«Эй, Гартон, тебя кто-то обидел? Наверное, обидел, а еще ты просто зол, потому что все это похоже на личную месть. Личную месть религии».

Мне часто приходилось слышать такое. Это неправда.

Когда был анонсирован выход этой книги, интернет переполнился сообщениями, в которых обсуждалось мое отношение к религии: «Гартон снова исходит на говно!»

Это тоже неправда. Я никогда и не переставал.

За три последних десятилетия в своих романах и рассказах я описал множество отвратительных вещей. В моем первом романе, который называется «Соблазнение», есть сцена секса между мужчиной и женщиной: зубастые гениталии девушки сначала откусывают половой орган любовника, а затем и вовсе съедают несчастного. В «Девушках из шоу» парень приходит на мерзкое пип-шоу и засовывает свой член в «дыру славы», а существо по другую сторону дыры, оказавшееся вампиром, прокусывает его и высасывает всю кровь жертвы. В «Осени распятия» человек с языком длиной в три фута делает оральный аборт молодой девчушке и съедает плод. Многим запомнились сцена из «Торговых тайн» с колючей клизмой или пытки и убийства детей в романе «Скованные». В рассказе «Наживка» рыбак использует детей в качестве приманки. Читатели ничего не имели против.

Но стоит только моей прозе обратиться к теме религии, как тут же раздаются голоса: «Похоже, Гартон, у тебя проблемы с религией. Не лучше ли тебе разобраться с этими проблемами наедине с собой и перестать оскорблять чувства верующих?»

Что ж, давайте разберемся.

Мне кажется, есть смысл предварить этот небольшой сборник вступлением, где я постараюсь объяснить свое отношение к церкви и вкратце описать собственный опыт общения с ней — пусть это и вызовет очередной шквал гневных писем.

Когда меня спрашивают, почему я пишу в жанре «хоррор» — а такое мне тоже приходится слышать часто — я всегда отвечаю: потому что я вырос в семье адвентистов Седьмого дня. И ни капли не шучу. Детство в среде адвентистов (или, как я их называю, «садвентистов») практически целиком состоит из страха, чувства вины и ненависти к самому себе — собственно, на детство времени почти не остается. В моем случае все усугубилось тем, что я был… ну, скажем так, проблемным ребенком. Мне нравилось все, что нравиться не должно: фильмы (особенно страшные), телешоу (особенно страшные), книги (особенно страшные) и комиксы (страшные, само собой). Кроме того, у меня наблюдались две склонности, мало совместимые с любой религиозной доктриной: думать и задавать вопросы. Для полноты картины нужно понимать, что я учился в адвентистской школе, где привычка думать и задавать вопросы неминуемо вела к неприятностям.

Я не видел в религиозном обучении никакого смысла. Изучали мы по большей части Библию — которая стала, если честно, моим первым настоящим соприкосновением с жанром ужасов. Преподаватели любили давать нам задания типа «прочитайте вот этот отрывок», и я совершил большую ошибку: прочитал больше, чем было задано. Истории, которые преподносились нам как удивительные и чудесные, на самом деле оказались историями ужасающими, а Бог — любящий и милосердный, по уверениям учителей — на самом деле был кровожадным садистом и психопатом. Когда я попросил преподавателей объяснить эти парадоксы, они сказали, что со мной что-то не так. Позже я понял, что это был прекрасный способ заткнуть мне рот. Что, впрочем, не мешало мне думать. Размышления и написание дающих эмоциональную разрядку историй позволили мне сохранить рассудок (во всяком случае, большую его часть).

Мои интересы говорили о том, что за мою душу всерьез взялся дьявол, и когда я был не в силах пропустить новый фильм, или новую книгу, или новый выпуск комиксов, всем, включая моих родителей, становилось очевидно: со мной что-то чертовски не так. Мои лучшие друзья часто отчитывали меня за то, что я недостаточно сильно сопротивляюсь своим демоническим наклонностям… и говорили, что все равно любят меня. Это все равно, которым неизбежно заканчивались подобные проповеди, должно было укреплять доверие между нами. Оно означало: несмотря на то, что я дефективный и глубоко испорченный, эти люди продолжают любить меня, потому что они христиане. Разумеется, все это было неправдой — но они не уставали все это повторять.

Когда опубликовали мой первый роман, я все еще жил в садвентистской деревушке в Напа Валли. Этот культ неодобрительно относится к художественной литературе любого рода, чего уж говорить об «ужастиках» — еще один парадоксальный факт, учитывая то, что основан он на старейшем романе ужасов, разошедшимся огромным тиражом по всему миру. Со мной перестали разговаривать друзья. По деревне поползли мерзкие слухи, я стал известен как «тот дьяволопоклонник» — хотя, понятное дело, никакому дьяволу я не поклонялся. Мне начали поступать звонки с угрозами. На мой дом напали вандалы. Как-то раз меня даже пытались убить. Так что я переехал. Когда родители узнали о моем решении, то очень расстроились: им казалось, что я буду плохо отзываться о нашей общине. «Ты не можешь винить в этом церковь! — кричала моя мама. — Это был какой-то безумец, а не церковь целиком!» А потом она добавила: «Кроме того, посмотри на себя». Я рос уважительным сыном и прилежным учеником, принимал участие во всех церковных начинаниях, ни разу не попадал в неприятности с законом — и все это случилось только лишь из-за фильмов, книг и телешоу.

Первые годы самостоятельной жизни дались мне нелегко. Для меня лично они были мрачными, саморазрушительными… и вместе с тем необычайно плодотворным с творческой точки зрения. Когда с малых лет тебе твердят, что с тобой что-то не так, что ты плохой человек, поневоле растешь с верой в это. А когда с тобой перестают общаться друзья, когда кто-то стреляет в тебя лишь потому, что ему не нравится твой роман — что ж, это тоже не способствует росту самоуважения. Меня засосал предсказуемый водоворот депрессии, самобичевания и алкоголя.

Тогда, признаю, я был зол и обижен. Вспоминая то время, я склоняюсь к мысли, что у меня было на то полное право. Впрочем, это было плохое время. В какой-то момент я понял, что если не убью себя сам, злость на тех, кто отнесся ко мне несправедливо, сделает это за меня. И тогда я принялся отстраивать свою жизнь заново. Это был нелегкий и долгий — занявший годы — путь, во время которого я избавился от тяги к спиртному, постарался очиститься от бессмысленного гнева и принял себя таким, какой есть. Интересно, что последняя часть была самой трудной. Я был запрограммирован ненавидеть себя, и даже теперь случаются дни, когда в моей голове раздается тихий шепот, рассказывающий о том, каким неприятным созданием я являюсь. Но я научился посылать этот шепот в жопу, и впервые, пожалуй, живу счастливой жизнью. Однако то, что я счастлив, не значит, что я все забыл.

Изнасилованная женщина тоже проходит через период злости и обиды. Потом в какой-то момент она понимает, что изнасилование — широко распространенная проблема, коснувшаяся многих, причем речь идет не только о непосредственных жертвах, но и о их близких и друзьях. Она может даже спрятать свой гнев глубоко внутри и начать помогать другим людям, пострадавшим от изнасилования — бороться с этой проблемой на уровне города, штата, даже страны в целом. Ее действия будут восприняты сугубо положительно, ее деяния назовут достойными уважения, она безусловно получит всестороннюю и всемерную поддержку.

Но если мы внесем в эту схему лишь одно изменение — заменим термин «изнасилование» на термин «религия» — ситуация коренным образом изменится. Это происходит потому, что нам всем промыли мозги, и мы искренне считаем, что религию нельзя критиковать. Что к ней нельзя предъявлять претензии. Нас убедили в том, что религия целиком и полностью положительна, что она необходима нашему обществу как источник морали. Ничего из этого, конечно же, не является правдой. Религия преследует лишь три цели: реклама, пропаганда и самозащита. Разумеется, церковные деятели называют их другими словами: «благотворительность», «любовь», «помощь», «спасение» и «миссионерство». Большая часть так называемых «благих дел» подпадает под категорию рекламы и пропаганды.

Приходилось ли вам бывать на христианских кухнях или в их приютах для бездомных? Еда и крыша над головой здесь дается в нагрузку к проповедям и религиозным обрядам. Степень вовлечения варьируется в зависимости от заведения — где-то дело ограничивается проповедью, где-то вас заставят прочесть молитву — но обращение в веру не останавливается ни на секунду. Самореклама и спекуляция на нуждах людей, попавших в непростую жизненную ситуацию, для церкви всегда была важнее настоящей помощи. Сама по себе помощь, строго говоря, всегда была в нижней части ее списка приоритетов. Вот прекрасный пример.

Христианская благотворительная организация в моем районе испытывает нужду в продуктах питания и неспособна прокормить всех, кто обращается к ней за помощью — настоящей помощью. Но когда члены легального, действующего на абсолютно законных основаниях «Общества получающих марихуану по медицинским показаниям» решили передать этой организации огромное количество коробок с едой, та отказалась… по той лишь причине, что ее руководитель по религиозным причинам выступает с резкой критикой марихуаны. Вместо того, чтобы принять пожертвование и получить возможность оказать помощь большему количеству бездомных, директор приюта отказался от него — потому что считал, будто Иисус был против марихуаны — а бездомные остались без еды (в Библии вы не найдете ни слова против марихуаны, и, хочу заметить, она сама по себе выглядит так, словно написана под воздействием мощных галлюциногенов). Таким образом провозглашенная цель деятельности приюта — «помочь бездомным» — оказалась вовсе не целью. Никогда ею не была. Когда эта история получила огласку в СМИ, распорядитель приюта воспользовался представленной возможностью и обрушился с критикой на сторонников использования марихуаны в медицинских целях, заявив, что отказался от такого пожертвования не только потому, что это вопрос морали, но и потому, что сам Господь велел ему так поступить. Реклама и пропаганда.

Недавно в Чили 33 шахтера оказались заблокированными в обрушившейся шахте. Спасатели и волонтеры сутками работали в завале, чтобы освободить пленников. Местная конгрегация, тем временем, молилась. Ее члены не участвовали в спасении, не работали на завалах, не были в числе волонтеров. Они молились. Пастор местной церкви Адвентистов седьмого дня, кстати, все же сделал кое-что: он, называвший себя «инструментом божиим», распорядился спустить заваленным шахтерам миниатюрные библии и лупы. Когда рабочих в конце концов освободили, церковные общины в Чили начали спорить, благодаря чьим же молитвам их удалось спасти. По всему миру СМИ отдавали дань уважения спасателям и волонтерам, чья самоотверженная работа сохранила десятки жизней — а в США, самой религиозной стране земного шара, это спасение в новостях называлось «чудом», а ведущие радостно воспевали «услышанные молитвы». 21 августа 2010 года на сайте Adventist.org появилась заметка под названием «Заваленные шахтеры узрели Свет Слова на страницах миниатюрного Писания». В ней раскрывается истинная причина, побудившая пастора спустить в завал библии: «В результате этой акции церковь укрепила свое влияние в районе, примыкающем к шахте, и является теперь «духовным маяком» для всех ее работников». Реклама и пропаганда.

Когда церковь посылает миссионеров в страны Третьего мира с «помощью», эта помощь заключается в раздаче бедному, голодающему, больному населению библий и обращению его в христианство. Пища и медикаменты распространяются под тот же аккомпанемент проповедей и молитв. Слышали ли вы хотя бы об одной стране Третьего мира, справившейся с бедностью и голодом благодаря религиозным организациям? Нет. Потому что таких случаев не было. Никогда. Но как часто вы слышите о миссионерах, несущих этим беднягам слово Божье? Вы слышите об этом потому, что ничего другого они не делают. Реклама и пропаганда.

Ах да, что насчет третьего пункта — самозащиты? Сегодня мы знаем, что на протяжении долгого времени священники католической церкви занимались тем, что насиловали детей — а сама церковь всеми силами защищала насильников. Этот скандал — в ходе которого церковь пытается отвлечь общественное внимание с помощью сомнительных фокусов вроде «прощения The Beatles» и обвинений, что в этом ужасном, до сих пор безнаказанном преступлении виновны те, кто впервые о нем заговорил — лучшее, что случалось с протестантами со времен изобретения ужина вскладчину. Он позволяет не замечать того факта, что в протестантских общинах и школах происходит ровным счетом то же самое, и церковь точно так же пытается это скрыть. Вместо того, чтобы передать насильников властям, церковь переводит их из округа в округ, из школы в школу, а семьям жертв затыкает рот аргументом «Божьей воли» — что, само собой, прекращает любую дискуссию, потому что не будете же вы оспаривать Божью волю? Это помогает скрывать преступления и не выносить сор из избы, это помогает поддерживать репутацию церкви — не важно, протестантской или католической. И это лишь один пример того, как церковь готова до последнего защищать себя любой ценой.

А как насчет увечий, которые религия наносит личности? Например, детям, которым говорят, что они черви в глазах Божьих, если не приняли Иисуса Христа и не следуют всем церковным правилам, какими бы глупыми и искусственными они не были? Детям, которые растут в страхе перед богом, и перед дьяволом, и перед глубинами ада, и перед концом света? Тинейджерам, которых называют богомерзкими грешниками лишь за то, что у них возникают вопросы по поводу того бессмысленного бреда, что религия требует принимать на веру, или за то, что в их телах происходят неизбежные биологические изменения, вызывающие совершенно естественные нужды и потребности? Взрослым, которых осыпают проклятиями лишь потому, что они люди и иногда способны совершать ошибки, или потому, что придерживаются нетрадиционной сексуальной ориентации — то есть из-за того, что они любят не так, как надо? Целым семьям, распавшимся из-за идиотских правил, описанных в древних книгах, пересмотренных, переписанных и интерпретированных ad nausemam многочисленными демагогами — книгах, которые не имеют ничего общего с реальной жизнью на планете Земля в двадцать первом веке?

Если бы я не писал это в одиночестве, сидя за столом в собственном офисе, а пытался дискутировать с живым оппонентом, то где-то страниц пять назад меня бы спросили: «За что вы так ненавидите христиан?» Вариант старого вопроса: «Как давно вы перестали бить свою жену?»

Я не испытываю ненависти к кому-либо. Я испытываю величайшее уважение к жизни, к человечеству, к личности, и я не испытываю ненависти к кому-либо. Но поскольку я уважаю человеческую жизнь, я ненавижу религию. Все религии. Здесь, в Соединенных Штатах, доминирует христианство, так что любая религиозная дискуссия по умолчанию сводится к обсуждению христианства. Но я последователен. Я выступаю против любой религии, поскольку, как и виды рака, они могут называться по-разному, но ведут себя одинаково — они все вредны, и все заняты единственным, на что способны: распространяются. Религиозные люди любят повторять: «Не стоит ненавидеть грешника — ненавидеть нужно лишь грех». Поэтому я ненавижу религию, а не религиозных людей. Я ненавижу, то, что она с ними делает, во что она их превращает, ненавижу боль, страдания и разрушения, которые она несет.

Я пережил все это — в семье, в личной и творческой жизни. Я лично знаю множество людей, тяжко травмированных (зачастую непоправимо) религией. Я вижу, какой вред она ежедневно наносит моему городу, моему штату, моей стране, всей планете — и нужно вовсе не обладать совестью, чтобы молчать об этом. Чем старше я становлюсь, тем более срочной мне видится эта проблема — потому что религия иррациональна, она инфицирует правительства, а правительства контролируют страны, а у стран есть ракеты и бомбы, и нет значения, какими благочестивыми намерениями будет руководствоваться тот, кто нажмет на кнопку.

Короче говоря, обижен ли я? Нет. Я давно избавился от чувства обиды. Зол ли я? Так точно, вы чертовски правы. Я злюсь, потому что большая часть населения моей страны отказывает кому-то в общих правах из-за того, что им так велит религия. Я злюсь, потому что вижу, как отделение церкви от государства, четко прописанное в нашей конституции, регулярно нарушается людьми как в правительстве, так и вне его. Я злюсь, потому что вижу: самая разрушительная и дегуманизационная сила на планете скрывается под фальшивой маской доброты, морали и мира и не допускает никакой критики в свой адрес. Тем, кто скажет, что злость не бывает конструктивной, я отвечу: чушь. Верно дозированная злость — необычайно ценная и продуктивная эмоция. Злость помогла справиться с рабством, дала возможность женщинам голосовать и прекратила на моей памяти по меньшей мере одну несправедливую войну. Иногда злость полезна.

Я не стану извиняться за то, что написал — хотя это заявление и не остановит тех, кто будет требовать от меня извинений. Этих-то я никогда не разочаровывал. Мне иногда говорят, что мои взгляды слишком агрессивны, что я должен держать их при себе. Что ж, многое в жизни пугает. Меня, например, пугает тот факт, что я, по идее, должен жить в светском государстве, которое не признает господства одной религии над другой, которому дороги граждане всех вероисповеданий — включая тех, у кого вероисповедания нет вовсе — но не проходит и дня, чтобы религию не швыряли мне в лицо, как пирог в плохой комедии. Люди постоянно твердят мне, безо всякого злого умысла, что Иисус любит меня, что они будут за меня молиться, что Бог по какой-то причине рассержен — я даже чихнуть не могу без их «благослови тебя господь». Теле-евангелисты проклинают, пугают, угрожают и клянчат деньги. Церкви покупают рекламное время и рассказывают мне, почему я должен к ним придти. Несмотря на конституционный запрет, современные политики и рта не могут раскрыть без упоминания Господа, десяти заповедей или демонстрации своего истинно христианского поведения. Даже если я запрусь дома, выключу радио и телевизор — все равно мне не спастись от людей, вооруженных библиями и религиозными брошюрами, ломящимися ко мне на порог с бальзамом от всех недугов и решением всех проблем. А когда я сообщаю им, что вообще-то они как раз и есть одна из моих проблем, эти люди ведут себя так, словно я поступил грубо и некрасиво, и бегут от меня прочь со всех ног. Когда все это изменится, я буду держать свои мысли при себе. А до тех пор — как сказал один юморист: «Таковы уж мои шутки, ребята. Вам не обязательно смеяться над ними, но если вы не хотите их слушать — выход в задней части клуба».

К слову говоря, из почти четырех десятков моих романов и повестей наберется едва ли с полдюжины, где я критикую религию. Тем не менее, одной из основных претензий ко мне до сих пор является то, что я якобы «по непонятным причинам ненавижу христиан» (людей не смущает тот факт, что многие отважные, любящие, героические персонажи моих произведений зачастую убежденные христиане). Частота этих обвинений невероятно диспропорциональна количеству моей прозы, в которой я говорю о религии в целом и христианстве в частности. Это происходит потому, что религия слишком долго вбивала в наши головы, что любая критика, любая попытка ограничить ее стремление управлять всеми вокруг — даже теми, кто не имеет ни веры, ни стремления ее обрести — это табу.

Это табу из тех, что должны быть разрушены, и смиренное молчание тут не поможет.