<p>Эрих Гимпель</p> <p>ШПИОН ДЛЯ ГЕРМАНИИ</p>

* * *

Мне стукнуло сорок пять лет, семь месяцев и шесть дней. В кармане четыреста двадцать четыре доллара двадцать четыре цента. Вот уже шесть дней, как я на свободе: выпущен из тюрьмы по амнистии и выдворен из Соединенных Штатов, хотя вообще-то я должен был бы сидеть еще девятнадцать лет. Для Америки я оставался шпионом, в Германии же числился возвращенцем. К слову говоря, я должен был умереть девять лет и одиннадцать дней тому назад.

На палубу я выхожу лишь с наступлением темноты, поскольку не знаю, как разговаривать с людьми. Надо снова привыкать к окружающему миру. Ко времени, воздуху, деньгам и смеху.

На борт «Италии» я, еще в наручниках, поднялся в сопровождении громадного негра по грузовому трапу. Он запер меня в детской комнате, с безразличием отсчитал положенные мне деньги, бросил мои документы и, дождавшись второго сигнала об отплытии корабля, снял наручники. Подобные меры предосторожности были приняты для того, чтобы я не смог вступить в контакт с представителями американской прессы. Да я этого и сам не хотел: кто бы поверил человеку, только что выпущенному из федеральной тюрьмы в Атланте, штат Джорджия?

Корпус пассажирского лайнера водоизмещением двадцать две тысячи тонн начал слегка вибрировать от работы машин. Черный верзила — чиновник миграционной службы — постоял несколько секунд у стены как раз между цветными фресками Белоснежки и семи гномов, затем сказал «о'кей» и, постучав вытянутым указательным пальцем себя по лбу, неторопливо вышел из помещения. Служба его на этом была закончена. Моя же новая жизнь только начиналась…

Я провел в детской комнате еще целый час, затем пришел стюард и проводил меня в общую каюту. За долгие годы пребывания под стражей я потерял былую уверенность. И все же принудил себя отправиться в бар, где заказал порцию виски. Как же недорого стоит это удовольствие, когда ты свободен! Бармен улыбнулся мне. Окружавшие меня люди не скрывали любопытства, заинтересовавшись моей судьбой. Ведь слухи распространяются быстро. Но слухи есть слухи: не касаясь нередко сути вещей, они мало что стоят.

Рядом со мной в баре сидела какая-то женщина. Я даже не обратил внимания на то, как она выглядела, поскольку, не видя длительное время ни одной женщины, даже позабыл, какими должны они быть. Она заговорила со мной, но из-за волнения я не понимал ни слова. Сам-то я и не осмелился бы начать с нею беседу.

Мы поднялись с нею на палубу. «Италия» была уже в открытом море. Дул легкий бриз. Облачность рассеялась, и стали видны звезды. В лунном свете серебрились гребни небольших волн. Корабельные машины работали почти беззвучно. Ветер играл волосами моей спутницы. Только теперь я отважился взглянуть на нее.

Она была недурна.

Я стоял у поручней лайнера и смотрел на звезды. И внезапно почувствовал, как все вдруг изменилось — и окружение, и мысли. Да и страхи куда-то исчезли. И я забыл на какое-то время то, чего нельзя никогда забывать: как снимал с меня мерку палач. Я не представлял себе более лица судьи, зачитавшего негромким голосом приговор: «Смерть через повешение». Я не помнил уже, как оба моих защитника, сделав все, что зависело от них, для моего оправдания, молча пожали мне в смущении руку и быстро ушли. Не думал я и о том, что являлся агентом номер 146, выполнявшим одно из самых фантастических заданий, возможных только в условиях войны, и находившимся с этой целью сорок шесть суток на борту подводной лодки «U-1230», совершившей переход через Атлантику и достигшей бухты Френчмен на побережье Северной Америки, несмотря на глубинные бомбы и самолеты противника.

— У вас болезненный вид, — произнесла моя спутница.

— Да, я чувствую себя неважно, — согласился я.

— Что-нибудь серьезное?

— Надеюсь, нет.

— Я сразу же заметила, что с вами что-то происходит, — продолжала она. — Думаю, вы очень одиноки.

— Так оно и есть, — подтвердил я.

Мы возвратились в бар. На моей спутнице было красное вечернее платье, на плечи накинута норковая горжетка. Выглядела она молодо и была, по всей видимости, богата. Она часто смеялась, — как же это хорошо, когда женщины смеются! Только сейчас я почувствовал себя действительно свободным, а ведь еще утром находился в следственной тюрьме Нью-Йорка в обществе воров, убийц и сутенеров. Итак, я свободен, жив и еду домой!

Домой, в Германию!

— А вы танцуете? — спросила она.

— Нет, — ответил я и хотел было объяснить причину, но так и не сумел подобрать нужных слов.

— Я так и думала, — сказала дама.

В баре мы пробыли еще с полчаса, после чего я направился в свою каюту. Заснуть я не мог, хотя меня и не поднимали, как обычно, каждые два часа для переклички.

Возвратившись на палубу, я дышал полной грудью соленым морским воздухом. Я попытался подсчитать, в который уже раз пересекал Атлантику, но сбился со счета. Абвер в течение долгих лет оплачивал все мои поездки, я же лишь менял чемоданы, страны, одежду и имена. Путешествуя специальным авиарейсом, в дипломатическом вагоне поезда или в отсеке подводной лодки, выделенной в мое распоряжение, я был то полковником, то генералом, то шведом, то американцем. Задания с каждым разом становились все сложнее и ответственнее. Вплоть до того, что некоторые из них были попросту безрассудными. И таким образом, шел я по дороге, ведущей в ад.

Никому еще не удавалось пройти ее безнаказанно…

* * *

После возвращения в каюту мне все же удалось уснуть. Но сон мой не был безмятежным: я, сам того не желая, вспоминал мельчайшие подробности своей последней агентурной поездки. Вспоминал, как по прибытии в Берлин доложился начальнику второго отдела главного управления Мюллеру. У него было розовое, почти круглое лицо, ухоженные руки, и от него пахло хорошим одеколоном. Разговор он начал, с трудом подыскивая слова:

— У меня тяжело на душе. Вероятность того, что вы пойдете на дно вместе с подводной лодкой, — девяносто процентов. С такой же долей уверенности можно сказать, что вас схватят при высадке на берег. Да и вероятность провала при выполнении задания ничуть не меньше. Прикиньте сами свои шансы: всего один на тысячу.

— Я это уже сделал, господин полковник, — произнес я.

— Я не буду в большой претензии, если вы возвратитесь с полдороги и доложите, что дело провалилось. Вы понимаете меня, Гимпель?

— Понимаю, и очень хорошо, господин полковник.

— Капитан Майер проводит вас до самого порта. Не знаю, что еще могу для вас сделать… Вся эта история — бред сумасшедшего, столь же безумная, как и сама война. Н-да…

Он пожал мне руку, отвернулся и стал смотреть в окно. Я вышел из кабинета. От руки пахло одеколоном. В моем распоряжении было еще шесть часов. От лица службы мне вручили бутылку настоящего виски…

На этом сон внезапно прервался. Было без четверти шесть — время подъема в тюрьме Атланты. Но ведь я был уже не там, а на борту «Италии». Еще не придя в себя, я был под впечатлением сна, и только через несколько минут до меня дошло, что я находился не в пути из Берлина в Нью-Йорк, а наоборот. Задание выполнено…

Я более не заключенный, так что можно не вставать: свободные люди в такую рань еще лежат в постели. Когда поднялся, попытался завязать галстук, но ничего не вышло. Пошел на завтрак с расстегнутым воротом рубашки. Вчерашняя дама ожидала меня. Красный цвет был, видимо, ее излюбленным.

На этот раз на ней было шерстяное платье. Как только я приблизился к ней, она протянула мне руку.

— Я вчера еще не знала, кто вы такой, — произнесла она. — Теперь знаю. Простите меня за глупые вопросы.

— Я рад, когда со мною говорят, — ответил я.

Я хотел бы рассказать ей откровенно о том, сколь беспомощным еще ощущаю себя, но подходящие слова не приходили мне на ум. Люди вокруг бесцеремонно меня разглядывали: газеты в погоне за сенсацией уже сделали свое дело, познакомив читателя с историей Гимпеля. Пока я находился в заключении, обо мне никто ничего не знал. А теперь — другое дело. У причалов нью-йоркского порта находилось сто пятьдесят американских репортеров. Правда, перехватить меня им не удалось. Тогда в ход пошли телеграммы со всех концов света с предложениями об интервью. У меня не было никакого опыта общения с газетами и издательствами. Мне хотелось покоя.

— Выйдем на палубу? — предложила дама, имени которой я не знал.

— Я не против, — проговорил я.

Я не знаю, осознавала ли она, что для меня значила прогулка с дамой по палубе, возможность разговаривать с ней, ожидать, когда она рассмеется, вдыхать запах ее духов, чувствовать ее рукопожатие.

Утром я посмотрел в зеркало и увидел, что здорово постарел. Седой как лунь, лицо бледное, кожа плотно обтягивала скулы. По свидетельству о рождении мне было сорок пять лет, в зеркале же я видел отражение человека значительно старше.

— Вы мистер Гимпель? — обратился ко мне один из штурманов «Италии». — Сегодня после обеда мы прибываем в английский порт Плимут. Английские газеты осаждают нас просьбами предоставить им возможность получить от вас интервью. Даете ли вы на это свое согласие?

— А это обязательно? — спросил я. В ответ он лишь пожал плечами.

— Хорошо, — сказал я, поняв, что дольше не смогу уклоняться от назойливых репортеров.

…Мы встретились в салоне для курения. На пресс-конференции присутствовали многие служащие «Италии».

В газетных сообщениях потом будет сказано, что я возвращался на этом корабле в Европу. Проезд оплатило американское правительство. Вот и все. О том, что мне было предоставлено место по туристскому классу (самому дешевому), речи, конечно, не будет.

Поскольку в многоместной каюте было очень шумно, я обратился к одному из помощников капитана с просьбой предоставить мне другое место. При этом по въевшейся в меня привычке произнес:

— Нельзя ли перевести меня в другую камеру, сэр? Он улыбнулся:

— Камер у нас нет. Может, сойдет другая каюта? Он пожал мне руку, и мы выпили с ним по рюмке водки.

Что же касается самой пресс-конференции, то английские репортеры были не столь назойливыми, как их американские коллеги.

— Хорошо ли проходило плавание?

— О да, — ответил я.

— Бывали ли вы прежде в Англии?

— Конечно.

— Ваше мнение?

— Прекрасная страна.

— А какое впечатление произвели на вас англичане?

— Очень симпатичные люди.

— Ненавидите ли вы Америку?

— Собственно говоря, нет.

Я решил ничего не говорить, отделываясь общими фразами, тем более что не знал, можно ли уже рассказывать им о своих былых делах или по-прежнему надо молчать. Поэтому даже самые искусные репортеры ничего от меня не добились.

Впрочем, в Плимуте были не только представители английских средств массовой информации, но и какой-то немецкий репортер, прилетевший туда по случаю пресс-конференции. Он начал преследовать меня еще до того, как мы прибыли в Англию. Чуть ли не каждый час меня вызывали в радиорубку для ведения с ним переговоров. И я с ужасом думал о том, что же ожидает меня в Гамбурге.

В заключение пресс-конференции мне были заданы еще некоторые вопросы.

— Доставляло ли вам удовольствие быть шпионом?

— Никоим образом.

— Были ли вы членом нацистской партии?

— Нет.

— Хорошо ли вы знали Гитлера?

В ответ я даже рассмеялся. Вот как себе представляют шпионов эти люди! Я был солдатом, как и другие мои соотечественники, разве только на другом, дьявольском фронте. И я не пошел на него добровольцем. Все мы служили у одного и того же ужасного хозяина — войны.

— Ожидают ли вас родители?

— Нет.

— А жена?

— Тоже нет.

— Куда вы думаете направиться?

— Пока еще не знаю.

— Всего доброго, — пожелали мне наконец репортеры…

До Гамбурга оставалось всего несколько часов хода. Мне хотелось сойти на берег незамеченным. В этом мне помогли помощники капитана. Не остался в стороне от моей затеи и Красный Крест. Немецкой студентке, возвращавшейся домой, был задан вопрос:

— Не согласились бы вы минут десять изображать фрау Гимпель?

По боковым сходням я покинул «Италию» под руку с нею. Необычная супружеская пара никому не бросилась в глаза. Лишь одна фотокорреспондентка успела сделать несколько снимков. Таким образом мне удалось избежать основной головной боли и сесть в машину Красного Креста. На ней я и был доставлен в лагерь для перемещенных лиц во Фридланде.

Я снова на родине. Мне были выданы паспорт возвращенца и некоторая сумма денег. Чтобы я немного пришел в себя, меня на несколько недель направили в дом отдыха в Марксцелле — небольшом местечке в Шварцвальде.

Ярко светит солнце. В свои права вступило позднее лето. По утрам в шесть часов я обычно направляюсь в лес. Люди дружественно приветствуют меня. По вечерам я сижу в ресторане «Марксцелльская мельница» и поглощаю форель, запивая ее мозельским вином. Вокруг тишина и покой. Большинство отдыхающих уже разъехалось. Некая дама из Карлсруэ восстанавливает свои силы после операции. Владелец кафе, парикмахер из Бонна и какой-то строительный подрядчик не знают, как убить время. Я уже начинаю привыкать ко всем этим людям.

На земле царит мир. Война давно закончена и осталась в прошлом…

Совершенно неожиданно у меня появилось желание описать свою историю, желание приоткрыть занавес с той части войны, о которой известно очень мало.

Я захотел изобразить безмолвную войну, в которой мне пришлось в течение долгих лет принимать довольно активное участие и которая едва не возвела меня на эшафот.

Следуя своему желанию, я расскажу, как было все на самом деле, как страдали и умирали вовлеченные в войну люди.

Моя история — история агента номер 146 абвера, вошедшего позднее в Главное управление имперской безопасности, — отражает время, которое никогда не должно повториться.

История эта, источающая ледяной холод, не только интересна, но и поучительна.

* * *

Она началась в Берлине в 1935 году, через два дня после того, как мне исполнилось двадцать пять лет. Я был радиоинженером. В Германии в то время уже полным ходом шло «оздоровление нации», сопровождавшееся многочисленными маршами и занятиями по строевой подготовке. Я же получил приглашение на работу в Перу: тамошняя немецкая фирма подыскивала молодого сотрудника в радиоотдел и остановилась на мне. Оставалось только получить разрешение управления призывного района.

О Южной Америке я мало что знал. Мне было лишь известно, что там очень жарко, что в тех краях растет кофе, а женщины разъезжают в громадных машинах и сказочно одеваются. Примерно в таком же духе высказался в беседе со мной и капитан из призывного управления.

— Вы еврей? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему вы хотите покинуть страну?

— По деловым соображениям. К тому же я намерен как можно лучше овладеть испанским и английским языками. Да и зарабатывать там буду весьма прилично.

Капитан, расхаживая возбужденно по комнате и покачивая головой, демонстрировал мне свою власть. После долгих размышлений он сказал наконец:

— Хорошо. Я вам верю. Можете ехать, если выполните два условия. Прежде всего вы должны дать клятвенное обещание, что не откажетесь от немецкого гражданства.

— А каково второе условие, господин капитан?

— Сразу же по прибытии в страну вы должны доложиться в немецкой дипломатической миссии в Лиме.

— Слушаюсь!

Валютное управление дало мне разрешение на вывоз десяти марок в качестве карманных денег. Проезд до Лимы был оплачен экспортно-импортной фирмой «Бюргер». Через Париж я выехал в Нормандию и сел в Ла-Рошеле на борт океанского лайнера «Орбита». Никогда более в своей жизни я не путешествовал столь беззаботно и весело.

Лима оказалась такой, какой я рисовал ее себе в безудержных фантазиях.

Хозяин фирмы предоставил мне комнату в своей вилле, расположенной посреди громадной оливковой плантации в городском районе Сан-Исидоро. По утрам, встав с постели, я садился в принадлежавший фирме «крайслер» и отправлялся прямо в плавках в клуб, где плавал в бассейне, затем завтракал там же на террасе, после чего ехал на фирму, где работал с девяти до одиннадцати часов. Оклад мой составлял триста долларов в месяц. Но из них я не расходовал ни цента, поскольку повсюду меня принимали как гостя. Я изучал испанский язык и старался стать кабальеро. Я даже научился повязывать галстук и галантно целовать женщин.

Я не слишком торопился доложиться в немецкой дипломатической миссии: в Южной Америке при наличии свободного времени его никогда не хватает.

Немецкое представительство располагалось в арендуемой прекрасной вилле в городском районе Мирафлорес. Там я был направлен к атташе, фамилия которого начиналась на букву «Г», — назовем его условно Грингером.

На дипломате безукоризненно сидел белоснежный костюм, обычный для Лимы. Он оглядел меня без особого интереса. Сначала он был немногословен и произвел на меня впечатление провинциального жуира, чьи тяжелые времена остались далеко позади. Мы выпили с ним по рюмочке местного коньяка «Писко», имевшего цвет обычной воды.

— Кто вы по профессии? — спросил меня Грингер.

— Радиоинженер.

— Прекрасная профессия! А вы не играете в скат?

— Играю, и с пребольшим удовольствием, — ответил я.

— А в шахматы?

— Тоже, господин атташе.

— Называйте меня Грингер! Мы ведь находимся за границей. А здесь главную роль играют не звания или титулы, а банковские счета.

Впоследствии мне еще не раз представлялась возможность встретиться с этим человеком, сидевшим в тот вечер напротив, и я, таким образом, смог получше узнать его. Он не относился к тем людям, которые с первого же взгляда производят на вас неприятное впечатление. Скорее он вызывал улыбку: подчеркнутая галантность в отношении дам и стремление обратить на себя внимание окружающих своим элегантным костюмом уже не соответствовали его возрасту.

Между нами сохранялась определенная дистанция. Лишь однажды мы играли с ним два дня и целую ночь в скат и он крупно проигрался. Потом он выехал в Германию и возвратился за несколько месяцев до начала войны. Тогда-то он и вызвал меня к себе по срочному делу.

Помещение, в котором он принял меня, было обставлено стильной мебелью. Под портретом Гитлера жужжал вентилятор. Грингер не спускал с меня глаз.

— Скоро начнется война, — произнес он. — Я не знаю, что будет здесь с нами, и поэтому мы все должны заранее готовиться к грядущим переменам. Каждый немец — солдат и посему обязан исполнять свой долг, где бы ни находился.

После каждого произнесенного слова он кивал, как бы одобряя сказанное. Подобное можно было слышать в Лиме чуть ли не ежедневно, так как немецкая колония вовсю изощрялась в проявлении националистических чувств.

— Не желаете ли еще рюмку водки? — спросил меня Грингер.

Я согласно кивнул, полагая, что выпивка, как утверждали многие, помогает лучше переносить жару. Вообще-то местный климат я переносил довольно сносно. Перед домом теперь стояла моя собственная автомашина «Супер-6», а на банковском счете было уже несколько тысяч долларов. Каждый день я принимал участие в каком-либо званом обеде или ужине. Единственной моей заботой было не пропустить что-либо значительное.

Когда я вспоминаю о том времени, оно кажется мне каким-то нереальным, и я даже сомневаюсь, было ли оно когда-либо в действительности. Но если в Перу я ничего не упустил, то в Штатах потерял почти одиннадцать лет своей жизни…

— В Германии вы бы уже давно были в армии, — продолжил Грингер. — Но я предпочитаю, чтобы вы были здесь. Ведь здесь создается тоже своего рода фронт. И я уверен, что могу рассчитывать на вас.

— Само собой разумеется, — подтвердил я.

— Вы ведете светский образ жизни, вас везде радушно принимают. Это хорошо. Но с сегодняшнего дня вы поставите все свои знакомства и связи на службу отечеству.

Он встал и стал ходить по кабинету взад и вперед. Сейчас последует что-либо высокопарное, подумалось мне: ведь я имел дело с явным фанатиком.

— Не забывайте, молодой человек, что вы будете работать на Германию!

Не успел я допить содержимое рюмки, как он снова ее наполнил.

— Вам нравится море, не так ли?

— Да, я охотно стал бы моряком.

— Прекрасно. Впредь мне надо будет знать, какие суда заходят в порт, как зовут их капитанов, какова численность команд и какой на них находится груз. Короче говоря, для меня представит интерес буквально все. Сможете ли вы снабжать меня подобной информацией?

— Не вижу никаких сложностей, тем более что ничего секретного в этом нет, — ответил я. — Мне непонятно только, для чего это вам.

Он засмеялся. У меня между тем создалось впечатление, что он решил заняться шпионажем по собственной инициативе, так, как он представлял себе это дело. Меня рассмешило и то, что он хотел сделать из меня агента. В общем, то, что он предлагал, скорее походило на спорт: езда на машинах, политика, выпивка, женщины… Я, естественно, был не против, если только все это не будет отнимать у меня слишком много времени: ведь Лима — Рио-де-Жанейро западного побережья — накладывала на каждого много обязанностей.

Он протянул мне руку. Его ладонь была потной.

— Завтра состоится зимний благотворительный бал, — сказал он. — Там вы сможете сразу же проверить свои способности. Согласно полученной мною информации, на нем будут присутствовать некие Текстеры… Вы знаете, кто это?.. Так вот, мне хотелось бы, чтобы вы сблизились с Эвелин Текстер. Интересно, удастся ли это вам. Постарайтесь получить приглашение на прием, устраиваемый ими в конце недели. Все остальное я сообщу вам позже.

Я был рад, когда наконец покинул его. Всерьез я его не принимал, как, впрочем, и самого себя. Полученное задание, однако, возбуждало меня. Вроде бы не так уж и плохо. А почему бы и нет? Лучше уж заниматься шпионажем, чем строевой подготовкой в армии.

Так началась моя карьера шпиона, хотя я и не хотел становиться им. И начал я как дилетант и любитель, относясь ко всему с большой долей иронии: ведь задания-то были вначале до смешного незначительными и даже забавными. А что из этого вышло? В какой переплет я попал?..

На швейцарской границе как-то таможенник открыл мой чемодан, в двойном дне которого лежало более полумиллиона контрабандных долларов…

В другой раз полицейский хлопнул меня по плечу и собрался задержать, но мне удалось удрать, хотя дело происходило в дневное время…

Во вражеской стране я возвратился в свой гостиничный номер и обнаружил, что мой напарник исчез, оставив меня без единого цента…

В последующем я подробно опишу все применявшиеся мною уловки и приемы, так как об этой дьявольской игре обывателю почти ничего не известно.

Шпионы молчат, я же буду говорить.

С этой службой я распрощался — и навсегда…

* * *

Зимний благотворительный бал прошел в начищенной до блеска немецкой школе в Лиме. На нем присутствовал почти весь дипломатический корпус. Задыхаясь от жары, все старались внести свою лепту в то, чтобы в Германии никто не мерз.

Присутствовавшие много танцевали под музыку в самых различных ритмах, в том числе и джазовых. Высокопоставленные гости позволяли себе лишь слегка пригубить вино. В перерыве между танцами я пробился к буфету, увидев там мисс Текстер, в желтом вечернем платье.

Я оказался рядом с ней. Она была высокого роста, стройная, с живыми зелеными глазами, смотревшими беспечно на мир. Мы улыбнулись друг другу, У нее, как и у меня, в руках была тарелка с яствами. Кивнув в сторону зала, девушка поставила ее на столик.

— А они разыграли неплохую пантомиму, не правда ли? — сказала Эвелин Текстер на чистом оксфордском английском языке. — Вы, случайно, не из благотворительного общества?

— Нет.

И я представился ей. Мы вышли вдвоем на террасу. Очередной танец только что закончился. Я продолжал держать в руке бокал.

Заметив это, она взяла его из моих пальцев и отставила в сторону.

— Что я могу для вас сделать? — спросила меня Эвелин.

— О, — ответил я, — не прогуляться ли нам по берегу моря?.. Вы ведь меня не боитесь?

— Блондинов я никогда не боюсь, — сказала она. — Они обычно не слишком темпераментны.

Вот так мы и беседовали, не слишком заботясь о том, чтобы наша речь звучала исключительно чинно и благородно, без всяких фривольностей. Мы оба были тогда так еще молоды. И жизнь моя, вероятно, сложилась бы совсем по-иному, не будь этого Грингера.

Через три дня я получил приглашение от отца Эвелин, мистера Текстера, директора англо-американской судоходной компании.

И с тех пор я зачастил к Текстерам, совсем было позабыв о своем задании. Постепенно я стал чуть ли не членом их семьи без всяких с моей стороны обязательств. Эвелин и я флиртовали друг с другом то с большим, то с меньшим успехом. Жизнь для нас обоих была слишком беззаботной, чтобы воспринимать ее всерьез. Я учился не только говорить по-английски, полностью утратив свой немецкий акцент, но и думать и даже поступать, как англичанин. Нисколько об этом не догадываясь, я заложил в семье Текстер основы своей карьеры, приведшей меня в ад.

* * *

Разразилась война. Дело приняло столь серьезный оборот, что стало уже, как говорится, не до шуток. Теперь, когда немцы и англичане встречались в каком-либо баре, почти всегда происходили потасовки. Война, ведшаяся на полях сражений, перекидывалась и на танцевальные площадки. Прежние друзья уже не узнавали друг друга. Конечно, были и исключения, к которым относились Текстеры. Я по-прежнему оставался другом семьи, — правда, фальшивым…

У меня в спальной комнате стоял коротковолновый передатчик. Мои сообщения принимались в Чили, откуда их сразу же передавали на немецкие подводные лодки. Матросы, с которыми я бражничал в порту, могли через несколько дней подвергнуться в открытом море нападению со стороны моих соотечественников, действовавших по моей наводке.

Вся немецкая колония была настроена на победу, и я не являл собой исключения. В волнах патриотического угара тонули любые сомнения. Вермахт вторгся в Польшу! Пала Франция! Немецкая колония отмечала эти победы с темпераментом южан.

Ключ передатчика отбивал азбукой Морзе все новые и новые сообщения.

Постепенно я научился отличать важное от второстепенного. И к тому же я прекрасно разбирался не только в транспортных, но и в боевых кораблях, информируя своих о любых передвижениях военного флота союзников. Матросы в барах принимали меня за американца и посему развязывали в моем присутствии языки от выпитого, забывая о наставлениях по сохранению военной тайны.

Немецкое торговое судно, которым командовал капитан Шульц, было застигнуто началом военных действий в открытом море. На борту «Лейпцига» находились автомашины и холодильники. Капитан принял решение скрыться в порту Гуаякиль в Эквадоре. Там экипаж пополнил запасы продовольствия и воды. Естественно, местоположение судна сразу же стало известно англичанам. Поэтому в одну из темных ночей «Лейпциг» внезапно покинул Эквадор, взяв курс на Перу. На его перехват вышел крейсер «Диспеч». «Лейпциг» шел с севера, «Диспеч» — с юга. Оба корабля находились примерно на равном удалении от Лимы.

Когда казалось, что крейсер вот-вот настигнет торговое судно, капитану Шульцу удалось каким-то чудом ускользнуть от англичан. В течение нескольких дней местные газеты подробно освещали их дуэль под броскими заголовками. На победителя делались довольно крупные ставки.

Разойдясь, оба корабля взяли курс на Лиму. В предвкушении исхода многодневной гонки, когда кораблям оставалось всего несколько миль до порта, жители высыпали на берег моря.

Первым, опередив противника на самую малость, в порт вошел «Лейпциг». Немцы и перуанцы праздновали совместную победу, в которую и я внес свою лепту.

Успехи мои приумножались. Американский министр иностранных дел Корделль Халл прибыл в Лиму для доверительных бесед с перуанским правительством. Мне удалось узнать содержание их переговоров, о чем я доложил в Германию. Через некоторое время дипломатические отношения Перу с Германией были, как я и предсказывал, прерваны. Грингеру пришлось собирать чемоданы.

Я же остался.

Как-то в аэропорту Лимы приземлился опытный образец четырехмоторного бомбардировщика «Фортрес». Разузнав его технические характеристики, вооружение и радиус действия, я передал информацию через Чили в Берлин. А спустя несколько месяцев эскадрильи этих машин появились в ночном небе Германии. Со шпионажем как спортом было покончено. Война с каждым днем становилась все ожесточеннее. Оставалось только крепче сжимать зубы.

— Как тебе война? — спросила меня однажды Эвелин. На ней были голубые шорты и белый пуловер.

— Плевал я на нее, — ответил я.

— Я тоже, — произнесла она. — Отец все больше нервничает, ожидая прибытия транспортов. К тому же он принимает участие в работах над проектом улучшения системы их конвоирования.

— Ты опять разговариваешь с нашими врагами, — сказала шутливо мать Эвелин, сердечно приветствуя меня.

В тот же вечер я передал сообщение о новой системе конвоирования судов, о принимаемых мерах по предохранению их от магнитных мин, об ожидаемом прибытии транспортов и многих других вещах. Сидя за передатчиком, я думал об Эвелин. Как мне говорили, цель оправдывает средства. Цель же определялась войной, будь она проклята…

* * *

Целых два дня я раздумывал, как попасть в англо-американский госпиталь. Там лежал во второй палате младший офицер с «Диспеча». Крейсер обнаружил и захватил немецкий транспорт «Дортмунд», попавший в руки англичан целым и невредимым. Мне нужно было узнать, почему он не был затоплен командой.

Я отправился к одному врачу из немцев и попросил его обрисовать мне признаки заболевания почек, что он с удовольствием и сделал.

Тот офицер находился в помещении с еще несколькими пациентами, и я собирался попасть туда под видом больного.

От врача я отправился домой, намереваясь побывать вечером в немецком клубе: сейчас уже не помню, с кем и для чего я должен был там встретиться. Не успел, однако, принять душ, как раздался настойчивый звонок в дверь.

Посетителем оказался чиновник перуанской уголовной полиции.

С ним пришел специалист из телеграфного ведомства. Оба вежливо меня поприветствовали.

Я предложил им по рюмочке «Писко», который они с удовольствием выпили. Насколько мог, я старался скрыть свой испуг, так как понимал, что они получили указание произвести у меня обыск. Это же означало неминуемое выдворение из Перу.

— На вас поступила анонимка, сеньор, — сказал полицейский чиновник. — Автор ее предполагает, что вы работаете на тайном радиопередатчике. Так что нам придется все у вас осмотреть. Вы не возражаете, сеньор?

В голове моей пронесся рой мыслей, но ничего придумать я не смог. Ведь агентом-то я был начинающим и не имел никакого опыта в подобных делах. Сердце мое бешено забилось.

Став впоследствии агентом абвера номер 146, я уже не ощущал себя беспомощным даже в самых что ни есть отчаянных ситуациях. В тюремном застенке в Ливенуорте я, например, разговаривал с немецкими военнопленными за пять минут до их казни, оставаясь совершенно спокойным…

Тогда же в Лиме я здорово перепугался, попав впросак, когда полицейский приступил к обыску, переворачивая все вверх дном

Отрицать что-либо не имело смысла. На лбу перуанского инспектора полиции проступил пот. Из нагрудного его кармана высовывался уголок громадного платка. Может, попробовать дать ему взятку? В качестве последствий такого поступка вырисовывались две возможности: он мог взять тысячу солей, которые были у меня под рукой, и уйти, но точно так же мог и, взяв деньги, остаться.

Служащий телеграфного ведомства показал пальцем на радиоаппарат, стоявший на столике в углу, и инспектор задал мне вопрос:

— Что это такое, сеньор?

— Радиопередатчик, — ответил я.

— А что вы на нем делаете?

— Веду передачи.

— Это очень плохо, — произнес инспектор. — Теперь мне придется вас задержать.

Он был очень удивлен моим прямым ответом, не понимая, почему я так сказал. Покачивая головой, он явно про себя выругался. Тогда я понял, что обыск в моей квартире он воспринимал не столь серьезно, как я.

— Я работаю со многими горнодобывающими компаниями, — пояснил я ему. — Я радиоинженер. Некоторые из них, обладая соответствующими разрешениями, имеют собственные радиопередатчики. Это вы можете легко проверить. В случае каких-либо неисправностей аппаратуру доставляют ко мне. Это, собственно, моя работа, за которую я получаю деньги.

Инспектор продолжал покачивать головой. И мне пришлось повторить еще раз сказанное.

— С какой фирмой вы связывались вчера в три часа?

— Думаю, что это было железорудное общество «Фернандини».

— Так, стало быть, никакой военной информации вы не передавали?

— Нет, — заверил я его. — О таких делах я не имею ни малейшего понятия. И в армии я еще не служил.

— Значит, вы не шпион? — решил уточнить инспектор.

— Конечно же нет.

Подойдя ко мне, он радостно улыбнулся и похлопал меня по плечу. Чиновник был явно доволен, что ему не придется больше возиться со мной. Мы выпили еще несколько рюмок «Писко», после чего оба ушли. Этого полицейского инспектора я никогда потом не видел.

На следующее утро после данного происшествия я обратился в англо-американский госпиталь, выдав себя за голландца. Моя надежда, что там не окажется настоящего голландца, оправдалась: везенье есть везенье. Обследовавшему меня врачу я пожаловался на боли в области почек. Он предположил, что это, скорее всего, желчный пузырь.

Меня госпитализировали, предписав соответствующую диету. В палате, кроме меня, было еще пять человек. Мы быстро подружились. Игра в покер оказалась столь интересной, что я совсем было забыл о своем намерении. Младший офицер, которого звали Джонни — фамилию его я забыл, — лежал от меня через койку. Врачи вырезали у него аппендикс и запретили выпивку. Он был общительным парнем и имел хороший аппетит. О своих знакомых девушках он рассказывал с большей охотой, чем о войне. Через три дня я затеял разговор в нужном мне направлении:

— На каком корабле ты плаваешь, Джонни?

— На «Диспече».

— А это что, тральщик, что ли? Он громко рассмеялся:

— Тебя тоже могут взять на флот, парень, и, видимо, довольно скоро, тогда ты станешь разбираться в подобных вещах. Нет, это крейсер. Правда, старая посудина, но с современными пушками.

— А из них хоть раз пришлось стрелять?

— А как же, — ответил он. — Ты что же, думаешь, мы получаем спецпаек за здорово живешь?

. — А ордена вы еще не получали? — раззадоривал я его.

— И это было, — сказал он. — Капитан покидает последним тонущий корабль, зато первым получает орден за успешно проведенную операцию или бой.

— Что же такое вы учинили?

— Захватили «Дортмунд» — немецкий транспорт — и благополучно привели в свой порт.

— Разве такое возможно?

— Порою и такое бывает. Нам удалось подойти к «Дортмунду» на близкое расстояние. Когда мы его остановили, немецкие офицеры приказали открыть кингстоны, чтобы затопить корабль. С правого борта это им удалось, а на левом произошла какая-то заминка. Мы быстро поднялись на борт «Дортмунда», закрыли все вентили и откачали поступившую уже воду из посудины.

Узнав, что мне было нужно, я попросил выписать меня из госпиталя. Стало быть, это не было актом саботажа и англичане не обладают какой-либо новой системой и тем более секретным оружием, чтобы воспрепятствовать затоплению захваченных судов их командами.

О произошедшем я радировал в Чили.

Дни моего пребывания в Лиме были сочтены, но я еще не знал об этом. Война здесь велась в смокинге и с бокалом вина в руке. Мы пили за отечество, устраивали иногда потасовки с англичанами и в общем-то вели себя, как и наши противники. Пять немецких кораблей — «Мюнхен», «Лейпциг», «Хермонт», «Монзерат» и «Ракотис» — не могли выйти в открытое море и стояли у пирсов. Я получил задание продать их по бросовым ценам. После непродолжительных поисков нашел заинтересованных лиц.

Одним из них оказался мистер Текстер.

— Сколько вы хотите получить за них? — спросил он.

— Совсем недорого, — ответил я. — По миллиону долларов за каждый корабль. Всего пять миллионов.

— Согласен, — произнес он. — Мне надо только созвониться со своей компанией в Нью-Йорке.

Через несколько дней он мне позвонил:

— Все в порядке.

— А когда я могу получить деньги?

— После войны, а пока я вручу вам чек.

* * *

Продажа, однако, не состоялась. После вступления Америки в войну корабли были конфискованы. А до того команды кораблей вели беспечный образ жизни. Делом чести немецкой колонии в Лиме было создать им соответствующие условия. Так что по вечерам мы посещали с ними один бар за другим. Большинство посетителей вставали и уходили, завидев нас.

В один из вечеров в «Крокодиле» мне повезло. Когда там началась потасовка между англичанами и американцами, я нокаутировал двоих американцев. Один из них был маленький, другой — большого роста. Оба были в военной форме, как говорится, не первой уже свежести. Поводом для драки послужило то, что американцы отозвались нелестно о короле Георге. Подобного рода рукопашные схватки давно уже стали привычным делом и объяснялись исключительно тем, что у посетителей порой сдавали нервы.

Одного из офицеров звали Б. Он был полковником американский армии. Другой представился как майор Г. Они возглавляли американскую военную миссию в Перу. С того времени мы почти ежедневно сиживали вместе в баре, играя в простенькие карточные игры, болтая о том о сем и обсуждая военные вопросы.

— Через четыре недели, — сказал майор Г., когда началась восточная кампания, как обычно называли тогда развязанную Германией войну с СССР, — Россия будет разгромлена.

— А что будет потом? — спросил я.

— Потом наступит очередь англичан.

— А затем?

— А затем вы выиграете вашу проклятую войну, — закончил он этот разговор.

Б. и Г. рассказывали мне интересные подробности о недостаточном оснащении американской армии, о мобилизационных возможностях Соединенных Штатов и производстве современного оружия.

После бурных ночных пирушек я садился за свою аппаратуру и передавал обо всем услышанном без разбора — важное и не совсем, правдивое и ложное.

Наши дружеские отношения сохранились даже после того, как Америка вступила в войну с Германией. Оба американца, однако, оказались не столь глупыми, как я полагал. Они, видимо, что-то заподозрили и решили не спускать с меня глаз. И вот однажды в городе меня прямо на улице остановили двое перуанцев.

— Вы сеньор Гимпель?

— Да, — ответил я. — Что вам угодно?

— Я должен вас просить пройти вместе с нами в префектуру, — ответил один из них.

— После обеда, — отрезал я.

— К сожалению, это невозможно. Дело очень срочное. У меня есть распоряжение на ваш арест.

Меня доставили в четырехэтажную следственную тюрьму шестого комиссариата. Охранник с красным, круглым, одутловатым лицом дружески меня поприветствовал и сказал:

— Поднимитесь насколько сможете выше. Сегодня же ночью вам станет понятно почему.

В камере не было ничего, кроме пачки старых газет. Моим соседом оказался француз, арестованный за контрабанду, который радостно встретил меня. Он был небольшого роста, очень живой и, судя по всему, обладал сведениями о тюрьмах всего мира не только по книгам. В знак приветствия он сварил для меня немного кофе в банке из-под консервов, использовав газеты и совершенно не дымя при этом. Его трюк мне впоследствии весьма пригодился. Ему не учили даже в агентурной школе в Гамбурге, куда я попал через несколько месяцев.

Арестованных в тюрьме было достаточно много. Часы и деньги у меня не отобрали, к тому же я получил подсказку забраться повыше. По архитектурному проекту тюрьмы санитарные сооружения предусмотрены не были. Нужду справляли у дверей камер, а по утрам все смывалось струей воды из шланга. Разговаривать с кем-либо мне было запрещено. Адвоката мне также не дали. Как мне стало известно, арестован я был по требованию американского правительства по подозрению в шпионаже.

Через три дня я оказался на борту океанского судна «Шоуни». Меня и других лиц, высланных из страны, охраняли техасские ковбои в форме оливково-зеленого цвета с громадными сомбреро на головах. За поясом у каждого было по два пистолета. Время от времени они палили в воздух для развлечения. Мы могли свободно ходить по кораблю, с нами хорошо обращались и сносно кормили. Корабль шел, прижимаясь к берегу, хотя западному побережью Южной Америки немецкие подводные лодки не угрожали.

Когда мы шлюзовались в Панамском канале, нас всех загнали в трюм, чтобы мы не смогли заметить имевшиеся там военные сооружения. В Мексиканском заливе были видны десятки пылающих танкеров, расстрелянных немецкими подводными лодками. По водной глади рыскали американские противолодочные катера, сбрасывая глубинные бомбы. Стоя у поручней, мы смотрели на раскрывающуюся перед нами панораму с воодушевлением, уверовав в окончательную победу: ведь мы были «немцами из Лимы».

В доках Нового Орлеана на ремонте стояло бесчисленное количество поврежденных кораблей. В Атлантике, видимо, кишмя кишели немецкие торпеды.

В Новом Орлеане нас высадили на берег, и далее мы следовали по железной дороге до лагеря для интернированных «Кеннеди» под Сан-Антонио. Там мы получали все, что желали, кроме, конечно, свободы.

По прошествии семи недель я был вызван к коменданту лагеря. Это был человек среднего роста, которого звали Хадсон. Около него сидела красивая, лет двадцати, девушка в пуловере, на спине которого было вышито имя Бетси. Перед нею на столе лежала бумага, и она стенографировала нашу беседу.

— Присаживайтесь, — сказал комендант и предложил мне сигарету. — Вы можете быть направлены в Германию, если пожелаете. Ваше имя стоит в списке интернированных лиц, затребованных немецкой стороной.

— Рад слышать это.

— Но если вы не захотите возвращаться в Германию, то и не надо: это не обязательно. Право на отказ предусмотрено в соглашении. Так что у вас есть возможность остаться в Америке, получить работу и стать американским гражданином. В этом случае вы будете немедленно освобождены.

Бетси посмотрела на меня большими глазами, и я улыбнулся ей.

— Вы будете со мной, если я соглашусь остаться? — спросил я ее.

— Может быть, — молвила она.

— Для меня такого ответа недостаточно, — отреагировал я и обратился к коменданту: — Большое спасибо за предложение, шеф. Но я все же поеду в Германию.

Он пожал мне руку, так как, видимо, поступил бы так же, будь он на моем месте…

На борту корабля, шедшего в Европу, крупными буквами было начертано: «Дипломат». Он плыл под шведским флагом и назывался «Дротнингхольм». Как только мы покинули трехмильную зону, то были освобождены. Многочисленные пассажиры, находившиеся на корабле, делились на две группы: одна боялась подводных лодок и плавучих мин, другая же ничего не боялась.

Командование судна обратилось к пассажирам с просьбой оказывать экипажу помощь в наблюдении за минами. Закутавшись в толстые одеяла, мы сидели на палубе, демонстрируя свое бесстрашие. Но вот по курсу показалась мина, от которой корабль увернулся лишь в последнюю минуту. Конечно, проще было бы ее обезвредить, но мы находились на нейтральном судне, а подрыв мины по существующим определениям приравнивался к ведению боевых действий. И мина поплыла дальше. Кто знает куда…

Корабль буквально полз по океану. Из соображений безопасности он иногда плыл со скоростью не более пяти узлов. Нам встречались грузовые и пассажирские суда с сопровождавшими их конвоями, подводные лодки и самолеты. В районе Фарерских островов нас остановил английский крейсер. Прибывший на борт нашего судна весьма вежливый британский офицер проверил наши документы. А потом потребовал выбросить в море все имевшиеся у нас газеты «в целях безопасности». Это была одна из тех бессмысленных мер, которые сотнями принимаются на войне.

На «Дротнингхольме» судьба предоставила мне еще один шанс уйти от войны. Там я встретил Карен С., шведку. Теперь уже не могу вспомнить, как она выглядела, хотя сохранил в памяти все подробности нашего знакомства. Мы быстро с ней подружились. Это была одна из тех историй, которые начинаются легко и просто, но заканчиваются весьма серьезно. Вместе с ней мы несли минные вахты, в которых добровольно участвовали и женщины. После встречи с Карен я забросил карты и все разговоры на военно-политическую тематику. Мы много смеялись, флиртовали и целовались, совсем забыв про войну. Корабль, однако, хотя и очень медленно, приближался к Европе. Карен загрустила и как-то сказала:

— Скоро нам придется расстаться.

— Да, — ответил я.

— А я этого не хочу, Эрих.

— И я не хочу.

— Разве у нас нет никаких шансов остаться вместе?

— Нет, — сказал я. — Сейчас из этого ничего не получится. Я должен возвратиться в Германию. Там меня ждут.

— А все эта проклятая война, — тяжело вздохнула она. — Война, и ничто другое. Разве обязательно жертвовать всем во имя войны?

— Нужно дождаться ее окончания, — пробормотал я.

— Поедем со мной в Стокгольм. У моего отца большое дело. Ему ты определенно понравишься. Мы сможем обручиться. И война для тебя на этом закончится: Швеция ведь нейтральная страна. Если ты меня любишь, поедем со мной.

Мы прогуливались по палубе. Несмотря на ее уговоры, я оставался непреклонным: видимо, дьявол держал меня уже за ворот.

Я возвращался из Америки, из страны, на языке которой говорил свободно, хорошо знал ее обычаи и людей. Я не знал, попаду ли туда снова и при каких обстоятельствах. И все же это произошло через два года. За час до полуночи, в бухте Френчмен, севернее Нью-Йорка, почти на границе с Канадой…

Командир подводной лодки «U-1230» еще раз посмотрел на меня. О том, что надо было сказать, мы переговорили уже сотни раз. Члены экипажа жали мне руку. Война всем им была хорошо знакома, причем с самой ужасной, беспощадной стороны. Из наших трех подводных лодок, вышедших в море, две не вернулись на базу. Подводники были с чертом, что называется, на «ты». И они надеялись на возвращение домой, хотя им предстоял долгий и опасный путь. Люди, привыкшие смотреть ежедневно, ежечасно и даже ежеминутно смерти в глаза, считали меня безумцем, чуть ли не дураком и живым мертвецом. Пожимая мне руку, они хотели что-то сказать, но не могли произнести ни слова.

На берег опустился легкий туман — на мое счастье. В резиновой лодке нас было четверо — я, мой напарник и двое матросов, севших на весла. Я хлопнул по плечу своего попутчика. Он дрожал, и не столько от холода, сколько от страха. Зубы его стучали, что было слышно в абсолютной тишине. У меня же не было времени бояться. Страх я испытал значительно позже, и к тому же более основательно.

Не направлялись ли мы прямиком на пост американской береговой охраны? Не перестреляют ли нас, прежде чем мы достигнем берега? Может, охрана спит? Ведь война для Америки была не слишком серьезным делом.

Но вот мы достигли берега. Я толкнул напарника в бок. Матросы уже гребли назад к подводной лодке. Вокруг никого видно не было. Заметили ли нас? Ответ на этот вопрос означал для нас жизнь или смерть. Передо мной погибли шесть человек, тоже прибывших сюда на подводной лодке. Погибли на электрическом стуле. Хотя их и не заметили прямо при высадке. Седьмой был еще жив. Он предал своих товарищей…

— После войны я приеду к тебе, — пообещал я Карен. — И все это время буду носить в кармане твой адрес. Я еще познакомлюсь с твоим отцом. Мы еще молоды. И когда-нибудь оба посмеемся над войной. Не плачь, мне всегда везло! Люди, подобные мне, всегда находят выход из любого положения. Ты ведь не знаешь, почему я должен появиться в Германии. Чтобы понять такое, тебе следовало бы быть мужчиной. И слава Богу, что ты не мужчина.

Я поцеловал ее. Матрос, заметивший нас, усмехнулся. Мы были уже на подходе к Гетеборгу, где нас ждало расставание.

Я воспользовался железной дорогой, затем переправился на пароме из Хельсингборга в Хельсингер, уже в Дании, а оттуда через Копенгаген и Варнемюнде — в Штеттин. Ехали мы — «немцы из Лимы» — первым классом, поскольку были людьми, представлявшими для империи особое значение.

За каждого из нас противной стороне был передан равноценный американец.

В Штеттине меня ожидали. Ко мне подошел мужчина в штатском:

— Вы господин Гимпель?

— Да.

— Добро пожаловать на родину! Мы вас уже ждем. Мы пожали друг другу руки.

— Вот для вас деньги, документы и продовольственные карточки. Можете ехать к родственникам. Отдыхайте. Дело терпит. Оставайтесь там, сколько вам потребуется.

— Благодарю вас. А что дальше?

— Запомните адрес: Берлин, Тирпицуфер, 80. Повторите, пожалуйста!

— Берлин, Тирпицуфер, 80, — повторил я. Мне было известно, что там находилось центральное управление абвера.

После этого мы с ним расстались.

Так я попал в распоряжение секретной службы. В последний раз война предоставила мне несколько недель отпуска. Затем я оказался в агентурной школе. Дилетант должен был превратиться в профессионала.

Я ни о чем не думал, когда шел по длинным, вычищенным до блеска коридорам четырехэтажного дома на Тирпицуфер, не имевшего на фасаде никаких официальных вывесок. Здание было уже не новым, но и не выглядело слишком старым. В нем пахло скипидаром. Где-то здесь находился и кабинет Канариса.

Справа от главного входа была оборудована комната охраны — своеобразное бюро пропусков. Я назвался.

— Минуточку, — произнес мужчина, сидевший у окошечка.

Меня, видимо, уже ждали, хотя день моего прихода обусловлен не был. Дежурный позвонил по телефону, и через две минуты за мной пришли. Мужчина в гражданском, коротко представившийся мне, молча вел меня по зданию.

На третьем этаже мы свернули направо. В «лисьей норе», как называли штаб-квартиру абвера, было очень тихо и спокойно. Мужчина постучал в одну из дверей. Я вошел внутрь.

Из-за стола навстречу мне поднялся офицер в ладно сидевшей на нем армейской форме и протянул мне руку.

— Полковник Шаде, — представился он, внимательно рассматривая меня.

Меня удивило, что на нем была военная форма. Удивляла меня и спокойная, будничная обстановка в «лисьей норе».

Полковник предложил мне сигареты. Пальцы рук его были длинными, белыми, хорошо ухоженными.

— Наслышан о вас, — произнес он, улыбаясь. — Вас очень рекомендовала бывшая дипломатическая миссия в Перу. А вы выглядите просто великолепно. Сразу видно, что лучшие ваши годы еще не прошли. И все же ожидает вас нечто отличное от того, к чему вы привыкли.

Мы разговорились об Америке, беседа продолжалась не менее часа. Полковник Шаде возглавлял американское направление. Его очень интересовало общее настроение в Соединенных Штатах. Чувствовалось, что он много знал, быстро думал, хотя и говорил медленно. Язык его был литературным, не окрашенным каким-либо диалектом.

— Собственно, теперь вы должны быть призваны на военную службу, — сказал полковник. — Но я хотел бы предложить вам кое-что другое. Полагаю, что ваш заграничный опыт может оказаться более полезным в иной области. Естественно, принуждать мы вас не будем.

— С удовольствием помогу вам, если смогу, — ответил я.

— Тогда сразу же и начнем, — продолжил он. — Вас теперь звать Якоб Шпрингер. Вы немедленно выедете в Гамбург. Там ни с кем встречаться не надо. Разместитесь в гостинице «Четыре времени года». Сюда больше не приходите, по крайней мере через главный вход. Мы друг друга никогда не видели. Впрочем, это и так должно быть вам понятно. Хорошо запомните путь, по которому вы сейчас выйдете из этого здания.

Мы пожали друг другу руки. Рядом со мной оказался тот же молчаливый сопровождающий. Перед самым выходом мы повернули в противоположном направлении, прошли через двор, затем миновали большой зал, внутренний дворик и многоквартирный дом. В конце этого пути я оказался на параллельной улице. В тот же день я выехал в Гамбург.

* * *

Я завтракал в гостинице «Четыре времени года». Район Бинненальстер был ярко освещен солнцем. Меня удивляло, что в разгар войны в Германии можно было, оказывается, жить столь комфортно. И тут ко мне подошел какой-то мужчина.

— Вы господин Шпрингер? — спросил он. -Да.

— Меня зовут Юргенсен, — представился он. На нем была неброская одежда, да и сам он ничем

не выделялся. Его лицо, фигура, поведение, разговор и манеры были как у обычного середнячка.

— Пройдите сегодня же на Менкебергштрассе! — Он назвал мне номер дома, который я теперь уже не помню. — На пятом этаже там находится импортно-экспортное общество. Позвоните два раза коротко и один раз долго. — Через стол он протянул мне фотографию. — Хорошо запомните это лицо. Ему-то и доложитесь. Назовите лишь свое имя.

— Хорошо, — ответил я.

По указанному адресу я отправился пешком. В то время Гамбург еще мало пострадал от воздушных налетов. Никто не мог себе даже представить, какая судьба была уготована войной этому городу. На девушках были легкие цветистые платья. Они выглядели шикарно и много смеялись. Мужчины попадались редко, по крайней мере в это время суток. Только после восемнадцати часов двери казарм широко распахивались.

На Менкебергштрассе меня встретил молодой крепкий блондин в штатской одежде, которому было не более тридцати лет. Мы прошли с ним в соседнее помещение. Показав на передатчик, он сказал:

— Покажите свое искусство!

— Слишком медленно, — произнес он, когда я передал азбукой Морзе предложенный мне текст.

Его звали Хайнц, а жил он, как обычно живут в перерывах между выполнением заданий. В кармане у него всегда была пачка фотографий девушек, а по утрам он выглядел невыспавшимся. Через несколько дней мы обращались друг к другу уже на «ты», вместе фланировали по Реепербану и обменивались своими подружками.

Не помню, когда я впервые обнаружил, что за мной на каждом шагу следует какой-то мужчина. Мое внимание привлекло то обстоятельство, что на нем был постоянно один и тот же костюм. Либо он был новичком, либо изображал из себя такого. Когда у меня не оставалось никаких сомнений, я обратился к Юргенсену (на самом деле его, конечно, звали иначе).

— За мной ведется наблюдение, — сказал я ему. — Вообще-то я не боюсь, но все это начинает действовать мне на нервы.

Юргенсен улыбнулся.

— Вы видите привидения, — произнес он. — Покажите-ка мне этого шпика.

Выйдя из гостиницы, я огляделся. Мужчина, однако, исчез.

— Ну вот видите, — молвил он.

— А я его вам все же покажу, — упорствовал я.

Вместе с ним мы поехали на Менкебергштрассе и поднялись на пятый этаж. Когда мы через десять минут стали уходить из дома, в коридоре я увидел того мужчину и показал на него.

Юргенсен засмеялся.

— Наблюдение будет снято, — пообещал он. — Это была маленькая проверка на бдительность, которую мы обычно устраиваем для новичков. Если бы вы не заметили, что за вами ведется наблюдение, то на днях получили бы направление на Восточный фронт. Теперь же мы научим вас, как избавляться от наружного наблюдения. И хорошо запомните то, что я сейчас скажу. Если вы берете такси, то никогда при посадке не называйте адрес. Рекомендуется поменять две, а то и три машины. С сегодняшнего дня никогда не идите прямо по нужному вам адресу, сойдите минимум за три улицы и остаток пути пройдите пешком. Всегда имейте резерв времени, в противном случае однажды потеряете голову. А без головы не проживешь.

— Это точно, — подтвердил я.

— Когда вы идете по улице, — продолжил Юргенсен, — и у вас появилось подозрение, что за вами ведется слежка, никогда не оборачивайтесь. И не останавливайтесь, и не меняйте направление движения. Не ускоряйте и не замедляйте шаг. Ничем не показывайте, что вы что-то заметили. Однако вам необходимо все же увидеть этого человека. Так как же это сделать?

— Что вы спрашиваете, когда знаете это лучше меня? — отозвался я.

— Для этого необходимо остановиться перед какой-нибудь витриной магазина — якобы для того, чтобы посмотреть выставленные там товары. Но не вздумайте косить взгляд направо или налево. Интересуйтесь только шляпами и одеждой. И вот наступит ваше время — всего одна секунда, когда ваш преследователь должен будет пройти мимо. Смотрите неотрывно в стекло. В нем отразится его лицо. Вы должны его запомнить — так сказать, сфотографировать в своей памяти. Ну да всему этому вас еще научат…

И я научился многому — как вести себя в случае опасности, как преодолевать шок, страх и отчаяние, да так, чтобы голова работала лихорадочно, руки же оставались спокойными, абсолютно спокойными. Чтобы во взгляде читалась безмятежность независимо от того, над чем приходилось думать: о причине несостоявшейся встречи, о неоплаченном счете за газ или о том, что выбрать из предложенного вам меню. Насколько я постиг эту учебу, показало время — несколько лет спустя, уже в Америке…

* * *

1944 год. Я в Нью-Йорке. Если меня опознают, я буду повешен. Хотя, конечно, останется еще возможность подать прошение на имя президента о помиловании. Но оно почти наверняка будет отклонено: у президентов во время войны хватает и других забот.

Я сижу в ресторане гостиницы «Гикори», что на Пятьдесят первой улице. Уже девять часов вечера. Здесь готовят отличные бифштексы с жареным картофелем в качестве гарнира, — естественно, на американский лад.

— Как вы желаете — с кровью или хорошо прожаренное мясо? — спрашивает официант.

— С кровью, — ответил я.

В оркестре четыре человека: труба, скрипка, арфа и барабан. Они играют популярную в то время мелодию «Ты всегда в моем сердце». Я ем по-американски, чему должен был выучиться в агентурной школе.

Нож необходимо держать в правой руке, пальцы внизу, ручка ножа сверху. Чтобы произвести нажим, руку сжимают в кулак. Американцы едят, так сказать, целесообразно: мясо разрезается на мелкие кусочки, затем нож откладывается в сторону и в правую руку берется вилка.

Официант приносит заказанный бифштекс, ставит тарелку на стол и говорит:

— Приятного аппетита!

— Спасибо, — отвечаю я.

И тут меня едва не хватила кондрашка.

Несколько секунд я сидел как парализованный.

За соседним столом, как раз напротив меня, я увидел Генри Лоутена, голландца. Агента, точнее говоря, агента-двойника, прошедшего обучение, как и я, в Берлине и Гамбурге. Через Испанию он был направлен в Америку, где перебежал к янки. Теперь он работал на Америку, передавая различную дезинформацию. Хотя его деятельность немцами была раскрыта, игра с ним продолжалась. Он стал агентом ФБР. Надо же было случиться так, что я оказался напротив него. Ведь он знает меня, а я знаю его. Если меня схватят», это может стоить мне головы…

Спокойно беру нож в руку, как учили. Сжав кулак, режу мясо на мелкие кусочки. Голландец, заметив меня, сделал вид, что не видит. А ведь он меня узнал. Я сижу за третьим столом от двери. Если он встанет из-за стола и крикнет, шансов на спасение у меня практически не будет. У меня нет никакого оружия. Вот я и попался из-за какой-то случайности. Просто глупо. Встретиться с ним в самом большом городе мира! Шансов спастись было не более чем один из десяти миллионов.

Не торопясь, я стал есть, как учили. Как же избавиться от преследования? Как учили.

Оркестр сделал паузу. Несколько человек стали аплодировать. Оркестранты заиграли снова, на этот раз это была «Лунная серенада» — одна из любимых мною вещей. Я всегда испытывал слабость к романтической музыке. Однако сейчас было не до романтики. Голландец стал расплачиваться, между прочим, у того же официанта, который обслуживал и меня. Я подозвал его тоже.

Почему голландец не устроил тревогу? Какая же это была бы пикантная история для газет:

«Немецкий агент схвачен в ресторане!»

«Шпион в центре Нью-Йорка!»

«Нацисты тоже любят бифштекс!»

«Шпион был зачарован музыкой!»

«Голод стал его палачом!»

«Ешь не слишком много, так дольше проживешь!»

Голландец медленно поднимается из-за стола и проходит мимо меня буквально в двух шагах. На меня он не смотрит даже украдкой: в конце концов, мы прошли обучение в одной и той же агентурной школе. Он высокого роста, с широкими плечами, имеет бледный цвет лица и почти бесцветные глаза. Волосы его заметно поредели. Но это же Генри Лоутен, вне всякого сомнения!

Мне нужно было оставаться спокойным и не менять своего поведения. Не надо, чтобы меня прошиб пот. И пульс не должен учащаться. Но сердце-то агентурную школу не оканчивало…

Лоутен остановился около портье, о чем-то с ним заговорил. Судя по всему, о чем-то безобидном. Слева у входа находится телефонная будка. Но он проходит мимо нее. Я следую за ним в двух метрах. В это время на улице появляется патрульная машина нью-йоркской городской полиции, которая медленно к нам приближается. Голландцу достаточно поднять руку, и меня тут же схватят. Машина медленно, совсем медленно едет дальше. На повороте он идет налево, я — направо, как совсем незнакомые люди.

Обошлось!

Со мной ничего не случилось. Он все же меня узнал, но сделал вид, что не заметил. И сделал это сознательно. Почему, не знаю до сих пор. Возможно, он хотел оставить себе какой-то шанс на случай победы Германии. Или у него была назначена встреча, на которую он не хотел опаздывать. А может, не хотел иметь неприятностей с ФБР, которое водил за нос. В общем, он дал мне возможность уйти. Надолго ли только?..

* * *

Три недели я занимался в Гамбурге морзянкой. По мнению моего руководителя Хайнца, «стучал» я слишком медленно. Надо было ускорить темп, и намного. В странной импортно-экспортной фирме на Менкебергштрассе я почти никого не встречал. В офисе компании велась обычная работа, я же являлся там, так сказать, частным учеником.

Незадолго до окончания своей радиоподготовки я передал трижды очень длинный текст, оставшийся для меня непонятным.

— Теперь у нас есть твой почерк, — сказал Хайнц.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждый радист имеет свои особенности, — объяснил мне мой учитель. — Один делает паузы между группами знаков длиннее, чем следует, другой слишком быстро отбивает точки, а тире — несколько дольше, чем требуется. Манера каждого радиста — его «почерк» — записывается на пластинку. У нас имеются специалисты, которые могут сразу же определить, передавал ли радиограмму наш человек или кто-то другой вместо него.

Таким образом, сам того не зная, я, следуя общепринятой в таких случаях практике, отстучал образец своего «почерка». Подобные меры предосторожности принимались не зря. Статистика показывает, что более восьмидесяти процентов засланных за рубеж агентов были там арестованы. Почти во всех случаях противная сторона пыталась извлечь из этого выгоду. Захваченные передатчики продолжали действовать, посылая в эфир составленные спецслужбами противника тексты. В Германии они записывались и сравнивались с образцами на пластинках. Если «почерки» не совсем совпадали, делались соответствующие выводы…

Агентурная школа Гамбурга была разбросана по всему городу. Никто из занимавшихся в ней не видел других «учеников». После того как я овладел в совершенстве морзянкой, меня направили в радиоремонтную мастерскую, находившуюся неподалеку от площади, носившей тогда имя Адольфа Гитлера. Там я проходил практику по сборке передатчиков.

Затем занимался в шифровальном отделе на улице Баумваль. А у аптекаря на Родингсмаркт я учился тайнописи. Специальные чернила были изобретены самим преподавателем — дипломированным химиком, доктором наук. Он очень гордился своим открытием, которое, правда, вскоре было заменено препаратом, изготовленным на одном из предприятий концерна «И.Г. Фарбениндустри». Чернила эти были бесцветными. Писали ими зубочисткой, на кончик которой прикреплялся крошечный ватный комочек, чтобы не поцарапать бумагу. Текст проявлялся после проглаживания листа бумаги теплым утюгом.

В фотоотделе школы меня обучили микрофотосъемке, позволявшей размещать изображение целого листа какого-либо документа на малюсенькой фотопленке, которая вклеивалась, скажем, под почтовую марку обычного письма и спокойно пересекала границу. Трюк этот был, однако, через какой-то промежуток времени раскрыт ФБР.

Обучение мое в агентурной школе в Гамбурге продолжалось многие месяцы. По окончании ее меня отправили на несколько недель для практической работы на радиостанции в одну из военно-морских частей, за которой последовали и другие, где я также побывал в качестве практиканта.

Следующим пунктом моего назначения стало министерство авиации. Особый интерес уделялся там радарам. Мне показывали самолеты самых различных типов, которые я должен был запомнить.

Все люди, с которыми я сталкивался и которые довершали мою подготовку к предстоявшей работе за рубежом, были приучены держать язык за зубами. Они не спрашивали, откуда я и куда собираюсь направиться, да и вообще не задавали никаких вопросов. От них и я научился молчать.

Я не имел права делать какие-либо письменные заметки, зато память подвергалась систематическим тренировкам. В результате я смог удерживать в голове важные сведения, включая и код для шифровки радиограмм. Должен заметить в этой связи, что самой тяжелой задачей, с которой проходившему обучение агенту приходилось справляться, прилагая неимоверные усилия, было оттачивание памяти.

В Берлине я занимался стрельбой, боксом, джиу-джитсу и бегом. На Александерплац изучил такие «науки», как контрабанда, воровство, ложь, введение в заблуждение и тому подобное.

У комиссара берлинской уголовной полиции Краузе была особая методика обучения. Оказывается, существовала целая система отработанных приемов, чтобы не попасться в руки полиции или властей. Ежедневно он знакомил меня с ошибками, допускаемыми уголовниками и мошенниками. Как сейчас, помню некоего «медвежатника» Бенно. В нем было не менее ста пятидесяти килограммов веса. Имея полное, красное и добродушное лицо, он обладал способностью быстро обзаводиться друзьями.

Он сидел, постанывая, на стуле в комнате допросов.

— Здорово, Бенно, — сказал Краузе и показал на меня. — Дай господину ручку и расскажи, как и почему тебя взяли.

— Потому что совершил глупость, — произнес Бенно.

— И в чем же она заключалась?

— Да наболтал лишнее по пьянке из-за одной бабенки.

— Ну вот видите, — обратился ко мне комиссар, — это история совсем свежая, непосредственно из жизни. — Взяв меня под руку, он направился в коридор. — Здесь вы познакомитесь с самыми различными вещами, на которые следует обратить внимание. Все очень просто: во-первых, не болтать, во-вторых, не пьянствовать и, в-третьих, не связываться с женщинами. Если бы преступники соблюдали эти правила, полицейские оплачивались бы лучше, потому что они должны были бы обладать куда большими знаниями.

Вместе с ним мы заглянули в небольшое привокзальное питейное заведение «Берзе», где обычно собирались преступники, не призванные в армию: карманные воры, укрыватели краденого и другие подобного же склада людишки. Комиссар поприветствовал завсегдатаев этого бара, которых знал почти всех. Затем, сев за столик, рассказал мне историю каждого. Он охотно излагал мне различные трюки, известные полиции. Он, не зная, кто я, принимал меня за типичного кандидата на судебную должность, присланного в его «контору» на практику после прохождения теоретического курса. Комиссар был веселым, общительным человеком, и работа с ним доставляла мне удовольствие.

В этот период я познакомился с Ингрид, которая мне очень нравилась. Она была маленькой стройной брюнеткой, любила выпить и потанцевать. С нею мы часто ходили на танцы, и я порой никак не мог дождаться вечера. Впоследствии она преподнесла мне один из самых больших сюрпризов в моей жизни.

Мое обучение подходило к концу, когда вновь появился Юргенсен.

— Вы отличный ученик, — сказал он. — А теперь вам необходимо будет показать, чему вы научились.

— Я готов, — ответил я. — И когда же?

— Немедленно.

— Что же я должен делать?

— Поехать в Голландию — в Гаагу. Чудесный город, между прочим. Мы его оккупировали…

— Это я знаю, — перебил я его.

— Хорошо. Так вот, направляйтесь туда и попробуйте собрать информацию по всем важным с военной точки зрения вопросам: как зовут коменданта города, какие войска там дислоцируются, каково их вооружение. Задание, естественно, учебное.

— А если меня задержат?

— Тогда вам не повезет.

— И как же мне туда попасть?

— Это уже вам решать, — буркнул Юргенсен. — По мне, так хоть на парашюте. Утром мне скажете, что вам потребуется для выполнения задания: какая одежда, сколько денег, какие документы. И в путь. Через три дня радируйте, как идут дела. Если вас не задержат, то будете молодцом, а тамошний народ — шляпами и ротозеями. Желаю удачи!

По нему было видно, что он относится к этой затее серьезно. Серьезным стал и я. Но вместе с тем, должен признаться, ожидал с любопытством, как будут протекать мои приключения. И не думал при этом, к каким последствиям в будущем приведет этот этап в моей подготовке.

На следующий день я выехал. Агент номер 146 абвера делал первые шаги на своем крестном пути.

Я сидел в скором поезде Берлин—Гаага, — естественно, в купе второго класса. Сейчас уже и не помню, как меня тогда звали. Имя было самое обычное. Судя по документам, которые у меня имелись, я ехал в Голландию по делам, связанным с военным производством. Поездка, конечно, была оплачена абвером, правда только в один конец. Обратный билет я должен был получить лишь в том случае, если мне повезет…

Кроме военного билета, в моем кармане лежала довольно толстая пачка голландских гульденов. Моя задача заключалась в том, чтобы собрать в течение трех дней как можно больше сведений о немецких оккупационных войсках в столице Голландии и передать их по радио в Берлин. Я был настолько уверен в себе, что у меня появилось даже честолюбивое желание выполнить свою миссию за два дня, не потратив на это никаких денег: задание-то было ведь учебное и не заключало в себе ничего необычного. О том же, что незадолго до этого один из наших людей погиб в Бордо при подобных же обстоятельствах, я узнал уже после возвращения с задания в Берлин. Что там произошло, мне неизвестно. То ли он поднял руки слишком поздно, то ли жандармский патруль поспешил применить оружие. Так что абвер попусту потратил деньги и время на его обучение. Не только объявление в местной газете: «Погиб за фюрера, народ и родину», но и организацию похорон родственникам пришлось взять на себя.

На случай задержания мне были даны четкие указания: во-первых, молчать, во-вторых, ждать и, в-третьих, надеяться. По правде говоря, третий пункт не являлся приказом, а был благим пожеланием моего руководителя Юргенсена. Провалившиеся агенты абвера ждали нередко долгие недели, а то и месяцы, прежде чем их отзывали в Берлин. Но иногда о них вообще забывали из-за неурядицы, царившей во взаимоотношениях между абвером, являвшимся одним из управлений вермахта, и шпионским центром СС, находившимся в ведении Главного управления имперской безопасности.

Поезд шел медленно. В ряде мест после авиационных налетов полотно дороги было восстановлено лишь на время. Вместе со мной в купе находились военный судебный советник и два офицера. Шел общий разговор о пустяках.

На одной из станций по поезду прошел военный патруль. Небольшого роста фельдфебель, поглядывая на меня с подозрением, внимательно проверил мой военный билет. Когда поезд отправился дальше, один из офицеров спросил меня:

— Вы еще не были солдатом?

— Нет, — ответил я.

— Но вы же молоды. — Да.

— А вы не больны?

— Нет.

Более офицеры со мной не разговаривали. Они ели бутерброды и пили шнапс. Прямо из бутылки. К ним присоединился и судебный советник.

Поезд прибыл в Гаагу с опозданием на одну минуту. На вокзале меня снова подвергли тщательной проверке: к гражданским лицам здесь относились с некоторым предубеждением. Мои документы оказались в порядке. Свой чемодан с передатчиком, запрятанным под двойным дном, я сдал в камеру хранения, поскольку придерживался мнения, что будет безопаснее обращаться с багажом как можно беззаботнее.

С вокзала я отправился пешком в поисках какого-нибудь прибежища, которое отвечало бы определенным требованиям. В доме не должно было быть слишком много металлических предметов, которые могли бы вызвать помехи при установлении мною радиосвязи. Кроме того, в нем не должно было быть слишком много людей, так же, как, впрочем, и слишком уж мало. Но это не все: мне нужна была комната, стены которой не позволяли бы слышать снаружи дробное постукивание ключа при передаче мною сигналов Морзе.

Мне удалось найти пансионат, который отвечал всем этим требованиям. Забрав чемодан из камеры хранения, я принес его в свою комнату. Передатчик был, естественно, разобран, но я мог привести его в рабочее состояние в течение получаса.

Затем я отправился в столовую. Два немецких офицера с тремя девицами легкого поведения распивали там голландский джин. Вначале они приняли меня за голландца, но, узнав, что я немец, шумно поприветствовали своего соотечественника.

Из разговоров с офицерами я узнал кое-что интересное для меня. Сообщенные ими сведения не были столь уж существенны, и все же они могли пригодиться.

Город был переполнен немецкими солдатами. Я понимал: угощение водкой любому из них развяжет язык.

В одной из пивнушек я заметил группу немного подвыпивших солдат. Они отмечали освобождение одного из своих товарищей из-под военного трибунала. Им оказался ефрейтор с плутовским лицом.

Все говорили одновременно, перебивая друг друга. Но вот ефрейтору удалось установить некоторую тишину.

— Дело обстояло так, — начал он свой рассказ. — Я оказался перед военным трибуналом, как тот мокрый пес. На меня донес крестьянин, у которого я застрелил корову. Проступок сам по себе не слишком серьезный. Но иногда и более безобидные вещи могут иметь тяжелые последствия.

Все снова зашумели, и я заказал всей компании еще по рюмке шнапса. Ефрейтор продолжил свое повествование:

— «Почему вы застрелили корову?» — спросил меня судья.

«Я стоял на карауле».

«Ну и что?»

«Корова на меня напала. А когда немецкий солдат подвергается нападению, он должен применять оружие».

«А затем он решает ее сожрать?»

«Нет. Но солдат обязан позаботиться, чтобы съестное не пропадало зря…»

Шум за столом усилился, и я повторил свой заказ.

Теперь они должны были бы обратить на меня внимание, ибо, согласно инструкции, к гражданскому лицу, предлагающему солдату выпивку, следует отнестись подозрительно. И они действительно обратили на меня внимание, правда, не совсем по инструкции: кто соблюдает подобные предписания во время увольнения из казармы?

* * *

Мои новые друзья служили в батарее, в которой проходило испытание последних образцов реактивных пусковых установок. Это оружие, которое впоследствии неплохо зарекомендовало себя в России, являлось, естественно, секретным. Но я выяснил все необходимые подробности.

При возвращении в пансионат осмотрел позиции батарей зенитной артиллерии и сделал соответствующие пометки на карте города, заблаговременно купленной мною. Численность войск, имена командиров частей и некоторые другие данные были мне уже известны, как, между прочим, и любому проживавшему в Гааге голландцу. К двенадцати часам следующего дня донесение мое было готово. Код я знал наизусть.

В этой стране лучше всего было выходить на радиосвязь в период с пятнадцати до семнадцати часов, так как в это время эфир был буквально забит различными станциями и отдельный передатчик не очень-то выделялся. Знал я и то, что агент не должен вести передачу более четырех минут: обычно для засечки подпольной рации требуется около десяти минут, четырех же минут для радиопеленгаторов явно недостаточно. Учитывая все это, я изложил свое донесение как можно короче, что, однако, никак не сказалось на его информативности.

Передатчик стоял уже на ночном столике. Единственный стул был о трех ножках, стол качался. Я посмотрел на часы. Оставалось еще десять минут. У меня было такое ощущение, словно я впервые садился в только что купленную новую автомашину или представлял свою невесту родителям. Вся эта история меня забавляла. Я был самым настоящим глупцом…

Раза три-четыре я передал свои позывные. Берлин ответил сразу же. На передачу радиограммы мне потребовалось три минуты и пятьдесят одна секунда.

«Принято, — получил я подтверждение. — Выйдем на связь завтра в пять часов утра».

Я вышел прогуляться, забыв теперь о своем задании, поскольку оно было выполнено. Зайдя в ресторан, немного выпил, но какое-то неопределенное внутреннее напряжение оставалось. Возвратившись в свою комнату, надел наушники и лег в постель. Уснуть, однако, не смог. Из столовой слышались голоса женщин, служивших в зенитной артиллерии.

В четыре часа утра было тихо, ждать оставалось еще целый час. И вот послышалась морзянка. Мне было сообщено:

«Хорошо. Возвращайтесь немедленно в Берлин».

В Берлине я доложился Юргенсену. Тот, буквально сияя от радости, был настроен весьма благожелательно.

— Отлично сработано, — произнес он. — Мы сегодня же направим донесение в Гаагу, и ему там не очень-то обрадуются.

В абвере в тот день проходили бесконечные конференции. Офицеры обсуждали один из бесчисленного множества случаев, преподнесенных нам войной. Немецкий летчик в звании фельдфебеля — назову его Фриц Зельднер — был сбит над Лондоном. В последний момент он смог выброситься на парашюте из горящей машины. Приземлился он, однако, на ветви старой яблони, откуда был снят тремя вооруженными кто чем добровольцами из так называемой «национальной гвардии». Поскольку при этом он повредил себе ногу, то был доставлен в госпиталь. История в общем-то обычная.

В качестве медицинской сестры к нему приставили сотрудницу британской секретной службы, некую Мауд Фишер. Летчик влюбился в нее до беспамятства. Они часто вместе гуляли: Зельднеру предоставляли больше свободы, нежели обычному военнопленному. Когда же он сделал ей предложение, она заявила, что не может выйти замуж за врага своего народа. Фельдфебель в ответ выразил желание перейти на сторону англичан. Его сразу же завербовали.

После того как он прошел агентурную подготовку, его направили в Берлин с заданием добыть на одной из электрофирм чертежи интересующего англичан прибора. В соответствии с планом проведения операции над столицей Третьего рейха появилось более двухсот самолетов королевских военно-воздушных сил. Во время бомбежки Зельднер спрыгнул с «Ланкастера», благополучно приземлился, сжег летный комбинезон и затем с поддельными документами объявился на нужной ему фирме, где и был принят на работу.

Однако через несколько дней он чем-то вызвал подозрение сотрудников и был арестован. Не выдержав допросов, он во всем признался. Схватившись за голову, Зельднер сказал, что и сам не понимает, как был вовлечен в эту авантюру. Вообще-то он был молодым симпатичным парнем, награжденным Железным крестом I степени.

Теперь он был готов предоставить себя в распоряжение абвера. Целый день шло обсуждение, стоит ли принимать его предложение. Мнения разделились. Фриц Зельднер все это время сидел в кандалах в отдельной комнате и ждал решения своей судьбы. Один из старших офицеров абвера — позднее он принимал участие в антигитлеровском заговоре 20 июля 1944 года и был казнен — резко возражал против направления Зельднера в Англию в качестве немецкого агента.

— Это совершенно бессмысленно, — утверждал он. — Возможно, он сейчас действительно исходит из лучших побуждений, но как только увидит ту медицинскую сестру, то снова размякнет, и все начнется сначала. Так что использование его нецелесообразно.

Зельднер был расстрелян.

* * *

На этот раз я сидел в поезде, направлявшемся в Испанию. Задание, хотя и несложное, было уже не учебным.

По документам, изготовленным безупречно в эсэсовской мастерской, находившейся на территории концентрационного лагеря Ораниенбург, я был голландцем.

Рядом со мной на сиденье лежал небольшой коричневого цвета сверток. Он весил около килограмма и имел в длину сорок сантиметров и в высоту — двадцать. В нем находились деньги, самые настоящие, — двести пятьдесят тысяч швейцарских франков. Я вез их в Испанию, чтобы передать там нужным людям. Агентура же нижнего звена оплачивалась, как правило, «гиммлеровскими банкнотами», то есть фальшивыми купюрами.

У шпионов всех мастей и разновидностей спросом тогда пользовались швейцарские франки: их легче было пустить в оборот, нежели доллары. Деньги, представленные именно этой валютой, я должен был доставить в одну из фиктивных мадридских компаний.

При отъезде на берлинском вокзале меня никто не провожал, — и не только потому, что это было не принято при выполнении заданий, подобных моему. Просто не было никого, кто проводил бы меня: за день до моего отъезда между мною и Ингрид произошел разрыв. С нею я познакомился в театре. Она, оказавшись рядом со мной, улыбнулась. Достать билеты в театр было трудно, практически невозможно, если у вас не имелось нужных связей. У меня они были, как, видимо, и у нее. Конечно, я не знал тогда, что ее зовут Ингрид. Однако сразу же понял, что оказался пленен ее своеобразной и как бы само собой разумеющейся улыбкой.

У нее не было ни капризов, ни забот, ни работы. Она не писала писем на фронт и не говорила о войне. На ней всегда были шелковые чулки. Я никогда не видел ее с хозяйственной сумкой или авоськой. Она производила впечатление чего-то роскошного при всеобщей нужде.

Мы были знакомы с ней уже более трех недель, но не знали ничего друг о друге, кроме того, что были связаны узами взаимной любви. У меня даже появилось странное желание бросить свои дела с абвером, стать солдатом и жениться на ней. Все, что меня так или иначе привлекало в карьере шпиона, блекло по сравнению с Ингрид.

— А чем ты занимаешься? — спросила она меня однажды.

— Работаю в оборонной промышленности, — ответил я. — Но даже толком не знаю, устраивает ли меня это или нет.

— Бывает и хуже, — произнесла она, посмотрела мне в глаза и коснулась меня. Руки ее были мягкими и нежными, что редко встречалось во время войны.

С тех пор мы довольно часто возвращались к разговору о моей работе. И получалось это как-то непринужденно. Конечно же я молчал о своих реальных делах: этому я уже был научен. Однако как-то раз я, видимо, сказал что-то лишнее…

Вскоре после этого у меня состоялся разговор с Юргенсеном. У него было плохое настроение: ходили слухи, что его собирались отправить на фронт, — правда, слухи не подтвердились, и в своей должности он оставался до самого конца войны.

— Не слишком-то увлекайтесь женщинами! — сказал он. — Женщины для агента — яд. Это вам уже давно пора знать наизусть.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Попробую немного освежить вашу память, — продолжил он. — Где вы были вчера вечером?

— Ужинал у Хорхера.

— А с кем?

Я замешкался.

— Отвечайте, парень! — нетерпеливо воскликнул он. — У меня нет времени на долгие разговоры. С женщиной, не так ли?

— Да, — признался я.

— Прекрасно. И ей вы рассказали, что скоро едете в Испанию. Разве не так?

— Точно!

Меня будто обухом ударили по голове. Откуда он мог знать об этом? Ведь рядом с нами никого не было. Никто не мог подслушать наш разговор.

Другого объяснения не было: стало быть, он узнал это от Ингрид!

Я отправился к ней и открыто высказал свое подозрение. Она лишь рассмеялась, как всегда, и без всякого смущения.

— Ты слишком сентиментален и комичен, — произнесла она. — Разве можно обращать внимание на подобные мелочи?

— Но это не мелочь, — возразил я. — Ведь идет война!

Ингрид встала и закурила. Вставив сигарету в длинный-предлинный мундштук, она стала ходить по комнате взад и вперед.

— Мы все находимся в услужении ей, так или иначе. Каждый на своем месте! Ты — на твоем, а я — на своем. Война, она и есть война. Разве ты этого не понимаешь?

— Понимаю, и еще как, — ответил я. — Если я не ошибаюсь, то твои поцелуи и нежности были своеобразным служением войне?

— Сказано грубовато, — возразила она, все еще улыбаясь, как обычно. Но уже в последний раз — для меня.

То, что я принимал за любовь, было не чем иным, как дополнительной проверкой абвера на мою пригодность в качестве шпиона. Речь шла о том, могу ли я держать язык за зубами.

Я принудил себя не думать больше об Ингрид. Конец! Главное — выполнить поставленную задачу: ведь мы все в той или иной степени работали на войну. И что бы там ни было, вешать нос в любом случае было нельзя!

Я приказал себе сконцентрироваться. Как нас учили в гамбургской агентурной школе, мне предстояло преодолеть четыре вида препятствий: первое — собственная полиция, второе — немецкий пограничный контроль, третье — пограничный контроль на чужой территории и четвертое — секретные службы противника. В Хенде я пересек французскую границу, а в Иро — испанскую.

Пока все шло нормально.

— Есть ли у вас что-нибудь облагаемое пошлиной? — спросил меня испанский пограничник.

— Нет, — ответил я.

Он показал на сверток с двумястами пятьюдесятью тысячами франков.

— А что это, сеньор?

— Проспекты, — непринужденно ответил я. — Для испанских деловых людей. Надо ли показывать их вам?

Он был в нерешительности, но не торопился с ответом: у испанцев всегда много времени.

Внешне я сохранял полное спокойствие, видя, что он размышляет. Если он сейчас прикажет открыть сверток, то я буду непременно арестован. Я решил держать свой «багаж» совсем открыто в руке. Было ли это правильно психологически или являло собой проявление полнейшего легкомыслия?

На удалении ста метров стоял представитель абвера — «особо уполномоченный по пограничным вопросам», заранее уведомленный обо мне. Я должен был с ним встретиться. В случае же моего ареста он станет его свидетелем. Его присутствие здесь для меня означало только одно: при выполнении первого же серьезного задания я вызову подозрение. Может быть, немецкому посольству и удастся выручить эти деньги. Но на этом шпионская карьера Эриха Гимпеля закончится, а сам же он будет отправлен на Восточный фронт…

— Все в порядке, сеньор, — произнес пограничник. — Всего доброго!

Естественно, я не знал нашего представителя лично. Поэтому мне сообщили его опознавательный знак, которого я уже не помню. Но он сработал безукоризненно. Вместе с представителем абвера мы выехали в Мадрид. Мне нужно было позвонить там по данному мне телефонному номеру.

— В три часа, — получил я ответ. — Мы пришлем за вами машину.

Английский автомобиль с шофером в ливрее появился с точностью до секунды.

— Вы сеньор Карлос? — спросили меня.

— Нет, — возразил я. — Я Марио.

После этого я в свою очередь задал вопрос:

— А вы не сеньор ли Хуан?

— Нет, — было сказано мне в ответ. — Меня зовут Филиппе

После того как мы взаимно проверили таким образом пароль и отзыв, я сел в машину. Прибыв на место, вручил деньги. Конечно же без всякой расписки: все было построено на доверии. На эти деньги за границей действовали сотни немецких агентов.

Затем меня доставили на элегантную виллу, расположенную километрах в десяти от Мадрида. Там проживал коммерческий директор некоей подставной фирмы, бывший на самом деле генералом СС Бернхардом.

Он дружелюбно поприветствовал меня. Невысокого роста, полный, коренастый, с округлой, почти без волос головой, генерал производил скорее впечатление почтового служащего на пенсии, нежели шефа секретной службы. Но, вопреки своей внешности, он был одним из лучших руководителей, успешно возглавлявшим в течение ряда лет всю нашу агентурную сеть в Испании.

В последующем я встречался с ним довольно часто. В интересах конспирации его жена с маленькой дочкой проживали вместе с ним. Вилла была просто громадной.

У генерала сложились отличные взаимоотношения с испанскими правительственными службами. В то время Испанию буквально наводнили немецкие агенты. И не только они. Если в каком-либо общественном месте за карточной игрой встречались четыре иностранца, можно было поспорить на то, что один из них работал на Великобританию, другой — на Америку, третий — на Советский Союз и четвертый — на Германию.

— Чем могу быть вам полезным? — спросил меня генерал.

— Есть некоторые технические проблемы.

— Например?

— В Испанском Марокко английские агенты используют новейшие радиопередатчики неизвестного нам типа. Было бы неплохо заполучить хотя бы один, но в целости и сохранности.

— Думаю, это можно устроить, — ответил генерал. — А что еще?

— На английских самолетах с некоторого времени в электронном оборудовании применяются магнетронные и клистронные лампы. Достать их нам пока не удалось, поскольку они установлены на самоуничтожение: при попытках демонтажа они просто взрываются. Случаются ли здесь аварийные посадки самолетов союзников?

— Да, — ответил генерал Бернхард. — Вчера около Севильи совершил вынужденную посадку, чуть ли не разбившись, четырехмоторный самолет… Я смогу, пожалуй, предоставить вам возможность немного в нем поковыряться. — Сказав это, он засмеялся. — Более ничего?

Я был отпущен и сразу же выехал в Севилью. Но мне не повезло. На этом самолете разыскиваемых нами ламп не оказалось. Детали, которые я демонтировал с величайшей осторожностью, даже не взрывались при проверке…

Прошли долгие месяцы, пока мы раздобыли, наконец, нужные лампы. Они использовались в радарной технике и были нам нужны, прежде всего, для разработки контрмер.

После описанных событий я зачастил в Испанию. Поездки эти я совершал не без удовольствия. Мои приличные знания испанского языка мне очень пригодились. В этой стране работалось легко, так как власти нам в общем-то симпатизировали.

В одном из баров Барселоны мне довелось как-то раз услышать о невероятном плане. Хотя я и воспринял саму идею его как бредовую, решил все же разузнать о нем поподробнее. Проанализировав то, что мне стало известно, я понял, что план был не столь уж и безнадежным, и тотчас же доложил об этом в Берлин. Оттуда поступило распоряжение наблюдать за развитием событий, но не вмешиваться.

А речь шла о подрыве Гибралтара.

Невероятно, фантастично, но план этот чуть было не удался!

Размещенная в Гибралтаре военно-морская база, господствуя над входом в Средиземное море, доставляла нам очень много хлопот. Нашим субмаринам, проходившим мимо этой крепости, приходилось полностью погружаться в воду, чтобы избежать артиллерийского обстрела. Между тем в узком проливе между испанским и североафриканским берегами имелось сильное и очень опасное подводное течение, из-за которого происходили многочисленные аварии подлодок.

К тому же для более успешного руководства операциями в Северной Африке в Гибралтар перенесли штаб-квартиру Эйзенхауэра.

Так что нетрудно понять, почему падение Гибралтара стало сокровенной мечтой немцев, итальянцев и испанцев. Прямое нападение на него было безнадежным, поэтому и не предпринималось. Зато была запланирована, скажем так, своеобразная гусарская атака.

Некоторым сорвиголовам удалось подкупить шофера английского губернатора. И тот, рискуя жизнью, прикрепил под двигателем «роллс-ройса» своего шефа взрывное устройство с часовым механизмом. Машина, не подвергавшаяся проверке, была поставлена в подземный гараж. В распоряжении диверсантов оставалось шесть часов.

Я не был уверен, что все пройдет гладко, и, в соответствии с полученными указаниями, лишь наблюдал за происходившим, держа, выражаясь образно, руки в брюках. В случае успешного завершения операции мне будет жаль, что не принял в ней участия. Если же ее ждет бесславный конец, то мне никогда не избавиться от укоров совести за то, что не удержал людей от непродуманного поступка. Но действия, как и совесть агентов, зависели от того, что укажут из Берлина.

В подземных укрытиях в скальных породах Гибралтара хранились огромные запасы боеприпасов и горючего. Если бы адское устройство сработало, вся крепость взлетела бы на воздух.

Время летело очень быстро. Оставалось уже четыре часа. Заговорщикам удалось преодолеть и вторую охранную зону — как и каким образом, до сих пор никому не известно. До центральных складов оставалось всего сто метров и времени — один час. В верхних штольнях заседал генерал Эйзенхауэр, а под ним тикал часовой механизм взрывного устройства.

Но в самый последний момент кто-то выдал заговорщиков, и операция сорвалась.

Бомбу обнаружили и обезвредили. Генерал Эйзенхауэр продолжал заседать. Один из заговорщиков был сразу же повешен, трое других приговорены к пожизненному тюремному заключению.

А через четыре недели я обратился к берлинскому руководству с собственным предложением по выведению из строя Гибралтара. Проект мой не был столь уж бесшабашным и имел большие шансы на успех.

План этот в итоге был одобрен, а на меня обращено внимание. У меня, кроме номера, появилось и имя. Да я и не был более новичком. Нужно сказать, что в Берлине были готовы поддержать любую инициативу, сколь бы безумной, дерзкой и путаной она ни была. Если можно было рассчитывать хотя бы на один процент успеха, то в такие планы инвестировали не только деньги, но и человеческие жизни и людскую кровь. Война должна была все списать.

Вместе с изменениями на фронте происходили изменения и в абвере, переданном в конце концов в ведение Главного управления имперской безопасности, которое, являясь вотчиной СС, подчинялось непосредственно самому Гитлеру и обладало, соответственно, неограниченными полномочиями.

Я получил приказ прибыть в распоряжение главного управления.

Расставание с абвером было кратким и прошло без всяких церемоний. Прибыв в Берлин, я доложился в филиале Главного управления имперской безопасности, расположенном на Тауэнтцинштрассе. Накануне ночью западные районы Берлина подверглись сильной бомбардировке. Одна из пристроек филиала, находившихся во дворе, была разрушена. В ней располагалась лаборатория, в которой проводились какие-то исследования над мышами и крысами. Оказавшись на свободе, зверьки кинулись в основное здание. Таким образом, вместе с хозяевами меня приветствовали около трех десятков грызунов самых различных видов.

Я представился одному из заместителей начальника главного управления доктору С. Это был человек среднего роста с неброской внешностью.

Основное здание этого ведомства — большое сооружение казарменного типа — находилось на Беркаерштрассе. Когда-то в нем размещался еврейский дом для престарелых. Напротив фасада были разбиты огороды, а сзади высился доходный дом — многоквартирный и населенный беднотой. Во дворе было сооружено бомбоубежище, предназначенное только для сотрудников Главного управления имперской безопасности.

— Присаживайтесь, — сказал доктор С. — Мы знаем вас, а точнее — то, чем вы занимаетесь. Вы ведь бывали в Испании… Ну да об этом поговорим несколько позже.

Во время разговора он бесцеремонно меня разглядывал. Ведь я прибыл из абвера, что вовсе не было для них рекомендацией. Соперничество обоих этих ведомств — выполняли-то они одни и те же задачи — приобрело к тому времени гротескные формы. Их агентура прилагала порой больше усердия и энергии для взаимного наблюдения, слежки и обвинений, чем для выполнения собственно разведывательных задач. Начальником абвера был адмирал Канарис, Главного управления имперской безопасности — бригадный генерал СС Вальтер Шелленберг. После попытки покушения на Гитлера 20 июля 1944 года Канарис был арестован и позднее казнен. Победитель — Шелленберг — был после войны интернирован в Ландсберг, затем перебрался в Италию, где принял католическую веру и умер в одном из монастырей.

Мне пришлось работать на оба этих ведомства, так что я знаю их методы работы, успехи и неудачи. Если Канарис был головой без кулака, то Шелленберг — кулаком без головы.

— Думаю, что мы направим вас опять в Испанию, — произнес доктор С. — У нас мало людей с вашим опытом… Вы пробыли там довольно долгое время. У вас есть какое-то предложение?

Я подумал, что речь, видимо, идет о моем гибралтарском плане.

— Да, — ответил я. — Усматриваю возможность ликвидации гавани военно-морской базы Гибралтар без затраты больших усилий, денег и крови.

Он предложил мне сигареты, встал и стал ходить по кабинету взад и вперед.

— Объясните мне все это подробнее, дорогой.

— С удовольствием, — отозвался я. — Дело в том, что в бухте Альхесирас почти постоянно стоят на якоре до сорока грузовых судов. Значительная часть омываемого ее водами берега принадлежит испанцам. Вот оттуда-то и можно с помощью наших людей нанести удар.

— Каких людей? — прервал меня доктор С.

— Я имею в виду подводных диверсантов, которые сейчас используются в Италии. Полдесятка их вполне достаточно. Я мог бы скрытно переправить всю группу через границу под видом артистов. Да и дальше никаких трудностей не будет. Испанцы с удовольствием примут участие в любой операции, направленной против Гибралтара.

— А как, по-вашему, эти люди доберутся незаметно до судов?

— Это очень просто. Нужно лишь в определенное время имитировать нападение на базу наших подводных лодок, что отвлечет внимание англичан от гавани. Пловцам необходимо будет преодолеть под водой всего двести метров. Это для них большого труда не составит: они плавали и на большие расстояния.

Доктор С., загоревшись моим планом, поддержал его целиком и полностью. Почти все главное управление было на моей стороне. Возражал только Отто Скорцени — освободитель Муссолини, «вундеркинд» главного управления. Дело заключалось в том, что он был против всего, что исходило не от него. А выполнением моего плана пришлось бы заниматься именно его отделу. Поэтому он сразу же воспротивился предложенному мною проекту и уговорил позднее Шелленберга отказаться от этого плана. Я же и сейчас считаю, что операция в бухте Альхесирас могла бы пройти вполне успешно.

В результате операция «Гибралтар» не состоялась. Но у меня даже не было времени досадовать по этому поводу, поскольку появились другие, более рискованные и более фантастические проекты, над которыми мы работали день и ночь. Чтобы мы не испытывали ни в чем нужды, нам выдавали на каждого продовольственные карточки в четырехкратном размере, десятки блоков сигарет и несколько ящиков шнапса. Ведомство здесь не экономило ни на чем.

Я быстро сработался с другими сотрудниками. Первоначальное несколько предвзятое отношение ко мне и определенное недоверие улетучились. И вот однажды я был вызван к начальнику отдела штурмбаннфюреру Л. Мне было лишь сказано, что речь идет об особо важном деле. Особо важным же делом здесь было, по сути, все. В результате даже за допущенную небрежность грозила смертная казнь.

— У вас есть час-другой? — приветствовал меня Л. — Мне надо обсудить с вами исключительно важное дело, что займет немало времени.

И он дал указание никого к нему в кабинет не пускать.

— Вы ведь как-то проплывали по Панамскому каналу?

— Да, — ответил я, — не менее полудюжины раз.

— Вы можете представить его себе мысленно?

— Конечно, и абсолютно точно.

— Отлично, — продолжил Л. — У меня появилась некая идея. Ее-то вы и должны превратить в нечто реальное. Вы мой сотрудник, и я немедленно назначаю вас руководителем операции «Пеликан». Ничего подобного в мире еще не происходило, вы уж мне поверьте!

— Что мне надлежит делать?

— Это я вам сейчас объясню. Вы получите все, что вам потребуется для ее осуществления: деньги, людей, корабли, самолеты, любую поддержку. Операция «Пеликан» приобретает абсолютный приоритет! За нее вы несете ответственность непосредственно передо мной. И я требую, чтобы вы занялись ею немедленно. Она должна быть запущена как можно быстрее.

Я пока еще не понимал, чего он хотел.

— Слушайте внимательно, — пояснил он. — Американский и английский флоты могут почти молниеносно менять местонахождение своих кораблей. Если американцам, к примеру, необходимо создать превосходство над японским флотом, они создают его на Тихом океане. Когда же мы предпринимаем что-либо здесь, в Европе, они отводят свои корабли оттуда и вешают их нам на шею.

— Вполне логично, — заметил я. — И тут уж почти ничего не поделаешь.

— И все же, почему они могут так быстро менять театры военных действий, почему? А потому, что у них есть Панамский канал! Без него они должны были бы огибать мыс Горн и терять драгоценное время, затрачивая на переход не дни, а недели. Если нам удастся закрыть проход по Панамскому каналу, то американцы будут надолго связаны по рукам и ногам. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Не совсем, — признался я. — Хотелось бы прежде всего знать, как мыслите вы осуществить задуманное вами.

— Осуществление моей идеи — это уже ваша забота, — заявил решительно он. — Для этого-то вам и предоставят все необходимое. Поразмыслите, как лучше все провернуть! Операция должна пройти успешно!

Я уже отвык удивляться заданиям, выпадавшим на мою долю на новой службе. Совершить диверсию на Панамском канале — отлично! А почему бы с тем же точно успехом не совершить посадку на Марсе или не выкрасть из Белого дома президента Рузвельта? Шел 1943 год, и война, в особенности на безмолвном фронте, с применением агентуры, приняла совершенно немыслимые формы.

То, что новое задание было задумано вполне серьезно, я убедился уже через несколько часов после нашей беседы с начальником отдела Л., когда получил особые полномочия. В частности, флот и авиация были обязаны предоставлять в мое распоряжение все, что мне потребуется. Все…

Я постарался произвести на начальство благоприятное впечатление, надеясь, однако, на то, что операция «Пеликан» найдет свой конец среди многих других проектов в ящике письменного стола.

При этом на ум мне пришла история с доктором Дудтом — своеобразное авантюрное происшествие, случившееся в нашем ведомстве примерно в то самое время, когда Скорцени вызволял Муссолини из плена в горах.

Проходимцу Дудту, высокому худому индийцу, какими-то непонятными путями удалось убедить руководство Главного управления имперской безопасности, что он сможет получить неизвестным доселе методом синтезирования исходных материалов столь необходимый для дальнейшего ведения войны бензин, и в больших количествах. Ему были предоставлены комфортабельные апартаменты в гостинице «Королевский двор». Ежедневно доставляли туда две бутылки красного вина и бутылку коньяка. Кроме того, он получал каждый день по две ампулы морфия, который вводил себе в руку. Фирма «Сименс» предоставила в его распоряжение целый цех. С насмешкой наблюдали инженеры фирмы за экспериментами, проводимыми новоиспеченным Калиостро с таинственного Востока. Им было приказано выполнять все его пожелания и требования, которых у него с каждым днем становилось все больше. Составленное им для себя меню включало, например, такие деликатесы, как паштет из гусиной печени, устрицы, зернистая икра, шампанское. Ел он только белый хлеб, и то без корки. Каждое утро ему подавали молоко, остатки которого он выплескивал на пол заводской столовой. Голодные, изможденные непосильным трудом работницы роптали, видя его не соответствующий тяжелому времени снобизм.

Жажда жизни неизвестно откуда взявшегося прохиндея была значительно больше, нежели этого можно было ожидать, глядя на его тщедушную фигуру. Ведомство было вынуждено частенько вмешиваться, чтобы замять его любовные похождения и профинансировать его причуды.

Эксперименты Дудта продолжались четыре месяца и обошлись в несколько миллионов марок. Предъявленный кудесником в объеме менее полулитра бензин оказался слитым из стоявшего неподалеку мотоцикла. Все кончилось тем, что его отправили в концентрационный лагерь Дахау, а ответственного за этот проект сотрудника главного управления — на фронт. Дело Дудта оглашения, естественно, не получило.

Не должен ли и я стать, вопреки своему желанию, даже без предъявления излишествующих требований, своеобразным Дудтом Панамского канала?

Но произошло неожиданное.

Я установил, что Панамский канал можно действительно вывести из строя. И совсем даже просто. Если, конечно, все пройдет как по нотам.

Выехав в Бреслау, я нашел там инженера Хубриха, пожилого уже человека с молодым лицом, который в начале столетия искал приключений в Центральной Америке. Он был, в частности, назначен одним из ведущих инженеров строительства Панамского канала, чертежи которого у него сохранились. Теперь я уже не помню, кто вышел на господина Хубриха. Когда я поехал к нему, то был в душе противником проекта, возглавлять который поручили мне.

Мы встретились с ним в небольшом ресторанчике, где пили некрепкое пиво и вкушали фрикадельки с картофельным салатом, приготовленным на воде.

— Мне хотелось бы поговорить с вами по одному довольно любопытному вопросу, — поприветствовал я Хубриха. — Можно ли вывести из строя Панамский канал?

— Все, что создано человеческими руками, может быть ими же и уничтожено, — глубокомысленно заметил Хубрих.

Когда я взглянул на него повнимательнее, мне бросилось в глаза, что он очень похож на первого моего школьного учителя.

— В этом деле есть лишь одна закавыка, — продолжил я. — Ведь для того, чтобы закрыть для судоходства канал, у меня не будет столько времени, сколько вы тогда потратили на его строительство.

— А что вы планируете? — спросил он с интересом.

— Предположим, — ответил я, — нам удастся не установленным пока путем направить самолеты в зону Панамского канала, которые подвергнут бомбардировке гатунские шлюзы…

— А почему именно шлюзы? — перебил он меня. — Вы имеете представление, как вообще-то выглядит Панамский канал?

— Да.

Официантка подошла к нашему столу, и я заказал еще по порции фрикаделек.

— У вас, видимо, осталось еще много продуктовых талонов, — произнес инженер. — Мои дела в настоящее время не слишком хороши. Моя дочь удрала с унтер-офицером авиации, так что мне приходится самому управляться на кухне.

Пододвинув к себе бумажную подставку из-под пивной кружки, он достал из кармана карандаш.

— Посмотрите сюда, — сказал он, проводя линию. — Это — водослив на озере Гатун. А это — водонапорная плотина, построенная весьма солидно. Конечно, тогда, в 1907 году, мы не думали о возможности воздушного налета. Я не знаю, представляете ли вы себе, сколько проходит воды по каналу и какое давление она создает. Ведь водой одного только шлюза можно в течение целого дня обеспечивать город с миллионом жителей, скажем Бостон.

— Это мне ясно, — промолвил я.

Он обрадовался, что нашел человека, с которым мог поговорить о величайшем творении своей жизни.

— Чертежи лежат у меня дома. Я тогда сам произвел расчет прочности плотины, которая должна была выдержать огромный напор воды. Можете мне поверить, что эти расчеты оказались верными.

— Я вам верю, — успокоил его я.

— Что касается воздушных налетов, то я в этом разбираюсь не очень-то хорошо, — признался Хубрих. — К тому же в шлюз можно и не попасть бомбой. Но не в этом даже дело. Дня через два-три его можно восстановить, и вся затея окажется напрасной.

Я согласно кивнул.

— Если же вы взорвете плотину, то произойдет следующее: огромная масса воды прорвет ее, затопит канал и устремится к морю, сметая все на своем пути. Дело в том, что в этом самом месте поверхность земли имеет естественный уклон в сторону моря, что создавало большие трудности при строительстве канала. И никто и ничто не сможет остановить этот поток воды. По моему мнению, потребуется не менее двух лет, чтобы возобновить движение судов по каналу.

Говоря об этом, он сделал еще несколько штрихов на бумажной подставке.

— Пошли ко мне, — произнес он после некоторого молчания. — Там мы сможем внимательно рассмотреть чертежи. Скажите только, какой разрушительной мощностью обладают ваши бомбы, и я определю, будет ли разрушена плотина.

Разрушить ее, конечно, будет можно: наши специалисты-подрывники рассчитают все необходимое. Но для этого в нее надо еще попасть. К тому же необходимо решить и проблему доставки морским путем к самому каналу самолетов-штурмовиков, имеющих небольшой радиус действия.

Когда мне стало ясно, что в техническом отношении разрушить канал все же можно, я принялся за свою часть работы. Меня охватила «панамская лихорадка», поскольку я понял, что мне представляется возможность решительным образом вмешаться в ход боевых действий.

Прилетев в Берлин, я сразу же направился в министерство авиации и предъявил свои особые полномочия. Меня представили полковнику, имени которого я сейчас не помню. Я не хотел говорить ему ничего определенного о своем замысле, а он не хотел ничего давать. Переговоры не продвинулись ни на шаг, и я был вынужден ввести его в курс дела.

— Мне нужны два штурмовика для нанесения удара по Панамскому каналу.

— Это прекрасно, — проговорил он. — Самолеты-то вы можете получить, но как вы собираетесь доставить их туда через Атлантику?

— Это уж мое дело.

— Вот и слава Богу, что это ваше дело, — буркнул он. — Самолеты в любое время будут в вашем распоряжении. Жаль только, что их станет на два меньше. Вам, видимо, потребуются пилоты-добровольцы?

— Да, — подтвердил я.

Затем я направился в Киль — в штаб гросс-адмирала Дёница. И там произошел разговор, подобный берлинскому.

— Мне потребуются две подводные лодки, — сказал я капитану второго ранга, к которому был направлен. — По моим расчетам, недель на десять. Возможно ли переправить на субмарине самолеты в разобранном виде на ту сторону океана?

— В принципе это возможно, — ответил офицер. — Но как вы их там соберете? Бессмысленная затея…

— Вовсе нет, — возразил я. — Что же касается того, как соберем мы их там, — это уже моя забота.

— Опять двумя подводными лодками меньше, — заключил он. — Почти каждый день нам предъявляются все новые и новые требования.

Таким образом, в моем распоряжении имелись два самолета-штурмовика и две субмарины. Судьба обоих пилотов и команды подводных лодок меня не особенно волновала: война есть война.

Арендовав на берегу озера Ванзее довольно большой земельный участок, я превратил его в закрытую зону. Здесь мы соорудили Панамский канал в миниатюре. Летчики — славные парни, с воодушевлением танцевавшие южноамериканское болеро и изображавшие из себя тореадоров, — приступили к тренировкам, поднимая с песчаной отмели самолеты и туда же сажая их. От десяти до двадцати раз ежедневно мы разрушали плотину на озере Гатун, которое, естественно, заменял нам ящик с песком.

Но вот наступила самая трудная часть операции. Мои механики разбирали штурмовики на части и снова их собирали. И так до тех пор, пока не стали укладываться в два дня. Одновременно в Киле отрабатывалась погрузка частей самолетов в трюмы подводных лодок. Все действия были доведены до автоматизма. Наконец я заказал четыре авиабомбы соответствующей мощности, которые вскоре и были доставлены.

Согласно плану, нам предстояло войти на субмаринах в воды Карибского моря, всплыть там около одного из пустынных островов, выгрузить на берег разобранные самолеты и затем собрать их за два дня. Машины поднимутся в воздух с песчаного берега. Пилоты точно знали место, куда должны были сбросить бомбы: у нас ведь имелись карты и аэрофотоснимки. Поскольку штурмовики сбрасывали бомбы с небольшой высоты, достичь точечного попадания в цель не представляло особой сложности. Четырех бомб вполне хватило бы для разрушения объекта.

Главное теперь заключалось в том, чтобы благополучно добраться до острова, хотя и при высадке нам тоже требовалось счастье. Если даже одна из субмарин будет потоплена в пути, операция «Пеликан» могла быть осуществлена и одним самолетом. После нанесения бомбовых ударов оба летчика должны были взять курс на ближайшее нейтральное государство и там интернироваться. Подводные же лодки возвратятся назад.

Для тех, кто не знает, поясняю: длина Панамского канала — 82 километра. Он оснащен тремя парами шлюзов, каждый из которых образует камеру длиной 330 метров и шириной 36 метров. Сооружение его позволило сократить путь от Нью-Йорка до Сан-Франциско на 12 500 километров. И замечу еще: если бы не он, то на переброску военных кораблей с азиатского на европейский театр военных действий потребовалось бы несколько недель.

Наконец подготовка к операции была завершена. Отплытие запланировали на один из осенних дней 1943 года. Мы попрощались со всеми, получили шнапс, продовольствие и даже деньги. Следующим утром — в поход. Через двадцать четыре часа…

Поскольку все, что следовало сделать, было уже сделано, мы покуривали и пили шнапс, поглядывая на берег и город, которые не скоро увидим еще. Перед нами даже произнесли высокопарную речь о родине, героизме, фюрере, великой Германии. Слушая ее, мы думали о Панамском канале и его плотине, подлежавшей разрушению.

— На ваше имя поступила телеграмма, — сообщили мне.

Я отправился в штаб. Видимо, что-то очень важное, если я вдруг понадобился. Задание мое, естественно, было засекречено. Расшифровав текст, я не поверил своим глазам и расшифровал его еще раз. Но все было правильно. В нем говорилось:

«Операция «Пеликан» отменяется. Немедленно возвращайтесь в Берлин».

Я тут же отправился в обратный путь, не понимая, что случилось. Ведь в этот проект было вложено столько средств, стараний и нервов! При явной перспективе на успех! Мы все — просоленные парни с подводных лодок, беззаботные пилоты, старательные механики и многие другие — не сомневались в том, что операция «Пеликан» пройдет как надо.

— Дело плохо, Гимпель, — приветствовали меня в ведомстве. — Хорошо, что мы вас еще застали, а то пришлось бы возвращать из открытого моря. Из надежных источников стало известно, что нас предали: противник осведомлен о проекте. И вы бы далеко не ушли. Будьте рады, что мы вовремя узнали об этом.

— И кто же предатель? — спросил я.

Кто же предатель и что он выдал? — этот вопрос постоянно задавался всеми, кто так или иначе был причастен к шпионажу, на всем протяжении Второй мировой войны. Но он не был единственным. Возникали и другие вопросы. Например: под какими личинами укрываются они, эти предатели? Что побудило всех этих людей стать ими: стремление к обретению жизненных благ или верность идеалам? Жажда приключений или чувство патриотизма?

Кто знает об этом? Да и будет ли вообще когда-либо это известно?

Я ничего не понимаю в политике. Да и не хочу ничего о ней знать. Политикой как таковой я никогда не занимался и не буду. Может быть, как раз поэтому и не узнаю, почему во время войны совершается предательство…

Когда я через несколько месяцев, будучи солдатом невидимого и безмолвного фронта, жестокого и ужасного, в течение сорока шести дней и ночей плыл к берегам Америки в субмарине, которую вражеская авиация беспрерывно забрасывала глубинными бомбами, я не знал еще, что предатель оповестил наших противников и об этой операции. Мне неизвестно, кто сообщил обо мне, как и то, может ли этот предатель представить себе, что ощущает человек, оказавшийся за линией фронта, в логове врага, когда узнает, что его подло выдали…

* * *

11 апреля 1945 года я находился в Форт-Джей…

Было семь часов утра. Официально мне не было объявлено, что 15 апреля между пятью и семью часами палач набросит мне веревку на шею — петлю с хитроумным узлом в тринадцать витков, как положено по протоколу. Обычно об этом сообщается за двадцать четыре часа до казни. Сердобольный унтер-офицер, однако, сказал мне об этом за три дня.

Вначале время идет слишком медленно, зато под конец — очень быстро, слишком быстро. Появляется желание его как-то удержать, бить кулаками в стены, взломать железные решетки. Хочется плакать, но человек смеется — грубо и фальшиво. По сути, это не смех, а истерика.

В моем распоряжении оставалось три дня. Слишком мало для жизни и слишком много для смерти. Надзиратель приносит мне белый хлеб и кофе. Мне ни в чем не отказывают, и я пользуюсь даже своеобразной симпатией. Обычно вешают только убийц. Однако во время войны на эти вещи смотрят по-иному.

— Послушайте-ка, Гимпель, — сказал он. — Вы знаете, о чем идет речь. У вас остается уже немного времени. Не желаете ли поговорить со священником? Я могу это организовать.

- Я не желаю видеть никакого священника, — возразил я.

И тут же представил себе, как какой-то человек в черном одеянии войдет в камеру, обратится ко мне тихим голосом, а выйдя из тюрьмы и сидя за столом за чашкой кофе, будет обо мне рассказывать. Человек в черном кажется мне тенью смерти, последним представителем цивилизации, с которым я встречусь перед тем, как моей шеи коснется веревка.

— Вообще-то он не настоящий священник, — объяснил мне тюремщик. — Это офицер в чине капитана. У него только крест на фуражке и в петлице. Он порядочный парень. Поговорите с ним. Это вам определенно не повредит.

И он приходит, приветствует меня как можно непринужденнее, протягивает руку и с интересом рассматривает меня. Что это за священник! Что стоят его товарищеское обращение и бесцеремонность! Он присаживается на мои нары, кладет ногу на ногу и улыбается. Мы курим. Улыбка его не похожа на улыбку других, в том числе и старших офицеров, которые навещают меня ежедневно.

Мы курим молча.

— Не бойтесь, — произносит он потом. — Я не буду читать вам проповедь. Тем более она вам все равно уже не поможет. — Он кивает и улыбается, прислоняясь к стене. — Почитайте Ветхий Завет, там есть все, что вам необходимо, поскольку в нем говорится о сексе и преступлении, войне и мире. Нет более интересной книги, чем Библия.

— Да, я ее давненько уже не читал, — признался я.

— Это было вашей ошибкой, — заключает он, вставая. — Я навещу вас завтра, если вы не возражаете.

Он уходит. Мне оставалось еще три дня жизни…

* * *

Поскольку операция «Пеликан» не состоялась, меня немедленно, как это было принято в ведомстве, подключили к другим делам.

Наше положение в Америке было не из блестящих. Вся агентурная сеть была создана уже во время войны, как говорится, на живую нитку. Министерство иностранных дел по политическим соображениям в спокойной обстановке мирного времени никаких подготовительных работ не проводило. Опасаясь компрометации, было принято решение избегать сомнительных шагов. Только перед самой войной агентурная деятельность в Штатах активизировалась. Основная работа, однако, велась с привлечением дилетантов, а ответственность возлагалась на зарубежную организацию НСДАП.

Ее эмиссары, оказывая давление на выходцев из Германии — всех этих любителей кеглей, членов различных союзов и объединений, как, например, приверженцев национальной одежды и стрелков, — пытались уговорить их поработать на пользу своего бывшего отечества против страны их пребывания. Во многих случаях это удавалось, но получаемая от них информация была в большинстве своем малоценная.

Военно-воздушные силы попытались было создать относительно действенную агентурную сеть в Северной Америке, но перед самым вступлением Соединенных Штатов в войну ФБР удалось вскрыть ее и ликвидировать одним ударом. Таким образом, в противоборстве с главным своим военным противником мы оказались без агентуры. Об американцах, их делах и планах мы ничего не знали. У нас не было сведений об их производственных возможностях. Не знали мы и о вооружении, боеготовности армии, резервах вооруженных сил и даже морали солдат. Дилетантизм слепо преданного Гитлеру министерства иностранных дел во главе с бездарным Риббентропом втянул нас в войну против самой богатой страны мира. Но мы так и не знали, сколь богатой была Америка.

В 1944 году возник призрак атомной бомбы. Нам стало известно о работах по «Манхэттенскому проекту». Немецкому профессору Хану еще до войны удалось теоретически доказать возможность расщепления урана и высвобождения атомной энергии. Через его эмигрировавшую ассистентку Лизу Майтнер результаты исследований кружным путем — через Данию — попали в Америку. Профессор Эйнштейн сразу же понял, что Германия в состоянии использовать в ближайшее же время атомную энергию в военных целях. А это означало бы неизбежную победу Германии. Эйнштейн тут же доложил об этом Рузвельту. И тот приказал немедленно заняться исследованиями в области атомной энергетики, в результате чего и возник «Манхэттенский проект». Работы начались с чисто американским размахом — без всяких ограничений в расходовании денежных средств и материалов и в привлечении к участию в проекте людей. Атомная бомба создавалась американскими темпами. Таково было положение дел, когда меня вызвали к заместителю начальника нашего ведомства доктору С.

— К настоящему времени сложилась следующая обстановка, — сказал он. — Мы пытались предпринять все возможное. Посланные нами агенты либо перебежали к противнику, либо были схвачены. Нельзя больше работать с иностранцами или проходимцами. Необходимо подключать наших людей. И я подумал о вас, Гимпель.

— Что я должен делать? — спросил я.

— Вы отправитесь в Америку, — ответил он. — Каким образом, я вам сейчас скажу. У нас есть еще несколько адресов доверенных лиц. С их помощью вы сможете выйти на «Манхэттенский проект» и получить все необходимые данные. Возьмите с собой сколько хотите помощников. В интересах дела можете использовать хоть весь флот и оставшуюся авиацию. Приступать к выполнению задания надо немедленно.

В этом ведомстве я привык к любым неожиданностям. Но на этот раз мне показалось, что это сон.

— Так как же я должен туда попасть?

— На этот счет мною продумано несколько вариантов… Вы можете, например, лететь туда на специально оборудованном «Фокке-Вульф-200» и спрыгнуть на парашюте.

— Это безрассудно, — возразил я.

— Я тоже думаю, что в данном случае у вас не много будет шансов на успех, — согласился С.

— Какие же другие возможности?

— Отправиться в путь на корабле. Можно воспользоваться фрахтовым грузовым судном, идущим в Южную Америку. Вы сядете на него с соответствующими документами и по прибытии его в конечный пункт назначения двинетесь оттуда дальше.

— Мне это тоже не нравится, — заметил я.

— Тогда сами подумайте, как это сделать лучше. Даю вам три дня. Имейте в виду, что дело очень срочное. Мне бы не хотелось посылать вас, но ничего не поделаешь. Реальные шансы выполнить задание имеются только у вас.

Я вышел. Секретарша в приемной попросила меня переговорить с капитаном X. У него был свой план отправки меня в Америку.

Он натолкнулся на некоего авантюриста, выдававшего себя за габсбургского принца и племянника бывшей императрицы Зиты, находившейся сейчас в Нью-Йорке. Пройдоху подвели его документы. Капитан намеревался снабдить его новыми документами и направить через Швейцарию в Испанию, откуда он должен был попасть в Южную Америку, а оттуда — в Соединенные Штаты. Всему миру было известно, что Габсбурги были заклятыми врагами Гитлера, чем и намеревался воспользоваться капитан X. Я же должен был сопровождать «принца» в качестве его личного секретаря.

Полагаясь на шестое чувство, я решил лично проверить, имеет ли эта афера шансы на успех, и внимательно пригляделся к «принцу». Это был долговязый, неуклюжий парень с наглым выражением лица и кроличьими глазами.

В своей жизни мне не приходилось встречаться с настоящими принцами, но этот выглядел как аристократ, сошедший с книжных иллюстраций. Может, это было хорошо для нашего дела, а может, и плохо. Я предложил капитану послать сначала «принца» в Мадрид с пробным заданием. Он был обеспечен деньгами и документами. В задачу его входило лишь пересечение границы, предъявление паспорта и произведение соответствующего впечатления на пограничников. Выехав скорым поездом, он сразу провалился, вызвав подозрение при первой же встрече с пограничниками, и был арестован. Капитана X. откомандировали на фронт.

Поэтому в конечном итоге в Америку я отправился не на пассажирском самолете в компании аристократа, а на подводной лодке «U-1230», ознаменовав тем самым начало операции «Эльстер».

Фюрер взирал на меня бесцветными глазами из деревянной темно-коричневой четырехугольной рамки. В комнате пахло краской. Тихо жужжал вентилятор. Доктор С. нервно перелистывал какие-то бумаги на столе. Я сидел напротив него. Было десять часов утра. Время моего пребывания в Германии подходило к концу.

Взгляд мой через окно упал на изрытую бомбами улицу, по которой шли женщины. Воздух был наполнен слезами и ожиданием. Безымянные люди, согбенные, изнеможденные, исковерканные жизнью, имевшие каждый собственную судьбу, направлялись за получением 65 граммов творога по талону УП/3 или 250 граммов яблок по специальному талону П/1. Но я старался не думать о них, так как передо мною стояла необычайной сложности задача — попытаться проникнуть на территорию США.

Пару недель тому назад я находился еще в Испании. Солнце, Средиземное море, мирная обстановка, женщины с пламенными взорами, агентурная война за стаканчиком виски в баре, танцы. Там я встретил знакомых, друзей и товарищей, стремившихся покинуть как можно быстрее тонущий корабль. У всех были фальшивые документы, выписанные на другие имена, доллары, швейцарские франки. Они довольно открыто говорили о своих планах на будущее. Мне же предстояло выполнение особого задания в Америке.

— Поверьте мне, — сказал доктор С., — я не стал бы посылать вас туда. Но у нас нет никого другого, кто говорил бы, как настоящий американец, и главное — на кого мы можем всецело положиться… Так, стало быть, вы решили предпринять переход на подводной лодке?

— Да, — ответил я.

Он встал и начал ходить по комнате нервными шагами. Лицо его было бледным, а фигура несколько согбенная. По нему было видно, что его одолевают заботы.

— Мне это не очень нравится, но, в конце концов, это ваше дело. — Он остановился. — Вам известно, что шесть ваших предшественников окончили свою жизнь на электрическом стуле?

— Я об этом слышал, — произнес я. — Конечно, было бы надежнее оставаться дома.

Он кивнул и усмехнулся:

— Естественно, вы правы. Надеюсь, вы все продумали.

— Но у меня одно условие.

— Условие?

— Да. Мне нужен чистокровный американец, не из числа недавних наших переселенцев. Вы понимаете, что я имею в виду? Он должен знать новейшие танцы и модные шлягеры, знать, как носят брюки и сколь коротко стригут волосы. Он должен разбираться в бейсболе и голливудском вздоре. Ему придется сопровождать меня, по крайней мере, до тех пор, пока я не ассимилируюсь.

— У вас есть кто-нибудь на примете? — спросил доктор С.

— В том-то и дело, что нет, — признался я. — И не имею ни малейшего представления, где такого найти.

— Ну что ж, раз так, будем искать, — пообещал С. На этом я был отпущен.

Поиски моего будущего помощника сопровождались многочисленными приключениями, а порой и комичными ситуациями. Ведь в 1944 году мне нужно было найти американца, готового пойти против собственной страны и к тому же храброго, умного и честного. Другого же я не взял бы: человек неблагонадежный, оказавшись потом в стране нашего противника, вольно или невольно выдал бы меня и стал, таким образом, моим палачом. Учитывая все эти обстоятельства, я испросил разрешения заняться самому поисками кандидата в мои напарники, хотя времени было в обрез.

Поначалу мы прочесали все лагеря для военнопленных и внимательно ознакомились со сбитыми американскими летчиками. Это были молодые, преисполненные оптимизма парни, компенсировавшие мизерную и скверную еду хорошим настроением и считавшие Америку пупом земли.

Вспомнив историю немецкого летчика Зельднера, мы попытались предпринять нечто подобное. Для этих целей были отобраны подходящие женщины. Но нам не повезло. Любовь к отечеству у наших кандидатов оказалась сильнее потребности в женской ласке. К тому же Гиммлер предпочитал видеть женщин на кухне, а не в рядах бойцов невидимого фронта — участников различных агентурных операций, поскольку не понимал, сколь важную роль смогли бы они сыграть в делах, определяемых как шпионаж. Русские и англичане, использовавшие для этих целей женщин, достигали немалых успехов. Но у нас все было по-иному, и если мы и прибегали иногда к их услугам, то за спиной Гиммлера, под угрозой быть привлеченными к ответственности за самоуправство.

В ходе дальнейших поисков я наткнулся на англизированного голландца, прожившего двенадцать лет в Америке. Прежде чем вступить с ним в переговоры, я наблюдал за ним два дня. Мы с ним крепко выпили. После второй бутылки выяснилась его непригодность для моего задания. Он был согласен работать за деньги, я же всю жизнь презирал людей, готовых заниматься шпионажем из-за денег, хотя такие и составляют почти девяносто девять процентов шпионов. На одного идеалиста, если его можно так назвать (сегодня я сказал бы — дурака), приходится девяносто девять подонков. Люди, с которыми вынуждены работать секретные службы, чаще всего являются сбродом, своего рода отбросами общества. Это, как правило, проститутки, сутенеры, головорезы, предатели и уголовники буквально из всех стран мира, отягощенные самыми разнообразными правонарушениями. На кого бы они ни работали и что бы ни делали, девяносто девять процентов из них являются коростой на теле человечества.

У меня было время проанализировать качества моего, так сказать, «коллеги» в ожидании палача. Перед казнью развеиваются последние иллюзии…

Затем мне представили молодого, очень стройного американского летчика — лейтенанта, добровольно севшего на своем «лайтнинге» за немецкими линиями и изъявившего, к удивлению всех допрашивавших его офицеров, готовность встать на сторону Германии. Как мы выяснили, командир его эскадрильи увел у него невесту. Озлобленный этим, он решил воевать, теперь на немецкой стороне. Его история показалась нам столь невероятной, что мы долгое время считали этого лейтенанта подосланным агентом. Однако через некоторое время пришли к выводу, что он действовал под влиянием своеобразного короткого замыкания. Я решил с ним поговорить.

— Послушай-ка, — сказал я ему, — у тебя теперь есть возможность отомстить американцам. Ты же этого хочешь? Мы планируем провести одно дельце, и довольно крупное.

— Какое же это? — спросил он без особого интереса.

— Об этом ты узнаешь позже… Во всяком случае, это связано с поездкой в Америку. С отличными документами и кучей денег. Тебе нечего бояться: опыт в этом плане у нас имеется.

— Я кое-что слышал в этой связи, — произнес он. — И хотел бы знать, каким таким образом ваши люди попали на электрический стул, несмотря на этот ваш опыт?.. Почему, по-твоему, я бежал из Америки?

— Потому что ты ненавидишь янки.

— Абсолютно точно. И поскольку я их ненавижу, то и не намереваюсь возвращаться к ним. Правильно?

— Ты же ведь хотел сражаться на немецкой стороне? — продолжил я.

— Да, — ответил он. — Но не так, как ты думаешь. Не с автоматом в руках и не с фальшивыми документами. Дайте мне микрофон, и я обращусь по радио к бывшим товарищам, скажу им все, что следует. Они по горло насытились этой проклятой Богом войной. Но это все, что я сделаю для вас.

Я внимательно оглядел его и заметил, что им владел страх. Страха в то время я еще не понимал и не испытывал. И я оставил его в покое. Однако время уже не терпело. «U-1230» стояла в полной готовности к выходу в море. Во время контрольно-ремонтных работ мне сшили по заказу из лучшего материала форму советника по корабельному строительству. Она мне очень шла, и я с удовольствием оставил бы ее себе до самого конца войны.

Срок отплытия неумолимо приближался, а компаньона у меня еще не было.

Один из моих знакомых по абверу позвонил мне и посоветовал:

— Навестите пляжный район Гааги и пошустрите там.

Об этом районе я ранее кое-что слышал. Он был зарезервирован для СС. Офицеры, отдыхавшие там, занимались верховой ездой, используя королевскую конюшню, и проявляли заботу о том, чтобы в бассейнах была теплая морская вода. Те, у кого имелись связи, жили в Голландии как боги.

В одном из тамошних ресторанов проводил свое время американец Билли — сытый, пьяный и, как говорится, нос в табаке. Никто не знал, чем он занимался. Билет же его до Гааги был оплачен немецким консулом в Лиссабоне.

Билли не имел ни малейшего представления обо мне, когда мы встретились с ним впервые. Видимо, он принял меня за одного из офицеров СС.

— Ты ведь американец, — сказал я ему.

— Да, — подтвердил он. — Но моя мать немка. Поэтому я считаю себя немцем и не хочу быть американцем.

Говорил он по-английски, так как по-немецки не знал ни слова.

— Поэтому ты и приехал сюда? — уточнил я. Он кивнул:

— Я ненавижу Америку и хочу кое-что показать этому надменному и заносчивому народу. Показать, до чего они меня довели.

— Считаю это правильным, — поощрил я его.

На улицу мы вышли вместе. Одного Билли оставлять было нельзя, поскольку у него постоянно возникали какие-нибудь трудности. Так как он говорил только по-английски, его принимали либо за шпиона, либо за сбитого американского летчика. Какой-то чванливый нацистский чиновник его даже поколотил, а медсестры из Красного Креста, к которым он обратился, сдали патрулю вермахта.

Я внимательно присмотрелся к нему. Он был легкомысленным и безвольным парнем, хотя, может быть, из него и получится что-то. Мне и раньше довольно часто приходилось полагаться на свое интуитивное знание людей. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что ненависть Билли к Америке была искренней. Когда заходил разговор о Соединенных Штатах, лицо его слегка подергивалось, будь он пьяным или трезвым.

Мы часто выпивали с ним вместе. Билли — его полное имя было Уильям Куртис Колпоу — оказался большим любителем и даже знатоком выпивки. Его историю я знал по записям, имевшимся у нас в делах. Она была подобна роману, написанному, образно выражаясь, палкой от метлы.

Билли — сын немки и американца — был родом из Бостона, крупного портового города на северо-восточном побережье Америки. Когда он ходил еще в детский сад, семья распалась. Билли стоял на стороне матери, которая постаралась дать ему приличное образование. Учился он блестяще, часто поощрялся и однажды даже был удостоен награды за спасение двоих тонувших ребятишек — с риском для собственной жизни. Среднюю школу он окончил с отличными показателями, стал студентом Массачусетского технологического института, а позднее — Школы адмирала Фаррагу в Нью-Йорке и Морского центра Великих озер. В 1939 году, после начала войны, подружился в Бостоне с командой немецкого грузового судна «Паулина Фредерик», которое не могло уже покинуть порт. Они много дискутировали и много пили. Молниеносные победы немцев, тосты за успехи и вера в конечную победу придавали их встречам особый колорит.

Билли вспомнил о своем полунемецком происхождении. Он гордился, что немецкие матросы называли его Вильгельмом и дружески хлопали по плечу. В день рождения капитана «Паулины Фредерик» он познакомился с немецким консулом в Бостоне доктором Шольцем. Консул сразу же понял, что из прогерманских настроений Билли можно кое-что извлечь.

Билли стал шпионом, сам не зная об этом. Успешно окончив морскую школу, он стал плавать из Америки в Англию в качестве стажера — кандидата в офицеры на кораблях конвоя. По возвращении он рассказывал о своих впечатлениях любознательному доктору Шольцу. Дело кончилось тем, что из-за прогерманских настроений Билли было отказано в присвоении офицерского звания.

Но вот разразилась война между Америкой и Германией. Доктор Шольц был вынужден уехать на родину. Билли подлежал призыву в армию. Считая себя будущим морским офицером, он воспринял это как позор и бежал из своей страны. Добравшись до Аргентины, он обратился в немецкое представительство, сославшись на доктора Шольца. Ему указали на дверь, но в то же время в Берлин было послано сообщение о его визите. На Вильгельмштрассе доктор Шольц дал Билли хорошую рекомендацию. И за океан полетела телеграмма:

«Немедленно отсылайте парня в Германию».

Но Билли исчез, и его пришлось искать. Таких людей, как он, можно было встретить конечно же в портовых кабаках. Он забыл негостеприимный прием в немецком консульстве и дал согласие на выезд в Европу. Нанявшись стюардом на одно из судов, он добрался до Нью-Йорка, прошел через все контроли и устроился в качестве чистильщика картофеля на дипломатический корабль «Грипсголм». Прибыв в Лиссабон, он отправился в немецкое посольство, с помощью которого был переправлен через границу.

Будучи включен в состав одного из подразделений войск СС, сформированного из немцев, не проживавших непосредственно на территории самой Германии, прошел основную военную подготовку. Но он не говорил ни слова по-немецки и оказался плохим солдатом.

Таким вот образом Билли попал в конце концов в Гаагу. ФБР уже разыскивало его как дезертира.

Мы проверили его биографию во всех деталях. Все соответствовало истине, что свидетельствовало о его надежности. Некоторые моменты мне не нравились, но времени уже не оставалось, и у меня не было выбора.

— Дело принимает серьезный оборот, Билли, — сказал я наконец ему. — Едем в Берлин.

— Не получится, — возразил он. — Я не могу оставить Труту одну.

— А кто такая Трута?

— Моя невеста.

Девица не вписывалась в мои планы, но я все же понаблюдал за ней. Она была светлой блондинкой, довольно полной и строила глазки всем мужикам. Чтобы устранить возникавшие из-за нее осложнения, Билли надо было срочно разлучить с его пассией. Ну это-то труда большого не составляло.

— Позаботьтесь, — сказал я своим доверенным парням, — чтобы девица оказалась в другой компании, и проследите, чтобы Билли появился там в нужное время.

Все прошло без сучка и задоринки. Трута сблизилась с молодым эсэсовским офицером, а Билли через неделю прибыл в Берлин.

Из Гааги я выехал назад 20 июля 1944 года, в день покушения на Гитлера. Но об этом тогда официально еще не было ничего известно. Вместе со мной в купе спального вагона ехал полковник вермахта. Я представился, а он пробурчал в ответ:

— Коль скоро вы — гражданское лицо, на границе нас ожидают неприятности.

— Может быть, вы сможете что-нибудь для меня сделать, господин полковник?

— Посмотрим.

На границе никаких вопросов ко мне не возникло, полковника же попросили вежливо, но твердо пройти в вокзальное здание для контроля.

— Не надо тревожить полковника, пусть продолжит свой сон, — сказал я старшему наряда.

И его оставили в покое. Мое удостоверение имело силу даже 20 июля 1944 года!

* * *

Операция «Эльстер», связанная с моей отправкой в Америку, была конечно же засекречена. Однако во всем ведомстве не было, пожалуй, ни одного человека, который не знал бы о ней. Правда, со мной никто не заговаривал на данную тему, но все встречавшие меня смотрели сочувственно или с удивлением. Они не могли понять, почему я согласился выполнить такое задание.

А действительно, почему я согласился? Мне ведь было ясно, что война проиграна. Но и зная это, я, словно упрямый ребенок, отказывался считаться с фактами. Брата моего я потерял под Сталинградом, лучшему другу оторвало обе ноги, кузина погибла во время бомбежки. Война почти каждую неделю уносила кого-нибудь из знакомых. Но я считал своим долгом продолжать идти по пути, по которому шли все, хотели они того или нет. У меня не было никаких сомнений в том, что я ступлю на борт «U-1230».

Теперь я знал и детали своего задания. Командование хотело выяснить, будут ли в ближайшее время на Берлин, Мюнхен, Гамбург и Кельн падать атомные бомбы, или же по-прежнему нам придется иметь дело лишь с «обычными фугасными». Я прошел теоретический курс по атомным проблемам. Перед моими глазами стоял призрак, способный вызвать у кого угодно ужас и содрогание. И мне было сказано, что только я — агент номер 146, радиоинженер Эрих Гимпель — смогу остановить это чудовище. Меня делали героем авансом, и я быстро привык к этой роли.

На моем письменном столе лежали кипы бумаг — записи, телеграммы, газетные вырезки, научные доклады, отчет по операции «Пастырь».

Это была одна из самых крупных неудачных операций абвера. Я внимательно читал отчет страница за страницей, чтобы набраться опыта. Буквы плясали перед глазами: было от чего сойти с ума.

План операции был разработан дилетантами, и выполняли ее тоже дилетанты. Она стоила жизни шести человекам. Когда абвер начинал подготовку к операции, я был еще его сотрудником. И я видел их, этих людей, добровольно отправлявшихся в Америку: Херберта Гаупта, золотые зубы которого сверкали, когда он смеялся, а глаза становились грустными, когда заходила речь о его погибших родителях; крепыша Джона Керлинга, отчаянного парня; миловидного Германа Нойбауэра, имевшего успех у женщин, и всех остальных. Я видел, как они с улыбками входили на борт подводных лодок, которые должны были доставить их в Америку с грузом денег и взрывчатки, принимая последние пожелания и наставления людей, ничего не понимавших в этом деле.

Операцию замыслил некий Каббе, который и стал руководить ее подготовкой. Сам он в операции участия не принимал, предпочтя теплое кресло у камина. В задачу отряда входило проведение диверсий и подрыв некоторых американских заводов, выпускавших военную продукцию.

Они отправились на двух подводных лодках группами по четыре человека. Группа Даша высадилась на острове Лонг-Айленд под Нью-Йорком, группа Керлинга — где-то во Флориде. На взрывчатке стояла немецкая маркировка. Часть зашитых в пояса долларов уже вышли из обращения, да и суммы не соответствовали заявленным. Перед самым отплытием кандидатов на смерть еще и обокрали. Все это не было случайностью или следствием небрежности: имело место явное предательство.

Обе подводные лодки благополучно пересекли Атлантику. Сначала высадилась группа Даша. Когда они закапывали взрывчатку, их заметил патрульный береговой охраны. Но он не понял, что происходит, и спокойно отправился домой спать. Спало и ФБР. Однако руководитель группы Даш отправился в нью-йоркский филиал ФБР, чтобы предать своих товарищей, взяв на себя тем самым роль их палача. Ему там сначала не поверили и даже высмеяли, решив не сообщать ничего в Вашингтон. Но когда он выложил на стол восемьдесят тысяч долларов, его историей занялись всерьез.

За обеими группами было установлено непрерывное наблюдение, в полицейские участки разосланы фотографии. И судьба Германа Нойбауэра, Генриха Хайнка, Рихарда Квирина, Вернера Тиля, Херберта Гаупта, Эдуарда Джона Керлинга была решена. Сразу же после высадки они стали навещать родственников и друзей, а также доверенных лиц, что им было строжайше запрещено. Но что спрашивать с дилетантов? И, сами того не ведая и не желая, они ввергли в бездну собственных матерей, отцов, братьев и сестер, так как каждое их посещение заносилось в особую книгу ФБР. На заметку брались буквально все, с кем бы они ни встречались или говорили. И того, кто не доносил на них, тоже заносили в список подозрительных лиц. Таков уж порядок во всех странах мира!

По прошествии некоторого времени все участники операции «Пастырь» были одновременно арестованы.

В завершение громкого процесса в Нью-Йорке было вынесено шесть смертных приговоров: двое — предатель Даш и Бюргер, который смог доказать, что прибыл в Америку не добровольно, а по принуждению, — получили помилование. Рузвельт утвердил смертные приговоры.

Я принудил себя читать дальше, хотя наткнулся на самое трагедийное и страшное: газетные фотографии и репортажи о последних часах своих предшественников. С американской дотошностью описывался их конец с наложением резиновых масок на искаженные смертью лица, чтобы видны были только глаза и нос.

Описывался и порядок проведения казни. Осужденного привязывали к электрическому стулу и еще раз зачитывали приговор. А он сидел и не мог даже пошевелиться. Затем нажимали на кнопку, включая ток. Любопытно, что каждый человек, точнее, его организм реагирует на это по-своему. Норм здесь никаких нет. Все зависит от сердца, веса и реакции на электрический ток. Одни умирают моментально, другим требуется включение тока до трех раз.

Я представил себе, как встретили смерть мои предшественники: Керлинг — крепко сжав зубы, не выражая никаких эмоций, Гаупт — совсем сломавшись, Квирин — полностью отчаявшись, Тиль — безучастно. Снисхождения они не ждали. И никакой надежды у них не было.

На столе лежал снимок автомашины, на которой были вывезены их трупы после казни. И вот теперь я должен был пойти по их стопам. Погибли же они из-за предательства своего товарища Даша.

Но Даш не был единственным предателем. Предатели сидели и в Берлине — в той части абвера, которая следила задругой. Американцы утверждали, что узнали об операции «Пастырь» еще до выхода подводных лодок в море из высших немецких инстанций, заплатив за информацию партией кофе — через Швейцарию.

Я попытался отбросить эти мысли, но они все время возвращались. Ведь предатели не были до сих пор обнаружены. Следовательно, и меня могут предать. В каком кабинете приятно запахнет кофе, когда палач будет накладывать на мою шею веревку?

У меня оставалось еще два дня для решения возникающих вопросов и уточнения кое-каких деталей. Начальник управления настаивал на заключении договора по страхованию моей жизни.

— Все будет в порядке, — сказал доктор С. — Дело, естественно, будет храниться в глубокой тайне. Если с вами что-нибудь случится, ваши родственники получат сто тысяч марок. Вы должны только решить, кому они должны быть выплачены.

— Моему отцу, — ответил я.

Последний вечер мы провели в одном из берлинских отелей. Нас было трое: моя приятельница Маргарет, сотрудница нашего же управления, Билли и я. Мы сидели в ресторане и пили вино. Билли совсем опьянел, поднимался время от времени со стула и пытался что-то сказать, конечно же по-английски.

— Заткнись! — урезонивал я его каждый раз. Ведь его выступления могли вызвать лишь ненужные неприятности.

В его чемодане лежала форма немецкого лейтенанта флота, которая была ему выдана на время перехода.

— Я тебя больше никогда не увижу, — произнесла Маргарет.

— Чепуха, — возразил я.

— Дело твое безнадежное. Так говорят все в управлении.

— Им бы лучше держать язык за зубами!

Маргарет кивнула в сторону Билли:

— Я не доверяю ему ни на йоту. Вот увидишь, он тебя предаст.

— Я так не думаю, — возразил я.

— О чем она говорит? — спросил Билли.

— Закрой рот, — посоветовал я ему.

— Посмотри на его обезьяньи руки, — продолжила Маргарет, — и на его глаза. Он не может прямо посмотреть кому-либо в лицо. Ты никого не мог подобрать получше?! Ты — гордость всего управления?!

Мы продолжили пить вино. Нам становилось то весело, то грустно. Когда мы собрались уходить, в зале появился пьяненький руководитель районной группы НСДАП в своей униформе и заорал:

— Люди… люди, весь Лондон горит! Мы применили новое секретное оружие! Весь Лондон в огне! Ничего подобного мир еще не видел. — Осмотревшись вокруг, чинуша воскликнул: — Хайль Гитлер!

— Заткнись! — буркнул Билли. Это было все, что знал он по-немецки.

Чтобы не упасть, нацистский бонза ухватился за спинку стула.

— Нашему фюреру троекратное «зиг хайль»! — произнес он.

На это никто из сидевших в переполненном зале не отреагировал.

Тогда он, тыкая пальцем от стола к столу, рявкнул:

— После войны мы всех вас перевешаем. Все вы будете лежать в земле.

— Прекрасное прощание, — сказала мне Маргарет.

У нас было еще четыре часа времени, по истечении которых мы должны были расстаться. Боясь опоздать, мы все время посматривали на часы.

Маргарет выглядела как никогда восхитительной. На ней был узкий, облегающий фигуру костюм. Но она была бледной, что также шло ей. Мы не хотели говорить о моем задании, но невольно снова и снова возвращались к нему. Люди всегда думают о том, о чем им не хотелось бы думать.

Маргарет хотела проводить меня и посадить в субмарину. Но это было запрещено. И не только потому, что моя операция являлась секретной: подводники — народ суеверный.

«Длинный волос намотается на винт, и корабль пойдет на дно», — говорили они.

На борту лодки не должны были появляться и цветы.

«Цветы на лодке превращают ее в гроб».

Мы с Билли поехали в Киль в гражданской одежде. Мой напарник стал нервничать, хотя до сих пор держался отлично. Его роль второго героя ему нравилась. Он был храбр, особенно выпивши. Ему был присвоен агентурный номер 146/2. Тем самым он фигурировал как своеобразное приложение к Гимпелю. Мое управление доверяло ему просто бездумно, считая за человека, как бы созданного специально для нас.

Наше оснащение было уже погружено на подлодку. В два морских мешка были упакованы шестьдесят тысяч долларов, бриллианты на сумму сто тысяч долларов, автоматические пистолеты, радиодетали, фотоаппараты, специальные чернила для тайнописи. Мне, как школьнику, пришлось потренироваться, прежде чем я научился управляться в подводной лодке со своими длинными ногами: я не соответствовал физическим данным истинного подводника, поэтому мои конечности поначалу реагировали на все болезненно.

Мое появление в Киле оказалось сенсационным для подводников, так как там меня принимали все время за настоящего советника по корабельному строительству.

Командиром подводной лодки, которой предстояло доставить меня в бухту Френчмен, был капитан-лейтенант Хильбиг. Мы с самого начала отлично понимали друг друга. Он получил задачу избегать любого боевого столкновения. И был единственным из экипажа, кто знал об операции «Эльстер».

Нас провожали торжественно, как это принято у подводников.

Правда, случилось непредвиденное. Трое командиров подводных лодок, стоявших неподалеку у пирса, испросили разрешение прийти ко мне и стали осаждать техническими вопросами:

— Как обстоят дела с радарами?

— Разработаны ли какие-либо меры противодействия? Вы же знаете состояние нашей аппаратуры.

Я постарался как можно достойнее выпутаться из этой истории, сказав, что предпринимаю плавание, дабы лично собрать необходимую информацию по радарам.

— Хильбигу повезло, что он отправляется в плавание с таким человеком, как вы, — сказал один из командиров подводных лодок. — Нам же придется и далее исполнять роль смертников.

Перед отплытием команда лодки была построена на берегу: офицеры — справа, рядовой и унтер-офицерский состав — слева. Мы с Билли стояли вместе с офицерами. Капитан-лейтенант Хильбиг доложил начальнику базы подводных лодок о готовности.

— Вольно, парни, — произнес начальник базы. — Я знаю, что ваш поход — не слишком большое удовольствие. Но вам это уже не впервой. От всего сердца желаю счастливого возвращения. Желаю успеха. Помните о том, что все, что бы вы ни делали, вершится для нашего отечества, для великой Германии.

Подводная лодка была подготовлена для автономного плавания сроком до четырех—шести месяцев. На всех членах команды было кожаное одеяние. На некотором удалении стояли родственники: жены, матери, дети. У всех были заплаканные глаза. Поскольку они находились в двухстах—трехстах метрах от нас, ветер доносил до них только отдельные слова напутственной речи.

Начальник базы подошел к нам и пожал каждому руку. Увидев меня, он на какой-то момент оторопел и тут же удалился.

Экипажу было дано десять минут на прощание. Наблюдая за происходившим, я был рад, что оказался один.

Но вот сделаны последние приготовления к отплытию. Я проверил наш багаж. Билли безмолвно стоял рядом со мной, смущенный и в какой-то степени испуганный. Я хлопнул его по плечу.

— Ну вот, Билли, сейчас и отправляемся, — сказал я ему. — Ты боишься, что ли?

— Не особенно.

— Ну-ну!

Когда мы поднялись на борт лодки, ее инженер провел меня по всем отсекам, объясняя технические особенности. Но я его, собственно, не слушал. Мысли мои метались между Маргарет и заданием.

Билли не отходил от меня ни на шаг.

— А это дизели. Мы зовем их «Хайн» и «Фитьё», — говорил инженер.

Я кивнул и хотел было закурить.

— К сожалению, это запрещено, — остановил меня инженер. — Курить можно только в рубке. Существует опасность взрыва. Ну, да вы к этому еще привыкнете.

Через короткий промежуток времени мы вышли в море — навстречу смертельным опасностям…

Я уже неоднократно переправлялся через океан, — правда, в гораздо более комфортабельных условиях, нежели на «U-1230». На сей раз прощание с Германией ускорили и в какой-то степени облегчили королевские военно-воздушные силы. Сотни английских самолетов появились над Килем. В городе вспыхнули пожары. Мы сидели в офицерской кают-компании, черпая ложками горох с салом и прислушиваясь к разрывам бомб.

Три подводные лодки шли в кильватерной колонне. Впереди — «U-1230». Этот строй мы сохраняли до берегов Норвегии. Матросы, переодевшись в робы, действовали почти автоматически. На меня они смотрели со сдержанным любопытством. Для них я был советником по корабельному строительству Гюнтером. Знаки отличия, подобные моим, они видели не часто. Большинство из них вначале обращались ко мне «господин обербаурат». Таких, как я, называли на флоте «сребрениками» из-за серебряного шнурка на фуражке. У офицеров плавсостава он был золотым.

Подводная лодка «U-1230» относилась к типу «9-Ц». Длина ее составляла 79 метров, водоизмещение — 950 тонн. Вооружена она была двумя спаренными орудиями и зенитной пушкой. Орудийная платформа получила название «зимний сад».

Экипаж лодки до самого норвежского Хортена находился в состоянии повышенной боевой готовности, так как глубины были небольшими и погружение подлодки было связано с определенным риском. Нам оставалось только надеяться, что мы не подвергнемся налетам самолетов. Фарватер был обозначен затонувшими немецкими грузовыми судами. Опасность подстерегала подводную лодку, как говорится, на каждом шагу. Учитывая это, мы сбросили за борт «погремушку» — прибор, создававший шумы, — и тащили ее за собой на тросе в целях защиты от донных мин, акустические устройства которых срабатывали от шума винтов. Нужно сказать, что англичане к этому времени вовсю хозяйничали на Балтике.

Матросы с сильными, натруженными руками, бледносерыми лицами и хладнокровием, выработавшимся от постоянного общения с опасностью, желали лишь одного — везения и только везения. Они точно знали, что им полагалось: раз в четыре недели — плитка шоколада, за день два раза — самое большее пять — торопливый перекур в рубке, три недели отпуска после возвращения из плавания, спецпаек на борту лодки (если от быстрого погружения лопались консервные банки в результате перепада давления, то им приходилось садиться на половинный рацион). У всех у них — командира, старшего помощника, унтер-офицеров и матросов — были матери, невесты, дети, братья и сестры. Но войне было не до этого…

До Хортена мы дошли без происшествий. В течение следующей недели уходили время от времени под воду. В 1944 году, чтобы переплыть океан, нужно было прятаться — погружаться, и очень глубоко: в случае обнаружения радарами лодки на нее тут же сбрасывались с исключительной точностью глубинные бомбы.

Мы уходили даже на большие глубины, чем это было предусмотрено инструкциями. Когда однажды для контроля между стенками лодки была натянута красная нить, то к моменту подачи команды на всплытие она здорово провисла: таково было давление воды на корпус лодки.

На лодке имелось два туалета. Однако размещавшийся в носовой части был превращен в дополнительное хранилище провианта. Мыться или бриться было вообще невозможно. Единственным гигиеническим средством был одеколон, выдававшийся по норме. Пользоваться туалетом можно было только с разрешения вахтенного офицера. Если во время нахождения лодки в погруженном состоянии кто-то хотел пройти из кормовой части в носовую или наоборот, он должен был сообщить об этом на центральный пост, чтобы там проследили за восстановлением равновесия корпуса лодки в результате регулирования объема забортной воды в балластных цистернах: одни из них наполнялись ею, из других же ее выпускали.

Кроватей на лодке не было вообще. Подвесные койки — гамаки — размещались между торпедными аппаратами и различными приборами в самых невообразимых местах. Между приборными досками, манометрами, трубками и рычагами висели батоны салями, окорока и туши копченого мяса. Проход выглядел как складское помещение продовольственного магазина. Наши запасы — лодку, о чем уже говорилось, готовили к полугодичному автономному плаванию, — раскачивались на стенках в ритм ее бортовой и килевой качки. На лодке имелось двести сорок тонн горючего и четырнадцать торпед, использовать которые командир имел право лишь при возвращении. Ежедневно, как и экипажи всех лодок, мы должны были по радио сообщать свое местонахождение на базу. Союзники только радовались такой установке нашего командования и каждое утро настраивали свои радиопеленгаторные устройства. Десятки немецких подводных лодок вследствие этого не только бюрократического, но и, по сути дела, предательского распоряжения становились добычей врага.

Нахождение двух необычных пассажиров на лодке вызывало в первые дни некоторое беспокойство среди команды. Если я с грехом пополам и мог в какой-то степени соответствовать советнику, то Билли Колпоу был, без сомнения, самым странным немецким лейтенантом, когда-либо выходившим в открытое море. В целях маскировки он считался военным корреспондентом одной из ведущих газет. В подтверждение этой версии на шее его болтался великолепный фотоаппарат. Но он хватался за него в самые неподходящие моменты, так что все шестьдесят два члена экипажа стали сомневаться в его фотографических способностях. Люди быстро раскусили, что Билли вряд ли был немцем, а тем более настоящим морским офицером. Когда с ним заговаривали, он лишь ухмылялся и говорил «да».

Мне пришлось разъяснить команде, что Билли был уроженцем одной из бывших немецких колоний и поэтому не мог говорить по-немецки. Выслушав эту историю, они тем не менее продолжали строить ему всяческие каверзы.

Так, например, один из матросов машинной команды, вытянувшись перед ним в струнку на проходе, произнес:

— Прошу разрешения пройти мимо!

Билли покачал головой.

— Так ты не понимаешь, о чем я говорю? — продолжил матрос.

Билли только осклабился в ответ.

— Стало быть, ты не лейтенант, а верблюд.

— О'кей! — ответил Билли.

Подобные сцены разыгрывались ежедневно, если обстановка была более или менее спокойной. Среди членов экипажа шли разговоры, кем мы могли быть на самом деле.

От Хортена мы пошли к последней немецкой базе подводных лодок в Кристиансанн. В качестве корабля сопровождения с нами шел крейсер противовоздушной обороны. Капитан-лейтенант Хильбиг был подвергнут форменному допросу со стороны своих подчиненных об истинном нашем предназначении.

— Не собираетесь ли вы заслужить Рыцарский крест, проводя какую-то спецоперацию? — спросил его старший рулевой. — Не ощущаете ли вы болезненных симптомов в области шеи, господин капитан-лейтенант?

Хильбиг усмехнулся. Он был высокого роста худощавым блондином и в начале войны, служа в морской авиации, совершал налеты на Англию, пока не был откомандирован на флот из-за нехватки горючего, где и превратился в настоящего морского волка. Он никогда не повышал голоса, больше молчал, чем говорил, однако команда слушалась его беспрекословно. У него одного была отдельная, пусть и крошечная, каюта, являвшаяся нервным центром «U-1230».

Во время нашего перехода через океан я видел Хильбига в состоянии растерянности всего один раз. Мы находились как раз посреди Атлантики, между Европой и Америкой, когда ему сообщили по радио, что у него родилась дочь. И буквально через пять минут на лодку посыпались глубинные бомбы.

До Кристиансанна мы дошли без происшествий. Команда готовилась к последнему увольнению на берег. В гавани находилось несколько подводных лодок. На их антеннах развевались вымпелы, указывавшие число потопленных брутто «регистро» тонн. На базе царило волнение, поскольку как раз утром одна из подводных лодок, находившихся в море, подала сигналы бедствия. Из-за какой-то технической неисправности она вынуждена была всплыть и тут же подверглась атаке самолетов противника. К месту происшествия устремились четыре немецких корабля, нашедшие, однако, только громадное масляное пятно на воде, медленно уносившееся течением на север.

На шестидесяти двух именах были поставлены кресты…

Вечером я сошел на берег. Там я в последний раз посмотрел кинофильм для солдат вермахта. Содержания его я уже не помню, знаю только, что это была некая любовная истерия с геройскими подвигами и новенькой военной формой. После его окончания на экране вспыхнули громадные светящиеся буквы: «Внимание! Всем оставаться на местах! Офицеры выходят из кинозала первыми!»

Зайдя в какой-то кабак, я выпил древесный спирт: хотя меня и предупреждали, что делать этого не стоит, я пренебрег советом, посчитав, что имею дело с более опасными вещами. В Норвегию я попал во второй раз. Впервые я оказался там года полтора тому назад, в конце 1942 года, выполняя задание, которое едва не стоило мне жизни.

Дело в том, что наши пеленгаторы засекли работу нескольких агентурных радиостанций, ликвидировать которые не удавалось. Две передачи были частично расшифрованы. Тогда-то абвер услышал впервые об операции «Ласточка», предусматривавшей диверсию на заводе «Норск-гидро» под Фемор-ком. Это было единственное в мире предприятие, которое могло производить в больших количествах тяжелую воду, или оксид дейтерия, требовавшуюся для работ по расщеплению атомного ядра (американцы при изготовлении «хиросимской бомбы» были вынуждены применять вместо тяжелой воды графит).

Мне был дан адрес доверенного лица в Осло, которое я и посетил. Нам было известно, что он являлся двойником. Поэтому я выдал себя за английского агента, совершившего прыжок с парашютом, и сунул ему под нос пачку денег. Затем потребовал, чтобы он как можно быстрее установил связь с двумя агентами, которых я якобы потерял из виду во время приземления.

Тогда он назвал мне адрес одного заведения, за которым я сразу же установил наблюдение. Уже через две недели нам были известны фамилии и адреса всех людей, регулярно его посещавших. Вместе с тем мы узнали, что за несколько дней до моего появления там произошла встреча какого-то англичанина с двумя норвежцами. Англичанин этот назвался Джоном. Его-то мне и надо было найти.

Оба норвежца по моему указанию были схвачены норвежскими властями. На третий день им было сказано, что арестованы они из-за оскорбительных высказываний в адрес Квислинга — норвежского «фюрера»: в те времена по такому подозрению мог быть арестован любой норвежец. Еще через четыре дня я распорядился их выпустить (меня они, естественно, ни разу не видели).

Если бы они были профессионалами, то на определенное время должны были бы «лечь на дно». Но таковыми они не были, на чем и был построен мой расчет. За каждым их шагом велось наблюдение. И через два дня их увидели на одной из улиц западного пригорода Осло, откуда велась работа запеленгованного подпольного передатчика. Нам было ясно, что передатчик находился в одном из домов этой улицы. Чтобы не вызывать подозрений, от обыска всех домов подряд мы отказались.

Но вот оба норвежца скрылись в доме номер 11. Я же в это время находился вместе с двумя затребованными мною людьми у дома номер 9. Улица была слабо освещена единственным фонарем. Внешность Джона к тому времени нам была известна. Он был высокого роста, узкоплечий, неуклюжий, с редкими волосами. Хотя под такое описание могли попасть до пятидесяти тысяч норвежцев, мы были полны решимости арестовать каждого мужчину, имевшего похожую внешность.

В 23 часа 37 минут, что было впоследствии запротоколировано в полицейском донесении, дверь дома открылась. На улицу вышел мужчина без пальто. Это мог быть Джон. Остановившись, он закурил и осмотрелся направо и налево, — явно не случайно.

Я не собирался задерживать его немедленно, но мои помощники не стали ждать и подошли к нему. Один из них достал карманный фонарь и осветил продолжавшего стоять мужчину. Я в это время находился от них на расстоянии около двадцати метров.

— Руки вверх! — скомандовал он и направил на мужчину пистолет.

Удивленно, медленно и нехотя тот поднял руки.

— Идиоты! — пробормотал я про себя.

И в этот миг произошло неожиданное. Один за другим молниеносно раздались пять выстрелов, хотя мужчина и стоял с поднятыми руками. Оба моих помощника тяжело повалились на землю. Джон стрелял с бедра, нажимая на спусковой крючок с помощью устройства, позволявшего производить это действие и с поднятыми руками.

В тот вечер абвер получил двоих убитых и разрешение стрелять из любого положения.

Джон кинулся бежать. Я стал его преследовать, стреляя на ходу, но так и не попал ни разу в цель. И он исчез, словно провалившись сквозь землю.

Оба норвежца, также попытавшиеся бежать, были арестованы вторично. После долгого перекрестного допроса они признались, что работали на англичан и что неподалеку от «Норск-гидро» планировалась высадка десанта.

Я сообщил о результатах своей работы в Берлин и был отозван назад.

Через несколько дней командующий германскими войсками в Норвегии генерал фон Фалькенхорст направился в Феморк, чтобы лично осмотреть заводские сооружения и принять меры по защите завода. Тем не менее англичане вскоре показали, на что они способны.

О расположении и предназначении заводских сооружений они имели самое точное представление, так как основатель завода, норвежский физик доктор Тронстад, при вступлении немецких войск в Норвегию бежал через Швецию в Англию. Он-то и обратил внимание на то, что Германия в результате захвата этого завода получила реальную возможность создать атомную бомбу. Когда немцы попытались увеличить производство тяжелой воды с полутора до пяти тонн в год, союзникам стало ясно, что те подошли вплотную к решению этой проблемы.

Действовали они молниеносно. Сначала они сбросили на парашютах четырех агентов, которые связались с рабочими завода и выяснили возможности его разрушения. Производственный корпус имел семь этажей, возведенных из стали и бетона. Воздушный налет вряд ли принес бы даже иллюзорный успех, поскольку бомбы должны были попасть в цель с точностью до одного метра.

Тогда к заводу были направлены два самолета «Галифакс», каждый из которых тянул за собой на буксире грузовой планер. Но самолеты и планеры вместе с сидевшими в них людьми разбились о скалу. А что значила пара десятков погибших, если речь шла об атомной бомбе?..

На Рождество 1942 года в районе завода приземлились еще шесть агентов. День этот был выбран не случайно: англичане надеялись, что немецкие солдаты усядутся вокруг рождественской елки и станут пить пунш. Десантники попали в снежный буран и были разбросаны ветром на большое расстояние друг от друга, так что прошло несколько недель, прежде чем они собрались вместе. Только через два месяца им удалось подойти к заводу. 27 февраля 1943 года они перебили охрану завода, проникли на его территорию и в цеха, взорвали центральный пост и коммуникации, в результате чего «Норск-гидро» был выведен из строя почти на целый год. Когда же ремонтные работы близились к окончанию, в небе над заводом появилось несколько сот американских самолетов. Сверхтяжелые бомбы оказались в состоянии разрушить и сталь и бетон.

Сохранившиеся запасы тяжелой воды должны были быть направлены в Германию. Однако железнодорожный паром в феврале 1944 года взлетел на воздух: британская секретная служба — лучшая из разведок мира — установила там адскую машинку. В результате Германия в вопросах создания атомной бомбы была отброшена далеко назад, и союзники, таким образом, оказались теперь впереди.

И вот спустя несколько месяцев после разрушения «Норск-гидро» я сидел в портовом кабаке Кристиансанна и пил шнапс, выгнанный из дерева. Он мне не понравился. В 1944 году вообще ничто уже не имело вкуса. Через пару-другую часов я должен был снова быть на борту подлодки, направлявшейся в Америку, чтобы выяснить, насколько далеко ушли американцы в деле создания атомной бомбы, и уточнить, каким образом можно было остановить этот процесс. Ведь союзникам подобное удалось…

На следующее утро «U-1230» вышла в море. Теперь мы шли в основном на глубине восьмидесяти метров со скоростью четыре километра в час и проходили за сутки до ста километров.

Предприятие наше имело мало шансов на успех, так как союзники господствовали не только на воде, но и в воздухе, к тому же продвигались мы вперед черепашьим шагом.

Нам с Билли пришлось привыкать к жизни и быту подводников, не говоря уже о традициях и предрассудках. Во время войны ни одна подводная лодка не выходила в море тринадцатого числа или в пятницу. Необходимо было приспосабливаться к туалету, для чего приходилось нырять в боковое отверстие и продвигаться, изгибаясь, как червь, к цели. Совершившему такое путешествие впервые выдавался шуточный диплом. На четвертый день перехода вокруг нашей лодки стали рваться глубинные бомбы. Объявлялись воздушная тревога и срочное погружение. Молниеносно задраивался люк рубки, гас свет, и лодка начинала падать вниз. Музыка, звучавшая во всех отсеках с раннего утра и до поздней ночи, смолкала. Слышались только отрывистые команды капитана. Билли становился рядом со мной и держал меня за руку.

— А что мы будем делать, если в лодку попадет глубинная бомба? — спросил он как-то.

— Мы просто потонем, — ответил я, — и все останется в прошлом.

Он забыл даже о своей ухмылке.

Мы слышали не только разрывы бомб, но и ощущали вибрацию корпуса лодки. Детонация длилась странно долго, громыхая вдали, производя впечатление выстрелов в туннеле.

Вновь включался свет, и напряжение сходило с лиц матросов.

— Опять пронесло, — произнес унтер-офицер, оказавшийся рядом. — Надо только вовремя уйти на глубину и скрыться.

В подводном положении мы оставались долгое время. Когда противник обнаруживал подводную лодку, он не жалел ни времени, ни усилий и шел на всевозможные ухищрения, чтобы не дать ей уйти. А мы постоянно меняли направление движения, делая зигзаги. Вновь пела Лили Марлен, но мы знали, что она могла замолчать в любое время от детонации бомбы.

— Ты уже знаешь, где мы будем высаживаться? — спросил меня Билли.

— Нет, — сказал я.

— Просто глупо, что мы согласились на эту затею, — продолжил он. — Это какое-то безумие.

— Об этом надо было думать раньше. Ты же говорил, что ненавидишь Америку.

— Это точно, — согласился он. — Но свою жизнь я люблю.

— А разве я — нет?

Посмотрев на него со стороны, я вспомнил слова Маргарет. Она предстала перед моим взором — небольшого роста с голубыми живыми глазами и мягкими, хорошо ухоженными руками. Мне вновь послышалось, как она сказала: «Я не доверяю ему ни на йоту… Вот увидишь, он тебя предаст… Посмотри на его обезьяньи руки и на его глаза. Он не может прямо посмотреть кому-либо в лицо. Ты никого не мог подобрать получше?! Ты — гордость всего управления?!»

Теперь было уже поздно думать о том, доверяю я ему или нет. Я был с ним связан так или иначе. У него на языке было все, о чем он думал. И как бы то ни было, он был молод и не видел, по сути дела, войны. Да и у кого сердце не забьется сильнее при разрывах бомб?

И вновь мы ползли замедленным — четыре километра в час — темпом по Атлантике. Целыми днями на лодке громко не говорили, опасаясь подслушивающих устройств противника. Даже под водой разговор шел шепотом. Когда темнело, мы всплывали под перископ и шли в тринадцати метрах от поверхности воды. В спокойную погоду поднимался шноркель для снабжения людей и машин воздухом. Когда это было невозможно, машины работали от электрического питания. Кислорода для дыхания команды в лодке хватало лишь на тридцать шесть часов. Далее легкие не выдерживали.

От постоянного напряжения время летело незаметно, а ведь в пути мы находились сорок шесть дней. Наши акустики не снимали наушников, вражеские, наверное, тоже. Мы привыкли к тесноте и плохому воздуху, к глубинным бомбам и разговору шепотом. Матросы мало говорили о доме, но много о нем думали. К тому времени ни одна немецкая подводная лодка не заходила уже так далеко в Атлантику без особого распоряжения. Возвратимся ли мы на родину? У кого было больше шансов на это — у команды «U-1230», которой предстоял обратный переход через океан, или у меня, собиравшегося проникнуть в тайны атомного оружия?

Если бы кто заболел, ему бы не повезло: на лодке врача не было. Умершего завертывали в его же подвесную койку, предварительно положив ему на грудь имперский военно-морской флаг, которых на лодке имелось достаточно.

Со смертью мы столкнулись между Фарерами и Исландией. Благополучно уйдя от глубинных бомб, мы едва не задохнулись от недостатка кислорода. Выручил старший машинист Беттгер, действовавший без приказа на свой собственный страх и риск.

От избыточного давления закладывало уши, учащенно билось сердце, перехватывало дыхание и кружилась голова. Даже консервные банки и те не выдерживали: либо лопались, либо сплющивались.

И вот мы выдвинули шноркель при большой волне, а он был залит водой. Выхлопные газы от работавших машин не смогли уйти в воздух и растеклись по лодке, воздействуя на сознание. Нерастерявшийся Беттгер, стоявший у дизелей, молниеносно выдернул муфту сцепления и переключил машины на электрический ток. А через несколько секунд он сам и еще восемь человек команды упали без чувств.

Лодка при внезапной остановке дизельных агрегатов рыскнула было вниз, затем медленно выпрямилась.

— Всплытие! — приказал капитан-лейтенант Хильбиг.

От включения сжатого воздуха «U-1230» буквально выпрыгнула, подобно рыбе, из воды. Люк рубки был резко открыт, и в лодку устремился свежий ночной воздух. В последнюю секунду. От возможного промедления выхлопные газы дизелей могли бы убить все живое. Потерявшие сознание члены экипажа были на тросах вытянуты через люк на палубу. Нам повезло, что поблизости не было никаких кораблей противника.

* * *

Америка приближалась, а вместе с нею и поджидавшее меня злосчастье. Я проверил свой багаж. Было ли это следствием нервозности или сработало мое шестое чувство? Вскрыв полученные долларовые пачки, я обнаружил на их бандеролях надпись: «Германский имперский банк». Несмотря на тысячи трудностей, мне были вручены подлинные американские обувь, рубашки, пистолеты и верхняя одежда. А предательские бандероли были оставлены: о них просто забыли.

До Америки оставалось еще четыре дня хода. С Центром мы постоянно поддерживали радиосвязь. И направились к указанному месту — бухте Френчмен в штате Мэн. Но вот из рубки выскочил радист и вручил Хильбигу, находившемуся на палубе, срочную радиограмму. Тот расшифровал ее через несколько минут. Я стоял рядом с ним. Он остолбенело уставился на меня.

— Это настоящее свинство, — произнес он и протянул мне расшифрованное сообщение. — Что вы об этом думаете?

Я прочитал запись, которая гласила:

«У нас есть все основания полагать, что противнику стало известно о нашей операции. Действуйте по собственному усмотрению».

— Что вы будете делать? — спросил Хильбиг.

— Сначала надо закурить, — ответил я. Он кивнул и сказал:

— Пройдемте в рубку. Оказавшись там, он продолжил:

— Обидно до слез. Так вы будете высаживаться или нет?

— Буду конечно же. Но надо найти другое место.

— Хорошо.

— И вот еще что, — добавил я. — Колпоу не должен ничего знать о радиограмме.

Мы прошли в кают-компанию и стали изучать карты побережья в поисках места высадки. Но нас ждало разочарование: глубины в этих районах были столь незначительными, что не могло быть и речи о подходе туда нашей подводной лодки. Вырисовывались лишь две возможности: возвращение назад или высадка в бухте Френчмен. И я решился на высадку там.

— Ничего приятного нас там не ожидает, — сказал капитан. — Если американцы предупреждены, то они знают точно, что мы можем осуществить высадку только в этой бухте. Им достаточно установить там звукоулавливатели… Исходя из этого, мне надо предпринять кое-какие меры предосторожности. Прежде всего необходимо подготовить лодку к потоплению, поскольку мы можем оказаться в руках противника. За ликвидацию лодки ответственность несу я.

— Конечно, — ответил я.

Я знал, что по кодексу командиров подводных лодок самым позорным была сдача лодки противнику в неповрежденном состоянии.

Но мы не смогли лечь на прямой курс к бухте Френчмен из-за аварии: произошло короткое замыкание трансформатора. Прибором измерения глубины из-за его повреждения пользоваться было нельзя, так что маневрировать в сравнительно небольшой бухте не представлялось возможным. Корабельный инженер доложил, что не в состоянии отремонтировать глубиномер подручными средствами. И тут я вспомнил, что был когда-то неплохим радиоинженером.

— Как мне представляется, единственное, что еще можем мы сделать в сложившейся ситуации, так это разобрать трансформатор и снова намотать катушки, — предложил я командиру.

Через три дня непрерывного труда корабельный электрик закончил работу. Прибор же измерения глубины я установил сам. Он снова функционировал.

Когда мы подошли близко к побережью, я засек местоположение радиостанции Бостона и вычислил точку нахождения лодки.

— Если ваши вычисления правильны, — произнес Хильбиг, — то мы через два часа заметим огни маяка при входе в бухту Френчмен.

Мои вычисления оказались точными.

Команде было сообщено, что я и Билли будем высаживаться на берег. Более ничего. Об остальном она могла только догадываться. Никакие подробности нашей операции до матросов не доводились из-за опасения, что кто-то из них мог попасть в плен.

Бухта охранялась эсминцем. Погрузившись, мы прошли под ним и легли на грунт. Целый день над нами сновали корабли. Без всяких приборов мы слышали шумы их винтов и двигателей. Мы ожидали ночи и начала прилива. После всплытия под перископ лодку течением отнесло в глубину бухты между двумя островами. Мы не были замечены: береговая охрана, видимо, спала. Американцы не использовали не только звукоулавливатели, но и радары, считая, что победа в войне уже у них в кармане.

Из-за экономии электроэнергии горячая пища не готовилась. Во время подготовки лодки к взрыву в носовой, кормовой и центральной частях повар готовил холодные закуски. Капитан выделил мне из своих неприкосновенных запасов десять литров воды на умывание и приведение себя в порядок. Первый помощник командира сбрил мне машинкой бороду, после чего я поскоблил свое лицо безопасной бритвой.

Нам даже не верилось, что мы еще не были обнаружены. Ни глубинных бомб, ни охотников за подводными лодками, ни налетов самолетов! Поглощая бутерброды, мы ждали наступления ночи. Матросы, проходя мимо меня, пожимали мне руку. Я знал их всех, так как помогал командиру в несении вахтенной службы. Корабельный кок славился на всем флоте, например, как оригинал.

Несмотря на подверженность морской болезни, он после возвращения из очередного похода вновь изъявлял желание отправиться в следующий. Некоторые члены экипажа пытались сказать мне что-то напутственное — в порядке предупреждения, сожаления или удивления. Я долго размышлял над тем, высаживаться ли в военной форме или гражданской одежде. Если я буду задержан в военной форме, то со мной должны были обращаться как с военнопленным. В штатском же меня посчитают шпионом и просто-напросто повесят. Однако после удачной высадки мне все равно пришлось бы снимать форму: ведь не мог же я разгуливать по Америке в форме немецкого морского советника. Захоронение формы представлялось мне более рискованным делом, нежели высадка в штатском. Билли тоже должен был снять военную форму. От страха он даже позеленел и дрожал как осиновый лист.

— Все еще впереди, — сказал я ему. — Дело будет сделано, когда мы окажемся на берегу. Здесь, в бухте, намного опаснее.

— Будем всплывать через два часа, — произнес Хильбиг. — Надо еще выяснить, насколько близко мы сможем подойти к берегу. Лодка пойдет задним ходом. Мы останемся на плаву, пока вы будете добираться до берега. Думаю, что вам может потребоваться огневое прикрытие.

— Лучше поскорее сматывайтесь, — ответил я.

— Нет, — возразил он. — У меня приказ доставить вас целыми и невредимыми на берег.

Оставался еще час, затем полчаса, еще четверть часа. Я стоял рядом с капитаном. Он взглянул на часы. Включив звукоулавливатели, мы ничего подозрительного не услышали.

— Всплыть под перископ! — приказал командир.

Почти беззвучно лодка устремилась к поверхности воды. Был выдвинут перископ, с помощью которого мы стали наблюдать за берегом. Оживленное движение транспорта там еще не спало. Так что было еще рано.

* * *

Двигатели вращались медленнее, чем бились наши пульсы. Мы стояли в рубке, всматриваясь в берег, курили, затем сверили часы. В перископе совсем близко была видна полоска земли, на которую я должен был ступить. Она выглядела совсем по-другому, нежели это было представлено на картах в Берлине. Полоска была окаймлена с одной стороны камышами, а с другой — лесом. Посредине проходила дорога, по которой взад и вперед бежали огоньки автомашин. Надо всем этим стояла легкая молочная дымка, освещенная луной. В сторону моря двигались отдельные клочья тумана, создавая благоприятную обстановку для осуществления операции «Эльстер». Единственное, что нам надо было сейчас, так это время, туман и везение.

Легкий бриз разогнал туман. Все снова стало видно отчетливо. При многократном увеличении перископа можно было различить даже отдельные ветви деревьев и кустарника. Расстояние до берега не превышало трехсот пятидесяти метров.

— Я попытаюсь подойти еще ближе к берегу, — произнес Хильбиг. — Но придется развернуться, чтобы не зацепиться винтами за коряги.

Подводная лодка развернулась, двигатели работали на самых малых оборотах и почти неслышно. Ведь у машин нет ни глаз, ни сердца, ни чувств. Унтер-офицер, выступавший в роли лоцмана, непрерывно докладывал глубины: двадцать два метра, двадцать метров, восемнадцать метров, двадцать два метра. Капитан крепко сжал губы, не произнося ни слова. Он не отдавал и команд. Подчиненные понимали по выражению его лица, что им следовало делать. Постепенно мы приблизились к берегу еще на шестьдесят—семьдесят метров. Из воды высовывалась только рубка. Слева на берегу виднелся дом, но окна его были темными. С помощью биноклей мы тщательно его осмотрели, но никакого движения не заметили. На дороге показался грузовик, которого стала обгонять легковая машина. Две собаки принялись лаять друг на друга. Их перебранка напоминала плач ребенка.

— Пора! — сказал я. Командир лодки кивнул.

— Минуточку, — произнес он. — Надо направить пушки и пулеметы в сторону берега. Если вас обнаружат, прыгайте в воду и плывите к нам. Я же доставлю людям на берегу кое-какую работу.

На палубу была вынесена резиновая лодка, которую следовало еще накачать, так как в собранном виде она не пролезла бы в люк рубки.

— После вашей высадки мы подождем еще двадцать минут, — продолжил капитан. — Если все будет спокойно, мы выйдем в море. Однако в случае необходимости можно договориться о новом месте встречи завтра или в ближайшие дни. Мы непременно услышим ваш передатчик.

— Если высадка пройдет удачно, я прорвусь и дальше, — ответил я.

Когда мы протаскивали резиновую лодку через люк, на нас упал луч света. Или нам это так показалось. Дело в том, что ночью создается впечатление, будто бы ты стоишь непосредственно в луче такого света, если он даже находится в целом километре от тебя.

Во всяком случае, резиновая лодка была брошена назад, а мы застыли неподвижно на своих местах. Оказалось, что это была легковая машина, которую мы заметили вдали еще в перископ. Теперь она выехала на поворот дороги, делавшей изгиб почти у кромки воды. Свет ее фар должен был начать удаляться — еще секунда, другая.

Но свет не только не удалился, а, казалось, даже приблизился. Машина сошла с дороги. Почему? Зачем? Мы переглянулись, наблюдая за ее движением в бинокли.

В этот момент снова появился туман, лишив нас на несколько минут видимости. Была ли это машина береговой охраны? Или мы наблюдали патрульную машину морской пехоты? Организация американской береговой охраны была нам хорошо известна. В шестикилометровой прибрежной зоне курсировали эсминцы. Морская авиация постоянно облетала побережье. Вдоль берега патрулировали машины береговой охраны, а по дорогам разъезжали армейские джипы. Американским министерством обороны были, таким образом, созданы шесть охранных зон.

— Поглядите-ка на это, — произнес капитан.

Туман вновь рассеялся, и свет луны заливал всю окрестность. Приложив к глазам бинокль, я стал внимательно рассматривать машину. Показалось ли мне? За рулем сидел мужчина, а рядом с ним — женщина. Мужчина обнимал ее, лица их были близко друг от друга. Любовная встреча в машине? Для Америки это было обычным явлением. Ведь американцы не выходят из машины даже во время богослужения или смотря кинофильмы о Диком Западе в местах парковки. Так отчего же им не целоваться в машинах?

Я и сам частенько выезжал в безлюдное место с какой-нибудь девицей на соседнем сиденье. В Лиме, например, это была Эвелин Текстер. Такая необходимость возникает, как правило, если немного перебрать виски. «Люб.овных» дорог в Америке предостаточно. С них можно съехать в сторону — скажем, на луг или на просеку — и оказаться только вдвоем. Нежный шепот, поцелуи, клятвы в верности…

В таким случаях освещение обычно выключается, что, видимо, забыла сделать эта парочка. Но не обманываемся ли мы? За действиями парочки мы наблюдали минут двадцать, собираясь отсрочить начало операции. Но вот двигатель машины завелся, и она помчалась далее в ночь.

Почти одновременно крупными мокрыми хлопьями стал падать снег.

— Пошли! — сказал я, обращаясь к Билли. Резиновую лодку снова вытащили на палубу и присоединили шланг подачи сжатого воздуха. Она была накачана в считанные секунды. Два здоровенных матроса стояли уже наготове. Чтобы снизить шум плеска весел, они обмотали их лопасти тряпками. Командир протянул мне руку.

— Всего хорошего, — пожелал он мне. — Я тотчас же возвращусь, если вы позовете.

Кивнув, я пошел. Движения мои были чисто механическими. Билли пришлось дернуть за руку, так как он остолбенел от страха, уставившись широко раскрытыми глазами на берег.

— Осталось совсем немного, — подбодрил я его. Резиновую лодку осторожно спустили на воду, и мы сошли в нее.

Снег слепил нам глаза. Волнение моря было совсем небольшим. Оба матроса начали энергично и ритмично грести.

И вот мы отошли от «U-1230» на десять… пятнадцать… двадцать метров.

Чтобы добраться до берега, потребуется две-три, а может быть, и четыре минуты. В лодке мы с Билли сидели как два трутня. Когда-то давно на веслах на берлинском озере Ванзее сидела одна девушка. Я был значительно тяжелее ее, и лодка постоянно кренилась в мою сторону. Она захотела проверить, сможет ли перевезти меня через все озеро. Лицо ее раскраснелось. Ветер трепал непокорные локоны. А мне подумалось, что она сделает, если я ее сейчас поцелую. Почему-то это вспомнилось мне именно в ходе операции, когда речь шла о нашей жизни и смерти. В минуты опасности люди пытаются, как правило, думать о чем-то приятном.

Мы оставили позади уже половину пути. Впереди еще сто двадцать—сто тридцать метров.

На горизонте показался свет фар какого-то грузовика. Мы услышали шум двигателя. Пожалуй, он идет на третьей скорости, подумалось мне. Сейчас он проскочит дальше: если бы хотел остановиться, то давно уже выключил бы мотор.

До берега было уже не более восьмидесяти метров. В моих карманах лежали два пистолета, оба снятые с предохранителя. Что бы я сделал, если бы, прогуливаясь по берегу, увидел вражескую подводную лодку? Вот именно, что? Если бы был один, пожалуй, ничего. Может, бросился бы за подкреплением. Или просто стал бы наблюдать. Кто знает, сколько глаз в ночи?

Расстояние до берега — метров пятьдесят…

— Помните случай с Дашем, — сказал мне полковник М. — Не будьте дураком. Знаете ли вы все детали его высадки?

— Да, — ответил я.

— На Даша наткнулся сотрудник береговой охраны, старый глупый человек. И вот вместо того, чтобы убрать его, Даш пустился с ним в долгие разговоры. Не вздумайте повторить эту глупость. Немедленно стреляйте! Речь будет идти о вашей жизни! — Сделав небольшую паузу и закурив сигарету, он добавил: — И о вашем задании также…

Как поступать, если придется наткнуться на женщину, ребенка или пожилого мужчину? Убирать мужчин — это еще я понимаю, хотя в душе не признавал подобного рода действий, презирал и даже ненавидел их. Но стрелять в женщин и детей я бы не смог. Я договорился с капитан-лейтенантом Хильбигом, что постараюсь задержать возможного нежелательного свидетеля нашей высадки и доставить его на подводную лодку. Во время нашего долгого перехода через океан я вынашивал эту сумасбродную идею. Я представлял себе удивление наших людей в Киле, когда «U-1230» возвратилась бы назад с пленным на борту, захваченным мною на Американском континенте.

С легким шорохом резиновая лодка ткнулась в берег. Следовательно, мы прибыли. Оба матроса продолжали сидеть. Когда они попытались что-то мне сказать, я отмахнулся и протянул им по очереди руку.

Один из пистолетов я положил в левый карман, другой держал в руке. Содержимое морских мешков мы переложили в два чемодана средних размеров.

Билли пришлось толкнуть в бок, так как он не хотел вставать.

На берег мы сошли каждый с чемоданом в одной руке и пистолетом в другой. Почва у берега оказалась болотистой и чавкала при каждом шаге. Метров через пятнадцать стало суше. Снег все еще продолжал падать. В лицо нам хлестали ветви деревьев. Полностью идти бесшумно, несмотря на все старания, не удавалось.

В детстве я любил играть в индейцев. Теперь же игра была совершенно иной. Ну и черт с ней!

Выждав несколько минут, резиновая лодка отошла от берега. «U-1230» была видна невооруженным глазом. Хильбиг ждал, как и договорились. Его орудия были все еще направлены на дорогу.

Пройдя сквозь заросли, мы оказались в лесу.

— Самое трудное осталось позади, — произнес я. — Билли, если с нами кто-нибудь заговорит, ответишь ты.

В этот момент я потерял былую уверенность в знании английского языка и судорожно вспоминал отдельные слова, которые никак не приходили на память.

Кроме часов, на моей руке был миниатюрный светящийся компас. Направление движения по лесу я определил еще в Германии. Ближайшим крупным населенным пунктом был Элсворт. До этого небольшого города было не более трех-четырех километров. Но заходить туда мы не собирались, ибо именно в маленьких городах можно было привлечь к себе ненужное внимание.

Пробираться через лес было довольно трудно. Мы спотыкались о корни деревьев, падали и поднимались. Проклятые чемоданы! Идти так дальше не имело смысла. Надо было выходить на дорогу, будь что будет.

И вот мы оказались на шоссе. Я шел по левой, Билли — по правой обочине. Сзади показался автомобиль, осветивший нас с ног до головы. У нас было такое чувство, словно мы оказались голыми. Вот мы и попались, мелькнула шальная мысль. Билли попытался было прыгнуть в лес, но я его удержал.

— Не вздумай бежать, идиот, — цыкнул я на него. — Если ты попытаешься скрыться в лесу, то вызовешь большее подозрение, нежели на дороге, продолжая идти дальше.

Наконец машина — это был автофургон — обогнала нас. На ее боковой стенке виднелась надпись: «Картофельные чипсы, лучшие в Бостоне», а на задней: «Смерть не дремлет, будь осторожен!»

— Ну вот видишь, как все просто, — сказал я Билли. — По дороге все же идти лучше, чем по лесу.

Он кивнул в ответ, сбросив нервное напряжение. Все же хорошо, что я взял его с собой, подумалось мне.

О том, что нас легко могли бы задержать на дороге из Элсворта в Бостон, мы узнали несколько позже. Дело в том, что отдел «психологического ведения войны» вещал на всю Америку с утра и до ночи, предупреждая о шпионах и саботажниках. Поначалу почти все оказывались во власти психоза, порожденного нескончаемыми россказнями о так называемой «пятой колонне»: американцам можно внушить все, что угодно, если выделяются достаточные суммы денег на пропаганду. Правда, наваждение длилось лишь в течение какого-то времени. Затем чрезмерное старание «военных психологов» начинало приносить больше вреда, нежели пользы. Когда проходило полгода, год и тем более два, а ничего не случалось, на предупреждения о шпионах переставали обращать внимание, и если кто-то и верил в них еще, так только молодежь и ребятишки.

Некий бойскаут проехал мимо нас на машине через полчаса после нашей высадки. Он принимал участие со своими друзьями в каком-то вечере песен. Это был пятнадцатилетний блондин с коротко подстриженными волосами, голубыми глазами, неуемной фантазией, только что начинавший здраво мыслить. С ним я познакомился поближе значительно позже, в зале суда, где и услышал его историю.

Он еще верил в возможность появления шпионов. Мы несли в руках чемоданы, тогда как никто в Америке не появился бы с ними на дороге, да еще в удаленной от населенных пунктов местности. Кроме того, у нас на головах не было шляп. Американцы же в такую погоду, да к тому же при совершении длительного марша, обязательно надели бы шляпы. И наконец, на нас были плащи. В Америке в снежную погоду любой надевает утепленное пальто.

Таким образом, мы вызвали у этого пятнадцатилетнего паренька подозрение. Ребята в таком возрасте, обладая романтическим воображением, любят играть в индейцев. И он стал искать наши следы. Включив карманный фонарик, «следопыт» пошел по ним — благо они были лишь полузапорошены мокрым снегом — в обратном направлении, по уже проделанному нами пути. Следы привели его к береговой полосе. Исходя из этого, он пришел к выводу, что мы появились из воды и что нас было двое.

Той же ночью он сообщил о своих подозрениях в ближайший полицейский участок. Дежуривший там сержант высмеял мальчишку и посоветовал ему отправиться спать, чтобы иметь свежую голову на школьных занятиях.

Парнишка, однако, не успокоился и направился в местное отделение ФБР. Сотрудники этого ведомства попытались было отделаться от него, но он настаивал на своем. Тогда они выслушали его более внимательно. Он обосновал свои подозрения и сообщил, в каком направлении мы шли.

— Ты молодец, парень, — сказал ему один из сотрудников. — Из тебя получится хороший солдат. К сожалению, к тому времени война уже закончится. А шпионов уже давно нет. Тем не менее бойскауты обнаруживают их ежедневно — человек по пятьдесят…

Обо всем этом мы, конечно, ничего не знали, продолжая идти по дороге, усталые, возбужденные и находившиеся в состоянии близком к апатии. Внезапно на нас упал свет автомобильных фар. Волосы наши свисали на мокрые от пота лбы, ноги отдавали болью, руки онемели от чемоданов. В отношении нашего вида у меня не было никаких иллюзий: в лучшем случае мы выглядели как грабители. Даже у самого глупого полицейского мы вызвали бы подозрение. И он непременно постарался бы осмотреть наши чемоданы. А тогда либо он задержал бы нас, либо я пристрелил бы его, как приказывал полковник М. Но от смертной казни через повешение в этом случае было бы уже не уйти…

Глаза болезненно реагировали на свет, но мужчина, сидевший за рулем, его не выключал, ограничившись лишь тем, что несколько притормозил машину. Когда он переключал скорость, раздался скрежещущий звук: видимо, сцепление у него было не совсем в порядке. Я сунул руку в карман и положил палец на спусковой крючок пистолета.

Машина подъехала к нам и остановилась. Водитель приоткрыл окно.

— Алло, парни! — крикнул он нам.

Билли опять было собрался бежать, но я его удержал.

— Спокойно, — произнес я. — Подойдем к нему поближе.

Мужчина в машине был один. Мы облегченно вздохнули. Ему было около пятидесяти лет, лицо несколько одутловато, говорил же он на северо-восточном диалекте.

— Что случилось? — спросил он. — Куда это вы направляетесь?

Еще до этого я проинструктировал Билли, что он должен был ответить в подобном случае. Он взглянул на меня нерешительно, но увидел выражение моего лица и отрешенно проговорил:

— Мы попали впросак. Довольно глупая история. — Показав на меня, он продолжил: — Это мой друг. От расстройства он даже рот раскрыть не может. Я заехал в кювет на его машине. Так что можешь представить, что было дальше.

— Есть ли у вас деньги?

— Конечно.

— Так куда вам надо?

— В Бангор.

— Вам повезло, — сказал водитель. — Я таксист и недавно закончил смену. Но заработать несколько долларов не откажусь.

Мы сели в машину. Билли расположился рядом с водителем, а я — на заднем сиденье. Рука моя была все еще в кармане, а палец на спусковом крючке кольта — совсем как в одном из кинобоевиков. Вообще-то мне еще не приходилось убивать людей. А если обстоятельства вынудят меня к этому? Пристрелить, например, этого мужчину, сидевшего рядом с Билли и рассказывавшего ему о своей восьмилетней дочери, которая хотела бы получить в качестве подарка к Рождеству игрушечную автомашину — «мастодонт» красного цвета, — не обязательно новую: ведь и в Америке хватает людей, которые не один раз пересчитают деньги, прежде чем что-то купить.

— А что вы намерены делать с вашей машиной? — спросил водитель.

— Это уже довольно старая модель, — со смехом ответил Билли. — Придется завтра утром вытаскивать ее из кювета. Но может быть, не стоит даже и этого делать.

Водитель разоткровенничался:

— Я подумал, стоит ли мне останавливаться. Выглядели-то вы не слишком… Но потом мне пришла в голову мысль, что с вами произошла, видимо, какая-то авария. Иначе чего это вам делать в безлюдном месте в лесу да еще с чемоданами…

— Как далеко еще ехать? — поинтересовался Билли.

— Минут десять. Может, надо увеличить скорость?

— Нет, не надо, — сказал Билли. — Мы не очень-то и спешим.

Я за все это время не произнес ни слова. Молча сидел на мягком сиденье. Чемоданы находились рядом со мной. Я надеялся, что все будет хорошо, и вместе с тем был готов на любые меры, если что-то пойдет не так, — например, если этот парень свернет с прямого пути и вообще начнет создавать для нас какие-либо проблемы. Наступила ночь с 29 на 30 ноября. В 23 часа 02 минуты мы высадились на берег враждебной нам страны. Чтобы выйти на дорогу, потребовалось восемь минут. А до встречи с таксистом мы шли по шоссе двенадцать минут. В его машине мы ехали уже шесть минут. Таким образом, должно было быть 23 часа 30 минут, если я правильно все рассчитал.

Я взглянул на часы, естественно, американского производства, которые были получены нами с большим трудом. Оказалось, что я ошибся на семь с половиной минут. Прислушиваясь к болтовне Билли с водителем, я прикидывал, успеем ли мы попасть в Бангоре на поезд, идущий из Канады.

Затем стал повторять про себя: «Меня зовут Эдвард Грин, мне тридцать три года, уволен с почестями из военно-морского флота США по болезни. Последнее воинское звание — капитан-лейтенант. Я — уроженец Бриджпорта, штат Коннектикут…»

— А вон и огоньки Бангора, — произнес таксист. — Куда вас подвезти?

— К вокзалу, — ответил Билли.

Это было конечно же легкомысленное заявление. Но в данном случае вполне оправданное: гораздо опаснее для нас было бы находиться сейчас в районе высадки.

Билли расплатился с водителем, дав ему шесть долларов. Я так и не сказал ни единого слова. В моих руках были оба чемодана, и я постарался как можно непринужденнее пройти с ними в зал ожидания. Билли же направился к кассе, где взял два билета до Портленда. Поезд должен был подойти через четыре минуты, так что мы вовремя прибыли на вокзал. На такую удачу мы даже не рассчитывали.

Мы сели в общий вагон, в котором пассажиры могли видеть друг друга и слышать все, что говорили соседи. В общем-то обстановка напоминала немецкий пассажирский поезд. В углу сидели пятеро горластых солдат. В руках одного из них была наполовину пустая бутылка виски. Шел общий разговор о проделках некой Элизабет. Рядом с ними пристроился священник. Он постоянно шевелил губами, будто бы молясь про себя. Две фермерши рассуждали о том, как следует ухаживать за курами. Поезд шел довольно быстро, и вагон приятно раскачивался на рессорах.

Мы с Билли ехали молча, не разговаривая друг с другом. Оба чемодана лежали на багажной полке. Я старался на них не смотреть.

Оставалось еще двадцать минут, затем шестнадцать… десять… четыре… Показались огни города. Оставалось пройти перронный контроль, и мы на свободе.

На наше счастье, на выходе солдаты устроили шум, ругаясь на попавшегося им навстречу офицера, который попытался было их урезонить. Пустая бутылка полетела на рельсы. Одни проходившие по перрону люди смеялись, другие ворчали. Никто не обращал внимания на то, что на нас не было зимней одежды и что мы шли с непокрытыми головами, хотя и падал снег.

От волнения нам захотелось есть. Мы сдали чемоданы в камеру хранения. Исход операции «Эльстер» зависел теперь от желтого квиточка, по которому я, заплатив двадцать центов, мог получить назад радиопередатчик, чернила для тайнописи, бриллианты, доллары и оружие.

Выйдя из здания вокзала, мы прошли несколько улиц. На них было значительно больше народу, чем на улицах немецких городов в то же самое время, в 1944 году. В витринах магазинов хозяйничал уже Санта-Клаус. В Германии в последние годы он и не появлялся. Здесь на нем были красное пальто и епископская митра. Белая борода сделана из ваты, как это и положено.

Затемнения, естественно, не было. Кругом царило неоновое освещение. В витринах магазинов лежали золотые часы, автоматические ручки, портмоне, продукты, винно-водочные изделия, сигареты.

Снег перестал падать. Мы пошли назад к вокзалу. У нас было еще полтора часа свободного времени до отправления поезда в Бостон. Даже если и будет обнаружено, что кому-то удалось незаметно высадиться на берег, едва ли кто сможет предположить, что мы — в Бостоне. Этот город имел, однако, большой недостаток: там родился и жил Билли Колпоу. Миновать Бостон не представлялось возможным. Для меня было ясно, что упускать Билли из виду хотя бы на одну секунду нельзя: в миллионном городе у него были родственники, знакомые и друзья.

Естественно, нервничал и он.

На вокзале мы заметили буфетную тележку. Мужчина в белом халате спросил, не желаем ли мы чего.

— Ветчину и яйца, — сказал я. Это были мои первые слова, сказанные по-английски с момента высадки.

— А какой хлеб? — спросил мужчина.

Я даже немного растерялся. Какой хлеб? Наверное, у него их несколько сортов? Мужчина переспросил еще раз:

— Какой хлеб вы желаете с ветчиной?

— Да любой, — ответил я.

Он посмотрел на меня удивленно:

— Может, вам дать поджаренный?

— Да-да, — подхватил я, — это то, что надо.

Проглотив побыстрее полученное, мы с Билли исчезли. Мне и в голову не приходило, что в Америке даже во время войны имелось пять сортов хлеба.

И вот мы опять в вагоне поезда, но едем на сей раз в Бостон. Пережитое мною при знакомстве с содержимым буфетной тележки снова лишило меня уверенности. В Германии я прилежно выучил все необходимое, но к пяти сортам хлеба оказался не готов. Поэтому еще и еще повторял про себя то, что мне было известно об Америке, задавал вопросы, на которые сам же и отвечал: какова длина Миссисипи? Сколь высок небоскреб Эмпайр-Стейт-Билдинг? Как звали последних десятерых американских президентов? И кто лидировал в бейсболе?

Я теперь уже не помню, как долго продолжалась эта поездка. Во всяком случае, стало уже темнеть, когда мы вышли из поезда.

Нам нужна была гостиница. Она оказалась недалеко от вокзала. Регистрация останавливающихся в гостиницах лиц в Америке необязательна, что и неудивительно, коли учесть, что у американцев нет даже настоящих удостоверений личности. Для оформления номера достаточно назвать свою фамилию, заплатить за весь срок проживания, и более ничего.

Гостиница называлась «Эссекс». В регистратуре записали наши фамилии, даже не взглянув на нас. Я был уверен, что в случае необходимости гостиничный клерк не сможет описать нашу внешность. В нашем номере было две комнаты. Улегшись в кровати, мы проспали до обеда. Конечно, правильнее было бы остановиться в разных гостиницах, но мне надо было проследить за тем, чтобы Билли не наделал никаких глупостей. Обедать отправились в ближайший дешевый ресторан. После этого зашли в универмаг, находившийся возле вокзала, и приобрели там шляпы и зимние пальто: свой плащ я надел потом всего один раз — в Нью-Йорке. В соседнем магазине я купил себе еще и галстук.

Продавец посмотрел на мое пальто и сказал:

— А пальто-то не местное.

— Почему вы так считаете? — удивился я.

— Я сужу по материалу и покрою.

— Да, вы правы, — согласился я с ним. — Это пальто из Испании.

И в тот же день я от него избавился.

Возвратившись в гостиницу, мы улеглись на постели в одежде и шляпах, чтобы они не выглядели слишком новыми. Я где-то ранее вычитал, что тогдашний британский министр иностранных дел Идеи устранял таким образом новизну только что пошитых костюмов. Теперь мне это пригодилось.

На следующий день мы собирались ехать дальше — в Нью-Йорк. Ночью же мы чувствовали себя в Бостоне в большей безопасности, нежели в купе поезда.

К вечеру пребывание в номере нам порядком надоело. Сначала я хотел было никуда не ходить, но потом решил, что и изолироваться от внешнего мира не стоит. Необходимо идти к людям, чтобы акклиматизироваться и сбросить скованность. По-английски я говорил с небольшим акцентом, но не немецким, а скорее скандинавским. Но ведь говорили с каким-либо акцентом и многие американцы.

Нужно идти туда, где меня ожидают менее всего, — если вообще ожидают. И я решил направиться в ночной бар «Карусель».

В баре все вращалось вокруг собственной оси, включая табуреты у стойки. Только официанты твердо стояли на ногах. Там имелось настоящее шотландское виски. Бутылки были доставлены через Атлантику наверняка более безопасным путем, нежели тот, который мы проделали в субмарине. Оркестр из пяти человек исполнял музыку по заказам посетителей, причем за заказы не надо было платить.

Когда мы выпили, напряжение сразу же спало. Но каждый раз, когда появлялись новые посетители, оно вновь возвращалось: мы же не знали, не заглянет ли в бар кто-нибудь из знакомых Билли. Правда, Колпоу не был здесь уже лет пять, но не связана ли жизнь агента с постоянной борьбой с господином Случаем?

На сцену вышла певица — крашеная блондинка в крикливом вечернем платье. Она курила даже во время пения, держа в руке необычайно длинный мундштук. Билли тут же кинулся к ней. Без всякого смущения она присела к стойке между нами.

— Вы не местные? — спросила она.

— Нет, — ответил Билли.

— А это кто? — спросила она, указывая на меня.

— Мой друг.

— Он не слишком-то разговорчив, — произнесла она и повернулась ко мне. — Как тебя зовут?

— Эдвард.

— Я слышала и более интересные имена. Но ты мне нравишься. Пойдем потанцуем?

— Но здесь ведь никто не танцует, — возразил я.

— Зато танцуют в соседнем помещении.

Из динамика звучала музыка. Элл и — так звали певицу — тесно прижималась ко мне. Она понимала каждое слово из того, что я говорил. И не спрашивала, откуда я приехал и куда направляюсь дальше.

Когда мы присели за столик, официант принес шампанское. Мы чокнулись бокалами, которые зазвенели легко и звонко. Хотя за вино заплатило Главное управления имперской безопасности, пить его было приятно. Я посмотрел, сколько времени. В нашем распоряжении было еще несколько часов: поезд отправлялся утром в девять часов две минуты. Нью-Йорке я должен был приступать к выполнению задания.

Бутылка была опорожнена лишь наполовину…

* * *

Нью-Йорк, куда прибыли мы с Билли, мало чем отличался от других крупнейших городов мира. На улицах было полно солдат, готовившихся к отправке за океан. Попрощаться с ними понаехали их родственники и друзья, поэтому найти свободные номера в гостиницах было не так-то просто. Сразу же по прибытии на Центральный вокзал мы сдали свои чемоданы в камеру хранения и отправились на поиски счастья. После двух часов хождения нам удалось остановиться в гостинице «Кенмо-Холл» на Тридцать третьей улице, что в Манхэттене. Проходя по улицам, я старался не обращать внимания на небоскребы, хотя они и влекли меня к себе: вблизи-то я их никогда не видел. Я понимал, что останавливаться было нельзя, дабы не выдать своим любопытством в себе иностранца.

В Америке мы находились уже три дня и чувствовали себя достаточно уверенно. Я говорил, не опасаясь более, что акцент подведет меня. Билли, имея в кармане пять тысяч долларов, полученные им от меня на карманные расходы, нажимал на виски в окружении девиц, которых во всех странах мира можно купить за два с половиной доллара.

Я же, в целях дальнейшей ассимиляции, должен был в это время прочитывать десяток газет, посещать не менее четырех раз в день кинотеатры и заводить знакомства среди горничных, шоферов такси и официантов. Война находила здесь свое отражение главным образом на первой полосе газет. Ньюйоркцы игнорировали ее настолько, что мне все более ясной становилась бессмысленность моего задания. Но я был обязан не рассуждать, а выполнять приказы.

Теперь я проходил мимо полицейских совершенно спокойно, без учащенного биения сердца, и с улыбкой смотрел на военные патрули. Я встречался с представителями властей и более не смущался, когда меня спрашивали о хлебе, который я хотел бы получить к гамбургерам.

— Даже странно, — заявил Билли, — что фэбээровцы продолжают безмятежно спать. Они должны были бы уже давно заняться нами.

— Может быть, — уклончиво согласился я.

— Теперь уже с нами ничего не случится, поскольку нам удалось вовремя скрыться и раствориться среди людей. Ты был прав: самым трудным делом была высадка.

— Если не считать нашего задания, — поправил я его.

Но он, шляясь по городу и раздавая столь щедрые чаевые, что мои волосы вставали дыбом, не желал ни о чем таком слышать. Однако он мне был еще нужен, и к тому же в хорошем настроении. Последнее, впрочем, обеспечивалось самим его пребыванием в Нью-Йорке, где он мог получить гораздо больше удовольствий, чем несколько недель тому назад в разбомбленном Берлине.

Мне надо было собрать свой радиопередатчик. Вообще-то я мог отправлять сообщения в Германию двумя путями. Первый из них предполагал использование самой обычной почты: я излагаю все, что надо, — естественно, в зашифрованном виде, — в форме письма, которое посылаю затем в Испанию или Португалию по одному из адресов, записанных симпатическими чернилами на листочке бумаги. Однако подобная переписка могла бы вызвать подозрение даже у самых глупых почтовых чиновников. Гораздо надежнее было бы воспользоваться адресами и именами американских военнопленных в Германии, чьи родственные связи и привычки мы достаточно хорошо изучили. В любом безобидном тексте между строчек и содержалось бы написанное тайнописью сообщение, неприметное для глаз цензора. К тому же такие письма шли бы по линии международного Красного Креста. В Германии, однако, письма определенным адресатам вскрывались бы абвером и дешифрировались, что уже само по себе делало нецелесообразным использование данного канала: посылаемые мною сообщения попадали бы настоящему адресату, то есть в Главное управление имперской безопасности, только через несколько недель после их отправления.

Второй путь, более эффективный, заключался в использовании радиосвязи: короткие волны по-прежнему оставались для любого шпиона самым надежным средством передачи нужной информации. К тому же работать с рацией было менее опасно, чем заниматься отправлением писем. Данное обстоятельство объяснялось тем, что даже во время войны в Америке продолжали действовать радисты-любители. Требования, предъявляемые к ним, были не столь строгими, как в Германии. Если бы даже кто-то и увидел мой передатчик, чего я, естественно, старался бы не допустить, то меня могли бы принять за радиолюбителя. Главное, чтобы все детали были американского производства…

* * *

Все необходимое для радиолюбителя я купил в различных радиомагазинах Нью-Йорка. Чтобы не вызывать подозрений, я предварительно внимательно изучал выставленные изделия, дабы не задавать продавцам ненужные вопросы и не спрашивать отсутствующие детали. Стоя у витрины одного из таких магазинов на Тридцать третьей улице, я размышлял, смогу ли приобрести здесь радиолампу «6-Л-6»..

От моего внимания не ускользнуло, что последние сто метров следом за мной шел рослый полицейский в светло-голубой форме и с огромной кокардой на фуражке. Как и у всех нью-йоркских полицейских, у него на шнуре висела на руке резиновая дубинка, которой он от нечего делать жонглировал.

Полицейский подошел ко мне совсем близко: я, как говорится, осязал его присутствие спиной. И тут меня невольно охватило неприятное ощущение, в котором смешалось все: и нервное возбуждение, и подозрительность, и испуг. Я старался не отводить взгляда от витрины. Полицейский был всего лишь в метре от меня. А что, если кто-то из служащих радиомагазинов, которые я посетил, заподозрил что-то неладное и послал его вслед за мной? У него, однако, было добродушное лицо: он явно не выглядел охотником за шпионами. Но ведь нередко бывало и так, что самые тупые полицейские совершенно случайно задерживали опытнейших шпионов.

Он встал рядом со мной. На правом боку у него висел громадный кольт, под тяжестью которого его ремень провис. Сдвинув фуражку немного на затылок, он показал своей дубинкой на один из радиоприемников:

— Неплохая вещица.

— Да, — согласился я. — Прекрасный аппарат.

— А насколько он надежен? — поинтересовался он.

— По внешнему виду определить это трудно. Поправив фуражку как положено, он направился дальше, сказав:

— Думаю купить что-нибудь такое на Рождество. Посмотрим, что скажет на это жена.

Я попытался привести свои нервы в порядок.

Дождавшись, когда полицейский исчез из виду, я остановил такси. В тот день, однако, случилось еще нечто непредвиденное. По пути на Пятидесятую улицу мы проехали мимо пирса под номером 88, около которого стоял полузатопленный океанский гигант «Нормандия», подожженный в 1941 году немецкими диверсантами.

Езда по Нью-Йорку требует выдержки, уж во всяком случае особого удовольствия не доставляет. Через каждые сто—двести метров приходится останавливаться. Когда мне это порядком надоело, я решил попросить водителя затормозить, чтобы вылезти из машины. Но осуществить свое намерение я не успел: на очередном перекрестке, где Пятидесятую улицу пересекает, если не ошибаюсь, Двадцать восьмая, светофор переключился на зеленый свет. Водитель такси, крепыш небольшого роста, лет пятидесяти, резко включил скорость и рванул с места. В этот момент на проезжую часть дороги выскочила какая-то женщина, которая, видимо, не обратила внимания на переключение светофора. Шофер сразу же затормозил и подал влево, но тем не менее задел крылом женщину. Снова нажав на все тормоза, так что они даже взвизгнули, он остановил машину. От удара женщину отбросило на тротуар, где она и лежала без сознания. Дело приняло серьезный оборот.

Водитель от перенесенного им потрясения аж позеленел. Обернувшись ко мне, он произнес заикаясь:

— Вы все видели, сэр. Я не виноват. Женщина выскочила прямо под машину. Я сделал все возможное, чтобы предотвратить наезд на нее.

— Да, это так, — подтвердил я.

Собралась толпа. Водитель отъехал к тротуару. Люди все подходили. Какой-то молодой парень снял свою куртку и положил ее под голову пострадавшей. Подбежали двое полицейских. Проезд по улице был перекрыт. Толпа все увеличивалась.

Надо действовать, сказал я сам себе. Если я замешкаюсь, полиция включит меня в список свидетелей, потребовав, соответственно, от меня, чтобы я предъявил удостоверение личности и другие идентифицирующие меня документы. Вполне вероятно, что при этом будет обращено внимание на мой акцент. Мне будут заданы вопросы, в том числе и небезопасные для меня.

Несколько метров я прошел неторопливым шагом. Когда же выбрался из толпы зевак, то кинулся бежать, стремясь как можно быстрее покинуть место происшествия. Меня заметила какая-то женщина. Приняв меня, по-видимому, за водителя, который-де решил попросту смыться, она закричала пронзительно:

— Вон он! Держите его!

Сзади меня раздались свистки. В толпе поднялся гвалт. Какой-то мужчина попытался перегородить мне дорогу, но я, наскочив на него, оттолкнул его локтем в сторону.

Может быть, все же лучше было бы оставаться на месте, чем нестись, расталкивая прохожих, по улице, и к тому же средь бела дня.

Отбежав на четыреста—пятьсот метров от злосчастного для меня места, я свернул за угол, перешел сначала на левую, потом снова на правую сторону улицы, остановил такси, которое через какое-то время сменил, затем зашел в универмаг, купил там лимоны, наручные часы, новую шляпу и направился в буфет, где перекусил бутербродами.

Меня никто не преследовал. Еще раз мне удалось уйти от возможных неприятностей…

Не торопясь, соблюдая осторожность, направился в гостиницу. Билли в номере не было. На моей кровати лежала записка:

«Пошел прогуляться и немного выпить. Полагаю, что ты не будешь возражать. Через два часа вернусь».

Я прилег на постель. Все необходимое для сборки радиопередатчика у меня уже было.

Полежав некоторое время, я встал и расшифровал адрес некоего нью-йоркского предпринимателя, который должен был свести меня с людьми, работавшими в атомной промышленности. Запомнив адрес и имя наизусть, сжег записку. Походив по комнате, заказал в номер виски, выпил, но избавиться от охватившего меня беспокойства так и не смог.

Напротив гостиницы, чуть в стороне, находился небольшой кинотеатр. Я отправился туда. В течение полутора часов пришлось смотреть картину, в которой немецкие солдаты жестоко расправлялись с русским населением. Женщина, скрывшая у себя партизана, рожала, лежа на куче навоза. Вокруг нее стояли немецкие солдаты, отпуская скабрезные шуточки. Молодая блондинка, возлюбленная капитана вермахта, уединилась с ним в комнате и, занимаясь любовью, торопливо говорила, кого следует расстрелять. Фильм был пронизан безвкусицей и цинизмом, являясь американским эквивалентом киноленты Байта Харланса «Еврей Зюсс».

Возвратившись в гостиницу, я выпил несколько двойных порций виски и лег спать. Внезапно проснувшись, посмотрел на часы. Было уже три часа ночи. Кровать Билли была пуста. Сон мой как рукой сняло. Встав, я оделся, не включая свет.

Может, его арестовали? Предаст ли он меня — сознательно или сам того не ведая? Какими методами пользуется ФБР, чтобы заставить говорить человека?

Я вышел из гостиницы. Никто меня не заметил. Перейдя на другую сторону улицы, вошел в дом, парадная дверь которого оказалась незапертой. Из окна коридора стал наблюдать за происходившим у гостиницы, размышляя о возможных действиях ФБР…

Вполне вероятно, что оно пошлет Билли ко мне назад одного. А может, его сотрудники учинят в гостиничном номере обыск. Не исключено также, что они установили уже наблюдение за гостиницей и кто-то из них находится рядом со мной.

Я курил одну сигарету за другой, прикрывая огонек ладонью.

Чемоданы находились в моей комнате. Со мной была лишь небольшая кожаная сумка, совсем немного денег и пистолет. Наблюдательный мой пост не был, конечно, идеальным. В любой момент кто-нибудь мог выйти из квартиры или войти в дом. Незнакомый мужчина, стоящий в три часа ночи в неосвещенном коридоре, сразу же вызовет подозрение.

Половина четвертого… Четыре часа… Ночи, казалось, не будет конца. Билли по-прежнему не видно. Я представил себе, как его потрошат в каком-то полицейском участке. Я видел его лицо близко и отчетливо — покрытое потом, беспокойное, искаженное страхом. Вдруг передо мной возникла другая картина: на его коленях в баре сидит какая-то блондинка, а он засовывает ей в декольте свернутую пятидесятидолларовую купюру.

Что же было истинным из того, что отражала моя фантазия?

Пять часов утра. На город спустился туман. Может, выйти из укрытия и походить по улице? Нет, это не то, сказал я тут же себе. Тогда я обращу на себя внимание всей улицы, а не только жильцов этого дома.

Секунды отсчитывались одна за другой, из шести десятков получалась минута, из шестидесяти минут — уже час. Трудно представить себе, как долго тянется время для человека, стоящего неподвижно, потерявшего покой, одолеваемого мучительными сомнениями, преследуемого самыми фантастическими картинами, мелькающими в разгоряченным мозгу, беспрерывно курящего и ждущего, ждущего, уставившись в темноту, пока глаза не начинают слезиться, а сознание воспринимать шорохи и движения, которых в действительности нет.

Пять тридцать. Туман понемногу рассеивается. На улицах возобновляется движение. Скоро начнут пробуждаться ото сна люди, — во всяком случае, самые ранние из них птахи…

Вот уже четыре дня, как я в Америке. Удалось ли «U-1230» незаметно проскочить сквозь американское береговое оцепление?

Я не знал еще тогда, что в эти самые минуты в океане происходила трагедия, ответственность за которую несколько позже, уже в ходе судебного разбирательства, была возложена на меня.

* * *

Капитан-лейтенанту Хильбигу удалось, проявляя исключительную осторожность и избегая излишней поспешности, выйти из залива Френчмен и взять курс к берегам родины. А через два дня он сумел уйти незаметно от целой флотилии эскадренных миноносцев, катеров-охотников и вспомогательных судов береговой охраны, поскольку те не включали свои радарные установки: шел декабрь 1944 года, и никто уже не думал о возможности появления вражеских подводных лодок вблизи американских берегов.

Капитан Хильбиг отошел уже в глубь океана на триста с лишним километров. Шноркелю, который он применил для освежения воздуха в лодке, оставалось поработать еще с полчаса. На горизонте появились первые светлые полоски наступающего утра. В отсеках звучит любимая песня команды «Родина, звезды твои…». Обычно радист ставил на проигрыватель пластинки в соответствии с очередностью заявок, независимо от звания и должности тех, от кого они поступали.

Вдруг музыка прерывается.

Это означает: внимание!

Что случилось? Появился противник и лодка идет на срочное погружение?

Нет. Капитан видит прямо перед собой ярко освещенный одинокий американский зерновой транспорт водоизмещением порядка пятнадцати тысяч тонн. Для наведения торпедных аппаратов даже не надо менять курс. Первая же торпеда должна попасть в цель.

Стоит ли топить корабль? Ведь в этом случае им будет обеспечено «почетное сопровождение» союзников вплоть до родного порта. Спящая теперь береговая охрана станет разыскивать немецкую подводную лодку по всему океану. Но об этом капитан-лейтенант в этот момент не думает. То, что может быть потоплено, должно пойти на дно. Таков был кодекс чести подводной войны.

Он мог выбрать нормальную или электроакустическую торпеду. Если при применении первой необходимо точное прицеливание, то вторая сама находила цель. Это было одно из наиболее удачных немецких изобретений. Торпеда имела скорость, превышавшую скорость корабля, и следовала за ним даже в том случае, если он пытался изменить курс.

— Приготовить к пуску нормальную торпеду, — приказал Хильбиг. — Электроакустическая стоит слишком дорого.

Но дело было не только в дороговизне: на лодке имелось только две такие торпеды, а капитан не знал, что его ждет в дальнейшем. Ведь с появлением таких торпед эсминцы противника отказались от прямых атак на подводные лодки.

— Пуск!

Капитану было точно известно, сколько времени потребуется на то, чтобы уничтожить вражеское судно, оказавшееся совсем близко от лодки и. подставившее ей свой борт. Экипаж его составляли сорок семь человек. Большинство из них спали под палубой, на что они имели полное право, так как служба требовала большого напряжения сил, да и плавание подходило к концу. Еще день, и они окажутся в своем порту, где их ждут жены и дети.

Торпеда, попав прямо в цель, взорвалась в середине корпуса. Драма на утренней заре продолжалась всего несколько секунд: смерти на войне требуется совсем мало времени. Судно разломилось пополам. Через две минуты на поверхности воды ничего уже не осталось. В живых остался всего один матрос, да и тот умер спустя три часа. О том же, что через три недели Рождество, так никто и не подумал.

«U-1230» продолжила переход через океан, но теперь уже преследуемая эсминцами, самолетами и крейсерами. На нее падали глубинные бомбы различных калибров. Время тянулось крайне медленно. И так — дни и недели. У кока разболелись зубы. Он не находил себе места, и это отражалось на качестве пищи, которую он готовил для команды. Но зубных врачей на лодках не бывает: решение медицинских проблем возлагается на командира.

В морской практике имелся случай, когда командир немецкой подводной лодки, преследовавшейся противником в открытом море, сделал операцию по удалению аппендицита своему матросу, не имея ни малейшего представления о хирургии. Рядом с ним стоял один из унтер-офицеров, который зачитывал ему необходимые сведения из справочника медицинской помощи. Выбора у командира не было: либо операция, либо неминуемая смерть матроса. И операция прошла удачно.

Коку на «U-1230» надо было удалить больные зубы. Поскольку весь рот у него был воспален, несколько унтер-офицеров решились провести операцию с применением хлороформа. Однако вначале ему была дана слишком малая доза, не решившая проблемы. Тогда доза была увеличена, да так, что кок потерял сознание и упал, крепко сжав челюсти. Даже трое крепких мужиков не смогли открыть ему рот.

Операция сорвалась, а пациент из-за превышения дозы хлороформа потерял сознание и пролежал тринадцать часов без движения. Моряки опасались, что он может умереть, тем более что об операции они даже не поставили в известность командира. Но все обошлось, а коку пришлось терпеть зубную боль до самого Киля.

«U-1230» прибыла в порт приписки в конце марта.

Задание выполнено! Буквально чудом команда возвратилась домой…

Как было записано в морском навигационном протоколе, 3 декабря 1944 года немецкой подводной лодкой потоплено американское грузовое судно вместе с экипажем. А через девять недель главный обвинитель на заседании военного трибунала заявил, обращаясь к судьям, что в первую очередь повинен в этой трагедии я, Эрих Гимпель, поскольку сообщил на субмарину по радио о сухогрузе. В действительности дело обстояло вовсе не так.

В то время, когда происходила описанная выше драма в море, я стоял, как уже отмечалось мною, в подъезде тома на Тридцать третьей улице, уставившись на вход в гостиницу «Кенмо-Холл». И конечно же ничего не знал о том, что происходило в океане. Я вообще не имею к этому никакого отношения. Так что обвинение это было сущей напраслиной.

Продолжая ожидать Билли, я понимал, что мне придется через несколько минут покинуть свой наблюдательный пост. Туман рассеялся уже полностью. С каждой минутой становилось все светлее.

Я размышлял, как мне поступить. То ли бросить чемоданы на произвол судьбы, то ждать Билли в гостиничном номере, подвергаясь риску быть арестованным. Посмотрев на часы, решил уходить через три минуты.

Движение автотранспорта стало плотным. На улице появились рабочие, спешившие на утреннюю смену.

Я добавил сам себе четыре минуты, потом еще две.

Когда я выходил из подъезда дома, услышал голос Билли, еще не видя его. Он был не один и к тому же вдребезги пьян. Громко смеясь, он заплетающимися шагами подходил все ближе ко мне, опираясь на какую-то женщину. Та тоже была пьяна. Они поддерживали друг друга и шли, спотыкаясь и падая.

Ловушка?

Я остановился в тени дома. Билли со своей попутчицей подошли ко мне чуть ли не вплотную. Если они действовали по заданию ФБР, то были блестящими артистами. Да нет же, это не было обманом!

Наконец они оказались у парадной двери гостиницы. Билли держался за женщину. Ее длинные, окрашенные под блондинку волосы неровно падали ей на плечи. У нее было когда-то красивое лицо и довольно стройная фигура.

— Пошли ко мне! — произнес Билли.

— А ты один?

— Нет, со мной мой друг.

Она ответила ему заплетающимся языком нечто вроде того — что именно, я не смог разобрать:

— Тогда съезжай отсюда.

— Так я теперь и сделаю, — заверил ее Билли. — Подожди немного.

— И потом мы пойдем ко мне, — предложила она. — А еще лучше, пошли туда сразу.

Он стоял в двадцати метрах от меня, держась за стену. Меня так и подмывало привести его в чувство несколькими ударами кулака, но я не хотел, чтобы меня видела его спутница.

— Нет, — ответил Билли. — Давай отложим это до завтра… Завтра я обязательно приду к тебе, малышка, можешь на меня положиться.

И она пошла, спотыкаясь и пошатываясь, дальше. Я незаметно последовал за ней, чтобы убедиться, не изменит ли она свою походку, когда немного отойдет от гостиницы. Я следовал за ней не менее десяти минут. У меня не оставалось более никаких сомнений, что она действительно была пьяна.

Когда я вернулся в номер, Билли уже разделся и лежал в постели. Говорить с ним сейчас не имело смысла. Да и мне надо было поспать еще пару часов.

В девять утра я проснулся, поднял Билли на ноги и потащил к умывальнику, где сунул его голову под струю холодной воды.

— Пусти меня! — заорал он.

— Черт бы тебя побрал, — ответил я. — Надо положить конец этому безобразию. Ты теперь будешь всегда только со мной и прекратишь пьянку!

— Я буду делать то, что захочу, — пробурчал он. Он встал передо мной согнувшись, с видимым

намерением ударить меня.

— Шесть недель на этой проклятой посудине… Потом высадка на берег с веревкой на шее… А что теперь?.. Ты ведешь себя подобно школьному учителю, — продолжил он.

Его пиджак висел на спинке стула. Я достал оттуда из кармана портмоне. В нем оказалось три с половиной тысячи долларов. Следовательно, Билли за три дня израсходовал полторы тысячи долларов. А тот, кто так. швыряется деньгами, обязательно привлечет к себе внимание, для нас же это означает гибель.

Что же делать? Я, конечно, с ним связан, но не могу же приковать его к себе кандалами.

Через несколько недель один из сотрудников ФБР сказал мне: «Единственная ваша ошибка заключалась в том, что вы сразу же после высадки не вогнали Билли пулю в лоб».

Мы сидим с Билли за завтраком. Я заказал себе яичницу с ветчиной, ему же — содовую воду и порошок от головной боли. Выглядит он бледно.

— Я не хочу доставлять тебе неприятности, — произнес он, — но ты этого не понимаешь. Надо ведь как-то прийти в себя после стольких треволнений.

— Я тоже не имею ничего против этого, — ответил я. — Но нельзя же давать в качестве чаевых двадцать долларов за два бифштекса и бутылку вина.

— А почему бы и нет? — возразил он. — Кто знает Нью-Йорк лучше — ты или я? Так вот, либо я буду твоим, скажем, гидом, либо нет. В Нью-Йорке подозрительны не большие чаевые, а слишком маленькие.

Я его не перебивал и дал выговориться…

* * *

У меня все было готово. Радиопередатчик функционировал. Билли вел себя более осторожно. Мы намеревались в ближайшие же дни перебраться на квартиру, которую уже присмотрели: из гостиницы надо было уходить. Я почувствовал себя увереннее.

В расшифрованном мною нью-йоркском адресе значился некий мистер Браун, проживавший на Сорок первой улице. Там был торговый дом. Несколько лет тому назад этот Браун успешно выполнил несколько шпионских заданий в пользу Германии. Я собирался навестить его после обеда.

Билли хотел поспать. Я не возражал: ну и пусть. В предстоявшем разговоре он мне был не нужен.

Взяв такси, я, не доехав до места, вышел из машины и последние шестьсот метров прошел пешком. Мистер Браун заведовал маклерским бюро, которое размещалось на восьмом этаже. Я воспользовался лифтом. Бюро занимало лишь две комнаты, одна из которых служила приемной, в другой же располагался кабинет самого шефа. Меня встретила секретарша с окрашенными в красный цвет волосами.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Мне надо видеть мистера Брауна.

— А как вас зовут?

— Кеннет Смит.

— О чем пойдет речь?

— Деловой разговор.

— Его сейчас нет, — сказала она. — Но вы можете переговорить с его женой, если это очень срочно.

— Это не так уж и срочно, — ответил я. — А когда он должен быть на месте?

— Завтра.

Закурив сигарету, она открыла окно.

— Вы могли бы сходить в кино… Но есть и другие возможности убить время. Могу что-нибудь подсказать.

— Спасибо, — произнес я. — В этом нет необходимости.

Она выглядела просто восхитительно, и у меня появилось желание пригласить ее пообедать. Но заводить приятельницу, являющуюся секретаршей у «делового друга», было рискованно.

В нашем ведомстве о мистере Брауне отзывались очень хорошо. Но, как показал опыт, зачастую такие отзывы оказывались, мягко говоря, преувеличенными.

Я направился в гостиницу, купив по дороге несколько газет. Свежий воздух действовал на меня благотворно. Если я завтра встречу мистера Брауна, все будет в порядке. Сейчас мы пойдем с Билли пообедать, затем я схожу в кино, а вечером наведаюсь на пару часов в какой-нибудь ночной бар.

Прогулявшись немного пешком, сел в такси, которое доставило меня к гостинице. Когда проходил мимо портье, тот удивленно покачал головой.

— Вы что-нибудь забыли? — спросил он.

— А что такое?

— Так ведь вы только что съехали.

— Ничего не понимаю, — сказал я в ответ.

— Счет уже оплачен… Ваш приятель все оформил. Он сказал, что вы уже уехали. Поэтому-то я и удивился, увидев вас.

Я попытался скрыть свой ужас. Билли исчез! Бежал!

— Что-нибудь не так? — произнес участливо портье.

— Да нет. Так и должно быть. Пройдя несколько шагов, я обернулся:

— А как он управился с чемоданами?

— Он взял их с собой.

— Оба чемодана?

— Оба. Я хотел вызвать такси, но он сказал, что в этом нет необходимости, так как ему идти недалеко. Он очень торопился.

Я дал ему несколько центов в знак благодарности за информацию и вышел на улицу. Положение мое было неописуемо. Передатчик, пистолеты, бриллианты и доллары исчезли. Исчезли вместе с Уильямом Колпоу — моим товарищем, оказавшимся вором.

Задание не выполнено, а в кармане всего триста или четыреста долларов. Перед моими глазами все пошло кругами. С этими деньгами мне надо было попытаться найти Билли где-то в Америке. Если я не найду его в ближайшие несколько часов, песенка моя будет спета.

* * *

Обнаружить следы человека, шедшего с двумя довольно большими чемоданами в руках по улицам Нью-Йорка, в общем-то несложно. Портье гостиницы сказал, в каком направлении он пошел. Его видели продавец газет и чистильщик обуви. Я не торопясь шел в том же направлении, стараясь не привлечь к себе внимание слишком открытыми вопросами.

Билли нужны только деньги и бриллианты. На чемоданах были очень прочные замки, а ключи лежали в моем кармане. Открыть чемоданы без специалиста было невозможно. Билли надо было сначала спрятать чемоданы в безопасном месте, а потом выдумать историю, чтобы обратиться позднее к слесарю. Нужно учитывать, что он разыскивался по всей Америке как дезертир. Так что его положение было ненамного лучше моего. Я уже побывал в американской тюрьме в 1942 году, когда меня выменяли на захваченных американских агентов. И знал точно, что ФБР тогда упустило шанс меня сфотографировать и снять отпечатки пальцев. По сути дела, я оказался в числе интернированных лиц, а отношение к этой категории людей было не слишком уж предвзятым или настороженным, по крайней мере на начальной стадии войны…

«А что бы ты сделал, будучи на месте Билли?» — спрашивал я себя снова и снова. Прежде всего попытался бы как можно быстрее уехать из Нью-Йорка — это уж точно! Предпочтительно — поездом, поскольку на пассажиров никто не обращает внимания. И к тому же скорым, с несколькими последующими пересадками. Но где же сёл бы я на поезд? Естественно, на ближайшей железнодорожной станции!

Какая же станция находилась поблизости? Зайдя в ближайшую закусочную, я внимательно посмотрел план города, висевший там на стене.

— Вы ищете что-нибудь определенное? — спросил меня владелец заведения.

— Нет, — ответил я. — Я намереваюсь побродить по Нью-Йорку и хотел бы немного сориентироваться.

— Вы впервые здесь?

— Нет, уже во второй раз, — сказал я. — Но в прошлый приезд у меня просто не было времени осмотреть город.

Я выпил чашечку кофе и съел порцию сосисок с макаронами, полюбившимися горожанам. Надо было успокоиться, снять стресс и нервозность. Мне было ясно, что проследить за действиями Билли мне может помочь только голова, но отнюдь не ноги. Действовал же он явно импульсивно, так как относился к типу людей, которые сначала что-то делают, а потом уж думают.

Вдруг мне показалось, что я знаю, где находятся мои чемоданы. Билли конечно же направился на Центральный вокзал, который уже знал. Если он не успел сесть в подходящий поезд, то должен был находиться где-то поблизости. Поскольку ждать следующего поезда ему придется около двух-трех часов, то вряд ли он станет торчать на перроне с чемоданами. Стало быть, он сдаст их в камеру хранения, как мы поступили по прибытии в Нью-Йорк.

И я направился к Центральному вокзалу. Билли нигде видно не было. Посмотрев расписание отправления поездов, убедился, что за последнее время скорых поездов не было. Тогда стал обходить рестораны, бары, перроны и туалеты.

Обход этот не дал никаких результатов. У меня остался последний шанс — камера хранения.

«Забирайте свой багаж своевременно!» — взывали надписи на всех четырех внешних стенах помещения посреди огромного кассового зала. Это и была камера хранения.

Вокзальные часы показывали 17 часов 30 минут. Перроны поглощали тысячи усталых и издерганных за день людей. У буфетов выстраивались очереди желавших перекусить. Продавцы газет расхаживали по залу, выкрикивая заголовки газет.

«Труп, найденный в Гудзоне, опознан… Причина самоубийства — несчастная любовь… Если бы Билл ее вчера поцеловал, она была бы жива!» — сообщал юркий мальчишка, таскавший кипу различных газет.

Сквозь толпу я стал понемногу пробираться к камере хранения. Мною овладела идея фикс. «Твои чемоданы находятся здесь», — убеждал я сам себя. В камере рядами и друг на друге стояли сотни чемоданов. Две верхние полки были еще пусты. На них обычно клали вещи, оставляемые на длительное хранение. Если Билли сказал, что заберет чемоданы через пару часов, то они должны стоять неподалеку на полу. Я обошел осторожно вокруг камеры не менее двадцати раз. Затем купил газету, закурил и остановился у входа в нее, делая вид, будто читаю, тогда как в действительности пристально рассматривал ряды чемоданов.

Сквозь толпу прошли двое полицейских, внимательно оглядывая все вокруг. Не разыскивали ли уже меня? Но они прошествовали дальше.

Почти в ту же минуту я увидел свои чемоданы. К ним были прислонены шляпная коробка, зонтик и какая-то сумка. Я не мог ошибиться, это были они! Мне просто повезло, что я нашел их в столь огромном городе!

17 часов 45 минут. Я стоял задумавшись. Каждую секунду мог появиться Билли. Даже если он осторожно подойдет к месту выдачи багажа, он все равно меня заметит. Как он тогда поступит? Направится ко мне или бросится бежать?

Я знал его довольно хорошо. Теперь он боялся меня, пожалуй, больше, чем ФБР. Может ли он пойти туда, чтобы спасти свою голову за счет моей? Вряд ли. Он знал, как поступали американцы с предателями, даже если те оказывали им какие-то услуги. Они внимательно выслушают его информацию, выпотрошат как следует, возьмут под арест и предадут военному трибуналу вместе со мной. В этом они были последовательны и непреклонны. «Смерть через повешение» — такой приговор ожидал бы и его, и меня. Так, по крайней мере, обстояли дела в случае с Дашем, предавшим своих товарищей при проведении операции «Пастырь». После вынесения приговора, правда, смертную казнь Билли могут заменить на пожизненное заключение.

17 часов 50 минут. За получением багажа подошли шесть человек — четверо мужчин и две женщины. Багаж был выдан им быстро и без проволочек. Работники бегло смотрели на предъявленные им квитанции, пассажиры показывали на свои вещи и тут же получали их. Я подошел поближе. Чемоданы находились в шести метрах от меня. Выкрасть их, однако, я не смог бы: кругом было слишком много народу.

Но они были мне так нужны! В камере хранения находилось три должностных лица. Когда произойдет их смена? Я столь долго крутился около них, что они наверняка меня заприметили. Следовательно, «по-хорошему» получить свои чемоданы у них я не смогу.

Когда мы пару дней тому назад сдали здесь свой багаж и судьба операции «Эльстер» стала зависеть от двадцатицентовой квитанции, я в шутку спросил Билли:

— А что мы будем делать, если потеряем эту бумажку?

— Покажем ключи и заберем свои чемоданы, — ответил он. — Все очень просто: в Америке на квитанции обращают не слишком большое внимание.

Воровство здесь — явление редкое. Да и за какой-то чемодан за решетку не посадят. Настоящие преступники прокручивают дела куда покрупнее.

Был ли он прав? Может, попытаться и мне? Надо обязательно попробовать, но только после смены тех троих.

А пока лучше всего отойти в сторону: наблюдать за происходящим можно и издалека.

Я отдавал себе распоряжения и тут же выполнял их. Не упускать из виду подходы к камере хранения! Внимательно следить, не появится ли Билли!

17 часов 58 минут. Когда же у них смена? Может, спросить об этом? Нет, нельзя. Ведь пассажиры обычно не интересуются продолжительностью рабочего дня этих работников. Я купил себе еще одну газету. Труп женщины, найденный в Гудзоне, продолжал быть в центре внимания.

«Может быть, это убийство?» — вопрошал заголовок в газете. Американцам уже надоели сообщения с театров военных действий. А уголовное происшествие, если ты не имеешь к нему никакого отношения, являлось сущим отдыхом от жизненных неурядиц.

Но вот к камере хранения подошли трое мужчин в форменных фуражках. Смена?

Да, это была смена. Они перекинулись несколькими словами, явно ничего не значившими. Боже мой, чего же те трое не идут домой? Ведь жены ждут их, приготовив что-нибудь на ужин, дети тоже с нетерпением ожидают их появления… Черт побери, убирайтесь же!

Наконец они вышли не торопясь. Какое им дело было до меня, до моих страхов и безвыходного положения, в котором я оказался, или до моего задания? Они прошли мимо меня. Один из них с безразличием посмотрел мне в лицо.

На выдаче багажа стояли сначала двое, потом остался один. Я подошел к окошку. Достаточен ли мой английский? Впрочем, пора кончать со страхами! И я ускоренным шагом подошел к окошку выдачи багажа, делая вид, что запыхался от быстрой ходьбы.

— Спешим? — улыбнувшись, спросил служащий добродушно.

— Нужно успеть на поезд, — пояснил я.

— Ваша квитанция?

Я торопливо полез в один карман, потом во второй и в третий в поисках затерявшейся квитанции.

— Не торопитесь, сэр, — произнес он. — Лучше опоздать на поезд, чем остаться без багажа.

— Все дело в том, что я не могу его пропустить, — пробормотал я, явно нервничая.

— А где ваши чемоданы?

— Да вон они.

— Успокойтесь и поищите квитанцию повнимательнее, — посоветовал мужчина.

Игра повторилась. Поступал ли я правильно? Уже несколько человек с любопытством смотрели на происходившее. А что, если сейчас появится Билли? Или по плечу мне хлопнет полицейский? А то и детектив из ФБР? Я посмотрел на выдававшего багаж. Ему было лет пятьдесят, рост порядка ста семидесяти сантиметров и вес около восьмидесяти килограммов — плюс-минус пять с небольшим килограммов. Судя по обручальному кольцу на руке, он был женат и мог быть уже дедушкой. Через пару лет у него наверняка появится лысина. Спереди волос почти совсем не было, по бокам же они изрядно поредели. Над левым уголком рта виднелась бородавка. Я бы на его месте от нее обязательно избавился — либо перевязав, либо применив ляпис. Это же так просто…

— Далее искать бесполезно, — констатировал я. — Видимо, я потерял квитанцию. Что же теперь делать?

— Идите в нашу контору, — ответил он. — Может, вам и повезет, но придется соблюсти кое-какие формальности. А лучше поезжайте домой и спокойно поищите квитанцию. Поезд-то ведь все равно уже ушел.

— А где ваша контора?

— Вон в той стеклянной будке. Любопытно, что сотрудники багажной службы выглядят везде одинаково. У мужчины в конторе была на голове фуражка, — может быть, так было предписано. Сидя развалившись, с вытянутыми ногами, он разговаривал с двумя женщинами. Одна из них была очень хорошенькой и еще совсем молодой. Для таких, к сожалению, времени у меня не было.

— В «Лейтест ньюс», — произнесла более пожилая дама, — написано абсолютно четко: он ее убил.

— Чепуха, — возразил чиновник, — это лишь мнение репортера. Завтра же в газете будет написано, что полиция ошиблась. Они всегда так поступают.

— А убийца-то — красивый парень, — продолжала женщина. — Видели ли вы его фото?

— Он не в моем вкусе, — вмешалась в разговор молодая. — У него слишком широкие скулы и грубый нос. И выглядит он как профессиональный боксер.

— У Лили экстравагантный вкус, — ответила та, что постарше. — Ну да нам все равно.

— Что вам угодно? — обратился наконец чиновник ко мне, посмотрев на меня без всякого интереса.

Я рассказал ему историю о потерянной квитанции. Обе женщины слушали внимательно, даже не думая уходить. У молодой были светлые голубые глаза и высокий выпуклый лоб. Но мне было в этот момент не до женской красоты. Она без всякого смущения смотрела на меня, делая вид, что смотрит мимо.

— В соответствии с предписанием, выдать чемоданы вам я не могу, — резюмировал чиновник.

— Но ведь должен же быть какой-то выход из данного положения, — не сдавался я. — Может же случиться, что человек потеряет квитанцию. Что же тогда делать?

— Напишите заявление и опишите содержимое чемоданов. Мы выждем месяца три. Если не найдется другой претендент, чемоданы будут вскрыты. При соответствии их содержимого вашему описанию вы сможете тогда получить свои чемоданы.

Я вытащил из кармана ключи.

— Вот от них ключи, шеф, — сказал я. — Замки на чемоданах весьма массивные. И я могу точно назвать, что находится в них. Но я не могу ждать несколько месяцев: мне еще сегодня надо выехать в Чикаго.

Чиновник кивнул.

— Мне хотелось бы знать, — произнесла пожилая дама, — как он это сделал. Не мог же он задушить ее в воде… Если же он бросил ее в воду уже мертвую, то полиция сразу же обнаружила бы следы удушения на ее горле.

— Тебе следовало бы обратиться за разъяснением в полицию, — высказала свое мнение молодая.

— Ну что ж, пожалуй, можно провести ускоренное следствие, — произнес шеф камеры хранения, обращаясь ко мне.

К счастью, мы не в Германии, подумалось мне.

— Что находится в чемоданах?

— Рубашки, носки, два костюма, пижама…

— Назовите более точно, — потребовал чиновник.

— Рубашки и костюмы в обоих чемоданах. Две белые рубашки, одна зеленая и одна розовая… Минуточку, еще фотоаппарат, и довольно ценный — «лейка».

— Назовите по буквам.

— Л-е-й-к-а.

В Америке имеется огромное количество самых различных фотоаппаратов, в том числе и несколько типов «лейки», так что ее немецкое происхождение не должно бы броситься в глаза, подумалось мне.

— Хорошо, — проговорил чиновник. — Покажите мне ваши чемоданы.

Я принес чемоданы к нему в конторку. Он открыл их один за другим моими ключами. Я даже помогал ему, когда левый замок второго чемодана немного заело.

Чемоданы имели, естественно, двойное дно. А там находились части радиопередатчика, два пистолета, мешочек с бриллиантами и портмоне с пятьюдесятью пятью тысячами долларов… Если бы чиновник осмотрел чемоданы более внимательно, то обнаружил бы все это. Тогда ему достаточно было бы поднять трубку телефона, и меня тут же задержали бы.

Но он взял в руки «лейку».

— Замечательная вещь, — сказал он. — И стоит, видимо, кучу денег?

— Да, — подтвердил я. — Четыреста пятьдесят долларов. Это немецкий фабрикат.

— Черт бы побрал этих немцев! — воскликнул он смеясь.

Положив фотоаппарат назад, он запер чемодан, после чего так же поверхностно осмотрел второй.

— Можете взять свои чемоданы, но сначала небольшая формальность, — произнес он серьезным тоном.

Сев за пишущую машинку, он двумя пальцами стал печатать справку о выдаче мне моего багажа с указанием его содержимого. Длилось это, как мне показалось, чуть ли не вечность. Собственно, так бывает всегда, когда спешишь, и особенно если под твоими ногами, как говорится, горит земля…

Но вот он закончил свою писанину. Я хотел было дать ему доллар, как принято, на чай, однако он отказался, поблагодарив, и добавил:

— Дайте его лучше тем парням в камере хранения: им это нужнее.

Я облегченно вздохнул. Теперь надо было уносить ноги. «Иди не торопясь, — сказал я сам себе, — в направлении к перронам, так как чиновник и те работяги обязательно посмотрят мне вслед… А теперь надо сделать финт!» К ближайшему перрону подошел поезд, и я смешался с выходившими из него пассажирами.

Билли все еще видно не было. Взглянув на часы, отметил, что уже 18 часов 31 минута. До главного выхода из здания вокзала оставалось пятьдесят метров… двадцать… десять… Вместе с потоком приехавших пассажиров я оказался на площади.

— Такси? — спросил меня один из водителей.

— Да, — ответил я и еще раз оглянулся. Случаю было угодно, чтобы мне подфартило, хотя

это и стоило мне нервов.

— Алло, Эрих, — раздалось за моей спиной.

Я вздрогнул. Черт побери, меня ведь звали теперь Эдвардом. Попробуй что-нибудь сообразить, когда тебя называют твоим настоящим именем, да еще в подобной ситуации.

— Эрих, Эрих, просто глазам своим не верю! — воскликнул мужчина, кинулся ко мне, обнял и расцеловал с южноамериканским темпераментом.

Это был Пауло — Пауло Санти, старый знакомый и друг из Перу…

Вокруг нас стали собираться люди, глядя с любопытством на разыгрывающуюся сцену.

Я отвел Пауло в сторону.

— У тебя есть время? — спросил он меня.

— Да. А у тебя?

— Я пропущу свой поезд, — махнул он рукой. — Поеду на следующем. Я сейчас в отпуске, так что это не имеет никакого значения. — Он улыбался, глядя на меня. — А ты стал совсем стройным, — произнес он.

— Как видишь, — ответил я.

Мы взяли такси и поехали в ресторан. Свои чемоданы я оставил в гардеробе. Санти же отослал свой багаж заранее.

— Рассказывай! — проговорил он. — Как ты здесь оказался?

Я быстренько сочинил подходящую историю, не зная, кем был сейчас Пауло и чем он занимался. Тогда в Лиме мы часто встречались на званых вечерах, вместе ходили на танцы, отбивали друг у друга девушек, сиживали за игрой в покер. Пока меня не арестовали…

— Ты ведь знаешь, что тогда меня выслали из Перу, — начал я свой рассказ. — А все из-за этой проклятой войны. Так вот я попал в Северную Америку. Некоторое время меня держали под арестом. Потом мне предложили остаться в Штатах и устроиться на работу… Выбирать мне, собственно, было не из чего. Германия и без моей помощи проиграет войну. Я остался, работая по своей специальности в Бостоне.

— А сейчас?

— Все довольно глупо. У моего шефа была очень молодая и весьма хорошенькая жена. Так что можешь представить себе ситуацию. Вот я и оказался без работы. Я только что приехал сюда и завтра отправлюсь на поиски работы.

Он громко рассмеялся, выслушав мою историю.

— А ты нисколько не изменился, — заявил он и хлопнул меня по плечу.

— А как твои дела? — спросил я его. — Женат?

— Был женат уже дважды, а послезавтра женюсь в третий раз. Наконец то, что надо! Знаешь ли, только третья американка оказывается подходящей.

Теперь в свою очередь рассмеялся я.

— Ты совсем переселился в Штаты?

— Да, теперь у меня будет возможность платить алименты в долларах.

— И живешь в Нью-Йорке?

— Все последнее время, — ответил он. — Между прочим, у меня неплохая холостяцкая квартирка. Теперь от нее придется, конечно, отказаться.

Я перебил его:

— И квартира сейчас пустая?

Он тут же понял, к чему я клоню.

— Конечно. Чего это мне не пришло сразу в голову! — Он полез в карман, вытащил связку ключей и положил ее на стол. — Вот, пользуйся! Адрес: Сорок четвертая улица, дом номер 20. Одиннадцатый этаж. Маленький ключ - от лифта. Ну да сам разберешься!

Я не верил ни глазам, ни ушам. Пауло буквально сиял.

— Доволен?

— Очень! — признался я. — Могу ли я что-то проплатить?

— Не болтай чепуху! Когда я вернусь, выставишь бутылку виски, которую мы вместе разопьем.

Я отправил его к Центральному вокзалу одного, сославшись на внезапно разболевшуюся голову.

Взяв чемоданы, остановил такси и поехал по указанному адресу, дважды переменив машину.

Световые рекламы ярко освещали улицы. Во всех витринах красовались Санта-Клаусы. Я даже подмигнул одному из них, посчитав себя щедро одаренным. Последние триста метров прошел пешком. С лифтом никаких проблем не возникло. В доме мне никто не встретился. Еще одна удача в этот день, полный тревог и забот. Поднявшись на одиннадцатый этаж, открыл входную дверь только третьим ключом. Войдя внутрь, включил свет.

Квартирка была просто чудесная! Спальня, гостиная, кабинет, кухня, ванна. Полный комфорт. Трудно было ожидать чего-то подобного в Нью-Йорке военного времени. И я находился в этом гнездышке совсем один. Я еще раз от души пожелал Пауло всего самого наилучшего в его третьей женитьбе…

* * *

В ту минуту, когда я вошел в квартиру Пауло, к окошку выдачи багажа Центрального вокзала подошел молодой худощавый темноволосый мужчина и предъявил багажную квитанцию на два чемодана. Хотя он и вел себя несколько неуверенно, это не бросилось в глаза тамошним чиновникам.

— Мои чемоданы, — потребовал он.

— Минуточку, сэр.

Стоявший на выдаче мужчина стал искать чемоданы, покачал удивленно головой и принялся снова искать. Затем подошел к своим коллегам и показал им квитанцию. Тогда они принялись искать чемоданы втроем. Конечно же безрезультатно. О том, что произошло дальше, свидетельствует протокол, оформленный в ФБР.

— К сожалению, сэр, — сказал предъявителю квитанции один из служащих, — мы не находим ваши чемоданы. Пожалуйста, обратитесь к шефу. Придется составить протокол.

— Я сдал чемоданы часа три тому назад, — ответил мужчина — это был конечно же Билли Колпоу. — Они должны быть здесь.

За ним выстроилась целая очередь пассажиров, желавших получить свой багаж. Они стали нервничать. Билли растерянно стоял у окошка выдачи. До него еще не дошло, что мне удалось перехватить у него украденные чемоданы.

— Ваши чемоданы получил минут двадцать тому назад некий господин Грин — Эдвард Грин. Он заявил, что потерял квитанцию. У него были ключи от чемоданов, и он точно описал их содержимое… Мне жаль, сэр. Мы допустили, возможно, промашку, но инструкции в любом случае не нарушили. Каким же образом ваши ключи оказались у того господина?

Не понимая произошедшего, окаменев, растерявшись и потеряв дар речи, Билли стоял перед шефом камеры хранения.

— Я вызову полицию, — сказал тот.

— Не трудитесь, — произнес Билли. — Я не буду заявлять о пропавшем. Мы как-нибудь разберемся сами.

— История-то довольно странная. Но как вам угодно.

— Он меня разыграл, — буркнул Билли, пытаясь объяснить ситуацию.

Он возвратился в город. Один. Без денег. Без друга. Без товарищей. Без единого человека, с которым мог бы поговорить. Когда он украл мои чемоданы, судьба моя была предрешена. Когда же мне удалось их возвратить, положение переменилось — уже не в пользу его. Часов пять он ходил по улицам, охваченный страхом и дрожа от ужаса, в поисках человека, которому мог бы выплакаться в жилетку…

Я же в это время лежал на широкой софе в своей новой квартире в тепле и уюте, сытый и довольный, и читал в покое историю об убийстве и трупе в реке Гудзон. Радио передавало сентиментальную танцевальную музыку. Глен Миллер, подумал я. Свет от ламп падал ровно и спокойно, не раздражая глаза и нервы. Шторы на окнах я задвинул. Я был один, и это радовало меня.

Я представил себе положение Билли. Мне стало даже жаль его. Пойти в полицию он не мог. Как долго он продержится, пока его не задержат? У него в кармане, наверное, еще тысячи- три долларов. Если проявит осторожность и сообразительность, то сможет скрыться. Но я знал точно, что Билли не обладал ни тем, ни другим. Какое-то время я мог еще работать спокойно. Когда же его схватят, наступит конец. Два-три дня с ним, вероятно, ничего не случится, как и со мной. Если только он из мести за мой реванш с чемоданами не направил ищеек по моим следам…

В этот момент Эдвард Грин умер. Встав, я достал из кармана документы, пошел на кухню и сжег их: у меня в запасе было достаточно имен и профессий.

Завтра я направлюсь к мистеру Брауну, доверенному лицу абвера. А послезавтра смогу, может быть, встретиться с нужными людьми с атомного объекта. Лишь бы Билли до того времени не арестовали. Может, надо попытаться его найти? Мне следовало бы его пристрелить, размышлял я. На него нельзя положиться: в случае чего он предаст меня. Если я его обнаружу, то ему не будет никакой пощады. Любой военный трибунал подтвердит правильность моих действий…

Я тут же попытался избавиться от этих мыслей. Начитался криминальных романов! Достал из книжного шкафа какую-то книгу, но тут же положил ее назад. Затем нашел бутылку виски и налил бокал.

Потом вновь улегся на софу. На сегодня хватит. Передача музыки окончилась. Пошли последние известия и сообщения с театра военных действий. Дела Германии были плохи. Естественно, краски сгущались, когда говорилось об этом. Мне не хотелось верить, что для моей страны война проиграна, хотя об этом знал весь мир, включая и меня самого.

После передачи последних известий вновь началась трансляция музыки. «Час в Париже», — объявил диктор. Заиграл оркестр. Я наслаждался музыкой, квартирной обстановкой, виски…

Вдруг мне будто что-то послышалось. Нервы? Но нет. Раздались какие-то непонятные звуки, затем шаги и шорох у двери. Вот кто-то вставил в замок ключ.

Я тут же вскочил, выхватил пистолет из кобуры, висевшей у меня под мышкой, и снял с предохранителя. Одним прыжком занял позицию, чтобы первым увидеть входившего. Что делать, если их будет несколько человек?

Дверь открылась. Держа палец на спусковом крючке, я стоял не шевелясь.

В комнату вошла женщина. Молодая блондинка. Увидев меня, она сначала перепугалась, затем засмеялась.

Она была высокого роста, одета в широченное пальто бежевого цвета, схваченное в талии поясом. У американок, как я заметил, были, как правило, крепкие нервы. Она не закричала, не убежала, а засмеялась.

— Вы играете в индейцев? — спросила она.

В подобные минуты почему-то запоминаются все мельчайшие подробности. Черты ее лица буквально врезались мне в память: высокий выпуклый лоб, тонкий нос, маленький рот с подкрашенными губами, длинные волосы, свободно падавшие на плечи.

Уставившись на девушку, я пытался сообразить, как незаметно спрятать пистолет, который я держал в руке.

— Как вы сюда попали? — спросил я.

— То же самое я хотела бы спросить у вас, — ответила она.

Закрыв за собой дверь, она сделала несколько шагов в комнату. Она так естественно и грациозно держалась на высоких каблуках, будто бы с ними и родилась.

— Я друг Пауло Санти, — объяснил я.

— А я его приятельница, — произнесла она.

Наконец мне удалось спрятать пистолет в карман. По радио целую минуту раздавалась барабанная дробь: видимо, барабанщик демонстрировал свое искусство. У меня же у самого голова от этого сделалась как барабан.

— Пауло предоставил мне свою квартиру на несколько дней, — продолжил я. — Он уехал.

— Ничего страшного, — молвила девушка. — У него наверняка несколько ключей. Один из них он дал и мне. У меня дома идет ремонт и сильно пахнет краской, чего я не переношу.

— Меня зовут Джек Миллер, — представился я.

— Джоан Кеннет, — назвала она себя.

— В таком случае я, естественно, уйду, — сказал я. — Не буду вам мешать.

— В мире есть еще кавалеры… А чего вы вздумали бежать? Ведь в квартире несколько комнат, не так ли?

Я молча кивнул в ответ. Девушке, видимо, понравился мой такт. Ей было невдомек, что я беспокоился не столько о ее чести, сколько о своем задании.

— Нет ли тут чего-нибудь выпить? — спросила она.

— Вон на столике стоит бутылка виски. Если бы вы пришли на полчаса позже, то вам пришлось бы пить молоко.

— Я всегда прихожу вовремя.

Она сняла пальто, пошла в ванную и вернулась через две минуты назад.

— Я расположусь в спальне, — предложила она. — А вы оставайтесь в гостиной. Включите только радио немного погромче. Это Томми Дорси, если я не ошибаюсь. А вам он нравится?

— Конечно.

— Нам вдвоем будет весьма уютно. Или же вы все еще настроены уйти?

— Вовсе нет.

— Вот и хорошо, — резюмировала она. — А сейчас пойдем на кухню, вы мне там поможете! Или вы не голодны?

— Голоден, не голоден, но отсутствием аппетита не страдаю.

Мы стали готовить гамбургеры. Они получились довольно вкусными. Мы обнаружили несколько бутылок пива и допили оставшееся виски. По радио передавали музыку и песни Томми Дорси, Гленна Миллера и Луи Армстронга. Время от времени музыка прерывалась, и голос диктора вещал, сколько тонн смертоносного груза сброшено на города Германии.

— Война скоро кончится, — произнесла Джоан. — Слава Богу!

— Да, — поддержал я ее.

— А вы были солдатом?

— Да, морским офицером.

— Мой брат тоже. Но он погиб… В Перл-Харборе. В самом начале войны.

— Черт бы побрал этих японцев! — сказал я. Мы закурили.

— А здесь довольно уютно, — проговорила Джоан. — Я не люблю сидеть по вечерам в питейных заведениях. Но не люблю и оставаться одной.

174

— Это и мой настрой.

— А вы — не американец.

При этих словах я даже вздрогнул. Уют и благодушное настроение сразу исчезли. Я почувствовал тревогу. Уж не агент ли она ФБР? Очаровательная приманка? Предвестница палача?

— На основании чего вы так судите?

— Вы говорите как европеец, пожалуй, как скандинав.

— Мои родители были норвежцами, — вывернулся я.

— Почему вы произнесли это столь натянуто? — спросила она. — Я бы, например, не имела ничего против, если бы мои родители были норвежцами. Европа — Париж, Вена, Будапешт, Рим — разве это не прекрасно? Но проклятая война буквально все испоганила! — Она, взяв в руки свою сумочку, сказала: — Спокойной ночи! Надеюсь, что не потревожу вас, если встану рано. У меня маленький магазин мод, и я всегда появляюсь там первой.

— Спокойной ночи! — ответил я.

Я слушал радио еще в течение часа. Джоан прошла из ванны в соседнюю комнату. Если ФБР взяло меня на крючок, зачем ему оставлять своего агента здесь в качестве сторожа? Ведь его сотрудники могли бы уже давно появиться и арестовать меня. «Ты просто видишь во всем подозрительное», — сказал я себе. И тут же вспомнил, что она нисколько не испугалась моего пистолета и не задавала почти никаких вопросов.

В моей душе шла борьба: остаться или уйти. И на то, и на другое были весомые причины. Мой внезапный уход может вызвать у Джоан подозрения. Остаться же здесь — значит подвергнуть себя риску оказаться в ловушке. Впрочем, если меня засекли, дом все равно уже окружен и мне не удастся незаметно покинуть его.

Выпив последний глоток виски, улегся спать, но раз пять просыпался. Часам к пяти утра мне все стало безразлично. Этот фатализм подарил мне пять часов сна.

Когда я проснулся, Джоан уже не было. Чтобы меня не будить, она позавтракала на кухне. Чашка ее стояла еще на столе. На краю чашки виднелся слабый след губной помады. Во время войны американская губная помада была, видимо, тоже не слишком хороша. Я помыл чашку, принял душ, съел два оставшихся гамбургера и отправился в путь, чтобы навестить мистера Брауна на Сорок первой улице. По делам, связанным с атомным шпионажем…

Пересекая перекрестки, проверял, нет ли за мной хвоста. В голове появилась мысль, что, пожалуй, лучше было бы встретить Рождество у елки вместе с Джоан, чем охотиться за «Манхэттенским проектом»: любовь предпочтительнее служения войне.

Но вот и Сорок первая улица. Я поднялся на восьмой этаж. Секретарша с красными волосами некоторое время раздумывала, продолжать ли ей заниматься своими ногтями или же уделить свое внимание мне. Наконец взглянув на меня, она произнесла:

— Сегодня вам повезло, мистер Браун на месте. Но вы ведь собирались прийти вчера?

— Да, я собирался, но ведь никогда не поздно увидеть вас, или это не так?

— Ха-ха! — ответила она. — Сегодня состязания по боксу. Если вам удастся приобрести билеты, то я бы с удовольствием пошла.

— А я бы с большим удовольствием сходил в театр, — возразил я.

— Поговорим, когда вы выйдете от шефа, — решила она.

Она поставила на столик свой лак для ногтей и вошла в соседнюю комнату. Через две минуты она оттуда вышла.

Браун был маленьким нервным человечком. Он встал и пошел навстречу мне с распростертыми объятиями.

— Что я могу для вас предпринять? — спросил он.

— Сначала сделать стены и двери звуконепроницаемыми, — заявил я.

Он посмотрел на меня удивленно:

— У меня нет никаких секретов.

— Парочка все же наверняка есть.

Он сел на свое место и предложил мне сигарету. Я отказался.

— С 1938-го по 1942 год вы сотрудничали с немецкой секретной службой, — начал я. — За свою деятельность вы получили шестьдесят четыре тысячи двести девяносто три доллара и сорок центов. Деньги эти вы будто бы выплатили своим подручным. Вы — единственный, кто тогда уцелел при повальных арестах. И вот я здесь, чтобы получить компенсацию.

Руки и ноги у него задрожали. Глаза остекленели и стали похожи на глаза кролика, увидевшего змею.

— Кто вы? — произнес он.

— Для вас меня зовут Кеннет Смит, — ответил я. Сделав паузу, я посмотрел в окно, прикидывая,

слышит ли наш разговор красноволосая секретарша, и продолжил:

— Прибыл я из Германии, из самого Берлина. Если вы мне кое в чем поможете, с вами ничего не случится… Тогда вы поработали очень неплохо.

— Вы с ума сошли, — заявил Браун. — Тогда все было совершенно по-другому. А теперь Германия проиграла войну.

Вскочив, он стал ходить по комнате взад и вперед, размахивая руками и с трудом произнося слова. Около телефона он остановился.

— Что, если я сейчас позвоню в ФБР?.. — сказал он.

— Тогда вас повесят, — предупредил я его и добавил: — Впрочем, и меня тоже. Американская секретная служба не делает здесь различий. Тех, кто когда-либо работал против Америки, отправляют к чертям собачьим. Мне, видимо, не стоит вам даже об этом говорить.

Он кивнул:

— У меня семья, и я создал своими руками дело, дающее мне средства к существованию. Германия проиграла войну. Видит Бог, я не имел бы ничего против, если бы она ее выиграла. Я ненавижу Америку. Более десяти лет мне пришлось мыть тарелки, и каждый полицейский мог на меня накричать. Все те годы любой мог похлопать меня по плечу и сказать: «Ну ты, грязная свинья!»…

— А теперь у вас маклерская контора и прелестная секретарша, — перебил я его. — И все это за деньги, полученные вами из Берлина.

Подойдя к окну, я посмотрел на улицу и вновь повернулся к Брауну.

— Я дам вам шанс сохранить все это, — произнес я. — И навещу еще лишь раз, если вы сообщите то, что мне надо знать. Как только вы сведете меня с людьми, с которыми я хотел бы познакомиться, вы тотчас же будете свободны. Вы умрете для нас. Независимо от того, как начнут развиваться дальше события.

Мне даже стало его жаль. Мое посещение явилось для него настоящим ударом. Но к черту сентиментальность! Ведь мне-то никто не посочувствовал. Тот, кто ступил на дорогу дьявола, должен идти по ней и дальше, хочет он того или нет.

— И что же вам нужно знать? — спросил Браун.

— Все по «Манхэттенскому проекту». Название это он слышал явно не в первый раз и сразу же понял, о чем шла речь.

— Завтра, — сказал он. — Но на этом — конец.

— Да, тогда будет конец, — заверил я его. Я собрался уже идти, когда он произнес:

— Деньги-то у вас есть?

— Есть, и вполне достаточно. — Хочу дать вам совет.

— Хороший совет всегда может пригодиться.

— Парень, берите ноги в руки и отправляйтесь как можно быстрее в Южную Америку. Здесь вам ничего не светит, несчастье же с вами может случиться. Работать на Германию в такое время… На это пойдут только сумасшедшие.

— Мы с вами и есть эти самые сумасшедшие, — заметил я. — И от этого пока никуда не уйти.

Секретарши в приемной не было. Меня это вполне устраивало. И я со всеми мерами предосторожности покинул маклера. Брауна я не боялся. Мне было ясно: это он меня опасался. Он постарел и оброс жирком. Старые и жирные агенты уже не годились для грязной работы. Но они, по крайней мере, знали правила игры. Он сделает свое дело, попытавшись откупиться от нас новой информацией.

Само собой разумеется, что американские секретные службы предприняли все необходимое, чтобы засекретить атомный проект. Полностью сделать это, однако, было просто невозможно. Сколь странно ни прозвучит мое утверждение, но по будущей «хиросимской бомбе» мне работалось легко. Как известно, для ее создания требовался уран, который добывался в Северной Канаде. На этой работе были задействованы сотни и даже тысячи специально подготовленных рабочих. Такое в секрете не удержишь. Так что опытному агенту — настоящего имени мистера Брауна я не знал — не потребуется большого труда получить хотя бы сырую информацию.

Мне оставалось только ждать. О Билли и его делах слышно ничего не было. Воздух, говоря агентурным языком, был, как ни странно, чист. Но я с удвоенным вниманием относился к своему окружению, хотя оно и представлялось вполне безопасным.

За мной не шествовал по пятам ни один агент ФБР. Лишь американский Санта-Клаус преследовал меня на каждом шагу — по радио, в витринах магазинов, в рекламе. Мне казалось, что Дед Мороз в Америке был уже настроен на мир, тогда как в Германии люди собирались отмечать «праздник мира» под голыми рождественскими елками.

Мне вспомнилась Маргарет. Свою меланхолию я утопил в виски. Я представил себя восьмидесятилетним стариком, сидящим в коляске и размышляющим, как бы он повел себя, вернись к нему молодость…

Следующие два дня прошли без происшествий. Джоан навела меня на другие мысли. Самокритично рисовались мне заголовки различных газет. Например: «Последний немецкий агент с подвязанным передником помогает на кухне нашей девушке в уничтожении союзных продуктов питания».

Да, так, видимо, и будет, когда меня схватят.

Насколько я был близок к этому вечером 23 декабря 1944 года, рассказали мне потом во всех подробностях сотрудники ФБР…

* * *

В течение двух дней после неудачной попытки получить мои чемоданы в камере хранения Центрального вокзала Билли пил беспробудно. Когда он здорово пьянел, то становился совсем безвольным.

Несколько лет тому назад у него в Нью-Йорке был друг. Вероятно, теперь он сражался на Окинаве или под Аахеном. Возможность встретить его в городе была минимальной. Но он был-таки в Нью-Йорке. Дважды раненный, увешанный боевыми наградами герой войны, он работал в военной промышленности.

Билли разыскал его, рассказав выдуманную историю, в которую его друг — Том С. Уоррен — поверил. По меньшей мере вначале. Будучи совершенно разными людьми, у них было одно общее — любовь к виски.

У Билли еще имелись деньги, и они переходили из одного питейного заведения в другое. Хлопая девиц по голым плечам, они совали им под чулочную подвязку крупные купюры, приглашали кого ни попало выпить, пели и танцевали. Так продолжалось несколько дней, во время которых Том на службе не появлялся, объявив себя больным.

И вот Билли ранним утром почувствовал жуткое похмелье, от которого взвыл. Друг был несколько трезвее.

У Билли развязался язык, и он стал рассказывать обо всем с идиотской логикой пьяного человека. Болтая всякую чепуху, он упомянул «U-1230». Том стал над ним смеяться, но Билли настаивал на своем. Друг внимательно слушал. И бессвязная болтовня приобрела довольно четкие очертания.

Как быть? Том Уоррен был патриотом, прошедшим к тому же войну. Но он был другом, причем настоящим. Сообщение в ФБР было бы равносильно доносу на Билли. Да и кто побежит туда, выслушав пьяные, бессвязные речи? Но если все это было правдой? Если Билли на самом деле работал против собственной страны?

Том посоветовался со своими друзьями. Те единодушно пришли к выводу: надо немедленно обратиться в ФБР! Они напомнили Тому шпионскую историю Даша: несколько матерей и отцов были приговорены к смертной казни только из-за того, что приняли с распростертыми объятиями своих сыновей и не пошли в полицию, чтобы на них донести. Никакие смягчающие обстоятельства во внимание приняты не были: шла война. И хотя приговоры не были приведены в исполнение, двадцать лет тюремного заключения тоже не было им в радость.

* * *

Без особых стараний сотрудники ФБР прихватили Билли. Подождав, пока он протрезвеет, они приступили к допросу. И Билли сломался сразу. Им владело единственное желание: успеть вынуть голову из петли.

— Я собирался сам прийти к вам, — сказал Билли Колпоу. — В городе находится немецкий агент. Его зовут Эдвард Грин. Это очень опасный человек, сотрудник Главного управления имперской безопасности. Я прибыл сюда вместе с ним через всю Атлантику…

— Ты американец, — перебил его следователь, — а согласился на незаконную доставку в собственную страну немецкого шпиона.

— Я поступил так только для того, чтобы снова попасть в Америку. Чтобы предоставить себя в распоряжение армии и чтобы выдать немецкого шпиона. Я американец и хочу таковым остаться.

Сотрудники ФБР еще не знали, имеют ли дело с любителем пофантазировать или шпионом. Настоящие шпионы обычно так не ведут себя. То, что рассказывал Билли, вызывало сомнение.

Когда же им было предоставлено заведенное на него еще ранее дело, выяснилось, что Билли — дезертир, моряк, не произведенный в офицеры из-за не скрывавшихся им симпатий к национал-социализму.

Тогда была объявлена тревога, крупнейшая в Нью-Йорке за все время войны.

Был объявлен розыск Эдварда Грина, он же Эрих Гимпель — немецкий шпион. Естественно, операция проходила под грифом «Совершенно секретно». Гражданское население США ничего не должно было знать об этом, ибо в противном случае его покой был бы нарушен. К делу подключили всех свободных сотрудников спецслужб. Мне не было еще известно о сгущавшихся надо мною тучах, когда я размышлял, что бы подарить Джоан к Рождеству. Она решила пока не возвращаться в свою квартиру. Хотя там уже не пахло краской, девушке понравилось находиться со мной в одной квартире, где нас отделяла друг от друга только тонкая стенка. Оба мы были одиноки, а что может быть хуже, чем провести рождественский вечер совершенно одному, без друзей и знакомых.

В тот день я хотел забыть о войне и обо всем, что с ней связано. И несколько часов посвятить себе самому — вместе с Джоан… После чего мне придется навсегда исчезнуть из ее жизни. Меня все равно должны поймать, это было для меня ясно. И тогда ничего не подозревающую Джоан также привлекут к суду. За поддержку немецкого шпиона.

Нет, Джоан не должна умереть. Не должен был умереть и Пауло Санти, мой друг, предоставивший в мое распоряжение свою квартиру.

Я постоянно думал о гибельной судьбе, навстречу которой шел. Что она совсем уже близко, я еще не знал. Я не мог предполагать, что происходило во время допроса в кабинете ФБР; находившемся не так уж и далеко от моего жилища.

— Говори, свинья, или мне придется пересчитать твои ребра, — заявил, обращаясь к Билли, огромного роста сотрудник этого ведомства.

Нет, мягко с ним не обращались. Да и ни в одной стране мира к предателям не относятся снисходительно. Ко мне же позднее отношение было совершенно иным. Что касается Билли, то он сидел на стуле сгорбившись, дрожа всем телом и умирая от страха.

— Как он выглядит? Давай уточним. Ты сначала сказал, что он не очень высокого роста, а потом, что он — высокий. А как на самом деле? Говори же, свинья!

Билли от охватившего его ужаса не мог вымолвить ни слова и лишь попросил сигарету. Закурить ему дали, но с большой неохотой. И он уже в пятидесятый раз стал давать описание моей внешности. Чиновники нагоняли на него страх, проверяя, не врет ли он. А он и не думал об этом, видя проблеск надежды. Он полагал, что будет помилован, если меня арестуют по данному им описанию, хотя, по сути, сам ее, эту надежду, и придумал.

— Открывай свою пасть пошире, Билли, — сказал ему следователь, коренастый человек маленького роста. — Итак, рост твоего друга метр восемьдесят три сантиметра. А что является его любимым кушаньем? Выпивает ли он? Не левша ли он? Не страдает ли запорами или, наоборот, поносом? Не дальтоник ли он? Ходит ли в церковь? Посещает ли ночные клубы? Есть ли у него мозоли на ногах?

— Таких подробностей я просто не знаю, — ответил Билли.

— А что ты знаешь?

— Он не левша, это точно.

— Что еще?

— Пищеварение у него в порядке. Любимое кушанье — бифштексы, с которыми выпивает несколько рюмок виски. Вообще-то он пьет много, но не пьянеет.

— Дальше!

— Говорит он с акцентом.

— Это мы давно знаем. Давай что-то новенькое и не совсем обычное, если вспомнишь что-то такое.

В глаза Билли направлен свет лампы. Допрашивавшие сами находились в тени. Через каждые двадцать минут они менялись. Допрос же длился часами. И так в течение нескольких дней.

Никакой пощады или снисхождения. Никакого сочувствия. Охота на меня началась. Но газетчики еще ничего об этом не знали…

«Отчаянное немецкое наступление в Арденнах» стояло в заголовках газет под Рождество. Нью-Йорк, бывший столь уверенным в победе и даже уставший от ее ожидания, вздрогнул от неожиданности. На протяжении чуть ли не недели в городе царило нечто похожее на панику. Страх перед нацистами, страх, что война еще может продолжиться, что высадка союзников в Нормандии может оказаться безрезультатной и многое-многое другое того же порядка нашло свое отражение в темах сотен и тысяч дискуссий, проходивших в то время.

Управление ведения психологической войны вновь заработало на полную мощь. Так что любому немецкому шпиону, который бы оказался во вражеской стране как раз в эти дни, просто не повезло бы…

— Я рассказал вам все, — повторял Билли. — Больше я ничего не знаю.

— Нет ли у него каких-нибудь привычек, не совсем обычных?

— Нет.

— Подумай хорошенько или нам придется помочь тебе освежить свою память!

— Я ничего не знаю!

Следователи ФБР подошли поближе к Билли и стали внимательно его разглядывать. Лицо его осунулось. Глаза глубоко запали в глазницы. Он пытался закрыться от резкого света, падавшего ему в лицо, но безуспешно. Следователи принуждали его смотреть на них, не уклоняться от света и отвечать на их вопросы. Вопросы были те же самые, только задавались то дружелюбно, то холодно, то со злостью, то равнодушно.

— Мне пришло в голову нечто, — произнес Билли почти с облегчением: может, на этом допросы окончатся? — У него действительно есть одна необычная привычка. Когда он получает мелочь в качестве сдачи, то кладет ее в верхний левый нагрудный кармашек… Кошелек в таких случаях он не достает.

Один из чиновников кивнул своему коллеге.

К описанию разыскиваемого немецкого шпиона добавилась еще одна деталь. Сообщение это получили все полицейские участки. Повсюду были расставлены наблюдатели — участники открывшейся охоты на меня. Размах был поистине американским — без учета расходов, потраченного времени и количества задействованных людей.

Но об этом я еще не знал.

Я договорился о встрече с мистером Брауном в закусочной на Тридцать первой улице. Он пришел туда вовремя, один. У него были все основания вести со мной честную игру.

— Моя машина стоит около дверей, — сказал он. Мы сели в старенький «паккард» и поехали, колеся вдоль и поперек по улицам города.

— Я узнал довольно многое, — произнес он. — Могу ли я положиться, что это будет наша последняя встреча?

— Если меня удовлетворит ваша информация, то да.

На очередном светофоре загорелся зеленый свет. Браун нажал на газ.

— Атомная бомба через несколько месяцев будет готова к применению.

— Через сколько месяцев?

— Месяцев через пять, самое большее — шесть.

— Откуда это вам стало известно?

— Подробности потом. Мои сведения верны на все сто процентов.

— Как же можно сбросить такую бомбу?

— Эксперименты в этом плане идут вовсю. Бомба получилась очень тяжелой. Ее должны загрузить на специальный самолет. Испытания проводятся в Калифорнии. Некий капитан военно-воздушных сил уже несколько недель тренируется в совершении взлетов и посадок в режиме перегрузок.

Я записал имена и названные места. Данные эти можно было проверить довольно легко.

— Существует мнение, — продолжил Браун, — что с помощью одной, в крайнем случае двух таких бомб войну можно закончить. Воздействие бомбы просто уму непостижимо.

— Сколько уже имеется бомб?

— Две или три, — сказал он. — Но и их хватит вполне.

— Где находятся заводы по их производству?

— Точные данные установить не удалось. Запомните фамилию — мистер Гриффит. Он физик, проживает в гостинице на Двадцать четвертой улице. Может быть, вам удастся выйти на него. Но это будет ваш конец. Это-то хоть вам ясно?

— Вас это не касается, — отрезал я.

Он сообщил мне много различных технических подробностей. То, что он говорил, я повторял про себя, чтобы запомнить. Что из рассказанного Брауном соответствовало истине? Я еще не знал, сколь ценна была полученная от него информация.

— И бомбы будут применены?

— Вне сомнения. Америка рассматривает их как последнее средство, чтобы окончить войну… Впрочем, их могут и не применить, но только в том случае, если окажется, что Германия или Япония тоже располагают подобным видом оружия. Вы это понимаете?

— Да, — ответил я.

— Дать вам хороший совет?

— Почему бы и нет?

— Исчезайте, и немедленно!

Он остановил машину, и я вылез. Расставание было коротким и холодным.

— Не забывайте: у меня семья, — сказал он.

— Передавайте от меня привет вашей красноволосой секретарше! — произнес я в ответ.

Несколько улиц прошел пешком. К счастью, я не знал, что меня уже разыскивают. Но хотя описание моей внешности, данное Билли, и соответствовало действительности, оно подходило тысячам ньюйоркцев. Я не думал, что Билли уже арестован. Но у меня не было никаких сомнений в том, что дни его свободы сочтены, а следовательно — и моей.

* * *

Надо заняться Гриффитом! Смогу ли я выйти на него незаметно — другой вопрос. Если таковой действительно существовал и реально проживал в указанной гостинице, то, соответственно, и информация Брауна не высосана из пальца. Проверить ее достоверность было моей ближайшей задачей.

Я разыскал гостиницу. Она была средних размеров, что само по себе мало что значило для меня. Чистота там была потрясающей, в чем я сразу же убедился, как только вошел в небольшое фойе. Портье на месте не оказалось. В регистратуре на столике лежала черная книга, в которую заносились имена приезжих.

Несколько секунд я постоял у столика, слегка барабаня пальцами по его крышке. На диване в углу сидели две женщины. Они вели между собой разговор, как и все американцы в то время, об ар-деннском наступлении немцев. В кресле-качалке сидел какой-то мужчина и читал газету. Его лица я не мог рассмотреть.

Читал ли он на самом деле?

Присутствие этого человека в фойе послужило мне предостережением. Я хорошо изучил примененный им прием. Поэтому сразу же заметил, что газета была слишком опущена вниз, предоставляя возможность читающему смотреть поверх ее. Он с явным безразличием бросил на меня короткий взгляд и снова закрылся газетой. Движение это, однако, повторилось раза три.

Мужчина с газетой в руке имел подготовку, подобную моей. Это сотрудник ФБР, сказал я себе.

Повернувшись к нему спиной, я раскрыл толстую книгу и сразу же наткнулся на фамилию Гриффит. Но я продолжал ее перелистывать, остановился пальцем на какой-то фамилии и записал ее. Что делал фэбээровец, я не видел, но буквально ощущал его спиной. Инстинкт подсказывал мне, что он ждал именно меня, узнал и сейчас начнет действовать. В следующую же секунду.

Я выпрямился. И тут появился портье.

— Вам что-нибудь угодно, сэр? — спросил он.

— Один из моих родственников хотел у вас остановиться, — ответил я. — Некто мистер Джеймс X. Миллер.

— Такого у нас нет, — сказал портье. — Сожалею. Я постоял несколько секунд нерешительно. Тот

мужчина снова прикрылся газетой с броскими громадными заголовками. Судя по тому, что он ровно держал газету, руки его не выдавали волнения, если бы даже он и ощущал таковое.

Что он будет делать дальше? Какие указания получил он в ФБР?

Пока я разыгрывал нерешительность, мозг мой работал в ускоренном темпе. Мне было известно, что по инструкции ФБР чей-либо арест мог осуществляться только двумя сотрудниками. Мужчина же был один. Может, его напарник отошел в туалет или ушел за сигаретами? Или он в случае необходимости должен был вызвать подмогу?

— Можно ли воспользоваться вашим туалетом? — спросил я у портье.

— Налево сзади, — ответил тот.

Я дал ему двадцать центов и не спеша направился в указанном направлении. Не пошел я быстрее и после того, как они перестали видеть меня: шаги-то им по-прежнему были слышны.

Потом, остановившись в удобном для обзора месте, я оглянулся. Теперь мне хорошо была видна стойка портье. Если я не ошибся, то мужчина с газетой должен встать и подойти к портье, чтобы уточнить, какую же фамилию я записал.

Так и есть! Он действительно подошел туда и склонился над книгой.

Я прошел мимо туалета, затем миновал кухню. Наверх шла лестница, но там я оказался бы в ловушке. Если же я вернусь, он может меня арестовать. Конечно, я могу его пристрелить прямо на месте, но по оживленной улице далеко не уйти. Так что это бессмысленно.

«Думай быстрее, — говорил я себе. — Скрыться отсюда надо по-умному».

На одной двери виднелась надпись «Выход для поставщиков». Это шанс. Только не была бы дверь заперта. Я положил руку на ручку двери…

Сзади все было тихо. Сотрудник ФБР стоял у регистратуры. Обе дамы продолжали свою беседу. Я слышал их голоса, различал даже отдельные слова. Портье пошел наверх. Радио передавало негромкую музыку. Сквозь оконные стекла ярко светило солнце. Мимо меня прошел повар. Проход был столь узким, что я вынужден был прижаться к стене. Он приложил два пальца к белой шапочке и пробормотал:

— Прошу прощения, сэр.

Дверь открылась. Выход заперт не был, скорее всего, по небрежности. Я призвал сам себя к спокойствию. Дверь открывал осторожно и потихоньку, чтобы петли не заскрипели. Но я зря опасался: как оказалось, их недавно смазали.

Фэбээровец не мог видеть меня со своего места, но, несомненно, ожидал с нетерпением, когда же я вернусь. Если я не появлюсь еще какое-то время, он может заподозрить неладное. Почему же, однако, он не действовал сразу? Почему не достал пистолет, не подошел ко мне и не сказал: «Эдвард Грин? Вы арестованы. Предупреждаю, что с этой минуты все, что вы скажете, может быть использовано против вас на суде».

Я оказался во дворе прямоугольной формы, не очень большом, с въездом для машин поставщиков. Ворота были открыты. Слева, прямо у стены гостиницы, двое мужчин возились с грузовиком. Один из них лежал на земле, второй находился в кабине. На меня они даже не посмотрели.

Я закрыл за собой дверь и медленно, очень медленно пошел через двор. Теперь он обратит внимание на мое отсутствие, сказал я себе. До ворот оставалось метров двадцать, как вдруг я заметил в них легковую машину — «шевроле» светло-голубого цвета, последней модели. У человека, купившего ее, были, по-видимому, сумасшедшие связи: во время войны выпускались практически одни только джипы.

Рабочие крикнули что-то друг другу, но что именно, я не понял. Я направился к легковушке. Когда же я с ней поравнялся, то буквально оторопел, увидев, что ключ зажигания был не вынут.

Обернувшись, посмотрел на рабочих, окинул взглядом дверь, из которой только что вышел.

Вокруг все спокойно, ничего подозрительного.

Дверца машины была открыта. Я сел за руль и запустил стартер. Двигатель тут же заработал. Включив первую скорость, нажал на газ. Посмотрев в зеркало заднего обзора, поддал газу и осторожно включил вторую скорость. Машина тронулась. Еще раз взглянув в зеркальце, переключил сцепление на третью скорость. Теперь — вперед!

При повороте направо срезал угол, так что заднее колесо чиркнуло по ограждению тротуара. Направо, затем налево и прямо. На светофоре — красный свет. На зеленый повернул налево. Пересек главную улицу. Ехал я медленно, чтобы не привлекать к себе внимания.

Посмотрел на часы, поскольку решил пользоваться машиной не более пяти минут. Ведь рабочие сразу же заметят, что ее угнали. Номер машины тут же сообщат дорожной полиции, которая по радио оповестит все посты. И это — в какие-то считанные минуты: в Америке лучше автомашины не угонять…

Проскочив площадь Таймс, проехал еще немного, то и дело меняя направление и следя за тем, чтобы не ехать без конца по кругу.

Увидев впереди место для парковки, направился туда. Пора и вылезать!

Пройдя не торопясь первые двадцать метров, перешел на другую сторону улицы, свернул влево и, остановив такси, покинул это место.

— Быстрее! — крикнул я водителю, назвав ему один из вокзалов. — Если вы уложитесь в десять минут, я успею на поезд.

— Посмотрим, улыбнется ли нам счастье, — ответил шофер, покачав головой. — И всегда-то люди торопятся! А я вот нередко часами простаиваю в ожидании пассажиров.

В ответ он услышал от меня мало что значащую фразу, произнесенную мною лишь для того, чтобы хоть что-то сказать. В пути я время от времени оглядывался назад. За нами никто не следовал. Сколько сотрудников ФБР и полиции могут сейчас разыскивать меня? Тот фэбээровец в гостинице наверняка уже получил нагоняй. И нельзя исключить, что служебные предписания ФБР, не позволяющие сотрудникам этого ведомства в одиночку задерживать кого бы то ни было, могут быть уже сегодня изменены: бюрократия в Америке столь же всесильна, как и в Германии.

Угнанная машина, скорее всего, уже обнаружена. Но у меня не менее двух километров форы. Подъехав к вокзалу, я быстро расплатился, дал водителю доллар на чай, выскочил из машины и побежал на платформу. Там я купил газету, перешел на другую платформу и вышел на площадь. Таксист уже уехал.

От вокзала я пошел пешком. Как красив был Нью-Йорк в эти часы! У людей было приподнятое настроение, они сияли от счастья. Торжественно и радостно раздавался звон рождественских колоколов. Слышались песни и смех. Многие несли в руках большие пакеты с покупками. Рядом со взрослыми шли взволнованные ребятишки.

— С праздником Рождества! — неслось из динамиков. — С Рождеством Христовым!

Надо купить цветы, дамскую сумочку и кое-какую мелочь, сказал я себе. Сделав покупки, взял такси, затем сменил его и оставшуюся часть пути прошел пешком. И вот я у дома своего южноамериканского друга Пауло Санти. На лифте поднялся на нужный этаж.

Не найдя ключей, позвонил в дверь. Нервы мои вновь напряглись. А что, если меня уже ожидают? Если за дверью находятся сотрудники ФБР?

Да, меня действительно ждали, но это была Джоан.

— У тебя измученный вид, дорогой, — заметила она.

— И неудивительно, — ответил я. — В Нью-Йорке сейчас самое настоящее столпотворение.

— Ты пришел вовремя, — продолжила она. — Я только что установила рождественскую елку и поставила индейку в духовку. А ты можешь помочь накрыть стол и украсить елку.

Мы вместе стали развешивать игрушки на елку.

— Украсим ее по-европейски, — сказала она. — Так мне больше нравится. Первое же послевоенное Рождество я собираюсь встретить в Европе.

— Лучшее, что есть на свете, так это планы, — откликнулся я.

— Я верю в их исполнение. — Повернувшись ко мне, она улыбнулась. — Ты — старый пессимист. Видимо, еще не прожил свои лучшие годы?

— Нет.

С елкой мы управились довольно быстро. Радио передавало тихую, нежную музыку, которая буквально завораживала нас. Казалось, что комната погружалась незримо в праздничную атмосферу, а вместе с ней — и мы. Мы сидели рядышком и почти не говорили.

* * *

О том, что такое Рождество и как его следует отмечать, не говорится ни в одной агентурной инструкции: спецслужбы во всех странах мира об этом упорно молчат. Год тому назад я был в Испании. Наслаждался вместе со своими спутниками изумительнейшими национальными блюдами. А когда народ отправился ко всенощной, мы развалились кто в чем был прямо на коврах. Во время же заутрени безуспешно пытались справиться с головной болью с помощью новых порций вина.

А два года назад я находился в Голландии. За день до Рождества были застрелены два немецких агента. Через два дня причастный к этому английский агент покоился в гробу вместо постели.

Так что же такое Рождество? Скорее всего, это все же мерцание свечей, своеобразный запах пригоревшей еловой ветки, неописуемая радость детей.

И вот я сидел вместе с Джоан у рождественской елки, а что-то ползло по моей спине, а затем перехватило горло. И это нечто сказало мне: Рождество — для всех, но не для тебя.

На меня нахлынули воспоминания чуть ли не десятилетней давности. Я отчетливо увидел своего отца, а затем мать и даже учителя. И такое неприятное чувство, как сегодня, у меня уже было. Когда мне исполнилось восемь или девять лет, отец моего друга застрелился на следующее после Рождества утро. Он служил кассиром в банке, и у него обнаружилась недостача в двенадцать тысяч марок. И тогда, как и сейчас, радость моя была омрачена.

Я выпил один за другим два бокала виски. Джоан, улыбаясь, отобрала у меня бутылку.

— Не пей до еды, — сказала она.

Мы отправились на кухню. Там все было в порядке, ничего не пригорело. Достав индейку, разложили жаркое по тарелкам.

По радио стали передавать последние известия. Даже сегодня без них не обошлось. Арденнское наступление немцев было остановлено. Не пропагандистский ли это трюк? — спросил я себя. Может быть, управление психологический войны управилось с этим наступлением быстрее генерала Эйзенхауэра?

Я казался себе часовым на забытом посту.

Сегодня подходящий день для выхода в эфир и передачи сведений, подумалось мне. Рация, разобранная на блоки, лежала в полной готовности под диваном в комнате, в которой была установлена елка. Сейчас никто не станет тщательно прослушивать эфир. Но я не был, по существу, готов к передаче: сведения, полученные от Брауна, надо было перепроверить. Так что меня ожидали еще трудные дни…

Лишь бы не арестовали Билли! Где он может быть в данный момент?

— Ты выглядишь как генерал после проигранного сражения, — улыбнулась Джоан.

— А ты видела хоть раз генерала? — спросил я.

— Только в кино, — ответила она смеясь. — Но там они всегда побеждают.

— Зато они в кино смотрятся гораздо симпатичнее, — заметил я.

Индейка оказалась хорошо прожаренной и мягкой. Мы сидели напротив друг друга, улыбались и ели с аппетитом, чокались, произносили тосты и время от времени подходили к радиоприемнику, чтобы найти подходящую музыку. А пили мы рейнское вино, которое было еще в продаже в Нью-Йорке.

— Это вино как нельзя лучше подходит к кушанью, — сказал я.

— Да, — согласилась Джоан. — Каждый солдат сегодня должен получить индейку в качестве рождественского подарка.

— Однако триста тысяч тушек этих птиц оказались лишними: ведь ровно столько солдат унесла к нынешнему дню война. Триста тысяч только американских, а сколько еще английских, французских, немецких, итальянских…

— Давай переменим тему.

Джоан встала, сделала несколько шагов по комнате, выключила потолочное освещение и включила настенную лампу.

— Двоих солдат, которые не получили индеек, я знала очень хорошо, — продолжила она. — Один из них был мой брат.

Я кивнул. Внезапно волшебство вечера, праздничное настроение и чувство безопасности исчезли.

— А ты не хочешь знать, кем был другой? — спросила она.

— Хочу.

— Это был Боб, — стала Джоан рассказывать дальше. — Он был того же роста и таким же подтянутым и худощавым, как и ты. И волосы у него были тоже как у тебя… Я собиралась выйти за него замуж. Мы были знакомы три года. Он был лейтенантом. В прошлом году мы вместе с ним отмечали Рождество. Можешь представить, как мне не хочется идти в свою квартиру? Как не хочется быть одной?

Я, ничего не ответив, встал и принялся ходить по комнате взад и вперед.

— Я слишком глупа, — сказала Джоан. — И только порчу праздничное настроение. Но в такой вечер, как сегодня, все всплывает наверх… Он погиб в марте. На Тихом океане. При высадке на один из этих идиотских коралловых островов, которые и цента не стоят. Посмертно он был награжден орденом.

— В таких случаях всегда получают орден, — промолвил я. — И уже не имеет смысла ломать себе по этому поводу голову.

Она улыбнулась. Глаза ее блестели. Подойдя к елке, она зажгла первую свечку. Повернувшись ко мне, произнесла:

— Другую зажигай ты.

— Зажги и все остальные, — произнес я. — Мне кажется, что они у тебя горят ярче.

— Ты говоришь комплименты, но это мне нравится. Знаешь, я представляла себе этот вечер просто ужасным, но получается все по-иному. Я упрекаю себя, что так скоро обо всем забыла, что снова могу радоваться жизни и твоему обществу. Я имею в виду, что это мне непозволительно.

Я положил руку на ее плечо, затем вышел в коридор и принес свой пакет с покупками.

— Вполне возможно, что я сделал все не так, как нужно, — сказал я.

— А твои цветы я уже поставила в вазу.

— Сумочка определенно тебе не понравится, — продолжил я. — У меня нет никакого опыта в таких делах.

— Что ты, она просто прелестна! — возразила Джоан. — И если бы у тебя было больше опыта в таких делах, ты стал бы менее симпатичным в моих глазах. Впрочем, все это чепуха. Конечно, у тебя есть определенный опыт, да какая разница. — Из своей сумочки она достала маленькую коробочку. — А это тебе.

В коробочке лежали золотые запонки. Они сохранились у меня до сих пор. Мерцающий свет свечей отражался на ее лице, освещая лоб, глаза и нос. Я не мог отвести от нее взгляда. Это длилось, как мне показалось, целую вечность. Ей нравилось, что я смотрю на нее с восхищением. Со мной она вела себя просто, не кокетничая и не пытаясь подражать кому-то, кем в действительности она не была.

Мы сидели рядышком на диване. Музыка легко лилась из приемника, вновь создавая волшебную обстановку, словно и не было никакой войны, не слышалось выстрелов и разрывов снарядов и женщинам не приходилось беспокоиться о своих сыновьях, мужьях или женихах. Казалось, что даже самые воинственные и кровожадные, а также тупые политики восприняли вифлеемское послание Господа. Для нас в тот момент не было никаких театров военных действий, а существовала только восхитительная квартирка на одиннадцатом этаже. Я больше не был немцем, а она — американкой. Мы нравились друг другу, и не было необходимости выражать это состояние словами.

Не знаю, как долго мы сидели молча, наслаждаясь выпавшим на нашу долю счастьем. От свечей остались лишь огарки, и их пришлось потушить. Свет их более не освещал лицо Джоан, но волшебство и нежный запах ее духов продолжали витать в помещении.

— Странно, — произнесла Джоан, — мы ведь почти ничего не знаем друг о друге. Но еще более странно то, что никто из нас даже не спросил другого, кто он, чем занимается, откуда взялся. Думаю, пусть все так и остается. — На ее лбу образовались две небольшие складочки. — У меня такое ощущение, будто я знаю тебя целую вечность, — продолжила она.

— Я чувствую то же самое, — промолвил я.

Мы поцеловались. И я забыл обо всем — о времени, обстоятельствах, своем задании, об охоте, ведущейся за мной. Человек-машина, агент абвера под номером 146, лицо, выполнявшее любые задания, не спрашивая, для чего они, для кого и против кого направлены, на несколько часов умер. Я прочувствовал, что являюсь таким же человеком, как и другие, человеком со своими радостями и заботами, собственным сердцем и правом на жизнь, которое у меня не смогли отнять никакая власть, никакая система, никакое государство.

Именно это я понял тогда в Нью-Йорке, одном из самых больших городов мира, в котором меня разыскивали. В рождественский вечер 1944 года в объятиях Джоан…

— Ты останешься со мной? — спросила она.

— Я этого еще не знаю, — ответил я.

— Ты меня скоро забудешь?

— Нет, и это я знаю совершенно определенно, тебя я никогда не забуду.

— Любопытно, — проговорила она, — с тобой я знаю заранее, что ты скажешь.

Наступила полночь. По радио передавали звон колоколов, потом зазвучали хоралы.

Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу. Я был счастлив, что так все случилось. Что я держал в своих руках Джоан, а не гонялся в Голландии за британским агентом и не лежал полупьяный на уже нечистом ковре среди подвыпившей братии в Испании.

Ночь предъявила к нам свои права. На столике тикали часы. Звук этот отдавался во мне болью: как было бы хорошо, если часов не было бы вообще. Счастье, которое я испытывал, стало болезненно давить на меня.

Джоан уснула. Она улыбалась, лежа совсем тихо и повернув лицо ко мне. Я открыл окна, и в комнату стал поступать прохладный воздух. Я прикрыл девушку одеялом, чтобы она не простудилась.

Но тут во мне опять проснулся агент, заявивший о себе бескомпромиссно. Часа два я пытался отчаянно предать хотя бы на время забвению то, о чем мне настойчиво напоминало сознание.

Жизнь меня не очень-то щадила: я видел, как умирали друзья, а когда измерял ширину ворота, то мне казалось, что я ощущаю прикосновение потных рук палача. Я пережил тихое отчаяние в тюремной камере, чувство безысходности, безжалостное давление времени, убивавшего во мне жизнь день за днем, час за часом. Влекомый потоком событий и будучи не в состоянии что-либо изменить, я попадал в ситуации, о которых не хотелось бы вспоминать.

Теперь мне надо было самому броситься в этот поток, покинув спящую, улыбающуюся Джоан, которая была рада от сознания того, что проснется у меня под боком. Я должен был отказаться от счастья этого вечера, праздничной атмосферы уютного жилища, взять свой чемодан и уйти. В холодный Нью-Йорк, город в сердце вражеской страны. Да я и сам был врагом для людей, праздновавших Рождество, шпионом страны, которая фактически проиграла войну.

Я подумал было разбудить Джоан и все ей объяснить. Я был уверен, что она на меня не донесет. Но это будет ее погибелью, так как ее привлекут к ответственности за укрывательство немецкого шпиона. Военный трибунал не признает никакой любви и не знает пощады. И она будет приговорена к смертной казни. Безумный, безжалостный патриотизм — чудовище, вскормленное войной, — не оставит ей никаких шансов.

Нет, этого делать нельзя, пока у меня есть хоть какая-то искорка благоразумия. Пока сохраняется чувство ответственности. Пока я ее люблю.

Она повернулась во сне. Лицо ее стало видно еще отчетливее. Света было достаточно, чтобы разглядеть ее черты, которые я старался запомнить, так как больше никогда не увижу ее! Я не имел права объяснить ей, почему ушел не попрощавшись, почему был вынужден так поступить и сделать ей больно. Она, скорее всего, не сможет этого понять. Увидев, что меня нет, она начнет плакать, ощущая неизбывную горечь в душе. Станет проклинать случай, сведший нас вместе, ненавидеть счастье, соединившее нас на несколько часов.

Нет, я не смогу этого сделать! Тихонько я подошел к ней поближе. Я должен остаться, сказал я себе. Надо послать все к черту и сохранить наше счастье. Война скоро кончится, практически даже закончилась. Я признаюсь ей, какую роль играл в этой войне. Она все поймет и говорить на эту тему больше не будет. Деньги у меня были. Я владел испанским языком и знал обычаи и нравы Южной Америки. Я знал, куда надо уехать, чтобы скрыться от преследования. Знал, где меня никто не будет искать. Она поедет вместе со мной. Нужно только выждать каких-то два-три дня, и тогда нам это удастся, мы укроемся в безопасном месте. Возможно, нам придется поехать раздельно. В этом случае Джоан ничем не будет рисковать. Я знал, как делаются такие дела, как следует пересекать границы и держать в узде свои нервы. Хоть раз в жизни моя работа сослужит мне хорошую службу.

Она и не подозревала, какая борьба шла в моей душе, какие сомнения ее терзали. Не знала она и того, что ее будущее неразрывно связано с моим прошлым.

Встав, я собрал свои вещи и достал чемодан из-под дивана, на котором она спала. Я надеялся, что от шороха она проснется и не заставит меня одного принимать трудное решение.

Но Джоан продолжала спать. Сквозь открытое окно в комнату проникли клочья тумана, и я закрыл его. Вынеся вещи в коридор, подумал, что надо бы написать ей хоть несколько слов. Но делать этого не стал и, еще раз обернувшись, направился к двери.

* * *

Я пренебрег даже простейшей осторожностью, так как мною овладело равнодушие. Уйдя от Джоан, я не мог уже здраво рассуждать и мыслить.

Остановив такси, поехал прямо в одну из гостиниц. Мне было безразлично, есть ли там сотрудники ФБР или нет и когда, наконец, задержат меня: сразу же или чуть погодя. Хотелось только, чтобы все это скорее закончилось.

Свой чемодан я поставил прямо около регистратуры. Достаточно было лишь его открыть, и доказательства моей преступной деятельности были бы налицо. Купив бутылку виски, отправился вместе с нею спать. На следующий день проделал то же самое.

Рождественские дни прошли. Я полностью позабыл, чему меня учили в агентурной школе. Возможно, если бы я вел себя «профессионально», со мной не произошло бы то, что произошло.

Я начал перепроверять сведения, полученные от Брауна, ни разу не обернувшись даже, чтобы выяснить, не следует ли кто за мной. Я был как бы в шорах, но посещал библиотеки и газетные архивы, беседовал с инженерами и рабочими, задавая незавуалированные вопросы.

Конечно, «Манхэттенский проект» был строго засекречен, но ни одна страна в мире не сможет скрыть работы по созданию атомной бомбы. И США не были тут исключением. Взять хотя бы уже то, что путь, который проделывал уран, добываемый на севере Канады и поступавший — правда, в меньших объемах — из Бельгийского Конго, можно было довольно легко проследить.

Для охлаждения атомного реактора необходимо огромное количество воды. На реке Колумбия был в связи с этим сооружен водоотвод. От меня не укрылось и то, что в Ок-Ридже, штат Теннесси, всего за несколько месяцев как из-под земли выросло огромное шестиэтажное заводское здание.

Не остались без проверки и полученные мною сведения об испытательных полетах, в ходе которой выяснилось, что с Тихого океана для этих целей были откомандированы два опытных офицера. Это были летчики с «Б-29», крупнейшего в то время американского стратегического бомбардировщика. В Аризоне они занимались на первый взгляд бесполезным делом, взмывая время от времени в воздух с макетом сверхтяжелой бомбы. Пилоты не имели ни малейшего представления, зачем они делают это.

Сжав зубы, я снова стал проявлять осторожность. Мое сообщение о том, что удалось мне разузнать, может предотвратить большую беду, если германское правительство будет своевременно оповещено о страшной опасности, нависшей над нашей страной. И если в Берлине поверят моему сообщению…

Я собрал передатчик, правда, не без труда. К семнадцати часам по нью-йоркскому времени к радиосвязи все было готово. Составив донесение, я увидел, что текст получился слишком уж длинным. Перечитав его несколько раз, убрал слов пятьдесят. После этого закодировал сообщение и заучил его наизусть. Написав шифровку на бумажке, сократил ее еще на целое предложение. Рассчитав, что радиосеанс потребует минут восемь или даже десять, я стал работать на ключе. Сможет ли ФБР запеленговать меня в Нью-Йорке? Считали ли там возможным, чтобы немецкие шпионы передавали отсюда свои сообщения?

На мои позывные через несколько минут пришел ответ. Я был снова совершенно спокоен, поскольку находился в родной стихии. Уложился в расчетное время и получил подтверждение, что мое сообщение дошло до адресата.

Первая часть задания была выполнена. Как в Берлине расценят мое сообщение? Не бросят ли его в корзину для мусора, как это не раз бывало с важными донесениями, которые мое начальство не осмеливалось докладывать Гитлеру? Или ему попросту не поверят? Или решат, что я проникся пацифистскими настроениями? А может, придут к заключению, что я передал какую-то чепуху, чтобы набить себе цену? Все это было бы в порядке вещей. И если бы случилось что-то подобное, я бы не удивился. Когда же война завершилась, я убедился, что был прав, строя пессимистические предположения.

* * *

Вторая часть моего задания заключалась в совершении диверсионных актов: я должен был создать боевую группу, которая с помощью взрывчатки вывела бы из строя наиболее важные производственные участки головного завода американской атомной промышленности. В Южной Америке в помощь мне были подготовлены люди. Имелись и деньги. Неизвестно было, однако, сколь надежны будущие мои соратники и многое ли могут сделать в сложившейся ситуации деньги. Я не исключал, что весь этот план был всего-навсего блефом.

К чему все это? — задавал я себе неоднократно вопрос. Что это даст? Действительно ли я обязан выполнять все, что предусмотрено планом операции? Почему бы не бросить ко всем чертям все дела, как уже сделали многие? И не только исполнители, но и руководители?

Согласно договоренности, на связь с доверенными лицами в Перу я должен был выйти, опубликовав объявление в одной из южноамериканских газет. Безобидный текст, содержания которого я уже не помню, стал бы для них приказом немедленно прибыть в Нью-Йорк.

И я опубликовал объявление.

В той же газете эти люди должны были поместить в свою очередь объявление, которое подтвердило бы, что все идет у них по плану. Чтобы не пропустить его, мне надо было ежедневно покупать эту газету. Продавалась же она лишь в нескольких крупных киосках города, где меня и поджидало злосчастье…

Последний день 1944 года начался для меня как обычно. В номере было жарко. Побрившись, я выпил в буфете чашечку кофе. Настроение было плохое, усугубившееся после того, как я покинул Джоан. У меня постоянно возникало желание вернуться к ней. Что она сейчас делает? Что она думает обо мне? Как перенесла то утро?

Я знал, где находится ее магазинчик мод, и несколько раз проходил мимо. Мне хотелось вновь встретиться с нею: ведь у меня не было даже ее фотокарточки. Я постоянно видел перед собой ее лицо, глаза и руки. От этого можно было сойти с ума.

В час дня я съел два бифштекса, поскольку вдруг почувствовал голод. Гарнир из жареной картошки был -великолепен. После этого купил несколько газет. Пропустив военные сообщения, стал читать речь Рузвельта. Мне он не нравился. Затем просмотрел криминальную хронику.

Неподалеку от ресторана, в котором пообедал, находился кинотеатр. Купив входной билет, стал смотреть кинофильм о Диком Западе. Он оказался длинным, неинтересным и скучным, так что через полчаса я покинул кинозал.

Я опять стал внимательно приглядываться к прохожим. И убедился, что за мной никто не следит. Нью-Йорк готовился к Новому году, который мне теперь придется отмечать в одиночку. Я не представлял еще где…

Шел я к площади Таймс, расположенной в самом сердце города. Погода была пасмурной.

На площади я застал несколько сот человек. Одни из них собирались повеселиться, другие просто слонялись, а третьи были заняты каким-либо делом. Справа от меня разместился газетный киоск, в котором продавалась требовавшаяся мне газета.

Сначала я прошел мимо киоска, что проделывал всякий раз, когда покупал там газеты. Около окошечка толпилось несколько покупателей — не менее четырех. Они клали по очереди свои центы на блюдце и брали что им нужно. Несколько человек, как и обычно, стояли возле стенда: всегда ведь находятся люди, с любопытством рассматривающие выставленные газеты и журналы.

Я прошел мимо киоска еще раз. За мной шли два подростка, которые, громко смеясь, обменивались впечатлениями о танцевальном вечере. Впереди на костылях ковылял инвалид в военной форме. У людей, попадавшихся ему навстречу, заметно менялось выражение лиц. Посреди площади непрерывным потоком двигались машины. Какая-то женщина уронила свой пакет. Я поднял его и вручил ей. Она с улыбкой поблагодарила меня.

Подойдя к киоску, я взглянул направо, затем налево. Вроде бы ничего подозрительного. Людей, стоявших по двое, поблизости видно не было. Их-то я и опасался.

Несколько секунд мне пришлось подождать. Во время этой вынужденной паузы я сделал вид, что рассматриваю заголовки газет, будто бы еще не решив, что купить. Взяв две, я попросил и южноамериканскую газету.

— Минуточку, сэр, — произнес продавец и стал рыться под прилавком, пока, наконец, не нашел нужную. — Их спрашивают очень редко, — пояснил он мне. — Если она нужна вам постоянно, я буду откладывать ее специально для вас.

— Я не местный, — ответил я, — однако спасибо за предложение.

За газеты вручил ему доллар.

— А у вас нет мелочи?

— К сожалению, нет.

Продавец дал мне сдачу — двадцать пять центов, педантично отсчитав их. Я небрежно положил их в левый верхний нагрудный карманчик пиджака. За эту глупую привычку мать всегда ругала меня.

Газеты нарочно сунул в карман пальто, положив южноамериканскую между двумя другими, чтобы ее не было видно. И пошел дальше. Какой-то мужчина, мимо которого я проходил, закурил сигарету, внимательно глядя на зажженную спичку. Мимо нас, громко распевая что-то, прошествовала группа молодых солдат.

— Минуточку, сэр, — произнес мужчина с сигаретой.

В этот момент, как по волшебству, около нас оказался еще один человек.

— Вы не Эдвард Грин?

— Нет, — ответил я. — Меня зовут Джек Миллер.

— Называйте себя как хотите, — сказал второй, только что подошедший мужчина. — Вы арестованы.

Хорошо зная свое дело, они тотчас же заключили меня в середину, так что пытаться бежать было бессмысленно. Со стороны все выглядело вполне пристойно, и поэтому никто из нескольких сотен людей, находившихся на площади, не обратил на нас никакого внимания.

— Меня зовут Нельсон, — произнес один из мужчин, плотный и коренастый парень с круглой головой и живыми глазами, показывая свой жетон. И добавил: — Здесь не место для беседы. Пройдемте с нами!

За газетным киоском было небольшое помещение, использовавшееся иногда сотрудниками ФБР. Туда-то мы и направились.

— Хотел бы я, наконец, знать, чего вы от меня хотите, — начал было я.

— Это я вам сейчас объясню, — сказал Нельсон с улыбкой, закуривая новую сигарету и показывая на своего коллегу. — Разрешите представить вам мистера Джилля, господин Грин.

— Я не Грин, черт бы вас побрал!

— Покажите свои документы.

Я достал удостоверение личности на имя Джека Миллера.

— Хорошие документы изготавливают у вас в Германии! — с одобрением бросил он.

И мне окончательно стало ясно, что я угодил в западню. Удивляло только то, что агенты ФБР не посадили меня сразу же в машину и не повезли в следственную тюрьму.

— Итак, мистер Миллер, — произнес Нельсон, — где вы проживаете?

— Я приехал из Чикаго.

— А где вы там живете?

Я назвал адрес, который заучил наизусть. Он его записал в блокнот.

— Как долго вы находитесь в Нью-Йорке?

— Десять дней, — ответил я.

— А что вы здесь делаете?

— Я здесь по делам.

— Так-так, — произнес он. — Ну конечно! Должен передать вам привет!

— От кого же?

— От Уильяма Колпоу, которого называют также Билли. Он ждет вас уже четырнадцать дней.

— Я такого не знаю.

Джилль подошел к телефону и набрал номер. Было занято. Выругавшись, он набрал снова. На этот раз ему повезло.

— Он у нас, — произнес он в трубку. — Приезжайте… Нет, можете быть спокойны, всякое недоразумение исключено.

Нельсон продолжал допрос:

— Я хочу вам кое-что сказать. Около пяти недель тому назад вы высадились в бухте Френчмен. Вас было двое. После этого вам удалось добраться до Бостона. И уже из Бостона вы попали в Нью-Йорк. В Нью-Йорке ваш друг украл у вас чемоданы. Но вы сумели вернуть их назад, разыскав свою кладь на Центральном вокзале, — просто невероятно, как ухитрились вы сделать это! В них находились порядочная сумма денег, бриллианты и передатчик. Готов поспорить, что вы успели уже передать в Германию сообщение. Да, мы уже давно ждем вас. Вы продержались удивительно долго. Дольше, чем ваши предшественники. И еще: работали вы практически без ошибок. — Достав «смит-и-вессон» последней модели и покрутив немного его в руке, он показал им на окно и продолжал: — Единственная ваша ошибка заключалась в том, что вы сразу же после высадки не вогнали Билли пулю в лоб. Любой американец только одобрил бы ваш поступок.

— В следующий раз так и сделаю, — пообещал я. Улыбнувшись, он похлопал меня по плечу:

— Отлично, что вы, наконец, стали рассуждать благоразумно.

Мне было ясно, что изображать из себя задержанного без всяких на то оснований американца было уже бессмысленно. Они арестовали Билли — и он меня предал. В этом уже не было никаких сомнений. То, что им было обо мне известно, я мог с легкостью подтвердить. Чего же они не знали, надо было во что бы то ни стало скрыть. Я подумал о Джоан, о Санти и Брауне, о доверенных людях в Южной Америке. Все они находились в большой опасности. Все они погибнут, стоит мне только открыть рот.

— Где вы размещаетесь в Нью-Йорке? Я помедлил с ответом.

— Если вы не скажете это сами, завтра же во всех газетах будет помещена ваша фотография. Можете заключить со мной пари, но завтра вечером мы будем уже знать ваш адрес. Поверьте мне.

— Хорошо, — сказал я. — Я остановился в гостинице «Пенсильвания», в номере 1559.

— Я рад, что вы ведете себя благоразумно. К сожалению, мне придется вас обыскать. Достаньте содержимое ваших карманов.

Я выложил все на стол: расческу, нож, два носовых платка, портмоне и несколько пачек долларов.

Джилль пересчитал деньги — более десяти тысяч долларов.

— Вы носите с собой большую сумму денег.

— Это старая моя привычка.

— Пожалуйста, проверьте ваши карманы, не забыли ли вы еще чего, — сказал Нельсон. — Если вы скроете что-то, я получу нагоняй.

— У меня ничего не осталось, кроме наручных часов.

— Пожалуйста, положите и их на стол.

Дверь в помещение открылась, и вошел мужчина среднего роста с интеллигентным лицом, внимательными глазами и небольшими усиками.

— Это наш шеф, — представил его Нельсон, — мистер Коннели, заместитель директора ФБР.

— Рад познакомиться с вами, сэр, — произнес я.

— Я тоже, — ответил он, улыбнувшись. — Хорошо, что вы сохранили чувство юмора. Оно вам еще пригодится.

Голос его звучал приятно. Впоследствии я слышал его целыми днями, даже неделями. Вопросы, которые он задавал, становились все неприятнее, но тон оставался по-прежнему дружеским.

Нельсон, присев в уголке, строчил отчет. Коннели подошел ко мне поближе.

— У меня к вам просьба, — проговорил он. — Мне хотелось бы осмотреть ваш гостиничный номер.

— Так поезжайте туда, — тотчас откликнулся я.

— Я не могу сделать этого без вашего разрешения.

— Вот этого я не понимаю, — промолвил я. — Ведь если я не дам такого разрешения, вы все равно произведете там обыск.

Он широко улыбнулся:

— Завтра — да, но не сегодня, так как ордер на обыск я не успею уже получить.

Эта почти педантичная корректность прозвучала столь странно, что я удивился. Впрочем, в последний год войны ФБР могло позволить себе соблюдение законов вплоть до последней буковки по отношению к противнику, даже шпиону.

— Поезжайте спокойно, — сказал я. — Вас наверняка обрадует то, что вы там обнаружите.

— В этом я не сомневаюсь. Коннели по телефону дал указание на проведение обыска в моем номере.

— Сейчас я покину вас ненадолго, — произнес он, вновь обращаясь ко мне. — Продолжим допрос в моем кабинете.

Выходя, он кивнул мне и своим сотрудникам.

— Мне очень неприятно, — проговорил Нельсон, — но мне нужна ваша рука.

Я протянул свою правую руку, и он защелкнул ее вместе с рукой Джилля наручниками.

— Таково предписание, — извинился он.

Мы направились к машине. Народу на площади стало еще больше. Наступал Новый год. На наши головы сыпалось конфетти. Люди смеялись, кричали, дурачились. Новый год должен был обязательно принести мир. Американцы отмечали его заранее. Они хлопали нас по плечам, счастливо улыбались, не замечая даже наручников. Год мира для них уже начался.

Для меня же наступал год моей смерти.

Нельсон сидел за рулем. Я с Джиллем находились на заднем сиденье.

— Сейчас не мешало бы выпить глоток виски, — заметил я.

— Я бы тоже не возражал, — поддержал меня Нельсон.

— Тогда разрешите пригласить вас обоих на рюмочку!

— Но вы же не пойдете в таком виде? — засмеялся Нельсон.

— Снимите на пару минут наручники. Я от вас не удеру!

— Я вам верю, — ответил Нельсон. — Но в моем кабинете тоже найдется чем смочить горло.

Коннели уже ждал нас. На нем был темный костюм и светлый галстук. Он производил впечатление энергичного, предприимчивого человека.

— Добро пожаловать! — поприветствовал он нас. — В голосе его прозвучала ирония, но не ненависть. — Вся Америка сейчас веселится, не подозревая даже, каких усилий нам стоило ваше задержание. В следующий раз не кладите мелочь в нагрудный карман. Ведь этим-то вы себя и выдали.

— Возьму на заметку, мистер Коннели, — отозвался я.

Он похлопал меня по плечу:

— Рад слышать это, дружище Гимпель. Стало быть, он знал и мое настоящее имя.

' — А где Билли? — поинтересовался я.

— Неподалеку. Вы по нему соскучились?

— Нисколечки.

— Вы мне нравитесь, — промолвил Коннели. — Но с вашим другом мне не хочется иметь дело. Вы должны были бы избавить нас от хлопот с ним. Теперь его остается только повесить. — Коннели протянул мне бокал виски. — Выпейте. Вам предстоит долгая ночь и не менее длинный день. Мы сейчас должны устроить вам перекрестный допрос, но обставим его по возможности непринужденнее.

Я подхватил его шутливый тон:

— Перекрестный допрос — очень приятное занятие. Время летит незаметно.

Из гостиницы «Пенсильвания» возвратились двое сотрудников. Они прихватили с собой все мое шпионское снаряжение: деньги, бриллианты, фотоаппараты, симпатические чернила, пистолеты и радиопередатчик с деталями к нему.

— У вас прекрасное собрание, — констатировал Коннели.

Он занял место за своим письменным столом. За его спиной висел вставленный в серебряную раму большой, чуть ли не в полный рост портрет президента Рузвельта. Краски немного потускнели, и в результате создавалось впечатление, что президент потеет. Я стал внимательно рассматривать картину, как вдруг мне показалось, будто Рузвельт подмигнул мне левым глазом.

Коннели повернулся к портрету и улыбнулся:

— Этот господин в курсе дела. Полчаса тому назад мистер Гувер сообщил ему обо всем. Мистер Гувер — директор ФБР. Это вам известно, не так ли? — Он дал мне сигарету и поднес огонь. — Вы не можете жаловаться на недостаток внимания к себе. Особый интерес, который вызываете вы у нас, объясняется, в частности, и тем обстоятельством, что ни одному немецкому агенту не удалось так долго продержаться в нашей стране, как вам.

Встав, он стал ходить по комнате.

— Еще глоток виски? — предложил он. Я кивнул.

— Вы не голодны?

— Я был бы не против перекусить.

— Скажите, что бы вы хотели, и получите, что пожелаете. И не только сегодня. Вы попали в хорошие руки. Когда поедите, мы продолжим разговор. А пока приятного аппетита!

Он подал знак одному из сотрудников, который вывел меня из служебного кабинета штаб-квартиры ФБР в помещение, оборудованное как вспомогательная камера.

— Принесите мне бифштекс с жареным картофелем, мороженое и фужер бургундского. И прихватите немного конфет и пару пачек сигарет.

— Будет сделано, — ответил фэбээровец и осторожно запер за собой дверь.

Присев на нары, я прислушался к разговору, который вели у двери вполголоса двое мужчин. Была уже ночь. На горизонте угадывались вспышки любительских фейерверков. Раздавались взрывы хлопушек, звуки стрельбы из картонных пушек и вой игрушечных сирен. Наступил Новый год.

«С Новым годом!» — поздравил я себя и ударил кулаком по лбу. Ожидая бифштекс, я то испытывал сострадание к самому себе, то насмехался над собой.

В конце концов, мне все равно, будут ли вежливо относиться ко мне или нет, перед тем как казнить. Как бы корректно ни шло расследование, конец был известен. Во всех странах мира за шпионаж во время войны полагалась смерть. Каждый агент это знает. Единственное средство сохранить себе жизнь — это не дать себя схватить.

От картофеля исходил ароматный запах, бифштекс был прожарен наполовину — как я любил, — но каждый кусок застревал у меня в горле. По всей видимости, наступила «третья ступень» таинственного метода допроса, которым славилось ФБР.

Я ел медленно, чтобы оттянуть время. Впрочем, меня и не торопили.

В дверь просунулась голова охранника.

— Вкусно? — спросил он.

— Отлично, — заверил я его.

Лакомясь мороженым, я вспомнил Джоан, увидел перед собой ее глаза, губы, лицо. У нее были заплаканные глаза с воспаленными веками. Она не понимала, почему я так поступил с ней. Она ничего не знала о шпионских делах. И слава Богу, что это так! Мне необходимо сконцентрировать все свое внимание, чтобы продумать, как мог бы я защитить ее, внушал я себе. Ее и Санти, Брауна и доверенных лиц в Южной Америке, которые, видимо, попытаются в самое ближайшее время пересечь границу Штатов…

Со мной же все уже было покончено. Меня предали и схватили. На этом и завершилась операция «Эльстер», осуществленная только наполовину. Конец ей был положен на площади Таймс, излюбленном месте жителей многомиллионного города.

Минут пять мистер Коннели, заместитель директора ФБР, мне еще даст. И я закурил сигарету…

Проклятая площадь Таймс! Вот и я стал ее жертвой. В архивах абвера она слывет нечистым местом. В 1941 году мы понесли на ней ощутимые потери. Я хорошо знал дело Остена и теперь вспомнил о нем, чтобы хотя бы несколько минут не думать о своей собственной судьбе.

Один из ведущих офицеров абвера, майор фон Остен получил в 1941 году задание организовать в Соединенных Штатах агентурную сеть. Было это еще до вступления Америки в войну. За несколько месяцев до Перл-Харбора. Майор выехал с испанским паспортом, в котором значился как Л идо, и попал в Штаты через Гонолулу и Сан-Франциско. Документы у него были отличные, а сам он обладал большим опытом агентурной работы. Никто ничего не заподозрил. И он прибыл в Нью-Йорк, не привлекая к себе внимания американских секретных служб.

В Нью-Йорке находилась резидентура немецкой разведки, возглавлявшаяся американцем — выходцем из Германии, фамилия которого начиналась на Л. Успехами он, однако, похвастаться не мог. Майор наведался в Нью-Йорк, чтобы, как принято говорить в таких случаях, подкрутить гайки.

Фон Остен был худощавым мужчиной высокого роста. По-английски он говорил с чисто американским акцентом. Мог много выпить и ругался бесподобно.

Фон Остен навестил Л. Резидент передал майору кое-какие чертежи, планы и список доверенных лиц. Фон Остен положил все это в коричневый портфель. Л. взял такси, и они с майором поехали по городу.

На площади Таймс светофор показал красный свет. Они воспользовались этим, чтобы выйти из машины. Расплатившись, Л. пошел первым, за ним следовал фон Остен. В это время светофор переключился на зеленый свет, и спортивная машина, за рулем которой сидел подвыпивший водитель, вылетела как стрела прямо на Остена. Тот отпрыгнул в сторону, но попал под «кадиллак».

Удар! Крик! Сразу же стали собираться любопытные.

Л. действовал молниеносно. Выхватив у фон Остена из рук портфель, он скрылся в толкучке. Увидевшие это люди сообщили о его странном поведении в полицию.

Майора повезли в больницу, но по дороге он умер. Проверив его документы, полиция заподозрила неладное.

Эта нелепая случайность обошлась абверу в четырнадцать арестованных агентов. Имея описание Л., ФБР объявило его розыск, и через некоторое время он также был схвачен. На перекрестном допросе Л. сломался.

Таким образом, в 1941 году на площади Таймс в ход войны вмешались машины.

Для меня эта история должна была бы послужить предупреждением, но этого, однако, не случилось.

* * *

— Когда вы будете готовы, — сообщил мне сотрудник ФБР, — мистер Коннели примет вас в своем кабинете.

— Я уже готов, — ответил я.

Идти до кабинета было недалеко. А там меня уже поджидали трое фэбээровцев.

— Усаживайтесь поудобнее, — сказал Коннели, — вам предстоит долгий разговор.

Сев, я достал сигарету. Коннели бросил мне спичечный коробок. Зажигалку у меня изъяли, подтяжки пришлось снять, из ботинок были вытащены шнурки, за ними последовал и галстук: меры для предотвращения попытки самоубийства одинаковы во всем мире.

— Вы немец? — спросил Коннели. — Да.

— Вы назвались Эдвардом Грином? — Да.

— В нашем городе вы появлялись и как Джек Миллер?

— Да.

— В Америку вы прибыли нелегально пять недель тому назад?

— Да.

— На немецкой подводной лодке? — Да.

— Как фамилия командира подводной лодки?

— Я этого не знаю.

Коннели кивнул и произнес с иронией:

— Вы не знаете или просто не хотите сказать?

— Я не знаю, — повторил я.

— Считайте, что мы вам не верим, — усмехнулся Нельсон.

— А это как вам будет угодно.

— Хорошо, — продолжил Коннели, — вы агент абвера?

— Так точно.

— Там вы и получили специальную подготовку? — Да.

— А где конкретно?

— Этого я вам не скажу.

— Допустим.

Коннели встал и начать ходить по комнате.

— Моя задача заключается в том, чтобы во всем разобраться, — проговорил он после небольшой паузы. — И это все. Обращение с вами у нас будет хорошее, мы — не гестапо. И вообще-то я понимаю, что вы не хотите предать своих товарищей. Просто я выполняю свой долг, как сотрудник ФБР. Сев, он закурил сигарету.

— Мы, американцы, любим произносить речи, вот и я сказал несколько слов.

— Не имею ничего против.

— Какие задачи были у вас в Америке? Я ответил молчанием.

— Будете ли вы отрицать, что намеревались собирать информацию об американском военном производстве?

— Нет, — ответил я.

— Вы знаете, что это называется шпионажем?

— Да.

— Стало быть, вы не отрицаете, что являетесь шпионом?

— Нет.

— Но вы не намерены сообщить нам, какую информацию вам удалось уже собрать?

— Встречали ли вы шпиона, который рассказал бы вам об этом? — задал я встречный вопрос Коннели.

— О, — улыбнулся он, — у нас побывало уже немало дилетантов.

— Но я-то не дилетант.

Коннели в ответ громко рассмеялся.

— Мне, собственно, нечего вам рассказывать, — продолжил я. — Моя судьба не слишком интересует ни меня, ни вас… Я прибыл в Америку с неким гражданином вашей страны, но это для вас не новость. Других участников в этой операции не было. Моя задача заключалась в том, чтобы выяснить возможности американской военной промышленности. Попытка моя не удалась. Если вы будете задавать мне вопросы, касающиеся меня лично, я готов на них ответить. Вам и самим известно, что агент — всего лишь винтик, маленькая часть большого механизма, о котором сам он не имеет почти никакого представления.

Коннели согласно кивнул и тут же возразил:

— Но вы — не обычный агент. Вы работали на Германию еще в Перу. Тогда вы не имели, правда, никакого опыта и являлись, по сути дела, любителем. После этого вы прошли специальную подготовку и служили Канарису. И видимо, работали неплохо, так как вас перевели в Главное управление имперской безопасности. А это учреждение входит в систему СС. Так что теперь вы — один из опаснейших шпионов. Могу привести несколько примеров вашей деятельности в Испании. Если такого человека посылают за океан, то на это должны быть особые причины.

Мы перебрасывались вежливыми замечаниями, говоря только то, что хотели. Да и допрос был, по сути дела, не допросом, а беседой. Но в этом-то и заключалась опасность. ФБР вначале всегда действовало «мягкими» методами. Но придет время и «жестких», вот только когда? Когда начнется применение шумов, очень громкой музыки, яркого света ламп, грубых криков и избиения? Когда мне станут угрожать расстрелом, держа пистолет у моего виска? Когда будут обещать свободу в обмен на признание? Когда перейдут к описанию подробностей казни? А может, попробуют и сексуальный метод?

Всему свое время. Сегодня, наверное, еще не будут особо жать на меня. Скорее всего, это начнется завтра. Мне предъявят фотокарточку матери и станут угрожать расправой над семьей. О таком я был наслышан и знал, что молча выдержать подобные моральные истязания очень трудно.

Фэбээровцы менялись через каждые десять минут. Появились новые лица. Некоторые из сотрудников выглядели грубыми и жестокими, но все пока говорили вежливо, не повышая голоса. Ну уж нет, на «мягкие» методы я им не попадусь…

Мне принесли чашечку кофе. От беспрестанного курения пальцы мои стали желтыми. Над Нью-Йорком опустился утренний туман. Громко звонили новогодние колокола. Город просыпался, на улицах загремели молочные бидоны. Продавцы газет выкрикивали утренние новости. Горожане желали друг другу счастливого Нового года. Сохранившие еще веру в Бога отправлялись в церкви. Перебравшие накануне закусывали селедочкой. Те, кому не надо было спешить на работу, отсыпались.

— Назовите имена своих доверенных лиц в Америке!

— Для каких целей вам понадобилась такая огромная сумма денег?

— Скажите, с кем вы здесь вели переговоры, тогда сможете выспаться в течение двух дней.

На завтрак мне дали ветчину с яйцами и чудесный кофе. На подносе лежала и пачка сигарет. Видимо, на мне решили пока не экономить.

Опять появились новые лица. В комнате стало жарко, и я снял пиджак и расстегнул ворот рубашки. Подбородок зарос щетиной. Лицо пощипывало, и я провел несколько раз по нему рукой.

— Ах, вы хотите умыться? — прервал допрос один из фэбээроцев. — Извините. Сделаем перерыв на полчасика.

Меня отвели в камеру.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

— Девять часов.

Допрос длился одиннадцать часов. Я был им сыт по горло.

Но вскоре он продолжился.

В двенадцать часов появился Коннели.

— Скажите, что бы вы хотели поесть. Мы закажем все в ресторане. Можете получить, что только не пожелаете. Вы, видимо, очень устали. Я с удовольствием отпустил бы вас на свободу, но, как вы понимаете, должен исполнять свой долг…

Если эти доброта и человечность были наигранными, то мистер Коннели был лучшим из актеров, которых я когда-либо видел. Мне было ясно, что все эти сотрудники ФБР, выглядевшие безучастными или же проявлявшими ко мне интерес, беседовавшие со мной чуть ли не доверительным тоном или рьяно ведшие допрос, относились ко мне со смешанным чувством смущения, сочувствия и отвращения. Так относятся обычно к человеку, которого через определенное время ожидает виселица. И мне предстояло с этим сталкиваться еще в течение долгих дней и недель.

Допрос не прерывался. Те же самые вопросы и те же ответы. Наступил вечер. Фэбээровцы не продвинулись ни на шаг. По лицу моему струился пот. Ноги затекли. Во рту было сухо, хотя я и пил постоянно кофе и кока-колу. Подошла ночь. Коннели уехал домой.

Что в это время происходило, так сказать, за кулисами, я узнал позже. В Белом доме в связи с моим задержанием состоялось внеочередное совещание. Было принято решение об укреплении обороны побережья. То обстоятельство, что немецкой подводной лодке удалось прорваться сквозь оцепление, вызвало бурную реакцию. Виновные лица должны были предстать перед трибуналом. Буквально все, что касалось нашей высадки и продвижения в глубь страны, подверглось тщательному анализу, людей, с которыми мы встречались или разговаривали о чем-то, разыскали. ФБР демонстрировало свои возможности…

Обед для нас двоих Коннели распорядился принести в его кабинет. Во время еды мы беседовали о наиболее правильном методе приготовления бифштекса. Вкусы наши совпадали. Был включен радиоприемник, передававший джазовую музыку. На трубе солировал Гарри Джеймс.

— Есть ли у вас какие-либо жалобы? — спросил Коннели.

— Да, собственно, нет.

— Выкурим еще по сигарете, — сказал он после обеда, встал из-за стола и выключил радио. — Если хотите, я пришлю вам врача.

— Я здоров как бык.

— Это замечательно. А вот моя жена попала в больницу, неожиданно заболев дифтерией, в двадцать четыре-то года. Детей пришлось отправить к дедушке с бабушкой.

— И сколько же у вас детей? — поинтересовался я.

— Двое — мальчик и девочка, — ответил Коннели, погасив сигарету.

В тот же момент дверь открылась и в кабинет вошли два человека. Допрос продолжился. Коннели сидел в глубине комнаты, положив ноги на письменный стол и крутя в руках невероятно длинную линейку. Время от времени я посматривал на него, чего он, казалось, не замечал. Он делал все, чтобы продемонстрировать свое безразличие к допросу.

Наступила полночь. Фэбээровцы сменились.

— Да, — произнес Коннели, — мы так и не узнали ничего нового к тому, что уже знали. Вы на редкость молчаливы, дорогой друг.

— Так ведь слово — серебро, а молчание — золото.

— Это немецкая пословица? — Да.

— Вы можете значительно облегчить жизнь себе и нам. Назовите только своих сообщников.

— Таковых у меня нет.

— Тогда придется ввести некоторые изменения в ход нашей беседы.

Дверь тут же отворилась.

В ней появился Билли. Бледный, небритый, с одутловатым лицом.

— Проходи же, — сказал Коснели и подтолкнул его вперед. — Пожми руку другу.

Билли остановился как вкопанный. В кабинете стояла тишина. Я закурил сигарету. Билли не произнес ни звука, не осмеливаясь даже посмотреть на меня. У него было такое тупое выражение лица, что мне на какой-то миг стало его жаль. Но это чувство тут же прошло.

— Так, — проговорил Коннели, — открывай рот, Билли! Расскажи нам еще раз все, что ты о нем знаешь.

Билли молчал. Один из фэбээровцев подтолкнул его ближе ко мне:

— Говори!

На лбу Билли виднелась шишка. С ним явно обращались не слишком-то любезно.

— Ты что, язык проглотил? — спросил Коннели.

— Вы же все знаете, — наконец выдавил из себя Билли, глядя по-прежнему на пол. — Он был в СС. Довольно важная шишка.

— Продолжай, Билли, — молвил Коннели. — Что ты знаешь еще?

— Он собирался взорвать ваши заводы, — произнес он заикаясь.

— Какие же?

Билли не ответил. Он стоял согнувшись и сжавшись. Его била нервная дрожь. Длинные, как у обезьяны, руки безвольно висели, волосы падали на лоб.

— Билли, — продолжил Коннели, — ты — настоящая свинья. Возвращайся в камеру. Хорошенького же компаньона вы себе подобрали, — заметил он затем, обратившись ко мне.

— Познание приходит лишь со временем, — отозвался я.

Допрос продолжался.

Так проходили дни и недели, пока наконец решением мой судьбы не занялся трибунал. Мне были выделены защитники, которые пытались отделить рассмотрение дела Колпоу от моего. Они аргументировали это тем, что я был солдатом. Колпоу же — предателем. Но их аргументы не возымели действия.

После окончания допросов в ФБР меня поместили в одиночную камеру Форт-Джей, штат Нью-Йорк, где я полностью вкусил всю «прелесть» пребывания в тюрьме. Камера напоминала ящик из проволоки, сквозь ячеи которого можно было просунуть лишь сигарету. Она была средних размеров — шесть шагов в длину — и сияла чистотой. На потолке день и ночь горела лампа в двести ватт. Спал я на походной кровати.

Я считался военнопленным, захваченным американской армией. В этой тюрьме, кроме меня, находились американские солдаты, заключенные в нее за непослушание, трусость и другие проступки, но я их видел очень редко. Охрана осуществлялась военной полицией. Охранники носили военную форму и соответствующие знаки различия. Один из них — капрал Келли — просовывал мне сигареты и следил за тем, чтобы никто не заметил, как я курю, поскольку это было запрещено.

— Мой брат сидит в плену у вас в Германии, — сказал он как-то. — Надеюсь, что и там найдется более или менее человечный охранник.

За последние годы я отвык от восприятия жестокостей войны, однако встреча с людьми, думавшими и действовавшими по-человечески, производила на меня умиротворяющее воздействие.

Я получал армейское питание. В меню нередко появлялся индюк с брусникой. Когда я впервые получил это блюдо, то испугался, восприняв его как символ предстоящей казни.

Я был гордостью Форт-Джей. Ежедневно меня навещали старшие офицеры. Три-четыре раза в день дверь камеры резко открывалась, охранник кричал: «Внимание!» — и я подхватывал штаны, так как поясной ремень, опять-таки по соображениям безопасности, мне был не положен. Все без исключения офицеры держались по отношению ко мне дружески и даже по-рыцарски. Они интересовались обращением со мной тюремного начальства, качеством пищи, спрашивали, нет ли у меня каких-либо пожеланий, которые, если таковые найдутся, обещали выполнить по мере своих возможностей.

Прошло довольно много времени, и я постепенно привык к хорошему обращению, не понимая, однако, как можно так относиться к противнику. Но отношение ко мне резко отличалось от обращения с моим напарником — иудой Билли Колпоу. Еще в ФБР я обратил внимание на то, что в присутствии Билли со мной обращались особенно дружелюбно. Так, например, меня спрашивали:

— Есть ли у вас, мистер Гимпель, какие-либо пожелания?

— Нет, — отвечал я.

— На что вы жалуетесь?

— Ни на что.

— Виски, к сожалению, я вам предложить не могу, но, может, приказать принести что-нибудь освежающее?

— Закажите кока-колу…

Однажды меня навестил какой-то полковник.

— Как долго разрешают вам гулять? — спросил он. Я посмотрел на него непонимающе.

— Вам ведь разрешают двигаться, мистер Гимпель?

— Только в пределах камеры, господин полковник.

Его лицо покраснело, и он приказал вызвать начальника охраны.

— Каждый заключенный имеет право дышать свежим воздухом, — накричал на него полковник. — Так почему же вы не выпускаете мистера Гимпеля из камеры?

— А как это сделать, сэр? — ответил капитан. — У меня строгое указание не давать ему встречаться с другими заключенными.

— Тогда не выпускайте в это время других, — сказал полковник. Предложив мне закурить и поднеся огонь к сигарете, он добавил: — Этих парней в общем-то и не жаль.

С тех пор с наступлением темноты я стал ежедневно совершать прогулки по громадному круглому тюремному двору, естественно, под присмотром охраны. Охранники мне неоднократно аплодировали, а повар интересовался, нравится ли мне то, что он готовит.

Среди заключенных находился бывший солист-трубач известного в то время американского джазового оркестра — Бенни Гудмен. Так он каждый вечер играл что-нибудь, к радости заключенных. Созывая их на вечернюю перекличку, тремолировал «Спокойной ночи, леди». Он был посажен за какой-то проступок и ожидал скорого освобождения. Охранники выполняли все его желания, будучи большими любителями музыки…

Примерно через три недели пребывания в Форт-Джей меня вызвали в комнату для посетителей. Там меня ожидали два майора — Чарльз Регин и Джон Хейни. Оба были еще не старыми людьми, стройными, образованными и дружелюбными. Они представились столь чопорно и вежливо, будто бы мы встретились, скажем, в берлинском «Вальдорфе» для деловой беседы.

— Если вы не возражаете, — сказал один из них, — мы готовы взять на себя вашу защиту в ходе судебного процесса.

— Премного вам благодарен, — ответил я. — Конечно же у меня нет никаких возражений.

— Нам известны ваши показания, — произнес Регин. — С юридической точки зрения в вашем деле нет ничего неясного.

— Понятно.

Присев за столик, мы закурили.

— Мы будем защищать вас всеми возможными средствами. Можем вас заверить, что суд не откажет вам в защите. Трибунал должен собраться уже в ближайшее время по личному распоряжению президента Рузвельта.

— А как вы оцениваете мои шансы?

Майор посмотрел мне прямо в глаза и ответил:

— С правовой точки зрения у вас их вообще нет. Это вы знаете не хуже меня. Думаю, что особых надежд возлагать не следует.

Я согласно кивнул.

— Тем не менее я считаю ваше дело не совсем безнадежным, — продолжил Регин. — Если Германия капитулирует, то это может спасти вам жизнь. Если же война еще не закончится, вас повесят. Короче говоря, ваша судьба зависит от того, что произойдет раньше: вынесение приговора или окончание войны. Сейчас уже ясно, что она продолжаться не может. Русские стоят на Одере, а наши войска — в Рурской области.

— Вы сообщили мне хорошие новости.

— Нам следует затягивать следствие, насколько это только возможно, — добавил Регин. — И я хотел бы сказать еще вот что: мы будем применять любые трюки, чтобы создать трудности для вынесения обвинения. А пока попытаемся оттянуть начало заседания трибунала. Мы еще не закончили знакомство с делом, на что потребуется не менее недели. Теперь слушайте внимательно.

Майор встал из-за стола и стал ходить по комнате взад и вперед. У него был здоровый цвет лица. На левой стороне груди виднелись орденские планки. Говорил он горячо, но негромко, подчеркивая свои слова жестами руки.

— Председательствующий задаст вам вопрос, признаете ли вы себя виновным. Если вы ответите утвердительно, то можете считать себя уже мертвым. Не беспокойтесь о показаниях, данных в ФБР! На суде их принимать во внимание вообще не будут. Ведите себя как хотите, по мне, хоть ткните в свою задницу пальцем, но скажите громко и решительно: «Не виновен».

Оба майора пожали мне руку и ушли. Это были известные в армии лица и лучшие адвокаты, которых я мог бы вообще найти. Они защищали меня искусно, словно и не принадлежали к народу, против которого действовал я, выступая в роли шпиона.

— Вам не повезло, — сказал мне во время первой нашей встречи майор Хейни, — что вас удалось схватить. Но в то же время и посчастливилось, поскольку вы предстанете перед американским судом. Представьте себе обратную ситуацию, что было бы, например, попади вы в руки Главного управления имперской безопасности.

Благожелательное отношение ко мне охранников, рыцарское поведение тюремного начальства и душеспасительные беседы не могли отвлечь меня от мысли, что дни мои сочтены.

Любой трибунал в мире приговорил бы меня, без сомнения, к смертной казни. И отклонить приговор было практически невозможно. От судьбы мне никак не уйти…

Вообще-то я мог подать прошение о помиловании на имя президента США. Но это была бы только порча бумаги. Президента звали Рузвельт, и само это имя служило надежной гарантией того, что мне на шею накинут петлю.

* * *

Если у человека остается три, а то и четыре недели жизни, то он старается отодвинуть мысль о конце на потом. Но по вечерам сознание неотвратимо фиксирует, что путь до могилы сократился еще на один день. А ведь до вынесения смертного приговора смерть представляется еще чем-то далеким. И что интересно еще, человека в преддверии смерти уже не трогают фразы о героизме и «смерти за отечество». И в этом нет ничего удивительного: ведь лица, внедряющие подобные вещи в сознание масс, сами-то не умирают…

Страх, ужас и отвращение все чаще охватывали меня. Я начинал считать ячеи проволочной сетки, насчитав их как-то раз десять тысяч. Пытаясь отвлечься таким образом, я тем не менее ощущал, как по спине поднимался озноб, во рту становилось сухо и на лбу выступал пот. Время от времени я принимался бегать по камере, днем и ночью ломал себе голову, размышляя о возможности побега и своих шансах ускользнуть «законным путем» из рук палача.

В дни, когда нервы мои были напряжены до предела, меня снова посетили несколько высших американских офицеров. Некий полковник и два майора вызвали меня в комнату для допросов. Полковник был высокого роста, имел широкие плечи и выглядел как самодовольный спортивный тренер. Один же из сопровождавших его майоров был небольшого роста, тщедушный, с бледным заостренным лицом, но с чертами фанатика. У второго лицо не выражало никаких эмоций, зато у него были пышные пшеничные усы. Я посмотрел внимательно на посетителей, будучи рад хоть какой-то смене обстановки.

Полковник поприветствовал меня обычной фразой:

— Как поживаете?

Затем предложил сесть и достал сигареты. Поблагодарив, я взял одну из пододвинутой мне пачки «Кэмел».

— Мы сейчас прямо из Вашингтона, — проговорил он. — Ехать пришлось довольно долго, но, возможно, небесполезно для вас.

Я слушал внимательно.

— Вы знаете, что вам предстоит?

— Это мне объясняют ежедневно не менее десятка раз.

Встав, он обошел стол. В толстых его пальцах торчала длинная сигара, и он пускал вверх под потолок сизые облачка табачного дыма.

— Мы являемся представителями управления стратегических служб. Вы, видимо, знаете, что это такое?

— Естественно, — ответил я, — мне приходилось встречаться с некоторыми вашими агентами.

Управление стратегических служб являлось военной разведывательной организацией Соединенных Штатов. Абвер сталкивался с ней не раз, и не всегда с успехом.

— Мы уполномочены сделать вам некое предложение… Решение можно принять и не сразу. А теперь слушайте внимательно. — Он продолжал стоять. — Кто, по вашему мнению, победит в войне?

Я промолчал.

— Так вот, — продолжил он покровительственно, — давайте отбросим на время все опасения и надежды. У вас на плечах не кочан капусты. Разве вы сомневаетесь, что выиграем войну мы?

— Нет.

— Правильно. У Германии нет уже никаких шансов.

— Вполне возможно.

— Это поистине так.

В разговор вмешался тщедушный майор:

— Я поделюсь с вами кое-какой информацией. Вчера на Берлин был совершен массированный налет. Из города бежали одиннадцать гауляйтеров[1]. Если хотите, могу назвать их имена. Немецкий народ, в особенности та часть его, которая не виновна в военных преступлениях, желает только одного — мира. Каждый день, на который сократится продолжительность войны, уменьшит пролитие крови. Речь в первую очередь идет о немецкой крови.

— Очевидно.

— Хорошо, что вы это осознаете. Полагаю, мы поймем друг друга.

— Что вам, собственно, от меня нужно? — спросил я.

— Вас повесят, — напомнил полковник.

— Это мне известно благодаря исключительно дружеской информации.

Возникла пауза. Я переводил взгляд с одного офицера на другого. На лице полковника читалось безразличие. Тщедушный майор смотрел в окно. Другой внимательно рассматривал пальцы своих тщательно ухоженных рук. У них было время. Мое же окончилось… А может, еще и нет?

— Вы можете поработать на нас, — проговорил наконец полковник.

Я молчал.

— Вы можете, например, сесть за рацию и сообщить в Германию сведения, в передаче которых мы заинтересованы.

— Стало быть, вы хотите меня перевербовать?

Когда на невидимом шпионском фронте кто-нибудь начинает работать против своего руководства, становясь, таким образом, агентом-двойником, то это на языке профессионалов означает, что его перевербовали.

— Называйте это как хотите, — сказал полковник.

— Так это же предательство!..

— Нет, — прервал меня полковник, — думаю, что это будет огромной услугой, которую вы окажете своему отечеству.

— Вы же этим спасете чьи-то жизни, — добавил один из майоров.

— Да заодно и свою голову, — буркнул другой. — Считаю, что данное обстоятельство не стоит оставлять без внимания.

Снова возникла пауза. Я напряженно размышлял. Предложение было заманчивым. Я чувствовал усталость, неимоверную усталость. Сейчас бы прилечь да соснуть. Искушение росло, становясь навязчивым, вкрадчивым и к тому же вполне осязаемым. На свободу, прочь из этой клетки! Чтобы не бояться больше ни камеры, ни судей, ни виселицы! Чтобы возвратиться к Джоан! Я думал денно и нощно о ней, ясно видел ее рядом с собой, но стоило мне только протянуть к ней руки, как она мгновенно исчезала…

Война явно шла к концу и для Германии была проиграна. Все усилия оказались напрасными. Кровь, пролитая в России, смерть солдат в Африке, гибель тысяч немцев во Франции — и все это во имя системы, тысячу раз заслужившей крах. То, что сейчас происходило в Германии, делалось лишь для того, чтобы руководящая клика могла еще на какое-то время оттянуть наказание. За последние недели у меня была возможность подумать о том, чего ранее я с какой-то тупой настойчивостью старался не замечать. Мне стало ясно, что в этой войне нельзя было служить Германии, не став подручным Гитлера. Но это я осознал слишком поздно. Сейчас я стал бы пособником американцев в борьбе против Гитлера, но не против Германии!

— Этого сделать я не смогу, — сказал я все же полковнику. — Представьте себе, что вы попали бы в плен к немцам. И вам предложили бы работать против Америки. Как бы вы поступили?

Он промолчал, потом произнес:

— Мы можем вас принудить к этому! Наступило тягостное молчание. Через некоторое время полковник продолжил разговор:

— Вам не надо сегодня же принимать окончательное решение. Завтра мы придем снова. Я бы посоветовал вам перейти к нам на службу. Пока мне еще не ясно, каким образом мы будем вас использовать. Может быть, вы смогли бы выступать по радио с обращениями к немецкому народу. Вы сами видели положение дел у нас, в Америке, и пришли к выводу, что Германия проиграет войну… Вы как раз подходите на роль человека, который должен объяснить это своим соотечественникам. После войны они будут вам за это благодарны. Если вы примете наше предложение, то станете свободным человеком, естественно с некоторыми ограничениями. После окончания войны вы сможете покинуть Америку или же остаться здесь. Все будет зависеть только от вашего решения. В трибунале вам конечно же появляться не придется. Американские газеты о вас ничего не знают. Понимаете ли вы это? Вместо немецкого шпиона Гимпеля будет немецкий диктор радиостанции союзников, которую мы намерены задействовать.

Прервав себя, он посмотрел мне в глаза. Оба майора также уставились на меня. Прошло несколько секунд. Тихо жужжал вентилятор. В помещении было жарко, так как американцы почему-то любили сильно натапливать свои дома. За окном послышался свист — смена караула. Потом прозвучали несколько тактов, сыгранных на трубе заключенным Бенни Гудменом. Затем раздался смех, за дверью послышались шаги, кто-то остановился, но тут же медленно удалился…

Трое офицеров все еще смотрели на меня. Во рту у меня стало сухо, и я несколько раз облизал языком губы. Я хотел что-то сказать, но не смог промолвить ни слова. Но это было и не важно, ибо то, что я хотел сказать, говорить не следовало. А мои возражения они уже слышали.

— Здесь чертовски жарко, — сказал один из майоров, открыл окно и выглянул во двор.

Из пачки, лежавшей на столе, я достал сигарету. Полковник дал мне огня и похлопал по плечу:

— Завтра в десять утра вы скажете о своем решении. Ваша судьба теперь в ваших собственных руках.

Я возвратился в свою камеру и бросился на кровать. Меня охватила смесь ненависти, страха, сострадания к себе и упрямства. Мне хотелось кричать и плакать, и я стал бессмысленно колотить кулаками по проволочной сетке камеры.

— Спокойно, парень! — воскликнул, смеясь, охранник. — Я знаю, что тебе требуется.

И он просунул мне сигарету.

Оба моих защитника в тот же день навестили меня. Я рассказал им о предложении управления стратегических служб. Они пожали плечами, но никакого совета мне не дали. Впоследствии майор Регин признался мне:

— От вас я и не ожидал ничего другого. Должен сказать, что стал бы защищать вас с меньшим желанием, если бы вы тогда проявили слабость. Для меня вы — солдат, и никто другой. Я ведь тоже солдат. Разница между нами лишь в цвете военной формы да в языке.

Между прочим, трюк моих защитников прошел, и им удалось оттянуть на неделю начало судебного разбирательства.

— По моим расчетам, — рассуждал Регин, — война должна закончиться в мае сорок пятого. Таким образом, мы не дотягиваем до нашей победы четыре недели. Как решить эту проблему, я не знаю. В общем, сами посудите. Слушание дела начнется шестого февраля и продлится не менее недели. Через четыре недели после вынесения приговора он будет утвержден. Это произойдет где-нибудь в конце второй недели апреля. Война же, считаю, окончится во вторую неделю мая. И эти-то вот остающиеся проклятые четыре недели могут оказаться для вас роковыми.

Я попал в довольно странное положение. Мой единственный шанс уцелеть состоял в скорейшей капитуляции моего отечества. И то, что я вынужден был рассчитывать на полное поражение собственной страны, было ужасно. А ведь мой брат погиб под Сталинградом, а отец был ранен в Первую мировую войну. И лучшие мои друзья, подобно миллионам других таких же немцев, как и они, пали как на Севере, так и на Востоке и Западе «за фюрера, народ и отечество». Правда, потом оказалось, что в последний момент самый главный виновник всего этого, которому народ должен был бы быть благодарен за «величие Германии», дезертировал в небытие…

Мои охранники делали все возможное, чтобы как-то подбодрить меня. Однако главным моим врагом оставались мои мысли. День и ночь я размышлял о том, что было сделано не так или упущено. Передо мной вставали видения, которые могли бы заинтересовать психиатра. Я то ехал в «кадиллаке», то купался в Майами, то целовал прекрасных женщин, заказывал у портных шикарные костюмы, угощался раками, расплачиваясь за них тысячедолларовыми купюрами. Я покупал драгоценности, пил шампанское и ел ложками черную икру, которую в общем-то не слишком и любил.

А вот передо мной появился отец.

Я ясно видел его изможденное, покрытое морщинами лицо, переживал вместе с ним его голод, страх перед бомбами, его тревогу обо мне: я был тем последним, что у него еще было. Он не имел ни малейшего представления, где я находился, и не мог знать, в каком положении я оказался.

Моему ведомству в Берлине конечно же все уже известно, но там и не подумают что-либо сообщать ему. Впоследствии мне рассказали, что, когда доктор С. из Главного управления имперской безопасности узнал о моем аресте, он долго чертыхался.

Тогда же было проведено совещание сотрудников ГУИБ, на котором зашел разговор о том, сломаюсь ли я в ФБР или нет. Большинство считали, что я должен выдержать. Они оказались правы. Мне удалось сохранить в тайне имена людей, работавших на нас в Америке. И дело тут было не только в моей стойкости, но и конечно же в исключительно гуманном обращении со мной в ФБР, где даже не была предпринята сколь-либо серьезная попытка выжать из меня нужную информацию.

Естественно, моя судьба не слишком взволновала моих коллег в Главном управлении имперской безопасности. Все они были заняты главным образом сами собой, собираясь бежать из Германии, например в ту же Испанию, где рассчитывали надежно укрыться. А один из них, преисполненный заботы о личном благополучии, воспользовался моими золотыми часами и некоторыми личными ценными вещами, оставленными мною там в сейфе перед отплытием к берегам США…

* * *

Дело мое по-прежнему держалось в секрете. Мне до сих пор непонятно, каким образом ФБР и армии удалось не допустить выхода на меня вездесущих газетчиков. Ни о какой истории Гимпеля нигде не было слышно. Но в правительственных кругах знали о нашей высадке с подводной лодки в бухте Френчмен. Президент Рузвельт лично распорядился провести судебное разбирательство моего дела в надлежащем порядке и осудить меня по всей строгости закона. Так что бывшему агенту абвера номер 146 была оказана высокая честь.

Приказ о судопроизводстве — подписал генерал Терри. Судьями были назначены полковники Клинтон Херольд, Латроп Бюллен и Джон Грир. В качестве присяжных заседателей в зале суда находились постоянно подполковник и три майора. Сторону обвинения представляли майор Роберт Керри и подполковник Кеннет Граф. Генеральный прокурор Соединенных Штатов, к которому все обращались «ваша милость», присутствовал на заседаниях трибунала в качестве наблюдателя и советника. Рядом с ним обычно сидел прокурор штата Нью-Йорк.

Судебные заседания проводились в одном из правительственных зданий Нью-Йорка, в котором располагалась штаб-квартира второго армейского командования. Меня привозили туда в закрытом автомобиле. В наручниках. Билли доставляли на другой машине, так как соблюдался принцип нашей изоляции друг от друга. Мы были не против, поскольку между нами давно уже пролегла полоса отчуждения.

Только теперь я заметил репортеров. Они не знали ничего по существу дела, но приготовления к судебному процессу от них не укрылись. С фотоаппаратами и телекамерами они пытались прорваться сквозь кордон военной полиции, но безуспешно.

Как только я вошел в здание, наручники с меня были сняты: перед судьями я должен был появиться как свободный гражданин. В коридорах было очень чисто. Да и само здание, недавно построенное, не выглядело мрачным. Зал заседаний находился на первом этаже. Он был не слишком большой, так что свободных мест там не осталось. Публика в основном состояла из морских и армейских офицеров. Их присутствие здесь было вполне объяснимо: ведь армия и флот пытались переложить друг на друга вину за мою прошедшую столь удачно высадку с подводной лодки. Среди многих свидетелей, приглашенных на судебное заседание, находились и старшие офицеры береговой охраны, выходившие для дачи показаний с сильно покрасневшими лицами.

В судебный зал впервые я был введен 6 февраля ровно в девять часов утра. По обе стороны от меня шествовали военные полицейские, подобранные из числа награжденных за боевые подвиги орденами и медалями (их присутствие объяснялось в значительной мере тем обстоятельством, что все американские суды стараются произвести наибольший эффект на общественность, разыгрывая самые настоящие представления). На столе председательствующего лежал огромный деревянный молоток. Над столом развевался американский национальный звездный флаг. С висевшего на стене портрета, заключенного в деревянную раму, на меня взирал безучастно президент Рузвельт.

Все сразу же уставились на меня. Я сел на скамью между своими защитниками, кивнувшими мне ободряюще. Через минуту в зал был введен Билли, встреченный публикой враждебно, с шушуканьем.

Перед началом заседания все, кто находился в зале — судьи, представители обвинения и защиты, присяжные заседатели и публика, — встали для принятия присяги о сохранении в тайне всех подробностей данного процесса.

Председательствующий, полковник Клинтон Херольд, бывший, как и все члены суда, в военной форме, взял деревянный молоток и трижды ударил им торжественно о крышку стола. Он был высокого роста, подтянут, несмотря на седые волосы, и имел здоровый цвет лица. Говорил он медленно, обдумывая каждое слово и исключительно четко выражая свои мысли. Смотрелся полковник не хуже любого кандидата в президенты, выступавшего по телевидению.

— Заседание считаю открытым! — объявил он.

Обвинитель, майор Керри, тут же вскочил со своего стула. Майор был небольшого роста, черноволосым, с бледным напряженным лицом и темными жесткими глазами. Он говорил отчетливо и убедительно. Естественно, армия выставила своего лучшего обвинителя.

Утром мой охранник сказал:

— Будьте осторожны с Керри: парень этот чертовски опасен.

С майором я уже встречался. Согласно протоколу, он должен был предъявить мне наедине обвинительное заключение в письменном виде и объявить о моем предании суду. А выслушать его я должен был как свободный гражданин. Поэтому наручники с меня были сняты. Мне бросилось тогда в глаза, что он держал свою правую руку за спиной. Я решил, что после ранения на фронте у него выработалась привычка прятать задетую пулей руку. Позже, однако, узнал, что в руке у него был снятый с предохранителя пистолет. Поскольку в обвинительном заключении говорилось обо мне как о весьма опасном немецком шпионе, он посчитал такую меру предосторожности нелишней…

— Если высокий суд не возражает, — начал Керри, явно играя на публику, — то я приступлю к изложению обвинения. Дело называется «Соединенные Штаты Америки против Эриха Гимпеля и Уильяма Колпоу».

— Мы слушаем вас! — произнес председательствующий.

Майор принял картинную позу, голос его зазвучал на более высоких нотах. Сразу было видно, что этот человек уже сотни раз стоял перед судом. Я же впервые оказался на скамье подсудимых и страшился не только приговора, но и самого судебного процесса.

Я внимательно рассматривал членов суда, переводя взгляд с одного на другого и ощущая при этом, что между ними и мной находится невидимая, но непреодолимая преграда.

— Заключенные Эрих Гимпель и Уильям Колпоу, — продолжил Керри, — являясь врагами Соединенных Штатов и действуя по заданию руководства Германской империи, ведущей с нами войну, в ноябре 1944 года проникли в штатском и тайно сквозь американскую береговую охрану на территорию США с целью шпионажа в нашей стране и осуществления других видов подрывной деятельности. Обвинение готово представить необходимые доказательства.

Произнеся это, Керри не спеша сел на свое место, откинулся на спинку стула и стал перелистывать документы и записи, демонстрируя явную скуку. Председательствующий посмотрел на него. Обвинитель снова встал, сделал несколько шагов в мою сторону и, глядя на меня, повысил голос:

— Сейчас я задаю вопрос обвиняемому Эриху Гимпелю, признает ли он себя виновным?

Я встал, но один из моих защитников, майор Хейни, вмешался и сказал, обращаясь к председательствующему:

— Перед началом судебного процесса я как защитник мистера Гимпеля хотел бы сделать одно заявление.

— Пожалуйста, — разрешил тот.

Хейни выдержал небольшую паузу, затем произнес:

— Высокий суд, вы рассматриваете здесь дело двух человек, один из которых — немец, а другой — американец. Германия и Америка, будучи заклятыми врагами, находятся в состоянии войны друг с другом. Защита придерживается мнения, что негоже судить вместе предателя своей страны Колпоу и немецкого патриота. Каждому в этом зале известно, что Колпоу — самый презренный из американцев, когда-либо представавших перед судом. Защита опасается, что справедливое возмущение в отношении поступка Колпоу может автоматически перенестись на нашего подзащитного, на деяния которого следует смотреть другими глазами.

Председательствующий прервал его:

— Следовательно, вы хотите, чтобы мы вели расследование двух различных дел?

— Именно это я имел в виду, — ответил Хейни. Кёрри тут же попытался отклонить предложение

Хейни, приводя различные юридические аргументы. Члены суда явно колебались. Разразилась ожесточенная юридическая перепалка, длившаяся целых два часа. Половину из сказанного я так и не понял. Мои защитники утверждали, что в результате раздельного рассмотрения двух дел — моего и Колпоу — вместо того, чтобы смешивать их, судебный процесс намного упростится, обвинение же говорило об обратном. В заключение судейская коллегия удалилась на час на совещание…

Председательствующий вновь ударил молотком по столу и объявил:

— Ходатайство защиты обвиняемого Гимпеля отклонено. — Затем обратился к майору Керри: — Продолжайте.

Майор снова подошел ко мне:

— Я спрашиваю обвиняемого Гимпеля, как он относится к предъявляемому ему обвинению.

Я встал. Меня охватило странное чувство, когда на меня вдруг уставились сотни глаз. Мало разбираясь в юридической казуистике, я поступил, как мне советовали мои защитники. Мне подумалось только, не странно ли прозвучит мое заявление о невиновности, тогда как в ходе предварительного расследования я признался, что прибыл в Америку с важным шпионским заданием. Попытавшись скрыть дрожь в голосе, я произнес, глядя прямо перед собой:

— Я не считаю себя виновным.

Такой же вопрос был задан Колпоу. Он в свою очередь также ответил, что невиновен.

Керри начал обосновывать каждый из пунктов обвинения. Он похвалил ФБР за проделанную этим ведомством кропотливую работу, в ходе которой его сотрудникам удалось проследить буквально каждый наш шаг на американской земле. Кроме того, фэбээровцы выяснили подробности нашей предыдущей деятельности, описав, в частности, путь, проделанный Билли из Бостона в Берлин. Майор смог даже назвать имена немецких чиновников, с которыми встречался перебежчик. Предъявив отзывы из Морской академии, он доказал, что бывший морской кадет поддерживал коллаборационистские связи с немецкими дипломатическими миссиями на территории США. Что же касается меня, то рассказ майора Керри содержал как действительное, так и вымышленное, завышенное и заниженное. Тем не менее было удивительно, с какой тщательностью Федеральным бюро расследований были собраны сведения о моем прошлом.

Обед прошел с опозданием. Председательствующий прервал заседание всего на час, и оно возобновилось в шестнадцать часов. Обвинитель продолжил свою речь деловито и без эмоций, подобно школьному учителю, рассказывавшему, скажем, о битве в Тевтобургском лесу. Я даже не понимал, почему мне охарактеризовали его как особо фанатичного и агрессивного человека. Но скоро мне стало ясно, что так оно и есть.

Закончив изложение наших биографий, Керри сказал:

— Высокий суд, я доложил подробности высадки обоих обвиняемых с подводной лодки на наш берег с целью осуществления подрывных действий, направленных против американского народа, проследил их путь через Портленд и Бостон до Нью-Йорка и каждый их шаг в Нью-Йорке. За дверью ждет целая армия свидетелей, и мы можем перейти к их допросу. Но прежде мне хотелось бы рассмотреть еще один вопрос.

Его кажущаяся сонливость и педантичная деловитость вдруг исчезли. Он сразу же превратился в холодного, энергичного и циничного человека. Голос его зазвенел, взгляд заскользил от обвиняемых к защитникам и затем обратился на судей и публику.

— Хочу довести до вашего сведения информацию о тех злодеяниях, которые были совершены обвиняемыми. Дело в том, что это только так кажется, будто им не удалось приступить к выполнению агентурных заданий.

Он сделал паузу, после которой голос его зазвучал еще громче и проникновенней, а глаза засверкали фанатичным блеском.

— Я утверждаю, что за появление этих людей на нашей земле заплатили своими жизнями сорок семь американских моряков. У меня имеется доказательство, что Гимпель передал по рации координаты сухогруза «Корнуэлис» командиру немецкой подводной лодки «U-1230», после чего тот торпедировал судно.

— Я протестую, — воскликнул мой защитник майор Хейни. — Этот случай не имеет никакого отношения к рассматриваемому обвинению.

— Это мы еще посмотрим, — возразил Керри.

— Протест отклонен, — заявил председательствующий. Откинувшись на спинку стула, он добавил вполголоса: — Суд не намерен каким-либо образом ограничивать обвинение, как и права защиты. Продолжайте, майор Керри.

По лицу Керри скользнула улыбка. Он был в своей стихии. Теперь, когда он слегка наклонился вперед, он и вовсе казался совсем маленьким и тщедушным. Но с этого самого момента обвинитель стал наносить удар за ударом решительно, безостановочно и безжалостно.

— Прошу пригласить в качестве свидетеля капитан-лейтенанта Франка Гордона.

Полковник согласно кивнул.

Мужчина, вышедший к свидетельскому подиуму, выглядел как типичный американский морской офицер. Он был среднего роста, крепкого телосложения, с обветренным загорелым лицом. На вопросы отвечал громко, по-военному, не глядя по сторонам..

— Господин капитан-лейтенант, — начал опрос Керри, — где вы проходите службу?

— В штабе войск, дислоцированных на Атлантическом побережье США.

— Чем вы там занимаетесь?

— Осуществлением контроля за прибрежным районом.

— Объясните это, пожалуйста, подробнее.

— В мою задачу входит организация патрулирования в указанном районе в соответствии с планом с применением как воздушных, так и морских средств.

— Следовательно, вы координируете свои действия и с авиацией?

— Так точно, сэр! Мы осуществляем охрану прибрежной зоны в тесном взаимодействии с военно-воздушными силами.

— В чем состоит военный аспект вашей задачи?

— При обнаружении врага мы должны нанести по нему удары и уничтожить его, с тем чтобы обеспечить безопасность морского судоходства.

Капитан-лейтенант произнес все это быстро и без всякого раздумья. Сразу же было видно, что он выучил назубок не один десяток инструкций.

Я еще не представлял, какую цель преследует майор Керри. О драме, произошедшей 3 декабря в открытом море, я ничего не слышал. Это был единственный пункт обвинения, к которому я не имел никакого отношения. Однако, по-видимому, обвинитель старался приписать его мне для оказания психологического воздействия на аудиторию.

— Выходит, противолодочная защита также входит в вашу компетенцию? — продолжал задавать вопросы Керри.

— Само собой разумеется, сэр, — подтвердил Гордон.

— Когда вы зарегистрировали последнее нападение подводных лодок противника на наши суда?

— Я протестую! — воскликнул мой защитник. — Это не относится к делу.

— Позвольте мне решать самому, каким образом доказывать выдвинутые обвинения, — резко возразил Керри.

Председательствующий в их перебранку не вмешивался, но, поскольку она затянулась, произнес наконец:

— Суд считает заданный вопрос обоснованным. Возражение отклоняется. Продолжайте, майор.

Керри провел языком по губам и протянул капитан-лейтенанту какую-то бумагу.

— Это доклад о торпедировании сухогруза «Корнуэлис». Вам знакома эта подпись?

— Так точно, сэр. Это подпись адмирала Феликса Джиго, командующего северной группой охраны побережья.

Майор молниеносно повернулся к председательствующему и положил документ на его стол.

— Представляю этот документ в качестве доказательства обвинения.

— Я решительно протестую! — крикнул Хейни.

— Почему? — спросил председательствующий.

— Обвинение постоянно отклоняется от рассматриваемого нами дела. Потопление сухогруза не имеет никакого отношения к предъявленному обвинению. Обвинитель пытается ссылкой на сорок семь погибших моряков с «Корнуэлиса» восстановить суд против моего подзащитного. Речь идет о сознательной травле, недостойной американского суда…

— Этот документ, — прервал его майор Керри, — подписан адмиралом. Я извлек его из целой кучи бумаг, поскольку он наиболее четко отражает суть дела и является неоспоримым доказательством того, что немецкой подводной лодкой — мы знаем, что это была «U-1230», — был торпедирован без всякого предупреждения шедший при полном освещении сухогруз. Я отклоняю сказанное моим оппонентом, будто бы доклад американского адмирала является попыткой травли.

Атмосфера в зале накалилась. Театральный прием майора Керри возымел свое действие. В ходе развернувшихся дебатов, пока еще не был решен вопрос о целесообразности или нецелесообразности рассмотрения этого документа, ему удалось довести до присутствовавших жуткие подробности гибели сорока семи моряков.

— Я настаиваю на своем протесте, — возвысил голос Хейни. — И считаю недопустимым рассматривать этот документ в качестве доказательства виновности подсудимого.

— Предоставьте судебной коллегии решать, допустимо это или нет, — резко перебил его председательствующий.

Тогда вскочил мой второй защитник, майор Регин, заявивший:

— У меня есть несколько вопросов к свидетелю. — Обратившись к тому, он сказал: — Господин капитан-лейтенант, я вижу в ваших руках портфель и могу предположить, что в нем находятся документы, относящиеся к гибели «Корнуэлиса».

— Да, это точно, — ответил офицер.

— Откройте портфель и положите перед собой эти документы, — продолжил Регин. — Возьмите официальное заключение о гибели сухогруза.

— Вот оно, сэр.

— Зачитайте, что в нем говорится о причине гибели корабля.

— «Судно, с наибольшей вероятностью, торпедировано вражеской подводной лодкой».

— А что значит «с наибольшей вероятностью»?

— Это значит, что командование не представляет себе другой причины.

— Но это еще не значит, что другой причины быть не могло, — произнес твердо майор Регин.

— Конечно нет.

— А каковой могла быть другая причина? — спросил Регин, не скрывая триумфа.

— Например, мина, сэр.

— Точно сказать, что это была мина, видимо, нельзя?

— Абсолютно.

— Хотел бы указать, что в этом оперативном районе вражеских мин быть не может, — вмешался Керри.

В своем рвении, сам не ведая того, он попался в ловушку моего защитника.

— А кто вам сказал, — повернулся к нему Регин, — что речь идет о вражеских минах? — Обратившись к свидетелю, он спросил: — Господин капитан-лейтенант, выставляет ли мины американское командование для защиты побережья?

— Выставляет, — ответил Гордон с неохотой.

— В таком случае не исключено, что «Корнуэлис» мог подорваться на собственной мине?

— Эта вероятность также не исключается.

— Благодарю вас, господин свидетель, — произнес Регин. Обратившись к председательствующему, он сделал поклон с улыбкой, которую не скрывал: — Предоставляю судебной коллегии сделать выводы из этого показания. Подчеркиваю еще раз, что считаю недостойной и не соответствующей американским традициям попытку обвинителя свалить вину за прискорбное для всех нас происшествие в текущей войне на подсудимого. Предлагаю исключить из рассмотрения трибуналом вопрос о «Корнуэлисе».

— Судебная коллегия примет соответствующее решение по данному вопросу. Заседание переносится на завтра, — объявил председательствующий.

* * *

Слушание дела, постоянно сопровождавшееся нервотрепкой, продолжалось еще довольно долго. Судебное разбирательство проводилось столь основательно, что у меня не оставалось никаких сомнений в отношении ожидаемого приговора. Схватки моих защитников с майором Керри длились часами, порой весьма успешно. Им, однако, приходилось защищать полностью безнадежное дело, хотя они и демонстрировали блестящие способности.

О моем деле заговорили газеты, но без комментариев. В первый же день заседания фоторепортеры, щелкавшие с азартом затворами своих камер, буквально «расстреляли» меня. Под одним из моих снимков стояла подпись: «Вражеский агент». Правда, никаких подробностей газетчики не знали.

Я не мог даже представить себе, какую роль сыграет появление в печати моей фотографии. Тем более, что в то время мне это было совершенно безразлично. И все же — кажется, на пятый день заседания — меня подстерегала полнейшая неожиданность…

Председательствующий, как и всегда, с величественным видом открыл заседание.

Был заслушан уже тридцатый свидетель. Это были все, кто по каким-либо причинам со мной сталкивался: первый таксист, вокзальный буфетчик, продавец газет, портье гостиниц, даже уборщицы.

В руке председательствующего появилась какая-то записка.

— В суд подана заявка еще от одной свидетельницы, — сказал он. — Она ждет за дверью. Мы можем ее заслушать.

— Не вижу в этом необходимости, — тут же заявил Керри.

— Защита придерживается мнения, что не должна быть упущена никакая возможность услышать что-либо новое, — возразил Регин.

— Тогда мы ее заслушаем, — решил полковник. Он дал знак здоровенному унтер-офицеру, стоявшему у двери. Тот вышел из зала. Присутствовавшие на заседании тут же стали вполголоса обмениваться мнениями. Так продолжалось с минуту.

Потом дверь медленно открылась. Я посмотрел в ту сторону лишь после того, как все повернули туда свои головы.

Когда я увидел свидетельницу, меня охватил страх. Мне захотелось вскочить и вытолкнуть ее из зала. Но остался сидеть как пригвожденный, понимая, что от меня уже ничего не зависит.

— Как вас зовут? — спросил председательствующий.

Свидетельница твердыми шагами подошла к нему. Высокая, стройная и красивая, она смотрела прямо перед собой. Проходя мимо меня, бросила в мою сторону лишь мимолетный взгляд, полный печали. У нее были длинные белокурые волосы. И она обладала присущей только одной в целом мире женщине манерой ходить, говорить и улыбаться. Это была Джоан.

— Меня зовут Джоан Кеннет, — произнесла она. — Я гражданка Соединенных Штатов Америки, проживаю в Нью-Йорке и являюсь владелицей небольшого модного магазинчика.

Она продиктовала свои данные для занесения в протокол.

— Вы знакомы с обвиняемым? — задал вопрос Керри.

— Да.

— Где вы с ним познакомились?

— На квартире одного друга.

— Когда?

— Шесть недель тому назад.

— Стало быть, вы знали, что он является немецким шпионом? — бросил майор Керри.

— Нет, — тихо ответила Джоан.

Керри обратился к председательствующему:

— Я не знаю, какую пользу может принести эта свидетельница нашему процессу.

Полковник промолчал в нерешительности.

— Зато я знаю, — раздался в наступившей тишине громкий голос Регина. — У меня есть несколько вопросов к мисс Кеннет, и я надеюсь, что мне будет разрешено задать их.

— Не возражаю, — буркнул полковник Херольд. Джоан, повернувшись, посмотрела на меня. Лицо ее было бледным. Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. Тогда она сделала беспомощное движение рукой, будто бы собираясь меня погладить. Она проигнорировала и всех членов судейской коллегии, уставившихся на нее отчужденно, и полный ненависти взгляд обвинителя.

— Почему вы заявили о своем желании выступить в качестве свидетельницы? — ненавязчиво спросил майор Регин.

— Я нахожусь с обвиняемым в близких отношениях.

— Как это следует понимать?

— Я люблю его, — ответила Джоан просто. Несколько секунд в зале было абсолютно тихо.

— Возможно, вас удивит, что я так говорю, — продолжила девушка, — хотя обвиняемый является врагом нашей страны. Я не знаю, каково было его задание… Во всем виновата война. И все, кто ведет ее, являются в то же время ее жертвами. Я женщина, а женщина знает мужчину намного лучше, чем мужчины.

Она немного помолчала. Говорить ей было трудно. Никто, кроме Регина, не поддержал ее, но ей, казалось, не нужна была никакая поддержка.

Я не мог оторвать от нее взгляда. До тех пор я следил за судебным процессом с каким-то равнодушием. Сейчас же меня начало лихорадить, и я стал ощущать боль, возбуждение и даже горловые спазмы. Мне хотелось закричать во весь голос: «Оставьте ее в покое! Скажите, чтобы она помолчала! Наши отношения касаются только нас двоих, и никому нет до этого никакого дела — ни суду, ни обвинению, ни защите! Можете меня повесить, но оставьте ее в покое!»

Я позабыл о времени и месте и ничего не видел и не слышал. Перед моими глазами все закружилось, и круговерть эта все ускорялась, обретя очертания фигур и лиц — злорадных, наглых, бесстыдных, а то и малодушных.

А в середине стояла Джоан, и все танцевало вокруг нее, каждый хотел ее схватить и затащить в грязь. Она же улыбалась и смотрела через эту карусель прямо мне в глаза. И вот я снова оказался рядом с ней, как тогда, в рождественскую ночь…

Тогда мы открыли окно, так как в помещении было очень жарко, и сидели рядышком. Я обнял ее. Туманный ночной воздух холодил наши лица. Мы не говорили ни слова, ибо знали, что именно могли бы сказать.

Я привлек ее к себе, и мы поцеловались. Становилось все жарче, все прекраснее. И вдруг все пропало — время, война, страх. Будущее и прошлое переплелись в настоящем — в том кратком миге, который принадлежал лишь нам двоим и которого не могли коснуться ни власти, ни государства, ни страны, ни война и ни суд.

— Мне кажется, что я знаю тебя уже давно, — сказала Джоан. — Я все время ждала тебя, только тебя, и заранее знала, как ты будешь выглядеть.

Я, позабыв обо всем на свете, смотрел только в ее глаза. Мы целовались. Однако счастье приносило боль…

Затем подошла ночь, лотом утро, и я убежал, стиснув зубы: все пропало отныне, ведь Джоан станет теперь ненавидеть меня.

Но она не возненавидела меня. Она все поняла, даже необъяснимое. Она знала, почему я ушел от нее. Мне, дураку, надо было бы не покидать ее, а вместе бежать куда глаза глядят — в счастье, которое не знает никаких границ, слез и войн!..

— Подсудимый — прежде всего человек, — прозвучал голос Джоан. — Он чувствует, думает и действует, как все люди… Я не знаю, каким его здесь представляют… Должна лишь сказать: может быть, он и совершил что-то, подлежащее наказанию, но нельзя забывать, что этот мужчина — все же человек. И что его любит женщина, являющаяся гражданкой этой страны.

В зале стояла полная тишина. Никто не произносил ни слова. Глаза всех присутствовавших были направлены на Джоан, на ее прекрасное лицо, ее волосы, стройную фигуру и изящное манто.

— Есть ли у вас какие-нибудь вопросы? — обратился председательствующий к майору Керри.

— Нет, — ответил тот.

— Желает ли защита что-нибудь уточнить? — задал вопрос полковник.

— Нет, — произнес быстро Регин.

Он посмотрел в зал. Все находились под влиянием сказанного Джоан, хотя по существу она ничего и не сказала. Надо отметить, что в американской юриспруденции чувство играет значительную роль. Скорбь по погибшим морякам «Корнуэлиса» была смягчена любовью юной американки.

— Можете идти, — отпустил полковник Джоан. Она помедлила секунду и еще раз посмотрела на меня. Взгляды наши встретились, губы ее плотно сжались. Затем она крепче ухватила свою сумочку и пошла к двери — спокойно, достойно и самоуверенно. Боль во мне нарастала с каждым ее шагом. Мне стало ясно, что потерял я навсегда и безвозвратно.

Для моей защиты появление Джоан явилось важнейшим психологическим фактором. Но что защитники могли знать обо мне и Джоан?..

* * *

Судебное заседание продолжалось. Казалось, ему не будет конца. Я с полнейшей апатией относился ко всему происходившему. В зале появлялись все новые свидетели, давали присягу, что-то говорили и уходили. Отлично от других прошла целая процессия представителей береговой охраны. Бледные, похожие на обвиняемых, эти свидетели робко входили в зал. Суд обошелся с ними весьма строго, резко высказавшись по каждому случаю невнимания или небрежности: ведь судьи и сами были военными людьми и хорошо разбирались в этих вопросах.

Появление пятнадцатилетнего «следопыта» Джонни Миллера в качестве свидетеля было похоже на сцену из какого-то спектакля. Парнишка, оказавшийся продувной бестией и выглядевший гораздо старше своих лет, рассказал, как он обнаружил наши следы и шел по ним до места высадки, а затем безуспешно пытался обратить на это внимание американских спецслужб. Может быть, мне так показалось, но у меня сложилось впечатление, что обвинитель и председательствующий слишком подробно опрашивали парня. К тому же полковник заявил тому:

— Ты проявил исключительную бдительность и даже мужество, мой мальчик. Думаю, что могу от имени всего американского народа выразить тебе благодарность за это. Во всяком случае, в тот день ты продемонстрировал большую ответственность за судьбы страны, нежели некоторые военнослужащие, включая и офицеров, долг которых — охранять отечество.

Заслушивание свидетелей и предъявление доказательств обвинения наконец закончилось. Шесть дней продолжалось перетягивание каната обвинением и защитой. То, что в конце концов одолело обвинение, было само собой разумеющимся…

На седьмой день проходили выступления обвинителя и защиты. Они, естественно, не внесли ничего нового. Разве только майор Керри, отказывавшийся в начале судебного процесса усматривать какие-либо различия в поведении и поступках Билли и меня, сменил тактику, явно рассчитывая на внешний эффект. Если в течение всех шести дней от него можно было слышать лишь издевки и насмешки, то напоследок он держался по-рыцарски. Ему было ясно, что меня он, как говорится, уложил на обе лопатки, и, видимо, посчитал нецелесообразным топтать ногами мой труп.

С заключительным словом выступил генеральный прокурор, мистер Том Кларк, присутствовавший на всех заседаниях в качестве наблюдателя и ни во что не вмешивавшийся:

— По обвиняемому Гимпелю мне особо говорить нечего. Он был у всех у нас на глазах. Несмотря на все его высказывания, я уверен: он прекрасно знал, что его ждет, когда покидал свою страну. Свое поведение он, видимо, оценивает так же, как и американский борец за свободу Натан Хейл[2], произнесший перед казнью: «Я сожалею, что у меня только одна жизнь, которую могу пожертвовать во благо своей страны». Совершенно иначе обстоит дело с Колпоу, лжецом, обманщиком и предателем. Сначала он предал свою страну, потом Германию, а затем и своего товарища Гимпеля. За это он заслуживает лишь веревки.

Суд удалился на совещание. Прошло еще сорок восемь часов, после чего меня снова вывели в зал. Стояла полная тишина, так как присутствовавшие знали, что должно произойти дальше.

И вот судейская коллегия появилась в зале. Все встали. Председательствующий вызвал меня, и я подошел к судейскому столу.

— Обвиняемый Гимпель, являясь председательствующим данной судейской коллегии, я обязан довести до вашего сведения приговор по вашему делу. По всем пунктам обвинения вы признаны виновным…

Встав и не глядя на меня, он произнес приговор — слова, которые я никогда не забуду:

— Смерть через повешение.

Приговор предписано было привести в исполнение на четвертый день. Веревка, подлежавшая наложению на мою шею, должна обязательно иметь тринадцать узлов, как это предписано. У меня оставалось еще девяносто шесть часов для раздумий. После этого навсегда окончатся ночные ужасы, ожидание в камере, горловые спазмы.

Я буквально бегал по своей камере взад и вперед. Часы и минуты давили на меня своей свинцовой тяжестью. Время то останавливалось, то неслось стремительно, усиливая страх перед смертью.

На лбу проступил пот, язык был абсолютно сухим, и я беспрестанно пил все без разбора, что только мне ни подавалось. Мне разрешалось все, что я только хотел. На меня смотрели кто застенчиво, кто с усмешкой, но почти все мне сочувствовали, хотя и по-своему.

Я был подобен выставочному экспонату. Прежде чем повесить, меня всем показывали, — по крайней мере тем, кто имел хорошие отношения с Форт-Джей и его комендантом. Днем я почти никогда не был один. Приходившие жали мне руку, рассказывали что-то, чего я не понимал, задавали различные вопросы, интересовались моим самочувствием, что звучало как издевка. Однако никакой насмешки в этом не было, то была лишь сила привычки.

Солнце вставало каждый день, как и прежде. В часе было все так же шестьдесят минут, а в минуте — шестьдесят секунд. Дети играли, их матери смеялись, а отцы зарабатывали деньги. Секретарши появлялись в своих бюро, обмениваясь вечерними впечатлениями. На плацах в казармах маршировали солдаты. В мире все шло своим обычным порядком, который был нарушен только для меня. Ведь пятого дня у меня уже не будет. Судебный процесс длился около пяти недель. Приговор был ясным и четким. Обжаловать его было нельзя. В конце заседания защитники пожали мне руку, а майор Регин сказал:

— Для меня было большой честью выступать в вашу защиту, мистер Гимпель.

Он дал мне сигарету и поднес огонь. На руках моих уже были наручники, которые успел надеть один из военной полиции секунд через двадцать после оглашения приговора. Наручники должны были теперь сопровождать меня до конца жизни.

— Вы великолепно держались на суде, — продолжил Регин. — Чего я не переношу, так это слишком чопорных или жеманных обвиняемых. Поверьте мне, я немало повидал на своем веку…

Я кивнул.

— Выше голову, — добавил майор, — по крайней мере, сколько это будет еще возможно. Приговор сегодня же будет направлен в Верховный суд. Но там проверят только, не были ли допущены какие-либо процессуальные нарушения. В нашем деле их, к сожалению, не было.

— Что еще?

— Есть еще возможность подать прошение на имя президента о помиловании.

— Но толку в этом, видимо, мало?

— Практически рассчитывать на успех не приходится, — ответил Регин. — По крайней мере, пока еще идет война. Хотя прошение о помиловании будет заключать в себе и нечто положительное: оно покажет, что вы — не закоренелый нацист… Многие осужденные могли бы спасти свою жизнь, не будь они слишком высокомерными в вопросе подачи прошения о помиловании.

— Подготовьте текст прошения, — предложил я и попытался улыбнуться. Не знаю, правда, насколько мне это удалось.

— Буду держать вас в курсе дела, — сказал Регин, — и навещать каждую неделю. Обязательно дайте мне знать, если у вас будут какие-либо замечания в вопросе обхождения с вами. В случае необходимости я могу немедленно вмешаться. — Он протянул мне руку. — Наручники я с удовольствием с вас бы снял, но этого сделать нельзя. Таково предписание.

Он ушел. Прошла неделя, потом вторая, затем третья и даже четвертая.

Но вот однажды утром ко мне пришел мужчина, который записал адрес моих ближайших родственников в Германии. Я знал, что это значило. Повар поинтересовался, какую пищу я желал бы получать в ближайшие дни. Это означало то же самое. Армейский священник просил уточнить, может ли он навестить меня. Я знал, что все это значило…

Я дал тому человеку адрес своего отца, но мне пришлось несколько секунд поразмыслить, где он жил: настолько далеко и безнадежно осталось все в прошлом.

Я ясно увидел отца перед собой, человека, от которого унаследовал фигуру, осанку, глаза, нос и стремление делать то, чего делать нельзя. Когда мне исполнилось три года, я оказался у гроба матери. Я ничего не понимал, так как был еще очень маленьким. Меня воспитал отец. Я рос рядом с ним, и между нами существовали само собой разумеющиеся молчаливые товарищеские отношения, обычно устанавливающиеся после ранней смерти матери между отцом и сыном. В детстве часто делал то, чего делать не следовало бы. Мы играли как-то на улице в футбол. Я ударил по воротам. Мяч же угодил прямо в витрину кондитерской. Молниеносно я выудил мяч, лежавший посреди осколков стекла, и убежал. За мной гналась хозяйка лавочки с метлой в руке.

Домой пришел на целых два часа позже обычного, не ожидая ничего хорошего. Когда я появился, отец уже оплатил ущерб.

— Ты, конечно, боишься? — спросил он меня.

— Да, — еле слышно признался я.

— Все это чепуха, — продолжил отец. — Ты думаешь, я в твои годы ничего не вытворял?

Что он теперь делает и думает ли обо мне? Он никогда меня не спрашивал, где и на кого я работал.

— Я этого даже и знать не хочу, — сказал он мне однажды. — Ты сам знаешь, что делаешь. У меня единственное желание — увидеть тебя после войны живым и здоровым.

После войны! После войны! Теперь этого «после» уже не будет…

Появился Джонни, мой охранник, и сунул мне зажженную сигарету сквозь проволочную ячейку.

— Кури, да побыстрее, — произнес он при этом. — Никогда не знаешь, кто к тебе может прийти.

Через минуту он крикнул:

— Эдвард, — меня все звали этим вымышленным именем, — все не так плохо, как может показаться.

— Хотелось бы верить в это, — ответил я.

— Я недавно прочитал одну книжку, — продолжил Джонни. — Ее написал школьный учитель. И речь в ней идет о войне Америки за независимость.

— Видимо, что-то интересное.

— Слушай внимательно, — добавил Джонни. — Одного парня приговорили к смертной казни. И повесили на дереве. Когда он уже стал болтаться на веревке, пришло помилование. Тогда веревку обрезали.

— Ты думаешь, что и со мной произойдет нечто подобное?

— Ну, это маловероятно, — сказал честно Джонни. — Я рассказываю эту историю по другой причине: парень ведь написал потом книгу о состоянии и самочувствии человека, которого вешают. Он утверждает, что сначала им овладевает ужасный страх, а потом вдруг все пропадает. На душе становится легко и спокойно, и возникает чувство, будто бы ты уже переселился в другой мир. Последние секунды намного прекраснее, чем обычно думают… Только потом, когда веревку перерезали и пытались привести его в сознание, он почувствовал ужасные боли.

Я старался дальше не слушать, о чем говорил Джонни. Он был глупым, но добродушным и безобидным человеком. Своими словами он явно пытался меня утешить. У него было молодое, открытое лицо. Один палец на левой руке был скрючен в результате какого-то происшествия здесь же, в Форт-Джей.

Джонни писал в письмах своим родным и знакомым обо мне. Я стал большим событием в его жизни. Положение это, однако, должно кончиться через девяносто шесть часов.

От такой мысли можно было сойти с ума.

В мою камеру вошел унтер-офицер, которого я ранее не видел, — тщедушный парень с крысиным лицом. Помятая форма буквально болталась на нем. Пожав мне руку, он посмотрел в окно. Маленькие темные его глаза так и бегали. Ростом он был мне до плеча.

— Вам чего-либо не хватает, мистер Гимпель? — спросил он.

— Да нет.

— Достаточно ли хороша пища?

— Вполне.

— Желаете закурить? — Да.

Я взял предложенную сигарету. Унтер-офицер разглядывал меня сбоку, оценивающе и деловито.

Закурив, я сделал несколько быстрых затяжек. «Шел бы ты к черту, — подумал я. — Теперь ты сможешь написать письмишко своей приятельнице».

Но он не уходил, а обошел меня кругом все с тем же оценивающим взглядом. Инстинктивно я почувствовал, что он чего-то от меня хочет, чего-то ужасного, жестокого и страшного.

— К сожалению, я не могу дать вам что-либо почитать, — продолжил он. — На этот счет имеется строжайшее предписание. Разве только Библию.

— У меня она уже есть.

— Тогда пока, — сказал он, протянул мне руку, не глядя на меня, и ушел.

— Эй! — воскликнул Джонни. — Ты знаешь, кто это был?

— Конечно нет.

— Это был палач, — взволнованно произнес он. — Он приходил, чтобы определить твой рост и вес для своих последующих действий. А ведь он тебя измерил, ты разве не заметил? У нас каждый, подлежащий повешению, получает собственную веревку. На этом не экономят.

Сказав это, он засмеялся, да так и не закрыл рот, говоря все, что думал. При этом постоянно просовывал мне очередные сигареты. Он был хотя и недалеким, но честным малым.

— Джонни, — спросил я, — сколько мне еще осталось жить?

— Этого я не знаю, — ответил он. — Точно это становится известно только в предстоящую ночь. Думаю, однако, что тебя возьмут пятнадцатого апреля. На этот счет я слышал какие-то разговоры.

В одиннадцать часов того же дня меня вызвали к коменданту и на короткое время сняли наручники.

— Мистер Гимпель, — произнес офицер, — я должен сообщить вам, что американский президент Рузвельт отклонил ваше прошение о помиловании. Теперь приговор в отношении вас может быть приведен в исполнение. Вы узнаете об этом за двенадцать часов до казни.

«У него маленький рот, прямой нос и круглая голова», — повторял я про себя, чтобы не потерять выдержки.

— Вы до сих пор вели себя как мужчина. Держитесь так и далее. Доброго дня!

Я возвратился в камеру. Снова один со своими мыслями.

А столь ли прекрасна эта жизнь? Может быть, даже лучше, что она скоро кончится?

В мире много банальных фраз, которые люди часто произносят, не задумываясь о их содержании. Одна из них засела в моей голове, и я повторял ее громко: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

Вскоре все станет в прошлом. Отсюда меня вынесут в простом деревянном гробу, — естественно, в анатомичку.

«Здесь вы видите, господа, печень, селезенку и желчный пузырь, — скажет какой-нибудь профессор, обращаясь к студентам-медикам. — Сердце абсолютно здоровое. По каким признакам вы можете это определить, студент Шустер?»

Никогда больше не увижу я, как цветет вишня, никогда не обниму женщину, не буду сидеть за рулем машины, не услышу трубу Луи Армстронга или тромбон Томми Дорси. Никогда больше… Никогда больше…

Передо мной прошли женщины, с которыми я был близок. Вот я стою на палубе корабля «Дротнингхольм» — это было в 1942 году, — а рядом со мной в легком летнем платьице — белокурая шведка Карен С. Ветер играл ее волосами.

— Я люблю тебя, — ответил я.

— Нет, ты меня не любишь. Я поцеловал ее:

— Немного позже, после войны. После войны! Какая бессмыслица…

А вот передо мной появилась Маргарет, маленькая, шикарная берлинка.

— Не будь глупцом, — сказала она, если мне не изменяет память, — оставайся. Не езжай в Америку: все говорят, что ты оттуда не возвратишься. Ты будешь сумасшедшим, если отправишься туда. И посмотри на этого Билли, на его обезьяньи руки, на его лживые бегающие глаза. Он тебя предаст, поверь мне. Женщина всегда чувствует такое. Оставайся в Германии — со мной.

На сколько сигналов судьбы я не обратил внимания!

Теперь же передо мной стояла Джоан, стройная, грациозная, высокого роста.

— У меня такое ощущение, будто я знаю тебя целую вечность, — произнесла она. — С тобой я знаю заранее, что ты скажешь, о чем ты думаешь. Мне кажется, что такие мужчины, как ты, всегда говорят то, что думают. А думают они правильно.

Она обняла меня рукой, и я посмотрел в ее глаза. Война в этот миг остановилась. Имел ли я право поцеловать ее, любить эту девушку? Мог ли я соединить ее жизнь с проклятием, связанным с моей шпионской деятельностью? Ведь от этого никуда не уйдешь.

Сердце не слушало голову. Мы смеялись, шептались, целовались. Это продолжалось несколько часов, а затем я ушел, должен был уйти…

Тянулись ли часы тогда столь же долго, как сейчас в камере, когда я ждал появления того унтер-офицера с крысиным лицом, который наложит мне на шею веревку с тринадцатью узлами, как предписано?

Бросившись на койку, я тут же вскочил снова.

Меня вновь одолевала потливость, во рту было сухо. «Только не думать об этом, — настраивал я сам себя, — надо отвлекаться. Думай о чем-нибудь другом, о том, что было хорошего в твоей жизни! Не думай о проклятой войне и неизбежном конце. А лучше всего не думай ни о чем!»

Мне невольно вспомнилась поговорка, ходившая по Главному управлению имперской безопасности: «Пусть думают лошади, у них большие головы».

Наступило утро. В десять часов Джонни был сменен. Его сменщик тут же угостил меня сигаретой. Интересно, что в Форт-Джей неукоснительно соблюдались все предписания, кроме курения. В этом вопросе каждый старался сделать исключение.

Солдат с кухни принес мне второй завтрак: настоящий зерновой кофе, выпечку из дрожжевого теста, сливочное масло и мармелад. Все это он поставил на небольшой столик.

— Ты должен хорошо покушать, — сказал он. — Без еды дело не пойдет. Вчера ты не съел и половины… Бери пример с других заключенных: они метут все под метелку.

— Мне не хочется.

— От этого лучше не станет, — заявил солдат. — С полным желудком и мир становится совсем другим. — Усмехнувшись, он добавил грубо, но добродушно: — Тебе нужно приличное походное питание.

Наплюй на все. Повар спрашивает, что тебе приготовить на завтра. Может, потушить гуся по-европейски с каштанами и пряностями?..

— Мне все это безразлично, — ответил я. — Мне ничего не надо, кроме покоя. Закрой, пожалуйста, дверь с другой стороны.

— Другие не столь капризничают, когда я их навещаю, — обиделся он.

— Других послезавтра не будут вешать.

— Это-то, конечно, так, — согласился солдат и вышел.

С четверть часа стояла полнейшая тишина. Я прилег на койку и попробовал уснуть, но безуспешно. Итак, у меня остаются сегодняшний, завтрашний и послезавтрашний дни, и это — все, считал я уже* в сотый раз. В пять часов утра за мной придут, предложат еще раз сигарету и снова зачитают приговор. На это времени уйдет совсем мало. Потом на меня наденут черную куртку с капюшоном, который я буду должен нахлобучить на голову, и поведут к месту казни. Вообще-то оно находилось за пределами тюрьмы: в самом Форт-Джей никого обычно не казнили, поскольку это была военная территория, а военные экзекуцией не занимались. Тех, кого ожидал электрический стул, доставляли в Синг-Синг. Я же был приговорен к повешению, следовательно, в Синг-Синг попасть не должен. Поэтому в порядке исключения все произойдет, по-видимому, здесь, в Форт-Джей, в связи с чем, как мне показалось, в его стенах стала ощущаться напряженность. Зачастили посетители, обо мне проявлялась особая забота. Я воспринимал все это как предвестие моей казни.

До этого вопросы смерти меня не занимали. Да и кто будет думать о смерти, будучи молодым и здоровым? Вот лет в семьдесят или восемьдесят, а то и позже… Когда человек становится старым и уставшим от жизни, когда пища не доставляет былого удовольствия, когда слабеет зрение и дрожат руки, тогда, видимо, и возникает мысль о вечном сне, который представляется уже не столь нежеланным. Однажды глаза закрываются, и человек больше не просыпается. Люди в таких случаях говорят: «Да, бедный Эрих… Он стал уже очень старым. И это, пожалуй, даже лучше для него».

Но я еще не стар, черт побери. И не хотел умирать. Я хотел жить, жить, как и другие! Как любой другой, кто молод и здоров.

Посмотрев в зеркало, увидел, что лицо мое стало бледнее и как бы меньше, но это было мое прежнее лицо. А ведь через несколько дней его не будет, всего через несколько дней. Остается девяносто шесть часов и несколько минут. Над воротами Форт-Джей будет, наверное, висеть плакат с надписью: «За шпионаж, саботаж и заговор против Соединенных Штатов Америки сегодня утром в 5 часов 13 минут повешен немецкий подданный Эрих Гимпель, он же Эдвард Грин. Смерть, по врачебному заключению, наступила через 70 секунд после экзекуции. Гимпель военным судом был признан виновным. Верховный суд Америки утвердил приговор о смертной казни. Прошение немецкого шпиона о помиловании было отклонено президентом США».

Джонни появился опять. Стало быть, уже двенадцать часов дня.

— Я снова пришел! — воскликнул он.

— Я это заметил, — ответил я.

На этот раз я был даже рад, что на дежурство заступил именно он. Его болтовня была гораздо лучше моих собственных мыслей. Я не мог ничего поделать, но на рассвете они всегда появлялись, мне приходилось думать о непостижимом. Довольно давно я посмотрел кинофильм о Мате Хари. Это была сплошная сентиментальщина с трагическим концом. Почти все зрители всхлипывали, я же смеялся. Кажется, Маргарет сидела рядом со мной. И у нее были влажные глаза.

На шпионке было темное платье. Лицо ее соответствовало трагизму повествования. На шее виднелся серебряный крест. Она поцеловала его и, сняв, подарила привратнице, которая расплакалась. В помещение вошел солдат в каске. Лицо молодого французского лейтенанта подергивалось.

«Я выполняю свой долг, мадам», — произнес он.

Те из зрителей, кто еще держался, теперь тоже разревелись. А я смеялся еще громче.

— Я не понимаю, почему ее должны казнить, — сказал я своей спутнице, — если она так благородна.

— Тише! — взволнованно шикнула какая-то женщина, сидевшая за мной.

Мату Хари повели по бесконечно длинному коридору. Ее показывали спереди, сзади и сбоку, давая крупным планом лицо. Оно было прекрасным, благородным, печальным и отрешенным.

Но вот коридор закончился, и вся группа вышла на большой двор. Из-за плотного тумана внезапно показалась команда солдат. На их лицах читалась печаль. Вот тебе на, подумалось мне, ведь солдаты занимаются с красивыми женщинами с большим удовольствием иными делами, нежели казнью. В этот момент раздался залп, и Мата Хари, упав, умерла медленно и фотогенично

А как умру я? Буду ли кричать? Буду ли пытаться освободиться от веревочной петли? Буду ли взывать о помощи? Останется ли время для фотогеничности и мужского презрения к смерти?

— Эй, Эдвард, — крикнул Джонни, — не желаешь ли поговорить со священником?

— Нет, — ответил я.

— Не будь таким глупцом, — продолжил он. — Это хороший парень, так что рекомендую.

На священнике была форма капитана. Он был высокого роста, худощав, с широкими плечами. В его фигуре было что-то от бейсболиста и наездника с аристократическими манерами, но никаких следов набожности. Он сразу же стал мне симпатичным, как только появился в камере.

— Вам предстоит тяжелое испытание, — начал он, ходя взад и вперед. — Мы можем поговорить об этом открыто: легче говорить о смерти, чем умереть. Поэтому вы имеете определенное преимущество по сравнению со мной.

— Хорошо сказано, капитан, — отозвался я.

— Капитан — это моя побочная профессии, так сказать, по совместительству, — произнес он, улыбаясь. — А так я священник. Военная форма для меня только маскировка.

— Вам не стоит маскироваться.

Мы пожали друг другу руки. Впервые за последние дни подавленность моя исчезла, и я даже забыл о том, что меня ожидает.

— Я не буду действовать вам на нервы, — сказал священник. — И не беспокойтесь, я не собираюсь читать вам проповедь. То, что на подходе, — исключительно ваше дело. Вы должны только быть к нему готовы. Мне хотелось бы лишь вам немного в этом помочь. — Посмотрев на кончики пальцев, добавил: — Мне-то легко об этом говорить, не правда ли?

— Но вы говорите хорошо, капитан.

Наш разговор перешел на бейсбол и детективные кинофильмы. Через час он собрался уходить, но я попросил его остаться.

Солдат из кухонной команды принес обед.

— Еще одну порцию, пожалуйста, — заказал я, улыбнувшись.

— Наконец-то он стал благоразумным, — пробормотал солдат.

Мы сели обедать вместе. Священник сказал мне, как его зовут и откуда он родом. Во время учебы в университете он действительно был в составе бейсбольной команды и пользовался среди студентов авторитетом. Он собирался стать инженером-машиностроителем.

— Почему же вы стали священником?

— Это довольно длинная история, — ответил он, — да и вы, наверное, в ней ничего не поймете. Тем более, что я никогда не входил в число друзей церкви.

— Ну и?..

— В том-то и штука, что несколько позже я им стал. Дело в том, что умерла моя маленькая сестренка, которую я очень любил. Я даже пропускал занятия в колледже, чтобы пойти с ней гулять… В свои пять лет она была настоящей маленькой леди, столь много шарма было в ней. Да что я могу вам сказать — вы просто не сможете себе это представить.

— Что же произошло?

— Она попала под грузовую автомашину, и случилось это семь лет тому назад. Тогда я чуть с ума не сошел. Родители наши давно уже умерли. Так что я был один с сестренкой. Ничто не могло утешить меня. Я до сих пор не знаю, как я тогда выжил. Прошли месяцы, даже годы, пока я не преодолел это состояние.

Слушая его рассказ, я уставился в пол, затем посмотрел на его лицо. Каждое слово, сказанное им, было правдивым, простым и убедительным. Встав, он стал ходить по камере. Лицо его, бывшее еще несколько мгновений назад застывшим, вновь оживилось.

— Видите ли, — продолжил он, — после всего этого я и стал священником. Собственно, только с той целью, чтобы как-то помочь людям, пережившим нечто ужасное, подобное тому, что пережил я сам. С ума сходить не обязательно.

— Да, — согласно проговорил я.

— А знаете, — добавил он, — одним из тех, кто не должен сходить с ума, являетесь вы.

— Думаю, с ума я не сойду, — сказал я. — Если же такое и произойдет, то никому от этого хуже не станет.

Он не ответил. Мы молча курили, сидя рядом на койке, так что наши плечи соприкасались.

— Вы когда-нибудь молились? — спросил он меня.

— Конечно. Правда, это было уже давно, когда я был еще ребенком. Позже я об этом как-то забыл.

— Такое происходит со многими, — молвил он. — Люди просто забывают об этом. Но иногда и вспоминают. — Поднявшись, он сказал: — Я приду завтра, если вы не возражаете и захотите меня видеть.

На прощанье мы пожали друг другу руки.

Молиться? Можно ли и надо ли было это делать?

Я попытался вспомнить, как тогда все было, когда, будучи еще мальчишкой, я попал в церковь. На мне был мой первый костюм — темно-синий — с длинными брюками, играл орган, священник нас благословил, от горящих свечей исходил запах, которого я более нигде не осязал…

Попытался вспомнить слова молитвы, но мне понадобилось довольно долгое время, пока некоторые из них пришли на память. Но и они никак не сходили с губ. И все же я попытался молиться.

«Отче наш, — сказал я про себя, — иже еси на небесех».

Слова эти я повторял снова и снова, механически, упрямо, пока они не обрели некий смысл.

Кто думал в то время о молитве? Главное управление имперской безопасности все отменило — Бога, небеса, творение Христа. Но вот смерть и конец жизни оно отменить не смогло. Смерти не было никакого дела до главного управления.

Время подошло уже к четырнадцати часам, и Джонни снова сменили. Сегодня почему-то было особенно неспокойно в тюремном здании Форт-Джей. Я постоянно слышал шарканье резиновых сапог в коридоре. Новый охранник вел себя исключительно корректно. Мне хотелось закурить, но у меня не было спичек. Я его окликнул, однако он не отозвался: видимо, боялся наказания.

Около пятнадцати часов ко мне зашел дежурный офицер.

— Всем ли вы довольны? — спросил он. — Пока да.

— Хорошо.

— Глоток виски не помешал бы, — сказал я.

— Это единственное, кроме свободы, чего я не могу вам дать… Может быть, чуть попозже зайдем ко мне в кабинет, — продолжил он после непродолжительного молчания, — там можно будет пропустить по единой. Сам знаю, как тяжко иногда бывает без рюмочки. — Он присел на мою койку. — Вы уже побеседовали со священником?

— Да.

— Это хорошо.

Кто-то пробежал по коридору. Послышались крики. Я попытался прислушаться, но так ничего и не понял.

Капитан недовольно встал. Какой-то солдат вбежал в камеру. У него было взволнованное лицо. Он хотел что-то сказать, но офицер подал ему знак, и они отошли в угол.

Я уже научился читать по губам и стал внимательно смотреть на обоих. Произошло что-то необычное, что-то особенное, выведшее из равновесия и рядовых охранников, и начальство Форт-Джей и внесшее сумятицу в привычный распорядок дня.

Посмотрев на губы солдата, мне показалось, что я в общем-то понял, что он сказал. Сказанное, однако, до меня не доходило.

— Умер Рузвельт, — произнес солдат. В этот момент вся Америка слышала: «Рузвельт скончался».

Хозяин Белого дома был мертв. Мертв! Скончался от кровоизлияния в мозг.

Капитан подошел ко мне и хлопнул по плечу.

— Вам повезло, — сказал он.

— Это почему же? — спросил я.

— Умер американский президент. Это означает, что в стране на четыре недели объявляется траур.

— А мне-то какая польза от этого?

— На время государственного траура смертная казнь откладывается.

Офицер ушел. Я не верил своим ушам. Потом до меня все же дошло: Франклин Делано Рузвельт оказал мне услугу…

То, что офицер был прав, я узнал утром того дня, на который была назначена моя казнь.

Ее перенесли.

* * *

Через несколько часов все американские радиостанции стали передавать траурные сообщения и музыку в связи с кончиной Франклина Делано Рузвельта. Слушая их, я некоторое время еще ничего не осознавал. Затем постепенно начал привыкать к мысли, что остался жив, что благодаря случаю не был повешен. Охранники поздравляли меня от души. Каждый стремился пожать мне руку. А какой-то унтер-офицер сказал смеясь:

— Живым ты нам больше нравишься, чем мертвым.

— И я себе тоже, — откликнулся я.

Никто не сердился на меня, что смерть Рузвельта я воспринимал лучше, чем свою собственную.

Четыре недели отсрочки. Уйма времени! Но вместе с тем не так уж и много. Война в Европе гигантскими шагами шла к своему концу. Можно было уже посчитать по пальцам, когда будет сброшена последняя бомба. Все ждали капитуляции Германии. Сколько времени еще остается до нее? Как долго? Несколько дней или недель? Мои защитники ожидали этого с надеждой. Надежда появилась и у меня, но вот как-то я встретил во дворе тюрьмы палача, и спокойствие мое кончилось…

Капитуляция Германии произошла все же, как говорится, своевременно.

Все поздравляли друг друга. Я с нетерпением ждал своего помилования. Но этого пока не происходило, однако и о казни разговор уже не шел. Казалось, обо мне вообще забыли.

Потом меня перевели в другую тюрьму. На американский лад меня в наручниках провезли через полстраны. Наручники были строго предписаны. Сопровождавшие меня военные сожалели об этом не менее трех раз за день. Часто происходили довольно странные сцены: прохожие с удивлением смотрели на меня, школьники бежали следом, многие останавливались.

Ехали мы в поезде дальнего следования из штата Нью-Йорк в Миссури через Пенсильванию, Огайо, Индиану и Иллинойс. В Сент-Луисе сошли с комфортабельного поезда и сделали остановку на несколько часов. Офицер сопровождения сказал:

— Я собираюсь навестить своих знакомых. Мне вы, естественно, не нужны. Поэтому на это время вы будете помещены в местную тюрьму.

— Отлично, — ответил я.

— Я не знаю, как там кормят, — продолжил он. — Думаю, нам лучше пообедать в каком-нибудь ресторане.

Мы направились в привокзальный ресторан. За всю свою жизнь мне не приходилось обедать в таких условиях. Боковая комната была занята каким-то певческим обществом, так что нам пришлось идти в общий большой зал.

Наручники с меня на этот раз сняли. Однако капитан не отказал себе в удовольствии устроить самое настоящее шоу по-американски. Вокруг стола стояли четыре здоровенных солдата военной полиции с автоматами в руках, направленными на мою тарелку. Выглядели они весьма воинственно. Сцена эта продолжалась все время, пока я расправлялся с бифштексом.

Сидевшие за соседним столом женщины, служащие американского вспомогательного корпуса, не спускали с меня глаз. Они, видимо, принимали меня за солдата, подвергшегося наказанию за какой-то проступок. Постоянно кричали моим охранникам «бе» и показывали им язык. Одна из них, рослая блондинка, подошла даже к сопровождавшему меня офицеру.

— Не придавайте себе важность, парни! — произнесла она весело. — Или вы действительно его боитесь?

Поскольку офицер никак на это не отреагировал, девицы продолжали над ним подтрунивать и дальше.

Когда я доел мороженое, меня на джипе доставили в местную тюрьму.

— Пару часов вы как-нибудь выдержите, — сказал мне капитан, перед тем как сдать меня моим новым стражам.

Меня принял здоровенный надзиратель. Во время церемонии приема я должен был положить руки на стол. Содержимое карманов было просмотрено и зарегистрировано. Имущество мое было невелико.

Над письменным столом дежурного охранника висел плакат, на котором большими буквами было написано:

«Если тебе что-либо не нравится, скажи нам, а если нравится, то — своим друзьям».

Прочитав написанное, я громко рассмеялся.

— Пожалуй, не стоит отправлять тебя в камеру, — произнес надзиратель, ставший намного приветливее, когда мы остались одни. — Ты выглядишь весьма прилично. Что такое ты натворил? Не хочешь ли есть?

— Нет, — ответил я.

— Скоро ты привыкнешь к нашей жратве, — прокомментировал он. — Когда ваш брат прибывает к нам, все не голодны. Когда же наступает час освобождения, то каждый ест за троих.

И все же на несколько часов я был помещен в камеру, пока меня не забрали оттуда. На машине мы отправились через Миссури в Канзас. В Ливенуорте меня сдали с рук на руки. Сопровождавшие меня охранники сердечно попрощались со мной.

Вначале меня поместили в крепостной каземат, с тем чтобы через несколько дней передать в тюрьму для гражданских лиц. Когда я еще находился в каземате, мне пришлось помимо своей воли повстречаться со смертью.

Были казнены пятеро немецких солдат — только потому, что они отказались подать американскому президенту прошение о помиловании.

Они были военнопленными. В их лагере образовались две противоположные партии. Одна сотрудничала с американцами, другая же работала против них. Начались доносы и предательства.

Случилось так, что доносчик потерял свое подметное письмо. Предателя теперь знали. Произошел стихийный бунт, во время которого его линчевали. Руководство лагеря отправило в тюрьму пять человек, подозревавшихся в совершении этого акта насилия. Были ли они действительно виновны, не знал никто. Во всяком случае, как водится, были найдены козлы отпущения. За убийство товарища они были приговорены к смертной казни. Приговор этот мог быть отменен, если бы они подали прошение о помиловании. Один из пятерых, закоренелый фанатик, однако, заявил:

— Немецкий солдат считает ниже своего достоинства подавать прошение о помиловании американскому президенту.

Никакие просьбы, угрозы, аргументы не подействовали на пятерых кандидатов в смертники. И они были повешены. За несколько часов до их последнего пути я видел упрямцев с бледными, перекошенными от ненависти лицами. То были последние жертвы войны…

* * *

В гражданской тюрьме Ливенуорта содержалось более двух тысяч четырехсот заключенных. Я получил номер 62 098 и находился теперь в обществе, в котором мне предстояло провести, как оказалось потом, последующие десять лет: среди убийц, сутенеров, громил и банковских грабителей. Каждый из них имел целый список «дел», коим и гордился. В тюрьме неукоснительно соблюдалась «табель о рангах». Самыми уважаемыми были банковские грабители. Убийцы слыли аутсайдерами. Воры считались мелкой рыбешкой. Громил уважали, сутенеров же не переносили.

Шпионам в тюремном регистре определенного места отведено не было: о них судили по поведению. Подобное же положение занимали и американские коммунисты, находившиеся некоторое время вместе со мной в заключении. Постепенно нам удалось завоевать уважение среди заключенных. Но это было уже значительно позже.

Сначала я попал в карантинное отделение, в котором пробыл четыре недели. Полагаю, что карантин был изобретен самим дьяволом. Я-то думал, что речь идет о медико-санитарном мероприятии, на деле же там осуществлялось приобщение вновь прибывших к тюремным условиям: их муштровали, шлифовали и приучали к новой жизни — с порядковым номером, в полосатой арестантской одежде.

Надзиратели носили форму. Некоторые из них были людьми, большинство же — машинами. Мне надо было набираться опыта. Человек, принявший меня в карантинном отделении, не вызывал симпатий. Красномордый грубиян и дебошир, он постоянно кричал громче необходимого, употребляя нецензурные выражения. К счастью, его сменяли после шести часов несения им службы. Его напарник нравился мне больше, но и он не был столь добродушным, как можно было подумать, глядя на его лицо.

— Ага, — сказал он, — так тебя зовут Гимпель. Странное имя. А что ты натворил? Шпионаж?! Ну этим-то заниматься не следовало. Сам все скоро поймешь. Времени у тебя будет предостаточно.

Его прозвали Тыквой. Прозвища, кстати, были у всех надзирателей. Заключенные внимательно следили за их привычками, жестами, характерными особенностями, которые и отражались затем в прозвищах, коими они наделяли охранников. Некоторые надзиратели почти полностью подпадали под влияние заключенных. Тыква держался посредине. В карантинном отделении ему было значительно легче, чем его коллегам в основном здании: поскольку он имел дело с новичками, то мог опираться на предписанные строгости.

В отделении нас было двадцать человек, изолированных на время от остальных заключенных. Курс обучения начался на следующее утро — в своеобразном классе. На занятиях появился лично сам инспектор.

— Курение у нас запрещено, — заявил он. — Тот, кого уличат в этом, будет наказан.

Под наказанием подразумевалась одиночная камера. Тот, кто попадал в нее, лишался прогулки и сидел лишь на воде и хлебе.

— У нас, в карантине, не работают, — продолжил он. — Здесь не смеются, не ходят, а бегают. Когда с вами говорит надзиратель, необходимо стоять по стойке «смирно». Отвечать надо только «да» или «нет». За препирательство — наказание. За невежливое обращение — тоже, как и за проявление неаккуратности.

Он отбарабанил свое обращение к нам, которое произносил через каждые четыре недели вот уже в течение двадцати лет. Лицо у него было серое и узкое, ибо он страдал болезнью желудка. А таких надзирателей, вымещающих на других свои хвори, в тюрьмах не любят.

Однако он не кончил на этом знакомить нас с тюремным режимом.

— Вы имеете право посещать по воскресеньям церковь, — вновь зазвучал его голос. — Стрижка волос — один раз в месяц, душ — два раза в неделю. При хорошем поведении разрешается раз в неделю посещать кинозал. Но никаких криминальных и любовных фильмов: как совершаются преступления, вы и так знаете, а любовь вам здесь не нужна. Кто в последующем будет работать, станет зарабатывать деньги. В столовой можно покупать шоколад, кекс, конфеты, мыло для бритья и сигареты — две пачки сигарет в неделю: их вам вполне хватит.

Произнеся все это, он стал внимательно рассматривать нас — одного за другим.

— Не желающий слушать должен все прочувствовать, — произнес он затем. — Небритому — прямая дорога в одиночку. Кто не застегнет пуговицы на куртке, окажется там же. Одиночка всегда ждет вас: таких камер у нас предостаточно.

Некоторые из нас улыбались и даже смеялись во время этой его лекции. Но вскоре мы отучились смеяться. Взять хотя бы уборку коек. Края подушек надо было смачивать, чтобы они не теряли форму. По этому поводу имелась подробная инструкция. Да и вообще американская тюрьма имела чертовскую схожесть с немецкой казармой.

Мы должны были выучить наизусть наши права и обязанности.

— Что ты можешь потребовать? — спросил меня Тыква.

— Два лезвия для бритья в неделю.

— В месяц, рохля. А что еще?

— Наушники для радио.

— На какое время?

— До двадцати одного часа, сэр.

Тыква усмехнулся и сказал:

— Когда выйдешь на свободу, сможешь слушать сколько угодно. Но пока ты еще находишься здесь. И не забывай про одиночку. В ней очень тоскливо и ничего хорошего. Ну да ты еще сам в этом убедишься.

В столовую нас заводили последними. За столы мы должны были садиться молча и молча съедать поданное. Однажды из-за какого-то проявленного нами непослушания мы обязаны были залезть под столы. Жестяные тарелки наши полетели на пол вместе с содержимым. Замены нам никакой не дали. Поэтому я привык съедать мясо сразу же и от этой привычки не отвык до сих пор.

Заключенные вначале относились ко мне сдержанно: я был для них аутсайдером, хотя и имел, скорее всего, пожизненное заключение.

Но однажды мне все же удалось завоевать их симпатии. В течение двадцати четырех часов в Ливенуорте разговор шел только о совершенном мною «подвиге», после чего я был принят в сообщество стреляных воробьев.

Мы сидели в тот день в столовой, как обычно, каждый за закрепленным за ним местом за столом. Повар, из числа заключенных, проходил мимо нас, накладывая пищу поварешкой в миски. Он говорил по-немецки. Нагнувшись ко мне, прошептал:

— Под столом прикреплены две пачки сигарет. Не забудь забрать их.

Я подумал, что он решил пошутить. Нижняя поверхность крышек столов была гладкой, никаких выдвижных ящичков там не имелось. Я все же пошарил незаметно под столешницей. Оказалось, что повар умело воткнул туда вилку и к ней прикрепил сигареты. Я сунул их в карман. Но это мне не доставило особой радости, тем более что от моих сотоварищей, сидевших вместе со мной за столом, не ускользнуло, чем я занимался. Некоторое оживление, вызванное у них моим поступком, сразу же было подмечено надзирателями.

— Заканчивай! — завопил Крыса, один из самых нелюбимых наших надзирателей, и подал команду: — Встать!

Рывком мы повскакивали со своих мест. Согласно инструкции, по завершении «трапезы» заключенные должны были покидать столовую в определенном порядке. Когда подошла очередь нашего стола, мы молча направились к двери.

— Стой! — крикнул Крыса. — Руки вверх!

Проверки содержимого карманов у самого выхода из столовой я никак не ожидал. Все произошло молниеносно.

Я поднял руки вверх, зажав между пальцами две пачки сигарет.

Крыса стоял уже передо мной — маленький, лишь по плечи мне, и тщедушный. Глядя на меня с подозрением, он похлопал руками по моим карманам, затем недоверчиво полез внутрь, но ничего не нашел. Он покраснел как рак: ведь он здорово осрамился. Заключенные только ухмылялись.

Я все еще стоял с поднятыми руками, и каждый видел пачки сигарет, зажатые между пальцами. Их не видел только Крыса.

— Марш по камерам! — заорал надзиратель. — А ты чего ждешь? — обратился он ко мне. — Уматывай!

Я опустил руки, мгновенно сунув сигареты в карман, и побежал вон. Мой трюк вызвал у уголовников восхищение, и я был, так сказать, произведен в рыцари.

За время четырехнедельного пребывания в карантинном отделении я ни разу не попал в одиночку, был причислен к «порядочным» заключенным и переведен в основное здание тюрьмы, где «вкусил» обещанные льготы.

К моему удивлению, среди заключенных было много немцев. Большинство из них получили различные сроки заключения как строптивые военнопленные или же пособники абвера. Герман Ланг, например, будто бы передал Германии прибор прицельного бомбометания, — его вина, между прочим, до сих пор не доказана. Встретился я и с американцем немецкого происхождения, который, будучи охранником немецких военнопленных, допустил побег одного из них. В общем, в то время мне довелось познакомиться со многими редкими судьбами и типами людей.

Я оказался в камере, в которой якобы отбывал когда-то наказание мнимый полярный исследователь Кук, посаженный за попытку обмана. Он принимал поздравления как покоритель Северного полюса со всех концов мира до тех пор, пока не было установлено, что он там и не был. Америка не простила ему этого позора. И наказание он отбывал до самой своей смерти.

Судьба моя все еще не была определена. Формально я числился как приговоренный к смертной казни. Мои защитники направили новое прошение о помиловании мистеру Трумэну — преемнику Рузвельта. Собственно говоря, это было даже излишне, так как предшественник Трумэна отказал мне в помиловании.

Война в Европе закончилась несколько месяцев тому назад. Я за это время успел превратиться в опытного «лопаточника». Мне приходилось ежедневно перелопачивать целую гору угля, совершенно бесплатно. По воскресеньям был отдых. Поскольку справиться в одиночку с громадным количеством угля, потреблявшегося тюрьмой, было просто невозможно, в помощь мне выделили двух здоровенных, как медведи, негров: хотя белые и цветные даже за тюремной решеткой были отделены друг от друга, на тяжелых работах этих различий не делалось. Назначением на эту работу я был обязан начальнику тюрьмы, который почему-то меня невзлюбил.

В нарушение предписаний он не только не принял меня как положено, но и не проводил. Наше с ним расставание произошло через несколько лет при довольно странных обстоятельствах…

Заключенные, прежде всего немцы, относились ко мне по-товарищески. Сразу же после моего прибытия один бывший военнопленный вручил мне в качестве подарка пакет с конфетами, мылом и сигаретами стоимостью в десять долларов — целое состояние по тюремным меркам. Соотечественники помогали мне как могли, не давая, как говорится, уйти под воду.

Когда я в первое время возвращался в камеру после тяжелой работы, то буквально валился с ног от усталости. Но постепенно мускулы мои налились, как у профессионального боксера. Как-то у меня возникла стычка с одним из громил, и я его нокаутировал. И тогда окончательно перешел в «элитную группу» ливенуортской тюрьмы.

* * *

В один из сентябрьских вечеров 1945 года по радио передавали мою любимою музыку в исполнении Томми Дорси. Его тромбон умолк в двадцать часов. Пошли последние известия. Я хотел было уже снять наушники, но почему-то воздержался.

Диктор перечислял и комментировал политические события со всего мира. Какие-то несогласованности с русскими, криминальное происшествие в Германии: американский солдат из-за немецкой приятельницы убил свою жену. Корреспондент со смаком расписывал подробности случившегося. Затем начались сообщения из Вашингтона.

Вдруг, как от удара электротоком, я вскочил с койки, услышав свое имя, произнесенное достаточно отчетливо. Сомнений быть не могло.

Диктор не торопясь и спокойно зачитал текст, не зная, что он для меня значил:

«Американский президент Гарри Трумэн объявил сегодня о помиловании немецкого шпиона Эриха Гимпеля и замене ему смертной казни на пожизненное заключение. Гимпель прибыл в Соединенные Штаты в конце прошлого года на немецкой подводной лодке для сбора секретных сведений о нашей военной промышленности. ФБР удалось его арестовать. Американский военный трибунал приговорил его к смертной казни через повешение. Исполнение приговора было отложено в связи о неожиданной смертью президента Рузвельта».

Сокамерники стали меня поздравлять с радостью и воодушевлением. К двери подошел надзиратель, просунул голову и сказал:

— Вы слышали, Гимпель? Можете сохранить свою башку! Везет же людям…

В тот день в послеобеденное время американский президент провел в Белом доме пресс-конференцию. Обсуждались текущие политические проблемы. Заседание продолжалось около двух с половиной часов. В конце его Трумэн зачитал свое постановление о моем помиловании в присутствии нескольких сотен американских журналистов. Подробности я узнал на следующий день из газет.

— Почему вы помиловали Гимпеля, господин президент? — спросили Трумэна.

— Гимпель был шпионом, — ответил Трумэн, — то есть человеком, сражавшимся за свою родину.

Ни одна страна в мире во время войны не обходится без шпионажа… Естественно, мы тоже имели своих людей в Германии. Схваченных в военное время шпионов обычно вешают. После же конца войны их обычно оставляют в живых. — Президент напряженно улыбался в камеры тележурналистов и объективы фотографов. — Поэтому я и решил заменить смертный приговор на пожизненное тюремное заключение…

Руку начальника тюрьмы я чувствовал еще долгое время. Уголь мне пришлось перелопачивать целых четыре года. Монотонность и тупость механической работы вначале отвлекали меня от мыслей. Но только вначале. Потом с каждым днем мне становилось все труднее отделываться от них.

Жив ли еще отец? Как сейчас жизнь в Германии? Выйду ли я когда-нибудь из тюрьмы? Окончится ли ненавистное ожидание неизвестного, тупая безнадежность, концентрация внимания на паре сигарет и плитке шоколада? Смогу ли я вообще разговаривать с людьми, не хвастающимися своими преступлениями или не доказывающими свою невиновность? Представится ли мне когда-либо возможность свободно пойти в ресторан и выбрать то, что пожелаю?

И вот мною овладела идея фикс — мысль, не дававшая мне покоя. День и ночь я стал думать о побеге, каким бы безнадежным он ни казался. Я решил все-таки попробовать и стал к нему готовиться — постепенно, терпеливо и незаметно для окружающих.

По территории тюрьмы я мог передвигаться довольно свободно. С трех ее сторон побег был невозможен, с четвертой основное здание было отделено от внешнего мира естественной преградой, которая на расстоянии нескольких метров была усилена проволочным забором. По углам территории находились охранные вышки, на которых постоянно дежурили часовые с автоматами и пулеметами. Однако ночью они частенько спали, а к забору электроток подключен не был, хотя в темное время суток он и освещался. В течение долгих лет попыток побега ночью в Ливенуорте не было.

Побег можно было, однако, совершить и днем во время работы, если она велась за оградой. Раза два, а то и три в месяц раздавался вой сирены, что означало: кто-то из заключенных бежал. Фермеры со всей окрестности принимали активное участие в охоте на беглеца. За поимку бежавшего они получали вознаграждение в размере пятидесяти долларов. Некоторые из них заработали на этом приличные суммы и обладали уже достаточно богатым опытом охоты за людьми.

Поскольку мне не разрешалось работать за пределами территории тюрьмы, путь этот отпадал.

Однажды транспортер угля в машинном зале вышел из строя. Возникла угроза замерзания отопительной системы, так как зимы в Канзасе довольно суровые. Дежурный инженер попробовал устранить неполадку, но это ему не удалось. Тогда он вспомнил обо мне. Вдвоем мы довольно быстро справились с этой задачей.

Инженер обратился с просьбой к руководству тюрьмы, чтобы меня передали в его распоряжение, аргументируя свою просьбу моими специальными знаниями. Но ему было отказано, и я остался на прежнем месте, снова денно и нощно размышляя о побеге.

Сначала мне надо было как-то выбраться из основного здания, которое на ночь запиралось. Для этих целей я сконструировал приспособление, с помощью которого можно было отогнуть прутья решетки и пролезть в образовавшееся отверстие: нужда заставит пойти на все.

О своих планах я никому ничего не говорил. Наконец я был готов.

Дождавшись полуночи, принялся за дело. Мой инструмент сработал неплохо, и я выпрыгнул во двор, между стеной здания и проволочным ограждением. Переждав несколько мгновений в тени, приготовился к прыжку через ярко освещенную полосу. Здесь все зависело от случая. Если меня заметят, все пропало. Если же удастся добраться до проволочной ограды, начнется второй и самый трудный этап мой одиссеи — уже под дулами пулеметов.

Прижавшись к стене дома, я напрягся, приказал самому себе: «Спокойно!» — и прыгнул.

В ту же секунду луч прожектора прошелся по стене здания, двигаясь медленно навстречу мне. Вот он уже в трех метрах от меня. Я бросился на землю. Луч задержался, затем опустился ниже, и я оказался в конусе яркого света. Вспыхнул прожектор на другой вышке. Луч его тоже был направлен на меня. Через секунду раздалось предупредительные выстрелы.

Поднявшись с земли, я поднял руки вверх и стал ждать.

Подбежавшие охранники схватили меня…

На следующее утро я стоял перед заместителем начальника тюрьмы.

— Признаетесь ли вы, что собирались бежать? — спросил он меня.

— Ничего другого мне не остается. Он кивнул:

— На вашем месте я, наверное, поступил бы так же. Вы, однако, понимаете, что я должен вас наказать?

— Да.

— Объявляю вам две недели строгого одиночного заключения на хлебе и воде. — Кивнув еще раз, он добавил: — Ну вот, пожалуй, и все.

Две недели одиночки я выдержал довольно сносно. Когда знаешь, что наказание ограничено во времени, оно отбывается легче, к тому же тогда я был уже закаленным, прошедшим через многие превратности судьбы арестантом.

Однако я не учел злонравия начальника тюрьмы, который, как я уже говорил, меня почему-то не переваривал. Отбыв наказание, я опять оказался в одиночной камере, где пробыл целых восемь месяцев. Мне было запрещено разговаривать. Более того, каждый день перед обедом в моей камере появлялись проходившие практику кандидаты на замещение должностей в тюрьмах и прочих того же рода заведениях. И всякий раз я должен был в их присутствии раздеваться догола. Церемония эта, предназначенная якобы для предотвращения новых попыток к бегству, была для меня самой настоящей изощреннейшей пыткой. Я был лишен прогулок во дворе, а вместе с ними — и свежего воздуха. В коридор меня выводили только на ежедневную проверку, во время которой я мог лишь знаками общаться с другими заключенными.

Ужасно не слышать собственного голоса в течение восьми месяцев, не видеть солнце, не вдыхать свежий воздух и вообще не знать, что происходит в мире. Когда время останавливается, человека охватывают воспоминания о давно прошедших днях, о том, что уже никогда не повторится.

Как мне удалось тогда выдержать, я и сам не знаю. Многие заключенные в таких условиях кончали свою жизнь самоубийством. Такая мысль у меня, однако, не появлялась, хотя и казалось, что все возможные пути к жизни плотно закрыты. Когда, наконец, я получил разрешение покинуть одиночку, я не смог ходить. Я наверняка свалился бы на лестнице, если бы меня не поддержал под руку сопровождавший меня надзиратель.

— Не торопись, парень, — сказал он. — Тебе надо сначала снова научиться ходить. Такое бывает со всеми, выходящими из одиночки. Видимо, нарушается равновесие.

Во время первых таких попыток передвижения мне повстречался Даш, предатель и убийца своих товарищей, отправивший на электрический стул шестерых немецких агентов. В Ливенуорте он был самым нелюбимым заключенным.

Это была уже не первая моя встреча с ним. Когда я однажды был освобожден от перелопачивания угля, меня направили на земляные работы внутри тюремного комплекса. Труд этот был более легким, и я даже не мог вначале объяснить причину подобного изменения в моем положении.

Однажды я внимательнее присмотрелся к заключенному, находившемуся по другую сторону рва. Тогда мне и стала ясна подоплека назначения меня на эти работы. Это был Даш. На нем была такая же арестантская одежда, как и на мне, с присвоенным ему номером, и отбывал он тоже пожизненное заключение.

Копал он медленно. С ним никто не разговаривал, никто не подавал ему руки. Против него были настроены не только немцы, но и американцы: предательство презирают во всем мире. Среди заключенных, совершивших все возможное, что было запрещено Богом, есть только одна категория, являющаяся постоянно аутсайдерами и изгоями, — предатели.

В течение ряда недель мы находились напротив друг друга. Нас разделяли два метра неглубокой канавы. У каждого в руках была особо прочная лопата. В Ливенуорте каждый день ждали, что вот-вот что-нибудь да произойдет. Причем ждали все, начиная от начальника тюрьмы, его заместителя, тюремного персонала и до заключенных.

Но они ждали напрасно. Заключенный, находившийся напротив меня, был всецело занят своими не дававшими ему покоя мыслями. Он был постоянно подвержен пыткам собственной совестью, будучи пригвожденным к позорному столбу совершенным им преступлением. Он переживал ежедневно, ежечасно и даже ежеминутно то, что совершил. Он стал для своих товарищей Иудой и знал об этом. Даш постоянно вспоминал, как он с семью товарищами высадился в Америке и, пытаясь освободить свою шею от веревки, пошел в ФБР, как фэбээровцы тотчас задержали остальных и как шесть из семи его товарищей приняли мученическую смерть на электрическом стуле.

Постепенно я привык к Дашу, как, видимо, и он привык ко мне. Мы оба знали, что тюремное начальство рассчитывало на стычку между нами, и не пошли на нее. Какое мне было дело до предателя Даша! Меня полностью занимала собственная судьба.

Примерно через две недели после моего перевода на земляные работы ко мне обратился здоровенный, двухметрового роста заключенный.

— Ты знаешь, что произошло с Дашем? — спросил он.

Я кивнул.

— Таких подонков надо убивать, — продолжил он.

— А чего ты хочешь от меня? Верзила ухмыльнулся:

— Если ты дашь мне десять пачек сигарет, Даш завтра же будет мертв.

— Как же ты намереваешься это сделать?

— Очень просто. Произойдет несчастный случай. Я ведь сижу на самом верху строительных лесов. Так вот, когда Даш будет утром проходить мимо, я свалю на его голову стокилограммовую стальную болванку. Понятно?

— Да.

Он протянул руку:

— Тогда давай что-нибудь сейчас. Остальные сигареты потом.

— У меня нет сигарет, — сказал я и ушел.

Даш жив до сих пор. Он был выпущен из тюрьмы за несколько лет до меня и отправлен в Германию.

Дни моего пребывания в Ливенуорте были сочтены. О моей попытке бегства было доложено в Вашингтон. Высшая американская судебная инстанция по исполнению приговоров приняла решение, от которого буквально застыла моя кровь.

Меня должны были перевести в Алькатрас, на «чертов остров» в заливе Сан-Франциско — самую надежную в мире тюрьму для заживо погребенных. Это заведение до сих пор покидали только мертвецы либо умирающие.

Меня и еще одного заключенного в тюремной автомашине повезли через всю Америку в наручниках и ножных кандалах. Парень, сидевший несколько дней на одной цепи со мной, — Уильям Кингдом де Норман — был правой рукой известного короля гангстеров Голландца Шульца, застреленного из автомата прямо на улице конкурирующей бандой. Прошлое Кингдома, моего своеобразного сиамского близнеца, демонстрировали множественные шрамы от пулевых ранений. Вел он себя жизнерадостно и шумно, обладал прекрасными манерами. Оба мы вели себя как джентльмены, поскольку даже в туалет должны были отправляться вдвоем. Честь, оказываемая нам как представителям бандитского мира, бежавшим или пытавшимся бежать из тюрьмы, была связана со многими превратностями и напастями.

После длительной поездки мы оказались наконец в Алькатрасе, куда нас доставили на катере из Сан-Франциско. Скалистый остров, на котором находится тюрьма Алькатрас, удален от материка почти на четыре километра. На каждого заключенного там приходится по надзирателю. Число заключенных островной тюрьмы никогда не превышало двухсот человек. Я был среди них самой мелкой рыбешкой, поскольку имел лишь один срок пожизненного заключения. Один из моих новых товарищей получил, например, шестьсот лет содержания под стражей. Многие имели по два й по три пожизненных срока. На острове долгие годы провел Аль Капоне, известный американский гангстер. Самой видной личностью в мое время там считался Пулеметчик Келли, способный написать на стене собственное имя выстрелами из пулемета. У него на совести было порядка тридцати убийств.

Меня принял начальник охраны. В Алькатрасе имеются только камеры-одиночки, но они расположены так, что можно разговаривать с соседями. Камеры эти представляют собой железные клетки, расположенные в ряд по длинному коридору. С помощью зеркала можно даже видеть своих соседей. Используются зеркала и для того, чтобы следить за передвижением охраны.

В соседней камере-клетке сидел негр. Он дружелюбно улыбнулся мне и передал в качестве приветствия газету. Освещение было очень плохое, и читать я практически не мог. За этим занятием меня неожиданно застал незнакомец в гражданской одежде.

— Вы только испортите себе зрение, — сказал он.

— Это точно.

— Я постараюсь, чтобы вам дали свет, — продолжил он.

Я подумал, что буду наказан и мне опять придется посидеть на хлебе и воде. Но минут через пять в камере зажглась электролампочка. Мужчину этого звали Эдвин Своп, и был он начальником тюрьмы.

Как это ни странно звучит, в Алькатрасе я оказался в лучших условиях, чем прежде. Остров принадлежит к достопримечательностям Америки, поэтому почти каждую неделю на него прибывают сенаторы, иностранные журналисты и полицейские специалисты, чтобы подивиться образцовым заведением. Между прочим, это единственная тюрьма в мире, из которой не удалось бежать ни одному заключенному. Даже те четверо арестантов, которые смогли однажды выбраться со скал, были застрелены в воде.

В хорошую погоду вокруг острова кружило множество яхт и прогулочных катеров и лодок. Нередко до нас долетали слова какого-нибудь экскурсовода:

— Леди и джентльмены, слева, на верхнем этаже этого вытянутого в длину здания можно видеть окно камеры, в которой содержался Аль Капоне. Если подойти поближе и свернуть направо, то выйдешь к камере Пулеметчика Келли. Еще не все из тридцати приписываемых ему убийств доказаны. Если бы у него был в руках пулемет, то он даже на этом удалении смог бы уложить по очереди каждого из вас.

Иногда прогулочные катера и лодки подходили слишком близко к острову. Тогда охрана давала предупредительные выстрелы в воздух. Арестанты же льнули к малейшим щелям и окошкам, чтобы взглянуть на внешний мир. Их глазам представлялись хорошенькие и страшненькие женщины, стройные и толстые, в легких летних одеждах, лощеные господа, дети, смотревшие с любопытством горящими глазами на «чертов остров». В хорошую погоду, обладая прекрасным зрением, можно было разглядеть на катерах мельчайшие подробности. Многие любопытные фотографировались на фоне Алькатраса.

К вечеру катера и лодки возвращались в гавань, привозя назад людей, пощекотавших себе нервы за несколько долларов.

Мы видели в ночное время огни Сан-Франциско, Золотые Ворота — самый длинный в мире висячий мост, неоновые рекламы. Порывы ветра иногда доносили до нас обрывки музыки, особенно в те дни, когда яхт-клубы и любители гольфа отмечали свои праздники.

В общем и целом американские тюрьмы довольно гуманны, насколько это возможно. Раз в неделю мне разрешалось, например, смотреть кинофильмы, правда сокращенные чуть ли не вполовину: из них вырезалось все, что могло возбудить заключенных, к этому же «всему» относились женщины, любовные сцены, жизненные эпизоды, показывающие свободную жизнь.

На свете все относительно. Человек постепенно привыкает к арестантскому номеру, тюремной пище, товарищам по несчастью: убийцам, сутенерам, разбойникам с большой дороги (к слову сказать, убийцы в тюрьме не самые худшие из заключенных). Выключение света и радио, работа в воскресенье становятся обычными явлениями. Вырабатывается привычка не обращать внимания на то, что соседи храпят во сне, разговаривают, кричат, дерутся или обнимаются. Все не так уж и плохо — недостаточное освещение, невозможность открыть окно, зловоние в туалете. Человек смиряется с отсутствием свободы. Но он не в силах смириться с отсутствием женщин, с тем, что он не видит их, не слышит их смеха, не может с ними поговорить, пойти погулять и обнять, что-нибудь им подарить или получить от них что-то в подарок. Это самое тяжелое.

Каждый день, час и минуту заключенный думает о женщине. Без нее и жизнь ему не в жизнь. Женщина предстает в воображении блондинкой или брюнеткой, большой или маленькой и становится будто живой.

Заключенные Алькатраса практически списаны со счетов. И вот эта-то безысходность привела в 1946 году к кровавому бунту, в результате которого пятеро были убиты, а пятнадцать человек получили тяжелые ранения.

Бунт этот начался 2 мая 1946 года. Он продолжался сорок восемь часов. Охрана оказалась бессильной, так как заключенным удалось вооружиться. И тогда на штурм острова была брошена морская пехота.

О происшедшем в Алькатрасе американская общественность узнала только через несколько дней. Оказалось, что двое заключенных напали на надзирателя, отобрали у него связку ключей и заперли его в так называемую «кровавую камеру» под номером 403. Затем эта парочка проникла в оружейную комнату, отобрав предварительно у охранника винтовку и пистолет, наконец, освободила остальных заключенных.

— Алькатрас теперь наш! Надо уходить! — хором кричали арестанты.

Но упоение свободой продолжалось недолго.

Ключей от массивных стальных дверей, отделявших тюремное здание от внешнего мира, не было. Некоторые заключенные возвратились в свои камеры. Трех офицеров охраны, пытавшихся призвать взбунтовавшихся к порядку, также заперли в камере номер 403.

— Будьте благоразумны! — взывал капитан Вейнхольд, один из тех, кто оказался в упомянутой камере. — Долго вам не продержаться, а за содеянное придется дорого заплатить.

— Если кто-то должен умереть, — крикнул один из заключенных, — то ты будешь первым.

Завыли сирены: тревога! Все поняли, что начальник тюрьмы запросил помощь извне. Заключенный Кретцер в приступе ярости выстрелил в камеру 403. Бунтовщики забаррикадировались в отсеке с оружейной комнатой. Все происходило как в вестерне. Битва продолжалась два дня.

Морские пехотинцы добрались до вентиляционного отверстия и бросили туда гранаты со слезоточивым газом. Но бунтовщики не стали сдаваться.

Тогда солдаты заблокировали крышу и забросали забаррикадировавшихся ручными гранатами. Мятежники попытались укрыться в туннеле под зданием тюрьмы, где и были перебиты или ранены.

Разрушенное взрывами здание тюрьмы пришлось восстанавливать. После ремонтных работ Алькатрас снова был задействован, и там под номером 866 находился заключенный Эрих Гимпель, уроженец Германии.

Хотя любая организация в тюрьме была запрещена, заключенные в Алькатрасе представляли собой высокоорганизованный контингент. Руководство осуществляли банковские грабители и похитители детей. За канатной мастерской в старых дождевых плащах гнали водку. Из сахара, дрожжей и похищенного изюма специалисты изготавливали высокоградусную жидкость, которая доставалась только избранным. Долгое время я об этом ничего не знал. Но однажды кто-то крикнул мне:

— Эй, иди-ка сюда. Мы тебе кое-что дадим.

Выпив здоровенную кружку, я с трудом удержался на ногах. С тех пор я стал получать свою ежедневную порцию. Алкоголь способствовал более легкому восприятию бытия. Временами охрана обнаруживала и уничтожала наши запасы спиртного, но примитивное его изготовление продолжалось. Естественно, охранники замечали, что мы пили, но, по молчаливому соглашению, не препятствовали нам.

Однажды заключенный Кении Пальмер выпил слишком много и свалился без сознания на пол, где и пролежал какое-то время. Когда после окончания работ нас должны были развести по камерам, он, к нашему ужасу, подошел, шатаясь, к начальнику охраны и заплетающимся языком пробормотал:

— Ты хороший парень, капитан. Но как я теперь поднимусь по лестнице, я не знаю.

Тот обхватил его рукой и буквально затащил в камеру.

— Выспись, — сказал он, — ты заболел. Смотри, коль не поправишься.

О происшедшем капитан никому не доложил, за что заключенные прониклись к нему чувством глубокого уважения. После кровавого бунта 1946 года как заключенные, так и охранники многому научились. Хотя Алькатрас и пользовался славой самой строгой американской тюрьмы, у него были и свои положительные стороны.

Взять, например, столовую. Она выглядела столь комфортабельно, что можно было подумать, будто находишься в ресторане одной из гостиниц. Крышки столов были сделаны из орехового дерева. И сидели мы так, как нам хотелось. Меню было всегда хорошо продумано, и пища вкусно приготовлена.

Поскольку никто из заключенных не имел никакого шанса выйти когда-нибудь на свободу, тюремное начальство стремилось хоть как-то облегчить их ужасающую участь. Как я уже отмечал, нам показывали кинофильмы. Ежегодно каждый заключенный вызывался на дисциплинарную комиссию, в которую входили начальник тюрьмы, начальник охраны, надзиратель соответствующего блока и священник. Хотя эта комиссия имела право давать арестантам лишь незначительные поблажки, в психологическом плане ее решения играли важную роль.

Один чиновник во время своего посещения Алькатраса сказал мне:

— Я, собственно, не понимаю, почему вы находитесь здесь, Гимпель. Ведь вы же — военнопленный. Постараюсь что-нибудь для вас сделать.

После этих слов у меня появилась надежда когда-нибудь покинуть Алькатрас, хотя, казалось бы, вынашивать эту мысль было бессмысленно.

* * *

Наступил шестой год моего нахождения под стражей. О происходившем в мире я узнавал из газет, которые время от времени попадали в мои руки. Связь с родиной была прервана: писем я не получал. И даже подумал, что произошла какая-то ошибка, когда однажды охранник произнес:

— К вам посетитель, Гимпель. Подготовьтесь к встрече.

Но никакой ошибки не было.

Меня провели в комнату для посетителей — весьма своеобразную достопримечательность Алькатраса. Гость и «хозяин» были в ней отделены друг от друга кирпичной стеной с вмонтированными в нее смотровыми окошечками из толстого стекла. Через них можно было только видеть друг друга, но не слышать. Поэтому по обе стороны стены стояли телефонные аппараты для разговора. В комнате, по крайней мере с моей стороны, находился охранник. Если бы разговор принял, по его мнению, ненужный характер, он нажал бы на кнопку, прерывая беседу.

В комнату для посетителей я вошел, как лунатик. Сопровождавший меня надзиратель показал на смотровое окошечко. Взглянув в него, я увидел по другую сторону какого-то господина средних лет в элегантном костюме. Он улыбнулся мне, и я взял трубку телефона.

— Добрый день, господин Гимпель, — сказал этот мужчина по-немецки. — Вы, видимо, удивлены моим посещением. Я давно собирался навестить вас, но только сегодня получил разрешение на разговор. Я — генеральный консул ФРГ в Сан-Франциско, доктор Шенбах.

— Очень рад, — пробормотал я.

— Я хотел только сказать, что мы о вас не забыли и предпримем все возможное, чтобы вызволить вас отсюда. Однако вы должны понять, что нам приходится действовать очень осмотрительно. Вам следует набраться терпения и еще раз терпения.

— Я уже привык к терпению, — отозвался я. — Благодарю вас, господин генеральный консул, за посещение. Вы не можете себе даже представить, что для меня значит возможность поговорить с человеком, не являющимся надзирателем или заключенным.

— Могу это понять. Главное, я хотел вселить в вас надежду. Мне, конечно, легко это сказать. Но я пришел не один: со мной — священник немецкой колонии во Фриско.

Он улыбнулся мне еще раз и отошел. К глазку подошел мужчина с типичным обликом пастора.

Разговор наш продолжался около двадцати минут. Оба господина пообещали навестить меня снова. И они сдержали свое слово.

Во время их второго посещения начальник тюрьмы пошел на нечто необычное, разрешив нам встретиться в нормальном помещении без смотровых глазков и телефона.

И вот, когда у меня появилась надежда выбраться с этого острова, я оказался, сам того не желая, в числе бунтовщиков. Случилось же это так. Как-то мы пришли в столовую. В меню стояло спагетти с мясным соусом. Обед был, мягко говоря, намного скромнее обычного. За столами царило необычное молчание.

Затем, будто по команде, все повскакивали со своих мест, опрокинув столы и стулья, и начали крушить все подряд.

— Мяса! Мяса! — послышались крики. — Где наше мясо? Мы не будем жрать этот дерьмовый соус. Мы хотим мяса!

Через стеклянные окна столовой охрана направила на беснующуюся толпу автоматы. Мы тут же попадали на пол. Каждую секунду могла начаться беспорядочная стрельба. После бунта 1946 года охранники не признавали никаких шуток.

В зал вошел капитан, начальник охраны, но был освистан. Тогда появился лично начальник тюрьмы. Сразу же наступила полная тишина.

— Что с вами происходит? — спросил он. — Вы что же, с ума посходили?

Ему никто не ответил.

— Я требую, чтобы вы сейчас же по одному покинули столовую! Всем понятно? Кто не выполнит моих требований, будет рассматриваться как бунтовщик. Примите это во внимание!

Никто не пошевелился.

— Даю вам шестьдесят секунд на размышление, — продолжил мистер Своп. Затем начал отсчет: — Пятьдесят пять секунд… Пятьдесят… Сорок пять…

Один из заключенных нерешительно поднялся и, не глядя ни вправо, ни влево, покинул столовую. Его освистали. Однако вслед за ним к двери направились и остальные. Многие больше боялись тайных организаторов бунта, чем начальника тюрьмы. Поэтому уходили не спеша, как бы нехотя, хотя и задерживаться никто не собирался.

На выходе один из заключенных крикнул:

— Если завтра мы опять не получим мяса, все повторится. Это наше требование. Мясо необходимо нам для поддержания сил.

— Я разберусь с этим, — заверил начальник тюрьмы.

Выступивший с таким заявлением заключенный, некто Пински, был объявлен зачинщиком бунта и отправлен в блок «Д» на хлеб и воду без права разговаривать с другими заключенными. Просидев в одиночке шесть месяцев, он совершил самоубийство. Произошло это на Рождество. Достав каким-то образом лезвие бритвы, он вскрыл себе вену. Бритвенные лезвия, кстати сказать, являлись в Алькатрасе своего рода предметом культа.

Два раза в неделю заключенный, исполнявший функции дежурного, разносил бритвенные лезвия по камерам. Арестанты получали их на три минуты, по истечении которых должны были возвратить ему. Разносчики менялись каждую неделю. Контроль за лезвиями был строгим: тюремное начальство стремилось воспрепятствовать тому, чтобы примеру Пинского последовал кто-нибудь еще.

В системе безопасности тюрьмы были использованы самые различные технические новинки. Направляясь на работу или возвращаясь с нее, заключенный должен был, например, пройти через специальное устройство, реагировавшее на наличие даже самого небольшого кусочка металла. Если аппарат издавал резкий звук, заключенный должен был раздеться догола и подвергнуться тщательному осмотру. Таким образом, пронести в камеру какой-либо инструмент или приспособление для совершения побега было невозможно.

Работа в Алькатрасе, в отличие от других подобных заведений, считалась необязательной. Да и за те несколько долларов, которые можно было заработать, ничего не купишь. Так называемые «маркитантские товары» тут не продавались, а выдавались. Каждый заключенный получал, например, три пачки сигарет в неделю. Крем для бритья тоже был бесплатным. Раздавались даже фрукты и шоколад.

В Алькатрасе я пробыл уже три с половиной года и приобрел кое-какие навыки в канатной мастерской. На моем банковском счете было несколько сот долларов. Я пользовался авторитетом у заключенных и доверием тюремного начальства. Каждое утро отправлялся на работу, а по вечерам угрюмо валился на койку.

Но вот однажды меня разбудили среди ночи.

Я посмотрел на часы. Было три часа утра.

— Что-нибудь случилось? — сонно спросил я.

— Да, — ответил надзиратель, — действительно случилось. Попробуй отгадать.

— Мне и гадать нечего, — недовольно ответил я. — Дай мне еще поспать, или я буду жаловаться. Ты не имеешь права будить меня ночью.

— Собирай вещички, простофиля, — сказал надзиратель. — А то проспишь возможность покинуть нас.

— Меня освобождают? — недоуменно спросил я.

— Нет, переводят в Атланту, в штат Джорджия. Через пять минут я за тобой зайду.

Мне показалось, что это сон. Произошло чудо! Живым и здоровым я смогу покинуть «чертов остров» Алькатрас! Эту сенсацию наверняка опубликуют все газеты. В такое сообщение поверят, однако, не многие. Перевод в Атланту — это же замечательно!

Ведь он может стать преддверием свободы.

* * *

Надежды во мне пробуждались быстрее, чем работала машина американской юстиции. К новому месту лишения свободы — в Атланту, расположенную на Восточном побережье Америки, то есть на другой стороне континента, — я прибыл с чувством человека, которого уже мало что касалось. Однако мне в очередной раз было продемонстрировано, что такое ожидание, хотя и полное надежды. Ждать, сознавая, что сам для себя ты сделать ничего не можешь, — что может быть хуже?

Срок моего наказания был сокращен и составил теперь тридцать лет тюремного заключения. Мне было известно между тем, что отличающиеся примерным поведением заключенные, по американской традиции, могут подавать прошение об освобождении по амнистии по истечении трети срока, своего заключения. Освобожденные таким путем граждане должны, однако, потом ежедневно отмечаться в полицейском участке по месту жительства. Кроме того, им предписывается находиться в указанное время у себя дома, не потреблять алкоголь, вести пуританский образ жизни. В общем, те, кто досрочно освобожден, одной ногой пребывают на свободе, а другой — по-прежнему в тюрьме.

Тем не менее я подал прошение об освобождении по амнистии. Дело мое было передано мистеру Буну. Это был негр, высокого роста, худощавый, с небольшими усиками на верхней губе, который старался вести себя как истинный джентльмен. Можно даже сказать, что он был человечным человеком. Тем, что я сейчас на свободе, я обязан ему…

Прошение мое было, однако, отклонено. Я был в отчаянии, и надежда перешла в летаргию. Ел я совсем мало, не мог спать и впал чуть ли не в бешенство. Прошения об амнистии разрешалось подавать только один раз в году. Так что мне предстояло провести в Атланте еще триста шестьдесят пять дней. Мистер Бун старался перебороть мой пессимизм, и по его совету я напросился на работу в ткацкую мастерскую, где приобрел новую специальность. К тому же работа отвлекала от тягостных дум.

За ткацким станком я отметил свой десятилетний юбилей пребывания в американских тюрьмах. Атланта была местом событий, разворачивавшихся в известном романе «Унесенные ветром». Мои же десять лет означали пребывание среди воров и убийц, обозленных на все заключенных и равнодушных надзирателей. Десять лет с номером на руке и три тысячи шестьсот пятьдесят ночей, проведенных в камерах, ночей, полных тоски и надежды, невыплаканных слез, несостоявшихся поцелуев и тысяч проклятий.

В день, когда умер мой отец, я, скорее всего, перелопачивал уголь, не зная ничего об этом. Тогда я вообще ничего не знал, да и не хотел знать. Меня не интересовали ни острые проблемы, возникающие между Западом и Востоком, ни война в Корее, ни конфликт в Индокитае.

Меня ничто не касалось, кроме еды, сна и посещения один раз в неделю кинозала. Потом в мою камеру попал человек, убивший свою жену. Как же великолепно могут иногда выглядеть убийцы! Он был молод, хорош собой, блондин, смеявшийся от души и обладавший хорошими манерами. Кроме сознания, что он убил собственную жену, меня в нем ничто не отталкивало. Он был в Германии, в Мюнхене, и на улице познакомился с девушкой, ставшей его приятельницей. Когда же произошла та история, психиатр спас его от виселицы. Из Мюнхена его доставили в Атланту и приговорили к пожизненному заключению. Он рассказывал различные были и небылицы о Германии, от которых у меня пропадал аппетит.

В камере нас было шесть человек, в числе которых еще один немец — тоже шпион.

— В Германии можно запросто поиметь любую женщину, — рассказывал убийца. — Иногда я за это давал десять сигарет, иногда двадцать, да еще плитку шоколада.

— Заткнись! — не выдержал я.

— Я говорю совершенно серьезно, — продолжил тот. — С ними было даже легче договориться, чем с француженками.

— Обезьяна! — вмешался немец-сокамерник. — Американки в свое время сами давали мне по десятку сигарет.

Я с чувством отвращения отошел к окну, но оно было плотно закрыто. Целыми днями сухой, спертый камерный воздух, грубые разговоры, старые анекдоты, неистовый смех и раздосадованные лица надзирателей.

Однажды меня снова вызвали с работы.

Мистер Бун отозвал меня в сторонку и сказал:

— Соберитесь с духом. Мне удалось договориться, чтобы вас сегодня еще раз заслушала амнистиционная комиссия — досрочно. Постарайтесь произвести на нее хорошее впечатление!

Человек, сидевший за судейским столом, выглядел добродушным, типично американским обывателем. Лицо его не отражало ни равнодушия, ни участия. Он был посланцем вашингтонской бюрократии, даже, видимо, не понимая, что в его руках находятся судьбы людей.

— Вы — Гимпель? — спросил он, поднимая свои очки на лоб.

— Да, сэр.

У меня не было времени помыть руки. Одежда моя была запачкана, и я чувствовал себя стесненно.

— Скажите что-нибудь, — подбодрил он меня. Но я не смог произнести ни слова.

— Ведь вы чего-то хотите? — продолжил чиновник.

— Я желаю стать свободным, сэр. Он покрутил в руках карандаш.

— Ну и?..

— Парень пришел прямо с работы, — вмешался мистер Бун. — Он не имел ни малейшего представления, что будет вызван сегодня на амнистиционную комиссию. Прошу это учесть, сэр.

Несколько секунд чиновник был в нерешительности, затем стал несколько дружелюбнее.

— Я знаю, что вы вели себя здесь хорошо. Но… но… — Он несколько раз откашлялся. — Шпионаж против Соединенных Штатов — это не мелочь. — После непродолжительной паузы продолжил: — Если мы направим вас в Германию, то куда вы поедете — в Западную или Восточную?

Произнося эти слова, он внимательно смотрел на меня.

— В Западную, сэр.

Он удовлетворенно кивнул и сказал в завершение:

— Хорошо, посмотрим, что я смогу для вас сделать.

Я возвратился на работу. Но в течение нескольких недель и даже месяцев ничего о нем не слышал. Меня охватил тюремный психоз, которому я до тех пор не поддавался, хотя и впадал время от времени в прострацию или испытывал крайнее раздражение. Кризис достиг своего апогея, когда меня перевели в другую камеру.

Люди там были малопривлекательными, и мне не хотелось иметь с ними что-либо общее. После окончания работы я заявил своему надзирателю:

— В камеру я возвращаться не желаю.

— Это же неповиновение. Вы знаете, что за этим должно последовать.

— А мне все равно.

— Я должен о вас доложить.

И я попал в одиночную камеру. В этом ничего нового для меня не было. Сидя на воде и хлебе, я через десять дней потерял около двадцати килограммов веса и стал походить на скелет. Мои тюремщики заметили это, но я был равнодушен ко всему и даже не отвечал на вопросы, которые мне задавали.

* * *

И вот меня вызвали к заместителю начальника тюрьмы. Надзирателя, который меня сопровождал, звали Лоу. Он был человеком, а не бездушной машиной.

— Соберись с духом и не будь столь упрямым, — посоветовал он мне. — Здесь к тебе все хорошо относятся, но ты не должен нарушать установленный порядок.

Я ничего ему не ответил.

Заместитель начальника тюрьмы оглядел меня с ног до головы.

— Ну, Гимпель, — спросил он, — все еще упрямишься?

— Так точно, сэр.

— Даю вам минуту на обдумывание своего ответа, — произнес он и, встав из-за стола, начал ходить по комнате взад и вперед. — Вы ведь не ребенок, думайте хорошенько, прежде чем что-то сказать. — Потом, остановившись, продолжил: — Вы вернетесь в свою камеру?

— Нет, сэр.

— Увести! — приказал он раздраженно.

Лоу вышел вместе со мной. В коридоре он остановился.

— Послушай-ка, — обратился он ко мне, — ты ведь знаешь меня неплохо?

— Да, — ответил я.

— И ты знаешь, что я желаю тебе только добра? — Да.

— Сейчас же возвращайся к заместителю начальника и скажи, что решил не упрямиться больше. Я не могу сказать тебе, о чем идет речь, но заклинаю тебя возвратиться, иначе потом горько пожалеешь.

Мое упрямство по-прежнему не знало границ, но я уважал Лоу. Это был уже пожилой человек, который часто рассказывал мне о своей семье. И я пошел назад, чтобы сделать ему приятное. Сияя от радости, он доложил обо мне своему начальнику.

— Вы все же передумали? — спросил тот меня.

— Так точно, сэр.

— Вы признаете, что были не правы?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. Завтра вы будете освобождены. Ваше прошение об амнистии удовлетворено.

Я никак не мог взять в толк, что происходило. Почти одиннадцать лет я ждал свободу, когда же мне было об этом объявлено, до меня не доходило значение сказанного. Я молча смотрел в счастливое лицо Лоу.

— Теперь ты меня понимаешь? — спросил он.

— Да.

— Я не имел права сказать тебе об этом. Но если бы ты продолжал настаивать на своем, твое помилование было бы возвращено из-за неповиновения. Скажи спасибо, что я тебе помог.

Я пожал ему руку и ухватился за стену, чтобы не упасть…

События развивались быстро. Я подобрал себе костюм и подходящую рубашку. Затем получил документы и банковский чек на несколько сотен долларов. За этими хлопотами успел еще пожать руки некоторым из тех, кого я здесь оставлял. Потом меня вывели из тюрьмы.

* * *

Свободен. В гражданской одежде. Среди людей. Человек с именем и без номера. В сопровождении весьма любезного чиновника эмиграционного департамента.

На машине мы направились в аэропорт Атланты. Уже на следующий день «Италия» — корабль, на котором я должен был возвратиться в Германию, — покидала нью-йоркскую гавань.

И вот я в аэропорту. Сунув в карман авиабилет, глубоко вздохнул и засмеялся. Просветленными глазами смотрел на людей, на обычную предполетную суету.

Через взлетное поле пассажиры направлялись к четырехмоторному самолету, у трапа которого стояла стюардесса в красивом голубого цвета костюме.

Стройная блондинка и к тому же прехорошенькая, она улыбнулась. Несколько секунд я остолбенело стоял перед ней, пытаясь ответить на улыбку улыбкой. Сопровождавший меня чиновник хлопнул по моему плечу:

— Пошли!

Сев на свое место и положив в рот жевательную резинку, я пристегнул ремни безопасности. Высота тысяча метров… полторы тысячи метров… Через два часа полета мы приземлились в Вашингтоне, затем полетели в Нью-Йорк. На аэродроме меня уже ждали. Подошедший ко мне чернокожий верзила чиновник спросил:

— Вы Гимпель?

За меня ответил мой сопровождающий.

Негр равнодушно достал из кармана наручники и надел их на меня.

— Вы с ума сошли? — сказал ему мой сопровождающий. — Он ведь освобожден.

— У меня свои предписания, — ответил негр холодно.

На виду у всех пассажиров меня повели, как опасного преступника. Хорошенькая стюардесса смотрела мне вслед широко открытыми испуганными глазами. Чиновник эмиграционного департамента извинился передо мной за действия нью-йоркского стража порядка и ушел, качая головой… Мы поехали по улицам Нью-Йорка — города, в котором шла охота на меня и в котором я встретил Джоан.

Джоан… Даже по прошествии десяти лет у меня сжалось сердце.

В городской тюрьме я очнулся от меланхолических раздумий. Там меня, как настоящего преступника, сфотографировали и зарегистрировали.

— Пошевеливайся! — сказал мне охранник. — Обмакни свои лапы в типографскую краску.

С меня снова были взяты отпечатки пальцев.

В тюрьме я не заснул ни на минуту. Через несколько часов должен отплыть мой корабль. Вполне возможно, что и без меня. Может, все это только недоразумение? А что, если в амнистиционной комиссии узнали о моем проступке и отозвали помилование? Теоретически я был свободен. Но если свободного человека в последнюю ночь сажают в одну камеру с убийцами, ворами и грабителями и обращаются с ним так же, как и с теми, то, видимо, что-то не так.

* * *

Утром без четверти шесть в дверь камеры постучали.

— Одевайся! — прозвучал чей-то грубый голос.

Затем в дверное окошечко мне просунули чашку кофе и два кусочка белого хлеба.

После этого повели в комнату для допросов.

И вчерашняя процедура повторилась. Вновь фотографирование, регистрация, снятие отпечатков пальцев.

Когда к дверям тюрьмы подъехала автомашина, на меня снова надели наручники.

Чиновник, встретивший меня вчера в аэропорту, сел рядом со мной. Он не сказал ни слова и всю дорогу смотрел в окно. Вероятно, думал о своих предписаниях.

Через час «Италия» должна отплыть. Провожающие стояли на пирсе, смеялись, шутили, у некоторых на глазах виднелись слезы. День выдался очень жарким. Платья на женщинах были совсем легкими.

Любопытные толпились в проходе, когда меня в наручниках вели на корабль. Не обошлось и без фоторепортеров, которые «обстреливали» меня со всех сторон.

Сопровождавший меня представитель властей, видимо, доставил на «Италию» не одного такого бывшего заключенного, — во всяком случае, он хорошо ориентировался в обстановке. Никого не спрашивая, он направился к детской комнате. Сняв с меня наручники, бросил мои документы на стол и сунул себе в рот жевательную резинку.

— Садись! — сказал он мне.

Это были первые слова, произнесенные им. Несколько раз он смотрел на часы, так как время, по его мнению, тянулось слишком медленно.

Я рассматривал на стене цветные фрески к сказке «Белоснежка и семь гномов».

Посмотрев еще раз на часы, чинуша встал.

— О'кей, — проговорил он и постучал указательным пальцем себя по лбу.

Таково было мое прощание с Америкой.

Заперев дверь снаружи, верзила перекинулся несколькими словами со стюардом.

Корабль стал выходить из гавани. Итак, в Германию, на родину! На свободу, навстречу самому большому приключению в моей жизни. Когда «Италия» миновала трехмильную зону, стюард открыл дверь.

— Такова бюрократия, — сказал он. — Все это не имеет никакого смысла.

Затем он показал мне отпечатанный список пассажиров. Моя фамилия стояла на последнем месте — в качестве дополнения.

«Мистер Эрих Гимпель», — прочитал я.

Мистер!

Я уставился на это слово. Из заключенного в мистеры! Прошли дни, недели и даже месяцы, пока я осознал чудо свободы и смог снова спокойно смотреть людям в лицо. Пока привык есть то, что мне нравилось, пока вновь стал отличать вкус мозельских вин от пфальцских. Пока перестал избегать женщин. Пока решился начать поиск близких мне людей… Мне набежало уже сорок пять лет, десять месяцев и одиннадцать дней. На моем счете было уже несколько тысяч марок. Я остался должником Соединенных Штатов Америки, поскольку не отсидел там еще девятнадцать лет заключения. Для Америки я оставался шпионом, в Германии же числился возвращенцем.

Несколько месяцев я посвятил написанию своих воспоминаний.

Вполне сознательно я избегал излишней сентиментальности и ничего не приукрасил. В профессии шпиона не было, нет и не будет никакой романтики. Беззвучная агентурная война беспощадна, холодна и вульгарна, являясь грязной стороной настоящей войны.

Я ненавижу войну.

Я ненавижу ремесло шпиона.

И так оно будет всегда…

Иллюстрации ^{Эрих Гимпель} ^{Слева — адмирал Вильгельм Канарис, начальник абвера в 1935-1944 гг. Справа — Канарис у скал Гибралтара В 1942 г. Эрих Гимпель был отправлен в Испанию, чтобы лично проверить возможность диверсионной операции} ^{Начальник Главного управления имперской безопасности обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер. По его инициативе немецкие разведывательные службы начали охоту за американскими атомными секретами} ^{Оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, диверсант номер один гитлеровской Германии, начальник отдела «Д» Управления внешней разведки (1941-1945 гг.). Он был куратором миссии, которую выполнял в США Эрих Гимпель} ^{Фальшивые английские фунты стерлингов, отпечатанные в секретных лабораториях Главного управления имперской безопасности. Ими в большинстве своем снабжались рядовые агенты} ^{Бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг, начальник VI Управления Главного управления имперской безопасности в 1942-1945 гг. Разведывательно-диверсионные операции в США разрабатывались под его наблюдением} ^{Хозяин Эриха Гимпеля Вальтер Шелленберг (отмечен стрелкой) на скамье подсудимых. Как военный преступник он был приговорен к шести годам тюремного заключения} ^{Агенты гитлеровской разведки в США использовали для связи с центром передовую по тем временам радиотехнику} ^{Руководители Главного управления имперской безопасности. В первом ряду справа налево: обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, группенфюрер СС Генрих Мюллер и бригаденфюрср СС Вальтер Шелленберг} ^{Один из участков Панамского канала Гимпель был выбран исполнителем масштабной диверсии на этой жизненно важной транспортной артерии} ^{Эдгар Гувер, долгие годы возглавлявший контрразведку Вашингтона, любил, когда его называли «мистер ФБР». Благодаря его усилиям, сразу же после начала войны, в США была ликвидирована разветвленная сеть немецких агентов} ^{Штаб-квартира Федерального бюро расследований в Вашингтоне. В функции его сотрудников входила контрразведывательная деятельность. Они же и арестовали Эриха Гимпеля} ^{6 декабря 1941 г. Белый дом принял решение ассигновать крупные средства на производство атомной бомбы. Все работы были поручены армии под кодовым названием «Манхэттенский проект». На снимке руководитель проекта бригадный генерал Лесли Гроувс и физик-атомщик Роберт Оппенгеймер} ^{Альберт Эйнштейн и руководитель исследований Гарольд Юри в лаборатории сплавов} ^{Энрико Ферми — создатель ядерного реактора} ^{Район Ханфорда, где были построены ядерные реакторы и куда не удалось добраться Эриху Гимпелю} ^{Роберт Оппенгеймер, Нильс Бор и Феликс Блок} ^{Спецслужбам Германии не удалось выполнить приказ фюрера, и бомбы были сброшены на все еще сопротивлявшуюся Японию. Нагасаки, 9 августа 1945 г. (В нижнем правом углу видно крыло самолета, с которого велась съемка бомбардировки.)}