мобилизованных крестьян подразделения Каминского не отличались особой боеспособностью, однако они препятствовали расширению партизанского движения (могущие оказать поддержку партизанам люди оказывались мобилизованными в антипартизанские формирования) и позволяли отвлекать на борьбу с партизанами меньше немецких подразделений. Жестокость отдельных подразделений Каминского, под корень уничтожавших семьи партизан, провоцировала ответные удары партизан против семей полицейских и способствовала разжиганию междоусобного конфликта, выгодного оккупантам.

В Локотской волости, а затем в Локотском районе был установлен жестокий режим, приметами которого стали постоянные расстрелы в локотской тюрьме (после освобождения там были найдены ямы примерно с двумя тысячами трупов [432] ). Даже немецкие документы свидетельствуют, что население Каминского боялось и ненавидело.

Каминскому так и не удалось установить контроль над всей территорией подчиненного ему округа. Большую часть его контролировали партизаны, справиться с которыми бригада Каминского не могла даже при активной поддержке немецких и венгерских частей. Когда о Каминском пишут как о «хозяине Брянских лесов», это даже не поэтическое преувеличение, это элементарная ложь.

В наше время ни у кого не вызывает удивление, что в борьбе с повстанческим движением в Ираке или Афганистане участвуют частные компании, значительная часть сотрудников которых к тому же вербуется из местного населения. Делать из этого факта далеко идущие выводы о настроениях местного населения пытаются разве пропагандисты. Однако из того, что немецким оккупантам удалось через посредника создать бригаду из мобилизованных жителей Брянщины и использовать ее против партизан, ревизионисты почему-то делают далеко идущие выводы о ненависти населения к советской власти. Однако на самом же деле создание бригады РОНА к настроениям населения никакого отношения не имеет.

В конечном итоге проведенная оккупантами Die Aktion Kaminsky обернулся для населения Брянщины огромной трагедией. Только на территории Брасовского района нацистами и их пособниками-каминцами было уничтожено 5395 человек [433]. Количество же уничтоженных людей на всей территории Локотского округа к настоящему времени остается неизвестным.

Ежегодные марши легионеров-эсэсовцев давно уже стали привычным явлением в странах Прибалтики. Старики, некогда воевавшие в составе подразделений войск СС, и их молодые последователи проходят по улицам Риги и Таллина; антифашисты, которым дорога память о сотнях тысяч людей, уничтоженных на территории Прибалтики нацистами и их местными пособниками, пытаются остановить эти шествия. За громкими заголовками газет, за подробными сюжетами на телевидении практически никому не приходит в голову простой, в общем-то, вопрос: «А откуда взялись эти старики-эсэсовцы»?

Прибалтийские политики и историки с завидным упорством рассказывают и миру о «советском геноциде», о массовых советских репрессиях, направленных против невинных людей, о страшных лагерях в Сибири, из которых практически не возвращались. Но если это правда — то каким же образом столь многие сотрудничавшие с нацистами коллаборационисты-прибалты благополучно дожили до наших дней?

Сегодня и в России, и в Прибалтике бытует очень популярный миф о том, что после войны всех сотрудничавших с нацистами ждало жестокое наказание: расстрелы за измену и сибирские лагеря ГУЛАГа. Одни считают такую кару справедливой, другие — сталинским произволом. Однако на самом деле это — не более чем миф, практически не имеющий связи с реальностью.

К сожалению, политика советского руководства в отношении прибалтийских коллаборационистов до сих пор не стала предметом специального исторического исследования. Лишь отдельные упоминания о возвращении репатриированных в 1945–1946 гг. прибалтийских коллаборационистов на родину можно встретить в работах российских историков В. Н. Земскова и Е. Ю. Зубковой [434]. Упоминание об этом эпизоде есть и в официальном латвийском издании — книге «История Латвии. ХХ век». «Фильтрации подверглись и те жители Латвии, которые служили в вооруженных силах Германии, — пишут латвийские историки. — В 1946 г. те, кто не был осужден и остался в живых, были отпущены по домам. Однако бывшие солдаты немецкой армии и служившие в противовоздушной обороне лица призывного возраста были направлены на строительство секретного комбината по обогащению урана в Силамяэ (Эстония), а также на другие объекты. Их зачисляли в строительные батальоны, и они были вынуждены провести в них еще от трех до пяти лет» [435]. Еще более краткая информация о возвращении на родину коллаборационистов встречается в работах эстонских исследователей [436].

Подобных кратких упоминаний для понимания проблемы явно недостаточно. Предлагаемый вниманию читателя раздел — одна из первых попыток комплексного исследования этого «белого пятна» советской истории [437]. С опорой на ранее не вводившиеся в научной оборот документы Центрального архива ФСБ России и Государственного архива Российской Федерации в книге рассматриваются общие подходы советского руководства к репрессиям против коллаборационистов, специфика репрессий против нацистских пособников в Прибалтике, принятие решения о возвращении на родину репатриированных коллаборационистов-прибалтов и ход его выполнения.

Сотрудничество жителей оккупированных областей Советского Союза с оккупационными властями имело множество различных проявлений. Были те, кто, пойдя на службу к оккупантам, работал в административных органах, были те, кто, получив из рук немецких властей оружие, служили в полицейских формированиях или частях немецкой армии. Были и те, кто в условиях оккупации занимался тем же, чем и раньше: преподавали, лечили, работали на производстве.

Многообразие форм коллаборационизма требовало от советских властей дифференцированного подхода к наказанию за сотрудничество с врагом. Было очевидно, что учителя или агронома, продолжавшего работать при оккупации, нельзя наказывать столь же строго, как участвовавшего в карательных операциях полицейского. Этот дифференцированный подход к наказанию коллаборационистов мы видим в официальных документах, регламентировавших репрессивную деятельность органов НКВД — НКГБ СССР на освобожденной территории.

Первым из этих документов стал изданный вскоре после начала победного контрнаступления под Москвой приказ НКВД СССР № 001683 от 12 декабря 1941 г. «Об оперативно-чекистском обслуживании местностей, освобожденных от войск противника». Согласно этому приказу, в круг обязанностей создаваемых в освобожденных районах территориальных управлений НКВД входило

16 декабря этот приказ был уточнен в директиве НКВД УССР № 33881/св.

Таким образом, арестам в освобожденных областях подлежали только сотрудники организованных немцами административных органов, полицейских формирований и лица, принимавшие участие в совершаемых нацистами преступлениях (следует помнить, что последние две категории в значительной мере пересекались.) Кроме того, аресту подлежали дезертиры и «враждебные элементы из числа местных жителей». Последняя формулировка была недостаточно четкой и вызывала у сотрудников НКВД массу вопросов [440].

Для того чтобы предотвратить разночтения, 18 февраля 1942 г. было издано указание НКВД СССР, в котором было подробно расписано, с какими конкретно категориями жителей освобожденных районов следует работать органам внутренних дел.

Приказ НКВД СССР № 001683, дополненный указаниями от 18 февраля 1942 г., определил основные принципы репрессий на освобожденных территориях. Аресту и впоследствии суду подвергались все сотрудники административных органов и созданных оккупантами вооруженных формирований; граждане, чье сотрудничество с оккупантами было незначительным, брались под наблюдение, однако не репрессировались.

Отчеты о деятельности органов НКВД на освобожденной территории подтверждают, что никаких массовых репрессий по отношению к жителям освобожденных районов не проводилось. Арестовывались только те, кто совершил измену Родине — и только в том случае, если эту измену можно было доказать.

Вот докладная начальника УНКВД по Москве и Московской области об итогах работы в Можайске от 28 февраля 1942 г.:

Как видим, за месяц было арестовано чуть более двух с половиной сотен человек. На массовые репрессии, мягко говоря, не похоже — не говоря уж о том, что необоснованными аресты агентов немецкой разведки, полицаев и членов городской управы не сможет назвать даже самый пристрастный человек.

По данным на 1939 г., только в Можайске проживало около 12 тысяч человек [443]. За 1940–1941 гг. это число, вероятно, несколько выросло, за время войны — несколько уменьшилось. Однако в любом случае арестованные составили что-то около 2–4 % от общего числа населения Можайска и окрестностей.

15 мая 1942 г. принципы репрессий против коллаборационистов были уточнены в приказе Прокурора СССР «О квалификации преступлений лиц, перешедших на службу к немецко-фашистским оккупантам в районах, временно занятых врагом». Документ гласил:

Приказ Прокурора СССР от 15 мая 1942 г. вызывает двойственное впечатление. С одной стороны, этот приказ ужесточал наказание для определенных категорий сотрудничавших с врагам граждан. Так, например, если в указании НКВД СССР от 18 февраля 1942 г. говорилось о необходимости ареста тех, кто участвовал в изъятии у населении скота и фуража для оккупантов, приказ Прокурора давал простор для более расширительного толкования — в нем речь шла о наказании граждан, «выполнявших указания немецкой администрации по сбору продовольствия, фуража и вещей». С другой стороны, приказ обращал внимание на недопустимость «огульного привлечения советских граждан по подозрению в способствовании врагу».

Точными данными о числе репрессированных коллаборационистах за 1942 г. мы, к сожалению, не обладаем. Однако это число невелико: за весь 1942 г. судебными органами, Особым совещанием и особыми отделами НКВД было осуждено около 160 тысяч человек, заметная часть из которых — за уголовные преступления [446].

Принципы репрессий против коллаборационистов, сформулированные зимой 1941–1942 гг., нельзя назвать несправедливыми. Однако уже в 1943 г. в советском руководстве подобный подход стали рассматривать как излишне жестокий.

К этому времени в Кремле успели досконально разобраться в том, что представляет собой коллаборационизм на оккупированных нацистами территориях. В 1941 г. измену Родине порою видели там, где ее и в помине не было [447] ; в 1943 г. пришло понимание того, что в условиях жесточайшего оккупационного режима вступление в коллаборационистские формирования было зачастую лишь средством выживания как для советских военнопленных, так и для мирных жителей [448].

Понимание этого факта произошло во многом благодаря массовым переходам на советскую сторону военнослужащих сформированных немцами коллаборационистских формирований. Документы свидетельствуют, что набранные из военнопленных солдаты всевозможных национальных «легионов» бежали от немцев весьма активно. Вот, например, донесение политуправления Черноморской группы Закавказского фронта от 8 января 1943 г.

Случай с «Грузинским легионом» не был уникальным. В начале 1943-го Военный совет Юго-Западного фронта указывал:

На оккупированной нацистами территории военнослужащие коллаборационистских формирований также уходили от немцев — в лес, к партизанам. В марте 1943 г. под Витебском на сторону партизан перешел 1-й батальон «Волго-татарского легиона» численностью 1200 человек [451]. Под Брянском в апреле рота добровольческого батальона «Припять» со всем вооружением ушла к партизанам; на следующий день немцы расстреляли оставшихся и разоружили полицию города Мглина [452].

Одним из первых выводы сделал начальник Центрального штаба партизанского движения П.К. Пономаренко. В распоряжении от 9 июля 1943 г., направленном командирам партизанских соединений, Пономаренко указывал:

Постепенно корректировалась и репрессивная деятельность органов НКВД на освобожденной территории. В начале 1943 г. наступление советских войск под Сталинградом позволило освободить обширные территории Юга России. Солдаты наступавших частей Красной Армии своими глазами видели многочисленные свидетельства уничтожения нацистами военнопленных и мирных жителей; неудивительно, что они не испытывали добрых чувств к нацистским пособникам и расстреливали их при первой возможности. «В период наступления наших войск на Кубани особое внимание уделялось гражданам, сотрудничавшим с немецкой властью, — вспоминал впоследствии офицер Михаил Фролов. — При заходе в деревню я сразу же направлял разведгруппу по хатам, и они вылавливали всех полицаев и старосту. Задержанные без долгих разговоров ставились к стенке и расстреливались. Уловив суть происходящего, другие полицаи в период вступления в ст[ани]цу передовых армейских частей прятались в отдаленных местах и лишь после прихода НКВД с повинной возвращались в деревню» [454].

Следует признать, что линию поведения кубанские коллаборационисты выбрали совершенно правильную. 26 января 1943 г. нарком внутренних дел СССР Л. Берия издал директиву № 33 «Об организации агентурно-оперативной работы в городах и районах, освобожденных частями Красной Армии от войск противника». Директива предписывала органам НКВД при репрессиях против коллаборационистов руководствоваться уже упоминавшимся указанием № 64 от 18 февраля 1942 г. [455]

Будучи поставлены в жесткие рамки, сотрудники НКВД, в отличие от фронтовиков, нацистских пособников не расстреливали; в худшем случае их ждал арест и суд. Да и число арестов, как свидетельствуют документы, было сравнительно невелико. В табл. 1 представлены данные НКВД СССР о результатах отчистки освобожденных районов Юга России по состоянию на 18 марта 1943 г.

Табл. 1. Результаты отчистки освобожденных районов по состоянию на 18 марта 1943 г. [456]

Как видим, общее число арестованных в областях с населением в несколько миллионов человек составило около 30 тысяч человек; назвать эти репрессии массовыми просто не поворачивается язык.

Более того, начала проявляться разница между нормами приказа НКВД СССР № 001683, которым должны были руководствоваться чекисты в освобожденных районах и действующей практикой. Порою дело доходило до того, что мелких коллаборационистов вместо того, чтобы арестовать и судить, направляли в части Красной Армии (разумеется, в штрафные подразделения) [457].

Новый подход к репрессиям против коллаборационистов нашел свое отражение в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г., предусматривавшем ужесточение наказания для нацистов и местных коллаборационистов за участие в убийствах и истязаниях советских военнопленных и гражданского населения. В указе проводилось различие между изменниками Родины и пособниками врага. Уличенных в преступлениях против мирного населения и военнопленных изменников Родины так же, как и преступников-нацистов, ждала смертная казнь через повешение. Пособников врага, уличенных в оказании содействия в совершении расправ и насилий над гражданским населением и пленными красноармейцами, ждала ссылка на каторжные работы на срок от 15 до 20 лет [458].

Ужесточив наказание для тех, кто был непосредственно замешан в уничтожении мирного населения и военнопленных, советское руководство одновременно начало смягчать наказание для тех коллаборационистов, кто в подобных преступлениях замешан не был. Доступные к настоящему времени документы свидетельствуют, что в течение 1943 г. репрессии против коллаборационистов принимали все более дифференцированный характер.

Управление контрразведки «Смерш» Брянского фронта за период с 10 июля по 1 августа 1943 г. арестовало 555 человек, в том числе 153 старосты, 111 полицейских и урядников, 19 переводчиков, 18 солдат «РОА» и 226 «прочих ставленников и пособников немцев» [459].

УКР «Смерш» Центрального фронта репрессировало еще меньше коллаборационистов. Вот докладная начальника УКР Центрального фронта от 15 августа 1943 г.:

В приведенной выше докладной приводятся цифры арестованных примерно за полмесяца. А вот данные того же УКР «Смерш» Центрального фронта за весь август 1943 г.:

Несмотря на то что Красная Армия освобождала все новые и новые территории, число арестованных коллаборационистов росло явно непропорционально. Если на 18 марта 1943 г. на освобожденных территориях было арестовано около 20 тысяч немецких пособников, то к концу года таковых оказалось лишь 75 тысяч [462]. А ведь освобождены были огромные территории с несколькими десятками миллионов населения.

Изменение подхода к репрессиям против коллаборационистов было де-юре зафиксировано в сентябре 1943 г., когда в Кремле приняли решение, которое нам, сегодняшним, может показаться невероятным. С учетом вынужденности поступления на немецкую службу рядовым коллаборационистам было фактически даровано прощение. Сделано это было совместной директивой НКВД и НКГБ СССР № 494/94 от 11 сентября 1943 г.

Как видим, согласно директиве № 494/94 аресту органами НКВД — НКГБ подлежали далеко не все коллаборационисты. Арестовывались офицеры коллаборационистских формирований, те из рядовых, кто участвовал в карательных операциях против мирного населения, перебежчики из Красной Армии, бургомистры, крупные чиновники, агенты гестапо и абвера, а также те из сельских старост, кто сотрудничал с немецкой контрразведкой.

Всех прочих коллаборационистов призывного возраста направляли в проверочно-фильтрационные лагеря, где проверяли на тех же условиях, что и вышедших из окружения бойцов Красной Армии и военнопленных. Исследования современных российских историков свидетельствуют, что подавляющее большинство направленных в проверочно-фильтрационные лагеря, благополучно проходили проверку и впоследствии направлялись в армию или на работу в промышленность [464]. Коллаборационисты же непризывного возраста, согласно директиве от 11 сентября 1943 г., освобождались — хоть и оставаясь под наблюдением органов НКГБ.

Решение, принятое Кремлем по коллаборационистам, сегодня может показаться невероятным. Рядовые коллаборационисты, коль скоро они не были замешены в преступлениях против мирных жителей, по своему статусу оказывались приравненными к вышедшим из окружения или освобожденным из плена красноармейцам! Однако парадоксальным это решение кажется лишь на первый взгляд. В Кремле хорошо знали, что в условиях нацистского оккупационного режима вступление в коллаборационистские формирования было зачастую лишь средством выживания как для советских военнопленных, так и для местных жителей. И именно с учетом этой вынужденности поступления на службу оккупантам рядовым коллаборационистам было фактически даровано прощение.

Однако одновременно с применением строго дифференцированного подхода к коллаборационистам, осуждавшихся в индивидуальным порядке, советская власть осенью 1943 г. приступила к подготовке и проведению т. н. депортации «возмездия» против целых народов. В ноябре 1943 г. была проведена депортация в отдаленные районы страны карачаевцев, в декабре 1943 — начале 1944 гг. — калмыков, в феврале — марте 1944 г. — чеченцев, ингушей и балкарцев, мае 1944 г. — крымских татар.

Механизм проведения и последствия этих депортаций достаточно хорошо изучены российскими историками [465], однако мотивы, которыми руководствовались в Кремле при принятии решений о проведении этих акций, до сих пор остаются невыясненными. Исследователи, как правило, отдают дань излишне романтическим версиям. Одни считают, что депортации были ничем не обоснованным произволом. «По всем признакам, И. В. Сталина и его окружение раздражала национальная пестрота государства, которым они управляли, — пишет, например, В. Н. Земсков. — Депортация ряда малых народов явно служила цели ускорения ассимиляционных процессов в советском обществе. Это была целенаправленная политика ликвидации в перспективе малых народов за счет ассимиляции их в более крупных этнических массивах, а выселение их с исторической Родины должно было ускорить этот процесс» [466]. Излишне говорить, что никаких доказательств этому странному тезису В.Н. Земсков не приводит. Не поясняет он и причины, по которым в разгар тяжелейшей войны советское руководство якобы озаботилось ассимиляцией малых народов.

Не менее романтичные (только с обратным знаком) объяснения мотивов депортаций народов мы встречаем у просоветски настроенных историков, считающих, что депортации были наказанием за реальные преступления, совершенные национальными меньшинствами во время войны. «Депортация была наказанием народа на солидарной основе (на принципе круговой поруки) за вину части мужчин, — считает С. Г. Кара-Мурза. — Этот тип наказания, тяжелый для всех, был спасением от гибели для большой части мужчин, а значит, для этноса. Если бы чеченцев судили индивидуально по законам военного времени, это обернулось бы этноцидом — утрата такой значительной части молодых мужчин подорвала бы демографический потенциал народа» [467].

На наш взгляд, принимая решение о депортации, Сталин и его окружение руководствовались гораздо более прагматичными соображениями. Депортации в отдаленные районы страны подвергались этнические общности, значимая часть представителей которых либо сотрудничала с противником, либо уклонялась от призыва в Красную Армию [468]. Однако решение о депортации народа принималось не только на основе данных о масштабном сотрудничестве с врагом, повстанчестве и дезертирстве. Еще одним непременным условием принятие решения о депортации было общественное развитие народа. И карачаевцы, и калмыки, и чеченцы, и ингуши, и кабардинцы, и крымские татары к тому времени представляли собой традиционные общества с сильными родоплеменными связями. Это делало крайне трудным индивидуальное выявление и наказание коллаборационистов, повстанцев и дезертиров, которые всегда могли рассчитывать на помощь от своих родственников.

Иными словами, решение о депортации народа в Кремле принимали тогда, когда, во-первых, были уверены (обоснованно или необоснованно) в наличии среди представителей этого народа значительного числа коллаборационистов, повстанцев и дезертиров, и, во-вторых, когда из-за традиционной структуры общества не имели возможности покарать преступников в индивидуальном порядке. Кремль не ставил перед собой ни задачи уничтожить какой-либо этнос, ни задачи сохранить его от уничтожения. Все было гораздо проще и прагматичнее: в условиях войны Кремль вполне обоснованно считал необходимым наказание коллаборационистов и повстанцев. В случае если наказание в индивидуальном порядке оказывалось невозможным, в ход шло коллективное наказание народа — депортация.

Тот факт, что начало подготовки депортаций «возмездия» по времени совпадает с выходом директивы № 494/94, подтверждает наше предположение. В Кремле одновременно определили порядок индивидуального наказания для коллаборационистов и приступили к подготовке депортации тех, кого в индивидуальном порядке наказать не могли.

Тем временем практический результат директивы № 494/94 не заставил себя долго ждать: переход военнослужащих коллаборационистских формирований на советскую сторону еще более активизировался.

Представление о масштабах этого явления позволяет сформировать отчет Ленинградского штаба партизанского движения:

Хочется обратить внимание, что в данном отчете речь идет только о переходах коллаборационистов на сторону партизан Ленинградской области. А ведь переходили коллаборационисты и к белорусским партизанам, и к украинским. Так, например, в августе 1943 г. под Полоцком на сторону партизан перешла 1-я Русская национальная бригада СС под командованием подполковника Гиль-Родионова: 2800 солдат, 15 орудий, 20 минометов, 280 пулеметов. Коллаборационисты ушли в лес после того, как немецкое командование приказало сжечь крупное село и уничтожить все его население от мала до велика. Бригада Родионова получила название 1-й Антифашистской партизанской бригады и вскоре отличилась в боях против карателей [470].

Нацистам пришлось признать серьезность сложившегося положения. В приказе ОКВ от 27 сентября 1943 г. говорилось следующее:

Приказ, впрочем, не возымел особого действия. Военнослужащие коллаборационистских формирований продолжали перебегать на советскую сторону во все возрастающих масштабах — благо, о победе нацистской Германии к концу 1943 г. не приходилось даже мечтать.

Перебегали коллаборационисты на советскую сторону не зря; благодаря последовательному применению директивы № 494/94 им удавалось избежать наказания за сотрудничество с врагом. Документы свидетельствуют, что в 1944 г. размах репрессий, проводившихся органами госбезопасности, существенно снизился. В предыдущем, 1943 г. в целом по СССР было арестовано около 140 тысяч человек (в том числе 75 тысяч за сотрудничество с оккупантами), а осуждено без малого 100 тысяч. В 1944 г. в целом по СССР органами НГКБ было арестовано чуть более 100 тысяч человек, 82,5 тысячи из которых было осуждено [472]. Несмотря на то что точное число репрессированных в 1944 г. коллаборационистов остается неизвестным, мы с полным основанием можем утверждать, что число это было ниже, чем в 1943 г.

После Победы советское руководство столкнулось с новым аспектом проблемы коллаборационистов. На территории бывшего Рейха находились миллионы советских граждан. Большинство из них были вывезены из СССР насильно: остарбайтеры, заключенные концлагерей, военнопленные. Но были и те, кто ушел с немецкими войсками добровольно, опасаясь возмездия за сотрудничество с врагом. Были и те, кто служил в созданных нацистами «национальных легионах», дивизиях ваффен-СС и «Русской Освободительной армии». Возникал вопрос: что с ними делать?

Решение было принято достаточно простое. Задержанные коллаборационисты направлялись в проверочно-фильтрационные лагеря, где проверялись на предмет совершения военных преступлений. Документы свидетельствуют, что подавляющее большинство коллаборационистов эту проверку проходили успешно. Вот, например, результаты проверки лиц, состоявших на службе немцев, в Шахтинском проверочно-фильтрационном лагере (ПФЛ) за период с 1 января по 1 августа 1945 г. (см. табл. 2).

Табл. 2. Результаты проверки лиц, состоявших на службе немцев, в Шахтинском ПФЛ за перод с 01.01 по 01.08.1945. [473]

За следующие пять месяцев результаты проверки в Шахтинском ПФЛ еще более потрясающи (см. табл. 3).

Табл. 3. Результаты проверки лиц, состоявших на службе немцев, в Шахтинском ПФЛ за период с 01.08.1945 по 01.01.1946. [474]

Окончательно судьба репатриантов-коллаборационистов была определена постановлениями ГКО № 9871с от 18 августа 1945 г., СНК СССР от 21 декабря 1945 г. и Совета Министров СССР от 29 марта 1946 г. Согласно этим постановлениям из проверочно-фильтрационных лагерей эти люди были направлены на шестилетнее спецпоселение [475]. Иначе как гуманным это решение назвать нельзя. «Всем вам, сволочам, как изменникам Родины, полагалось одно и только одно наказание — расстрел с конфискацией имущества, — разъясняли репатриированным коллаборационистам. — Однако в связи с победой над врагом Родина-мать проявляет к вам, гадам, большое снисхождение и, освобождая от «высшей меры», ограничивается переводом на спецпоселение сроком на шесть лет» [476]. Как и в случае с депортациями народов 1943–1944 гг., советское руководство в данном случае отказалось от принципов индивидуального наказания, предпочтя более мягкое коллективное наказание. Всего в 1945 г. органами госбезопасности за предательство и пособничество немецким оккупантам было арестовано 50708 человек — еще меньше, чем в 1944 г. [477] Число направленных на спецпоселение коллаборационистов остается неизвестным, однако в марте 1949 г. на спецпоселении было учтено 112882 спецпоселенца категории «власовцы» (без бежавших и арестованных к тому времени) [478]. Чтобы избежать недопонимания, следует отметить, что в категорию «власовцы» записывались все сотрудничавшие с врагом, а не только военнослужащие РОА. Более того, в число спецпоселенцев-«власовцев» было записано около 7–8 тысяч побывавших в немецком плену офицеров Красной Армии. Офицеры коллаборационистских формирований на спецпоселение не направлялись; их арестовывали и судили как преступников [479].

Основные принципы репрессий против сотрудничавших с нацистскими оккупационными властями коллаборационистов были определены приказом НКВД СССР № 001683 от 12 декабря 1941 г., дополненным указаниями НКВД СССР от 18 февраля 1942 г. Согласно этим нормативным документам, аресту и впоследствии суду подвергались все сотрудники административных органов и созданных оккупантами вооруженных формирований; граждане, чье сотрудничество с оккупантами было незначительным, брались под наблюдение, однако не репрессировались.

С течением времени подход к наказанию коллаборационистов становился все более дифференцированным. 19 апреля 1943 г. Президиум Верховного Совета СССР принял указ, предусматривавший ужесточение наказания для нацистов и местных коллаборационистов за участие в убийствах и истязаниях советских военнопленных и гражданского населения. В указе проводилось различие между изменниками Родины и пособниками врага. Уличенных в преступлениях против мирного населения и военнопленных изменников Родины, также как и преступников-нацистов, ждала смертная казнь через повешение. Пособников врага, уличенных в оказании содействия в совершении расправ и насилий над гражданским населением и пленными красноармейцами, ждала ссылка на каторжные работы на срок от 15 до 20 лет.

Ужесточив наказание для тех, кто был непосредственно замешан в уничтожении мирного населения и военнопленных, советское руководство одновременно начало смягчать наказание для тех коллаборационистов, кто в подобных преступлениях замешан не был. 11 сентября 1943 г. была издана совместная директива НКВД и НКГБ СССР № 494/94, ознаменовавшая новый подход к репрессиям против коллаборационистов. Согласно этой директиве, аресту подлежали офицеры коллаборационистских формирований, те из рядовых, кто участвовал в карательных операциях против мирного населения, перебежчики из Красной Армии, бургомистры, крупные чиновники, агенты гестапо и абвера, а также те из сельских старост, кто сотрудничал с немецкой контрразведкой. Всех прочих коллаборационистов призывного возраста направляли в проверочно-фильтрационные лагеря, где проверяли на тех же условиях, что и вышедших из окружения бойцов Красной Армии и военнопленных. Коллаборационисты же непризывного возраста, согласно директиве от 11 сентября 1943 г., освобождались — хоть и оставаясь под наблюдением органов НКГБ.

Одновременно с применением строго дифференцированного подхода к коллаборационистам, осуждавшимся в индивидуальным порядке, советская власть осенью 1943 г. приступила к подготовке и проведению т. н. депортаций «возмездия» против целых народов (карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар). По всей видимости, решение о депортации народа в Кремле принимали тогда, когда, во-первых, были уверены (обоснованно или необоснованно) в наличии среди представителей этого народа значительного числа коллаборационистов, повстанцев и дезертиров, и, во-вторых, когда из-за традиционной структуры общества не имели возможности покарать преступников в индивидуальном порядке. Тот факт, что начало подготовки депортаций «возмездия» по времени совпадает с выходом директивы № 494/94, подтверждает наше предположение. В Кремле одновременно определили порядок индивидуального наказания для коллаборационистов и приступили к подготовке депортации тех, кого в индивидуальном порядке наказать не могли.

После Победы советское руководство столкнулось с новым аспектом проблемы коллаборационистов. На территории бывшего Рейха находились миллионы советских граждан. Большинство из них были вывезены из СССР насильно: остарбайтеры, заключенные концлагерей, военнопленные. Но были и те, кто ушел с немецкими войсками добровольно, опасаясь возмездия за сотрудничество с врагом. Были и те, кто служил в созданных нацистами «национальных легионах», дивизиях войск СС и «Русской Освободительной армии».

Решение было принято достаточно простое. Репатриированные коллаборационисты направлялись в проверочно-фильтрационные лагеря, где проверялись на предмет совершения военных преступлений. Документы свидетельствуют, что подавляющее большинство коллаборационистов эту проверку проходили успешно.

Окончательная судьба репатриантов-коллаборационистов была определена постановлениями ГКО № 9871с от 18 августа 1945 г., СНК СССР от 21 декабря 1945 г. и Совета Министров СССР от 29 марта 1946 г. Согласно этим постановлениям из проверочно-фильтрационных лагерей эти люди были направлены на шестилетнее спецпоселение. Как и в случае с депортациями народов 1943–1944 гг., советское руководство в данном случае отказалось от принципов индивидуального наказания, предпочтя в целом более мягкое коллективное наказание.

Как видим, репрессивная политика советских властей по отношению к коллаборационистам с течением времени существенно смягчалась и становилась все более и более дифференцированной. Рядовой сформированного оккупантами полицейского батальона в 1942 г. арестовывался и был судим за измену Родине; в 1944 г. точно такой же рядовой полицейский подвергался проверке на тех же основаниях, что и вышедший из окружения красноармеец, после чего направлялся на работу в народное хозяйство или призывался в Красную Армию. Однако если рядовой-коллаборационист при приближении Красной Армии ушел вместе с немцами и был впоследствии репатриирован обратно в СССР, то он отправлялся в ссылку сроком на шесть лет.

Последовательное смягчение советской репрессивной политики по отношению к коллаборационистам объясняется прежде всего осознанием вынужденного характера сотрудничества с нацистами для большей части оказавшихся под оккупацией советских граждан. В 1941 г. измену Родине порою видели там, где ее и в помине не было; в 1943 г. пришло понимание того, что в условиях жесточайшего оккупационного режима вступление в коллаборационистские формирования было зачастую лишь средством выживания как для советских военнопленных, так и для мирных жителей.

Коллаборационизм в прибалтийских республиках имел свою специфику, отличавшую его от коллаборационизма на территории России, Украины и Белоруссии. В Прибалтике процент коллаборационистов к общей численности населения был значительно более высок; сформированные из прибалтов подразделения вспомогательной полиции отметились в масштабных карательных операциях против мирного населения России и Белоруссии, охраняли концлагеря от Ленинградской области на севере до Сталинградской на юге, участвовали в боях против Красной Армии на фронте [480].

Только в Эстонии нацистами было сформировано 26 батальонов «вспомогательной полиции», 6 полков пограничной стражи, 20-я дивизия войск СС [481]. По данным эстонского историка Марта Лара, в общей сложности к середине 1944 г. «общее количество эстонцев в рядах Германской Армии составило около 70000 человек» [482]. Кроме того, десятки тысяч эстонцев являлись членами т. н. отрядов «самообороны» — «Омакайтсе» [483]. Члены «Омакайтсе» участвовали в облавах на оказавшихся в окружении советских военнослужащих и партизан, арестовывали и передавали немецким властям «подозрительных лиц», несли охрану концлагерей, участвовали в массовых расстрелах евреев и коммунистов.

В Латвии оккупантами были сформированы не менее 41 батальона «вспомогательной полиции», шесть полков пограничной стражи, 15-я и 19-я дивизии войск СС [484]. Всего, по данным латвийских историков, в годы немецкой оккупации в различные военные формирования было мобилизовано около 110 тысяч граждан республики; 52 тысячи из них служили в 15-й и 19-й латышских дивизиях войск СС [485].

Из жителей Литвы нацистами было сформировано 25 батальонов «вспомогательной полиции», несколько полицейских и «добровольческих пехотных» полков. Однако создать литовское национальное формирование войск СС по образцу эстонской или латышских дивизий оккупантам не удалось [486].

Всего же, по подсчетам российского историка С. И. Дробязко, в составе вермахта, ваффен-СС, полиции и военизированных формированиях служило до 300 тысяч прибалтов (6,3 % от общего числа проживавших в Прибалтике эстонцев, латышей и литовцев). Для сравнения: численность коллаборационистов-славян оценивается историками в 700 тысяч человек, что составляет 0,5 % от общего числа проживавших в СССР русских, украинцев и белоруссов [487].

Прибалтийский коллаборационизм отличался не только массовым характером, но и своей мотивацией. Для жителей России, Украины и Белоруссии сотрудничество с оккупантами было одним из способов выживания в условиях реализуемой нацистами политики геноцида. На территории Прибалтики нацистская политика была существенно более мягкой и о вынужденности сотрудничества прибалтийских коллаборационистов с нацистами говорить не приходится. Так, например, батальоны «вспомогательной полиции» в Прибалтике формировались не из военнопленных, вынужденных выбирать между нацистской формой и голодной смертью, а из добровольцев.

Несмотря на эту специфику, юридически прибалтийские пособники нацистов попадали под действие директивы НКВД и НКГБ СССР № 494/94, согласно которой не совершившие преступлений рядовые коллаборационистских формирований репрессиям не подвергались. Подобная политика вместе с наглядными успехами Красной Армии способствовала частичному разложению прибалтийских коллаборационистских формирований.

В 1944 г. переход военнослужащих прибалтийских формирований на советскую сторону принял заметный характер. Конечно, карателям, залившим кровью всю оккупированную территорию, рассчитывать на пощаду не приходилось; однако мобилизованные в 1943–1944 гг. прибалты отдавать свои жизни за германский Рейх не желали.

«Эстонский глава правительства, генерал Данкерс, выразил полную поддержку в борьбе за свободу своей родины. Правда, он не мог воспрепятствовать тому, что все больше эстонских солдат, в том числе целые подразделения полиции, стали перебегать к противнику», — иронизировал впоследствии летописец группы армий «Север» Вернер Хаупт [488]. По его данным, только за один месяц из 4-го и 6-го эстонских пограничных полков на советскую сторону перешло 6 офицеров и 923 рядовых [489].

Не лучше обстояло дело и в Латвии. Здесь командование группы армий «Север» вместе с абвером задумало создать специальное подразделение для масштабных диверсионных действий в советском тылу. Командовать подразделением назначили латвийского генерала Курейльса, имевшего с абвером давние и прочные связи. Однако уже вскоре после своего создания подразделение расформировали. Причина оказалась тривиальной: среди изъявивших желание сражаться в советском тылу добровольцев большинство хотело лишь как можно быстрее оказаться на «той стороне». Немцы арестовали 595 офицеров и солдат, а генерала Курейльса отослали в Рейх [490].

Как видим, применение директивы № 494/94 к прибалтийским коллаборационистам имело определенный эффект. Однако в преддверии освобождения Прибалтики руководство НКГБ СССР сочло необходимым уточнить механизм репрессий против прибалтийских коллаборационистов. Это было сделано в директиве об организации агентурно-оперативной работы на освобожденной территории прибалтийских республик, подписанной наркомом госбезопасности СССР Меркуловым 3 марта 1944 г.

Как видим, директива НКГБ СССР от 3 марта 1944 г. не изменяла положений директивы № 494/94. Она лишь конкретизировала их применительно к ситуации, сложившейся в прибалтийских республиках. Однако когда после освобождения Прибалтики органы НКВД — НКГБ приступили к репрессиям против коллаборационистов, стало ясно, что работа им предстоит весьма масштабная. Возникли даже сомнения: следует ли в Прибалтике придерживаться директивы № 494/94 и не подвергать репрессиям рядовых коллаборационистов, не замешанных в преступлениях против мирных жителей и военнопленных. 5 октября 1944 г. начальник Управления контрразведки «Смерш» Ленинградского фронта генерал-лейтенант Быстров отправил в Москву докладную записку, в которой предлагал провести массовые репрессии против членов эстонской организации «Омакайтсе»:

Общая численность членов «Омакайтсе» составляла не менее 90 тысяч человек, причем если в 1941–1943 гг. в формирования «Омакайтсе» входили только добровольцы, то с февраля 1944 г. в эти формирования мобилизовывались все мужчины от 17 до 60 лет [493]. Таким образом, начальник контрразведки Ленинградского фронта фактически предлагал выслать за пределы Эстонии значительную часть мужского населения республики. Подобная акция, по всей видимости, стала бы началом подготовки массовой депортации по образцу депортаций «возмездия» 1943–1944 гг.

Однако в Кремле с подобным предложением не согласились, и репрессии против коллаборационистов на территории Прибалтики осуществлялись исключительно в идивидуальном порядке — в полном соответствии с директивной № 494/94. Репрессиям подвергались преимущественно офицеры, руководящие работники гражданской администрации и те из коллаборационистов, чье участие в преступлениях против мирных граждан было доказано. Последних, впрочем, было достаточно много.

О масштабах репрессий против коллаборационистов в Эстонии можно судить по направленному в Государственный комитет обороны сообщению наркома госбезопасности СССР В. Меркулова от 14 ноября 1944 г.

Эти данные не являются исчерпывающими, поскольку в них говорится только о репрессиях, осуществлявшихся органами НКГБ. Согласно хранящимся в Государственном архиве РФ данным, с 1 октября по 31 декабря органами НКВД ЭССР было задержано 356 «лесных братьев», членов «Омакайтсе» и полицейских, 620 военнослужащих немецкой армии и 161 бывший красноармеец, сражавшихся на стороне немцев (cм. табл. 4).

Табл. 4. Результаты борьбы НКВД ЭССР с антисоветским подпольем и вооруженными бандами за период с 1 октября по 31 декабря 1944 г. [495]

Таким образом, общую численность арестованных органами НКВД — НКГБ в Эстонии в 1944 г. можно определить примерно в 3,5 тысячи человек, около 2 тысяч (60 %) из которых составили коллаборационисты [496]. Как видим, в целом аресту была подвергнута лишь малая часть служивших в коллаборационистских формированиях — в полном соответствии с директивой № 494/94.

Масштаб репрессий против коллаборационистов в Латвии сопоставим с аналогичными репрессиями в Эстонии. Накануне освобождения Латвии органы НКВД располагали информацией о 1895 агентах немецкой разведки, предателях и изменниках на территории республики [497], однако на деле коллаборационистов оказалось больше.

Впечатление о масштабах репрессий в 1944 г. в Латвии мы можем составить на основании доклада наркома внутренних дел СССР Л. Берия от 26 января 1945 г.:

Как следует из доклада, всего в 1944 г. в Латвии было арестовано около 3,5–4 тысяч человек, примерно 70 % из которых составляли коллаборационисты.

На освобожденной территории Литвы, где действовали незаконные вооруженные формирования Армии Крайовой и литовских «лесных братьев», репрессии органов НКВД — НКГБ по понятным причинам приняли больший масштаб, чем в Латвии и Эстонии.

Вот данные, содержащиеся в совместном докладе наркомов внутренних дел и государственной безопасности Литвы И.М. Барташунаса и А.А. Гузявичуса от 5 января 1946 г.:

Таким образом, общее число арестованных органами НКВД — НКГБ в Литве за 1944 г. составило около 12,5 тысячи человек, численность коллаборационистов среди которых составила менее 10 %. Столь низкая доля коллаборационистов среди арестованных в Литве требует объяснения. Как мы помним, в Латвии и Эстонии численность арестованных коллаборационистов составляла 70 % и 60 % от общего числа арестованных. Примерно такой же процент коллаборационистов среди арестованных имел место на Украине; там из примерно 84 тысяч арестованных в 1943–1945 гг. 66,9 % были арестованы за измену Родине, пособничество оккупантам, как агентура немецких спецслужб и перешедшие на сторону врага [500]. Достаточно трудно представить, что в Литве коллаборационистов было настолько меньше или что органы НКВД — НКГБ республики практически полностью отказались от преследования коллаборационистов. На самом деле столь малый процент коллаборационистов среди арестованных объясняется тем, что после прихода советских войск значительная часть литовских коллаборационистов, подготовленных немцами, ушла в леса. Органы НКВД докладывали: «Во всех освобожденных уездах местная администрация, состоявшая исключительно из литовцев, сбежала. Полицию и карательные органы немцы оставляли на месте, организовывая из них отряды самообороны и предлагали им защищать свой город. Так, например, города Тракай и Паневеж защищали отряды самообороны. После того как Красная Армия входила в город, эти отряды скрывались в лесах» [501]. В случае ареста эти люди проходили в статистике органов НКВД — НКГБ уже не как немецкие пособники, а как участники бандформирований.

Репрессии против коллаборационистов в Прибалтике, разумеется, не были закончены в 1944 г. В Эстонии в 1945–1946 гг. органами НКВД — МВД по антисоветским обвинениям было арестовано 3445 и 573 человека соответственно (см. табл. 5). Кроме того, в 1945 г. было арестовано 286 чел. уголовного и «прочего преступного элемента», а в 1946 г. — 314 чел. Таким образом, общее число арестованных органами НКВД — МВД ЭССР в 1945 г. составило 3731 чел., а в 1946 г. — 887 чел. Из этого числа в 1945 г. было арестовано 1476 немецких ставленников и пособников (около 40 % от общего арестованных). В 1946 г. по этой категории было арестовано всего 30 человек (3,3 % от общего числа арестованных), причем в это число вошли не только коллаборационисты, но и «другой антисоветский элемент».

Табл. 5. Результаты борьбы НКВД — МВД ЭССР с антисоветским подпольем и вооруженными бандами в 1945–1946 гг. [502]

Примечание: В числе участников банд, связанных с антисоветским подпольем, ликвидированных в 1946 г., показаны бандиты-одиночки.

Кроме коллаборационистов, оставшихся на освобожденной советскими войсками территории, были и те, кто ушел вместе с немцами. Так, например, вместе с немецкими войсками из Эстонии бежало достаточно много местных коллаборационистов, в том числе остатки 20-й эстонской дивизии СС. Из уцелевших эстонских эсэсовцев и военнослужащих полицейских батальонов германское командование сформировало боевую группу, брошенную против советских войск на Одере. Остановить советские войска, естественно, не удалось, и в конце апреля 1945 г. остатки дивизии отступили в Чехословакию. Чешские партизаны по понятным причинам не испытывали к эсэсовцам никаких теплых чувств; поэтому попадавших им в руки эстонцев партизаны без лишних слов расстреливали.

От уничтожения солдат 20-й эстонской дивизии СС спас приход советских войск. Вот воспоминания одного из эстонских легионеров: «По лестнице спустился человек с погонами русского капитана. Он спросил, что здесь происходит. Майор Сууркиви, который говорил по-русски, разъяснил ему ситуацию, добавив, что он эстонец. Русский разозлился и захотел посмотреть, кто это осмелился так вести себя с «нашими людьми» (т. е. эстонцами). Сууркиви показал на чеха. Русский передернул наган, и чеха спасла только его прыткость. Теперь русский приказал принести воду и напоить всех… Расстрел прекратился, с чем чехи не могли согласиться. Когда чуть позже подошел другой русский, они стали жаловаться ему, что тут все эсэсовцы, военные преступники и т. д. и требовали, чтобы нас тут же расстреляли. Русский разъяснил, что война окончена и самовольные расстрелы нужно прекратить» [514]. В конечном итоге чехи передали всех захваченных эстонских эсэсовцев советским властям: коль скоро это «ваши люди», вы с ними и разбирайтесь.

Согласно оценкам эстонских историков, всего чехами было убито около тысячи военнослужащих эстонской дивизии СС; от 5 до 6 тысяч сдались в плен западным союзникам, а примерно 2,5 тысячи были пленены частями Красной Армии [515].

Первоначально к репатриантам-прибалтам относились так же, как и ко всем остальным репатриированным коллаборационистам. Судьба казалась вполне ясной: согласно постановлениям ГКО № 9871с от 18 августа 1945 г., СНК СССР от 21 декабря 1945 г. и Совета Министров СССР от 29 марта 1946 г. репатриированные коллаборационисты-прибалты, подобно репатриированным коллаборационистам прочих национальностей, должны быть направлены на шестилетнее спецпоселение [516].

Однако уже в марте 1946 г. этот подход был изменен. Сначала привилегии получили гражданские репатриированные прибалты. Гражданские репатрианты также проходили проверку, после которой направлялись либо к месту жительства, либо (мужчины призывного возраста) в армию и рабочие батальоны. Однако для прибалтов этот принцип был изменен. 3 марта 1946 г. была издана директива наркома внутренних дел СССР № 54:

Согласно директиве № 54 прошедших проверку гражданских репатриантов-прибалтов в армию и рабочие батальоны не брали. Директива не распространялась на репатриированных прибалтийских коллаборационистов, которые должны были направляться на спецпоселение, однако в скором времени отпущены были и они.

Инициатива об амнистии для репатриированных коллаборационистов исходила от руководства Латвийской ССР. В марте 1946 г. Я. Калнберзиньш и В. Лацис направили В. Молотову докладную записку с просьбой отменить высылку латышских легионеров в отдаленные районы страны и оставить их в республике. Свою просьбу руководство Латвии мотивировало следующим образом: большинство бывших легионеров были не добровольцами, а мобилизованными; в случае их высылки их семьи оставались без кормильцев; репрессии в отношении легионеров отрицательно влияют на настроения местного населения; высказывались опасения о дефиците рабочих рук [518].

Инициатива получила поддержку со стороны МВД СССР. Министр внутренних дел С. Круглов предложил разрешить всем латышам непризывного возраста вернуться к месту жительства, а латышей призывного возраста направить на строительство и в промышленность на территории республики. Более того: глава МВД также считал необходимым распространить этот подход на жителей Эстонии и Литвы [519].

Решение было оформлено постановлением Совета Министров СССР от 13 апреля 1946 г. Согласно этому документу репатриированные литовцы, латыши и эстонцы, служившие по мобилизации в немецкой армии, легионах и полиции в качестве рядовых и младшего командного состава, были освобождены от отправки на 6-летнее спецпоселение и из проверочно-фильтрационных и исправительно-трудовых лагерей подлежали возвращению в Прибалтику. Позволим себе обширную цитату:

В Центральном архиве ФСБ хранится директива МВД СССР № 00336 от 19 апреля 1946 г., позволяющая понять, как, собственно говоря, проходил процесс освобождения коллаборационистов.

Как видим, репатриированные прибалтийские коллаборационисты призывного возраста направлялись на работу в промышленность Латвии, Литвы и Эстонии до тех пор, пока из Красной Армии не будут демобилизованы их сверстники. Коллаборационисты непризывного возраста сразу же направлялись к месту жительства своих семей.

Судя по отложившимся в Государственном архиве РФ документам, директива № 00336 вызвала некоторое замешательство на местах. Мероприятие было весьма масштабным (в марте 1946 г. в ПФЛ насчитывалось 41 351 граждан Прибалтики, в том числе 28 442 латыша, 5967 эстонцев и 6942 литовца [522] ) и непривычным.

Начальники исправительно-трудовых и проверочно-фильтрационных лагерей посылали в Москву дополнительные запросы. Следует ли освобождать арестованных боевиков из числа «лесных братьев», в отношении которых не установлена активная деятельность? Следует ли освобождать не только рядовых, коллаборационистских формирований, но и офицеров? Следует ли освобождать жителей прибалтийских республик нетитульных национальностей? Как следует осуществлять перевозку освобожденных? [523]

Центр терпеливо отвечал, что репатриантов непризывного возраста на родину можно отправлять без охраны, а вот репатриантов призывного возраста лучше обеспечивать охраной, однако в крайних случаях без нее можно обойтись [524]. Что освобождать нужно пока только прибалтов. Что офицеров нужно освобождать на том же основании, что и рядовых [525]. Что же касается вопроса о литовских «лесных братьях», то зам. министра внутренних дел СССР В. Чернышов оставил на запросе достаточно странную резолюцию: «Нужно сообщить, что литовцы вообще на спецпоселение не идут» [526].

В середине июня 1946 г. органы МВД приступили непосредственно к освобождению репатриированных прибалтов. Зам. министра внутренних дел В. Чернышов подписал директиву № 153:

Согласно директиве, отправка освобожденных прибалтов на родину должна быть завершена в сжатые сроки: к декабрю 1946 г. [528]

Месяц спустя, однако, выявилась характерная бюрокрастическая несогласованность. Органы МВД уже начали освобождать репатриантов призывного возраста, но куда их конкретно отправлять, было до сих пор неизвестно: запросов на рабочую силу из прибалтийских республик не пришло. В адрес министров внутренних дел прибалтийских республик из Москвы ушли указания: «прошу Вас согласовать с Госпланом республик и сообщить, в какие отрасли промышленности направлять репатриантов» [529].

Первым ответило МВД Литвы: «По согласованию с Госпланом и Госстройтрестом при Совете Министров Литовской ССР, лица призывного возраста — литовцы, сверстники которых находятся в Красной Армии, будут использованы на работах на заводе «ДРОБИС» в гор. Каунас, жел. дор. станция Каунас, куда и следует направлять их из лагеря» [530]. Поскольку число освобождаемых литовцев призывного возраста определялось примерно в 2,2 тысячи человек [531], предложение использовать всех их на одном заводе выглядело как отписка.

МВД Латвии согласовывало планы использования освобождаемых репатриантов без малого месяц. С учетом того, что именно латвийское руководство было инициатором освобождения, эта заминка выглядела несколько странно. Однако в итоге в МВД СССР был представлен весьма подробный запрос:

Проработанность деталей выгодно отличала предложения Госплана Латвии от предложений их литовских коллег. Однако при внимательном рассмотрении оказывается, что запрос был сверстан без учета данных о количестве освобождаемых репатриантов призывного возраста. На самом деле латышей среди таковых насчитывалось не 15, а лишь около 9 тысяч [533].

В Эстонии думали дольше всего. Лишь в конце августа в МВД СССР пришел запрос от зампреда Совета министров ЭССР, причем составлен он был весьма расплывчато: «Прошу Ваших указаний Управлению Беломорстроя, [а] также прочим Управлениям, передающим спецконтингент в распоряжение Государственной Плановой Комиссии Эстонской ССР, направлять таковой на ст. Пыллкюла Харьюмаского уезда Эстонской ССР, где последний распределяется между министерствами ЭССР, согласно плану республиканского Бюро распределения и учета рабочей силы» [534].

К этому времени, однако, в Москве уже было принято иное решение. 7 сентября зам. министра внутренних дел В. Чернышов подписал указание следующего содержания:

Это решение серьезным образом корректировало указ Совета Министров СССР от 13 апреля 1946 г. Несмотря на то что комбинат № 7 находился на территории Эстонии, он имел достаточно косвенное отношение к промышленности прибалтийских республик. Задачей этого комбината было извлечение урана из местного сырья — диктионемового сланца; подчинялся же он 1-му Главному управлению при Совете министров СССР [536].

Остается неизвестным, насколько решение сосредоточить освобождаемых прибалтов призывного возраста на комбинате № 7 было вызвано неоперативностью госпланов прибалтийских республик. С одной стороны, центральные и региональные ведомства активно вели борьбу за рабочие руки, и «зевать» в этой борьбе не рекомендовалось. С другой — 1-е Главное управление при Совете министров СССР было структурой более мощной, чем промышленные предприятия прибалтийских республик, и свои интересы могло лоббировать эффективнее. Следует, впрочем, заметить, что далеко не все репатрианты призывного возраста были в итоге направлены на строительство комбината № 7. Согласно данным российских историков, численность строителей комбината составляла к 01.11.46 — 6596, к 01.01.47–10 151, к 01.08.47 — 9290 [537]. Общее же число репатриированных прибалтов призывного возраста составляло около 12,5 тысячи человек [538].

Организации не столь могущественные, как 1-е ГУ СМ СССР, вели борьбу за рабочие руки репатриантов партизанскими методами. Руководство предприятий, на которых работали репатриированные прибалты, затягивало сначала предоставление местным УМВД информации о наличии у них репатриантов, а затем — и их отправку на родину [539]. Это вызывало недовольство стремившихся вернуться на родину прибалтов; в Тульской области дело дошло до массового (880 человек) дезертирства [540]. Органы МВД дезертиров ловили и привлекали к уголовной ответственности, одновременно пытаясь добиться от руководства предприятий неукоснительного выполнения приказа № 00336.

Впрочем, одно из ведомств смогло отстоять свои интересы. В сентябре 1946 г. министр угольной промышленности Вахрушев написал на имя Берии письмо с просьбой дать распоряжение МВД СССР не производить до конца года отправку в Прибалтику рабочих, занятых на шахтах Урала и Кузбасса. Через несколько дней МВД СССР получило копию письма Вахрушева c резолюцией: «Согласиться на три месяца. Л. Берия. 14.IX» [541]. Общая численность этой категории составила 11248 человек [542].

В начале октября 1946 г. в МВД СССР подвели первые итоги операции по освобождению репатриированных коллаборационистов-прибалтов. Всего таковых было выявлено 44169 человек, из них эстонцев 6507, латышей — 30824 и литовцев — 6838. Из них к 20 сентября было освобождено и направлено в Прибалтику 9069 человек, в том числе в Эстонию — 621, в Латвию — 7396 и в Литву — 1052. Чтобы успеть уложиться в указанные приказом № 00336 сроки, отправку репатрированных прибалтов на родину следовало резко ускорить. За оставшиеся три месяца нужно было вернуть в Прибалтику более 35 тысяч человек [543].

Однако несмотря на усилия органов МВД, скорость отправки на родину прибалтов увеличивалась незначительно. Спустя месяц с небольшим в отчете МВД СССР было зафиксировано, что по состоянию на 1 ноября в Прибалтику было направлено в общей сложности 14 969 репатриантов (в том числе в промышленность — 5611 и к месту жительства — 9358 человек) [544]. Не отправленными на родину оставались около 28 тысяч человек.

По состоянию на 10 декабря ситуация улучшилась, однако в сроки, указанные в приказе № 00336, уложиться все равно не удавалось. К 10 декабря на родину было отправлено в общей сложности 26599 человек (в том числе в промышленность — 10691, к месту жительства — 15908 человек) [545].

Лишь к концу марта 1947 г. большая часть репатриированных коллаборационистов вернулась на родину. Вот справка, подписанная зам. начальника ГУББ МВД СССР от 27 марта 1947 г.:

К середине 1947 г. возвращение репатриированных коллаборационистов-прибалтов на родину было завершено. Однако этим дело не закончилось: 12 июня 1947 г. Совет Министров СССР принял постановление, которое с некоторыми оговорками распространяло действие постановления от 13 апреля 1946 г. на лиц других национальностей (кроме немцев), являвшихся уроженцами и постоянными жителями Литвы, Латвии и Эстонии [547].

Кроме коллаборационистов, оставшихся на освобожденной советскими войсками территории, были и те, кто ушел вместе с немцами и после падения Третьего рейха был репатриирован в СССР. Первоначально к репатриантам-прибалтам относились так же, как и ко всем остальным репатриированным коллаборационистам. Судьба казалась вполне ясной: согласно постановлениям ГКО № 9871с от 18 августа 1945 г., СНК СССР от 21 декабря 1945 г. и Совета Министров СССР от 29 марта 1946 г. репатриированные коллаборационисты-прибалты, подобно репатриированным коллаборационистам прочих национальностей, должны быть направлены на шестилетнее спецпоселение.

Однако уже в марте 1946 г. этот подход был изменен. Сначала привилегии получили гражданские репатриированные прибалты. Гражданские репатрианты также проходили проверку, после которой направлялись либо к месту жительства, либо (мужчины призывного возраста) в армию и рабочие батальоны. Однако для прибалтов этот принцип был изменен. 3 марта 1946 г. была издана директива наркома внутренних дел СССР № 54, согласно которой прошедших проверку гражданских репатриантов-прибалтов в армию и рабочие батальоны не брали. Директива не распространялась на репатриированных прибалтийских коллаборационистов, которые должны были направляться на спецпоселение, однако в скором времени отпущены были и они.

Механизм освобождения репатриированных прибалтов-коллаборационистов был конкретизирован в директиве МВД СССР № 00336 от 19 апреля 1946 г. Согласно этому документу, репатриированные прибалтийские коллаборационисты призывного возраста направлялись на работу в промышленность Латвии, Литвы и Эстонии до тех пор, пока из Красной Армии не будут демобилизованы их сверстники. Коллаборационисты непризывного возраста сразу же направлялись к месту жительства своих семей. Характерным штрихом является тот факт, что согласно директиве № 00336 освобождению подлежали не только рядовые коллаборационисты, но и коллаборационисты-офицеры, в то время как офицеры-«власовцы» отправлялись прямиком в лагеря ГУЛАГа.

Согласно подписанной зам. министра внутренних дел В. Чернышовым директиве № 153, отправка освобожденных прибалтов на родину должна быть завершена в сжатые сроки: к декабрю 1946 г.

В процессе выполнения директивы № 00336 в нее были внесены две серьезные коррективы. Во-первых, в соответствии с Постановлением Совета Министров Союза ССР № 1626-718сс от 27 августа 1946 г., репатриированные прибалты призывного возраста независимо от национальности направлялись работать на комбинат № 7 МВД СССР (задачей комбината было извлечение урана из местного сырья — диктионемового сланца). Во-вторых, в сентябре 1946 г. министр угольной промышленности Вахрушев добился разрешения не производить до конца года отправку в Прибалтику рабочих, занятых на шахтах Урала и Кузбасса.

Современные прибалтийские историки достаточно хорошо осведомлены об освобождении репатриированных коллаборационистов-прибалтов в 1946–1947 гг. Однако этот сюжет толкуется прибалтийскими историками довольно странно. Так, например, в опубликованном в начале 2009 г. «Заключении» Эстонской международной комиссии по расследованию преступлений против человечности утверждается, что решение о возвращении репатриированных коллаборационистов «не носило гуманитарного характера и было предназначено для смягчения проблемы рабочих рук в республиках Балтии» [548]. Это заявление является совершенно неадекватным. Проблема острой нехватки рабочих рук была характерна для всех республик разоренного войной Советского Союза. Более того: многие республики (в первую очередь Белоруссия и Украина) пострадали от войны гораздо серьезнее, чем республики Прибалтики и соответственно больше нуждались в рабочих руках. Однако возвращение на Родину ждало только прибалтийских коллаборационистов; все прочие отправлялись на шестилетнее спецпоселение. Единственное решение, хоть как-то сопоставимое с постановлением Совета Министров СССР от 13 апреля 1946 г., — это постановление от 2 октября 1946 г. «О возвращении на родину репатриированных грузин, армян и азербайджанцев». Однако это постановление, в отличие от «прибалтийского», не распространялось на «лиц, служивших в немецкой армии, легионеров, «власовцев» и полицейских» [549]. Освобождение репатриированных коллаборационистов-прибалтов — уникальный случай, свидетельствующий об особом отношении советских властей к Прибалтике.

Основные принципы репрессий против сотрудничавших с нацистскими оккупационными властями коллаборационистов были определены приказом НКВД СССР № 001683 от 12 декабря 1941 г., дополненным указаниями НКВД СССР от 18 февраля 1942 г. Согласно этим нормативным документам, аресту и впоследствии суду подвергались все сотрудники административных органов и созданных оккупантами вооруженных формирований; граждане, чье сотрудничество с оккупантами было незначительным, брались под наблюдение, однако не репрессировались.

С течением времени подход к наказанию коллаборационистов становился все более дифференцированным. 19 апреля 1943 г. Президиум Верховного Совета СССР принял указ, предусматривавший ужесточение наказания для нацистов и местных коллаборационистов за участие в убийствах и истязаниях советских военнопленных и гражданского населения. В указе проводилось различие между изменниками родины и пособниками врага. Уличенных в преступлениях против мирного населения и военнопленных изменников родины, также как и преступников-нацистов, ждала смертная казнь через повешение. Пособников врага, уличенных в оказании содействия в совершении расправ и насилий над гражданским населением и пленными красноармейцами, ждала ссылка на каторжные работы на срок от 15 до 20 лет.

Ужесточив наказание для тех, кто был непосредственно замешан в уничтожении мирного населения и военнопленных, советское руководство одновременно начало смягчать наказание для тех коллаборационистов, кто в подобных преступлениях замешан не был. 11 сентября 1943 г. была издана совместная директива НКВД и НКГБ СССР № 494/94, ознаменовавшая новый подход к репрессиям против коллаборационистов. Согласно этой директиве аресту подлежали офицеры коллаборационистских формирований, те из рядовых, кто участвовал в карательных операциях против мирного населения, перебежчики из Красной Армии, бургомистры, крупные чиновники, агенты гестапо и абвера, а также те из сельских старост, кто сотрудничал с немецкой контрразведкой. Всех прочих коллаборационистов призывного возраста направляли в проверочно-фильтрационные лагеря, где проверяли на тех же условиях, что и вышедших из окружения бойцов Красной Армии и военнопленных. Коллаборационисты же непризывного возраста, согласно директиве от 11 сентября 1943 г., освобождались — хоть и оставаясь под наблюдением органов НКГБ.

Одновременно с применением строго дифференцированного подхода к коллаборационистам, осуждавшимся в индивидуальном порядке, советская власть осенью 1943 г. приступила к подготовке и проведению т. н. депортаций «возмездия» против целых народов (карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар). По всей видимости, решение о депортации народа в Кремле принимали тогда, когда, во-первых, были уверены (обоснованно или необоснованно) в наличии среди представителей этого народа значительного числа коллаборационистов, повстанцев и дезертиров, и, во-вторых, когда из-за традиционной структуры общества не имели возможности покарать преступников в индивидуальном порядке. Тот факт, что начало подготовки депортаций «возмездия» по времени совпадает с выходом директивы № 494/94, подтверждает наше предположение. В Кремле одновременно определили порядок индивидуального наказания для коллаборационистов и приступили к подготовке депортации тех, кого в индивидуальном порядке наказать не могли.

После Победы советское руководство столкнулось с новым аспектом проблемы коллаборационистов. На территории бывшего Рейха находились миллионы советских граждан. Большинство из них были вывезены из СССР насильно: остарбайтеры, заключенные концлагерей, военнопленные. Но были и те, кто ушел с немецкими войсками добровольно, опасаясь возмездия за сотрудничество с врагом. Были и те, кто служил в созданных нацистами «национальных легионах», дивизиях войск СС и «Русской Освободительной армии».

Решение было принято достаточно простое. Репатриированные коллаборационисты направлялись в проверочно-фильтрационные лагеря, где проверялись на предмет совершения военных преступлений. Документы свидетельствуют, что подавляющее большинство коллаборационистов эту проверку проходили успешно.

Окончательная судьба репатриантов-коллаборационистов была определена постановлениями ГКО № 9871с от 18 августа 1945 г., СНК СССР от 21 декабря 1945 г. и Совета Министров СССР от 29 марта 1946 г. Согласно этим постановлениям из проверочно-фильтрационных лагерей эти люди были направлены на шестилетнее спецпоселение. Как и в случае с депортациями народов 1943–1944 гг., советское руководство в данном случае отказалось от принципов индивидуального наказания, предпочтя в целом более мягкое коллективное наказание.

Как видим, репрессивная политика советских властей по отношению к коллаборационистам с течением времени существенно смягчалась и становилась все более и более дифференцированной. Рядовой сформированного оккупантами полицейского батальона в 1942 г. арестовывался и был судим за измену родине; в 1944 г. точно такой же рядовой полицейский подвергался проверке на тех же основаниях, что и вышедший из окружения красноармеец, после чего направлялся на работу в народное хозяйство или призывался в Красную Армию. Однако если рядовой-коллаборационист при приближении Красной Армии ушел вместе с немцами и был впоследствии репатриирован обратно в СССР, то он отправлялся в ссылку сроком на шесть лет.

Последовательное смягчение советской репрессивной политики по отношению к коллаборационистам объясняется прежде всего осознанием вынужденного характера сотрудничества с нацистами для большей части оказавшихся под оккупацией советских граждан. В 1941 г. измену родине порою видели там, где ее и в помине не было; в 1943 г. пришло понимание того, что в условиях жесточайшего оккупационного режима вступление в коллаборационистские формирования было зачастую лишь средством выживания как для советских военнопленных, так и для мирных жителей.

Коллаборационизм в прибалтийских республиках имел свою специфику, отличавшую его от коллаборационизма на территории России, Украины и Белоруссии. В Прибалтике процент коллаборационистов к общей численности населения был значительно более высок; сформированные из прибалтов подразделения вспомогательной полиции отметились в масштабных карательных операциях против мирного населения России и Белоруссии, охраняли концлагеря от Ленинградской области на севере до Сталинградской на юге, участвовали в боях против Красной Армии на фронте. Всего же, по подсчетам российского историка С.И. Дробязко, в составе вермахта, войск СС, полиции и военизированных формированиях служило до 300 тысяч прибалтов (6,3 % от общего числа проживавших в Прибалтике эстонцев, латышей и литовцев). Для сравнения: численность коллаборационистов-славян оценивается историками в 700 тысяч человек, что составляет 0,5 % от общего числа проживавших в СССР русских, украинцев и белоруссов.

Несмотря на эту специфику, репрессии против коллаборационистов на территории Прибалтики осуществлялись в соответствии с директивой № 494/94. Репрессии подвергались преимущественно офицеры, руководящие работники гражданской администрации и те из коллаборационистов, чье участие в преступлениях против мирных граждан было доказано.

Об этом свидетельствует статистика репрессий в Прибалтике. В 1944 г. в Эстонии было арестовано около 3,5 тысячи человек, около 2 тысяч (60 %) из которых составили коллаборационисты. В Латвии за тот же период было арестовано от 3,5 до 4 тысяч человек, примерно 70 % из которых составляли коллаборационисты. Общее число арестованных органами НКВД — НКГБ в Литве за 1944 г. составило около 12,5 тысячи человек, численность коллаборационистов среди которых составила менее 10 %. Столь малый процент коллаборационистов среди арестованных объясняется тем, что после прихода советских войск значительная часть литовских коллаборационистов ушла в леса. В случае ареста эти люди проходили в статистике органов НКВД — НКГБ уже не как нацистские пособники, а как участники бандформирований.

Репрессии против коллаборационистов в Прибалтике, разумеется, не были закончены в 1944 г. В Эстонии в 1945–1946 гг. общее число арестованных органами НКВД — МВД в 1945 г. составило 3731 чел., а в 1946 г. — 887 чел. Из этого числа в 1945 г. было арестовано 1476 немецких ставленников и пособников (около 40 % от общего числа арестованных). В 1946 г. по этой категории было арестовано всего 30 человек (3,3 % от общего числа арестованных), причем в это число вошли не только коллаборационисты, но и «другой антисоветский элемент».

В Латвии картина репрессий против коллаборационистов по линии НКВД — МВД имела несколько иной характер. Общее число арестованных НКВД — МВД Латвийской ССР в 1945 г. составило 3869 чел., а в 1946 г. — 2196 чел. Из этого числа в 1945 г. было арестовано 1055 нацистских ставленников и пособников (около 27 % от общего числа арестованных). В 1946 г. по этой категории было арестовано 243 чел. (около 11 % от общего числа арестованных). Как и в случае с Эстонией, в это число вошли не только коллаборационисты, но и «другой антисоветский элемент».

Репрессивная деятельность органов НКВД — МВД Литовской ССР была несравненно более масштабна, чем деятельность их коллег в Латвии и Эстонии. Общее число арестованных НКВД — МВД Литовской ССР составило в 1945 г. 25495 чел., а в 1946 г. — 6121 чел. Из этого числа в 1945 г. было арестовано 3313 (13 % от общего числа арестованных) немецких ставленников и пособников. В 1946 г. число арестованных по этой категории составило 938 чел. (15,3 % от общего числа арестованных). Как и в остальных прибалтийских республиках, в это число вошли не только коллаборационисты, но и «другой антисоветский элемент».

Масштабы репрессий против прибалтийских коллаборационистов со стороны органов НКГБ — МГБ в 1945–1946 гг. имели примерно следующий характер: в Эстонии в 1945 г. было арестовано примерно 3000 немецких ставленников и пособников, а в 1946 г. — около 300 чел. В Латвии эти показатели составили примерно 3,5 тысячи в 1945 г. и 800 чел. в 1946 г. И, наконец, в Литве органами госбезопасности было арестовано около 3,5 тысячи коллаборационистов в 1945-м и около 2,5 тысячи в 1946 г.

Таким образом, общее число арестованных коллаборационистов на территории прибалтийских республик за период с 1944 по 1946 гг. можно определить следующим образом: примерно 6,5 тысячи в Эстонии, около 8 тысяч в Латвии и 10–11 тысяч в Литве. При этом во всех трех республиках общее число арестованных коллаборационистов ежегодно сокращалось. Это наглядно свидетельствует о том, что органы НКВД — НКГБ в своей деятельности продолжали придерживаться директивы № 494/94 и массовых репрессий против рядовых коллаборационистов не развязывали.

Нетрудно заметить также, что размах репрессий против коллаборационистов достаточно четко увязывался с масштабами деятельности в прибалтийских республиках формирований «лесных братьев». Чем масштабнее была деятельность «лесных братьев», тем активнее органы НКВД — МВД проводили репрессии против коллаборационистов, рассматривавшихся как своеобразный «кадровый резерв» националистических бандформирований. Можно с высокой степенью уверенности утверждать, что если бы активность прибалтийских «лесных братьев» находилась на минимальном уровне, размах репрессий против местных коллаборационистов оказался бы еще менее масштабным, чем в реальности.

Как видим, советские власти в 1944–1946 гг. удержались как от акций «коллективного возмездия» по образцу депортаций народов 1943–1944 гг., так и от массовых репрессий против прибалтийских коллаборационистов. Наказание ждало не всех, кто участвовал в сотрудничестве с врагом, а только тех, кто в этом сотрудничестве особо «отличился». Наглядным подтверждением этого тезиса является тот факт, что даже в конце 40-х годов в государственном аппарате прибалтийских республик продолжало работать множество оставшихся на свободе коллаборационистов.

Кроме коллаборационистов, оставшихся на освобожденной советскими войсками территории, были и те, кто ушел вместе с немцами и после падения Третьего рейха был репатриирован в СССР. Первоначально к репатриантам-прибалтам относились так же, как и ко всем остальным репатриированным коллаборационистам. Судьба их казалась вполне ясной: согласно постановлениям ГКО № 9871с от 18 августа 1945 г., СНК СССР от 21 декабря 1945 г. и Совета Министров СССР от 29 марта 1946 г. репатриированные коллаборационисты-прибалты, подобно репатрированным коллаборационистам прочих национальностей, должны быть направлены на шестилетнее спецпоселение.

Приведенные выше факты начисто разрушают выстроенную современными прибалтийскими историками картину событий 1944–1946 гг. Нам рассказывают, что «вторая советская оккупация» ознаменовалась массовыми репрессиями, что в прибалтийских республиках был устроен настоящий геноцид, причем заранее запланированный. Однако, как мы видим, документы свидетельствуют об ином.

Документы свидетельствуют, что у Кремля не было ни намерения, ни желания устраивать в Прибалтике геноцид. Напротив, в отношении прибалтийских коллаборационистов проводилась существенно более мягкая политика, чем в отношении прочих пособников врага. Однако вместо того, чтобы признать этот факт, в современных Таллине, Риге и Вильнюсе предпочитают рассказывать сказки о страшном «советском терроре». Впрочем, этим грешат далеко не только прибалты.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. Р-7021. Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, коллективным хозяйствам (колхозам), общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. Оп. 9. Д. 97; Оп. 37. Д. 423; Оп. 55. Д. 2, 7; Оп. 67. Д. 75, 76, 86, 135.

Ф. Р-9401. Министерство внутренних дел (МВД) СССР, 1934–1960. Оп. 2. Д. 10.

Ф. Р-9478. Главное управление по борьбе с бандитизмом (ГУББ) Министерства внутренних дел СССР, 1938–1950. Оп. 1. Д. 276, 450, 452, 654, 764, 950.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17. Центральный комитет КПСС (ЦК КПСС), 1898, 1903–1991. Оп. 88. Д. 481.

Ф. 69. Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования (ЦШПД), 1942–1944. Оп. 1. Д. 37–44, 74–78, 204–207, 746, 909–910.

Центральный архив Федеральной службы безопасности России (ЦА ФСБ)

Ф. 3-ос. Оп. 8. Д. 1, 44.

Ф. 4-ос. Оп. 7. Д. 28.

Ф. 66. Оп. 1. Д. 734, 965, 982, 983, 1083; Оп. 4. Д. 9.

Ф. 100. Оп. 1. Д. 3; Оп. 6. Д. 5; Оп. 10. Д. 1; Оп. 11. Д. 4, 7–8; Д. Н-20944. Т. 1–3; Д. К-110691. Т. 1–2.

Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины (ЦДАВОВ)

Ф. 3833. Краевой провод Организации украинских националистов на западноукраинских землях. Оп. 1. Д. 6, 57; Оп. 2. Д. 1, 2, 32, 63.

Центральный государственный архив общественных объединений Украины (ЦДАГО)

Ф. 1. Центральный комитет Коммунистической партии Украины. Оп. 23. Д. 926.

Ф. 57. Коллекция документов по истории Коммунистической партии Украины. Оп. 4. Д. 370.

Бiлас I. Репресивно-каральна система в Украïнi, 1917–1953: Суспiльно-полiтичний та iсторико-правовий аналiз. Киïв, 1994. Т. 2.

Боротьба з аґентурою: Протоколи допитiв Службы Безпеки ОУН в Тернопiльщинi, 1946–1948 / Упор., передмова П. Потiчний. Торонто; Львiв, 2006. Кн. 1–2. [Лiтопис Украïньскоï повстаньскоï армiï. Т. 43–44.]

Боротьба проти повстанського руху i нацiоналiчного пiдпiлля: протоколи допитiв заарештованих радянськими органами державноï безпеки керiвникiв ОУН i УПА, 1944–1945 / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор., передмова О. Iщук, С. Кокiн. Киïв; Торонто, 2007. [Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 9.]

Боротьба проти УПА i нацiоналiстичного пiдпiлля: Iнформацiйнi документи ЦК КП(б)У, обкомiв партiï, НКВС-МВС, МДБ-КДБ, 1943–1959 / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор. А. Кентiй, В. Лозицький, I. Павленко; Передмова В. Сергiйчук. Киïв; Торонто, 2002. Кн. 1. [Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 4.]

Бутко С.В., Кентiй А.В.  На шляху до збройного чину // Український історичний журнал. 1998. № 4.

Варшавское восстание 1944 в документах из архивов спецслужб. Варшава; М., 2007.

Вєдєнєєв Д., Биструхін Г. Повстанська розвідка діє точно і відважно: Документальна спадщина підрозділів спеціального призначення ОУН та УПА, 1940—1950-ті роки. Киïв, 2006.

Видання Головного Командування УПА / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор. О. Вовк, В. Галаса, В. Кук, Ю. Черченко; Передмова В. Коваль. Киïв; Торонто, 1995. [Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 1.]

Воєнна округа УПА «Буг»: Документи i матерiали, 1943–1943—1952 / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор. В. Мороз, О. Вовк; Передмова. В. Мороз. Киïв; Торонто, 2009. Кн. 1–2 [Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 12–13].

Волинь i Полiсся: УПА та запiлля, 1943–1944: Документи i матерiали/ Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор. О. Вовк, I. Павленко; Передмоа О. Вовк. Киïв; Торонто, 1999. [Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 2.]

Волинь, Полiсся, Подiлля: УПА да запiлля, 1944–1945: Документи i матерiали / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор. О. Вовк, С. Кокiн; Передмова О. Вовк. Киïв; Торонто, 2006. [Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 8.]

Генералы и офицеры вермахта рассказывают… Документы из следственных дел немецких военнопленных, 1944–1951 / Сост. В.Г. Макаров, В.С. Христофоров. М., 2009.

ГУЛАГ: Главное управление лагерей: Сборник документов. М., 2002.

Документы изобличают: Сборник документов и материалов о сотрудничестве украинских националистов со спецслужбами фашистской Германии / Сост. Г. Ткаченко, А. Войцеховский, А. Ткачук; Предисл. И. Герасимов. Киев, 2005.

Iдея i чин: Орган проводу ОУН, 1942–1946. Торонто; Львiв, 1995. [Лiтопис Украïньскоï повстаньскоï армiï. Т. 24.]

Из Варшавы. Москва, Товарищу Берия… Документы НКВД СССР о польском подполье, 1944–1945 гг. М.; Новосибирск, 2001.

Конгрес Украïнських нацiоналiстiв 1929 р.: Документи i матерiали / Львiвська наукова бiблiотека iм. В. Стефаника; Центр дослiджень визвольного руху; Упор., предмова В. Муравський. Львiв, 2006.

Косик В.М. Украïна i Нiмеччина в Другiй свiтовiй вiйнi. Париж; Нью-Йорк, Львiв, 1993.

Косик В.М. Украïна в Другiй свiтовiй вiйнi у документах: Збiрник нiмецьких архiвних матерiалiв. Львiв, 1997–2000. Т. 1–4.

Латвия под игом нацизма: Сборник архивных документов. М., 2006.

Лубянка. Сталин и МГБ СССР, март 1946 — март 1953: Документы. М., 2007.

Лубянка. Сталин и НКВД — НКГБ — ГУКР «Смерш», 1939 — март 1946: Документы. М., 2006.

Мережа ОУН(б) и запiлля УПА на террииторiï ВО «Заграва», «Турiв», «Богун» (серпень 1942 — грудень 1943 рр): Документи / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор., передмова В. Ковальчук. Киïв; Торонто, 2007. [Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 11].

Муравський В. Протоколи засiдань вiйськовоï та iдеологiчноï комiсiй Конгрессу украïнських нацiоналiстiв 1929 р. // Украïнський визвольний рух. Львiв, 2004. Зб. 3.

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956): Сборник документов. М., 2008.

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов / Сост. Ю. Зоря, А. Николаев; Предисл. Н. Лебедевой. М., 1990. Т. 4.

«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. М., 2003.

Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны: Сборник документов. М., 1995–2008. Т. 1. Кн. 1–2; Т.2. Кн. 1–2; Т. 4. Кн. 1–2; Т. 5. Кн. 1–2.

ОУН в 1941 роцi: Документи / Iнститут iсторiï Украïни НАНУ; Упор. О. Веселова, О. Лисенко, I. Патриляк, В. Сергiйчук; Передмова С. Кульчицький. Киïв, 2006. Ч. 1–2.

ОУН в 1942 роцi: Документи / Iнститут iсторiï Украïни НАНУ; Упор. О. Веселова, О. Лисенко, I. Патриляк, В. Сергiйчук; Передмова I. Патриляк. Киïв, 2006.

ОУН і УПА в 1943 році: Документи / Iнститут iсторiï Украïни НАНУ; Упор. О.Веселова, В.Дзьобак, М.Дубик, В.Сергійчук; Передмова. В.Дзьобак. Київ, 2008.

Партизанская война на Украине: Дневники командиров партизанских отрядов и соединений, 1941–1944 / Сост. О.В. Бажан, С.И. Власенко, А.В. Кентий, Л.В. Легасова, В.С. Лозицкий. М., 2010.

Патриляк I.К.  Вiйськовi плани ОУН(б) у таємнiй Iнструкцiï Революцiйного проводу (травень 1941 р.) // Український історичний журнал. 2000. № 2.

Патриляк І., Пагіря О. Військова конференція ОУН(Б) 1942 р. і розробка планів зі створення українських збройних сил // З архівів ВУЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. 2008. № 1–2.

Повседневность террора: Деятельность националистических формирований в западных регионах СССР. Кн. 1: Западная Украина, февраль — июнь 1945 года / Фонд «Историческая память»; Сост. А. Дюков и др. М., 2009.

Поляки i украïнцi мiж двома тоталiтарними системами, 1942–1945 / Iнститут нацiональной пам’ятi Республiки Польща; Iнститут полiтичних i етнонацiональних дослiджень НАНУ; Упор. Б. Ґронек, С. Кокiн, П. Кулаковьский, М. Маєвський, В. Пристайко, О. Пшеннiков, Є. Тухольский, В. Худзiк. Варшава; Киïв, 2005. Ч. 1–2.

Преступления нацистов и их пособников в Прибалтике (Эстония), 1941–1944: Документы и свидетельства. Таллинн, 2006.

Радянськиi органи державноï безпеки у 1939 — червнi 1941 р.: Документи ГДА СБ Украïни / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор. В. Даниленко, С. Кокiн. Киïв, 2009.

Роман Шухевич у документах радянських органiв державноï безпеки (1940–1950) / Iнститут нацiонального джерелознавства; Упор. В. Сергiйчук, С. Кокiн, Н. Сердюк, С. Сердюк; Передмова В. Сергiйчук. Киïв, 2007. Т. 1–2.

Русский архив: Великая Отечественная. М., 1999. Т. 20 (9).

Сергiйчук В. Украïнський здвиг: Подiлля, 1939–1955 / Киïвський нацiональний унiверситет iм. Тараса Шевченка. Киïв, 2005.

Сталинские депортации, 1928–1953: Сборник документов. М., 2005.

Статистические сведения о деятельности органов ВЧК — ОГПУ — НКВД — МГБ // Мозохин О.Б. Право на репрессии: Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953). М., 2006.

Степан Бандера у документах радянських органiв державноï безпеки (1939–1959) / Упор. I. Бiлоконь, С. Кокiн, С. Сердюк; Передмова В. Сергiйчук. Киïв, 2009. Т. 1.

Украïнське державотворення. Акт 30 червня 1941: Збiрник документiв i матерiалiв / Iнститут украïньскоï археографiï та джерелознавства НАНУ; Упор. О. Дзюбан; Передмова В. Кук; Я. Дашкевич. Львiв; Киïв, 2001.

«Уничтожить как можно больше…» Латвийские коллаборационистские формирования на территории Белоруссии, 1942–1944 гг.: Сборник документов / Фонд «Историческая память»; Сост. А. Дюков, В. Симиндей. М., 2009.

УПА в свiтлi нiмецьких документiв / Упор., передмова Т. Гунчак; П. Потiчний. Торонто, 1983–1991. Кн. 1–3. [Лiтопис Украïньскоï повстаньскоï армiï. Т. 6–7, 21.]

Эстония. Кровавый след нацизма, 1941–1944: Сборник архивных документов о преступлениях эстонских коллаборационистов в годы Второй мировой войны. М., 2006.

Ямпольский В.П.  «…Уничтожить Россию весной 1941 г.» (А. Гитлер, 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии, 1937–1945 гг. М., 2008.

Розбудова нацiï: Орґан проводу украïнських нацiоналiстiв (Прага). 1928. № 1—12; 1929. № 1—12; 1930. № 1—12; 1931. № 1—12; 1932. № 1—12; 1933. № 1—12; 1934. № 1–8.

Сурма: Орґан Украïнськоï Вiйськовоï Органiзацiï. 1928–1934.

Забарко Б. [ред.] Жизнь и смерть в эпоху Холокоста: Свидетельства и документы. Киев, 2006. Кн. 1.

Казанiвський Б. Шляхом Легенди: Спомини. Лондон, 1975.

Кальба М.  «Нахтiґаль» в запитаннях i вiдповiдях / Передмова В. Косик. Львiв, 2008.

Кальба М. Роман Шухевич як провiдник, командир, Людина // Генерал Роман Шухевич — «Тарас Чупринка», Головний Командир УПА. Торонто, Львiв, 2007. [Лiтопис Украïньскоï повстаньскоï армiï. Т. 45.]

Кук В.  УПА в запитаннях та вiдповiдях Головного Командира. Львiв, 2007.

Лебедь М.  Украïньска Повстаньска Армiя, iï генеза, рiст i дiï у визвольнiй боротьбi украïньского народу за Украïньску Самостiйну Соборну Державу. Дрогобич, 1993.

Ляпунов Н.И. В ночь под Рождество // Партизаны Брянщины: Сборник рассказов бывших партизан. Брянск, 1959. Т. 1.

Медична опiка в УПА: Документи, матерiяли i спогади. Торонто, Львiв, 1992. [Лiтопис Украïньскоï повстаньскоï армiï. Т. 23.]

Омелюсiк М. УПА на Волинi в 1943 роцi // Волинь и Полiccя: Нiмецька окупацiя. Торонто, 1989. Кн. 1. [Лiтопис Украïньскоï повстаньскоï армiï. Т. 1.]

Сабуров А.Н. Отвоеванная весна. М., 1968.

Симонов К.М.  Разные дни войны: Дневник писателя, 1941–1945. М., 2005. Т. 2.

Стецько Я. 30 червня 1941: Проголошення вiдновлення державности Украïни. Торонто; Нью-Йорк; Лондон, 1967.

Tammemдe H. Põrgu, mis oli hullem kui põrgu // Kultuur ja Elu. 2005. № 2.

Yones E. Die Strasse nach Lemberg: Zwangsarbeit und Widerstnd in Ostgalizein, 1941–1944. Frankfurt/Main, 1999.

Альтман И.А. Жертвы ненависти: Холокост в СССР, 1941–1945 гг. М., 2002.

Антонюк Я. Дiяльнiсть СБ ОУН на Волинi. Луцьк, 2007.

Арад И. Катастрофа евреев на оккупированных территориях Советского союза (1941–1945). Днепропетровск; М., 2007.

Армстронг Дж. Партизанская война: Стратегия и тактика, 1941–1943 / Пер. с англ. О.А. Федяева. М., 2007.

Беренштейн Л.Е., Елисаветский С.Я. Евреи — герои Сопротивления в подпольной и партизанской борьбе против нацистских оккупантов на Украине, 1941–1945. Тель-Авив, 1998.

Беркгоф К., Каринник М. Органiзацiя украïнських нацiоналiстiв, ïï ставлення до нiмцiв та євреïв. Життєпис Ярослава Стецька вiд 1941 р. // Голокост i сучаснiсть (Киев). 2003. № 1.

Вайс А. Отношение некоторых кругов украинского национального движения к евреям в период Второй мировой войны // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995. № 2.

Веденеев Д.В. Одиссея Василия Кука: Военно-политический портрет последнего командующего УПА. Киев, 2007.

Вєдєнєєв Д., Биструхін Г. Меч і тризуб: Розвідка і контррозвідка руху українських націоналістів та УПА (1920–1945). Киïв, 2006.

Вежбенец В. Участие евреев в сельском хозяйстве межвоенной Польши (1918–1939) // Материалы Двенадцатой ежегодной международной междисциплинарной конференции по иудаике. М., 2005. Ч. 2.

Вельцер Х. История, память и современность прошлого: Память как арена политической борьбы // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3.

В’ятрович В. Рейди УПА теренами Чехословаччини. Торонто; Львiв, 2001.

В’ятрович В.  Ставлення ОУН до євреїв (1920–1950 рр.) // Украïнський визвольний рух. Львiв, 2006. Зб. 7.

В’ятрович В.  Ставлення ОУН до євреїв: Формування позиції на тлі катастрофи / Центр дослiджень визвольного руху. Львiв, 2006.

Гірік C. Українсько-єврейський конфлікт 1941 року в Галичині: Спроба пошуку причини // Незалежний культурологічний часопис «Ї». 2007. № 48.

Гогун А., Вовк А. Евреи в борьбе за независимую Украину // Корни (Киев-Москва). 2005. № 25. [Цитируется по электронной версии, размещенной на сайте oun-upa.org.ua]

Гон М.М.  «Комунiстичний» фактор украïнсько-єврейських взаємин у Захiднiй Украïнi (1935–1939 рр.) // Галичина. Львiв, 2003. Зб. 9.

Гон М.М.  Iз кривдою на самотi: Украïнсько-єврейськi взаємини на захiдноукраïнських землях у складi Польщi (1935–1939). Рiвне, 2005. 191 с.

Гон М.М.  Голокост на Захiднiй Волинi // Голокост i сучаснiсть (Киев). 2002. № 5–6.

Гон М.М.  Українські праворадикали та євреї Західної України (друга половина 1930-х років) // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки. Київ, 2006. Вип. 15.

Грибков И.В. Хозяин брянских лесов: Бронислав Каминский, Русская освободительная народная армия и Локотское окружное самоуправление. М., 2008.

Гривул Т. До питання конфлiкту в ОУН 1940–1941 рр. // Украïнський визвольний рух. Львiв, 2004. Зб. 3.

Грицак Я. Украïнцi в антиєврейських акцiях у роки другоï свiтовоï вiйни // Незалежний культурологiчний часопис «Ï». 1996. № 3.

Гудков Л. «Память» о войне и массовая идентичность россиян // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3.

Гунчак Т. Проблеми iсторiографiï: iсторiя та ïï джерела // Украïнський визвольний рух. Львiв, 2005. Зб. 4.

Деревiнський В.  Питання нацiональних меншин в етнонацiональнiй концепцiï ОУН // Украïнський визвольний рух. Львiв, 2004. Зб. 3.

Дин М.  Пособники Холокоста: Преступления местной полиции Белоруссии и Украины, 1941–1944 гг. / Пер. с англ. М.И. Беккер. СПб., 2008.

Дробязко С.И.  Под знаменами врага: Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил, 1941–1945. М., 2004.

Ермаков А. Вермахт против евреев: Война на уничтожение. М., 2009.

Ермолов И.Г. Локотская республика и бригада Каминского, или «Шумел не просто Брянский лес». Орел, 1999.

Ермолов И.Г. Русское государство в немецком тылу: История Локотского самоуправления, 1941–1943. М., 2009.

Ермолов И.Г., Дробязко С.И. Антипартизанская республика. М., 2001. [Цитируется по электронному варианту, размещенному на сайте rona.org.ru].

Жуков Д.А., Ковтун И.И. 29-я гренадерская дивизия СС «Каминский». М., 2009.

Земсков В.Н.  Репатриация советских граждан и их дальнейшая судьба, 1944–1956 // Социологические исследования. 1995. № 5.

Земсков В.Н.  Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М.:, 2005.

Зубкова Е.Ю.  Прибалтика и Кремль, 1940–1953. М., 2008.

История Латвии. ХХ век / Д. Блейере, И. Бутулис, А. Зунда, А. Странга, И. Фелдманис; Предисл. В. Вике-Фрейберга, А. Пабрикс. Рига, 2005.

Кентій А.В. Українська повстанська армія в 1944–1945 рр. Киïв, 1999.

Ковальчук В.  Дiяльнicть ОУН(б) i Запiлля УПА на Волинi й пiвденному Полiссi, 1941–1944 рр. Торонто; Львiв, 2006.

Ковба Ж. Людянiсть у безоднi пекла: Поведiнка мiсцевого населення Схiдноï Галичини в роки «остаточного розв’язаня єврейського питання». 3-е видання, випр. и дОп. Киïв, 2009.

Кокурин А.И.  Органы НКВД — МВД СССР по борьбе с вооруженным националистическим подпольем (Западная Украина и Белоруссия, Латвия, Литва и Эстония), 1939–1953 // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. М., 2007. Т. 3.

Кокурин А.И., Петров Н.В.  НКВД — НКГБ — «Смерш»: Структура, функции, кадры // Свободная мысль. 1997. № 9.

Косик В. Гарвард патронує ненаукові методи історичного дослідження // Украïнський визвольний рух. Львiв, 2003. Зб. 1.

Круглов А. Львов, июль 1941: Начало уничтожения // Голокост i сучаснiсть (Киев). 2003. № 5.

Круглов А. Погромы в Восточной Галиции летом 1941 г.: организаторы, участники, масштабы и последствия // Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы: Материалы международной научной конференции (Москва, 26–28 апреля 2010 года). М., 2010.

Курило Т.  Сила та слабкiсть украïнського нацiоналiзму в Києвi пiд час нiмецької окупацiї (1941–1943) // Украïна модерна. 2008. № 2.

Курило Т., Химка I. Як ОУН ставилася до євреїв? Роздуми над книжкою Володимира В\'ятровича // Украïна модерна. 2008. № 2.

Лаар М.  Эстония во Второй мировой войне / Пер. с эстонск. С. Карм. Таллинн, 2005.

Макаров В., Христофоров В. Дети генерала Шмидта: Миф о «Локотской альтернативе» // Родина. 2006. № 10.

Макарчук С. Втрати населення на Волинi у 1941–1947 рр. // Незалежний культурологiчний часопис «Ï». 2003. № 28.

Мальгин А.В. Партизанское движение Крыма и «татарский вопрос», 1941–1944. Симферополь, 2008.

Масловський В. Трагедія галицького єврейства. Львів, 1997.

Михаленок И. Отношение Украинской повстанческой армии к евреям: свидетельства очевидцев // Проблемы еврейской истории: Материалы научных конференций Центра «Сэфэр» по иудаике. М., 2009. Ч. 2.

Наконечний В. Волинь — криваве поле вiйни. Тернопiль, 2006.

Население России в ХХ веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2.

Нахманович В.  Буковинський курінь і масові розстріли євреїв Києва восени 1941 р. // Український історичний журнал. 2007. № 3.

Нахманович В.  До питання про склад участникiв каральних акцiй в окупованому Києвi (1941–1943) // Друга свiтова вiйна i доля народiв України. Киïв, 2007.

Никольський В.М.  Репресивна дiяльнiсть органiв державноï безпеки СРСР в Украïнi (кiнець 1920-х — 1950-тi рр.): Iсторико-статистичне дослiдження. Донецьк, 2003.

Органiзацiя украïнських нацiоналiстiв i Украïнська повстаньска армiя: Фаховий висновок робочоï групи iсторикiв при урядовiй комiciï з вивчення дiятельностi ОУН i УПА. Киïв, 2005.

Партизанское движение: По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Военно-исторический очерк. М., 2001.

Патриляк I.К.  «Еведенцiйнi картки» УПА як статистичне джерело // Украïнський визвольний рух. Львiв, 2006. Зб. 6.

Полiщук В.В.  Гiрка правда: Злочиннiсть ОУН-УПА (Сповiдь украïнця). Торонто; Варшава; Киïв, 1995.

Полян П.М.  Депортация советских граждан в Третий рейх и их репатриация в Советский Союз // Материалы по истории Русского Освободительного Движения. М., 1999. Вып. 4.

Попов А.Ю. НКВД и партизанское движение. М., 2003.

Прусин А. Украинская полиция и Холокост в генеральном округе Киев, 1941–1943: Действия и мотивация // Голокост i сучаснiсть (Киев). 2007. № 1.

Рибак А.І. Українська держава у планах ОУН (1939-й — 1950-ті роки): Історико-політологічний аналіз. Острог, 2007.

Семиряга М.И.  Коллаборационизм: Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000.

Таннберг Т.  Политка Москвы в республиках Балтии в послевоенные годы (1944–1956): Исследования и документы. Тарту, 2008.

Трофимович В. Роль Нiмеччини та СССР в украïньско-польському конфлiктi 1934–1945 рр. // Незалежний культурологiчний часопис «Ï». 2003. № 28.

Феррети М. Сталин умер вчера… А действительно ли умер Сталин? // Советская историография. М., 1996.

Фостий I. Дiятльнiсть ОУН на Буковинi у 1940–1941 рр. // З архівів ВУЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. 2000. № 2–4. [Цитируется по электронному варианту, размещенному на официальном сайте Службы безопасности Украины,

sbu.gov.ua].

Фрiдман Ф. Винищення львiвських євреїв // Незалежний культурологiчний часопис «Ï». 2009. № 58.

Химка I. Воєннi злочини: бiла пляма у колективнiй пам’ ятi пiвнiчноамериканської української дiяспори // Украïна модерна. 2006. № 10.

Химка I. Достовірність свідчення: Реляція Рузі Ваґнер про львівський погром влітку 1941 р. // Голокост i сучаснiсть (Киев). 2008. № 2.

Холокост на территории СССР: Энцкилопедия / НПЦ «Холокост»; Под ред. И.А. Альтмана. М., 2009.

Хонигсман Я. Документы катастрофы из фондов Государственного архива Ивано-Франковской области (Фонд Р-98, опись 1, дело 13) // Дайджест-Е. 2007. № 1.

Чуев С.Г. Проклятые солдаты: Предатели на стороне III рейха. М., 2004.

Чуев С.Г. Спецслужбы Третьего рейха. СПб., 2003. Кн. 1–2.

Шайкан В.О.  Колаборацiонiзм на територiї рейхскомiсарiату «Україна» i вiйськової зони в роки Другої свiтової вiйни: Монографiя. Кривий Рiг, 2005.

Шнеер А. Плен: Советские военнопленные в Германии, 1941–1945. М.; Иерусалим, 2005.

Berkhoff K.C., Carynnyk M. The Organization of Ukrainian Nationalists and its Attitude toward Germans and Jews: Yaroslav Stets’ko’s 1941 Zhyttiepis // Harvard Ukrainian Studies. 1999. № 3–4.

Boll В. Zloczow, Juli 1941: Die Wehrmacht und der Beginn des Holocaust in Galizien // Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft. 2002. № 10.

Boll В. Zloczow, July 1941: The Wehrmacht and the Beginning of the Holocaust in Galicia: From a Criticism of Photographs to a Revision of the Past // Crimes of War: Guilt and Denial in the Twentieth Century. New-York, 2002.

Carynnyk M. «Jews, Poles, and other scum»: Ruda Rуżaniecka, Monday, 30 June 1941. Paper prepared for the Fourth Annual Danyliw Research Seminar in Contemporary Ukrainian Studies, Ottawa, 23–25 October 2008.

Carynnyk M. The Palace on the Ikva: Dubne, September 18th, 1939 and June 24th, 1941 // Shared History — Divided Memory. Jews and Others in Soviet-Occupied Poland, 1939–1941. Leipzig: Universitдtsverlag, 2007.

Carynnyk M. The Zolochiv Pogrom of 1941: Paper prepared for the forty-first national convention of the American Association for the Advancement of Slavic Studies, Boston, 12–15 November 2009.

Grachova S. Unknown Victims: Ethnic-Based Violence of the World War II Era in Ukrainian Politics of History after 2004: Paper prepared for the Fourth Annual Danyliw Research Seminar in Contemporary Ukrainian Studies, Ottawa, 23–25 October 2008.

Dallin A. The Kaminsky Brigade: A Case-Study of Soviet Disaffection // Revolution and Politics in Russia: Essays in Memory of B. I. Nikolaevsky. Bloomington, 1972.

Dieckmann C., Suћiedėlis S. Lietuvos ћydų persekiojimas ir masinės ћudynės 1941 m. vasarą ir rudenį: Љaltiniai ir analizė = Dieckmann C., Suћiedėlis S. The Persecution and Mass Murder of Lithuanian Jews during Summer and Fall of 1941: Sources and analysis. Vilnius: Margi raљtai, 2006. (Totalitarinių reћimų nusikaltimai Lietuvoje. Nacių okupacija. III tomas = The Crimes of the totalitarian regimes in Lithuania. The Nazi occupation. Vol. III).

Dieckmann C., Tolrikis V., Zizas R. Karo belaisvių ir civilių gyventojų ћudynės Lietuvoje, 1941–1944 = Dieckmann C., Tolrikis V., Zizas R. Murders of Prisoners of War and of Civilian Population in Lithuania, 1941–1944. Vilnius: Margi raљtai, 2006. (Totalitarinių reћimų nusikaltimai Lietuvoje. Nacių okupacija. II tomas = The Crimes of the totalitarian regimes in Lithuania. The Nazi occupation. Vol. II).

Finder G.N., Prusin A.V. Collaboration in Estern Galicia: The Ukrainian Auxiliary Police and the Holocaust // East European Jewish Affairs. 2004. № 2.

Нeer H. Blutige Ouverture: Lemberg, 30 Juni 1941: Mit dem Einmarsch der Wehrmachttruppen beginnt der Judenmord // Der Zeit. 2001. № 26.

Himka J. -P. Ethnicity and the Reporting of Mass Murder: Krakivs’ki visti, the NKVD Murders of 1941, and the Vinnytsia Exhumation. Typescript, 2008.

Himka J.-P. Ukrainian Collaboration in the Extermination of the Jews during the Second World War: Sorting Out the Long-Term and Conjunctural Factors // The Fate of the European Jews, 1939–1945: Continuity or Contingency. New York, Oxford, 1997.

Kruglov A. Jewish Losses in Ukraine, 1941–1944 // The Shoah in Ukraine. History, testimony, memorialization. Bloomington; Indianapolis, 2008.

Laar M. Eesti leegion sõnas ja pildis = Laar M. The Estonian legion in words and pictures. Tallinn, 2008.

Michlic J. The Soviet Occupation of Poland, 1939—41, and the Stereotype of the Anti-Polish and Pro-Soviet Jew // Jewish Social Studies: History, Culture, Society. 2007. № 3.

Motyka G. Ukraińska partzyantka, 1942–1960: Dyiałalność Organizacji Ukraińskich Nacjonalistуw i Ukraińskiej Powstańczej Armii. Warszawa, 2006.

Poliszczuk W. Dowody zbrodni OUN i UPA. Toronto, 2000.

Prus E. Holocaust po banderowsku. Wrocław, 2001.

Roosi R. Repatriations to Estonia and repatriation policy in ESSR 1944–1945 // Estonia, 1940–1945: Reports of Estonian International Commission for the investigation of crimes against humanity / Ed. by T. Hiio. Tallinn, 2006.

Truska L., Vareikis V. Holokausto prielaidos: Antisemitizmas Lietuvoje (XIX a. antroji pusė — 1941 m. birћelis) = Truska L., Vareikis V. The Preconditions for the Holocaust: Anti-Semitism in Lithuania (second half of the 19th century — Junt 1941). Vilnius: Margi raљtai, 2004. (Totalitarinių reћimų nusikaltimai Lietuvoje. Nacių okupacija. I tomas = The Crimes of the totalitarian regimes in Lithuania. The Nazi occupation. Vol. I).

Вятрович В. Как создавалась легенда о Nachtigall // Зеркало недели (Киев), 16–22.02.2008.

Вятрович В. Украинско-еврейские буржуазные националисты: Об украинско-еврейском сотрудничестве в борьбе за независимую Украину // Украинская правда, 23.01.2008.

Высоцкий С. «Нахтигаль»: предатели, преступники, герои // «Газета 24» (Киев), 27.02.2008.

Грачова С. Вони жили серед нас? // Критика. 2005. № 4.

Їльґе В. Змагання жертв // Критика. 2006. № 5.

Ковба Ж. У пошуках власної відповідальности // Критика. 2005. № 9.

Марко Царинник: Історична напівправда гірша за одверту брехню // Левый берег (Днепропетровск), 05.11.2009.

Кулик В. Неуникний Бандера // Критика. 2010. № 3–4.

Портнов А. Контекстуалізація Степана Бандери // Критика. 2010. № 3–4.

Резолюция Международного антифашистского движения «О ситуации в Украине», г. Рига, Латвия, 16 марта 2010 г. Электронный ресурс: http://www.wcrj.org/resolution/detail.php?ID=794

Русначенко А. Не про пiдручники йдеться // Критика. 2007. № 3.

Снайдер Т. Фашистський герой у демократичному Києві // Критика. 2010. № 3–4.

Тайна украинского батальона «Нахтигаль» // RUpor.info, 06.02.2008.

Царинник М. Золочів мовчить // Критика. 2005. № 10.

У Службі безпеки України відбулись Громадські історичні слухання «Звинувачення проти «Нахтігалю» — історична правда чи політичні технології» // SBU.gov.ua, 06.02.2008.

Україністи та Бандера: розбіжні погляди. Зенон Когут — Іван Химка // Критика. 2010. № 3–4.

Юхновский И. Об идеологии и политике Украинского института национальной памяти // Зеркало недели, 27.10–02.11.2007.

Himka J.-P. True and False Lessons from the Nachtigall Episode // BRAMA, 18.03.2008.

Himka J.-P. Be wary of faulty Nachtigall lessons // Kyiv Post, 27.03.2008.

Motyl A. Difficult Task Defining Bandera’s Historic Role // The Moscow Times, 11.03.2010.

Rutkowska А., Stola D. Fałszywy opis, prawdziwe zbrodnie // Rzeczpospolita, 19.05.2007.

SWC urges Council of Europe to condemn Ukrainian for rabid antisemitic outrburst that defamed Simon Wiesenthal and victims of the Shoah // Wiesenthal.com, 27.12.2007.

Дюков А.Р.  Второстепенный враг: ОУН, УПА и решение «еврейского вопроса» / Фонд «Историческая память». М., 2009.

Дюков А.Р.  Истребительная политика нацистов на оккупированной советской территории: Направления исследования // Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Опыт изучения и преподавания. М., 2005.

Дюков А.Р.  Милость к падшим: Советские репрессии против нацистских пособников // Великая оболганная война — 2: Нам не за что каяться! М., 2008.

Дюков А.Р.  Милость к падшим: Советские репрессии против нацистских пособников в Прибалтике / Фонд «Историческая память». М., 2009.

Дюков А.Р.  Миф о геноциде: Репрессии советских властей в Эстонии (1940–1953) / Предисловие С. Артеменко. М., 2007.

Дюков А.Р.  Организация украинских националистов // Холокост на территории СССР: Энциклопедия. М., 2009.

Дюков А.Р.  «Польский вопрос» в планах ОУН(Б): От насильственной ассимиляции к этническим чисткам // Забытый геноцид. «Волынская резня» 1943–1944 годов: Документы и исследования. М., 2008.

Дюков А.Р.  Советские репрессии против прибалтийских коллаборационистов Гитлера: Новые документы // Русский сборник: Исследования по истории России. М., 2008. Т. 5.

Дюков А.Р.  Украинская повстанческая армия // Холокост на территории СССР: Энциклопедия. М., 2009.

Дюков А.Р. Управление партизанскими силами: Ведомственные структуры по организации и управлению партизанским движением (июнь 1941 — лето 1942 гг.) // Старинов И. Г. Заместитель по диверсиям. М., 2005.

Дюков А.Р.  Die Aktion Kaminskiy: Локотское «самоуправление» и создание бригады РОНА // Мифы Великой Отечественной. М., 2008. С. 147–193.

Djukov A. Deporteerimished Eestis: Kuidas see toimus tegelikult. Tallinn, 2009.