Вокзал всегда остаётся вокзалом, какой бы транспорт с него ни отправлялся. Толпа мечется и корчится, хотя вроде бы каждый отдельный человек со своим багажом движется целенаправленно. На лица смотреть становится тошно часа через четыре. На второй неделе ожидания начинаешь воспринимать проходящих мимо как монотонный видеоряд. Поэтому лучшие места на любом вокзале — возле окон.

«Мигга» приближалась к луне по высокой орбите вокруг сине-зелёной планеты, почти целиком покрытой светлыми спиралями циклонов.

— И где? — вытянула шею Джейм.

Луна сияла над ночной стороной планеты. С каждой минутой по мере приближения она становилась всё больше — и всё крупнее выступали оспины кратеров и выбоин на её поверхности. Но вот, медленно выходя из-за луны навстречу «Мигге», заискрилось что-то резное, светящееся, ажурное. И луна, и станция проходили ниже корабля, станция медленно поворачивалась.

— Корона! — ахнула Джейм, когда меж узкими стрелами постройки появилась тёмная полоса.

— Тороидная[3] структура с односторонней надстройкой, — с гордостью поправил Илья. — Диаметр тысяча четыреста метров. Возраст разных элементов от тридцати до двухсот лет.

— О да, это арт-объект, несомненно… — протянула Джейм. — Нам разрешат облететь её несколько раз? Мне нужно часов шесть разных ракурсов. А вблизи она, наверное, не настолько прикольная?

— Подойдём поближе — увидишь, — ответил Илья и отвёл взгляд от станции.

На ночной стороне планеты не светилось ни единого огонька. А ведь вон оно — побережье Шинейда. Вон Брианская бухта. Вон острова Нево. Всё темно.

Джейм подалась вперёд.

— Объясни, что… Боже, как они это сделали?

— Ну, обычно все транспортные и проводные системы прячут внутрь, — пояснил Илья, — потому что неэстетично. А мы…

— Понимаю, ага, ирландская вязь… А как в них ремонтники разбираются?

— Да гораздо легче, чем шуровать в том же вакууме под обшивкой…

— Но это же такая путаница!..

— Они же все только снаружи металлизированы. С внутренней стороны везде метки.

— А… алмазы?..

— Уй, Джейм, ну обычные же зеркальные пузыри!

Джейм тихо ругнулась и откинулась в кресле, едва не стукнув Илью по подбородку. Он легко отодвинулся: привык к её порывистым движениям. Быстро привык. Кажется, немного слишком.

Он осторожно погладил её по плечу.

— Я хотел бы тебя внутри поводить. Дня два. Я там был маленьким. И сам вспомню… И тебе покажу кое-что. Если это не убрали, конечно.

— Да, — сказала она, не отрываясь от едва заметного движения сверкающей ажурной короны перед ними. — Внутри — обязательно. Это будет убойный фильм, даже если внутри там коридоры из экопластика.

В этот момент со станции поинтересовались, собирается ли земной корабль швартоваться или намерен ещё без толку пожечь орбитальное топливо.

— В тот день, когда здесь встретят честного путника простым приглашением, реки Гибрисайла станут синими, а брауни[4] начнут рисовать наскальные картины, — фыркнул Илья.

— Давно уже не слышали мы ничего настолько приятного, — отозвалась станция. — Малый порт Брэд открыт земляку и землянке, как наши сердца открыты предложениям о совместном времяпрепровождении.

Джейм подняла бровь и посмотрела на Илью:

— Они что, всегда так разговаривают?

— Мы разговариваем так не всегда. Но часто. Вон он, порт Брэд — нам туда.

— Ну, общая побудка? — спросил Олег.

Капитан молча покачал головой, не отрывая взгляда от медленно поворачивающейся под ними сине-зелёной планеты.

Олег вернулся к мониторам.

— Код подтверждается. Удалённость — «ти», гравитационное соответствие — «эй», ландшафтно-климатическое соответствие — «ар», атмосферное — «эй». Золото, а не планета: почти весь код буквенный, да ещё два «эй»…

— А биологическая активность?

— Есть, но пока не типизируется.

— Как бы нам по такому землеподобию с аборигенами не встретиться, — поддел Олега капитан.

— Сканирование ночной стороны вспышек света не выявило, — хмыкнул Олег. — Да и не думаю. Холодновато тут для человекоподобных.

Он пододвинулся к монитору и добавил:

— Наклон меньше полутора градусов, тропиков нет. Зато ветра вон, поглядите, какие… А человекоподобные тепло любят.

Капитан только головой покачал и щёлкнул кнопкой голосовой связи.

— Виктор Васильевич? — отозвался низкий женский голос.

— Ольга Анатольевна, подойдите в рубку, прошу вас.

— Слушаю.

Олег не позволил себе даже хмыкнуть. Капитан Брагин и доктор Брагина, родители двоих астрогеологов из маринкиной смены, ни разу не дежурили вместе в обход расписания. Не то что уж бросить хотя бы к четвёртому году полёта этакую манеру обращения. Гвозди бы делать из этих людей…[8]

— Олег, подежурь полчаса в медцентре, — первым делом сказала Ольга Анатольевна. — Пожалуйста.

«Эх…» — подумал он, но быстро сложил манипуляторы в лоток и вышел наружу. Полчаса можно и попялиться в ряды зелёных огоньков. Тем более, что один из них — Маринка.

Когда крошка Ник заскучал и начал тереть глаза, Мюриель унесла его в спальню. Но там он раскапризничался ещё пуще.

На ручки, на ручки… та-а, а-а. Щиплет белый пух старуха — нынче будет много пуха… Т-ш-ш-ш… летели кони над морем, сизые гривы, белые ноги…

Спит.

Скоро уже должен вернуться Андрей с работы. Мюриель тихонько прошла на кухню, увеличила огонь в духовке. Комм на столе затренькал.

— Отзовись, — торопливо сказала Мюриель.

— Муришка? — весело произнёс комм голосом Андрея. — Знаешь, кто со мной? Доставай тапки!

— Нед приехал? — ахнула Мюриель.

— Через пять минут будем дома. Постели наверху, хорошо?

— Там холодно, — недовольно ответила Мюриель. — Я лучше в детской.

Комм чмокнул, воспроизводя поцелуй в мембрану телефона, и замолчал.

Мюриель с удовольствием подумала о том, как кстати оказалась мысль приготовить ужин на два дня сразу, и, кряхтя, полезла наверх за гостевой постелью.

Матрас — тяжёлый, зараза! — она просто сбросила с лестницы. Ничего, пол чистый, мыла утром. Одеяло кинула вслед. Подушку засунула под мышку и аккуратненько сошла, почти не держась за перила. Крошка Ник зашебуршился в кроватке, когда она стелила на тахте, но не проснулся.

«Вот и хорошо, — подумала она, расправляя на подушке хрустящую наволочку. — Нед, поди, соскучился по нормальной постели… Ах да. Тапки».

Она прошла в прихожую и вытащила из ларя коробку из-под комм-запчастей. Недовы тапочки в хрустящей комм-упаковке лежали уютные и весёлые.

Мюриель вынула их и поставила на подоконник, аккуратно свернула упаковку, закрыла коробку, чтобы спрятать в ларь.

В окне что-то мелькнуло. Она замерла с коробкой в руках.

Да, вон они. По серым камням дорожки, ведущей к дому между зелёных лужаек, — тёмные в пепельном вечернем свете. Длинный, немного сутулится — муж. Шагающий вприскочку, размахивающий руками — брат.

Нед был с Мюриель всегда. Нед был всегда на полтора шага впереди, прокладывая дорогу, потому что, когда Мюриель начала уверенно ползать, Нед как раз освоил премудрости дверных ручек. В школу их пришлось отдать вместе, потому что, чему бы ни учили Неда, Мюриель всё равно осваивала это ровно на следующий день.

Нет-нет, с Андреем она чувствовала себя вполне защищённой. Но всё же как хорошо, когда Нед рядом!

В доме сразу стало шумно и светло.

— Тапки!!! Мои тапки, Мария-Иосиф!

— Как Колька? В прыгалке висел? Или опять весь день на ручках?..

— Ой, да как загорел-то, и нос, нос облезлый!

— А я ши[13] видел, честное слово!

— Да кто их не видал-то, у нас за домом в холме…

— Так то холмовые, а я лесного видел…

— Муришенька, — потише сказал Андрей, — пришла твоя ботаника?

Она потупилась:

— «Хорошо» поставили.

— А что не так?

— Фотогербарий маленький, и две ошибки в тесте…

Андрей поцеловал её в лоб и утешил:

— Ну пересдашь в каникулы.

Мюриель жалобно заныла:

— Ну какие каникулы! Осень на дворе, а у меня ещё фармацевтика висит…

Муж растрепал ей чёлку и улыбнулся:

— Потом обсудим.

Бесполезно. Придётся пересдавать… Мюриель безнадёжно вздохнула и поплелась на кухню.

Кухня её, как обычно, успокоила. Широкий деревянный стол, красивый лакированный паркет, шкафы, вытяжка, посудомойка, полки с нарядными чашками, мраморная плита рабочей зоны, надёжный комбайн. Мюриель постелила скатерть, налила квасу в кувшин, вынула кастрюлю с рагу из духовки.

Прискакал розовый после душа Нед в махровом халате и тапках на босу ногу, Андрей чем-то загремел в мастерской и затопал по лестнице вниз. Мюриель зажмурилась от счастья.

Пока мужчины ели, в детской запищал крошка Ник, напоминая, что и ему время покушать. Пока то, да сё — к столу она вернулась, когда Андрей уже снял тарелки и скатерть и разложил очередную груду распечаток.

Мюриель ела, одним глазом поглядывая, как крошка Ник идёт по стеночке в кухню: встал, упал, прополз полметра, поднялся, шагнул, упал. Когда он добрался до стола, Андрей, не оглядываясь, протянул сыну палец.

— Забавно, — наконец сказал Нед, разглядывая какие-то кроки. — И ты думаешь, мы не одни такие на всю голову звезданутые?

— Сейчас готовых сняться и поехать — тридцать человек. К тому моменту, как вы закончите посадочную площадку для грузовиков и просчитаете дороги и водозабор, будет двести тридцать. Мне два года надо: я ещё на архитектора выучусь, и из Муришки к тому времени целый педиатр получится.

— За два года-то и я обернусь, — хмурясь, ответил Нед. — И, глядишь, Юлька уже ломаться перестанет…

— Ой, я тебе уже всё сто раз говорил про Юльку…

— Ну да, да, вот я уже и с профессией в руках, и с образованием… почти… и с делом с большим. Завтра вон цветов пойду наберу… Позову с нами.

— О да! — засмеялся Андрей. — Химик-конструктор в новом городе край как нужен!

— Тем лучше, — приободрился Нед. — А планы по городским зонам давай ещё утром обсудим.

— Да, — ответил Андрей, запихивая бумаги в ящик. — А сейчас ну-ка про тебя. Что ваши промеры-то показали?

Мюриель печально подумала, что в геологии она от Неда безнадёжно отстала ещё три года назад. Андрей же что-то понимал, хмыкал и смеялся вместе с Недом над каким-то Олежеком, который «гелевым щупом-то пробивался-пробивался сквозь глиняный горизонт, аж вспотел весь…». Она посадила крошку Ника в прыгунки и взяла вязание. Андрей задумчиво посмотрел на жену и достал чайные чашки.

Её — тоненькая, узорчатая, из ударопрочного фарфора. Пузатая обливная кружка — Андрея. Недова — из верхнего ящика, красная, с профилем капитана Брагина.

— А как вы там в полях чаёвничаете? — спросила Мюриель у брата.

— А как замёрзнем, так и за чай, — ухмыльнулся тот и потянулся за сахаром. — Да ещё из фляжки в термос плеснёшь — так и совсем тепло становится… Главное не вспотеть! А то будешь как Олежек!

Мужчины вернулись к своим мужским разговорам (Мюриель окончательно потеряла нить на предположениях, как можно оптимизировать извлечение увязшего в болотах за Валдаем гусеничного вездехода), сынишка упоённо звенел погремушками прыгалки, спицы уверенно вязали петли — Мюриель улыбнулась, вспоминая, что в первую их встречу Андрей точно так же хмурился и ерошил волосы, а Нед точно так же подпрыгивал от желания вставить слово.

— …Ну, Кит, ну дай я ему съезжу!

— А ты, Малиган, помолчи, вот как надо будет, так и съездишь, а пока мы тут разговоры разговариваем, не видишь?

— А ты вообще-то подумал, О'Доннелл, что на разговоры ввосьмером на одного не ходят?

— А ты зассал? Зассал уже, да, умник?

— Свои штаны проверяй, а за мои не хватайся, а то плохое подумают!

Русский мальчишка в окружении целой компании гэлов-ровесников виртуозно отругивался, с тревогой поглядывая вокруг. Дело шло к тому, что быть ему битым.

— Ну, Кит, ну хватит уже, дай мне его треснуть! — взмолился Нед. Мюриели за его спиной было не видно, какую рожу скорчил Кит О'Доннелл, но Нед понурился.

— Так ты пришёл разговаривать — ну разговаривай, — не вытерпел русский.

— Так у меня разговор-то к тебе простой, один вопрос на сердце лежит и плачет: если ты такой умный, почему ты строем не ходишь? Кой чёрт я на всех уроках только и слышу, какой ты молодец? Ты вообще знаешь, что у нас с выскочками делают?

Русский оторопел, потом взмахнул руками:

— А тебе, если ты такой гордый, кто мешает сесть да выучить? Или хочешь, по сассанахским заветам[14], дураком остаться? Да и не только сам — и весь класс за собой, да? Так, не иначе?

Кит аж присел от такой наглости:

— Кто… Кто здесь сассанах?! Ты… ты, грязный русский ушлёпок!

Противник его вдруг успокоился и печально посмотрел в небо.

— Я-то русский, а ты кто? Едрёна пропасть, ты можешь меня, конечно, тут с землёй сравнять и травкой засадить, но ведь ис мисэ ан т-амадан фейстэ русис, а не блади рашн фейста! Какого лешего я русский, а матерюсь по-гэльски лучше твоего?! Если ты без сассанахских слов не можешь — кто ты после этого, а?

Кит шагнул назад и громко втянул воздух. Нед кинулся вперёд с кулаками. Мюриель попятилась, заранее выбираясь из свалки. Раздался чмокающий удар, и черноволосая голова русского исчезла в толпе. Тут Мюриель спиной влетела во что-то мягкое и обернулась.

Над ней высились, подпирая облака головами, семь башен-девятиклассников с самыми недобрыми выражениями на лицах. То, что ближайший, на кого Мюриель наткнулась, был их с Недом старший брат Бойд, ситуацию не улучшало.

— Да, собрат мой О'Доннелл, Горчаков-то задал правильный вопрос, — прогудел со своих высот Бойд. — Какого нездорового чёрта ты поганишь нашу речь английскими словами?

Кит набрал в грудь воздуха и покраснел, Нед начал пятиться к Мюриель, но был пойман за шиворот длинной рукой Лиэма. Девятиклассники обступили драчунов со всех сторон, умело отрезав пути к отступлению. Русский поднялся и с независимым видом утирал разбитую губу рукавом.

— А ещё у меня есть вопрос ко всем присутствующим, — раздался ленивый голос. — Похоже, кто-то тут забыл, что я объявил на школьной сходке первого сентября три года назад и что повторяю каждый год?

Мальчишки окончательно стихли. Шон О'Брайен, главный забияка школы, отсидевший по два года в третьем и шестом классах, был ещё больше остальных девятиклассников.

— Вспомнишь сам или освежить твой разум, а, О'Доннелл?

Кит нахмурился и шагнул Шону навстречу:

— Может я и грязноротый кретин, но не трус, не надейся. Ты говорил, что признаешь за сассанаха любого из тариенов, который использует слова «русский» или «ирландец» как ругательства.

— А что я сделаю с тем, кого признаю за сассанаха, тебе на ум не приходило?

О'Доннелл вздохнул, очевидно, мысленно прощаясь с родственниками, но тут вмешался русский мальчишка.

— Честно сказать, Шон, не то чтобы Кит использовал слово «русский» как ругательство, скорее он привязывал ругательства к нему. То есть когда ты говоришь «драное-поганое вчерашнее виски, почему же ты так плохо обошлось с моей головой», ты же не используешь слово «виски» как ругательство?

Бойд у Мюриели за спиной хрюкнул. Лиэм заржал и выронил Неда.

— Резонно, маленький умник, — сообщил Шон, поразмыслив. — Слово «виски» не может быть бранным!

— Да, кстати, — сказал Бойд. — Мы вообще-то в спортзал идём, в пинг-понг порубиться, а Сашка заболел. Пойдёшь за него, Горчаков?

— Охотно, — ответил русский. — Только сейчас, с ребятами договорю.

Девятиклассники направились к спортзалу, а русский подошёл к Киту.

— Ты… Ты приходи ко мне, ладно? Можно посидеть позаниматься. Я же понимаю, как обидно: тебе сегодня вообще зря пару влепили… Я бы на твоём месте тоже взбеленился.

Кит отвернулся и отправился в противоположную сторону. Компания мальчишек двинулась следом. Только Нед — и Мюриель с ним — остались стоять на вытоптанном пятачке у стены. Нед вертел головой, словно пытаясь что-то решить, и наконец, схватив сестру за руку, кинулся вслед старшеклассникам и русскому.

…Крошка Ник запищал в прыгунках, Мюриель отложила вязание и подошла к нему. Уй, ну весь уделался! Надо нести мыть. Она подняла малыша на руки и вдруг почувствовала, как что-то легонечко хрустнуло внутри и по внутренней стороне бедра потекла тёплая струйка.

— Ох, — сказала она, — Андрей, милый, позвони миз Кэтлин. Пришёл срок появиться твоему второму сыну.

— Украли?

— Ну не сам же он ушёл!

Глава городской правозащиты деликатно отвернулся. У его непосредственного начальника было не то выражение лица, которое стоит наблюдать подчинённым.

— Кому он… …, мог понадобиться?

— Список ограничен лицами, имеющими доступ к грузовым вертолётам, — спокойно сказал коп. — Если отвергнуть версию о вмешательстве ши.

— У них грузоподъёмность тоже, знаешь, не полуторатонная, — мрачно ответил мэр, оттягивая пальцем колючий воротник. Через полчаса ему предстояло разбираться с просевшим грузовым причалом. Непромокаемый плащ висел на спинке стула. Свитер снимать мэр поленился и потел.

— Тем более.

— Сколько в городе вертолётов?

— Наши все стояли где положено. На базах тоже проверил.

Мэр вздохнул ещё раз:

— Что, звонить в Бриан?

— Я думаю, Олег, звони всем, кто ближе шести часов лёту. Бык не мотоцикл — погонять и бросить — его со смыслом спёрли.

— А ты тогда звони Шимасу. Пусть подъезжает прямо сюда.

Они понимающе переглянулись. Объясняться и привлекать к конфузу мэров ближайших городов — удовольствие ничуть не лучше, чем извещать скульптора.

Разошлись по разным комнатам и одновременно вытащили из карманов телефоны.

— Ну… Ты нашёл меня. Тебе полегчало от этого?

…Нормальный седой мужик, который спокойно выпивал в компании, превратился в комок нервов, едва я задал ему первый вопрос. Нестыковка номер раз. Интересно.

— Ой, парень, ты б не доводил Джоша, — вмешался кто-то из компании. — Журналистов мы иногда выносим за ноги. И весь паб в суде покажет, что ты буянил и оскорблял нас действием.

— А я не журналист. — Мой голос прозвучал тихо, почти жалобно, что меня ещё больше смутило. — Я историк.

— И какая разница? — сварливо спросил третий.

— Моё дело только собрать информацию. Сенсаций не нужно.

— Все так говорят, — мрачно ухмыльнулся человек, в поисках которого я приехал на север. — А потом я читаю про нас с напарником сказочки. Это всё тянется тридцать лет, и я не видел ещё, чтобы правда кого-то интересовала.

Нестыковка номер два. Попадание!

— Это меня и беспокоит. Наши журналисты заигрались в мифы Старой Земли. Я — человек федеральный, зарплата от тиражей не зависит, так что никуда не тороплюсь. Напишу что узнаю и положу в сеть. Время покажет, кто был прав, главное — получить свидетельство от очевидцев… Пока вы живы. Потому что строителей кельи святого Круахана я уже не найду, сами понимаете.

— Ну, дак все же знают, что это сначала была просто шутка? — удивился единственный чисто выбритый из всей компании.

— А про Джоша Мёрфи что все знают? — ответил я вопросом на вопрос.

В это время мне принесли чай.

Бритый пошушукался с Мёрфи, потом вся компания, сблизив головы над столом, обсудила что-то (я демонстративно громко прихлёбывал, глядя в кружку).

— Меняемся, — наконец решился Мёрфи. — Вот что, историк, с тебя — правда про Круахана, с меня — моя правда. Идёт?

— Идет, — сказал я и призадумался. Диск с копией дневников Алины Криницыной лежал в общем архиве в рюкзаке, но монитора с собой у меня не было. — Если на словах, без документов — сгодится? А то ищите монитор.

Мёрфи протянул мне руку:

— Рассказ сейчас, доказательства утром. Заодно посмотрю, что ты про меня напишешь.

— Ничего не напишу, — удивился я, пожимая руку. — Микрофон вот — что наговоришь, то и запишется. Комментировать не моё дело.

— Начинай.

Компания быстро завернула официантку с моим ужином за свой столик, так что вслед за собственным горшочком рагу пришлось пересесть и мне.

— Всем известно, что келья святого Круахана построена в честь древнего ирландца, который бросил свою страну и уплыл в утлой лодке заново крестить погрязшую в язычестве Европу. Поскольку ему пришлось бросить свою паству, он взмолился Богу, чтобы тот не оставил его духовных чад, и в его келье каждый день была слышна литургия, и неизвестно откуда появлялись Святые Дары до тех самых пор, пока однажды не послышался жалобный крик и громовой голос не сказал: «Святой Круахан отправился в рай — ищите себе нового пастыря». И, стало быть, эта келья по сей день стоит на восточном берегу Ирландии, и к ней паломничают верующие.

— Ну, это-то на Земле, — перебил меня бритый. — Обычная кладка из дикого камня, там такие на каждом шагу. У меня мать была на Земле, рассказывала. Ты про нашу!

— Нашу, — сказал я. — Ага, как же. Дело в том, что на Земле вплоть до двадцать третьего века слыхом не слыхивали ни про какого Круахана.

— Как так?

— Ну разумеется, кельи есть, и во множестве. И, возможно, человек с похожим именем тоже был. Но вообще вся эта легенда целиком и полностью придумана нами. Земляне — народ смышлёный: приехали тариены искать келью — им выдали какую-то, одну из наиболее сохранных. И водят экскурсии теперь.

— Сволочи! — буркнул кто-то за столом.

— А что — сволочи? Есть спрос — есть предложение. Но дело не в этом. Дело в том, что само имя — Круахан — взято из литературы начала двадцать первого века, когда был очередной всплеск интереса к мифологии. Морфологически слово, конечно, гэльское, но видоизменено английским языком, и что там лежало в основе, и лежало ли что-нибудь, вообще уже не разберёшь. Для нас важно, что кто-то из первопоселенцев привёз с собой книгу или фильм, где фигурировал как герой или упоминался в каком-то контексте святой Круахан.

— А церковь?

— А Ватикан, между прочим, до сих пор Круахана не канонизировал не потому, что они перед колонистами нос задирают. Доказательств существования не хватает. Хотя, конечно, много денег вбухали, искали. Видите ли, фигура святого-путешественника для колонистов очень важна. Вон Николая Мирликийского расканонизировали двести восемьдесят лет назад, а ничего, народ молится. Так и Круахан наш.

Один из сидящих за столом вытащил из-за пазухи ладанку и обиженно посмотрел на неё. Потом решительно спрятал назад.

— Так вот, — продолжил я. — Когда Институт истории начал работу по обобщению данных о ранних годах колонизации, мы стали собирать (и сейчас, кстати, большое спасибо говорим, кто отдаёт хоть откопировать) всякие старые дневники, записки, блоги, фотоархивы — всё подряд. И были найдены в том числе записи жены того, кто келью построил.

…Первый склад на Базе А-16 сляпали на скорую руку, но прочно. Поскольку за деревом пришлось бы тащиться на грузовом флайере минимум час в одну сторону, а покрывать крышу цельной плитой показалось рискованно, две длинные стены вывели сходящимися. Получилась эдакая каменная палатка четыре на десять метров. Убогенько, но до постройки нормальных домов и ангаров послужит защитой от дождей. А дожди здесь оказались богатейшие. Ну чему удивляться, у океана-то.

Валентин выключил и поставил на предохранитель резак, когда сверху крикнули, что больше камней не нужно.

— А что снаружи камни необработанные? — спросила Алина.

— Зачем? Только время тратить. Красоты всё равно особенной не будет.

— Гм. Может, так и лучше. Пещера типа такая.

— А в ней пещерные люди, то есть мы. Народ, слезайте: с запада новая туча заходит! — закричал Валентин, и все бросились, как муравьи, таскать багаж в свеженький склад.

Через две недели таких складов у них было шесть. Третий поставили не в долине, как все остальные, а поближе к воде, над обрывом. Туда сложили оборудование маринистов.

Маринисты, естественно, быстро устроили на складе жилой отсек. Из пластикового домика океанским ветром высвистывало тепло со страшной силой, таскаться спать в долину всем было лень, а каменный склад обогрев держал. Так что вскоре крупное оборудование переселилось в домик, а люди спали за каменными стенами. Сейсмологи на западном побережье обещали тишину и покой на ближайшую геологическую эпоху — народ спал спокойно. Примерно две недели.

— Олегыч, Олегыч! Проснись!

— А! Тимофей, ты? Что такое?

— Послушай!

Постепенно проснулись все. Звук, сначала не очень громкий, постепенно расширялся, рос, охватывал всё больше октав — казалось, где-то играл целый оркестр, слаженно и гулко, разве только несколько однообразно, словно один проигрыш всё повторялся и повторялся с незначительными вариациями. Звук нарастал. Звук танцевал и переливался от нежных колокольчатых аккордов до тяжёлых протяжных басов.

Но, как ни красив был неожиданный концерт, маринисты надеялись поспать. В обнимку с постелями все постепенно перекочевали в заваленный снаряжением пластиковый домик, где и проспали спокойно остаток ночи.

Утром прилетели геологи.

— Ба, что за потрясающая постройка? — восхитились они, обходя третий склад. — Экая, право, стильная конструкция. Да вы тут уже историческими памятниками обзавелись, не то, что мы, бескультурщина.

Кто из них ляпнул про келью святого Круахана — история умалчивает, хотя название прилепилось именно тогда. Музыка, хоть и шедшая на убыль, была прослушана и признана почти что католической литургией. Было в ней, действительно, что-то от органа.

Наслушавшись, геологи рассыпались по обрыву и пустили в ход инструменты. Уже через пару часов маринистам предъявили результаты сканирования скал. Естественная пещера со входом ниже кромки моря. Вода отступает в самый низкий отлив, когда луна проходит по близкой части орбиты, и при сильном западном ветре в щелях скалы создаётся резонирующая тяга. Вполне такая органная система, слегка слышимая, если стоять просто на скале, и сильно отдающая в сводчатый потолок склада.

— Достопримечательность у вас, братцы, знатная, — сказал старший геолог, забираясь во флайер. — Не вздумайте эту келью разбирать. Дети нас не простят. И, будьте добры, регистрируйте периодичность и громкость. Сопоставим потом с метеорологическими данными.

Как только до побережья дотянули сеть связи, маринистов осадили запросами на ближайший концерт.

— Собственно, вот и всё.

— А Круахан?

— Историю к вещи придумать легче, чем вещь к истории. — Я пожал плечами. — Келья есть, литургия есть — осталось сочинить человека. Вот и всё. А тут ещё вторая волна пришла, им, пока из русского и гэльского тариен не сложился, вообще толком никто ничего объяснить не мог. Может, кто-то из старожилов байки травил, а ему поверили… То-то и оно, что уже неизвестно.

— А я тоже слышал, что келью построили ещё до прихода ирландцев, и удивлялся, что это русские католиком так прониклись? — подтвердил бритый.

Я сложил руки перед собой и посмотрел на Мёрфи. Мёрфи помрачнел и откашлялся.

— Может, завтра? — Он посмотрел на меня, в тарелку… Снова на меня.

Развеселившиеся от моего рассказа люди как-то притихли.

— Что так? — осторожно спросил я.

— М-да. Пошли ко мне. Не та это история, чтобы лишний раз народ грузить. Хотя… Помянемте Валеру, ребята.

Самогон был тихо разлит в стаканы, в том числе и в мой (отказываться не приходилось и думать), все выпили в тишине.

— Ну, вы тут сидите, — сказал Мёрфи. — А я пойду, отвечу парню.

И уже у него в комнате, аккуратной, тесной комнате друида, привыкшего проводить по полгода вдали от семьи и заботиться о себе самостоятельно, мы сидели — я за столом, он на постели. Реальная подоплёка легенд часто бывает… вот такой. Скорее грустной, а то и отталкивающей. Не мне судить, что нужнее людям — сказка или правда. Но мы должны иметь возможность выбирать. Затем я, собственно, и приехал на север.

— Да никто вообще ещё не знал, что ши-волки здесь охотятся такими огромными стаями. Потом подняли земные данные — всё то же самое. Чем дальше на север — тем больше особей в группе. Другие условия, другое поведение. В общем, мы с Риком наскочили на эту стаю совершенно случайно. Нам бы затаиться и переждать, но они были далеко, а скалы — близко…

…Нога соскользнула по камню вместе с оборвавшимся стлаником. Боль была такая, словно голень проткнуло насквозь. Джош рывком высвободил ступню из щели между валунами и с холодной отстранённостью смотрел, как штанина набухает кровью. «Открытый, похоже». Валерик, бежавший за Джошем следом, встал на колени и разрезал штанину. Кость, вспоровшая кожу, была розовой и небольшой. Кровь опутала голень древовидной сеткой струек. «Интересно… Должно ведь быть больно». — медленно подумал Джош.

— Чёрт, — сказал Рик, оглянувшись. — Нам бы пятнадцать минут… Извини, Джош.

И он исчез среди валунов. На гребне холма показались первые звери.

Джош сидел, вытянув сломанную ногу, и с отвращением смотрел на набегающую стаю. Часть ши-волков промчалась мимо по горячему следу. Жаль. Если бы задержались все, Рику было бы проще. Один зверь подошёл поближе, безо всякого страха лизнул свежую кровь на голой ноге. И отчаянно закашлялся.

Джош с интересом наблюдал. Он, конечно, видел ши-волка, попытавшегося съесть овцу. На овечью шерсть у ши-волков сильнейшая аллергия. С крапивницей по всей глотке. Что бывает с местными хищниками от человеческого мяса, установлено пока не было.

Ещё пара волков внимательно обнюхала, лизнула, один даже немного прикусил (Джош сморщился, но перетерпел). Наконец человек был официально признан несъедобным. Звери постепенно, один за другим, ушли.

Джош повеселел и потянулся за телефоном.

Рик не отвечал.

Флайер с базы примчался даже не за пятнадцать, а за семь минут. Джоша забинтовали и осторожно подсадили в кабину. Они торопились: телефон напарника продолжал молчать.

Спасатели нашли то, что от Рика осталось, в двухстах метрах. Правда, есть его, как и Джоша, ши-волки не стали. Так, растрепали от обиды.

— Понимаешь, запахи гормонов страха у нас и местных животных похожи. Ничего я объясняю, для небиолога понятно? — спросил Мёрфи, остановившись посреди комнаты. — В принципе, мы для них даже съедобны, только вкус непривычный и аллергенно очень — ну, так же, как и многие местные виды — для нас. Почему мы коз не разводим? Дохнут. А овца ничего, притерпелась. В общем, мы спокойно могли им дать себя обнюхать, как сейчас каждый ребёнок делает. Просто не бежать.

Он прошёлся мимо кровати, обхватив себя руками. На меня он не смотрел — словно и вовсе забыл, что я тут сижу.

— Валерика жалко. Мало того, что погиб глупейшим образом, так ещё и ославили… Откуда мне знать, как я бы на его месте поступил? Наверное, остался бы.

А может, и нет. Страх — такая штука, может затопить, и если некому по голове треснуть — всё, пропал человек.

Он махнул рукой и резко, как подломленный, сел.

— Я понимаю, сказка правильная получилась. И в том смысле, что учит товарища не бросать, и в том смысле, что от Дикой Охоты бегать — последнее дело. Но называть это «правосудием ши» — просто… нечестно. Я бы этого журналиста теперь… Да ну его. Друиды все знают правду. Теперь и ты знаешь.

Я молчал.

— Давай ещё выпьем? — предложил Мёрфи. — Чаю, без фанатизма. И ночуй тут. Я-то сюда сегодня не вернусь. Из ребят в кои-то веки никто не в поле. Накачаемся и будем буянить. Опять же святого Круахана вспомним… Оно и к лучшему, может, что он наш, местный. Даже как-то симпатичнее, по-моему.

Всё дело в том, что настоящее может становиться прошлым по-разному. В обычной, «нормальной», настоящей жизни оно как песок или вода, протекающая сквозь пальцы: вроде здесь, тут, и осознаёшь, только когда протечёт до конца. Вот малюсенькие пальчики хватают тебя за прядь волос, вот впервые примеряются твои бусы, вот приготовлен первый ужин, пока тебя не было дома — но священник уже открыл книгу перед нею и её избранником, и побледневший муж стискивает твой локоть. Выросла.

Сейчас я говорю о другом. Иногда — и хорошо, что не часто — это происходит, как разрез бритвочкой натянутой резинки. И то, что было вот секунду назад настоящим, всего за один беззвучный удар сердца превращается в необратимо ушедшее. В то, что уже никогда не вернётся. В добрую, милую, невообразимо нереальную сказку.

Когда так бывает с одним человеком, это называют горем.

Но… да, наверное, мы знали, что делать. Не то чтобы мы были готовы. К таким вещам не бывает готовых. Но потомки русских уже больше трёхсот лет молча поглядывают в небо, когда наступает утро летнего солнцестояния.

Мымра, как прибывает новый транспорт, немедленно изыскивает возможность уйти к директору посовещаться.

А и чёрт с ней. Во-первых, потом дня три ко мне ни на одной козе не подъедешь: пусть-ка объяснит, почему я одна на выдаче опять сидела. Во-вторых, мне нравится выдача. Главное — не дать этого понять Мымре.

Мне нравится протягивать руку с письмом и видеть за круглым окошком их вспыхивающие надеждой глаза. Мне нравится перекидываться с ними парой слов.

— Нашла!

— О, тут целая поэма…

Или хотя бы:

— Пишут, потерпите.

— Послезавтра придёт курьер, так что зайдите ещё раз до конца отпуска.

И улыбаться. Хотя бы шевельнуть краешком губ. О, я знаю, что улыбка старой девы в очках — немного не то, чего ждут они после пяти месяцев внизу. Я не думаю, что они вообще видят во мне женщину. Но то, что делает с их лицами попытка улыбнуться в ответ…

Мымра ближе к вечеру отпустила меня пообедать. Я быстренько смылась — глаза б мои её не видели — и вернулась с опозданием, что мне немедленно поставили на вид.

— Алисон, — с искренним кретинизмом и улыбкой во всю морду отвечаю я. — Дневная норма выдачи — шесть часов, а я их уже отсидела, не так ли?

Мымра быстро сдаёт. Швырнув в окошко очередное письмо, она соскакивает со стула и удаляется, бурча, что «её обязанности не дают ей возможности…»

Человек в окошке не уходит:

— Это не моё. Я Владимир Маккензи, а письмо Вайноне Маккензи.

— Ой, извините, — говорю я.

Ничего, за Мымрой вечно что-нибудь такое. Хорошо, не распечатал. А то объясняй потом медичке, что произошло недоразумение…

Ящик М, раздел В, Владимир. На конверте обратный адрес.

Тётушка Дирмедь?!

Всё ещё с восторгом таращась на письмо (надо же, первая за шесть лет знакомая фамилия), я медленно понимаю, что улыбаться тому, кто стоит за окном, не получится. Голову лучше вообще не поднимать.

— Возьмите.

— Маменька? — хмыкает он. — А… больше нет?

Я медленно перебираю стопку «В-Л», затем весь раздел снова.

— Нет, извините…

— Айвор Калинкинс, — басит в окошко очередной пехотинец.

— Конечно, написали, забирайте скорее.

В окошке навстречу конверту появляется трёхпалая рука. Мутация? Нет, вот следы шрамов. Всего лишь травма. Везунчик.

Меня зовут Сара Кергелен. Мне восемьдесят девять лет. Один из классических русских романов начинался точно так же[19]. Мне запомнилось, и тогда я ещё подумала — если буду когда писать мемуары…

Русскую классику я не перечитывала с того времени, как дописала диссертацию, так что, разумеется, ни автора, ни произведение назвать не могу. Даже не просите.

Диссертация моя была посвящена бируфальным, то есть гибридным, двукоренным языкам, одним из корней которых является русский. Моя родная планета — Горнвальд — говорит на германо-русской бируфали. На Тару я приехала изучать русско-гэльскую бируфаль. Это было шестьдесят лет назад.

…Песчаная дорожка между зелёных склонов сухо шепчет под босыми ногами. С океана тянет прохладой, но земля, разогретая солнцем за лето, не поддаётся и обжигает тонкую кожу на сгибах пальцев. Пяткам-то хоть бы что. Но недели через две песок остынет окончательно. Тогда хочешь, не хочешь, а придётся обуваться…

Каждая бируфаль создаёт кроме общей переплетённой языковой области, несколько специфических зон применения. Обычно заметно разнятся инструментальный язык и язык неформального общения, так что мастер-сантехник на Горнвальде, требующий от ученика «подать ему этот проклятый патрубок и чёртов ключ на восемнадцать», произнесёт существительные и глаголы по-немецки, местоимения, союзы и числительные — на горнвалдире, а прилагательными послужат русские инвективы[20]. Да, мои студенты в этот момент тоже начинали смеяться. Говорят, человек тогда хорошо знает свой предмет, когда может рассказывать его так, чтобы было смешно.

Русско-гэльская бируфаль выстроена хоть и по сходной схеме, но с иным раскладом: здесь решают проблемы почти по-русски, пишут стихи и объясняются в любви по-гэльски и виртуозно ругаются на тариене. Тариен — звучный, по-гэльски гортанный и раскатистый, по-русски лукавый и прихотливый, один из самых красивых языков, которые мне встречались. А я слышала многие.

…На крутом склоне мне пришлось повозиться. Вместо того, чтобы бодро сбежать по мягкому песочку на пляж, я медленно сползаю по ветхой лесенке, цепляясь рукой за корни сосен. Ну вот, я почти пришла. Ещё какие-то двести метров по камушкам…

Моя диссертация была рассмотрена Советом и принята как защищённая заочно. Вернуться на Горнвальд мне не пришлось. Более того, я вообще никуда не уехала с Тары. Я родила Дэну шестерых. Из моих детей только Джереми, кажется, ещё жив. Всего десять лет назад у меня было сорок три внука и внучки.

…Он снова был здесь. И не один. С ним рядом плыла молоденькая самочка, на чьей чёрной лаковой спине виднелись глубокие гноящиеся язвы. Кэлпи[21] прошёл впритирку к камню, в трёх дюймах от моей босой ноги, вернулся и подтолкнул дичившуюся самочку поближе. Я достала из сумки аэрозоль и осторожно наклонилась к воде…

Ужасно жестоко — ставить людей перед необходимостью разрушать самим всё то, что строили и они, и их родители, и родители их родителей. Мутаген, распылённый над заселёнными областями, легко разлагается под воздействием температур более ста по Цельсию. Мы сами сожгли всё, до чего дотянулись. Мы были обязаны это сделать. Планета не виновата в наших проблемах.

На этой же стороне океана в момент нападения было только несколько исследовательских станций. Энергопотребления чуть, ночного освещения так и вообще не было, так что, как сказали впоследствии военные, людей на этом берегу враг просто не отследил. Теперь большинство тариенов живут здесь. На той стороне остались одни реестровые служащие: сумрачные друиды с баллонами дезактиватора, упрямые реставраторы, высаживающие на обгорелых холмах чистые семена, нахальные медички, чьи вырезанные яичники хранятся в полной безопасности в криокамерах лунной базы…

Если верить моему знакомому друиду, через два-три поколения Тара перестанет представлять опасность для человека.

Основной и пока не разрешимой проблемой стало состояние океана. Выжечь мутаген, растворившийся в воде, невозможно. Разложить его органическим или каталитическим способом пока не получается.

…Самочка пугливо шарахнулась, когда тень моей руки прошла возле неё по воде. Но старший кэлпи сердито подтолкнул её носом.

Я медленно насвистывала ритм «мы друзья», затем материнское «дыши, малыш», и самочка расслабилась. Кэлпи подтолкнул её к камню и прижал так, что спинка высунулась наружу — я быстро залила язвы дезактиватором. Самочка закричала и вырвалась, хлестнув товарища по морде хвостом. Он зарычал ей вслед, но сам остался.

Я удивлённо посмотрела девочке вслед.

Так она его дочка! «В следующий раз отшлёпаю» — да ещё в педагогическом залоге — не говорят молоденькой подружке. Ай да кэлпи!

На Таре достаточно млекопитающих-аборигенов, чтобы разведчики запретили ввоз земных зверей. Мы стараемся беречь Древний Народ, не допустить того, что сделали наши предки на Земле со многими животными. И каждый новый открытый вид в радость. Хотя, надо сказать, хищный дельфиноид кэлпи — довольно-таки неприятная компания для беспечных купальщиков и крайне вредоносный тип с точки зрения рыбаков. Зато более чем любопытный — для ксенозоологов. И для немногочисленных на планете филологов — тоже.

Я занималась анализом языка дельфиноидов последние двенадцать лет: мы добились запрета на промысел в местах их игрищ, разработали подводные свистки-примирялки, с которыми люди могли спокойно купаться рядом с ши. И было очень… важно, да, важно видеть, как мои собственные внуки используют мои наработки в своих исследованиях.

Костя и Гэллан проходили у меня курс речи кэлпи после института. Они оба океанисты. Я хорошо помню Гэллана, потому что Алёнка ждала мальчика Руслана и девочку Таню, а родила двух мальчишек. Гэллан — это, собственно, несбывшаяся Таня. Мы редко придумываем новые имена: двух традиций довольно, но тут как-то уж очень удачно сложилось… А Костя мой внук не через Алёну, а через Дава. Подружились они, кажется, уже на первом курсе.

И вот они приехали ко мне в гости с огромным панорамным проектором и мешком записей. Они проплавали месяц с семьёй кэлпи, ели сырую рыбу, вместе отбивались от гигантского моллюска, слушали песню тёплого течения и подсвистывали в хоре.

Огромный материал. Совершенно непохожий на оркнейские исследования земных дельфинов. Ши — другие. Они старше, и похоже на то, что намного разумнее. И они помнят… кого-то. В общем, это была революционная работа. За неделю просмотрев самые интересные материалы, мы устроили большущий праздник. Я плясала, как молоденькая, и, признаться, не помню, когда и где заснула.

Наутро мы узнали, что наших семей больше нет. Всего Шинейда больше нет.

Старый кэлпи шутливо хватает меня за ноги. Мы с ним давнишние друзья. В то время, когда все транспорты перевозили уцелевших, едва живых от отравления и страха, в Гибрисайл и на Яблочный берег, а мы, как сумасшедшие, готовили всё возможное для размещения эвакуированных, мало кто мог позволить себе прогуляться на берег. Я пришла сюда отдышаться спустя три недели на трясущихся намного сильнее, чем теперь — старушечьи, — ногах и увидела в заливчике полулежащим на камнях умирающего дельфиноида. В пасти у него сидела огромная киста. Он не мог ни ловить рыбу, ни глотать. Он сказал, что ждал помощи более недели. Больше они всё равно считать не умеют. Семь особей — максимальный размер стаи, дальше начинается «ужасно много». Я, как могла, поспешила домой и разбудила Костю, который только час как пришёл с двойной смены. Операция прошла без осложнений — и без наркоза. Дельфиноид мужественно держал раскрытой пасть, которой в один удар мог перерубить внуку руки, и даже не пикнул. Костя сказал, что больше всего кэлпи была нужна дезактивация. Что-то в их организме накапливает это вещество.

Те из моих потомков, кто пережил нападение, почти все не здесь. Больше половины ушли служить в Вооружённые силы, часть разъехалась по другим планетам. Одна девочка вышла замуж за матроса с транзитного корабля и, по слухам, живёт аж на самой Айле. Трое получили патринеацию на Горнвальд по моим документам. Я очень смеялась, когда узнала, что трое внуков — это средняя горнвальдская норма. На Таре мы жили иначе. Да и будем жить, я полагаю.

А старому кэлпи надеяться приходится только на мою помощь. Он приводит своих родичей лечиться, иногда просит о повторном курсе дезактивации сам.

Вообще-то в последние три года у нас после долгих споров разрешили эвтаназию по письменно выраженному желанию. Здесь слишком много стариков, вот в чём беда. И одно время, особенно поздней осенью, я начинала подумывать об этом.

Но перед кэлпи как-то неудобно.

P.S. Медиафильм Дж. Шеппард «Выживание нации» занял II место на Ежегодном бостонском Фестивале документального кино 2289 года.

Побаще, баще — красивее, лучше (на Урале, в Сибири, в Приморье).

Тороид (тор) — поверхность, получаемая вращением образующей окружности вокруг оси, лежащей в плоскости этой окружности. Чтобы понять, что имеется в виду, проще всего представить себе обычный бублик.

Брауни — подвид ши шотландского происхождения, что-то вроде домовых.

Аранское плетение — острова Аран расположены у севере-западного побережья Ирландии, при входе в залив Голуэй. Аранская одежда традиционно вяжется из довольно толстой светло-кремовой шерсти, которая называется «бонин», что на гэльском означает «молочно-белый». Узоры аранского плетения имеют традиционное символическое значение, в основном пожелания счастья, здоровья, богатства и так далее.

Тирнаног (Тир'на'ногт) — в ирландской мифологии — волшебный город, сотканный из лунного света.

Фрактал (от лат. fractus — дроблёный) — фигура, обладающая свойством самоподобия, то есть составленная из частей, каждая из которых подобна всей фигуре целиком.

«Гвозди бы делать из этих людей» — цитата из стихотворения Николая Тихонова.

БДГ — БДГ-фаза («быстрое движение глаз»), она же — фаза быстрого сна. Фаза, во время которой человек собственно и видит сны. За ночь эта фаза повторяется 4–5 раз.

Скарлетт О'Хара — героиня романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». Тара — название принадлежавшей ей хлопковой плантации.

Бикарас — в некоторых сибирских регионах так называется личинка насекомого, например ручейника, в переносном смысле — что-либо мелкое и причудливое.

«Мэйфлауэр» — корабль, в 1620 году перевезший в Америку первых переселенцев.

Ши — в ирландской мифологии — древний народ, или народ Холмов. В оригинале слово «Ши» существует в кельтском и ирландском языках в написании «sidhe». Обозначает это слово как сам холм, так и тех кто в холме живёт. В тариене используется для обозначения автохтонных млекопитающих.

Сассанах — пренебрежительное название англичан в ирландском, шотландском и уэльском языках (от «саксонец»).

Бык из Куальнге — «Похищение быка из Куальнге» — одна из центральных саг ирландского эпоса.

Целакант (латимерия) — доисторическая кистепёрая рыба, живое ископаемое. Считалась вымершей около 70 миллионов лет назад однако, в 1938 году был обнаружен живой экземпляр. Является самым близким к четвероногим видом рыб из ныне существующих.

Ингибитор (лат. inhebere — сдерживать) — вещество, замедляющее или предотвращающее течение химических реакций.

Синергин — стимулирующий витаминный комплекс.

«Меня зовут Максим Каммерер. Мне восемьдесят девять лет» — начало романа А и Б. Стругацких «Волны гасят ветер».

Инвектива — здесь — устойчивое оскорбительное выражение.

Кэлпи или эквиска — «водяной конь», в ирландской мифологии — водяной дух враждебный человеку. Почуяв присутствие людей, принимает обличье прекрасного купающегося коня.

Фирболги — в ирландской мифологии — кельтское племя, заселившее Ирландию около 800 г. до н. э.

Фоморы — в ирландской мифологии — «нижние демоны», хтонические существа, представлявшиеся как однорукие и одноглазые великаны. Фоморы были побеждены Племенами богини Дану в битве при Маг Туиред и навсегда изгнаны из Ирландии.