Эдвард Возный стоял, щурясь на солнце, и поток прохожих обтекал его с двух сторон. День был ясный и жаркий. На Эдварде был серый, очень дорогой, сшитый на заказ костюм, и ему пришлось обшарить кучу наружных и внутренних, больших и маленьких карманов в поисках нужной бумажки.

Клочок, выуженный из мусорной корзины в офисе, имел треугольную форму с прямым углом и рваной гипотенузой. С одной стороны ксерокопированный текст с обрывком фразы «…ввиду того, что все держатели акций…», с другой синей шариковой ручкой записаны фамилия и адрес. Эдвард аккуратно сложил записку и вернул в тот самый кармашек внутри кармашка, где она и отыскалась.

Он взглянул на часы и зашагал по Мэдисон-авеню, переступив через вывороченный из тротуара люк с надписью «НЕ НАСТУПАТЬ». У овощного магазинчика на углу продавец поливал из шланга лотки с капустой и листовой свеклой, распространяя запах влажной спелости. К сточной решетке сбегала дельта сверкающих ручейков. Эдвард, пробравшись между ними, повернул на Восемьдесят четвертую улицу.

Настроение у него было хорошее — по крайней мере он очень старался поддерживать в себе это ощущение. Он находился в отпуске впервые за четыре года с начала своей трудовой деятельности и уже забыл, как это бывает. Можно идти когда и куда тебе хочется и делать что хочешь, когда придешь. Раньше ему казалось, что это должно быть здорово, но теперь он чувствовал себя сбитым с толку. Он не знал, куда себя деть в этот ничем не заполненный промежуток времени. Еще вчера он был по горло занятым, высокооплачиваемым нью-йоркским банкиром по инвестициям, через две недели станет таким же занятым и высокооплачиваемым банкиром в Лондоне. В данный момент он являлся просто Эдвардом Возным и не совсем отдавал себе отчет, кто это такой. Он помнил и знал только одно — работу. Что делают люди, когда они не работают? Играют в игры? По каким правилам? И что ты получаешь, если выигрываешь?

Он вздохнул и расправил плечи. Квартал был спокойный, застроенный дорогими зданиями из камня-известняка. Фасад одного сплошь обвивал плющ от единственной скрученной лозы, толстой, как дерево. Грузчики в комбинезонах сносили по лестнице в полуподвальную квартиру белое пианино.

Заглядевшись на них, Эдвард чуть не споткнулся о присевшую на корточки женщину.

— Если ты собираешься употребить это слово, — резко бросила она, — то сначала подумай как следует.

Подол платья туго натянулся у нее на коленях, одной рукой она опиралась на тротуар, как бегун перед стартом. Лицо скрывали широкие поля кремовой шляпы. В нескольких ярдах от нее седоволосый мужчина с узким как нож лицом (муж? отец?) стоял у грузовика с кофрами и чемоданами, сложив руки за спиной.

— Не будь ребенком, — ответил он.

— Ах, теперь я, значит, ребенок? — возбужденно отозвалась она со смешанным англо-шотландским акцентом.

— Именно.

Женщина взглянула на Эдварда. Старше него, лет тридцати пяти или сорока, бледная, с темными волнистыми волосами, красивая в давно вышедшем из моды стиле, точно актриса немого кино. Эдвард видел бледные верхушки ее грудей в кружевных белых чашечках. Он терпеть не мог такой вызывающей откровенности — все равно что, завернув за угол, попасть в чью-то спальню — и хотел пройти мимо, но ее неуступчивый взгляд приковал его к месту.

— Ну а вы? Так и будете заглядывать мне за декольте или поможете искать сережку?

Он замер, не найдя в критический момент простого дипломатичного ответа. Тут подошло бы все что угодно — изящный отказ, острота на грани приличия, высокомерное молчание, — но он затормозил.

— Да, конечно, — пробормотал он и неуклюже опустился на корточки рядом с ней. Женщина тем временем возобновила разговор с мужчиной — своим мужем, решил Эдвард, — как будто и не прерывала его.

— Лучше уж быть ребенком, чем краснолицым старикашкой.

Эдвард, притворяясь, что внезапно оглох, хмуро разглядывал блестящий цемент тротуара. Он, между прочим, не прогуливайся, а шел по делу.

Он не мог, однако, не заметить, что одета эта пара превосходно. Его профессиональный нюх чуял тут большие деньги. На мужчине — идеально сидящий летний костюм из светлой фланели, на женщине столь же безупречное платье — кремовое, в тон шляпе. Он худощавый, и вид у него несколько буйный из-за пышной седой шевелюры. Лицо действительно красноватое, как после отдыха в тропиках. Чемоданы в кузове сделаны из темно-зеленой кожи с выпуклой, под гальку, фактурой и составляют диапазон всевозможных форм и размеров, от кубических шкатулочек до громадных корабельных сундуков, усаженных блестящими заклепками, и шляпных коробок величиной с барабан-бас. И все это старинное, либо подлинное, либо тщательно стилизованное под старину — от этого багажа веет трансатлантическими лайнерами начала двадцатого века, о чьи борта при спуске на воду в старых выпусках новостей разбивали бутылки шампанского среди беззвучных всплесков конфетти.

У тротуара ждал седан с тонированными стеклами. На багажных наклейках маленькими либо большими буквами значилось одно слово: УЭЙМАРШ.

Эдвард решился нарушить молчание.

— А как она выглядит, ваша сережка?

Женщина посмотрела на него так, словно это произнес бежавший мимо ши-цу.

— Серебро. Застежка отвалилась, наверно. — Она помолчала и добавила без особой пользы: — От Ярсдейла.

Мужчине надоело ждать, и он тоже опустился на колени, поддернув брюки с видом человека, которого вынуждают ронять свое достоинство. К ним присоединился шофер со слабым подбородком — вернее, с прямой линией от нижней губы до воротника — и принялся шарить под лимузином. Швейцар загрузил в кузов последнюю порцию багажа. Эдвард чувствовал, что они разделяют неприязнь старика к женщине и сплотились против нее.

Под правым каблуком Эдварда что-то хрустнуло. Он убрал ногу и увидел раздавленную сережку. Судя по ее уцелевшей сестре-близнецу, при жизни она имела очертания крошечных серебряных песочных часов, а теперь ничем не отличалась от фантика из-под жвачки.

Так этой дуре и надо, подумал он и встал.

— Извините, — сказал он, не вкладывая в это особого чувства вины. — Я ее не заметил.

Эдвард протянул руку с погибшей сережкой. Женщина тоже поднялась, раскрасневшись от долгого сидения на корточках. Он ожидал взрыва, но она повела себя так, будто получила на Рождество как раз то, что хотела. Одарив его сияющей улыбкой, она схватила расплющенную блесточку. При этом он увидел то, чего не заметил раньше: на маленькой мочке ее уха висела готовая сорваться капля крови, и на плече кремового платья виднелось красное пятнышко.

— Смотри, Питер, он ее раздавил в лепешку! — обратилась она к мужу, стряхивавшему с колен невидимую пыль. — Ты бы мог проявить хоть какой-то интерес.

— Н-да, — бросил он, посмотрев на ее ладонь.

После этого все вернулись к соблюдению условностей. Женщина, глядя на Эдварда, закатила глаза, как сообщница, и повернулась к машине. Шофер открыл дверцу, и она села на заднее сиденье.

— Все равно большое вам спасибо, — сказала она из недр седана.

Шофер бросил на Эдварда предостерегающий взгляд, как бы говорящий: «это все, приятель, больше ничего не будет», и лимузин, дико взвыв, оторвался от тротуара. Может, они знаменитости какие-нибудь? И их полагается узнавать? Кусочек кремового платья застрял в захлопнутой дверце и трепыхался на ветру. Эдвард показал на него пальцем и что-то крикнул, но тут же и замолчал. Какой смысл? Машина, набирая скорость, свернула на Парк-авеню, и Эдвард посмотрел ей вслед с чувством умеренного облегчения. Запоздалое разочарование тоже ощущалось — то же самое могла бы испытывать Алиса, если бы благоразумно решила не следовать за Белым Кроликом в его норку.

Он потряс головой и вернулся к текущим делам. Официально он пребывал в отпуске и к новой работе в Лондоне должен был приступить через две недели, но до отъезда согласился зайти к одним своим клиентам, колоссально богатой супружеской паре. Он отчасти приложил руку к тому, чтобы сделать их еще немного богаче, весьма искусно провернув сделку с серебряными фьючерсами, коневодческими фермами и громадной, сильно переоцененной компанией авиастрахования. Это потребовало от него долгих недель нуднейших исследований, но когда он привел в движение все элементы, все сработало, как в игре «музыкальные стулья», только наоборот. Когда музыка оборвалась, все застыли на стульях в неудобных позах, и только он один остался стоять, вольный уйти с внушительной кучей денег. Клиентов этих он в глаза не видел, и вряд ли они даже знали, кто он такой, хотя босс, вероятно, назвал им его фамилию — возможно, они спрашивали о многообещающем парне, благодаря которому отхватили такой куш, и как раз поэтому позвали его сегодня. Эдвард получил инструкцию ублажить их любой ценой. Поначалу он выступил — зачем завязывать отношения с клиентом, раз он скоро уезжает? — но теперь смущенно обнаружил, что чуть ли не радуется предстоящей встрече.

Оказалось, что ему нужен тот самый дом, из которого выехала хорошо одетая пара, — старая безобразная высотка из бурого кирпича, пережиток девятнадцатого века. Маленькие окна плотно лепились друг к другу, за исключением последних трех этажей, где они были вдвое-втрое больше нижних. Над парадной дверью бильярдно-зеленый, дешевого вида тент, под ним сильно истертый красный ковер.

— Помощь оказать? — осведомился, выйдя вперед, швейцар — низенький, крепкий, с густыми усами и акцентом вроде турецкого.

— Лора Краулик, Двадцать третий этаж.

— Если хотите. — Его английский, похоже, доставлял ему удовольствие, как специфический юмор. — Фамилию назовете?

— Эдвард Возный.

Крошечная ниша справа от двери вмещала в себя табуретку и антикварный домофон с черными кнопками, склеенный скотчем и снабженный пожелтевшими бумажными ярлычками. Швейцар нажал одну из кнопок и сообщил в мембрану о посетителе. Ответа Эдвард не слышал, однако швейцар кивнул и жестом пригласил его войти, сказав:

— Я вас не останавливаю!

В вестибюле после яркого солнца его встретил неожиданный сумрак. Эдвард мимоходом отметил темное дерево, запах сигарного дыма, ветхие красные ковры на полу и не слишком симметричные зеркала на стенах. Роскошный некогда дом ныне пришел в упадок. Эдвард вызвал лифт. Раздался звонок, и дверцы с содроганием распахнулись. Путь до двадцать третьего этажа занял у него пару минут. Он воспользовался этим временем, чтобы поправить галстук и манжеты.

Выйдя, он оказался в прихожей с белыми стенами и полированным полом, особенно солнечной и полной воздуха после темного, знававшего лучшие времена вестибюля. Затуманившееся от старости огромное зеркало в золоченой тяжелой раме отразило гостя. Эдвард окинул себя взглядом — высокий, худой, не выглядящий даже на свои двадцать пять, с резко очерченным бледным лицом. Волосы короткие, очень черные, выгнутые тонкими дугами брови придают лицу слегка удивленное выражение. Эдвард отрепетировал перед зеркалом свой банкирский образ: приветливый, доброжелательный, внимательный, с легкой, не слишком подчеркнутой готовностью пойти навстречу и оттенком глубокой серьезности.

Старая стойка для зонтиков в углу была обтянута кожей некой экзотической рептилии. Эдвард легко мог себе представить киношного охотника в пробковом шлеме, подстрелившего это животное в далекой тропической колонии из короткоствольного ружья. Двойные двери вели прямо в квартиру, и Эдвард вошел в просторную комнату. Молодая черная женщина в фартуке, прибиравшая что-то на сервировочном столике, испуганно повернулась к нему.

— Здравствуйте, — сказал Эдвард.

— Вы к Лоре? — спросила она, отступая к двери. Он кивнул, и она убежала.

Эдвард занял позицию на краю огромного, со сложным узором восточного ковра. Солнце вливалось в комнату через два внушительных высоких окна. Обстановка являла приятный контраст с мрачным фасадом здания — Эдвард словно попал в тайный дворец какого-нибудь паши. Потолок белоснежный, на столах вдоль стен расставлены вазы с тщательно подобранными букетами сухих цветов. Есть и картина, маленькая, но дорогая на вид: портрет работы художника-пуантилиста.

— Это вы — Эдвард? — произнес женский голос, низкий, с легким английским акцентом. Он обернулся и увидел Лору Краулик — небольшого роста, лет сорока, с длинным породистым лицом, яркими глазами и каштановыми, небрежно заколотыми волосами. — Здравствуйте. Вы ведь тот самый финансист, да?

— Тот самый.

Она пожала ему руку и тут же отпустила.

— Эдди? Эд?

— Меня вполне устроил бы «Эдвард».

— Хорошо, пойдемте.

Коридор, по которому она вела его, был освещен слабо, и в паре мест Эдвард заметил на стенах большие темные прямоугольники, словно от снятых картин. Лора была чуть ли не на фут ниже его. Ее легкое, с высокой талией платье в стиле ампир при ходьбе слегка раздувалось.

Он вошел вслед за ней в скупо обставленный кабинет. Здесь над всем доминировал пещерообразный камин, по обе стороны которого уютно располагались два красных с наголовниками кожаных кресла.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Чаю? Воды? Бокал вина?

Эдвард покачал головой. Он ничего не ел и не пил в домах у клиентов, если мог этого избежать.

Они сели. Камин был тщательно вычищен, хотя былой огонь оставил черное пятно на камне. Внутри, на чугунной подставке, лежали пыльные березовые поленца, с которых так и не сняли пластиковую обертку.

— Дэн, вероятно, сказал, какое задание мы хотим поручить вам?

— Вообще-то он держался довольно таинственно. Надеюсь, это не страшно? — незатейливо пошутил Эдвард.

— Нет, если вы не слишком легко пугаетесь. Вы, кажется, располагаете временем на ближайшую пару недель?

— В общем и целом. Он, надеюсь, сказал вам, что двадцать третьего я отправляюсь в Лондон? Мне еще нужно кое-что уладить перед отъездом.

— Да, конечно. Примите мои поздравления, кстати. Это, насколько я понимаю, считается весьма престижным назначением. — Ее собственное мнение относительно престижности нового места Эдварда осталось неясным. — Давно вы работаете у «Эсслина и Харта?»

— Четыре года. — Эдвард наклонился вперед. Пора переключаться — он не на работу устраиваться пришел. — Так чем я могу помочь вам?

— Подождите минутку, — не смутилась Лора. — А родом вы из?..

— Бангор, штат Мэн, — вздохнул Эдвард. — В Англии тоже есть город с таким названием.

— Да, поэтому я ожидала услышать валлийский акцент. Могу я спросить о ваших родителях?

— Отец недавно скончался. С матерью я не виделся несколько лет.

— Вот как. — Это ее несколько удивило — значит ее все-таки можно пронять. — Диплом вы получали в Йеле. Английский язык и литература?

— Верно.

— Довольно необычно. Вы в чем-то специализировались?

— Двадцатый век, если брать широко. Современный роман, Генри Джеймс. Плюс поэзия. Все в прошлом.

Имея дело с очень богатыми людьми, ты всегда рискуешь быть допрошенным на предмет твоей квалификации, но Эдвард никак не думал, что допрос примет такое направление. Его филологический диплом входил в число постыдных секретов, о которых он старался не поминать — как, скажем, о том, что он учился в частной школе и один раз попробовал экстази.

— А теперь вы работаете в частном банковском бизнесе.

— Да.

— Отлично, — протянула она со своим аристократическим английским произношением, кивнув продолговатой, хорошей лепки головой. — Теперь позвольте рассказать, что мы для вас приготовили. В этой квартире, наверху, помещается библиотека. Мои хозяева Уэнты эвакуировали ее сюда перед самой Второй мировой. Тогда все, как известно, были охвачены паникой — считалось, что Англию вот-вот займут немцы. Я этого, конечно, не помню — я не настолько стара, — но знаю, что Уэнты носились с мыслью все распродать и всей семьей перебраться в Америку. До этого, к счастью, не дошло, но библиотека все-таки пересекла океан, а обратно так и не вернулась. В семье Уэнтов она существовала долго, с шестнадцатого века по меньшей мере. В старых знатных семьях это не редкость, но Уэнты ею ужасно гордились. Здесь что-то душновато — вы не могли бы открыть окно?

Эдвард встал. Он ожидал, что старую деревянную раму сейчас заклинит, но как только он открыл шпингалет, она взмыла вверх почти без усилий благодаря скрытым противовесам. Ветерок принес в комнату автомобильные сигналы с ближнего перекрестка.

— Книги сюда доставили в ящиках, — продолжала Лора. — Возможно, им было бы безопаснее в Англии, учитывая все обстоятельства, но суть не в этом. К их прибытию была куплена эта квартира — у какого-то профессионального бейсболиста, кажется, — и груз водворили в ней. Затем война кончилась, а ящики так и не распаковали — даже не вскрыли, насколько я знаю. Так они с тех пор и стоят наверху.

Вот и все. Безобразие, конечно, но Уэнты, думаю, просто потеряли интерес к своей библиотеке. Очень долго о ней никто даже не вспоминал, а потом семейный бухгалтер, составляя баланс, задался вопросом, зачем мы платим такие непомерные деньги за эту квартиру — напомните, чтобы я спросила вас об этом позже, — и вся эта история снова всплыла. Сейчас никто понятия не имеет, что у нас там лежит, — ясно только, что книги очень, очень старые и что кому-то надо ими заняться.

Эдвард ждал продолжения, но Лора лишь молча смотрела на него.

— Книги, наверно, имеют большую ценность? — рискнул предположить он.

— Ценность? Не имею ни малейшего представления. Это, как говорится, не моя епархия.

— И вы хотите, чтобы кто-то определил стоимость площади, которую они занимают.

— Не совсем. Скажите, вы в колледже занимались средневековой литературой?

— Нет. Не занимался. — Лора превысила квоту откровений, которую его профессиональные принципы допускали в разговорах с клиентами. — Поймите меня правильно, миссис Краулик, но я хотел бы знать цель своего прихода сюда. Если вы обнаружили какие-то исторические документы, нуждающиеся в оценке, фирма, конечно, свяжет вас со специалистом нужного профиля, однако я…

— Нет-нет, ничего такого не требуется. — Эта мысль ее, кажется, даже позабавила. — Я как раз подхожу к сути дела. Нам просто нужно все это распаковать и поставить на полки. Вскрыть ящики для начала и придать этому какой-то порядок. Составить что-то наподобие каталога. Скука, конечно, смертная, я понимаю.

— Ну что вы, — фальшиво возразил Эдвард.

Либо эта женщина чокнутая, как это бывает у англичан, решил он со вздохом, либо здесь налицо крупное недоразумение. Где-то на линии случился эффект испорченного телефона. Он старший аналитик фирмы «Эсслин и Харт», а она, похоже, принимает его за стажера, который согласен прибраться у нее дома за небольшое вознаграждение. В любом случае ситуация нуждается в разъяснении — это надо сделать быстро и по возможности без международного инцидента. Имея довольно реальное представление о цифрах, стоящих за Лорой Краулик, он никак не мог допустить, чтобы она обиделась на него.

— Кажется, произошла небольшая ошибка, — сказал он. — Вы разрешите мне сделать один звонок?

Он достал из кармана пиджака мобильный телефон и раскрыл его. Сигнала не было.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном? — огляделся Эдвард.

Она кивнула и встала, неожиданно продемонстрировав веснушчатую ложбинку за вырезом платья.

— Пойдемте со мной.

Он догнал ее на пороге, и они повернули по коридору направо, в глубину квартиры. Под ногами тянулась затейливо вытканная бордовая дорожка, которой, похоже, конца не было. Эдвард хмуро шагал за Лорой мимо все новых дверей, ответвлений и закоулков. Даже его, частого посетителя богатых апартаментов, поразили размеры этой квартиры.

Лора остановилась перед дверью наполовину ýже всех остальных, с миниатюрной стеклянной ручкой — за такой мог помещаться чулан или тайное убежище эльфов. Внутри, в обшитой темным деревом нише, где пол покрывали чешуйки старой краски и хлопья пыли, уходила вверх витая чугунная лестница.

— Простите, — опешил Эдвард, — разве телефон у вас там?

Лора, не отвечая, стала подниматься наверх. Эдвард из-за темноты и крутизны сразу споткнулся и ухватился за тонкие перила. После двух витков он вообще перестал что-либо видеть и чуть не налетел на остановившуюся Лору. Его овеял запах ее кокосового шампуня, зазвенели ключи, заскрежетали засовы.

Лора напрягла узкие плечи и потянула дверь на себя, но та не поддавалась, точно изнутри ее держал кто-то, не желавший, чтобы его беспокоили. Лора побилась еще пару секунд и сдалась.

— Извините, не получается. Попробуйте вы, пожалуйста.

Она прижалась к стене, и они с трудом поменялись местами на крохотной металлической площадке. Ключи оставались в замке. Эдвард, спрашивая себя, не издевается ли над ним эта женщина, повернул ключ на четверть оборота и дернул, потом расставил ноги пошире и дернул еще раз. Лора сошла на одну ступеньку вниз, чтобы освободить ему место. Дверь, поразительно толстая, будто вход в бомбоубежище, пришла в движение с треском поваленного векового дерева, и в щель со вздохом облегчения хлынул воздух. Напор усилился и тут же пропал — давление уравновесилось.

По ту сторону стояла кромешная тьма. Эдвард осторожно постучал по полу носком туфли, вызвав громкое эхо. Высоко сверху проникали какие-то проблески света, но и только.

Что за черт, подумал он. Лора протиснулась мимо, неожиданно фамильярным жестом придержав его за локоть. Он ждал, когда глаза привыкнут к темноте.

— Сейчас, минуточку, — сказала Лора, уходя куда-то во мрак. Здесь было свежо, даже холодно, на добрые десять градусов прохладнее, чем внизу. В крепком, сыром, сладковатом воздухе Эдвард, сам не зная как, распознал аромат медленно разлагающейся кожи. Точно в церкви. Припекаемый солнцем Манхэттен остался где-то очень далеко. Эдвард сделал глубокий вдох, наполнив легкие прохладой, и наугад сделал несколько шагов в сторону Лоры.

— Нашла. — Она, судя по звуку, щелкнула выключателем, но за этим ничего не последовало.

— Может быть, я… — Протянутая рука Эдварда наткнулась на шершавое необструганное дерево.

Внезапно его поразил размер этой комнаты. Дальняя стена прорисовалась из тьмы сплошным громадным окном футах в ста от него и высотой не меньше двух этажей.

— Бог ты мой, — пробормотал он.

Свет, который должен был проникать в это окно, почти полностью глушили темные плотные занавеси, и взору представал только призрачный прямоугольник.

Впереди наконец зажглась лампочка. Торшер с коричневым абажуром давал уютный, в самый раз для гостиной, свет. Комната в самом деле оказалась огромной — настоящий бальный зал. Гораздо больше в длину, чем в ширину, она, должно быть, тянулась от одного фасада здания до другого. В глубине штабелями стояли кубы деревянных ящиков.

Лора привела его в библиотеку. Одну стену занимали книжные полки, большей частью пустые. На их пространстве гнездился обещанный телефон, черный артефакт дисковой эры, снабженный шнуром толщиной со змею-подвязочника.

— Я подумала, что вам захочется посмотреть до того, как звонить, — пояснила Лора.

Что ж, вот он и посмотрел. Эдвард скрестил руки на груди. Кажется, эта конопатая англичанка, эта горничная миледи, всерьез возомнила, что у нее с ним пройдет этот номер. Она даже и теперь глядит на него выжидательно.

Он огляделся, готовя в уме речь, полную праведного негодования. Это была превосходная речь, безупречная с точки зрения дипломатии и в то же время насыщенная издевками и оскорблениями слишком тонкими, чтобы их уловить; лишь много лет спустя, сидя в качалке на веранде пансиона для старых слуг, поймет эта женщина, как он с ней разделался. Речь, сопровождаемая медленным отступлением к двери, созрела и готова была излиться, но Эдвард пока медлил.

— Здесь ничего не трогали, — сказала Лора. — Если вы немножечко подождете, я принесу вам еще пару вещей.

Эдвард и тут промолчал. Почему, собственно? Потому, наверно, что не понимал этой хитрой игры и боялся обидеть Уэнтов — пусть не напрямую, а через их служащую. День уже перевалил за середину. Можно убить здесь еще какое-то время, от силы пару часов, а утром позвонить Дэну — пусть пришлет сюда кого-то из новеньких или ассистента поэнергичнее. Дэн впутал его в это дело, пусть теперь и выпутывает. Это, пожалуй, самый безопасный вариант — кроме того, ему, Эдварду, сегодня все равно делать нечего.

Лора снова протиснулась мимо него, и он посмотрел ей вслед. Когда она ушла, он пнул один из ящиков. Тот глухо загудел, и пыль с него осела на пол. Эдвард снова попробовал сотовый. Сигнала нет — можно подумать, эту квартирку заколдовали.

— А идите вы все, — сказал он вслух и вздохнул.

Раздражение постепенно уходило. Он прошелся по комнате. Разгребать можно начать и завтра. Подумаешь, книги — разве он в годы своей идеалистической юности не читал книг? На полу был настлан красивый, дорогого вида паркет с длинными узкими дощечками. Слабый косой свет делал заметными крошечные щербинки на нем. У стены стоял старый, солидный деревянный стол. Эдвард провел по нему рукой и запачкал пальцы пылью. В единственном ящике стола перекатывалась древняя отвертка.

Самое странное, что ему здесь, в общем, нравилось. В этом месте чувствовалось что-то романтическое, внушающее желание остаться. Что-то невидимое действовало на него силой своего притяжения; не поддающаяся обнаружению черная дыра потихоньку затягивала его в себя. Он подошел к окну, отодвинул немного штору и выглянул. Окно доходило до самого пола, и внизу он видел серый асфальт Мэдисон-авеню. Все дорожные линии и переходы отсюда казались очень четкими и безупречно размеченными. Подсолнечно-желтые такси шмыгали по перекрестку, избегая столкновения друг с другом в самый последний момент. В доме напротив кипела бурная деятельность. Эдвард видел в каждом окне стол, пульсирующий голубой монитор компьютера, подобающего рода живописные репродукции, сохнущие фикусы; мужчины и женщины на полном серьезе говорили что-то в телефонные трубки, знать не зная, что происходит вокруг них. Зеркальный зал с одной и той же повторяющейся сценой. Таким же еще вчера был и он. Эдвард посмотрел на часы. Почти половина четвертого, середина его обычного рабочего дня.

Какое это странное, жуткое чувство — не работать. Он и не представлял себе, насколько сложна его жизнь, пока вдруг не оказался вне ее. Полгода он готовился к переезду в Лондон, передавая проекты, контакты и клиентов своим коллегам в процессе бесконечных ленчей, обедов, е-мейлов, конференций, совещаний и мозговых штурмов. Количество нитей, из которых ему предстояло деликатно выпутаться, просто ошеломляло — потянешь одну, а за ней лезут новые.

— Пожалуйста, не надо открывать шторы. Это из-за книг, — промолвила сзади Лора, возникнув на пороге беззвучно, как зловещая старая экономка в фильме «ужасов». Эдвард виновато отошел от окна. — Для того же мы искусственно поддерживаем здесь нужную температуру.

Она положила на стол черную папку и ноутбук в футляре.

— Это поможет вам при составлении каталога. В компьютере есть указания на этот счет, и туда же вы можете вносить свои записи. Мы попросили Альберто, который обслуживает наши компьютеры, поставить специальную каталогизационную программу. Если возникнут вопросы, обращайтесь к Марго — она будет знать, где я. И вот еще что: обратите внимание на автора по имени Гервасий Лэнгфордский. Это должна быть старая, очень старая книга, как мне сказали. Если найдете что-то похожее, сразу дайте мне знать.

— Понял, — сказал Эдвард. — Гервасий Лэнгфордский.

Они помолчали, и она добавила:

— Мы, конечно, еще увидимся.

— Да, разумеется.

Теперь ему хотелось, чтобы она ушла поскорее.

— Ну что ж, всего вам хорошего. — Она тоже явно не испытывала желания здесь оставаться.

— Пока. — Эдварду казалось, что он еще не все выяснил у нее, но ничего конкретного в голову не приходило. Ее шаги на чугунной лестнице отзвучали. Он остался один.

В комнате имелся также и стул — антиквариат на колесиках, стоящий в кругу света рядом с торшером. Эдвард стряхнул с него пыль и сел. Сиденье было твердое, но спинка удобно гнулась благодаря хитроумному устройству пружин. Эдвард подъехал к окну, сделал нелегальную щелку чуть пошире и покатил обратно, грохоча, как шар в желобе боулинга. Принесенный Лорой скоросшиватель заключал в себе двадцать — тридцать тонких страниц, покрытых плотным, через один интервал, текстом. Шрифт старой печатной машинки глубоко вдавился в бумагу.

Эдвард возвел глаза к потолку, уже сожалея о своем импульсивном решении. Похоже, у него появилась опасная привычка помогать попавшим в беду незнакомкам — сначала та женщина на тротуаре, теперь Лора Краулик. Он пролистал страницы. Диаграммы, определения, описания переплетов, сорта бумаги, пергамента и кожи, образцы шрифтов, печатных и рукописных, орнаменты, эмблемы издательств, дефекты печати, номера изданий, водяные знаки и так далее, и так далее…

В конце последней страницы стояла выцветшая, до нелепости вычурная подпись. Расшифровке она почти не поддавалась, но автор заботливо напечатал внизу свое имя:

ДЕСМОНД УЭНТ,

а еще ниже

13-й ГЕРЦОГ БОМРИ,

ЗАМОК УЭСТМАРШ

Далее до самого низа страницы шли всевозможные бессмысленные узоры, розетки и завитушки.

БОМРИ, — сказал он. Его голос в огромном пустом помещении прозвучал очень слабо. — Где оно, это Бомри, черт бы его драл?

— Он положил папку на стол и расстегнул молнию на футляре компьютера. Конечно же, это они были на улице — мистер и миссис Уэнт, вернее, герцог и герцогиня. Мог бы и догадаться. Уехали, наверно, домой, где бы он ни был, их дом. Странная, по правде говоря, парочка. Эдвард осторожно открыл ноутбук и нащупал на задней стороне выключатель. Компьютер тихо проиграл пару нот. Пока он гудел и щелкал, разогреваясь, Эдвард повесил пиджак на спинку стула и двинулся к ближайшему штабелю. В это время его мобильник таинственным образом ожил и зазвонил. Это был один из его подручных, работавший первый год аналитик. Эдвард слушал его пару минут, затем перебил:

— Так, спокойно. Ослабь галстук. Вот так. Ты сидишь? Галстук не давит?

Одновременно он разглядывал ящики, сколоченные из белых сосновых досок, которые все еще пахли рождественской елкой. На них сохранились корабельные ярлыки, адресованные человеку по фамилии Краттенден и заляпанные геральдическими правительственными печатями с обеих сторон Атлантики. Кое-где на дереве застыли капельки прозрачной желтой смолы. Через пару тысячелетий они превратятся в янтарь.

— Деньги вложи в акции французской страховой компании. Я знаю, что во Франции засуха. Нет, страховым компаниям ничего не грозит. Засуху они не оплачивают. Нет. Не оплачивают. У французских фермеров есть собственный федеральный фонд. Федеральный. Никакого отношения.

Первый болт, въевшийся в мягкое дерево, поначалу сопротивлялся, но вскоре вышел, и Эдвард поставил его, резьбой кверху, на край стола. Следующий поддался быстрее. Эдвард методически работал над крышкой ящика, прижав телефон плечом к уху, и в считанные минуты выстроил на столе десять — двенадцать винтиков. Из-под крышки полезла сухая солома и желтые скомканные газеты.

Все еще недовольный тем, что пошел на поводу у Лоры Краулик, Эдвард вымещал злость на своем ассистенте Андре.

— Проблемы Фаршида меня не волнуют, Андре. Это не мой уровень. Понятно? Если у Фаршида проблемы, не рассказывай мне про них, а реши их сам. Тогда у него никаких проблем не будет, и у тебя их не будет, и у меня, и мир станет чудесным местом, где горят радуги, цветут цветы и поют птички.

Самая подходящая нота, чтобы закончить на ней. Эдвард выключил телефон.

Когда он вывинтил последний болт, у него разболелось запястье. Он отложил отвертку. Крышка поднялась, скрипнув петлями, и громко стукнулась о стенку ящика. Эдвард заглянул внутрь. Там, плотно упакованные в солому и газеты, лежали рядами свертки в коричневой бумаге, разных форм и размеров. Эдвард помимо воли испытал холодок волнения. Он чувствовал себя удачливым контрабандистом, распаковывающим свой груз в безопасном убежище.

Он взял наугад один пакет — тяжелый, величиной и весом с телефонную книгу, обернутый и запечатанный с большим старанием, как коробка дорогих конфет. Какие-либо обозначения отсутствовали. Эдвард выбрал в связке своих ключей один, с острой бородкой, и стал вскрывать им упаковочную ленту. Он перестал распечатывать почту с тех пор, как у него появился первый ассистент, и соскучился по этому ощущению. Из-под бумаги снова выступили туго скрученные газетные жгуты. Эдвард расправил один. Ежедневная лондонская газета извещала: «ЦЕРКОВЬ, ПАМЯТНИК СТАРИНЫ, РАЗРУШЕНА». Внутри лежали один на другом еще два пакета в плотной обертке цвета морской волны.

Эдвард снова взялся задело и через минуту вышелушил из груды бумаг маленький, переплетенный в красную кожу томик.

Он взял книжечку в руки с неожиданной для себя нежностью. На обложке заглавия не было, по краям пролегала тонкая кайма позолоты. На корешке золотыми буквами значилось: ПУТЕШЕСТВИЯ. От книги слегка пахло сыростью.

Эдвард раскрыл книгу на титульном листе и увидел:

Подрастая в штате Мэн, Эдвард не особенно стремился стать инвестиционным банкиром, как, впрочем, и кем-либо другим. Он не принадлежал к тем ребятам, которые с детства мечтают стать врачом, или пожарником, или астронавтом, да не простым, а специалистом по дистанционному поиску. Думая о своем детстве, что случалось с ним редко, он всегда вспоминал снег на перилах веранды: белая линия, четкая, как на чертеже, слегка загибалась вверх около углового столбика, и Эдвард, глядя на нее, прикидывал, отменят завтра школу или нет.

Его семья жила в старом, белом викторианском доме с облысевшим газоном и надувной камерой, подвешенной вместо качелей на заднем дворе. Его родители, бывшие хиппи и члены коммуны, не выдержали жизни на ферме, вернулись в общество и осели в узкой каемке пригородов, отделявшей старый кирпичный город Бангор от холодного внешнего пространства.

Бангор, лесопромышленная столица девятнадцатого века, переживал тяжелые времена. Чтобы отменили занятия, требовалось много снега, но в Бангоре снег, к счастью для Эдварда, выпадал исправно. Если он начинал идти до того, как Эдвард ложился спать — а чем раньше он начинался, тем больше имелось шансов, — Эдвард долго лежал, вслушиваясь в наполненную снегом тишину, а когда родители засыпали, он светил в окно фонариком и следил, как снежинки, вспыхивая в луче, теряются в сплошной белизне на газоне. Он таращился в безлунную тьму, пытался рассчитать частоту и густоту снегопада, принимая во внимание температуру, длительность, влажность и скорость ветра, и возносил безмолвные, но пламенные молитвы окружной школьной инспекции. После этого он обычно просыпался от рева снегоочистителя, высекавшего из асфальта оранжевые искры, а следом полз грузовик с песком, хороня его надежды в месиве грязи и соли.

То, что Эдвард рос среди черно-белого пейзажа, где снег составлял фон с октября по май, могло объяснить проявившийся у него талант к шахматам.

Однажды, когда они пять часов ехали в Бостон к родственникам и мать сидела за рулем, отец дал Эдварду десятиминутный урок на миниатюрной магнитной доске, передаваемой с переднего сиденья на заднее. Эдвард сделал отцу пат с первой же попытки, побил его со второй и с тех пор ни разу ему не проигрывал. Тогда ему было семь. Последующие пять лет он проводил все субботы и часть воскресений в шахматном клубе Кэмдена, некогда величественной, а ныне обветшалой усадьбе, где пахло отставшими от стен обоями и старой мебельной набивкой из конского волоса. Клуб посещали почти исключительно ушлые юные дарования вроде Эдварда и меланхолические старцы, в том числе два ностальгических русских эмигранта — они бормотали в лохматые бороды «Bozhe moi!» и «Chyort vozmi!», когда Эдвард элегантно загонял в ловушку их коней и брал в клещи ладьи.

В двенадцать лет с ним каждый день занимался после школы профессор из Баудойна[7], он ездил в Бостон, в Нью-Йорк, а однажды совершил волнующее путешествие на турнир в Лондон. Он получил национальный разряд, и шахматные трофеи занимали в его комнате целую полку. Один его вид — уже высокого, бледного, как белый слон, очень прямо сидящего за доской — вселял страх в сердчишки его малолетних противников.

К тринадцати годам все это кончилось. Талант Эдварда испарился, как роса, на суровой заре половой зрелости, безболезненно, чуть ли не за одну ночь, — и хотя у него сохранились ясные воспоминания о блужданиях по сверкающим коридорам разума, дверь в заветный чертог захлопнулась наглухо, серебряный ключ пропал, и тропа заросла так, что и не найти. Он потерял свой разряд, а матчи превратились в серию политых слезами ранних сдач. Порой он ловил на себе взгляды родителей, недоумевавших, что такое стряслось с вундеркиндом, который некоторое время был их сыном.

Но несмотря на слезы и озадаченность родителей, в глубине души Эдвард не чувствовал себя несчастным от утраты своего дара. Тот ушел столь же загадочно, как и проявился. Эдвард скучал по нему, но ведь он никогда не считал его своей собственностью — он смотрел на себя как на носителя, временного опекуна, ничего больше. Потеря не ожесточила его. Он лишь желал утраченному дару удачи, куда бы ни улетел тот на своих невидимых крыльях.

Случалось, однако, что он оглядывался на годы своего вундеркиндства с ностальгией. Впоследствии он ловил себя на попытках вернуть то ощущение не стоящего усилий мастерства и легкой безмятежности, которое испытывал за шахматной доской, вернуть чувство своей особенности и предназначенности для чего-то лучшего. Он искал это в школьных занятиях, в спорте, в сексе, в книгах, а много позже даже в своей работе у «Эсслина и Харта».

Искал, но искомого так и не обрел.

Утром он проснулся поздно, с головной болью. В памяти сохранилось хождение по лугам и лесам, щелканье клавиш и поиски ключей. В какой-то момент он допил вино и стал наливать себе понемножку из бутылки с граппой, которую привезли ему Зеф и Кэролайн с прошлогодней флорентийской конференции — по принципу, что напитки на основе винограда, даже смешанные, похмельем его не наградят. Теперь он пересматривал этот принцип в свете нового опыта.

Когда же он лег-то? Господи, да он ничем не лучше Стюарта с его «Геймбоем». В квартире духота, солнце бьет в закрытые окна. Спустив ноги на пол, он ощутил испарину на голой спине и распахнул все окна, какие попались под руку.

Часы показывали два. Он потряс головой. Стрессы и недосыпание наконец взяли свое. Сегодня как будто пятница? В обычный свой день он к этому времени отработал бы уже шесть часов. В кухне он налил себе большой стакан воды из-под крана и выпил его одним духом. На стойке лежало здоровенное зеленое яблоко. Он отрезал ломтик и съел прямо с ножа. От кислого сока заныли зубы.

На автоответчике имелось одно сообщение — оно поступило, наверно, ночью, когда он лег спать.

— Эдвард, это Зеф. — На фоне — шум веселого сборища. — Тут все говорят по мобильникам, и мы с Кэролайн тоже решили кому-нибудь позвонить. — Кэролайн промолвила что-то рядом. — Я не ору, я так говорю. Это мой нормальный голос. Мы все здорово на тебя обозлились, — продолжал поддатый Зеф. — Фабрикант обозлился, что ты не пришел, и мы тоже, в общем, все, хотя тут еще много народу — может, они тоже обозлились, не знаю. Неохота спрашивать. Мы уже наладились уходить. Ну их на фиг, эти светские разговоры. О, гляди-ка, Артист! Вот это да! Как это его угораздило? Ходит тут и пугает народ. А вон классная шлюшка…

— Ничего себе каблуки, — промолвила Кэролайн. — Лучше б сразу ходули надела.

— Я сейчас… — Конец сообщения.

Эдвард пошел в ванную и умылся холодной водой. Уже пару дней он не брился. Распускаешься, сказал он себе. Непонятно на что потратил всю ночь и сегодня уже полдня потерял. Давай соберись, засранец. Надо позвонить наконец в офис и распутать неразбериху с библиотекой Уэнтов, подумал он, глядя на себя в зеркало. Хотя нет, сегодня для этого уже поздно. Придется поехать прямо туда, его определенно уже ждут. Он представил себе прохладу, полумрак и покой чердачной библиотеки.

На лбу уже проступал свежий слой пота. Эдвард принял душ, оделся, положил в сумку записную книжку и старый свитер. Ни к чему торчать тут весь день. В квартире Уэнтов хотя бы кондиционеры работают. По дороге к выходу он задержался у компьютера. Запыленный монитор, который он так и не выключил, слабо светился на солнце — на экране вырастали фрагментами и тут же пропадали снова горные хребты. Он даже игру не остановил, и она шла без него всю ночь, пока он спал.

Эдвард убрал с экрана заставку и увидел, что все еще жив. Он нахмурился. Кому-нибудь вроде космического пришельца давно полагалось бы явиться и прикончить его. А может, уже и прикончили — может, его за эту ночь тысячу раз убивали и тысячу раз возвращали к жизни. Откуда ему знать?

На улице день, но в игре, согласно крохотному часовому табло в нижнем углу экрана, было семь часов вечера. За деревьями сквозила узкая, меркнущая полоска заката в красных, золотых и зеленых тонах. Эдвард вышел к утесу. На реке дробились и переливались последние отблески солнца. Некоторое время он просто стоял, глядя на воду.

Не все вокруг было таким, как минувшей ночью. Письмо и пистолет исчезли из почтового ящика. Эдвард вспомнил битловскую песню про листья, шуршащие в таком вот ящике. На земле в самом деле лежали листья — пейзаж сделался более осенним. Серебряные песочные часы тоже валялись на земле, разбитые, бледный песок высыпался на пожухлую, поредевшую траву. Здесь явно прошло какое-то время. Эдвард, занервничав, стал оглядываться по сторонам.

Мост через реку лежал в руинах. Настил обвалился, одна из двух каменных опор пропала начисто, другая сильно разрушилась. Эдвард стал на утесе так, чтобы лучше видеть. В игре он передвигался плавно и быстро, скользя над самой землей недоступным в реальной жизни манером. Дело выглядело так, будто мост обрушился сам по себе, от древности. Сколько же лет должно было пройти, чтобы это случилось? Пена, вскипая у подножия уцелевшей опоры, плыла вниз по течению. До Эдварда долетел слабый шум, производимый водоворотом. Там, внизу, еще сохранилась часть туловища каменного льва.

Как мог этот мост так состариться за одну ночь? И что ему, Эдварду, теперь делать? Он слетел на дорогу к тому месту, где она обрывалась в реку. Завитки воды у останков моста выглядели плотными и тяжелыми, как стекло. В полной тишине журчала река, и сверчки повторяли вкруговую один и тот же мотив. Нарисованная парусная лодочка, продвигаясь вверх по реке, оставляла на темно-синей воде белый след в виде правильной буквы V. На лодке звонили в серебряный колокол.

Эдвард нажат Esc, пытаясь выйти из игры, но никакого результата не последовало. Он попробовал Ctrl-Q, потом Alt-F4, потом Ctrl-Alt-Delete. Ничего, но процесс игры он в итоге скопировал.

— Мать твою, — вслух сказал он.

Возможно, новое самоубийство поможет делу? Он подошел к самому краю белой немощеной дороги с полоской зеленой травы между колеями. Он чувствовал себя не совсем ловко, вот так сознательно кончая с собой, но все-таки разбежался и прыгнул вниз. На этот раз он не кувыркался, а просто упал — повис на миг в вечернем воздухе и ушел с головой в темную воду.

Погрузившись, он не потонул и тут же выскочил на поверхность. Ракурс перемещался вверх-вниз, его несло по течению. Он хотел нырнуть вглубь, но не сумел. Упорно отказываясь тонуть, он качался на воде, как пробка.

— Тони давай, — прошипел он. — Сдохни, поганец.

Вскоре ему надоело топиться. Вокруг темнело. Он подплыл к одинокой опоре и взобрался на нее. Вдали маячила парусная лодка. На корме виднелись неразличимые теперь буквы — он предполагал, что там написано МОМУС.

В понедельник, в одиннадцать утра, Эдвард вышел из такси у Ченоветского депозитария редких книг и манускриптов. День опять выдался солнечный, жаркий, и улица напоминала передержанную фотографию. Влажный воздух насыщали испарения. На тротуаре тихо шипела оставленная строителями металлическая цистерна. Она обросла инеем, и Эдвард с трудом подавил желание прижаться к ней.

Снаружи Ченовет разочаровывал: четырехэтажное здание из серого камня, втиснутое между двумя жилыми домами. Первый этаж занимал бутик под названием «Заз!». Вход в библиотеку обозначала полированная медная дощечка. Над ней, в металлической рамочке под стеклом, помещалось объявление о выставке «Редкие маргиналии эпохи Возрождения», доступной «только по договоренности».

Эдвард вошел с улицы в темный узкий холл. В конце его, у ведущей вниз лестницы, за освещенной конторкой стояла на манер метрдотеля женщина с кожей цвета корицы.

— Кейс, пожалуйста, оставьте здесь, — сказала она и заставила Эдварда расписаться в регистрационном перечне.

Он неохотно расстался со своим «Гермесом», и она поставила кейс рядом с грудой рюкзаков позади себя. Открыв стеклянную дверь на лестницу, Эдвард точно прошел через шлюз в другой мир — мир холодного, трижды очищенного воздуха, белых стен, стеклянных панелей, плюшевого напольного покрытия и скрытого, тщательно спроектированного освещения. Громадный зал, уставленный компьютерными терминалами и каталожными шкафами из светлого дерева, населяли исключительно молодые женщины и пожилые мужчины — они заполняли какие-то формы и возили туда-сюда тележки на скрипучих деревянных колесиках. В комнату, непонятно откуда, проникал солнечный свет. Температура на благословенные десять градусов уступала уличной.

Седовласый старец ростом футов пяти налетел на Эдварда и направил его к абонементу, массивному деревянному форпосту, занимавшему целую стену. Там старец вручил ему карандаш и дал заполнить несколько бланков. На столе лежала толстая книга в кожаном переплете, снабженная утяжеленной бархатной закладкой, и Эдварду велели расписаться в ней. Он покорно выписал чек на 180 долларов, получил квитанцию, после чего седовласый гном утратил к нему всякий интерес и вернулся к своим занятиям.

Эдвард сел за один из компьютеров со старомодным черно-зеленым монитором. Рядом лежали листки с ксерокопиями инструкций. Он набрал имя «Гервасий» и дал команду НАЙТИ. Результата не последовало. После пятиминутного изучения инструкций он открыл, что средневековые издания следует искать в отдельной базе данных. Сообразив, как туда войти, он сразу отыскал двух других Гервасиев, Кентерберийского и Тильбюрийского, но не Лэнгфордского. Вернувшись к инструкции, он выяснил, что, хотя 80 % фондов Ченовета введены в электронный каталог, другие 20 % можно найти только в карточном.

Он подошел к одному из многочисленных шкафов, и на него уставились сотни ящичков с блестящими медными ручками, с аккуратно написанными от руки бумажными ярлычками. Пройдя еще тридцать-сорок футов, он обнаружил букву «Г», а затем и «Ге», где опять-таки ничего не нашел. Он проконсультировался с миниатюрной блондиночкой, здешним пажом, и она поведала ему, что он смотрит в книжном каталоге, а труды Гервасия, вышедшие в свет до изобретения книгопечатания, считаются вовсе не книгами, а манускриптами. У манускриптов свой каталог, в другой части комнаты.

Там Эдвард наконец обрел нужную карточку:

Во вторник Эдвард просыпался медленно. Он понемногу привыкал к поздним вставаниям. Лежа на спине, он жмурился, как человек, выброшенный после кораблекрушения на мягкий белый песок. Он уже проснулся, но продолжал смотреть сон — как только он закрывал глаза, сон автоматически возобновлялся с самого начала и прокручивался точно в том же порядке, как склеенная кольцом кинопленка.

Эдвард видел себя на рыболовном траулере, который качало темное, с белыми барашками море. Отец, сильно поседевший и раздражительный, тоже был там и выглядел как пират из мультика — в шляпе, с деревянной ногой, в синем мундире — или это униформа швейцара Уэнтов? Тучи, казалось, нависали всего в нескольких ярдах над гребнями волн. Свет едва брезжил.

Они поймали на леску рыбу, но она оказалась такой большой и сильной, что потащила их судно за собой. Иногда она всплывала, и они ее видели — огромную, футов десять-пятнадцать в длину, тонкую и мускулистую, как угорь.

Со временем рыба притомилась, и они лебедкой вытащили ее на палубу. В команде теперь появились жена Зефа Кэролайн и секретарша Эдварда Хелен. Рыба была оливково-зеленая, с черепашьей мордой и ярко-желтыми глазами и даже без воды не желала умирать. Наоборот: пока траулер держал путь домой по бурному морю, она набиралась сил, трепыхалась, клацала на них зубами и топорщила кроваво-красные жабры. Никто на борту не знал, что это за рыба. Они даже не были уверены, что она съедобна. Волны становились все выше, а количество людей на судне росло, угрожая перегрузить его. «Что ты как ребенок», — сказала экономка Уэнтов, воздев глаза к небу. Эдвард уже видел берег, низкие зеленые холмы над белыми гребешками, но в то же время чувствовал, что катастрофа неизбежна. Никогда им не добраться до суши. Где-то вдали непрерывно звонил сигнальный буек…

Нет, это телефон. Эдвард открыл глаза. Включился автоответчик, и голос Зефа сказал:

— Здорово, партнер. Перезвони мне, как только сможешь.

Эдвард полежал еще, глядя на тумбочку с телефоном. Простыня скрутилась в жгут и каким-то образом обмотала ему руки и ноги. Он сделал усилие и сел, чтобы взглянуть на часы. Уже почти час дня.

— Бог ты мой, — пробормотал он, окончательно проснувшись. — Опять то же самое.

Моргая, он обвел взглядом комнату. Как он умудрился проспать тринадцать часов подряд? В ванной он долго плескал в лицо холодной водой. Что-то, наверно, происходит в его подсознании, какая-то смена декораций, перестановка, требующая больших промежутков простоя. Какое-то теневое приложение работает на заднем плане, совершая неизвестные операции, и поглощает огромные доли его психического ОЗУ[14].

Скрученная простыня оставила на нем рубец, бегущий от паха до самой ключицы — как после некой чудовищной насильственной операции. Он вышел на кухню мокрый, вытираясь полотенцем и ощущая прохладу своего лица в жарком воздухе. Кинул полотенце на пол и достал из комода чистые трусы.

На плохое самочувствие он, во всяком случае, не мог пожаловаться. После вчерашней неудачи ему полагалось бы впасть в депрессию, однако он чувствовал себя молодым, обновленным и полным сил. Мир выглядел свежим и умытым, как будто реальность за ночь подправили и обработали в цифровом режиме для его удовольствия. Эдвард полностью стряхнул с себя вчерашнее сознание поражения. Он твердо вознамерился насладиться своей новой двойной жизнью — днем инвестиционный банкир, ночью охотник за книгами — и не собирался сдаваться так сразу. К Уэнтам он сегодня решил не ходить. Прежде чем сказать клиентам, что искомая книга утрачена навсегда или вообще никогда не существовала, он представит им полное досье по теме с картами, таблицами и приложениями, на хорошей бумаге и в кожаном переплете. И он точно знает, откуда начать.

Он включил компьютер и поискал Маргарет Напье в «Гугле»[15]. В Манхэттене такая не проживала, но в Бруклине нашлась некая М. Напье. Вряд ли она — из Бруклина в Колумбийский ездить далековато, — но он все-таки записал телефон, царапая себя ручкой сквозь бумагу по голой коленке.

На звонок отозвался автоответчик. Она не назвалась, но ее низкий, лишенный эмоций голос Эдвард узнал безошибочно. Он хотел оставить сообщение, но тут кто-то снял трубку на том конце.

— Алло.

Автоответчик выключился с характерным звуком.

— Попросите, пожалуйста, Маргарет Напье.

— Нэпьер, — поправила она, отвергнув рифму с «крупье». — Я слушаю.

— Маргарет, это Эдвард Возный. Мы встречались с вами вчера в Ченоветской библиотеке. — Молчание. — Я еще спрашивал вас о Гервасии Лэнгфордском. — Его кольнуло смущение — ведь она ему своего имени не называла. — Я хотел бы обсудить с вами пару вопросов, если у вас найдется минутка.

Последовала долгая пауза.

— Извините, меня это не интересует, — сказала она. — До свидания.

— Я хочу предложить вам работу, — поспешно сымпровизировал он. Снова пауза. Под окном бухала басами автомобильная стереосистема.

— Я не совсем понимаю.

— Позвольте мне объяснить. Я пытаюсь найти ту книгу Гервасия Лэнгфордского, а время у меня ограничено. Вот я и хочу уговорить вас выступить в качестве консультанта. — Он плохо себе представлял, как отнесутся к этому Уэнты, однако продолжал: — Я знаю, у вас есть сомнения относительно подлинности книги, но для дела это только выгодно. Нам нужен человек, способный предвидеть все сложности экспертизы до того, как они возникнут.

Молчание. Прижатая к его уху телефонная трубка стала скользкой от пота.

— Кому это «нам»? — спросила она.

— Простите?

— Кого вы имеете в виду, говоря «нам»?

— В основном себя. И еще Лору Краулик — она представляет семью Уэнтов, владельцев коллекции.

— Сколько вы собираетесь мне платить?

Об этом он не подумал, но то немногое, что он знал о студентах, позволяло установить масштаб. Он произвел в уме быстрые вычисления.

— Ну, скажем, тридцать долларов в час.

— И как много моего времени вы думаете занять?

— А как много вы можете посвятить нам?

— Десять часов в неделю, — тут же сказала она.

— Меня устраивает.

— Отлично.

— Ну что ж. — Он слегка растерялся — все раскручивалось быстрее, чем он ожидал. — Когда сможете начать?

— В любое время.

— Даже сегодня? — Он не отказался бы поймать ее на слове.

— Смотря во сколько.

— В четыре. Мы могли бы встретиться в «Кафе Лила», на Восемьдесят второй.

— Хорошо, договорились.

— Договорились.

Переговоры завершились с опережением графика — больше сказать вроде бы было нечего. Он попрощался и повесил трубку.

Эдвард промокнул лоб. В кафе было жарко, хотя Маргарет этого, кажется, не замечала. Нисколько не разгоряченная и совершенно спокойная, она продолжала своим профессиональным лекторским голосом:

— Ни слов, ни изображений, сплошная чернота. Необычный прием, очень литературный, даже новаторский. О нем довольно часто писали. Стерн позаимствовал его и вставил черные страницы в своего «Тристрама Шенди», хотя никто, по-моему, не доказал с полной определенностью, что он читал «Странствие». Неизвестно, что означает этот символ и означает ли он что-нибудь вообще. Ключей для расшифровки недостаточно — на этом кончается первый фрагмент.

Второй, очень короткий, начинается с того, как наш лорд вернулся домой. Мы не знаем, что стряслось с ним на черной странице и что случилось потом, — ясно лишь, что прошло какое-то время. Его спутников скорее всего нет в живых, и поиски Часовни Роз, видимо, ни к чему не привели. Что до Священного Грааля, рыцарь забыл о нем напрочь. Он лишь тень себя прежнего, скелет, болтающийся в просторных доспехах.

Но это еще не самое худшее. Родной замок за время его отсутствия сровняли с землей. Кто-то из его врагов воспользовался случаем и предпринял осаду. Рыцарь видит перед собой груды битого камня и опаленную землю. Жена и ребенок погибли. Захватчик хотел учинить насилие над женой лорда, но ангел явился и умертвил ее.

— Как это? — Эдвард чуть не поперхнулся вином. — Зачем?

— Чтобы уберечь ее от греха.

— Что за дурь. Нет бы захватчиков убить — логичнее было бы.

— Действия средневекового Бога загадочны.

— Мягко говоря, — хмыкнул Эдвард. — А дальше что было?

— Лорд бурно предается своему горю. В детали можно не вдаваться, потому что здесь кончается вторая часть.

Часть третья затрагивает тему божественного промысла. Это наиболее академический, теоретический фрагмент из всех пяти и самый длинный, длиннее всех четырех, вместе взятых. В чем-то он сходен с дантовым «Раем» — не столько повествование, сколько попытка очертить Weltanschauung[20] автора. Третья часть начинается со скитаний лорда, одинокого и снедаемого раскаянием. Он думает, что Бог проклял его. Он живет под открытым небом, спит на опавшей хвое и купается в холодных реках. К нему присоединяется рыцарь-олень — да, именно он, — все еще хромающий после нанесенной ему рыцарем раны. Теперь они ведут себя как старые друзья. Как два солдата вражеских армий после окончания войны, по-настоящему понимающие друг друга.

Вместе они удаляются в хижину отшельника на вершине горы, где ведут квазисократовский диалог. Длинный пассаж о толковании снов почти целиком взят из Макробия, из «Комментария на „Сон Сципиона“»[21], — средневековые авторы не знали предрассудков относительно плагиата. За разговором рыцарь-олень произвольно меняет свой облик, делаясь то человеком с головой животного, то животным с головой человека, под настроение. Они обсуждают множество тем: космологию, теологию, герметику и особенно эсхатологию, то есть теории, относящиеся к концу света. Если свету настанет конец, как мы узнаем, что конец уже настал? Возможно, это уже случилось, и мы продолжаем жить после этого? Возможно, это и есть ад? Или, хуже того, рай? Первое слово здесь принадлежит рыцарю-оленю как существу мистическому, но и лорд добавляет немало ценного. Однажды он с горечью замечает — тут читателю явственно подмигивает восемнадцатый век, — что, будь он персонажем романа, его не волновало бы, чем закончится его история, ибо никакая награда, даже царство небесное, не могла бы возместить ему потерю жены и ребенка.

Эдвард начинал получать удовольствие от ее рассказа. Все это так отличалось от того, к чему он привык. Есть же люди, которые все свое время посвящают только чтению и пересказу прочитанного. С одной стороны, такие занятия кажутся смешными, с другой — куда более важными, чем его работа. Вернее, прежняя работа.

— Четвертая часть — самая проблематичная, и писали о ней больше всего, хотя не думаю, что комментарии помогли хоть немного ее прояснить. Ее стиль отличен от всего остального «Странствия». Это похоже на сон, или галлюцинацию, или один из гротесков Босха. Трудно поверить, что четвертая часть принадлежит тому же автору: повторы и склонность к насилию отражают скорее детское сознание, а если это писал взрослый, то он близок к психическому расстройству.

Лорд возобновляет свои приключения, хотя больше не ставит перед собой никакой цели. Он просто блуждает…

Маргарет, не зная, видимо, как построить рассказ дальше, вздохнула и по-девчоночьи, совсем нехарактерно для себя, дунула на свою челку.

— Текст начинает повторяться почти навязчиво. Лорд убивает одно чудище за другим: великанов, демонов, драконов, все снова и снова. Иногда он убивает одно и то же чудовище дважды или трижды. Время описывает двойные и тройные круги. Порой повествование переходит в простой перечень противников, убитых или спасенных, не имеющий никакой связи с сюжетом.

В один прекрасный момент нам сообщают, что лорд женился вторично, отстроил свой замок, и у него снова родился сын. Он стареет, довольный жизнью, а рассказ продолжают приключения его сына, предпринявшего собственный поход. Но вот сын мужает и превращается в своего отца, который встречает рыцаря-оленя и начинает охотиться на него, — в общем, сюжет тоже движется по кругу. Время заглатывает собственный хвост. Однако на этот раз рыцарь добивается успеха, находит Часовню Роз, и его тут же принимают в рай.

Но блаженство недолговечно. Рыцаря выкидывают с небес из-за какой-то мелкой теологической погрешности, насколько я это понимаю. На земле он ожесточается и мстит: возобновляет охоту на рыцаря-оленя, убивает его и съедает его мясо. — Эдвард скривился. — С этого места текст точно с ума сходит. Люди умирают и возвращаются к жизни без всякого резона. Сам лорд совершает самоубийство, вспоров себе живот мизерикордией — это такой тонкий кинжал, — но некий злобный, саркастический ангел насильственно воскрешает его. Рыцарь-олень тоже оживает — он немного обижен на то, что его убили, и заявляет лорду, что жизнь — только сон, рай — единственная реальность, и не надо воспринимать все слишком всерьез. Громадные рати бьются непонятно из-за чего, но описано это в мельчайших подробностях. Автор, точно маленький мальчик, расставляет и сшибает игрушечных солдатиков раз за разом. Мы улавливаем мимолетные картины края, опустошенного войной и чумой.

В конце концов фабула снова закладывает петлю, и мы возвращаемся к роковой охоте на рыцаря-оленя — в буквальном смысле. Целые пассажи из первой части повторяются дословно, и поэма становится слепком с себя самой. Рыцаря-оленя, как и прежде, загоняют в глухое ущелье, откуда он в панике выбегает. Герой, по-видимому, сознает, что все это уже было, но бессилен изменить ход событий. Рыцари снова входят в ущелье, и опять мы не знаем, что они там находят, ибо на этом заканчивается четвертая часть.

— Тьфу ты, опять облом. — Эдвард посмотрел на часы — скоро шесть. Если это затянется, мимолетно подумал он, она сдерет с меня как за полный час. — Перейдем к пятой.

Маргарет продолжила с той же невозмутимостью:

— В ее начале лорд пересекает океан на лодке без весел, паруса и руля. При этом он верит, что Бог благополучно приведет его к берегу. Проходит время. Он заплывает далеко на север, и вокруг высятся ледяные горы. В море плещутся арктические киты — белухи, нарвалы и кашалоты. Кольридж позаимствовал отсюда несколько строк для своего «Старого моряка»: «Меж снежных трещин иногда //Угрюмый снег блеснет; //Ни человека, ни зверей, — //Повсюду только лед»[22].

Средневековые писатели часто вставляли в свои произведения эпизоды из классиков, и наш рассказчик пользуется случаем, чтобы привести пару историй из «Одиссеи», о сиренах и вкушающих лотос, не знаю уж для чего. Пересказывает он также историю Паоло и Франчески — о женщине, которая стала любовницей своего деверя, читая с ним вместе книгу. Муж является и убивает обоих. Этот сюжет был достаточно популярен — и Данте, и Боккаччо представляют нам свои версии, — но Гервасий своевольно приделывает к своей хороший конец: любовники спасаются бегством и живут долго и счастливо.

Наконец рыцарь пристает к берегу пустынной земли. Все, что он видит там, — это уходящие вдаль песчаные гряды, занесенные снегом. Песок окрашен в чугунный цвет. «Ни града, ни дома, ни древа, //Ни куста, ни травы, ни доброй земли». Рыцарь идет в глубь суши. Гервасий посвящает целый раздел странным свойствам тамошнего освещения — свет, слабый, бледный, будто бы неземной, тревожит рыцаря. Наконец он находит место, где обитают люди, и те называют себя киммерийцами — помните название книги?

В Киммерии, говорят они, царят вечные сумерки — не день и не ночь. Это суровый, холодный, малонаселенный край. Рыцарь путешествует по нему, и мы видим эту страну его глазами. Жители выкапывают в пищу коренья и разводят лохматых овец. Здесь струятся ледяные ручьи, и рыцарь натыкается в ложбине на застывший труп женщины. Находит он также разрушенный город с далеко раскиданными камнями. Приходит на поле с заснеженными бороздами и сравнивает его с чередованием строк и пробелов на рукописной странице.

Этим и заканчивается пятая часть, по сути, очень скудная. Она, как и все остальные, насыщена тоской и меланхолией, но видимой причины для этих чувств нет. Местами она определенно содержит аллюзии на дантов «Ад». Это, кстати, еще один повод сомневаться, что книга написана Гервасием Лэнгфордским, — в Англии, насколько я знаю, Данте тогда прочел один только Чосер.

Маргарет опустила глаза на недопитый стакан с кофе, Эдвард крошил остатки пирожного. По узкой улице ехал, пыхтя, тяжелый грузовик, на время загородивший солнце.

— Ну и какой, по-вашему, во всем этом смысл? — спросил он.

— Какой смысл? Не знаю. Если брать «Странствие» как продукт средневекового мышления, то это, возможно, религиозная аллегория. Путь души от греха к благодати. Может быть также политический подтекст — узурпация, бедственное положение крестьян. Кроме того, эпидемия чумы должна была глубоко затронуть психику Гервасия. Вероятно, он жил, мучимый чувством вины и стыда за то, что уцелел среди стольких смертей, — и боялся, что чума еще вернется и заберет его.

— А киммерийцы? Они кто такие?

— Да никто. Существовало вообще-то кочевое племя с таким названием. В Малой Азии, около 1200 года до нашей эры.

— Значит, они все-таки жили на, свете.

— Разумеется. — Она улыбнулась уголком губ. — Современное название «Крым» происходит от Киммерии. Но историческая реальность далеко не так интересна, как литературная. По классической традиции киммерийцы считались легендарным народом, обитавшим в стране вечных сумерек.

Овидий упоминает о них в своих «Метаморфозах», и Улисс в «Одиссее» тоже посещает эту страну. В космологии классических мифов мир омывает река Океан. Киммерийцы живут на другом ее берегу, и дальше Киммерии находится только Гадес, царство мертвых. Плиний помещал Киммерию в Италии, где будто бы находился вход в подземный мир, но автор «Странствия» комбинирует или объединяет Киммерию с Ультима Туле, легендарной северной оконечностью мира.

У дверей завязался спор между метрдотелем и посетителем, желавшим войти в кафе с собакой. Маргарет пристально смотрела на Эдварда — возможно, просто ждала, когда он ее отпустит.

— Как может выглядеть эта книга? Если допустить, что она существует на самом деле?

— Если говорить о формате, — рассудила она, сложив пальцы домиком, — то это кодекс. Написанный скорее всего на пергаменте, не на бумаге. Переплет деревянный, обтянутый кожей. Манускрипт, разумеется — книгопечатание изобрели только лет через сто, — выполненный готическим шрифтом. Очень трудный для прочтения, если речь о неспециалисте. В остальном «Странствие» ничем не должно отличаться от других книг того времени. Книга тогда создавалась как теперь кино: для этого требовалось много времени, много денег и много людей с различными навыками. Надо было запастись пергаментом, перьями и чернилами. Нужен был писец, чтобы переписать текст, затем иллюстратор, затем переплетчик и так далее.

Официант, проходя мимо, деликатно оставил на столике счет.

— А Гервасий мог себе это позволить?

— Возможно, — пожала плечами она. — Выходец из верхнего слоя среднего класса, служивший в знатном доме… да, возможно. Но что касается самого текста… не знаю, как вас убедить, да вы и не хотите, чтобы вас убедили, но он написан не человеком средневековья.

Эдвард, поджав губы, кивнул. Она верит в то, что говорит, и, вероятно, права. Зачем бы она стала вводить его в заблуждение? Если на то пошло, ей выгодно продолжать встречи с ним. Он испытывал разочарование. В какой-то момент он, сам не зная почему, стал хотеть, чтобы книга оказалась настоящей. Эдвард достал бумажник.

— Как вы думаете, что все-таки случилось с рыцарями? В том ущелье, в конце первой части?

— Много чернил пролилось над этой черной страницей — извините за каламбур. — Маргарет поболтала осадок в стакане, не препятствуя Эдварду оплатить счет. — О ней целая книга написана. Кэпшо, «Зримая тьма». Фрейдисты считают ее материнским чревом, или анусом, или могилой, или всем сразу. Марксисты говорят о развитии капитализма в Англии и приближении литературы к массам. Особенно эта тема популярна у деконструкционистов. Чем только эту черную страницу не называли. Типографской ошибкой, картой Африки, протестом против Прагматической Санкции 1713 года[23].

— А вы сами какого мнения?

— Никакого. — К Маргарет вернулось прежнее безразличие. — Это не моя область.

— Ладно. — Эта девица начинала его утомлять. Хотелось остаться одному и подумать, а еще лучше — не думать ни о чем. Молодая пара за соседним столиком, на вид юристы, спорила яростным шепотом. — Может, закончим на сегодня? Вы сейчас домой, в Бруклин? — Она потрясла головой. — Все равно возьмите такси и попросите квитанцию. В следующий раз я поведу вас смотреть коллекцию, если Уэнты согласятся, конечно. Вы как?

— Хорошо, — сказала Маргарет, не проявив ни нежелания, ни энтузиазма. Она встала, и он следом за ней вышел на улицу. Было около половины седьмого, но солнце еще светило вовсю.

— Может быть, я… — А нужно ли? Он неопределенно махнул в сторону Ист-Сайда, одновременно высматривая такси.

— Мне в Колумбийский. — Она повернулась и пошла к метро, покачивая сумкой на ремешке.

— Минутку, — окликнул ее Эдвард. — Вы назвали эту книгу кодексом. Что это означает?

— Кодекс… — Она остановилась вполоборота к нему. Необходимость дать определение столь очевидной вещи не вывела ее из равновесия. — Кодекс есть кодекс. В отличие от свитка, восковой таблички или камня с выбитыми на нем словами. Собрание печатных или рукописных страниц, сшитых и переплетенных. Книга в вашем понимании.

Два дня спустя, в теплую, но ненастную погоду, Эдвард встречал Маргарет у дома Уэнтов. Гроза висела в воздухе, хотя дождя еще не было. Из портфеля Маргарет торчала ручка зонта, волосы она убрала под черепаховый берет. При своей худобе и бледности она могла бы выступать в шоу стиля «готика», если бы захотела, — но, по всей видимости, не стремилась к этому. Он провел ее мимо швейцара, который его уже знал и сказал, улыбаясь в густые усы:

— Можете!

В лифте Эдвард, прочистив горло, заметил:

— Мне, наверно, следовало предупредить их, что вы придете. Но вы не беспокойтесь. Держитесь любезно с Лорой, и все. Она у них работает Пятницей.

— Спасибо, — сухо ответила она. — Я нисколько не беспокоюсь.

Они вышли из лифта в тихую, пустую квартиру и на пути к винтовой лестнице никого не встретили. Из окон падал приглушенный серый свет наподобие лунного.

Раньше Эдвард не обращал на эту лестницу особого внимания, но теперь взглянул на нее глазами Маргарет и увидел, что это настоящее чудо. Образчик старого нью-йоркского модерна, литой чугун с завитушками в стиле Обри Бердсли[24]. Должно быть, она весит не меньше тонны. Маргарет шла позади, не задавая вопросов, и терпеливо ждала, пока он открывал дверь и отыскивал в темноте торшер.

Странное чувство, словно он привел девушку домой, чтобы познакомить ее с родителями, — учась в колледже, он старался делать это как можно реже. Он с облегчением увидел, что оставил книги в относительном порядке. Они лежали на длинном столе ровными разноцветными стопками — модель города, застроенного миниатюрными небоскребами. Он включил компьютер, а Маргарет подошла и взяла сверху первую попавшуюся книгу — в твердой, зеленой как мох обложке довольно современного вида. Маргарет осмотрела ее, не открывая, со всех шести сторон, ловко вертя книгу бледными тонкими пальцами, потом осторожно открыла, держа на ладони, и перелистнула несколько страниц. Нагнула голову и понюхала томик на центральном сгибе своим длинным породистым носом.

— Ее мыли, — недовольно сморщилась она. — Обработали средством от насекомых. Мерзкая французская практика, портит бумагу. Следовало бы запретить.

Она стала осматривать корешки всех книг по порядку, тщательно и не торопясь. Казалось, что она совершенно забыла о присутствии Эдварда. Дойдя до деревянного футляра старинной книги, которую он распаковал в свой первый день, она остановилась. Футляр лежал в самом низу высокой стопки. Не успел Эдвард предложить свою помощь, она сняла все верхние тома и привычным движением переложила на пол. Они оставили пыльные следы на ее платье, но она, как будто и не заметив этого, открыла футляр.

— Что вам известно вот об этом? — после долгой паузы спросила она.

— Ничего. — Эдвард откашлялся. — Ума не приложу, как ее открыть.

— А в каталоге что сказано?

— Нет его, каталога. То есть я сам его составляю, но до этой книги еще не дошел.

Она взглянула на него. Из окон света не проникало — комнату освещали только торшер и призрачное сияние монитора.

— То есть эта книга не описана?

— Насколько я знаю, нет.

— И эти все тоже нет? — Она обвела рукой книги на столе.

— О них больше никто не знает, если вы это подразумеваете. — Эдвард небрежно прошелся по клавишам, открыв созданный им файл. — Я один этим занимаюсь, потому и пригласил вас.

— Каким каталожным стандартом вы пользуетесь? AACR? ISBD?

— Убейте не знаю, — потряс головой он.

Маргарет потрогала деревянный футляр и вздохнула.

— Весьма необычная ситуация.

— Это еще не все. Посмотрите-ка вон туда. — Эдвард показал на неоткрытые ящики в другом конце комнаты.

Рассмотрев, куда он показывает, она подошла и заглянула в единственный открытый ящик, почти опустевший — только на дне осталось несколько тяжелых томов. У нее немного истерически перехватило дыхание, но она тут же взяла себя в руки и превратила предательский звук в кашель.

— Маловероятно, — сказала она, повернувшись лицом к Эдварду, — чтобы такая большая и такая старая коллекция оставалась полностью некаталогизированной. Где-то должны быть записи.

— Может, вы и правы, но зачем они тогда меня наняли?

— Не знаю. Но документы должны быть. Сопроводительная накладная, счета с аукционов, страховка, квитанции об уплате налогов. Такая библиотека не может пройти сквозь годы невидимой и нетронутой, не оставив никаких следов. Следы, отпечатки пальцев, обязательно должны быть. Как давно эти книги находятся здесь?

— Они приехали из Англии на пароходе перед самой Второй мировой.

Эдвард пересказал то, что узнал в первый день от Лоры Краулик. Маргарет, слушая его, выдвинула ящик стола.

— Что вы ищете? — спросил он.

— Надо вскрыть все остальные ящики, прежде чем двигаться дальше. — Она скрестила руки. — Документация, возможно, лежит в одном из них.

— Ладно. — Об этом Эдвард не подумал. Он взял отвертку с места, где оставил ее, и протянул Маргарет. Баланс власти переместился, и не в его пользу.

— Вытрите пыль с полок, — сказала она. — Нам понадобится много места.

Вечером того же дня, около полуночи, Эдвард и Зеф ехали в такси по Бродвею в сторону центра.

— Ты какое пиво взял?

Эдвард достал из бумажного коричневого пакета на полу запотевшую шестибаночную упаковку «Негра модело».

— Ладно, сойдет. — Зеф, глядя в окно, сложил на груди массивные ручищи.

— Вообще-то эти ребята пивные снобы. Прямо микробиологи.

— А где это все состоится? — спросил Эдвард.

— Угол Бродвея и Пятьдесят первой, офис Уэйда и Каллмена. Бухгалтеры, столпы финансового сообщества.

Эдвард откинулся на спинку черного сиденья, заложив руки за голову.

— Ну и что я там буду делать? — осведомился он, глядя на обтрепанную потолочную обивку. — Я этим вечером собирался укладываться. Через неделю мне надо быть в Лондоне. Через неделю всего!

— А ты что, не начинал еще?

— Я работал. В библиотеке Уэнтов.

— Уэнты! Не смеши. Они используют тебя, парень. — Зеф потряс кулаком у него перед носом. — Как ты ухитряешься не замечать этого?

— Я вроде как привык уже, — пожал плечами Эдвард. — Они по-своему классные, эти старые книги.

— Я определяю цену книги по глубине букв, выдавленных на переплете. И потом, тебе нужен отдых.

— Мне бы от безделья в самый раз отдохнуть. Господи, подумать только — я три дня как не читал «Джорнэл»!

Впечатление от прыжка в неизвестность, который он совершил, отдав Маргарет ключ от квартиры, успело сгуститься в противную вязкую кашицу страха и сожалений. Уэнты выгнали его, перекрыли ему доступ в библиотеку, а он, вместо того чтобы унести ноги и спасти хотя бы свое достоинство как профессионала, распахнул дверь перед Маргарет — иди, мол, осложняй ситуацию! Отдать ей уэнтовский ключ — все равно что впустить наркомана в аптеку.

Угнетаемый чувством грядущей катастрофы, он позволил нескольким распитым с Зефом пинтам втянуть себя в эту, еще более сомнительную ночную экскурсию. Такси застряло в пробке у Таймс-сквер. Нижнюю треть новенького небоскреба над ними целиком занимали светящиеся видеоэкраны. На них ползла, кишела, переливалась разноцветная информация, составленная из гигантских, величиной с электролампочку, пикселей. Экраны отвлекали, гипнотизировали — ты точно проваливался в них.

— Должен тебя предупредить, — сказал Зеф. — Там надо следить за собой в оба. У них очень строгий социальный кодекс, и посторонних они не любят. Ты вот, к примеру, считаешь их чудаками, а для них чудаки — это мы. Меня они терпят, потому что я говорю на их языке и смыслю в математике и компьютерах, — для них я в общем-то свой. А вот ты — ты, конечно, немного играл в «Момус», и это хорошо, но не вздумай задирать нос только потому, что умеешь вести себя в обществе и ходил на школьные вечера, где пару раз трахнулся.

— Не трахался я на вечерах. Ни разу.

— Там и телки будут, — задумчиво продолжал Зеф. — Телки со сдвигом — это вещь, но ты забудь сразу, они тебя невзлюбят еще больше, чем мужики. Они как пчелы. Чуют твой страх.

— Угу.

— Надо поработать как следует, чтобы встроить в «Момус» функцию со многими игроками. Люди по-настоящему соображают, как эта хрень работает.

— Угу.

Машина дернулась вперед и снова остановилась.

— Может, пешком дойдем? — сказал Эдвард.

— Только лохи ходят пешком. Игроки приезжают.

Пять минут спустя они вышли на Пятидесятой. Воздух омывал, как теплая ванна. Атмосфера здесь, поблизости от Таймс-сквер, напоминала деревенскую ярмарку, постоянное празднование непонятно чего, без конца и без цели. На тротуарах толпились туристы, ошалевшие от смены часовых поясов. Вслед за Зефом Эдвард протолкался к облицованному розовым гранитом основанию громадного небоскреба. Входом служила маленькая, неприметная стеклянная дверь между двумя магазинами, продающими электронику серого рынка. В вестибюле Зеф кивнул молодому черному парню в униформе — тот, сидя за мраморной стойкой, читал книжку серии «Клифф», сокращенный пересказ «Грозового перевала»[28]. Зеф показал охраннику какую-то карточку, зарегистрировал свой ноутбук, и они с Эдвардом прошли к лифтам.

Эйфория от выпитого ранее пива понемногу выветривалась.

— Как, говоришь, это называется? — спросил Эдвард.

— ЛС-сейшн.

— ЛС?

— Ну да. Локальная сеть.

— Точно. — Эдвард помассировал виски. — У меня такое чувство, что ты ведешь меня прямо в сердце тьмы.

Они вышли из лифта на тридцать седьмом этаже. Зеф показал свою карточку темному пятну на стене, и двери офиса с жужжанием отворились. Свет внутри не горел, стол портье пустовал.

— Использование ресурсов компании в личных целях, — полушепотом объяснял Зеф, следуя по тихому коридору. — К счастью, компьютерщики — единственные, кто следит за этими самыми ресурсами, поэтому могут ими пользоваться сколько влезет. Обычно продажники тоже участвуют и перемалывают свои души в волшебную золотую пыль, но сегодня они все на выезде в Нью-Джерси.

Они вошли в большой офисный зал, «бычачий загон» с белыми перегородками. Верхний свет был выключен, но в клетушках горели настольные лампы. Окна отсутствовали. Перегородки доходили только до плеч, и люди, стоя, переговаривались поверх них.

У первой клетушки что-то уперлось Эдварду в грудь. Высокий неулыбчивый человек с длинными вьющимися темными волосами приставил к его рубашке ярко-розовый игрушечный пистолет «Нерф». Незнакомец, одетый в шорты и небесно-голубую майку «Морской мир», выглядел лет на тридцать пять, но в волосах уже проглядывала седина.

— Отдай ему пиво, — велел Зеф.

Эдвард вручил мужчине коричневый пакет. Тот, не опуская «Нерф», поставил его себе за спину и свободной рукой обменялся с Зефом какими-то тайными знаками, после чего сказал:

— Пошли, я вас устрою.

— Эдвард. — Он протянул руку, но кудрявый уже прошел мимо, бросив:

— Я знаю.

Вместе они двинулись вдоль разгороженных стенками кабинетов. Зеф по дороге свернул в один из них, обняв за плечи двух низеньких толстых мужичков со стрижками шлемом, похожих, как близнецы. От удушливой жары Эдварда бросило в пот. Щуплый парнишка, на вид старшеклассник, тянул провод между стереоколонками вдоль стены. Эдвард заметил пульсирующие софиты, стоящие в разных местах, и большую черную машину вроде осушителя воздуха, назначения которой он не знал.

Кудрявый остановился у кабинки с единственным стулом и обычным компьютерным терминалом на столе.

— Это твое, — сказал он. — Можешь отрегулировать «мышь», как тебе удобно. Делай что хочешь, но из игры не выходи. Если полетит, набери по телефону 2-4444. Ты правша?

Эдвард кивнул.

— Знаешь, как этим пользоваться? — Кудрявый показал ему наушники в путанице черных проводов.

— Конечно.

— Тогда порядок.

Эдвард сел и стал мрачно распутывать наушники. Не надо было сюда приходить. Зеф не виноват — он ведь не силком его сюда притащил. Эдвард сам на повышенных тонах требовал, чтобы Зеф его взял с собой. Теперь он протрезвел, и все это казалось ему большой ошибкой. Он здесь не ко двору и хозяевам несимпатичен. Сейчас бы домой да спать завалиться.

Стул был снабжен неудобной ортопедической подушкой. На пустом черном экране монитора знакомым белым шрифтом значилось меню команд. Эдвард обвел нелюбопытным взором беспорядок на столе: розовые телефонные карточки, желтый блокнотик отрывных липучек, начатая пачка бумажных платков, голубой резиновый шарик для разработки пальцев в форме глобуса, мини-семейка Смурфов: Папа, Умник, Смурфетта[29]. На телефоне светился красный глазок голосовой почты. На стенках клетушки, сделанных из материала, который даже на полу бы смотрелся паршиво, висели полароидные снимки с изображением черно-белой кошки с красными глазищами.

— Возный?

Он вздрогнул. Над стеной появилась лохматая голова Зефа — тот говорил в мегафон.

— Мне нужен ваш отчет о продажах! Немедленно!

— Я что-то не врубаюсь, как это все работает, — сказал Эдвард.

— Все нормально будет. — Зеф отложил мегафон. — Главное, запомни: если ты умираешь, то ты просто слабак и заслужил такую участь. Пошли подберем тебе шкуру.

Голова Зефа исчезла. Эдвард встал и пошел с ним вдоль ряда кабинок.

— Вот, значит, с кем ты общаешься? — спросил он. — Когда меня рядом нет?

— Подумать только, как эти людишки живут день за днем, — не слушая его, сказал Зеф. — Бедняги.

Он постучал в какую-то дверь.

— Что такое «шкура»? — спросил Эдвард.

— Ну, шкура. Кожа.

На стук никто не ответил, и Зеф открыл дверь.

В комнатке с голыми стенами из ДВП стоял внушительный терминал. Эдвард, к своему удивлению, узнал человека, который, сгорбившись, сидел за компьютером: тот самый гном, которого он видел у Зефа, Артист. Никем другим он быть просто не мог. Если даже оставить в стороне круглую мордашку и редкие черные волосики, ноги у него еле доставали до пола. Инфантильная внешность мешала определить его возраст, но Эдвард про себя дал ему лет тридцать — тридцать пять. Он едва взглянул на вошедших.

Пару секунд все молчали — даже Зеф не решался потревожить Артиста. Потом человечек спокойно поднял на них глаза и взял что-то из-за компьютера.

— Мы вот чего… — начал Зеф.

— Улыбнитесь, — перебил его Артист, и в глаза Эдварду сверкнула вспышка. Программист его сфотографировал.

— Черт. — Эдвард отвернулся и заморгал. Перед глазами плясали зеленые пятна. — Могли бы предупредить.

Артист уже загрузил фотографию в компьютер и манипулировал с ней при помощи «мыши» — увеличивал, наводил на резкость, растягивал, как ириску, проецировал в трех измерениях и крутил по всем трем осям.

— Это и есть твоя шкура, — сказал Зеф. — Так ты будешь выглядеть в игре.

В игре… Эдвард подошел и стал смотреть Артисту через плечо.

— Мне обязательно надо оставаться в этой одежде?

— А что вы предпочитаете? — любезно спросил Артист.

— Не знаю. — Фигура на экране была одета как он — в штаны цвета хаки и коричневую майку от Барниса. — Но в этом прикиде убивать как-то несподручно.

Ручки Артиста забегали по клавиатуре, и на фигурке стали стремительно меняться костюмы всевозможных стилей и расцветок.

— Секундочку…

Эдвард, следя за процессом, заметил у себя на макушке намечающуюся лысину. Артист, стукнув несколько раз по обратной стрелке, одел фигурку в черный костюм, водрузил ей на голову цилиндр, снабдил моноклем и длинным свернутым зонтиком — настоящий английский джентльмен.

— Погодите, — сказал Эдвард. — Почему это я…

Зеф в восторге огрел его по спине.

— Самое то! Вылитый мистер Арахис[30]!

Из прорези, жужжа, выполз ЗИП-диск, и Артист отдал его Эдварду.

— Готово, — сказал он и снова начал печатать. Эдвард с Зефом, пятясь, вышли из кабинета и закрыли за собой дверь.

И тут он… ой, не могу… выходит из дома в плавочках! — Дэн, босс Эдварда, хихикал как заведенный. — Кроме шуток! То есть у Энди, конечно, есть бассейн, но прием-то был не купальный. Все, значит, стоят вокруг в серо-коричневых тонах… ой, умру… и в ботинках, которые целый день выбирали, это ж Энди, все хотят впечатление произвести, и я в том числе… а он выходит на веранду, все причиндалы налицо, упакованы, да и плюх в бассейн. Ну, все стоят как вкопанные — вот, мол, дает мужик — и глядят, как в том месте пузырьки поднимаются. А потом… тут самая соль… эти самые «спидо» всплывают наверх! Они с него свалились! Короче, ярко-красные «спидо» плавают в бассейне, а у нас такой видок, точно они с неба упали!

Досказав наконец, Дэн испустил долгий блаженный вздох.

— Я велел Аманде поменять ему пароль на «плавки», — добавил он в виде эпилога. — Теперь каждое утро, подключаясь к системе, он должен это напечатать, чтобы войти.

— Угу.

Настала пауза. Дэн, видимо, ждал более бурной реакции на свой рассказ, но Эдвард был как-то не в тонусе. Неужели после компьютерных игр тоже бывает похмелье? Он слушал босса в задумчивом молчании, лежа на кровати и глядя в белый потолок. Был полдень.

— Я чего звоню-то, Эд… я послал тебе сообщение по е-мэйлу, но ответа не получил. Вот и решил обговорить это по телефону.

— Извини, у меня с Интернетом проблемы, — соврал Эдвард. — Несколько дней в офф-лайне. — Он давно не проверял почту и воображал, как она растет на манер сугроба в своем виртуальном ящике, но беспокойства по этому поводу не испытывал.

— Ну? Надо было мне раньше позвонить. Ты вообще-то в порядке?

Эдвард прокашлялся, зажав трубку. Голос на том конце шел к нему из другой эры, шел по проволоке через пустоту, отделяющую его спальню от прежней жизни, которая стала невыразимо далекой и не особенно влияла на измерение, в котором он жил теперь. Он попытался представить себе лицо Дэна — широкое, квадратное, с наметившимися брылами. Через десять лет тот будет смахивать на бульдога.

— Я тебя разбудил?

— Нет-нет. Ничего такого. — Эдвард справился с кашлем. — Так о чем речь?

— Ребята из лондонского филиала пытались связаться с тобой насчет квартиры и прочего, а ты не отвечаешь. Тебе ведь меньше недели осталось, да? Они просто хотят знать, нужна ли тебе помощь, чтобы устроиться.

— А, да. Скажи, что я благодарю их и свяжусь с ними сам. Дай только мне их координаты, ладно?

Дэн продиктовал длинный трансатлантический телефонный номер. Эдвард притворился, что записывает. Этот номер у него, кажется, и так где-то был. С закрытыми глазами он проделал все дальнейшие, неизбежные фазы разговора: укладка, паспорта, авиабилеты, аэропорты, таможня и в конце концов сладостный финал, когда можно повесить трубку.

Было слишком жарко, чтобы засыпать снова, и он просто валялся, откинув простыню ниже колен. Угол нижней простыни в изголовье выбился из-под матраса. Ветерок из полуоткрытого окна холодил потный лоб. Под окном голоса, мужской и женский, спорили на предмет чего-то, что кому-то следовало знать, и когда она узнала, и кто ей сказал, и все это казалось очень, очень далеким. Голоса поднимались к нему, легкие и мерцающие, то обретая, то утрачивая смысл.

Он сознавал, что уходит от реальности. Кодекс уводил его от нее. Но часть его сознания никогда еще не была такой целеустремленной. Итог прошлой ночи остался при нем, что удивляло: под утро Эдвард счел его чем-то вроде пьяного озарения, которое проходит на другой день, однако все сохранилось. Он принял решение — пока довольно и этого. Эдвард повернулся на бок и опять заснул.

Во второй половине следующего дня телефон зазвонил снова. Эдвард, глядя невидящими глазами на сайт «Файнэншнл таймс», дождался включения автоответчика.

— Эдвард, это Маргарет. Возьмите, пожалуйста, трубку.

Говорила она приглушенным, указывающим на чрезвычайную ситуацию голосом. Эдвард, сев на подлокотник дивана, снял трубку.

— Привет, Маргарет, как дела?

— Я, кажется, нашла кое-что.

— Поздравляю.

— Но мне нужна ваша помощь.

— Да что вы.

Эдвард отошел с трубкой к окну. Он все еще дулся на Маргарет за то, что она так обошла его с этим ключом, но в душе был ей благодарен. Желая показать, как он сердит, он тщательно скрыл волнение, охватившее его при одном звуке ее голоса. В то же время он сознавал, что каждая лишняя минута телефонного разговора снижает его шансы отвертеться от сообщничества, если их маленькая проделка откроется.

На улице прошел дождик, ненадолго прервавший жару, и сырые пятна на мостовой напоминали неисследованные континенты.

— Вы сейчас где? — спросил Эдвард.

— А где я, по-вашему, могу быть? В квартире Уэнтов. — Она умудрилась выразить ему ледяное презрение, ни капельки не изменив тона. — Вы не могли бы приехать? Мне нужны кое-какие вещи.

— Извините, но, по-моему, это не слишком удачная мысль.

Молчание. Он наслаждался переменой власти в их тандеме, пусть даже и временной. Мимо на старом велосипеде проехала старушка в желтом дождевике.

— Почему бы вам самой не принести туда все, что нужно?

— Потому что я сейчас не хочу выходить. Утром швейцар с трудом пропустил меня. Пришлось выкручиваться.

— И что же вам требуется?

— У вас ручка есть? Запишите. Мягкая зубная щетка, деревянные зубочистки, минеральное масло — лучше всего «Сван», — баллончик со сжатым воздухом, если найдете, мягкую тряпочку и молоток. И еще фонарик.

— Это все?

— Да. — Если его сарказм и дошел до нее, она не подала виду. — Молоток маленький, для обойных гвоздиков — знаете?

— Знаю.

Они помолчали пару секунд. На улице лаяла собака. День балансировал, как тяжелая цистерна на краю обрыва в мультфильме, — недоставало колибри, которая бы села на бампер. Эдвард вздохнул.

— Ключа-то у меня нет. Придется вам встретить меня внизу.

— Я буду в вестибюле ровно через час.

Она заставила его сверить часы.

Ящиков было двенадцать, — сказала Маргарет.

Она сидела на широком подоконнике в кабинете Лоры Краулик. По бокам и на полу, под ногами в одних чулках, громоздились картонные коробки с бумагами. Забывшись, она постоянно опиралась спиной на жалюзи, производя страшный треск, и выпрямлялась опять. Было уже очень поздно, больше часа ночи. Быстрый и не оставляющий следов обыск, задуманный ими по пути к лифту, вылился в изнурительную и чреватую последствиями инспекцию каждой бумажки.

— Одиннадцать. Я считал. — После двухчасового сидения на полу с подвернутыми ногами седалище Эдварда жгло огнем, а позвоночник напоминал раскаленную, выгнутую буквой S проволоку.

— Судя по этому вот реестру, двенадцать. Он подписан Краттенденом.

— Вы нашли сопроводительную накладную?

Она продолжала изучать документ молча, и он, кое-как встав, подошел к ней. Бумага, увенчанная пышным гербом с гиппогрифами и шапкой «ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКИЕ ПЕРЕВОЗКИ МАКМИЛЛАНА», действительно оповещала о двенадцати ящиках одинакового размера и веса, содержимое коих обозначалось просто «СУХОЙ ГРУЗ». Внизу стояла дата — 7 августа 1939 года. Ящики прибыли в Америку на корабле «Мьюр».

— Да, похоже, это она, — сказал Эдвард. — Но почему «реестр»? Обычно говорят «накладная».

— Термин, принятый в Средней Англии. Архаизм.

В комнате горела только Лорина настольная лампа — Эдвард боялся, что кто-нибудь снаружи заметит свет. Кондиционер не работал, поэтому здесь было душно. Эдвард отирал лоб, у Маргарет растрепались волосы.

— Стало быть, одного не хватает, — вздохнул он, снова усевшись на пол. — Есть идеи насчет того, куда он делся?

— А вы не могли бы спросить у нее? Ну, у Лоры, чей кабинет мы потрошим в данный момент.

— Нет. Нельзя, чтобы она знала, что нас по-прежнему интересует коллекция. И что мы видели эту накладную, само собой. Хотя… — Эдвард прикусил губу. — Вообще-то это секрет… ну ладно. Прошлой ночью мне звонила герцогиня. Может быть, Лора в курсе.

— Герцогиня Бомри звонила вам?

— Угу, — промычал он, давая понять, что регулярно беседует не только с Бланш, но и с другими английскими пэрами.

— И?

— Что «и»?

— Может она помочь нам?

— Не знаю, — сказал он, покраснев без всякой причины. — Об этом речи не было. Я не настолько хорошо с ней знаком.

Если Маргарет и любопытствовала относительно содержания их разговора, свое любопытство она оставила при себе.

Порядок в кабинете Лоры и раньше оставлял желать лучшего, теперь же здесь разразилась настоящая катастрофа. Повсюду выросли горы всего, что могло хотя бы теоретически служить вместилищем для бумаг: плотные конверты, скоросшиватели, потертые альбомы, обувные и шляпные коробки, деревянные лотки, кожаные портфолио с бархатными завязками. Большинство документов относилось к самой квартире — налоговые и страховые квитанции, счета за ремонт и обслуживание. Эдвард проверил Лорин почтовый лоток. Ничего интересного — затяжная переписка с авиакомпанией по поводу затерявшегося зеленого чемодана.

В воздухе стояла потревоженная ими пыль, и он вышел в коридор прочихаться. Вернувшись, он протер саднящие глаза и зевнул.

— Кто выше — каунт или эрл?

— Что-что?

— Чей титул выше?

— Ни тот, ни другой. «Эрл» у англичан соответствует «каунту», то есть графу, а «граф» на континенте то же самое, что «эрл». Английские титулы возрастают в таком порядке: барон, виконт, граф, маркиз, герцог, король.

Эдвард потянулся.

— Все, я пошел. Надо поспать.

— Хорошо. — Маргарет снова взялась за чтение.

— А вы что ж, остаетесь?

— Побуду еще немного.

— Ладно, пока.

Он задержался у двери. Глаза у него закрывались сами собой, но он чувствовал себя виноватым из-за того, что бросает ее. Да и не настолько он доверял ей, чтобы оставлять одну в квартире Уэнтов.

— Вы здесь пробыли восемнадцать часов подряд. Вы разве не преподаете студентам? Или что-нибудь в этом роде?

— Летом — нет. — Она тоже потянулась. Узкие плечи напряглись под свитером, и взгляд Эдварда невольно соскользнул на ее скромный бюст. Она, не замечая этого, повернула длинную шею влево и вправо, до хруста. — А в этом году я получаю стипендию для работы над диссертацией и осенью тоже не буду преподавать.

— И как у вас продвигается?

— Что, диссертация? — Она вернулась к работе. — В академических кругах об этом не принято спрашивать.

— Понятно. — Он прислонился к косяку в беззаботной, как ему хотелось думать, позе и скрестил руки. — А как вы там оказались? То есть почему решили заняться наукой?

Она вздохнула, не переставая разбирать и просматривать бумаги. По-видимому, она умела общаться на светском уровне, не отрываясь от текущих задач.

— Я училась дома. Отец работал в Бюро патентов и торговых марок, а мама почти все время посвящала моему образованию. Они очень религиозные люди, и я их единственный ребенок. В детстве я только и делала, что читала. Когда мне было четырнадцать, отец умер, а мама вплотную занялась… моей нравственностью. Я начала посещать местный общественный колледж. Ничего особенного, но этим я, думаю, выражала свой протест. Давали там самые азы, и через год преподаватель английского предложил мне перейти в Пенсильванский университет. Я окончила его и поступила как дипломница в Колумбийский.

Эдвард представил себе ее мать: версия Маргарет с резкими чертами и волосами стального цвета, с железным распятием в бледной руке.

Он собирался уйти, но вместо этого снова уселся на край стола и стал рассеянно перелистывать пухлую картонную папку с надписью «Корреспонденция». В ней были подшиты сделанные под копирку экземпляры каждодневных деловых и благодарственных писем. Какой все-таки хлам, и как примитивны эти чернильные каракули на прессованной древесной пульпе. Взять бы волшебную клавиатуру и провести в этой кипе поиск, как в компьютере. А еще лучше — подойти к окну, поднять жалюзи, напечатать «НАЙТИ СПРЯТАННУЮ КНИГУ» и обыскать весь город. Реальность выглядела безнадежно устаревшей по сравнению с цифровыми технологиями.

Одно письмо, впрочем, чем-то зацепило его, и он перечитал еще раз.

— Посмотрите-ка, — сказал он Маргарет.

— Что там? — не поднимая глаз, спросила она.

— Письмо от герцога — старого герцога. Отца нынешнего, должно быть. Адресовано Ченовету.

— Дайте-ка взглянуть.

Он подошел к ней с папкой, и они прочитали вместе:

Письмо, датированное 1953 годом, было подписано герцогом Бомри.

— В прозе он не Гервасий Лэнгфордский, — сказал Эдвард.

— И даже не Лидгат. — Маргарет отложила папку в сторону. — Ладно. Предположим, что так и есть. Предположим, что двенадцатый ящик Уэнты передали в дар Ченовету.

— Что ж, давайте предположим. — Эдвард сел на неудобный деревянный стул в углу, и тут значение письма дошло до него в полной мере, а оставшаяся энергия покинула его окончательно. Он подавил зевок и сполз вниз, опершись поясницей на краешек стула. — Значит, старый герцог отдал двенадцатый ящик Ченовету.

Маргарет пристально следила за ним.

— Ну да.

— Новая обманка. — Он запустил руки в волосы. — Если бы кодекс был там, он бы прославился, и все бы про него знали. Вы бы по крайней мере должны были знать. Но вы не знаете, следовательно, его там нет, тут и сказочке конец. Правильно?

Она задумчиво кивнула в ответ. Автомобильные сигналы где-то внизу, смягченные расстоянием, звучали почти музыкально. Эдвард вспотел и проголодался. Он не ел с середины вчерашнего дня.

— Да, возможно, — произнесла Маргарет. — Но в Ченовете нет зала Уэнтов.

— Простите?

— В Ченовете нет зала Уэнтов. Из письма герцога следует, что он, делая свой дар, поставил условием строительство специального помещения для подаренной коллекции. И если я не ошибаюсь, его так и не построили.

— И что из этого? — раздраженно спросил Эдвард. — Может, я чего-то не догоняю?

— Вы не понимаете принципа работы библиотек. Ченовету постоянно дарят книги и документы в огромных количествах — некоторые коллекции стоят целое состояние, но большинство имеет сомнительную ценность или вообще никакой.

Маргарет встала и принялась приводить кабинет в подобие прежнего состояния.

— Оценка и обработка даримого — очень трудоемкое дело. Явно ценная и чистая с точки зрения закона книга может отправиться сразу на полку, но чаще на это уходят месяцы или даже годы. Какие-то хвосты всегда остаются. В случаях вроде уэнтовских, когда дарение сопровождается дополнительными условиями, дело может затянуться на десятки лет. Фактически у Ченовета есть масса причин не вносить эти материалы в каталог, поэтому их хоронят в каком-нибудь склепе с надеждой, что ситуация переменится. Ну, скажем, даритель умрет, а его наследники пойдут на смягчение условий или вообще забудут о сделанном даре. Библиотеки живут долго, а книги от времени только дорожают.

— И вы думаете, что двенадцатый ящик все еще где-то пылится? После пятидесяти-то лет?

— Теперешняя администрация, возможно, даже не знает о его существовании — или намеренно забыла о нем.

Маргарет, мастер бумажных дел, за разговором выравнивала пыльные кипы, расставляла папки в алфавитном порядке и тасовала отдельные листки, как шулер колоду.

— Вы представления не имеете, что хранится в ченоветских подвалах. Сундуки, чемоданы, картонные коробки с любовными письмами и записками, нацарапанными на оберточной бумаге. Все это, как правило, связано с затянувшимися судебными процессами и никогда не проходило официальную инвентаризацию. Книги составляют ничтожную часть этого хлама. Все до потолка забито холстами, бобровыми шкурами, старым огнестрельным оружием, локонами чьих-то волос, и никто не знает, как за этим ухаживать. Однажды мой коллега откопал в углу ветхое кресло и забрал к себе на квартиру. Оно простояло у него полгода, прежде чем он заметил ярлык на спинке: оказывается, оно служило для работы Роберту Льюису Стивенсону. А пару лет назад в одной флорентийской библиотеке нашли прах Данте, который семьдесят лет пребывал на верхней полке в хранилище.

— Отлично. — Эдвард встал. — Просто великолепно. И что же нам делать? Можем мы как-то попасть в Ченовет и порыться там?

Маргарет не ответила, и он только теперь осознал, как она, должно быть, устала. Она стояла с закрытыми глазами, ухватившись за спинку стула, и волосы упали ей на лицо.

— Если книги у них, — механически проговорила она, — то они скорей всего в филиале, в Олд-Фордже. Все лишнее сплавляют туда. — Стул скрипнул под ее весом. — Я поеду туда и найду способ пробраться в подвал.

— Это как же?

— Не знаю.

— Я могу вам помочь, — с полной искренностью сказал Эдвард. Он не хотел, чтобы она занималась этим одна, — ему хотелось участвовать, быть рядом, держать все под контролем, хотя бы под наблюдением, и он боялся, что она поймет, как мало нуждается в его помощи. — У меня время есть, а у вас много своих дел — диссертация там и прочее.

— Кому она нужна, моя диссертация, — отрезала Маргарет.

— А вам разве нет?

Она молча пожала плечами, глядя на закрытые жалюзи.

— На какую она тему? — рискнул спросить он.

— Вы все равно не поймете.

— Попытайтесь все-таки.

Она вздохнула. Эдварда на самом деле не очень-то интересовала тема ее диссертации, но он хотел знать, из-за чего она так рассердилась.

— Ладно. Она называется… — Маргарет откашлялась, пародируя выступающую с докладом школьницу: — «Ученый и джентльмен: Гервасий Лэнгфордский на фоне проблематики истории и историографии средних веков». Рассматривается роль Гервасия в возрождении схоластики на почве Англии второй половины четырнадцатого века, что отмечает переход от позднего средневековья к Возрождению. Гервасий во многих отношениях является аномальной фигурой, дилетантом, занимающимся историей в то время, как…

Здесь Маргарет, к облегчению Эдварда, прервалась.

— Да, это скучно, я знаю. — Вид у нее, к его удивлению, был в самом деле грустный и даже озлобленный. — Даже для моих коллег, а уж они, поверьте, собаку съели на усыпляющих монографиях. Пятьсот листов фундаментальной науки.

— Вы правда написали пятьсот листов? — Эдвард проникся к ней почтением. Сам он в свое время писал только курсовые объемом в двадцать страниц.

Она, кивнув, заправила волосы за уши.

— Полтора года назад. С тех пор я ничего не писала. Заклинило. — Она сердито, как надоедливую муху, смахнула слезу. — Не думала, что такое может случиться. У меня никогда не было проблем с изложением своих мыслей. Никогда.

— Уверен, вы что-нибудь придумаете, — в нежданном порыве сочувствия сказал Эдвард.

Она нетерпеливо потрясла головой.

— Дело не во мне, а в нем. В Гервасии. У меня никогда не было проблем с писанием, — повторила она. — Это с ним что-то не то. Чего-то недостает. Все как будто имеет смысл, но не говорит ни о чем. Чего-то я не схватываю — я просто уверена в этом. — Ее бледные пальцы бессознательно сжались в кулаки. — Только я не виновата. Он сам не хочет мне чего-то сказать. Все, что он говорит или делает, имеет свое объяснение, но в цельную картину не складывается. Но что же, что я могла упустить? — Вопрос был риторический — она сейчас обращалась к другим литературоведам, если не к самому Гервасию. — Оно скрывается где-то там, между словами, между буквами. Почему он умер так рано? Почему сидел в Бомри, не пытаясь вернуться ко двору? Почему он вообще уехал из Лондона? Почему в «Странствии», если его действительно написал он, столько боли и гнева?

— Может, он был самый обычный человек. — Эдвард хотел утешить ее, но почему-то получалось так, будто он дразнит ее, пинает ногами лежачую. Он понимал это, но остановиться не мог. — Никакой не гений. Такой же, как все. Ну, не повезло мужику. Вы сами говорили, что он фигура не первого плана. И жизнь у него была несчастливая.

Она уставилась на него некрасивыми, покрасневшими глазами, мрачно сжав губы.

— Я помню, о чем говорила.

Скажи-ка мне, Эдвард… — Джозеф Фабрикант развалился на стуле. — Что ты знаешь об Уэнтах?

Стулья в «Четырех временах года», обтянутые оленьей кожей, были до того уж удобны, что стоило труда сидеть на них прямо.

— Наверно, не так много, как следовало бы. — Эдвард, прижав костяшки пальцев ко рту, подавил зевок. Было восемь тридцать следующего утра, то есть очень рано по его теперешнему графику. Щурясь на свой омлет с помидорами и базиликом, он ковырнул его вилкой. Джозеф Фабрикант, которому надоело разыскивать его через посредничество Зефа, застал его врасплох, позвонив домой, и прямо-таки силком пригласил завтракать. Теперь Эдвард видел напротив его симметричные черты, смутно памятные по дремотным аудиториям, по снежным дорожкам кампуса и по какой-то пивной вечеринке — он тогда ушел с самой красивой девчонкой. Фабрикант естественным образом вписывался в любой круг, в то время как Эдвард по-настоящему никуда не вписывался. Утреннее солнце вливалось в большие окна и освещало его в самых выгодных ракурсах — высокого, красивого, успешного, белокурого, неотразимо-демонического. — Ну а ты что знаешь о них?

— То, что мне удалось узнать, — сказал Фабрикант, — то есть чертовски мало.

В ресторане, заполненном наполовину, сидели в основном бизнесмены и вдовствующие дамы Верхнего Ист-Сайда, по двое и трое. Дорогостоящая акустика глушила разговоры и стук тяжелого столового серебра. Запас колледжевских сплетен они уже истощили — пришлось перейти к делу.

— Я знаю следующее, — сказал Эдвард. — Они богаты, у них много старинных книг, но до комплекта кое-чего не хватает.

Фабрикант не засмеялся. Его густые желтые брови сосредоточенно сошлись, на квадратной челюсти обозначились желваки. Интересно, есть ли у него вообще чувство юмора?

Эдвард заказал к омлету коктейль «мимоза», хорошо понимая, что этот напиток совершенно не подходит для привычного завтрака. Ясно, зачем Фабрикант пригласил его. Оба они принадлежали к молодым финансовым звездам Нью-Йорка и были знакомы лично, хотя и не близко. Далее должен последовать обычный ритуал: доброжелательный обмен умеренно конфиденциальной информацией между уважающими друг друга соперниками, ничего криминального, просто бизнес, одна из священных традиций братства финансистов. Информация в наши дни течет как вода, и даже лучшие сантехники не могут не замочить рук.

Но как раз с информацией у Эдварда обстояло неважно, как относительно рынка (помоги ему Боже, если Фабрикант заговорит о лондонских процентных ставках, он уже неделю не интересовался ими), так и насчет тех туманных сфер, где обитали герцог и герцогиня. Если то, что говорил Зеф, правда и Фабрикант действительно хочет сделать герцога своим инвестором, то интересы Джо лежат в обоих областях. Это еще больше усложняло ситуацию, в которой Эдвард и без того боялся запутаться. В последние дни он забросил свою столь тщательно культивируемую прежде сферу влияния, и ему стоило усилий вернуться в мир, где жил Фабрикант, в мир банковской работы. В этом мире, как ему туманно помнилось, жил когда-то и он. Высокий бокал для шампанского с «мимозой», стоя в солнечном луче, светился гипнотической желтизной.

— Ты мне скажи, что ты знаешь, а я тебе скажу, что знаю я, — точно ребенку, сказал ему Фабрикант. — Как тебе это?

— Слушай, перевес будет не в твою пользу. Я не знаю ничего, чего не знал бы ты.

— Питер говорил, что ты делал для него какую-то работу, — вот и расскажи про нее.

— Питер? Ты имеешь в виду герцога Бомри?

— Ну да. А ты как его называешь?

— Никак. Я с ним вообще не знаком.

— Еще познакомишься. — Фабрикант стал методически уничтожать многоэтажный французский тост. — Когда он начнет тебе звонить, от него уже не отвяжешься.

— А тебе он что, среди ночи звонит?

— Он вообще не спит никогда, по-моему. Погоди, и до тебя дойдет очередь.

Эдвард осторожно пригубил «мимозу».

— Какой у тебя, собственно, бизнес с Уэнтами? — спросил он, делая боковой финт. — Мы, случайно, не конкуренты?

— Ничего похожего. У «Интеха» своя ниша. Чистая техника. Мы подрабатываем бэби-ситтерами в некоторых их холдингах. Чуток биотехнологии, чуток Интернета. Ничего, о чем бы тебе стоило беспокоиться.

— О’кей.

— Насколько мне известно, мы имеем дело только с крохотной частицей уэнтовского портфолио. Вряд ли даже твои коллеги от «Эсслина и Харта» в курсе всего, что у них есть.

Эдвард уже позабыл, как обезоруживает собеседника внешность этого красавца. Симметричные ямочки на щеках и раздвоенный подбородок придавали ему облик героя, почти что рыцаря. Костюм из тонкой серо-зеленой шерсти, казалось, впитывал в себя свет со всего зала.

— А что он за человек, герцог?

— Герцог-то? — Фабрикант глубокомысленно жевал свой сандвич. — Полный засранец. Пойми меня правильно, так-то у него все как следует — он вежливый, щедрый, хороший профессионал, только… — В словаре Фабриканта явно недоставало нужного слова. — Короче, говнюк он. Знаешь, что про него в Лондоне говорят? Что его собаки боятся.

— Гм… — Эдвард не считал себя выше того, чтобы выудить кое-какие полезные сведения. — А какая у них семья? Дети есть?

— Сын был, единственный. Ты об этом слыхал? Жуть. — Фабрикант передернулся и откусил новый кусок. — С женой я не встречался ни разу.

С минуту они ели молча. Одна из вилок Эдварда соскользнула со стола, и официант, материализовавшись, унес ее чуть ли не раньше, чем она легла на палас.

— Один раз это чуть было не случилось, — заговорил опять Фабрикант, глядя на Эдварда до ненормальности светлыми голубыми глазами. — Я хочу сказать, что чуть не познакомился с ней. В самом начале нашего совместного бизнеса он пригласил меня к себе, в загородный дом. Я уж и в Лондон прилетел за его счет, но потом все поломалось. Что-то стряслось — кажется, он опять заболел. В гостинице была комната видеосвязи — ты, значит, сидишь на одном конце стола, а твой абонент на экране сидит как бы на другом конце. У герцога в доме тоже имелось такое устройство.

— В Уэймарше?

— У них много домов, — пожал плечами Фабрикант. — Смешно, честное слово. Мы вроде как обедаем вместе, и у него за спиной висит Констебл[42], а у меня — кич с собаками-картежниками. Он пьет скотч за сто долларов, я — гостиничное красненькое. Он ест… короче, ты представляешь. Один раз я увлекся и попросил его передать соль.

Фабрикант, не стесняясь, рыгнул.

— Я слышал, что у него неважно со здоровьем, — заметил Эдвард. Джозеф ответил кивком.

— Сейчас он в Лондоне. Какая-то клиника на Харли-стрит, новые методы. — Лицо Фабриканта, на удивление простодушное, сделалось серьезным, как у обеспокоенного ребенка. — Теперь ты расскажи, что творится в их здешней квартире.

Эдвард едва удержался, чтобы не брякнуть «в какой квартире?». Фабрикант явно зашел в своих откровениях дальше задуманного и не отпустит его, не получив чего-то взамен. Эдвард не имел понятия, о чем можно говорить, а о чем нет, не знал, насколько Фабрикант близок к герцогу и имеет ли это вообще какое-то значение. Правила приходилось усваивать в процессе игры. Ясно было одно: герцогиню из всего этого следует исключить. Эдвард, сам не зная когда, успел сделаться ее преданным сторонником. Ничем не лучше Лоры Краулик, скривившись, заметил он про себя.

Со всей доступной ему невинностью он рассказал Фабриканту все, что тот, вероятно, и так уже знал: Лора, мол, попросила его сделать то-то и то-то, затем герцог велел остановить работу, он и остановил. О Маргарет, о телефонном звонке герцогини и о своем повторном визите в квартиру Эдвард не сказал ничего.

Фабрикант смотрел на него скептически.

— И ты больше не ищешь ее?

— Не ищу что?

— Эту книгу.

Эдвард медленно и серьезно покачал головой. Фабрикант не сводил с него глаз, но он выдержал взгляд как ни в чем не бывало. Наконец Фабрикант кивнул, без особой, впрочем, убежденности, и медленно произнес:

— Ну, оно, пожалуй, и к лучшему.

Теперь все ясно, подумал Эдвард. Фабрикант здесь не по собственной инициативе, а по поручению герцога. Эдварда прощупывали, и не так чтобы очень деликатно, с целью узнать, выполнил ли он запрет герцога.

— Знаешь, он иногда заговаривает об этом, — сказал Фабрикант.

— Кто, герцог?

— Он был здесь пару недель назад. Пришел в офис, встретился с персоналом, всех обаял, вывалил целый самосвал британского шарма. Что ни слово, то «видите ли» да «мой дорогой мальчик». — Фабрикант неудачно сымитировал великосветский акцент герцога. — Ты ж его знаешь — хотя, может, и нет. В общем, мы все купились. Потом я прихожу к нему домой, мы сидим с ним вдвоем, пьем бренди из здоровенных рюмок, курим сигары, кругом слуги снуют. Я его ублажаю — мы ведь собираемся договор заключить. Он много говорит о своих предках, у него сдвиг на генеалогии.

Потом он упомянул о тебе — не помню, в какой связи, тогда это показалось естественным. Сказал, что нанять тебя придумала его жена, что ты — один из ее проектов.

Эдвард замер и поднял глаза от тарелки.

— Я что-то не совсем понял.

— Он сказал, что ты ее новейшее хобби. Очередная фаза. И что если ты когда-нибудь найдешь эту книгу, он порвет ее у нее на глазах.

Страх неизвестно перед чем сковал ледяными кристаллами мозг Эдварда. Он попытался небрежно хмыкнуть, но произведенный им звук больше смахивал на истерический смешок.

— Смешно. Я с герцогиней вообще не имел дела, только с ее секретаршей, Краулик.

Это было не совсем правдой, но звучало правдоподобно. Фабрикант сочувственно кивнул.

— Мне, по правде сказать, стало за него неудобно. Почти все время он классический джентльмен и карты держит вплотную к орденам. У него есть чему поучиться, — простодушно добавил он, и Эдвард внутренне поморщился. — Не знаю, к чему он вел, но такие высказывания совершенно не в его стиле. Я даже подумал, что тут дело не только в деньгах.

— Не в деньгах? А в чем же еще?

— Я не спрашивал. Может, он выпил лишнего или каких-то лекарств перебрал. Но разговор был не из тех, которые хочется продолжать, если ты понимаешь, о чем я.

Фабрикант говорил много — гораздо больше, чем было необходимо. С чего бы? Ясно, что он действовал в интересах герцога, которые совпадали с интересами его компании, но кое-что его определенно смущало, и он искренне беспокоился о том, какую роль во всем этом мог играть Эдвард. Герцог был его клиентом, но это не мешало Фабриканту думать своей головой. Возможно, они с Эдвардом смогли бы помочь друг другу, не слишком уж открыто закладывая своих принципалов. Фабрикант, очевидно, знал о делах Эдварда больше, чем давал понять, а о делах герцога — меньше, чем требовалось для его спокойствия. Быть может, он, не высказывая этого вслух, хочет заключить перемирие? Союз между двумя пешками?

— В ту пору мне очень смутно помнилось, кто ты такой, но герцог откуда-то узнал, что мы вместе учились в колледже, и вообразил, что мы были кореши не разлей вода. Короче, он сказал, что Бланш наняла тебя искать эту книгу, и попросил пригласить тебя на вечеринку, которую я устраивал. Подчеркивал, чтобы ты пришел обязательно. Кто-то должен был встретиться там с тобой, но ты так и не появился.

— Да, извини. Мне слишком поздно сказали.

Фабрикант отодвинул тарелку и конфиденциально наклонился вперед.

— Он очень странный тип, Эдвард. Я бы с удовольствием избавился от такого клиента, но он уж больно богат, а нам нужны деньги. — Облако тревоги прошло по его свежему, без единой морщинки лицу. — Я пытаюсь поднять «Интех» с земли, а ничего, хоть убей, не подворачивается. Еще два месяца, и мне нечем будет платить зарплату. Но тебе-то он зачем? Ты у нас в полном шоколаде — и ввязываешься в дело, которое очень серьезно может повредить всей твоей карьере. Я просто смысла в этом не вижу.

— Да из-за чего шум? — увернулся Эдвард. — Подумаешь книги.

— Вот и я о том же. Ты подумай, так ли уж тебе нужна эта книга и не лучше ли с этим завязать.

— Я уже завязал. Чего он еще от меня хочет? — В голосе Эдварда прорезалось раздражение. — Чтобы я завязал двойным узлом?

— Угу. Тройным. Ты просто подумай, и все. Больше я ни о чем не прошу.

Минуту Эдвард молчал, потирая подбородок и упрямо отказываясь думать. Предмет разговора отчаянно сопротивлялся всякой серьезной, трезвой, аналитической мысли. У него сложилось впечатление, что Фабриканта не настолько уж беспокоит его судьба. Просто сам факт того, что кто-то действует вопреки своим профессиональным интересам, оскорбляет его, кощунственно подрывая его финансистское кредо.

Проходивший мимо официант, правильно рассчитав момент, умыкнул их тарелки. Когда прибыл счет, невероятно большой, они поспорили, кто будет платить, и Эдвард, к своему удивлению, победил. Он оставил себе корешок с мыслью возместить убыток как-нибудь после, и они вместе вышли из ресторана.

Ряды завтракающих силовиков слегка поредели. Мимо, опустив головы, двигались представители младшего персонала (того, что с девяти до пяти) и покупатели, уже навьюченные пакетами от Барниса, Блумингдейла, Крейта и Баррела. Заурядная коммерция заурядных людей. Эдвард всерьез подумывал, не завалиться ли снова спать, когда придет домой. Они с Фабрикантом оценивающе посмотрели друг на друга при ярком свете — солнце отражалось от полированных ручек автомобилей и металлических оконных переплетов «Ресторейшн Хардвэр» и «Уильямс-Сонома».

— Ты правда не знаешь, в чем тут фишка? — спросил Фабрикант. — Чего он так бесится из-за этой книги?

— Она, возможно, больших денег стоит, — пожал плечами Эдвард.

— Ну да?

— А что?

— Тогда она должна стоить чертовски много, иначе трудно понять.

— Шесть цифр, а может, и больше.

Фабрикант презрительно фыркнул.

— Ты меня удивляешь. — Эдварду пришло в голову, что Фабрикант, возможно, в самом деле жалеет его. — Это действительно все, что тебе известно? Я думал, ты в этом деле профи, а ты просто любитель. Ты еще хуже, чем я.

Он печально покачал головой. Он сказал это без намерения оскорбить, и Эдвард в общем-то не обиделся.

— Будь поосторожнее, вот что. И в любом случае держись подальше от герцогини.

— Ты ж вроде говорил, что не знаешь ее.

— Да, не знаю. И знать не хочу. Тебе известно, какая у нее репутация?

— Какая? — Эдвард все больше проникался чувством, что он не узнал ничего путного, упустил нить и теперь движется вслепую.

— Парней вроде нас она ест живьем, — подмигнул Фабрикант. — На завтрак.

Он зашагал прочь, расправив широкие плечи и сунув руки в карманы, что делало его еще потряснее, если такое возможно.

На следующий день Эдвард и Маргарет отправились в путь.

Вест-Сайд-хайвэй, по которому они ехали, постепенно перешел в дорогу 9А, ведущую из Манхэттена на север, вдоль реки Гудзон. По мере их удаления от города машин становилось все меньше, а движение ускорялось. Они промчались мимо монументальных многоквартирных домов на Риверсайд-драйв и мимо мавзолея Гранта, миновав две клеверные развязки — на восток, в Гарлем, и на север, в Бронкс. Под мостом Джорджа Вашингтона покачивался красный буксирчик, очень похожий на пластмассовую игрушку для ванны.

Машину взяли напрокат — зеленый «форд-контур», дешевку с шикарными обводами, этакое стерео на колесах, — но Эдвард любил сидеть за рулем, а делать это ему доводилось не часто. Опустив окно, он жестами изъяснялся с другими водителями и ровно ни о чем не думал. Уехать из города было для него облегчением. Завтрак с Фабрикантом бестактно напомнил ему о не выполненных обязательствах и бросил тень на ближайшее будущее, но теперь ему удалось снова забыть обо всех этих неприятностях — или по крайней мере загнать их в карантин, откуда ни одна мысль не могла выйти без строжайшего досмотра.

Это был чудесный золотой летний день, сухой и жаркий. Дорога словно качели ныряла вниз и взлетала вверх вдоль высокой стороны долины Гудзона. Эдвард гнал, как на состязаниях, но Маргарет как будто не возражала. Они пролетели Ван-Кортленд-парк по трехполосному шоссе, скользкому и лоснящемуся от старости. Утреннее солнце просвечивало сквозь висящую в воздухе пыльцу и листья гигантских доисторических деревьев — те, сходя с холма к дороге, насыщались углекислотой, выдыхаемой миллионами живущих поблизости человеческих особей.

Маргарет молчала и смотрела в окно, погруженная в собственные мысли. После времени, проведенного в квартире Уэнтов, враждебности между ними поубавилось. Оба как будто поняли, что, хотя ничего общего у них нет, их временному партнерству это не помешает. Маргарет надела сегодня плиссированную юбку, зеленую с голубым, и голубые чулки. Ее длинные ноги плохо помещались под приборной доской.

— Кому это пришло в голову назвать город Фреш-Киллс[43]? — заметил Эдвард, проехав мимо дорожного указателя.

— «Килл» по-голландски «ручей». Чистые Ручьи.

— А зачем они загнали свой филиал в такую даль?

— Не знаю.

— Вы туда часто ездите?

Она потрясла головой.

— Там нет ничего, что меня бы интересовало, — никаких значительных средневековых фондов. В основном филиал служит хранилищем для статей Хэзлита[44] — там газет на несколько сотен футов в вышину — и для излишков комплектования. Я ездила туда пару раз по делу, когда работала в библиотеке.

Она снова отвернулась к окну. Эдвард думал, что теперь она замолчала надолго, но ошибся.

— Хочу вам что-то сказать. Я проделала кое-какую работу с индексами герцогской библиотеки.

— С индексами?

— Большинство частных библиотек не пользуется стандартной классификацией вроде десятичной системы Дьюи. У них свой порядок расстановки книг, более или менее произвольный. Библиотекари называют это полочными индексами. Каждый стеллаж или полка обозначается определенной буквой, или именем римского императора, или частью тела — что кому в голову придет. Иногда такое выдумывают… Вы читали «Имя Розы»[45]?

— Кино смотрел. С Шоном Коннери и Кристианом Слэйтером.

Маргарет воздержалась от комментариев.

— В системе Уэнтов каждая полка носит имя Артуровского рыцаря: Ланселот, Галахад, Гавейн, Боре и так далее. Теперь я представляю себе, как книги стояли первоначально, но есть любопытные пробелы.

Она протянула Эдварду листок бумаги. Он бросил взгляд на ужасно сложную диаграмму, вычерченную цветными карандашами, и вернул ее Маргарет.

— Верю вам на слово.

— Это приблизительная схема расположения библиотеки. Недостающие книги отмечены красным. Нет почти целой полки — вот здесь, — а тут и тут отсутствуют разрозненные тома. Вот об этих двух можно будет узнать по тем книгам, что стояли по соседству с ними, — возможно, на их переплетах остались какие-то следы. Кроме того, я перечитала текст «Странствия» — тот, что опубликован в восемнадцатом веке…

— Ну и?.. — глядя на дорогу, подбодрил ее Эдвард.

— Есть там кое-что… — Последовал момент ожесточенной внутренней борьбы, в которой Маргарет понесла тихое, но решительное поражение. — Имеются свидетельства, как лингвистические, так и исторические, позволяющие предположить — если толковать их таким образом, — предположить существование более старого текста, предшествовавшего форсайтовскому «Странствию».

Закончив эту краткую речь, она чопорно выпрямилась на сиденье, как монахиня, которую, хотя и эвфемистически, вынудили рассказать о чем-то непристойном. Смотрела она прямо перед собой. По этому признаку Эдвард догадался, что она собирается прочесть лекцию, и оказался прав.

— С лингвистической точки зрения текст выглядит как подделка. Почему, спросите вы? Потому, что он написан не среднеанглийским языком, на котором писали Чосер и Жемчужный Поэт. Английский четырнадцатого века в каждой местности был немного иным, но в «Странствии» не встречается ни одного из знакомых мне средневековых вариантов. Дело скорее выглядит так, будто полуобразованный фальсификатор восемнадцатого века пытался подделаться под язык четырнадцатого в своем понимании.

Но это еще не означает, что издатель, Форсайт, не имел в своем распоряжении оригинального текста четырнадцатого века. Таковой мог существовать, однако Форсайт не слишком близко его придерживался. Скорее всего он кое-как перевел источник на современный язык, а затем добавил архаизмы, чтобы придать тексту «подлинное» звучание — более подлинное, по его мнению, чем обеспечивал настоящий среднеанглийский. Прямо как сценарист, переделывающий роман для кино.

— Вы хотите сказать, что доказать это невозможно.

— Ничего подобного я сказать не хотела.

Маргарет взяла свою сумку с заднего сиденья и вытащила толстую книгу в простой зеленой обложке с белым библиотечным шифром на корешке. Страницы щетинились желтыми липкими листками.

— Вот послушайте. — Она раскрыла книгу, беспардонно перегнув корешок. — Среднеанглийский «Странствия», конечно, плох, но все-таки не настолько, как следовало бы ожидать. В его ритме слышны отголоски чего-то подлинного. В среднеанглийском немые «е», как правило, произносились, и многие строки поэмы звучат наиболее полноценно именно с немыми «е». Возможно, это лишь удачный штрих, придуманный сочинителем, — но в 1718 году, когда «Странствие» вышло в свет, среднеанглийским произношением никто не владел. Все попросту думали, что Чосер писал неправильным размером и делал орфографические ошибки.

— Знаете, мне это нравится. Точно подмечено.

— Это еще не все. — Маргарет откинула со лба волосы и открыла книгу в другом месте. — Возьмем такой оборот: «the kyng Priamus sone of Troye». Автор подразумевает «сын царя Приама Троянского», «сын царя Приама из Трои», но он так не говорит. Он говорит «царя Приама сын из Трои». Замечаете разницу? Типичная среднеанглийская грамматика: притяжательный объект ставится перед определителем места. Это мог знать разве что ученый-лингвист, а Форсайт, кем бы он ни являлся, ученым не был. Он ни за что не построил бы такую фразу самостоятельно.

— Вы защищаете мое мнение, — улыбнулся Эдвард.

— Я знаю. — Маргарет скрестила руки и села более свободно, упершись коленом в отделение для перчаток.

— А вдруг мы правы? Взяли и написали бы про это статью — так ведь у вас полагается?

— Ха, — коротко рассмеялась она. — Меня так заклюют, что придется искать другую профессию.

— Если книга там, сегодня все прояснится.

— Да… если она там.

Они ехали теперь по узкой двухполосной дороге, бегущей вдоль Гудзона в страну Вашингтона Ирвинга. В густом сосняке на крутых склонах долины таились городки с названиями «Тэрритаун» и «Сонная Лощина». Старые, богатые колониальные дома перемежались сборными домиками в псевдопастельных тонах, где в садах стояли шары с глазами, а на лужайках — старые «шевроле-камаро» под синим брезентом.

— Вы сказали, что в нашей коллекции не хватает одной полки, — напомнил, кашлянув, Эдвард.

Маргарет ответила не сразу. Недолгий приступ разговорчивости сменился обычной для нее меланхолией. Она рассеянно играла ниткой искусственного жемчуга, единственным украшением, которое было на ней.

— Да. Той, что названа в честь сэра Урре.

— Урре? Ничего себе имечко!

— Венгерское. Так звали одного второстепенного рыцаря. Он и за Круглый-то Стол сел только на поздних порах, что делает его включение в классификацию несколько странным.

— Я и не знал, что у венгров были рыцари. Если он не входил в общество Круглого Стола, кто же он тогда был? Вольный художник? Игрок низшей лиги?

— Мэлори пишет о нем. Очень странный человек был сэр Томас Мэлори. Писал он большей частью в тюрьме, куда попал за грабеж и насилие, но при этом был одним из крупнейших стилистов-прозаиков в мировой литературе. Это он собрал французские легенды о Граале в великий английский роман «Смерть Артура».

Сэр Урре только раз пережил миг рыцарской славы, да и то не очень-то славный. Он был проклят; он получил на поединке семь ран, а мать его противника наложила заклятие: раны не заживут, пока к ним не притронется лучший рыцарь на свете.

— И это был…

— Вот в том-то и заключался вопрос. Сэр Урре приехал ко двору короля Артура, и там начался спор на предмет того, кто должен его исцелить. Урре теоретически это было только на пользу, но на деле рыцари, конечно, просто воспользовались предлогом, чтобы выяснить наконец, кто из них лучший. Сэра Урре поселили в шатре с пчелами на полотнищах — ибо гербом ему служила золотая пчела, — чтобы все рыцари поочередно могли попытать удачи в его исцелении. Все думали, что победит Ланселот, местный герой, но сам Ланселот знал, что не может победить, потому что он грешник — он спал с женщиной по имени Илейн и с Гвиневерой, женой Артура, да к тому же грешил гордыней.

Итак, все рыцари выстроились в очередь, и все потерпели неудачу, а затем настал черед Ланселота. Он знал, что и у него ничего не выйдет, а его греховность станет общим достоянием, но выбора у него не было — хочешь не хочешь, а попробовать надо.

В машине сделалось жарко. Эдвард поднял окна и стал шарить по доске, ища, где включается кондиционер. Маргарет протянула руку и включила его.

— И тут произошло неожиданное. Когда сэр Ланселот возложил руки на сэра Урре, раны зажили. Бог простил Ланселота и позволил ему совершить чудо. Никто другой этому не удивился, но Ланселот-то знал, что Бог пощадил его вместо того, чтобы унизить. Никогда ему не стать лучшим на свете рыцарем — это Бог позволил ему на минуту притвориться им. Ланселот не вынес этого и заплакал. «И сэр Ланселот разрыдался, — пишет Мэлори, — словно побитый ребенок».

Эдвард объехал лежащую на дороге сухую ветку.

— Ну, сэр Урре, положим, от этого только выиграл. Как вы думаете, почему книжной полке присвоили его имя?

— Кто знает? — Маргарет слегка улыбнулась, словно утаив что-то про себя. — Это хорошая история. Не все обязательно должно что-то значить.

Эдвард не помнил уже, когда в последний раз выбирался за город. Пряные запахи травы, полей, смолы и сена омывали его, как теплая ванна. Глаза заслезились, и он от души чихнул. В естественном солнечном свете, не загороженном небоскребами и проводами, все смотрелось чище, ярче, фактурнее и кинематографичнее. На том берегу Гудзона отливали густо-красным морщинистые утесы. На ясном небе виднелось лишь одно декоративное перистое облачко. «Контур» несся мимо кукурузных сушилок, сельских церквей, универмагов, мимо площадки с заржавевшими плугами.

Эдвард посмотрел на спящую Маргарет. Ее бледный профиль выделялся на зеленом размытом фоне пейзажа — длинный загнутый нос, опущенный уголок губ, изящная шея с единственной коричневой родинкой. Даже в жару она не отказалась от своей обычной униформы — майки с жакетом. Эдвардом овладело теплое чувство. Он будет оберегать ее, пока она спит.

С дороги 87 он свернул на 116-ю и пересек реку по железному мосту, выгнутому дугой над голубыми водами. Когда он остановился на красный свет, Маргарет почувствовала перемену и открыла глаза. Она подняла очки на лоб и потерла лицо руками.

— Извините, — проговорила она сквозь пальцы, — заснула нечаянно.

— Ничего. Ночью это вам пригодится.

— Да.

Она достала из сумки другую книгу и с невероятной скоростью зашуршала страницами.

— Вы правда думаете, что она может быть там? — Эдвард выступал в амплуа младшего братца, нипочем не желающего заткнуться. — Как вы оцениваете наши шансы?

— Трудно сказать. — Она раздраженно перевернула очередную страницу. — Достаточно скоро мы это выясним.

— Ну да, но…

— Вы действительно хотите знать? Нет, я не думаю, что она там. И знаете почему? — Маргарет заложила книгу пальцем — ей, видимо, требовалось выговориться. — Слишком уж она модерновая. В средние века люди относились к книгам не так, как мы. Мы читаем для удовольствия, для того, чтобы уйти от окружающего нас мира, а для них книга была делом серьезным. Во времена Гервасия книги читали в духовных, просветительных, морализирующих целях. Книги были сосудами Истины. Художественную вещицу вроде «Странствия», написанную исключительно для чтения наедине, для собственной утехи, сочли бы безнравственной, если не прямым орудием сатаны.

Во Франции тогда только что появилось зловредное новшество — рыцарский роман. Эскапизм чистой воды: рыцари в доспехах, странствия, приключения и прочее в этом роде. Все это было хорошо для французов, но в Англии пока не привилось. Для англичан мысль о беллетристике, об использовании книги для перехода в другой мир, была совершенно новой. Это казалось чем-то диким, запретным, разновидностью наркотических грез. Подтверждение вы найдете у Чосера. В «Книге о королеве»[46] есть место, где автор, лежа в постели, читает историю греческой царицы, потерявшей своего мужа. Повествование так захватывает его, что он путает вымысел с реальностью:

Художественная литература, новинка свежая и опасная, смешивала все границы между явью и фантазией. Эдуард III завел у себя настоящий Круглый Стол в подражание королю Артуру, а Мортимер, любовник его матери, и вовсе выдавал себя за потомка славного короля. Видит Бог, четырнадцатый век в Англии был идеальным временем для желающих уйти от реальности. Война, бубонная чума, падеж скота, голод, бесконечные дожди, гражданские волнения — чуть ли не худшее время и место для жизни за последние две тысячи лет. Небольшая доза эскапизма была бы вполне понятна, но я знаю Гервасия. Он был не такой человек, чтобы заниматься сочинительством подобного рода.

Около трех часов дня Эдвард свернул на боковую дорогу. Среди сосен порой встречались заправочные станции и фермы, где предлагали неочищенные початки молодой кукурузы в картонных коробках. Следуя указаниям Маргарет, они въехали на центральную улицу Олд-Форджа, занятую магазинчиками и ресторанами, где старина сочеталась с убожеством. Киноафиша с парой орфографических ошибок оповещала о показе блокбастера двухмесячной давности.

Вскоре справа показался мотель, аккуратное одноэтажное строение с посаженным в опилки кустарником у фасада. Назывался он «Белая сосна». Эдвард въехал на паркинг, покрытый свежим черным асфальтом, где стояла одна-единственная машина. Когда он выключил мотор, настала непривычная тишина. Они взяли свои сумки и зарегистрировались.

Странно было видеть Маргарет с портфелем в руках под ярким солнцем, на горячем асфальте, усыпанном сосновой хвоей. Она казалась такой далекой от своей родной стихии — тихих библиотечных залов с охлажденным воздухом. Здешняя биологически активная атмосфера, насыщенная пыльцой, насекомыми и пылинками, заставила ее чихнуть пару раз. Она щурилась на солнце, как маленькая девочка, которую только что разбудили.

— Ну, что теперь? — спросил Эдвард.

Она смерила его критическим взглядом.

— Вы ничего с собой не берете? Ни портфеля, ни блокнота?

— Нет, а зачем?

— Для достоверности. Чтобы сойти за научного работника.

Она дала ему карандаш и спиральный блокнот. От мотеля они вышли на обочину грунтовой дороги, где среди гравия поблескивали осколки стекла. Встречный трактор, волокущий за собой бревна, чуть не задавил их. Оглушительно просигналив, он обдал их пылью. Солнце било в глаза, отражаясь от стального листового ограждения на другой стороне дороги. Маргарет осторожно ступала в своих городских кожаных туфлях. Эдвард хотел уже спросить ее, точно ли она знает, куда идти, но тут они миновали заросли высоченного бурьяна, и он увидел все сам.

Он не знал, что Гудзон так близко. Это бросилось ему в глаза первым делом — широкая, как озеро, заводь, сверкающая далеко внизу. Отсюда начиналась длинная подъездная аллея, бегущая между двумя рядами деревьев. По ее сторонам открывались вылизанные газоны с современными скульптурами из железных обручей и полированного мрамора, похожими на гигантские инопланетные знаки препинания. Чуть поодаль стояло двухэтажное здание из розового гранита, модернистский овал с большими затемненными окнами. Можно было подумать, что здесь помещается фирма программного обеспечения или дорогая реабилитационная клиника.

— Это здесь, — сказала Маргарет и зашагала, похрустывая гравием, по аллее.

— Черт, — пробормотал Эдвард, догоняя ее. — В это место вложено много денег.

— Ченовет — очень богатая библиотека, — кивнула она.

— Достаточно богатая, чтобы сделать пристройку для уэнтовской коллекции?

— Вполне. Но скупая.

Они шагали бок о бок. Строительные бульдозеры пощадили группки берез и сосен, имевших вполне естественный вид. Птичка прочирикала несколько нот и повторила мотивчик заново.

— Вы уверены, что это сработает? — спросил Эдвард.

— Конечно. Охраны здесь практически никакой.

— И все-таки…

— Они меня знают и пропустят в хранилище без лишних вопросов. Там есть боковая дверь. Ждите рядом с ней за двадцать минут до закрытия, и я вас впущу. Если спросят, что вы ищете, скажите, что занимаетесь Лонгфелло. Вам покажут его письма. «Песнь о Гайавате» читали?

— Не-а.

— А «Гроздья гнева»?

— Читал в средней школе.

— Скажите тогда, что интересуетесь Стейнбеком, и вас сразу полюбят. У них хранятся его дневники. Стоили они очень дорого, а спрашивать их никто не спрашивает.

Внизу открывался вид на речную долину. Чуть ниже по течению стоял на двух каменных опорах мост, черный на искрящейся серебром воде. По нему время от времени пробегали крохотные автомобильчики. Эдварда пронизал леденящий ток узнавания. Он понял вдруг, где находится, но этого просто не могло быть, ведь это место не принадлежало реальному миру. Он застыл на аллее как вкопанный.

— Бог мой, — пробормотал он. — Бог ты мой. Да ведь это оттуда. Из игры.

Маргарет через плечо бросила на него подозрительный взгляд.

— Пойдемте же.

Эдвард сидел на твердом пластмассовом стуле за компьютером, не в силах сосредоточиться на мониторе перед собой. Печатать он не мог — он так нервничал, что руки перестали его слушаться. Все происходило очень уж быстро. Он нажал на клавиши всеми десятью застывшими сосульками-пальцами и получил в ответ НЕВОЗМОЖНО РАСПОЗНАТЬ КОМАНДУ.

Маргарет у абонемента разговаривала с библиотекарями. Эдвард невольно воздавал ей должное. Она держалась как настоящий профи — гораздо лучше, чем он. Весь персонал сбежался, чтобы поздороваться с ней, но она вела себя совершенно спокойно и даже, кажется, улыбалась — явление, с которым Эдвард не сталкивался ни разу. Откуда в ее замкнутой академической душе взялись такие резервы героического самообладания? Может быть, она просто недостаточно развита эмоционально, шепнула Эдварду подлая мыслишка. Под тонким жакетом он видел ее лопатки.

Библиотека, встроенная прямо в склон речной долины, внутри оказалась больше, чем он ожидал. Противоположная сторона, выходящая на реку, состояла из сплошного тонированного стекла в три этажа высотой. Солнце, опускаясь за деревья, просвечивало сквозь дымчато-коричневую панель и создавало эффектные линзы.

Через несколько минут Маргарет пришла и села за соседний компьютер, делая вид, что не имеет к Эдварду никакого отношения.

— Посмотрите на абонемент, — глядя на экран перед собой, тихо заговорила она. — На промежуток между ним и дальней стеной. Там есть дверь, только ее не видно, потому что она сливается с деревянной обшивкой, и ручки с этой стороны нет. Через нее вы и пройдете в подвал.

— Понял.

— Я нарисовала план, который оставлю под клавиатурой этого компьютера…

— Да перестаньте, ей-богу, — прошипел он. — Отдайте его мне, и все.

Маргарет, поколебавшись, сунула ему на стол желтую библиотечную карточку.

— Там отмечено, где находится дверь, — шептала она, как старый специалист, посвящающий новичка в тайны булевых операторов. — Дальше по той же стене помещается гардеробная, где оставляют пальто. Если вас застукают, притворитесь, что идете туда.

— Интересно, зачем? Лето на дворе.

— Ну, придумайте что-нибудь сами.

— Может, за зонтиком? — Он еще в жизни не видел погоды, менее обещающей дождь.

— Как хотите. Сверим часы. На моих… ровно 3:47. Библиотека закрывается в 5:30. В пять часов подойдите к абонементу и распишитесь за нас обоих в регистрационной книге. Ровно в 5:05 я открою дверь. Вы войдете, закроете за собой дверь. Если опоздаете, я ждать не буду.

— А если кто-то увидит, как я вхожу?

— Главное, держитесь уверенно. Пусть думают, что вы здесь работаете.

Следовало хотя бы сделать вид, что он работает на компьютере. Эдвард машинально набрал «дирижабль», и монитор выдал ему список с названиями знаменитых аппаратов: «Диксмуд», «Шенандоа» и «Гинденбург»[47]. Последнее звучало как предвестие катастрофы. Они собираются украсть книгу из библиотеки. Очень ценную книгу. Из-за этого он может лишиться работы.

— Когда войдете, будьте очень внимательны — на стеллажах установлены камеры. Поворачивайте сразу налево и идите до угла. Там я вас встречу.

За компьютер напротив Маргарет сел мужчина в красной феске, с длинным лицом, изрытым шрамами от угрей.

— А до тех пор мне что делать? — спросил Эдвард.

— Постарайтесь, чтобы вас не заметили. Посмотрите справочники. На втором этаже обычно бывают выставки, поднимитесь туда. В случае чего не забудьте про Стейнбека. Все, мне пора — меня ждут в хранилище.

— Хорошо, идите.

Маргарет нажала клавишу. Принтер, заверещав, выплюнул листок. Она отнесла распечатку на абонемент, и ее тут же пропустили в заветную дверь.

«Я поступаю глупо, — думал Эдвард. — Даже то, что я получил бы, найдя кодекс, не оправдывает такого риска». Он расширил, усилил и передумал эту мысль во множестве вариантов. В каждом она казалась одинаково верной и набирала верности чуть ли не с каждой секундой.

Ему оставалось ждать час тринадцать минут. Чем бы заняться? Он украдкой оглядел зал Ченоветского филиала, чувствуя себя одиноким и брошенным. Здесь было почти безлюдно и стоял холод, памятный ему по городскому отделению библиотеки. Стены обшиты светлым деревом, в высокие потолки вмонтированы полоски светильников. У стеклянной стены, выходящей на реку, поставлены низкие удобные диваны.

Выставка наверху оказалась недоступна для частных лиц, и Эдвард стал рассматривать то, что стояло на полках. Все это были книги о книгах: библиографии малоизвестных авторов, каталоги давно канувших в небытие скрипториев[48], справочники по истории книгопечатания, книгоиздательства, переплетного и типографского дела. Эдвард взял наугад один том, «Двенадцать веков европейского переплета, 400—1600», и сел с ним на один из диванов. Отчасти ради убедительности, отчасти для разрядки напряжения он стал записывать в блокнот, который дала ему Маргарет: «Книга Мертвых»; «Повесть о Ланселоте Озерном»; Ричард де Бэри, «Филобиблон, или Книголюб»; Гуго Сен-Викторский, «Дидаскаликон, или Назидательное обучение»; «Самаритянское Пятикнижие»; «Линдисфарнское Евангелие»…

Слева на стене висел массивный двустворчатый Ротко[49], уравновешенный картой мира с двумя полушариями справа. Эдвард невольно стал успокаиваться. Было несколько жутких моментов, когда библиотекари как будто собирались к нему подойти, но этого так и не произошло. Интересно, каково это — чувствовать себя здесь своим, вот как Маргарет. Развалившись на мягком сиденье с блокнотом на коленях, Эдвард воображал себя другим человеком, закопавшимся в свою науку, как морская свинка в опилки, — сидит себе такой и грызет потихоньку глыбу тайного знания, надеясь внести свою лепту, пусть незаметную, в общую кучу. Не так уж и плохо. Летний ветерок ворошил жесткую траву на крутом склоне долины. Вскоре Эдвард бросил притворяться, будто читает. Река сверкала на предвечернем солнце — только затемненное стекло позволяло смотреть на нее не жмурясь. Белый катер бодро пенил воду, одолевая течение, и на его мокрый корпус падали ритмичные блики.

Эдвард посмотрел на часы — почти пять. Утихшая было паника овладела им с новой силой. Он вскочил и огляделся. Читателей, кроме него, совсем не осталось. Молодая женщина-библиотекарь с оливковой кожей, толкавшая перед собой скрипучую тележку, предложила поставить книгу Эдварда обратно на полку и вынула том из его онемевших пальцев.

Он снова сел за компьютер и стал ждать, то и дело поглядывая на часы. Его инвестиционное мышление, привыкшее рассчитывать допустимый риск, кричало ему, что он ввязался в очень опасную экспедицию. Это тебе не в покер играть на чьи-то чужие деньги. Это настоящее. У него вспотели ладони. Зеленые буквы на пыльном мониторе вызывали ощущение галлюцинации. Ему пришлось сбегать в туалет.

В 5:03 он встал и прошел в дальний конец зала. Время настало. В голове надоедливо вертелась фраза из прочитанного в колледже стихотворения: «То был не сон — уже очнулся я». Периферическое зрение, сверхъестественно обострившись, охватывало разом все углы помещения.

Он двигался параллельно абонементу и старался смотреть прямо перед собой. Он не чувствовал бы себя более заметным, если бы шел по канату или пронесся по комнате балетными прыжками — хотя сейчас он едва справлялся с обычной ходьбой. Конечности у него одеревенели, как у игрушечного солдатика.

В стене перед ним открылась щель. Кромешная тьма за ней что-то ему напоминала.

На следующий день после возвращения в город Эдварда свалила простуда.

Неизвестно, что послужило причиной — холод, библиотечная пыль, стресс, недосыпание или все вместе, — но утром он проснулся в другом мире. Он знал, что в его квартире жарко и солнечно, но не чувствовал этого. Время замедлило ход, сила тяжести уменьшилась, голову кто-то наполнил вязкой, тяжелой жидкостью.

Два дня он пролежал на диване в голубой офисной рубашке, в пижамных фланелевых штанах и с немытой головой. Он пил из картонок апельсиновый сок маленькими глотками, потому что не мог дышать носом, и ел раз в день. Работающий без передышки телевизор показывал передачи, которых он ни разу не видел и даже не подозревал, что они существуют. Одна из них целиком посвящалась ужасающим несчастным случаям в спорте. Все разворачивалось по универсальной формуле: праздничный день, яркое солнце, до отказа заполненные трибуны, любящие родственники в полном комплекте. Несчастье зачастую происходило на заднем плане, и оператор-любитель после первых же кадров сосредоточивался на членах семьи — они весело болтали, пока где-то там крошечный автомобильчик обливался пламенем, или гоночный катер летел к забитому купальщиками пляжу, или частная «сессна» кувыркалась в воздухе вместе с охотниками, собравшимися хорошо провести уик-энд.

Через пару таких дней он окончательно потерял связь со своей прежней трудовой жизнью. Ему полагалось бы паниковать — старое, извлеченное из кейса письмо уведомляло, что завтра его ждут в Англии. Но он с совершенно не характерной для себя легкостью позвонил в лондонское отделение «Эсслина и Харта» и расписал свою болезнь самыми мрачными красками. После он не мог вспомнить, что именно наговорил, но в Лондоне согласились, что это ужасно, и перенесли его приезд еще на две недели, на начало сентября.

Странно, однако: он все время звонил Маргарет и оставлял сообщения, но она ни разу не сняла трубку и ни разу не перезвонила ему. Он ничего не понимал и обижался на нее за такое пренебрежение — вернее, обижался бы, если бы какие-то сильные эмоции могли пробиться сквозь теплое, мягкое одеяло болезни, надежно укутавшее мозг. О кодексе он тоже физически не мог думать. Прошлого и будущего не стало — существовало только тягостное, бессмысленное настоящее. А когда даже и оно начинало доставать, он играл в «Момус».

Время в игре перешло на режим свободного падения. Солнце неслось по небу, сливаясь в сплошной сверкающий обруч. Постепенно день и ночь, облака и ясное небо, солнце и луна образовали единые серовато-синие люминесцентные сумерки.

Все эти разговоры о потерянном времени. С крыши небоскреба он наблюдал, как века проходят словно минуты. Мимо шли целые тысячелетия, зарождались и гибли цивилизации. Город, превратившись в джунгли, зарос высоченными деревьями гингко, между которыми порхали огромные длинноперые райские птицы. Потом деревья засохли, и Нью-Йорк стал оазисом среди бескрайней пустыни. Высокие желтые барханы уходили за горизонт, гонимые ветром. Когда казалось, что пустынная эра уже никогда не кончится, море поднялось и захлестнуло пески — Эдвард, перегнувшись со своего насеста, мог обмакнуть пальцы в соленую воду.

Потом откуда ни возьмись пришел непонятный, но очень культурный человек и стал объяснять Эдварду происходящее:

«На самом деле все очень просто. Землю хотят захватить инопланетяне, но сначала им нужно сделать ее обитаемой для себя. Сами они с холодной планеты, а Землю согревает расплавленная лава в ее ядре. Когда ядро через несколько миллионов лет остынет и затвердеет, они смогут колонизировать эту планету. Вот они и ускоряют время, чтобы охладить ее побыстрее. Если им повезет, то и человечество заодно вымрет».

«Понял, а как их остановить?» — напечатал Эдвард. Детали его не интересовали. Ему надоело быть пассивным наблюдателем и очень хотелось подраться. Но тот другой, то ли из стоицизма, то ли из погрешностей в программировании, так и не ответил ему.

Десятки тысяч лет пролетели мимо. Когда океаны покрыли сушу, человечество целиком переселилось на массивные дирижабли — их шили из китовых шкур и надували горячим воздухом. Эдвард слез со своей башни и вступил в банду воздушных пиратов. Они носились над морями, следуя атмосферным потокам, и охотились на мелкие суда. Чтобы прокормиться, они ловили сетями рыбу и ставили силки на птиц, чьи несметные стаи заслоняли небо. Бамбук для своих планеров они брали на пиках Гималаев, единственных гор, которые торчали еще над водой.

Вскоре он начисто забыл о вторжении инопланетян. Даже при ускоренном течении времени, рассудил он, пройдут еще миллионы лет, прежде чем они станут реальной угрозой. Он может жить так практически вечно — с бронзовой от солнца кожей, с ножом в зубах, промышляя своей смекалкой и ни о чем не заботясь.

Как-то утром ему стало лучше. Нос очистился, голова вернула себе нормальный объем, тускло-желтая маскировочная сетка лихорадки поднялась.

Он чувствовал себя просто великолепно, только голова немного кружилась. Прошлое вернулось назад с процентами. Бог мой, сколько же времени он потерял! Ночью хлестал дождь, и на небе до сих пор оставались тучи. Пахло влагой, и день выглядел свежим, точно его отскребли стальной щеткой. Эдвард принял душ, оделся и десять раз отжался от пола.

Телефон Маргарет, как обычно, не отвечал. Ничего. Он провел быстрый компьютерный поиск и узнал ее адрес в Бруклине.

Захлопнув за собой дверь квартиры, он без видимых причин — и при наличии сразу нескольких причин испытывать прямо противоположные чувства — ощутил себя отдохнувшим, счастливым и освеженным. Очищенным. Он впервые за неделю вышел из дома, и его переполняла энергия. Купив «Нью-Йорк таймс», «Джорнэл» и «Файнэншнл таймс», чтобы быть в курсе мировых событий, он сбежал по ступенькам к шестому маршруту метро и через час вышел, моргая, в Бруклине.

Зеф преувеличивал, говоря, что Эдвард ни разу не бывал в Бруклине, но ненамного. Если не считать пары ночей в богемных трущобах Уильямсбурга и одного случая, когда он по ошибке сел на экспресс Бруклин — Квинс, Эдвард почти никогда не пересекал Ист-ривер. Угрюмые коричневые дома в странных перспективах разбегались на все четыре стороны от метро, и он пожалел, что не захватил с собой карту. Он оказался на чужой территории, терра инкогнита, далеко от правильной декартовской решетки Манхэттена. Здесь было более зелено — через каждые двадцать ярдов росло гингко или другой образчик выносливой городской флоры — и более грязно.

Когда он наконец отыскал дом Маргарет, возникла другая проблема — ее не было дома. Он жал на ее звонок минут пять, но ответа не дождался. День уже перевалил за середину. Старички и мамаши с колясками бросали на него подозрительные взгляды и отводили глаза, когда он оборачивался. Он смотрел наверх, где предположительно находились ее окна, и в нем закипал гнев, омрачая радужное настроение только что выздоровевшего больного. Какая наглость — взять и исчезнуть таким вот образом! Что она, бросить его собралась? Уехала из города? Потеряла интерес к кодексу? Или идет самостоятельно по новому следу, не поставив его в известность?

В конце концов он сунул под дверь записку и поехал назад. Где-то в районе Сохо он ощутил зверский голод — за все время болезни он не ел по-настоящему, — вышел в Чайнатауне и устроил себе грандиозный ленч в дешевом японском ресторанчике. Коренастый мужчина с бритой головой и руками душителя пек клецки на сковородке величиной с крышку люка. Эдвард вспомнил про Зефа и Кэролайн, чьи звонки он игнорировал точно так же, как Маргарет — его. Он позвонил Маргарет по мобильнику — нет ответа. Ну и черт с ней. Он и без нее жил прекрасно. Он позвонил Зефу и Кэролайн, но там тоже никто не ответил. Ну и пусть. Ему вообще-то ни с кем не хотелось разговаривать. В разговоре неизбежно пришлось бы объяснять, обсуждать, трезво оценивать, анализировать — делать все это он был совершенно не в настроении.

Начинало уже смеркаться, поэтому он доехал до Юнион-сквер и посмотрел боевик про убийц из ЦРУ. Потом остался на другой фильм, про симпатичных тинейджеров-серфингистов, и вышел из кино уже около полуночи. На пути к метро он завернул в бар чуть шире своей парадной двери, где на потолке болтался дракон из папье-маше, и стал заказывать крепкие коктейли с водкой — любимый напиток киношного цэрэушника, — пока не набрался под завязку. После этого он каким-то образом телепортировался на платформу подземки. Мужчины и женщины в светящихся робах поливали бетон из шлангов, распространяя уютный запах теплой мыльной воды. Слепая китаянка играла на цимбалах «Девушку из Ипанемы». Между колоннами отчаянно хлопал крыльями серый голубь — заблудшая душа, угодившая в подземное царство.

«Завтра Маргарет обязательно позвонит, — думал Эдвард. — Завтра я опять пойду по следу». Темный туннель с мерцающими огнями представлялся его сонному взору таинственным, усеянным самоцветами чревом земли.

Ему звонили и оставляли сообщения — кто угодно, только не Маргарет. Сам он понимал, что звонить ей бессмысленно, но больше заняться все равно было нечем. Ее телефоны (он умудрился выпытать и служебный у заикающейся секретарши в университете) служили его единственной связью с тем, что еще имело значение. Желание найти кодекс овладело им с новой силой. Для этого требовалась Маргарет — кроме того, он скучал по ней. Что она испытывает из-за того, что случилось в библиотеке, — смущение, гнев, стыд? Ему пока было все равно что, он просто хотел это выяснить.

Он сидел на диване и бренчал на гитаре — играть как следует он так и не выучился. Телефон зазвонил снова, потом включился автоответчик.

Это была не Маргарет. Услышав звонкий, с чувственными нотками, не имеющий возраста голос, Эдвард встрепенулся, и все нервы в его теле наэлектризовались одновременно. Голос, вне всякого сомнения, принадлежал герцогине Бомри, и это было единственным реальным событием за долгое время.

Она, видимо, ничуть не смутилась, услышав автоответчик, — неизвестно, отличала ли она вообще машину от человека. Эдвард снял трубку.

— Эдвард, — воскликнула она. — Это вы.

— Да. — Он был в одних трусах и теперь оглядывался, ища какие-нибудь штаны. Ему почему-то не хотелось говорить с ней, глядя на свои бледные, щетинистые ноги. — Ваша светлость, — добавил он.

— Вам совсем не обязательно называть меня так. Питер на этом настаивает, но я так и не привыкла. До замужества я была всего-навсего баронессой.

Эдвард плюхнулся обратно, так и не найдя брюк.

— И к вам обращались «баронесса Бланш»?

— Леди Бланш.

Так и не дождавшись подсказки, он попробовал снова:

— Но ведь просто баронесс не бывает? То есть вы должны были носить имя каких-то своих владений?

— Фелдингсвезер. Ужасное место. Я там никогда не бываю. В этом городке делают теннисные ракетки, и он весь пропах лаком.

— А когда вы вышли замуж? Если вы, конечно, не против моих вопросов. Вы тогда перестали быть баронессой… э-э…

— Фелдингсвезер? Вовсе нет, — засмеялась она. — Один человек, слава богу, может носить несколько титулов, поэтому я баронесса Фелдингсвезер по праву рождения, а в браке — герцогиня Бомри.

— А ваш муж в браке тоже считается бароном Фелдингсвезер? — Эдвард шел путем логики до конца и определенно не желал заткнуться вовремя.

— Ничего подобного! — торжествующе заявила она. — Мужчины в отличие от женщин не приобретают автоматически титулы своих жен. Поэтому, выходя замуж за короля, вы становитесь королевой, а на супруга королевы Англии наклеивают дурацкий ярлык принца-консорта. Впрочем, все это очень сложно.

— Как же мне вас все-таки называть?

— Просто Бланш. Друзья называют меня по имени.

Эдвард повиновался. К его удивлению, у них завязался длинный, весьма приятный, но самый банальный разговор. Ему с трудом верилось, что это происходит на самом деле. Так он мог бы говорить со своей тетушкой — приветливой, говорливой, слегка кокетливой. За ее умением вести беседу стояли века хорошей породы и десятки лет тренировки. Ее речь, правда, носила слегка маниакальный оттенок, зато это сглаживало неловкости, которые иногда допускал он. Она явно задалась целью очаровать его, и он, даже чувствуя некоторую нарочитость ее усилий, был не в том положении, чтобы бороться. Не успев оглянуться, он уже рассказал ей о своей работе, своих каникулах, своих видах на будущее — каких-никаких, — и все это благодаря ее дару казалось невероятно увлекательным. Отрадно было поговорить с человеком, который — не в пример той же Маргарет — умел дать понять, что собеседник ему интересен. И не так уж важно, что этот человек — напичканная тайнами иностранная плутократка.

Разговор ее стараниями вращался вокруг переезда Эдварда в Лондон, превратностей воздушного перелета, районов, где он мог бы поселиться, преимуществ и недостатков загородной жизни по сравнению с городской и так далее, и так далее. Она рассказала длинную и довольно смешную историю о реставрации старой гардеробной комнаты в Уэймарше. На заднем плане слышалось тявканье маленькой собачки, требующей внимания.

Беседа естественным путем перешла к кодексу. Эдвард рассказал, как они с Маргарет съездили в Ченоветский филиал и какое фиаско там потерпели. О шофере герцога, который тоже там оказался, он умолчал. Герцогиня вздохнула.

— Я порой сомневаюсь, существует ли эта книга на самом деле. — В ее голосе появилась усталость. — Когда-то она была, я в этом уверена, но могла ли она дожить до нашего времени? Книги так легко гибнут — в этом отношении они как люди. Еще они напоминают мне моллюсков — твердая скорлупа и нежная, уязвимая плоть внутри. Это очень плохо, Эдвард, — снова вздохнула она. — Наше с вами время на исходе.

— Даже не знаю, что вам сказать. — Он представил себе, как хмурится от волнения ее бледный лоб. — Все наши нити, похоже, оборваны.

— А Маргарет? Судя по вашим рассказам, она очень умна.

— Верно, только она… куда-то пропала. Я уже много дней не могу с ней связаться.

— Что она все-таки за человек? — В ее голосе зазвучало нечто новое — уж не ревность ли? — Можно ли ей доверять? Мне она представляется неким гибридом Стивена Хоукинга[60] и Нэнси Дрю[61].

— Ее не так легко раскусить. — Эдвард чувствовал себя немного виноватым, говоря о Маргарет за ее спиной, — но, собственно, что здесь такого? Разве он ей чем-то обязан? — Она очень серьезная девушка. Немного странная. Но прочла она все, что когда-либо было написано, это факт.

— Даже не по себе делается.

— Вот-вот. Я рядом с ней, говоря по правде, чувствую себя полным идиотом. Но она в этом не виновата. Что ж поделаешь, если я такой профан.

— Не говорите глупости. Никакой вы не профан.

— Может быть, вы с ней еще познакомитесь, — невпопад брякнул он.

— Надеюсь на это. Она не собирается в Англию вместе с вами?

— Не знаю. Да нет, не думаю. — Ему это никогда не приходило в голову. — У нее здесь работа — зачем бы я стал тащить ее с собой.

— Но будь у вас возможность, вы бы это сделали, правда?

— Что? Взял бы ее с собой? Вряд ли. То есть я не хочу сказать, что…

Герцогиня рассмеялась.

— Я просто дразню вас, Эдвард. Слишком уж вы серьезны. Вы ведь знаете это за собой, верно? Вы очень, очень серьезный молодой человек.

— Вам виднее. — Ему вдруг захотелось перехватить инициативу. — Бланш, а почему ваш муж не хочет, чтобы я искал кодекс?

— Он так сказал? — спросила она после долгой паузы. Голос звучал рассеянно — возможно, собачка добилась наконец своего. Эдвард, кажется, нарушил какое-то неписаное правило, и их только что наладившийся контакт мог прерваться в любой момент. — Я уверена, что он не имел в виду ничего такого. Вы говорили с ним лично?

— Нет, разумеется, нет. Я узнал это через Лору. Но почему вы не хотите, чтобы он знал о моих поисках?

— Послушайте, Эдмунд, я понимаю ваше беспокойство…

— Эдвард. Хорошо, но…

— И если в какой-то момент вам покажется, что этот проект больше вас не устраивает, можете считать себя свободным — в том случае, если гарантируете конфиденциальность наших переговоров. — Она говорила теплым, подчеркнуто великодушным, предостерегающим тоном с явным намерением задеть его за живое. Любящая тетушка ушла куда-то далеко-далеко. — Но пока вы работаете на меня, извольте соблюдать мои условия. У меня не один утюг греется на огне, Эдвард. Вы даже вообразить себе не можете, какими ресурсами я располагаю. Не вы один ищете кодекс, вы лишь маленькая часть общего плана.

Правду ли она говорит? Неужели здесь действительно задействованы другие? Эдвард сильно подозревал, что герцогиня блефует, но это почти ничего не значило. Она испытывала его, проверяла, сколько лапши ему можно навесить на уши и насколько малым количеством информации он способен обойтись, прежде чем заартачиться. А он с немалой тревогой отдавал себе отчет, что предела пока не достиг.

Когда он принес ей свои извинения, она опять мило защебетала, и он почувствовал, что разговор движется к любезному завершению. За последующие пять или десять минут она снова показалась ему с кокетливой стороны. Он должен непременно позвонить ей, когда будет в Лондоне. Они встретятся, и это будет чудесно. У нее есть парочка идей, где искать кодекс, — она ему напишет письмо. Эдварда почти смущала легкость, с которой он поддавался на ее уловки, — блаженная иллюзия, говорящая, что они могут доверять друг другу, завладела им целиком. Неожиданно для себя он сознался, что ему уже полагалось бы прилететь в Лондон и приступить к работе. Это развеселило ее так, будто она ничего остроумнее в жизни не слышала.

— Я в вас ошиблась, — отсмеявшись, сказала она. — Может быть, вы вовсе не так уж серьезны.

— Может быть, я недостаточно серьезен.

— Ну, не знаю. Придется выбрать что-то одно, это диктует обыкновенная логика.

Он чувствовал, что сейчас она повесит трубку, но не готов был пока с ней расстаться — ему требовалось от нее еще кое-что.

— Бланш, — сказал он без намека на юмор, — мне нужно знать одну вещь. Почему вы именно меня попросили помочь вам найти кодекс? Почему я, а не кто-то другой?

Он думал, что она опять накинется на него, но она только улыбнулась — он уловил это по ее голосу, — и ему вдруг показалось, что он подошел опасно близко к чему-то, чего знать совсем не хотел.

— Потому что я знаю, что могу доверять вам, Эдвард, — тихо и волнующе призналась она.

— Но почему? Из-за того, что я сделал для вас у «Эсслина и Харта»? Серебряные фьючерсы, страховая компания? — Он хватался за соломинку и знал это.

— Нет, Эдвард. Это потому, что… Да, сначала было именно так. Этого хотел Питер. Но когда я увидела вас, то поняла — вот кто мне поможет. Я прочла это на вашем лице. Просто поняла, что вам можно довериться.

Эдвард молчал и думал: смеется она над ним или пытается его соблазнить? Сама с приветом или его за дурачка принимает? Он задал ей серьезный вопрос и хотел получить такой же ответ. То, что он услышал на деле, вызвало у него сильное желание повесить трубку.

Неужели она так одинока, так беспомощна, что ей больше и обратиться не к кому, кроме него? Совсем еще молодого банковского служащего, которого она едва знает? Мир за пределами Уэймарша ей, должно быть, совершенно чужд. Она просто храбрится и не хочет признать, что живет в полной изоляции. Ей и правда не от кого больше ждать помощи.

Эдвард, сидя на своем диване и глядя в потолок, ощутил настоящий страх.

Ночью Эдвард получил письмо от герцогини.

Он обнаружил его, когда вышел проводить Зефа до метро, — плотный конверт курьерской службы, приклеенный красной резиновой лентой к его почтовому ящику. Она сказала, что напишет ему, но он как-то не принял этого всерьез. Он не стал вскрывать конверт сразу и взял его с собой в постель. Внутри лежало несколько кусков дорогой, большого формата бумаги, исписанных авторучкой с темно-синими чернилами. Почерк крупный, женский, торопливый, с прихотливыми завитушками, однако вполне разборчивый.

Каждый лист имел шапку — отпечатанное черной краской трехствольное дерево, без девиза. Герб их, что ли? Или печать? Дерево почему-то выглядело знакомым. Наверно, он видел его пару месяцев назад, когда занимался их делами у «Эсслина и Харта». Под ним четким классическим шрифтом значилось ЗАМОК УЭЙМАРШ. С ходом времени герцогиня отдалялась от него, вместо того чтобы стать ближе. Сначала личная встреча, потом ее голос в телефоне, теперь она сократилась до слов, написанных на бумаге.

В начале письма ни приветствия, ни даже даты.

сообщалось в первой же фразе. Он нахмурился — это было совсем не то, чего он ожидал. Может, в конверте завалялся еще один лист? Нет, пусто. Может, страницы перепутаны? Нет — они даже пронумерованы, и на этой стоит цифра 1.

Он стал читать.

Эдвард встал, бросив остальные страницы на одеяло. Какого черта? Что еще за игру она затеяла? Он пошел на кухню и налил себе воды. После ухода Зефа он выпил еще порцию скотча. Это, пожалуй, был уже перебор, и голова начинала побаливать. Он выхлебал два стакана теплой водопроводной воды и вернулся в постель с еще одним виски.

Вот и разберись тут, на самом деле она сумасшедшая или это розыгрыш, этакая замысловатая шутка. Если второе, то юмор до него не дошел. А может, письмо не от герцогини? Люди герцога сначала постарались, чтобы Эдвард усомнился в ее нормальности, а затем пошли еще дальше и подсунули ему в почтовый ящик фальшивку. Хотя нет, вряд ли. Письмо выглядит подлинным.

Но какой у него смысл? Что это, фантазия? Если так, то чья — его или ее? Начало романа? Шифровка, составленная на случай, если письмо попадет не в те руки? Эдвард попытался припомнить, что Ник говорил о стеганограммах. Если здесь и содержалось нечто зашифрованное, он этого не улавливал. Может, у нее и впрямь не все дома.

Или какой-то глубокий смысл все-таки есть, надо только вчитаться как следует? Что-то в этом письме вызывало у Эдварда озноб, несмотря на жару.

На следующий день он взял такси и поехал в Нижний Ист-Сайд. Выйдя на безлюдном углу Пятой и авеню Си, он порылся в карманах, отыскивая бумажку с адресом. Белое послеполуденное солнце пекло что есть мочи, но на продуктовом магазинчике по случаю пятницы уже опустили стальную штору. К парковочному счетчику кто-то прислонил ампутированную дверцу холодильника. В отделении для масла застоялась дождевая вода.

Адрес завалялся в заднем кармане. Бумага, и без того не очень-то белая, успела пожелтеть от старости. На обороте заглавными буквами было напечатано:

ЧТОБЫ СПАСТИ ЗЕМЛЮ, ОН ДЛЯ НАЧАЛА ДОЛЖЕН СПАСТИ ПЯТНАДЦАТЬ ЕЕ ДУБЛИКАТОВ!

Мимо проехал фургончик из булочной, и булка, изображенная у него на боку, напомнила Эдварду о крестьянах, обедающих на пшеничном поле. Налетевший ветер погнал по улице пыль. В разогретом воздухе ощущался все же намек на прохладу, но слабый, почти несуществующий. Вот и лету конец — завтра первое сентября. Время идет.

Высокий узкий дом из коричневого кирпича, построенный на стыке веков, заметно накренился вперед. Альберто Идальго, судя по табличке, откликался на верхний звонок. Прорези у прочих звонков пустовали. Эдвард нажал на кнопку и стал ждать.

Стоя среди разбитых пузырьков из-под крэка, порхающих конфетных оберток и разноцветного собачьего дерьма, он услышал отчетливый стук: его жизнь ударилась о дно. Чего его сюда занесло? Вся ситуация казалась из рук вон неправильной. Ехать куда-то на край известной тебе вселенной только для того, чтобы получить совет насчет компьютерной игры? Глупо. С другой стороны, чем еще заняться? Маргарет не желает с ним разговаривать. Герцогиня под большим вопросом. Кодекс от него дальше, чем перед их поездкой в Олд-Фордж. Все, что имеет значение, для него закрыто. Пора отправляться в Англию. Он сделал отчаянный шаг и заказал себе билет на одно из ближайших чисел, но знал, что не улетит этим рейсом. Не улетит вообще, пока у него не будет кодекса. Может, уйдя как можно дальше в противоположную сторону, он как раз на него и наткнется? И откуда он знает это имя — Альберто Идальго? Он опять надавил на звонок, надеясь в глубине души, что ему никто не ответит.

Через пару минут он заметил маленькую видеокамеру, гладящую на него сквозь грязное дверное стекло. Он помахал в нее. Замок загудел и открылся.

Прямо за дверью начиналась крутая узкая лестница. Потолок был обшит старой листовой жестью бледно-зеленого цвета с цветочным узором. Подошвы в тишине и мраке шуршали по истертым мраморным ступеням. Войдя, он разглядел, что система безопасности выглядит самодельной, точно ее собрали из деталей, заказанных по разным каталогам. Электрический провод и кабель локальной сети Этернет, присоединенные к камере, вместе уходили наверх между стенкой и потолком. Идя по ним, он добрался до шестой и последней площадки. Одна из дверей была приоткрыта.

— Входите, — сказал тонкий бесполый голос.

Он вошел. В комнате с покатым потолком и белыми стенами было темно и прохладно. Окна, почти целиком заслоненные высокими шаткими стопками книг в бумажной обложке, едва пропускали свет. На полу лежал бледно-голубой, дешевый, совсем новенький ковролин, усеянный скомканной бумагой, шариковыми ручками, яркими каталогами электронного оборудования, компакт-дисками, внутренними органами нескольких компьютеров и множеством пустых оранжевых пакетов из-под сырных шариков «Джекс». Электропроводка шла над самым полом, и через каждые несколько футов попадалась розетка, каждая с воткнутым штепселем. Сам Альберто сидел за длинным белым столом «Икея», где выстроилось с дюжину мониторов разной формы и размера.

— А я вас знаю, — взглянув на него, сказал Эдвард.

— И я вас, — спокойно ответил Артист, тот самый крохотный человечек из квартиры Зефа, участник групповой игры. Его аккуратный серый костюм с розовым галстуком противоречил беспорядку в комнате. Вылитый еврейский мальчик, принаряженный к празднику совершеннолетия, только ноги босые. При его росте они еле доставали до пола.

Эдвард стоял в дверях, все больше сомневаясь, следует ли ему продолжать.

— Зеф сказал мне, что вы придете, — сказал Артист. — Садитесь, пожалуйста.

Эдвард пробрался к покосившемуся бархатному дивану у стенки, чувствуя себя как на первом приеме у психиатра.

— Копия сохраненной игры у вас с собой?

Эдвард, кивнув, достал диск из кармана рубашки и подал Артисту. Тот вставил его в массивный, приземистый системный блок, гудевший у него под столом.

— Машина у вас будь здоров, — сказал Эдвард.

— «Криотек», — пояснил Артист, держась совершенно непринужденно. — Работает быстрее большинства систем, которые можно купить в магазине. Холодильный агрегат охлаждает микропроцессор до сорока — пятидесяти градусов ниже нуля. Это понижает сопротивление кремния. При такой температуре даже стандартный чип можно разогнать до скорости намного выше, чем у заводской продукции. Однако «Криотеками» пользуются нечасто — они слишком шумят и съедают много энергии. И весят целую тонну. И стоят дорого.

Дисковод гудел, считывая диск Эдварда.

— Ну, посмотрим, что там у вас.

Руки Артиста на миг повисли над клавиатурой.

Эдвард ни разу еще не видел, чтобы человек печатал так быстро. Щелканье отдельных клавиш слилось в сплошной ноющий звук. На большом мониторе открылось десять — пятнадцать окон, в одном из которых появилась игра Эдварда, свернутая до размеров почтовой марки. Артист захватил уголок окна «мышью», развернул его, заняв почти весь экран, и стал критически изучать.

— Угу, — протянул он с интонацией рентгенолога, видящего перед собой разорванную селезенку, и переместил ракурс на 360 градусов. — Так-так.

— Ну, что там?

— Что вам сказать. Ситуация, конечно, дерьмовая.

Кривая улыбка мелькнула на лице Артиста и снова вернулась — юмор, понятный только ему. Эдвард подошел и встал у него за спиной. С серого неба на экране шел крупный мокрый снег.

— Какого…

— Извините, — откашлялся Артист. — Знаете, что происходит? Вы попали в пасхальное яйцо.

Эдвард потряс головой. Ему хотелось одного — поскорей с этим покончить.

— Не знаю, что это за яйцо такое.

Артист, откинувшись назад, сцепил руки на затылке.

— Пасхальное яйцо — это то, что программист иногда вставляет в программу, которую пишет. У вас в детстве была «Атари-2600»?

— Не помню, — заморгал Эдвард. — Но меня об этом уже кто-то спрашивал.

— Если была, то вы наверняка играли в видеоигру «Приключение».

— Вероятно.

— Цель «Приключения» — найти Священный Грааль. — Артист отъехал от стола на несколько футов. — На пути к нему вам встречается пара загадочных стен без дверей. Чтобы преодолеть их, надо найти черный ключ, войти в черный замок и убить мечом красного дракона. Потом вы идете пурпурным мостом, приносите ключ в лабиринт черного замка и с его помощью извлекаете из стены невидимую волшебную точку.

Эдвард снова сел на диван. Он платит Артисту не по-временно — пусть себе говорит.

— Когда вы входите в комнату, имея при себе одновременно волшебную точку и Священный Грааль, стены рушатся, и в тайнике огненными буквами зажигается имя автора «Приключения».

— Не слишком заманчивый приз после таких-то трудов, — сказал Эдвард, чтобы показать, что он слушает. Три недели назад мысль о том, что он будет слушать чью-то лекцию о компьютерных играх, показалась бы ему совершенно абсурдной.

— Да, это разочаровывало, — согласился Артист. — Просто эта комната — пример того, что у программистов называется пасхальным яйцом: тайная подпись, тайное послание, доступное только тому, кто знает, где смотреть. Они есть в большинстве программ — но надо знать, где смотреть.

— Что-то вроде стеганограммы, — сказал Эдвард.

— В некотором отношении — да. — Если Артиста и удивило, что Эдвард знает слово «стеганограмма», виду он не показал. — Теперь вы нашли пасхальное яйцо в «Момусе». Все ваше виртуальное окружение — голод, холод и волки — есть то же самое, что и тайная комната в «Приключении», то, что большинство игроков никогда не видит.

— Не понимаю, почему эта тайна открылась именно мне, — терпеливо заметил Эдвард. — Я ведь ничего особенного не совершил — я вообще почти ничего не делал.

— Могу предположить, что вы на нее наткнулись случайно. Для меня вопрос не в этом, а в том, зачем кому-то понадобилось строить пасхальное яйцо такого размера и сложности.

Артист, кашлянув в кулачок, отправился на свою маленькую кухню, достал из запечатанного пакета одноразовый бумажный стакан и налил в него воды из-под крана. Кран был оснащен большим и, видимо, дорогим фильтром. Эдвард только теперь заметил, что Артист носит на правой руке вышитый кожаный браслет-феньку.

— Для собственного удовольствия? — В глубине души Артисту, наверно, было приятно разыгрывать Шерлока Холмса перед безмозглым Ватсоном-Эдвардом. — Возможно. Но стоило ли ради одного лишь удовольствия создавать такую детальную виртуальную среду? — Он говорил риторически, как по писаному, точно изучал разговорный язык, слушая дикторов теленовостей. — Может быть, программистом руководило что-то иное? Есть ли здесь сообщение, а если есть, то как нам его прочитать? И как выпустить вас из пасхального яйца, чтобы вы могли закончить игру?

— Вот-вот. Вопросы один другого лучше.

Эдвард ждал, но мысль Артиста ушла, видимо, в какой-то персональный туннель. Он сидел с остекленевшими глазами на своем стуле, порой прихлебывая из бумажного стакана. Одно из окон на его рабочем столе представляло собой сетевую страницу с расписанием самолетных рейсов на Лондон, другое отражало в реальном времени показания камеры у входа. Из-за всего этого Артист казался еще более всеведущим.

— Хорошее жилье. Удобное, — нарушил молчание Эдвард.

— Спасибо, — рассеянно отозвался Артист. — Владелец дома — я. В списке сотрудников «YAHOO!»[63] я был седьмым.

Он поставил стакан и, глядя на монитор, стал работать с одной из клавиатур.

— Ну что ж, вы еще можете выиграть, если хотите. Снова замедлить ход времени. Победить инопланетян.

Эдвард подался вперед.

— Правда?

— Легко. Идите сюда, я покажу.

Одна рука Артиста летала над клавиатурой, другая двигала «мышь» — беспроводную, навороченную, с серебряными кнопками. На мониторе лежала какая-то квитанция, розовый листочек с изображением дерева.

В голове у Эдварда что-то щелкнуло.

— Чтоб я сдох. Альберто Идальго.

— Не понимаю, зачем Зеф упоминает мою фамилию — я предпочитаю, чтобы меня называли «Артист». Наверно, у него такой юмор.

— Тот самый Альберто, который работал для семьи Уэнтов.

Пальцы Артиста не стали двигаться медленнее, и глаза, устремленные на экран, не моргнули. В мозгу Эдварда, почти помимо его воли, соединялись вещи, которым совсем не полагалось соединяться.

— Да — а откуда вы знаете?

— Теперь я у них работаю.

— А-а.

Эдвард пристально наблюдал за Артистом.

— Я там делал традиционное программное обеспечение, — сказал тот. — Базу данных для библиотечного каталога. Они остались довольны.

— Я знаю. Сам этим пользуюсь. Меня как раз и взяли, чтобы составить каталог.

— Понятно. — Артист с преувеличенным старанием поправил что-то на мониторе. — Надеюсь, моя программа оказалась адекватной.

— Все просто отлично.

Эдварду казалось, что стук его сердца виден сквозь рубашку. Артист продолжал работать, болтая короткими ножками.

— Можно вас спросить? — Эдвард изо всех сил старался говорить непринужденно. — Уэнты говорили вам что-нибудь о кодексе, который они разыскивают?

— Кодекс. Мне знакомо слово «кодек», аббревиатура от «компрессия-декомпрессия» — так называется алгоритмический процесс уменьшения объема файла путем исключения избыточности…

— Нет. Именно кодекс. Иными словами, книга.

— Да, я понял, о чем речь, — сказал Артист.

Вот оно, вдруг почувствовал Эдвард. Он нашел это в захламленной, до упора электронизированной квартирке в Нижнем Ист-Сайде. Он еще не знал толком, что такое «это», но понимал, что игру следует вести осмотрительно, иначе он потеряет «это» навсегда. Волоски у него на руках встали дыбом, как у человека, рядом с которым молния ударила в землю, чудом не поразив его.

— Вы работали вместе с Лорой Краулик, — осторожно заговорил он.

— Верно.

— И с герцогиней.

— И с герцогиней, — согласился Артист, стуча по клавишам уже обеими руками. Он как-то ускорил время в игре, и события в крохотном мирке разворачивались с бешеной быстротой. Фигурки дергались судорожно, как исполняющие джиттербаг танцоры в старом выпуске новостей.

— Значит, вы ее знаете? — скрадывал добычу Эдвард.

— Не очень хорошо. Говорят, я трудно схожусь с людьми.

Артист перестал печатать, движение на экране остановилось. Дисковод заныл, заскрежетал и выплюнул диск наружу.

— Ну вот, порядок. Я привел вас в штаб человеческого сопротивления, — застрочил Артист, — и активировал аварийные генераторы, чтобы вы могли запустить метро. Зайдите к «Булгари» на Пятой авеню и возьмите бриллианты из сейфа. Шифр в кармане у клерка, которого, возможно, придется убить. Не волнуйтесь, он коллаборационист. Как получите бриллианты, поезжайте на метро в аэропорт. Камни нужны для оплаты экипажа. Они починят самолет и доставят вас на мыс Канаверал во Флориде. Оттуда выведете на орбиту космический шаттл, а там уж все будет ясно само собой.

Артист протягивал ему диск, но Эдвард не брал. Если взять, придется сразу уйти. Аудиенция окончена.

— И все?

— А вы чего хотели? — резонно поинтересовался Артист.

— Но вы не ответили на свои же вопросы. Откуда эта штука взялась, кто и зачем ее туда вставил.

Артист впервые проявил нечто похожее на нетерпение.

— Какое это имеет значение? Я ведь сказал вам, как выбраться. — Он смотрел на экран, бледный при свете монитора. — Хотя не совсем понимаю, зачем вам это. Снег, пустые улицы, тишина — в этом есть своя красота, разве нет? — Сейчас он выглядел как благосклонный вельможа, показывающий гостю вид из окон своей усадьбы. — Можно наблюдать звезды с середины Таймс-сквер. Сомневаюсь, что за последние сто пятьдесят лет это кому-нибудь удалось.

— Я тоже.

— Зачем придерживаться таких условностей, как «победа» и «поражение»? Будет ли это победой, если вы прогоните пришельцев и спасете мир? Почему бы не пустить все на самотек? Дайте человечеству умереть спокойно, а волкам — немного поохотиться на бегущую дичь, для разнообразия. А нарвалы из-за холода заплывают на юг. Вы их видели? Знаете, что из всех китов только у них и у белух нет спинного плавника? Скоро они будут здесь. Им нравятся холодные предарктические течения.

Эдвард тоже посмотрел на экран и с удивлением отметил, что «штаб», куда привел его Артист, ему чем-то знаком. Лепные карнизы, высокие потолки, кожаные кресла — ни дать ни взять квартира Уэнтов.

— Это ваша работа, — сказал он.

Теперь ему стало ясно, что эта игра все время перекликалась с его жизнью и с кодексом. Развалины на месте Ченоветской библиотеки. Пейзаж вокруг филиала в Олд-Фордже. Человек с оленьими рогами на сеансе групповой игры. Во мраке начинало что-то вырисовываться. Он тряхнул головой, раздираемый злостью, отчаянием и откровенным восхищением.

— Это ты придумал всю эту штуку. Ты вставил ее в игру, и я в нее вляпался. Господи, ну и скотина же ты.

Артист не терял самообладания, но при этом слишком часто моргал. Эдварду хотелось хорошенько его потрясти.

— Зачем? Ты хоть понимаешь, сколько времени я угрохал на эту лажу?

— Никто тебе пистолет к виску не приставлял.

И то верно.

— Но зачем было так стараться? С головой проблемы, да?

— У меня были свои причины.

— Интересно какие?

Артист вместо ответа отошел к окну и притворился, что разглядывает корешки наваленных там книжек в мягкой обложке. Эдварду бросилось в глаза, что все эти корешки голубые или розовые, с золотыми буквами. Дамские романы!

— Мне так захотелось, — по-детски откровенно признался Артист. — Я думал, что когда-нибудь покажу это ей. Она оценила бы. Есть вещи, о которых мне всегда хотелось ей рассказать. Но потом она перестала приходить в офис, и я ее больше не видел. Я так и не узнал почему.

— Ты это сделал для Бланш.

Злость у Эдварда начала проходить. Трогательно до смешного. Посмотреть бы, как Артист демонстрирует герцогине компьютерную игру.

— Ты говоришь, что хотел рассказать ей о чем-то. О чем, например?

— Например, где искать кодекс.

Время, последнюю минуту несшееся вперед без тормозов, застыло на месте. Его движок застопорил и сгорел. Голова у Эдварда работала с предельной ясностью. Он сохранял спокойствие, боясь спугнуть Артиста, как редкую птицу, — вдруг замолчит? Напротив компьютерного стола висела белая доска с разными каракулями, схемами и диаграммами, сделанными красным, зеленым, синим фломастером. В углу увлажнитель воздуха бесшумно выдыхал медленно тающие облачка тумана.

— Я довольно быстро это вычислил, — сказал Артист. — Я хорошо разгадываю загадки, а эта была не особенно трудная.

— Не особенно? — выдавил Эдвард.

— Да нет. — Артист не гордился собой и не хвастался, просто говорил честно.

— И он сейчас у тебя?

— Я сказал, что нашел его. Я не говорил, что он у меня.

— А где он?

— Ты не знаешь?

— Господи Боже. — Эдвард стиснул руками голову. Он сходил с ума. Придушить его, что ли? Или на колени перед ним стать? — Ты просто скажи где.

— Я и так уже сказал слишком много, — грустно улыбнулся Артист.

— Ты вообще ничего не сказал!

— Хорошо бы.

Артист внезапно сел на ковер, бледно-голубой, как хлорированная вода в бассейне, и прислонился к белой стене, точно вся сила ушла из его маленького тела. Как оживленная кукла с ослабевшим заклятием, Пиноккио наоборот.

— Герцогиня поручила мне компьютерную работу, а Лора рассказала про кодекс. Рассказала достаточно, чтобы разгадать остальное. Я побывал там же, где был и ты. Мне не следовало этого делать. Сначала я думал, что оказываю герцогине услугу — она любит, когда молодые люди оказывают ей услуги. Сам знаешь. Думал, что буду ее героем, но ошибался. Понял это как раз вовремя. Еще немного, и было бы поздно — а может, уже поздно. — Он вздохнул, и Эдвард уловил в его голосе красноречивую дрожь. Артист с трудом сдерживал слезы. — У меня на это ушло много времени. Я смоделировал климатические образцы ледникового периода. Висконсинскую эру. — Он шмыгнул носом. — К несчастью, только ты один видел это. Надо очень, очень плохо играть в «Момус», чтобы найти мое пасхальное яйцо.

— Ну спасибо.

Артист стал рассказывать, как трудно ему было смоделировать влияние инопланетной солнечной линзы на земную биосферу. Ну да, Зеф вроде говорил, что гномик работает в Национальном бюро погоды. Эдвард слушал его краем уха. Ему не давало покоя другое, и он опять посмотрел на монитор. Квартиру Уэнтов Артист воссоздал до мельчайших подробностей. Нажимая на клавиши, Эдвард повел себя по коридору, открыл приотворенную дверь, поднялся по винтовой лестнице — тут пришлось поработать «мышью» — и вошел в библиотеку Уэнтов. Комната была точно такая же, как в реальной жизни, но пустая — ни ящиков, ни стола, ни торшера, ни штор. Ничего, кроме пола, стен, потолка и окон, нарисованных очень тщательно. Из всей мебели остались только книжные полки, тоже пустые. Виртуальная пчела прожужжала и стукнулась о стекло. При чем здесь пчела-то?

— Одного я не понимаю, — сказал он. — Почему ты не сказал герцогине, что нашел кодекс?

— Прости, Эдвард, — покачал круглой головенкой Артист. — Этого я тоже не могу тебе сказать.

Бесполезно — все равно что спорить с голосовой почтой. Но что-то уже строилось в уме Эдварда, разрозненные осколки склеивались в одно целое. Так, кажется, Артист говорил об электронной почте в их первую встречу? Разрозненные кусочки информации сходятся и составляют связное сообщение. Хаос сменяется порядком. Или как разбросанные и заново собранные страницы в дурацком письме герцогини. Маргарет рассказывала ему историю сэра Урре — кажется, рыцарь носил в гербе пчелу?

Эдвард взял диск с сохраненной игрой, но Артист вдруг встал между ним и дверью. Теперь уже он хотел уйти, а Артист его удерживал — словно хозяин дома, вспомнивший о хороших манерах и наверстывающий упущенное.

— Знаешь, почему игра называется «Момус»? — спросил он прежним, спокойным и тихим голосом. Они стояли лицом к лицу. Задержать его силой Артист не мог — Эдвард был выше его на фут, если не больше. — Есть место с таким граффити на стене — МОМУС. Никто не знает, кто это написал и зачем. Но вообще-то Момус был греческий бог, на целое поколение старше Зевса и его детей. Его матерью была Никс, то есть Ночь, а отцом — Эребус, воплощение тьмы Гадеса, подземного царства.

Момус — единственный из греческих богов, посмевший критиковать сотворенную вселенную. Он даже предлагал кое-что улучшить. Полагал, что быки должны носить рога на плечах, а не на голове, чтобы лучше видеть, на что набрасываться. Замечал Афродите, богине красоты, что сандалии у нее со скрипом. Говорил, что людям на груди следует делать дверцы, чтобы открывать их и смотреть, что те чувствуют на самом деле.

Другим богам в конце концов надоело его нытье. Они собрались и скинули его с Олимпа. Не знаю, что с ним стало потом, но в этом, пожалуй, заложен урок, Эдвард. Может, этот мир и несовершенен, но если ты постоянно будешь искать чего-то лучшего, то в итоге тебе будет еще хуже. А насчет кодекса извини. Я правда не могу тебе сказать, где он. Я и так сказал слишком много.

— Но почему? — спросил Эдвард для маскировки, не желая себя выдавать. Мысленно он уже был за дверью. Теперь он и сам знал, где кодекс.

— Потому что ты скажешь герцогине, я знаю. — Детское личико Артиста стало серьезным, в голосе появилась тревога. — А этого я не могу позволить. Николас, приехавший тебе на замену, прав, хотя и руководствуется неправильными мотивами. Герцогине гораздо лучше без кодекса. Если она найдет кодекс, то попытается использовать его против герцога, а герцог этого не потерпит. Все, что она может сделать, ничто по сравнению с тем, что он сделает с ней. Он способен причинить ей зло, Эдвард.

— Не смеши меня, — отрезал Эдвард, чувствуя себя единственным голосом разума, оставшимся на земле. Надо выметаться отсюда, пока голова не лопнула. Он спрятал диск в карман рубашки, почти совсем не слушая собеседника. — В этом нет никакого смысла. Ну что герцог может сделать? Он инвалид и сейчас тоже лежит в какой-то лондонской клинике. А она в Уэймарше. Он ничего ей не сделает, пока она там.

Он решительно двинулся к двери, лавируя среди мусора на ковре.

— Спасибо, что помог мне с игрой, — добавил он, чтобы не показаться неблагодарным, и кое-как протиснулся мимо Артиста.

— Ты не прав, — сказал тот, уступая дорогу. — Очнись, Эдвард. Работа в семье Уэнтов меня кое-чему научила. Я прошел через все это раньше тебя. Я нашел книгу и умолчал об этом и тебе советую то же самое. Забудь о герцогине. Это не игра, Эдвард, это реальная жизнь. Займись опять своим делом.

Эдвард не оглянулся. Недоставало еще, чтобы субъект, смахивающий на хоббита, читал ему лекции о реальной жизни. Он сошел с первого марша лестницы и понесся вниз, набирая скорость, хватаясь за перила на поворотах. Артист вышел за ним на площадку и крикнул в пролет:

— Я тоже любил ее, Эдвард! — Эхо гулко раскатывалось в мраморном колодце. — Работа — это проклятие, наложенное на нас Богом! Помни об этом, Эдвард! Не пытайся от этого убежать!

Но Эдвард уже бежал по тротуару.

В такси он послал на автоответчик Маргарет еще одно донкихотское сообщение, постаравшись передать всю чрезвычайность создавшейся ситуации. Он не был в доме Уэнтов две недели. За это время прежнего швейцара сменил новый, облаченный в ту же самую поношенную униформу. Интересно, куда делся старый? Новый был крепкий малый, с гладкой розовой физиономией и белобрысыми, редкими, как у бухгалтера, волосами. В отличие от предшественника по-английски он говорил отлично. Однако фамилия Эдварда, к его удивлению, все еще числилась в списке Уэнтов. Еще больше он удивился, увидев там фамилию Маргарет — вероятно, это герцогиня внесла ее.

Она была там, в темном вестибюле, как будто это он, прочитав ее имя на дощечке швейцара, вызвал ее к жизни. Она ждала его, сидя в потрескавшемся кожаном кресле, холодная и бесстрастная, словно каменная нимфа. При виде Эдварда она встала. На плече у нее, как всегда, висела большая сумка-портфель. Он почему-то ожидал увидеть ее такой же, как после их неудачной поездки — с темными кругами под глазами от бессонных ночей, с немытыми волосами, тень прежней Маргарет, — но она выглядела точно так же, как в их первую встречу: скромные, почти старомодные юбка и кардиган, стрижка на уровне подбородка. То же безразличие на бледном овальном лице, та же безупречно прямая спина.

Он стиснул ее в объятиях. Она не ответила, но и не уклонилась — просто стояла, держа руки по швам. Эдзард зажмурился, сдерживая неожиданно подступившие слезы. Он ничего не говорил, просто обнимал ее, не заботясь о том, откликается она на его эмоции или нет. Его вера, он сам не знал во что, готова была вот-вот рухнуть, но эта нежданная встреча восстановила ее во всей прежней неколебимой твердости. Словно он блуждал в тумане без всякой надежды на спасение, а потом появилась Маргарет и вывела его в безопасное место.

— Я скучал по тебе, — проговорил он ей в волосы. — Очень скучал. Где ты была?

— Уезжала. — Она опустила глаза. — Извини. Я не хотела тебя видеть.

— Я думал, ты меня бросила.

Он успел забыть, как красиво это длинное серьезное лицо с изысканно выгнутым носом. Как он мог раньше не замечать этого?

Они отправились наверх в лифте. Звяканье механизма, отсчитывающего этажи, в тишине казалось оглушительным. В квартире не было никого, и они не слишком старались скрыть свое присутствие. Уэнты, по всей видимости, распродавали обстановку. Большой восточный ковер, свернутый в трубку, стоял в углу первой комнаты — он слегка согнулся посередине, будто отвешивая им вежливый поклон. Комнату наполняла легкая пыль от потревоженной штукатурки. В опустевшем кабинете Лоры Краулик стояли два ярко-желтых пластмассовых ящика для перевозки с черным перечнем содержимого на бортах. Во всем ощущалась близость резких, неотвратимых перемен.

— Надеюсь, что книги еще на месте, — сказал Эдвард. Из-за убранных ковров и занавесок акустика изменилась, и его голос звучал как в пустом концертном зале.

Книги были на месте. Когда он отворил тяжелую железную дверь на верху лестницы, библиотека предстала перед ними в том же виде, в каком они ее оставили, и шторы по-прежнему заслоняли высокие окна.

— Ты приходила сюда? — спросил он. — После того, как мы вернулись из филиала? — Несмотря на все усилия, он почувствовал, что краснеет, и стал искать торшер, вытянув перед собой руки, как лунатик.

— Один раз. — Маргарет показала на старый чемодан, в котором они вывезли книги из Ченоветского филиала. Он был пуст — она, должно быть, поставила книги на полки.

— Знаешь, сколько раз я тебе звонил? — Весь гнев, который он так долго лелеял, нахлынул на него с новой силой. — Где ты была?

— Извини, Эдвард. Пожалуйста. Я думала, все кончено. Думала, что кодекс потерян, и хотела забыть о нем. Забыть и двигаться дальше. Я ненадолго уезжала домой, — добавила она.

— Понятно. — Он не собирался так сразу прощать ее, но… — Хорошо, что хоть теперь ты вернулась.

Час назад ему не терпелось рассказать ей обо всем, что он узнал, а теперь он точно язык проглотил. В конце концов первой заговорила Маргарет.

— Я тут читала Ричарда де Бэри… Ты о нем, наверно, никогда не слышал. В четырнадцатом веке он был епископом Даремским и советником Эдуарда III. И первым крупным собирателем книг в Англии. Действовал он жестоко, мог разорить благородное семейство ради фамильной библиотеки, а после его смерти остались списки книг, которые он намеревался приобрести. Одна из них очень похожа на наш кодекс. «Странствие в дальнюю землю», в одном томе, без автора, из библиотеки поместья Бомри. В списке не отмечено, получил он эту книгу или нет.

Есть также кое-что в бумагах Джона Лиланда, хранителя королевской библиотеки при Генрихе VIII. Ему поручили составить перечень английских исторических ценностей, включая и книги, но он сошел с ума, не успев завершить начатое. Эти документы хранятся в…

— Постой. — Эдвард положил руку ей на плечо. — Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

Он набрал воздуха и приступил к делу. Для начала он рассказал ей о своем завтраке с Фабрикантом. При этом он сортировал информацию, не желая рассказывать больше, чем было необходимо. Он изложил Маргарет гипотезу герцогини о стеганограмме, пересказав слова представителя герцога, но обошел вопрос о том, что может содержаться в тайном послании, и о причине, по которой герцогиня интересуется им.

Маргарет, вперив взгляд в потолок, зашевелила губами.

— Стеганограмма, стеганограмма… Забавная мысль. «Стеганография» Тритемия вышла позднее Гервасия, много позднее. Однако «Ничтожество магии» Бэкона[64] написано за сто лет до этого — Роджера Бэкона, а не Фрэнсиса. А зашифрованную часть чосеровского «Экватора планет» можно считать современницей. Если эту книгу действительно написал Чосер. — Она присела на край стола и через некоторое время заявила: — Знаешь, я не считаю это абсолютно невозможным, хотя вероятность очень, очень мала. Притом это нелепо. Вопиюще нелепо! Ну что такого там может быть сказано? И зачем это герцогине? И почему тебе приказали прекратить поиски?

— Не знаю, — вздохнул Эдвард.

— Как она, по-твоему, использовала бы такую шифровку, если бы та существовала на самом деле?

— Не знаю, — виновато повторил он. Врать он не умеет, но Маргарет, кажется, это все равно.

— Впрочем, какая разница, — бросила она, посмотрев на свои серебряные часики. — К цели это нас не приблизило, верно? — Она опустилась на старый скрипучий стул и скрестила ноги.

— Как сказать. — Эдвард помолчал немного для пущего эффекта. — Маргарет, я, кажется, знаю, где кодекс.

Она вздрогнула, как будто он плеснул ей в лицо из стакана.

— Ты нашел его? Где он? — Она качнулась вперед, держась за сиденье.

— Его нашел не я, а другой человек — по крайней мере он так утверждает. Ему самому кодекс не нужен. Он не сказал мне, где книга, но дал мне ключ. Если я прав, кодекс здесь, в этой комнате.

Маргарет нервно огляделась, как будто кодекс притаился в темном углу и мог вот-вот кинуться на нее.

— Ладно, — сказала она, с усилием взяв себя в руки. — Излагай свою теорию.

Эдвард, наслаждаясь минутой, стал расхаживать взад-вперед, вызывая в комнате эхо.

— Ты как-то говорила, что все, что мы знаем о Гервасии, взято из документов, обнаруженных в переплетах старых книг. Книги разорвали и нашли в них бумаги.

— Да, верно, — медленно проговорила она. — Но такие случаи сравнительно редки.

— А что, если с кодексом произошло то же самое? Если его использовали, чтобы сделать переплет для другой книги?

— Зачем это было нужно? — отозвалась Маргарет с презрением профессионала, слушающего бредни любителя. — Для процедуры, о которой ты говоришь, брали ненужную бумагу, а кодекс определенно написан на пергаменте. Это большая разница. Пергамент, или тонкая кожа, стоит дорого и по своим физическим свойствам сильно отличается…

— Погоди, — перебил Эдвард. — Послушай меня. Что, если это сделали для того, чтобы спрятать кодекс?

Она вникла в его мысль и сказала уже помедленнее:

— Ну-у… это могло бы повредить страницы. От клейстера пергамент темнеет, не говоря уж об отверстиях, которые требовалось проделать. И кто бы взял на себя такой труд?

— Забудь обо всем этом. Давай просто предположим, что кто-то это сделал.

Маргарет поднялась со своей характерной резкостью и тоже зашагала по комнате.

— Слишком много пергамента, чтобы уместить его в переплет, даже очень толстый. Туда влезло бы максимум восемь-десять листов.

— Я тоже думал об этом. Берешь кодекс, разбираешь его и распределяешь листы по множеству книг.

— Хорошо. — Она скрестила на груди длинные тонкие руки. — Допустим, что такая процедура действительно имела место. Тогда нам придется искать неизвестно сколько книг вместо одной. Все еще хуже, чем в самом начале.

— Это точно. — Эдвард задержался у старого чемодана. — А вдруг ты все это время была права? И кодекс действительно находился в двенадцатом ящике?

Он не стал уточнять, считая, что все и так ясно, да Маргарет и не нуждалась в его разъяснениях. Она подошла к одной из полок и провела бледными пальцами по древним пятнистым корешкам — осторожно, словно поглаживая чешую спящего дракона. Потом склонилась, рассматривая пожелтевшие ярлыки. Листок, приклеенный к полке, от дуновения затрепетал и слетел на пол.

— Черт, — произнесла она, но тихо, без злобы. — Индексы. Они сразу показались мне странными. Это же так очевидно. Кодекс распределили по книгам двенадцатого ящика, а ящик отдали в Ченовет, зная, что его отправят в запасник. Эти цифры и буквы — не полочные индексы, а сигнатуры[65]. А слова, должно быть, колонтитулы[66]. — Она взглянула на Эдварда. — Если он в самом деле здесь, на корешках все расписано. Это не шифры, а инструкция по сборке кодекса.

Их глаза встретились, и кожа Эдварда покрылась мурашками. Он знал, что наверняка прав, но теперь его догадка воплощалась в реальность. В комнате, кроме них двоих, присутствовал некто третий — кодекс, расчлененный призрак, ожидающий, чтобы его снова вернули к жизни. Маргарет, напрягшись, сняла с полки Урре массивный том — все, что осталось от какой-то забытой энциклопедии, — и грохнула его на стол.

— Так-так. — Она осмотрела внутреннюю сторону обложки, провела пальцами по краям, проверяя их фактуру и толщину. — Это картон, не дерево. Страницы кодекса, если они здесь, должны лежать прямо под кожей.

Она достала из сумки перочинный ножик и одним уверенным жестом провела по внутреннему сгибу доски переплета. Опершись локтем на всю остальную книгу, она рванула прорезь другой рукой. Посыпалась сухая тонкая пыль.

Маргарет поднесла вскрытый переплет к лампе и заглянула внутрь. Долго изучала, потом посмотрела на Эдварда и сказала:

— Придется немного потратиться.

— Эдвард, что происходит?

Он, даже не садясь, перевернулся на спину и придвинул телефон к себе. Маргарет, как и обещала, выставила его на рассвете. После долгих и безуспешных поисков такси на пустынной, усеянной мусором Флэтбуш-авеню он сдался и поехал домой на метро. Он успел урвать полчаса на сон, восхитительные, окутанные облаками, радужные полчаса, а потом зазвонил телефон.

— Эдвард, — с легким нетерпением повторила герцогиня, — вы меня слышите?

— Слышу.

— Какой у вас странный голос. Что-то случилось?

Прежде чем ответить, он взвесил обе стороны вопроса, принимая во внимание всю сложность сложившихся обстоятельств.

— Все в порядке.

— Вы оставили сообщение. — Она была настроена властно и говорила стальным голосом. — Что случилось? У вас появился новый след?

Он еще не до конца проснулся, и она имела над ним преимущество.

— Бланш, кодекс у меня, — откашлявшись, сказал он. — У нас. Мы нашли его прошлой ночью.

— О, слава Богу!

Трубку на том конце положили на что-то твердое. Он услышал театральный вздох облегчения, а следом истерический смех, сильно напоминающий рыдания. Эдвард сел. Через полминуты герцогиня опять взяла трубку.

— Слава Богу. Я уж думала, мы никогда его не найдем. — Теперь она щебетала так, точно он сообщил ей, что нашел потерянную контактную линзу. — Хотя от меня немного было помощи, правда? Вы сейчас где?

— У себя дома. — Он снова лег. — Вы же мне звоните сюда.

— Да, конечно. Я просто теряю голову. Ваша девушка с вами?

— Кто-кто?

— Кто-кто, — передразнила она с не слишком приятным смехом. — Маргарет, кто же еще. Она с вами?

— Она не… — Хотя ладно. — Нет, я здесь один.

— И что вы собираетесь делать?

— Не знаю пока. — Это вопреки его намерению прозвучало немного жалобно, но он правда не знал. Вчера произошло столько всего, что он не успел подумать как следует. — Скажите сами, что мне делать. Я должен прилететь в Англию?

Она, видимо, прикинула что-то в уме и сказала:

— Да… почему бы и нет.

— Разве вы этого не хотите? — Он двигался ощупью в темноте.

— Ну конечно, хочу, — ободряюще сказала она. — Как скоро вы сможете это сделать?

— У меня уже заказан билет. Через пару дней. «Эсслин и Харт» оплачивают дорогу. Давайте прервемся на минутку, я узнаю номер рейса.

— Через пару дней? Нет. Мне нужно быстрее.

— Хорошо, я попробую пораньше.

— Не трудитесь. Я позабочусь об этом.

Игривые девичьи интонации вновь сменились командными — интонациями человека, привыкшего с помощью денег сжимать время и пространство так, как удобно ему. Легко было представить, как она гоняет туда-сюда легионы горничных.

— Ждите моего звонка и ни с кем больше не разговаривайте. Это возможно? — спросила она и повесила трубку, не дожидаясь ответа.

— Есть, сэр, — сказал он в гудящий телефон, отключил звонок и снова улегся спать.

Два часа спустя Эдвард сидел в кафе «Чили», в аэропорту Кеннеди, имея на себе свой лучший костюм от Хьюго Босса — черный, на четырех пуговицах — и лучшие туфли из черной кожи. В кармане ждал своего часа безукоризненный розовый галстук. Его багаж составляли ноутбук — в футляр он еще умудрился втиснуть зубную щетку, смену носков и белья — и сумка с кодексом. Зажав их коленями под столиком, он заказал себе огромную ледяную кружку светлого мексиканского пива, где плавал ломтик лайма. Перед отлетом хотелось выпить чего-то исконно американского.

Он поглядывал на свое отражение в зеркальной рекламе пива. Боль от разлуки с Маргарет оставалась при нем, но понемногу бледнела перед волнующим трепетом грядущих событий. Одно переплеталось с другим. Прошлый месяц представлялся ему сплошным мучительным сном, который наконец-то, слава Богу, кончился. Даже последние четыре года у «Эсслина и Харта» вспоминались как тюремный срок, отсиженный ни за что. Ладно — было, да прошло. Он смотрел вперед, готовясь начать все сызнова. Господи, как он устал. Точно астронавт на площадке подъемника. Скоро ракета, потеющая жидким азотом, стартует и перенесет его в другой мир.

Объявили посадку на его рейс. Стюардесса компании встретила Эдварда сразу за пропускным пунктом и лично сопроводила на место, мимо длинной колонны пассажиров, бредущих к самолету. Милый знак внимания. Эдварду не хотелось класть кодекс на полку для вещей — в идеале его полагалось бы приковать наручниками к собственному запястью, — но он решил оставить при себе ноутбук и потому неохотно расстался с кодексом. Из отдушины над головой шел сухой замороженный воздух. Соседнее место пустовало — возможно, герцогиня выкупила и его, чтобы Эдварду было удобнее путешествовать. Может, позвонить по мобильному «Эсслину и Харту» в Лондон — сказать, что он уже в пути? Но тут по радио попросили отключить все электронные приборы, и он убрал телефон. Стало пасмурно, и несколько дождевых капель легли штрихами на толстый пластик окна. Рабочие внизу разъезжали на багажных подъемниках, похожих на инопланетные тележки для гольфа.

Потом самолет тронулся, и Эдварда слегка вдавило в спинку сиденья. Нескончаемая прошлая ночь наконец сказалась. Он закрыл глаза, Его поднимали в никуда, все выше и выше, и казалось, что вот-вот он исчезнет, просто блаженно прекратит свое бытие; дадут занавес, и в зале зажжется свет. Рассказ окончен. Он был несовершенным, но совершенство встречается редко — разве что в книгах. Когда самолет поднялся над облаками, Эдвард уже спал.

Проснулся он на середине фильма, который показывали в салоне, и посмотрел немного, не потрудившись даже надеть наушники. Этот крупнобюджетный шедевр про боевые искусства мог свободно обойтись и без диалогов. Наставник прогонял молодого героя через серию пыточных упражнений. Парень играл на флейте, балансируя при этом на острие меча. В медленной съемке разбивал лбом гигантский рубин. Сшибал ногами тропические фрукты с голов слуг своего учителя, не задевая при этом их подстриженных кружком волос.

Затем ученику пришло время выступить на большом турнире, и он мало того что потерпел поражение — его еще публично унизил блестящий ученик старинного учительского соперника, зловещего усатого персонажа. Старый учитель печально поник головой. Вся выучка пошла насмарку. Но когда вся надежда казалась потерянной и красивая дочь учителя с трудом сдерживала слезы, герой снова вышел на ристалище. Только теперь цель обучения стала ясна ему, дремлющие способности пробудились, и он одержал победу. Воспитанник злого соперника побит, девушка счастлива. Понимающая улыбка наставника. Конец фильма.

В самолете было темно. Сквозь оконные заслонки просвечивал красный закат. Лампочки для чтения тоже не горели, кроме одной, далеко впереди. Воздух, сухой и стерильный, веял холодом, и все пассажиры завернулись в одеяла из серой овчины. Линия их путешествия на мониторах приближалась к арктическому кругу, гуд двигателей звучал монотонно и усыпляюще. Стюардессы сидели кучками в концах проходов, скинув туфли, и массировали уставшие ноги.

Но у Эдварда режим сна уже сбился. Он выудил из-под сиденья ноутбук, включил его и вставил диск, который с предусмотрительностью наркомана не забыл сунуть за лацкан. Жидкокристаллический экран наполнился прохладным молочным светом. «Момус» ждал его, как всегда, на том самом месте, где Артист оставил игру. Эдвард теперь знал, как нужно действовать, и время у него было — так почему бы не довести это до конца?

Он, как ни удивительно, прекрасно запомнил все, что ему говорил Артист: надо запустить метро, найти бриллианты, потом в аэропорт, потом во Флориду, потом выйти на орбиту. До Лондона оставалось четыре часа, и теперь, когда он выбрался из пасхального яйца, все выходило до смешного легко. С его плеч точно сняли громадную ношу. Он выигрывал каждый бой, находил все ключи, без труда избегал ловушек.

Не успев оглянуться, он вышел в космос. Голубовато-зеленая мраморная Земля крутилась у него под ногами. Летали снаряды, сверкали лазеры. Эдвард успел собрать первоклассную армию бойцов и инженеров, повиновавшихся ему беспрекословно. С помощью сверхмощного магнитного поля они заарканили встречный астероид — богатый, к счастью, железной рудой, — свели его с орбиты и запустили прямо в центр линзы, которой пришельцы загородили от землян солнце. По ней, как по розетке собора, побежали трещины, придав ей сходство с бриллиантом, имеющим ослепительно яркий изъян, или с глазом, чьи сосуды налились расплавленным золотом, — а потом она разбилась, открыв невыносимое сияние солнца.

Вот и конец. Все получилось как надо. Земля скована холодом, но инопланетяне ушли, и солнце вернулось. Жизнь возродится вновь. Он угадал правильно — а если не угадал, то по крайней мере выиграл. Эдвард зевнул и потянулся.

Все бы хорошо, вот только игра не желала заканчиваться. Она продолжалась. Эдвард нахмурился. Логика — по крайней мере логика Зефа — подсказывала, что не все еще доведено до конца. Что же он упустил из виду?

Он вдумался в ситуацию. На экране стояла ночь, последняя перед восходом старого, не закрытого фильтром солнца. Маленькая фигурка Эдварда, неутомимая как всегда, топала по легкой пороше. Он направил себя по замерзшей реке, ведущей на север из города, и прошел много миль, оставляя за собой цепочку миниатюрных следов.

Это тянулось долго. Он потерял счет минутам и часам среди освещенного луной пейзажа. Сугробы уходили вдаль, как волны или песчаные дюны, изредка прерываемые хвойной рощицей или разрушенным фермерским домом, — снег, укрывший развалины, напоминал смятое одеяло беспокойно спящего человека. Возможно, время и было главной проблемой. Он разбил космическую линзу и прогнал захватчиков-инопланетян, но с временем, которое они ускорили, так ничего и не сделал, правильно? И даже если ускорение прекратилось само по себе, можно ли исправить ущерб, который оно нанесло? Эдвард попытался стать на точку зрения фаната научной фантастики. Земля мертва, тут уж ничего не попишешь. Может, он действительно опоздал с помощью. В него стал закрадываться страх. Так выиграл он в конце концов или проиграл?

Последний изгиб реки — и он на месте. Развалины старого моста давно исчезли, но Эдвард узнал очертания утеса. Именно здесь начиналась игра. Жесткую густую траву на вершине покрывал иней, но она почему-то пережила похолодание. Настоящая Киммерия. Может, Артист и Часовню Роз где-то припас для него? Заря окрасила снежное поле в розовато-серый цвет. Иней постепенно таял, превращаясь в росу. Нагнувшись, Эдвард увидел в каждой капле — он давно уже перестал удивляться такой детальной разработке — отражение целого мира, дробящееся и повторяющееся до бесконечности.

Старый почтовый ящик, пустой, по-прежнему висел на столбе. Тонкие березы и осины, через которые он шел в начале игры, согнулись под тяжестью снега и образовали крытую ветвями аркаду. Большое дерево рядом с ними рухнуло и лежало с вывороченными корнями. Эдвард, устроившись поуютнее в удобном кресле бизнес-класса, закрыл глаза.

Но игра продолжалась, несмотря ни на что. Пригибаясь и обрушивая на себя снег с веток, он углублялся в рощу. Кажется, здесь он когда-то вошел в нее — может быть, здесь сумеет и выйти. Он довел этот мир до точки — самое время смыться с черного хода и начать все заново в новом. Авось в другой раз ему больше повезет. Он шел и шел, но конца этому лесу не было. Подбоченившись, он посмотрел вверх, на серый пустой купол неба. Знаете что? Надоело ему разгадывать чужие загадки, проскакивать сквозь чужие силки, копаться в чужих секретах. Да и свои секреты тоже ему надоели. Он глубоко вдохнул в себя свежий холодный воздух.

Стало совсем светло, и пошел снег, Он сыпал и сыпал — не теми крупными хлопьями, которые превращаются в слякоть, едва коснувшись земли, а мелкой крупой, из которой только и получаются хорошие, качественные заносы. Эдвард, смахнув снежок со знакомых белых перил, облокотился на них и стал смотреть на замерзшую реку. Знакомые, родные места — оно и понятно, ведь он здесь вырос. Время, видимо, убежало так далеко вперед, что сделало петлю и вернулось назад., потому что он опять в Мэне, и отец у него жив, и родители все еще вместе. «Может, я все-таки выиграл, — думал во сне Эдвард, — и это моя награда».

Для полного счастья ему требовалось только одно, и теперь это самое как раз и происходило. Он смотрел, как идет снег, и слушал ту особую тишину, которую приносит с собой снегопад. Дело верное. Завтра школу точно отменят.

Перевод С. Александровского.

Комиссия по безопасности биржевых операций.

Гого в президенты (исп.).

Николас Никльби — герой одноименного романа Ч. Диккенса.

Джазовая вокалистка и пианистка (р. 1926).

Запрещено (нем.).

Колледж в г. Брунсвике, штат Мэн.

Поэма английского поэта-сентименталиста Эдварда Юнга (1683–1765).

Американская писательница, драматург и сценаристка (1889–1981). Автор романа «Джентльмены предпочитают блондинок».

«Сводная библиография» (лат.).

«Сводный каталог инкунабул» (нем.).

«Английская хроника» (лат.).

«Волшебные сказки» (фр.).

Оперативное запоминающее устройство, оперативная память.

Адресная поисковая система в Интернете.

Джеффри Чосер (1340?—1400) — выдающийся поэт и ученый эпохи английского Возрождения. Основоположник английского литературного языка.

низшие дворянские звания, соответствовавшие статусу оруженосца; предшествовали рыцарскому титулу.

Монах-англосакс (673–735), автор «Церковной истории народа англов».

Поэт, предположительно живший во второй половине XIV в. Автор поэмы «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» и еще нескольких поэм, в том числе «Жемчужина», по названию которой ему и присвоили этот псевдоним.

Мировоззрение (нем.).

Макробий Амвросий Феодосий — римский философ V в. «Сон Сципиона» — заключительная часть трактата Цицерона «О государстве». В своем «Комментарии» Макробий излагает учение неоплатоников о судьбе души в этом мире и после смерти.

Перевод Н. Гумилева.

Вердикт, которым король Карл VI Австрийский сделал своей наследницей старшую дочь Марию-Терезию.

Английский художник и поэт (1872–1898). Представитель стиля модерн.

романы с продолжением (фр.).

количественная характеристика и выходные данные.

Римский ритор, автор книги об ораторском искусстве.

Роман Э. Бронте, входящий в учебные программы.

Рисованные, а затем анимированные человечки, придуманные бельгийским художником и особенно популярные в США в 80-е годы.

Логотип продуктовой компании «Плантерс» — земляной орешек в костюме старосветского джентльмена.

Французский художник-классицист (1600–1682).

монстр из первого поколения компьютерных игр.

Знаменитый эстрадный певец (1939–1984).

Журнал «Форбс» ежегодно публикует список богатейших людей мира.

Сайт в Интернете, публикующий юридическую и деловую информацию.

Год высадки Вильгельма Завоевателя в Англии.

Какой (фр.).

Фирма, основанная Джоном Дебреттом, регулярно переиздает генеалогический справочник английской аристократии, а также занимается генеалогическими поисками для заказчиков из любых слоев общества.

«Исторический указатель марок изготовителей бумаги» (фр.).

Джон Лидгат (ок. 1370–ок. 1451) — английский монах, поэт, переводчик.

Американский протестантский проповедник (р. 1933), борец за чистоту нравов.

Джон Констебл (1776–1837) — известный английский художник-пейзажист.

Букв.: «свежая убоина» (англ.).

Генри Хэзлит (1894–1993) — известный американский журналист и экономист, пятьдесят лет сотрудничал в ведущих периодических изданиях США.

В романе У. Эко каждый зал монастырской библиотеки обозначен латинской буквой, которые складываются в слова.

В английском оригинале поэма называется «Книга о герцогине». Чосер написал ее в память о Бланш, супруге герцога Гонтского.

Гигантский немецкий дирижабль «Гинденбург», завершая трансатлантический перелет, взорвался в мае 1937 г. над штатом Нью-Джерси.

Скрипторий — помещение для переписки книг в средневековых монастырях.

Марк Ротко (1903–1970) — американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма.

Строка из стихотворения С. Колриджа «Кубла Хан» (перевод К. Бальмонта).

Альберто Джакометти (1901–1966) — швейцарский скульптор и художник.

Уистен Хью Оден (1907–1973) — английский поэт, участник гражданской войны в Испании, с 1939 года живший в США.

Фильм С. Спилберга из серии «Индиана Джонс». В финальной сцене показан огромный склад, где хранятся «секретные материалы» военной разведки.

Аристей, якобы приближенный царя Птолемея II, сообщает своему брату Филократу о выборе семидесяти двух переводчиков для переложения Ветхого Завета на греческий (200 г. н. э.).

Эта приключенческая книга об экзотических странах и сказочных сокровищах, вышедшая в XV в., является компиляцией из различных авторов, начиная с античных географов.

Монах-доминиканец (1432–1503), историк и археолог. В свой многотомный труд включил якобы найденные им произведения неизвестных античных авторов.

Древнееврейская священная книга, один из источников Ветхого Завета. Ее перевод был опубликован Иливом в Лондоне в 1751 г.

Итальянский купец, якобы побывавший в Китае до Марко Поло. Его записки, подлинность которых не доказана, вышли в США в 1980-х годах.

глиняная фигурка с игрушками и сластями внутри; в Мексике их вывешивают в праздник на улице, а затем сбивают.

Известный американский физик и астрофизик (р. 1942), автор научно-популярной книги «Краткая история Времени».

Любознательная девочка, героиня серии детских приключенческих книг Кэролайн Кин.

в старой Японии — крупный феодал, вассал императора.

Справочная система в Интернете.

Имеется в виду письмо Р. Бэкона «О чудесах искусства и природы, или Ничтожество магии» (ок. 1260).

порядковые номера, проставляемые на листах книги для брошюровки.

Здесь: первые и последние слова на странице.

Аллегорический роман, изданный в 1499 г. Возможный автор — Франческо Колонна (1433–1527).

Господь да хранит мое дитя от всякого зла (староангл.).

Американский художник-иллюстратор (1925–2000). Его работы имеют сказочный и в то же время зловещий характер.