Странно теперь вспомнить, как я жила раньше, — на автопилоте.

Сорок с лишним часов в неделю я посвящала любимой работе, писала репортажи из уголовного суда для газеты «Палм-Бич пост». Еще сорок — разруливала пограничные конфликты сестры и двух братьев, не давая им перерасти в полномасштабную войну, занималась работой по дому, показывала детей врачам — педиатр, дантист, ортодонт, психиатр (стоит ли удивляться?).

Еще несколько часов в неделю уходило на ожидание, пока дети занимались музыкой, плюс разъезды с урока на урок.

Вечера я проводила, сортируя стираное белье на большом столе в гостиной.

Иногда случалось пообедать с кем-нибудь из друзей или с сестрой Стефани, которая жила через несколько домов от нас, на той же улице.

Еще по вечерам мы с мужем выходили на пару минут во двор поплескаться в бассейне, но и тут нас то и дело настигали разборки детей, не поделивших пульт от телевизора, или младший, шестилетний Уэсли, прибегал с какой-нибудь несусветной просьбой — например, разрешить ему порисовать на ложках.

— Ладно. Только на пластиковых. Не на серебряных!

Я считала, что мне в жизни везет.

Я была счастлива.

И, как всякий человек, считала, что счастья впереди еще много — школьные балы и выпускные, свадьбы и внуки, потом пенсия и два-три десятка лет неспешного угасания.

Но вот как-то поздним вечером летом 2009 года, раздеваясь перед сном, я поглядела на свою левую руку.

— Вот дерьмо! — взвизгнула я. И повернулась к Джону, своему мужу. — Ты только посмотри.

Я протянула ему руку вверх ладонью. Она была высохшей и бледной. Шишечки костей и линии сухожилий проступили сквозь кожу.

Я подняла правую руку. С ней все было нормально.

— Тебе надо сходить к врачу, — сказал Джон.

— Ладно.

Я была так поражена, что у меня не было слов. Казалось, что моя рука ни с того ни с сего умирает. Но беспокоило меня совсем другое. Единственная моя мысль была о том, как я вставлю в свое расписание еще и это!

Сначала я пошла к нашему семейному доктору, добрейшей женщине, которая пятью разными способами спросила, не болит ли у меня левая рука в области ладони или выше.

— Нет, — отвечала я.

— Ну, тогда туннельный синдром тут, видимо, ни при чем. Сходите-ка к неврологу.

Вот так началась моя годичная одиссея по кабинетам врачей. Попытки объяснить увядание моей конечности. Поиски ответа, отличного от того, который Джон, предпринявший собственные изыскания, нашел после первого же моего визита к неврологу: БАС.

Помню, я тогда спросила:

— Это еще что такое?

БАС, больше известный как болезнь Лу Герига, — это нервно-мышечное расстройство, при котором умирают сначала нервы, ведущие к мышцам, а потом и сами мышцы, причем болезнь все время прогрессирует, переходя с одной мышцы на другую. Почему — неизвестно. Как лечить — тоже. Избавления нет.

БАС означал, что смерть в моей левой ладони распространится на всю руку. А потом и на все тело. Я буду слабеть по частям, пока меня не настигнет полный паралич.

А затем, через три или пять лет с момента появления первых симптомов, я умру.

Нет, это же невозможно! Нет. Должно быть иное объяснение.

Может быть, виновата травма? Пару месяцев назад я упала, подъезжая на роликах к дому матери, и так сильно ударилась, что отпечаток бетона на левой ладони не проходил целый час.

А еще у меня грыжа межпозвонкового диска… но это вряд ли могло повлиять на руку.

Доктор Хосе Сунига, мой первый невролог, предположил, что у меня болезнь Хираяма — таинственное расстройство, связанное с нарушением мышечных функций. Ее описание полностью соответствовало моим симптомам, за исключением одного обстоятельства: болезнь настигала в основном японцев.

— А вы ведь не японка, — заметил доктор Сунига.

«Ну, японскую болезнь я как-нибудь переживу», — подумала я. И тут же отправилась покупать суши. Отвергнув калифорнийские роллы как слишком банальные, я выбрала роллы с угрем.

Это была не болезнь Хираяма.

Один специалист по БАС, доктор Рэм Айар, предположил мультифокальную нейропатию — прогрессирующее мышечное расстройство, часто начинающееся с рук. В отличие от БАС, для МФН существовал тест. Он стоил три тысячи долларов. Методом проб и ошибок я выяснила, что моя медицинская страховка не покроет этот расход. И это огорчило и расстроило меня даже больше, чем то, что показал тест: мультифокальная нейропатия — результат отрицательный.

За полгода я побывала у четырех специалистов. В поисках наследственной причины съездила на Кипр.

Когда ничего не прояснилось, я перестала обследоваться. И вошла в период отрицания. Знаете, когда назло всем говоришь, что небо зеленое. В общем, я была так слепа и тупа, что стыдно вспомнить.

Когда весной 2010-го я занялась бикрам-йогой, одна знакомая сфотографировала меня во всех двадцати шести асанах на тот маловероятный случай, если я не смогу продолжать.

В ноябре того же года, когда мы с моими родителями отмечали пятидесятую годовщину их свадьбы, Джон в первый раз нарезал мне ростбиф в тарелке. Ела я великолепно, но вот танго вилки и ножа мне больше не давалось.

Когда мне стало слишком тяжело носить на работу кейс, я перешла на сумку с колесиками. «Хочешь походить на адвоката, да?» — спросил меня один коллега.

Я промолчала.

В январе 2011 года, когда я чистила в ванной зубы, заметила, что у меня дрожит язык. И как я ни силилась, но сдержать это дрожание не смогла.

Несколько недель спустя, когда мы с Джоном обедали у моей сестры Стефани, я заметила, как у той округлились глаза. Джон кормил меня, вилкой кладя еду прямо мне в рот. Постойте, когда же это успело войти у нас в привычку?

— Прекрати, Джон! — рявкнула я. — Сама справлюсь.

На десерт Стеф подала пирог с арахисовым маслом. Мой язык отказался мне служить.

— Убить меня задумала, да? — пошутила я, оставив попытки сдвинуть с места липкий комок у меня на языке.

Я отказывалась признать неизбежное. По крайней мере, сознательно.

Но мы, люди, существа бессознательные. Я купила книгу «Буддизм для чайников» и стала вникать в основы учения дзен, чтобы успокоить разум.

Однажды со своей лучшей подругой Нэнси и нашими мужьями мы отправились на выходные в Новый Орлеан. Это было сразу после Марди-Гра 2011. Настолько сразу, что с улиц еще не успели убрать праздничные гирлянды, растяжки и мусор.

Нэнси хотела осмотреть районы, особенно пострадавшие от урагана «Катрина». Я отказалась, больше интересуясь развлечениями. Как-то поздно вечером мы с Джоном оказались на Бурбон-стрит, напротив стрип-клуба.

Вообще-то, стриптиз не в моем вкусе. До того я всего дважды бывала в таких заведениях, и оба раза по работе.

В первый раз клиент подал в суд на стриптизершу за то, что она во время выступления заехала ему прямо в лицо здоровенным каблуком своей сценической туфли. У мужчины был зафиксирован перелом глазницы и отслоение сетчатки.

Правда.

Во второй раз я писала статью о человеке, пропавшем без вести, а его родственница работала в стрип-клубе под названием «Котенок». Когда я вошла, она как раз так и сяк демонстрировала две сотни фунтов своего тела на сцене. Ее груди напоминали сцепившихся борцов-двойняшек.

— Давай зайдем! — сказала я Джону, когда мы стояли на Бурбон-стрит. — Расслабимся как следует.

Народу внутри было полно. Мы, наверно, производили впечатление людей, которые любят сорить деньгами, потому что вышибала усадил нас за столик прямо у сцены.

В шоу участвовали три женщины — голые, не считая четырехдюймовых плиссированных школьных юбчонок, — и замызганный матрас.

Одна из женщин недавно рожала, у нее было упругое тело, только живот висел, весь исполосованный растяжками. Похоже, у нее только что пришло молоко. И она все пыталась соблазнить кого-нибудь из нас сунуть ей купюру между грудями.

— Давай, детка! Расслабься! — сказала она мне.

— Я сейчас заплáчу, — сказала я Джону. — Дай ей немного на ребенка, и пошли.

Мы отыскали местечко почище — с огромной сценой и клубными стульями. И сели далеко-о-о от сцены.

Женщины танцевали на шестах. Они скользили по ним туда и сюда, делали шпагат, оборачивались вокруг, поднимались вверх, боком и спускались головой вниз. Застывали в позе скачущего оленя. В общем, развлечений было в изобилии, но я смотрела только на их руки.

Хваткие.

Цепкие.

Сильные.

Я поглядела на свою бесполезную левую, зная, что мне уже никогда ничего так не схватить. Мои танцы на шесте закончились, не успев начаться.

Утром, завтракая с Нэнси, я поделилась с ней плохой новостью с Бурбон-стрит:

— Представляешь, какой ужас, шерстяные гетры опять входят в моду!

Мы посмеялись, и моя рука была забыта.

Мы с Нэнси всегда смеемся, когда мы вместе.

Но когда мы в аэропорту обнялись на прощание, я увидела в глазах Нэнси правду. Тревогу. Печаль. Она знала, что у меня БАС. И я тоже.

Я начала плакать, прямо там, в аэропорту Нового Орлеана.

— Не плачь, — сказала Нэнси. — Пожалуйста, не плачь.

И она начала смешно копировать восьмидесятилетнего водителя нашего автобуса-шаттла, который минут десять говорил по мобильному, а потом вдруг воскликнул:

— Погоди-ка, да ведь ты мой кузен, Вилли!

Мы посмеялись и расстались, вытирая глаза.

Вернувшись домой, я впала в депрессию.

Больше года я удерживалась от слез. Я верила, что сумею выздороветь, несмотря на усиливавшуюся слабость. Я с головой ушла в заботы о детях, муже, друзьях.

В ту весну я начала делать то, против чего сама себя предостерегала. Вместо того чтобы жить настоящим, я стала бояться будущего с БАС.

Я думала о том, как это будет, когда я не смогу ходить и есть. Не смогу обнять моих детей и сказать им, что я люблю их. Я погружусь в паралич, мое тело полностью потеряет способность двигаться, а мозг будет продолжать жить. Каждую новую утрату я буду осознавать и переживать. А потом я умру, когда мои дети еще такие маленькие.

Я начала жить в этом будущем. Садясь за стол, я каждый раз думала о том, каково это — разучиться жевать. Ночами я лежала без сна и, глядя в потолок, думала: «Настанет день, Сьюзен, когда это будет все, что ты сможешь видеть. И он настанет скоро».

Больше всего я боялась совсем не смерти. А полной зависимости от других. Боялась стать обузой для семьи и тех, кого я люблю.

Однажды я поделилась с одной хорошей знакомой, блестящим юристом, своими страхами о том, что у меня, кажется, БАС.

— О, это хуже, чем смертный приговор, — отрезала она.

Больше я с ней не разговаривала.

Долгое время я вообще ни с кем не разговаривала о своей болезни, так как тоже была уверена, что БАС — это хуже, чем смерть.

«Надо с этим кончать, — стала думать я. — С достоинством, на своих условиях».

Я думала о самоубийстве не реже, чем видела бабочек. Мысль впархивала в мой мозг, и я изучала ее, удивляясь ее симметрии. А потом она ускользала, и я опять забывала о ней, потому что такие мысли преходящи.

Но однажды мысль вернулась назавтра и еще раз назавтра. Потому что мой разум стал садом. Ухоженным, культурным, но не защищенным по периметру. Идеальное место для бабочек.

Я стала раздумывать, не нанять ли мне киллера. Чтобы войти в темный переулок на другом конце города и быть там «убитой». Я не раз сидела в суде с наемными убийцами. И я идеально подходила для предумышленного убийства — самой себя.

Но немного погодя я отбросила эту мысль. Дурацкая идея. Грязная. Ужас.

Я попросила о помощи друзей. Потом подумала, что ведь тогда они сами попадут под арест. И я изменила просьбу: «Пожалуйста, приходите ко мне почитать, когда я больше не смогу двигаться».

Бабочка вернулась, столь же обворожительная, как и раньше.

Я заказала две книги о самоубийстве, выбрав их из дюжин, представленных на «Амазоне». И глубоко задумалась над своей верой в то, что люди должны иметь право и возможность выбрать, когда им умереть.

Я нашла одну швейцарскую организацию под названием «Дигнитас», где смертельно больные люди умирали по собственному желанию — мгновенно, безболезненно, легально.

Идеально.

Потом я прочла следующее: «Для того чтобы получить услугу по самоубийству с сопровождением, нужно… обладать минимальным уровнем физической подвижности (достаточным для того, чтобы самому принять смертельную дозу лекарства)».

Я с моим диагнозом скоро не смогу даже поднять стакан, не говоря уже о том, чтобы выпить его смертельное составляющее. Пищевод ведь тоже состоит из мышц. И они умирают.

Я не стала записываться в «Дигнитас».

И книги соответствующие читать тоже не стала.

Знаете таких людей, которые способны часами говорить о каждой своей болячке? Кто не может чихнуть, чтобы не пожаловаться?

Так вот, я не из таких.

Я держала рот на замке. Продолжала работать. Растить детей. Жить. Даже Джон не знал моих мыслей. Пока однажды, в поисках марок, не наткнулся на те книжки в ящике моего стола.

— Я их просматривала, — правдиво ответила я ему. — Я думала об этом. Но план у меня так и не сложился.

— Пожалуйста, Сьюзен…

— Я не буду. Я никогда не смогу поступить так с тобой. — Я сделала паузу. — Я никогда не смогу поступить так с нашими детьми.

Не думаю, чтобы моя смерть могла уничтожить нашу семью. Но то, как я умру, вполне может повлиять на их способность жить с удовольствием. С радостью.

Мое самоубийство покажет моим детям, что я слабая.

А на самом деле я сильная.

Больница.

Ах как я люблю это слово.

Сразу вспоминаешь добрую медсестру, кровать, леденец на палочке, и как в школе отпускали с уроков домой, и что можно было сидеть и смотреть вместе с мамой сериалы.

Но больница доктора Вермы была многопрофильной комплексной БАС-клиникой Университета Майами, и располагалась она в Реабилитационном центре Святой Екатерины в Северном Майами-Бич. Уже одно название сразу должно было меня насторожить.

Мы с Джоном приехали туда к часу дня. Три часа спустя после моей встречи с доктором. Через два часа после того, как я узнала свой диагноз. Через час после того, как я поклялась прожить этот год с радостью, пока Джон поглощал свой воппер.

Клиника напоминала крупный медицинский офис. Большая комната ожидания со стойкой регистратуры, дверями и медицинскими журналами. Пациенты выглядели вполне нормально. Не первой молодости мужчина с женой. Не первой молодости женщина с глубоко беременной дочерью. Мы поболтали с ней о ее будущем ребенке.

Она спросила, есть ли у нас дети.

В первый раз я увидела, как у Джона на глаза навернулись слезы.

Потом двери открылись, и медперсонал принялся за дело. Казалось, все очень спешат, включая женщину по имени Джинна — «специалиста по уходу». Доктор по уходу, как мне скоро предстояло узнать, была тут кем-то вроде авиадиспетчера, отвечала за регулировку движения.

Она провела нас в смотровую. Туда же вошла врач-физиотерапевт, миниатюрная женщина в туфлях без каблука и в такой штуковине вокруг пояса, которая сильно напоминала упряжь, как будто она собралась спуститься на веревке со скалы.

Физиотерапевт бодро прострекотала первый вопрос:

— Когда вам поставили диагноз?

— Сегодня.

— О!

Она проверила силу моих мышц.

— Хорошо, — сказала она. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно.

— Вам понадобится физиотерапия для поддержания сил. Когда появились первые симптомы?

— Два года назад.

— Прекрасно! До встречи!

Следом вошла пульмонолог, которая заставила меня дуть.

— Очень хорошо! — объявила она. — Дышите вы прекрасно! Мы будем наблюдать за вашим состоянием, когда у вас начнут слабеть мышцы горла и язык.

Полчаса — бамс! — и она ушла, так же как физиотерапевт до нее. Мы с Джоном переглянулись. Мы оторопели и совершенно не понимали, что происходит.

Снова — бамс! — и точно по расписанию в кабинет вошла специалист по речи.

«А, я поняла, — подумала я. — Это осмотр на скорость. А доктор по уходу — надзиратель, ей положено следить, чтобы врачи не выбивались из графика. Господи, — удивилась я про себя, — сколько же на свете людей с такой болезнью?»

— С меня хватит, — сказала я вслух. — Я пошла.

— Но у вас еще намечены встречи! — запротестовала доктор по уходу.

— Не сегодня.

Она рассказала мне про пациента, которому диагноз БАС поставили тридцать лет назад и который еще играет в гольф, а ему уже семьдесят.

— При той скорости, с которой прогрессирует ваше заболевание, вы тоже можете так кончить, — добавила она. — Может быть. Мы просто не знаем.

Может быть, у меня впереди еще годы жизни. Может быть. Но не потому, что я буду посещать эту клинику. Это же не лечение, а осмотр на зооферме какой-то! «От БАС нет лекарства!» — вопил мой мозг. Все, что они могут, — это измерять скорость моего сползания к смерти.

— До скорой встречи! — сказала доктор по уходу с дружеской улыбкой.

«Ну уж нет», — подумала я, когда мы с Джоном выходили за дверь.

Позже я найду собственного психолога и физиотерапевта. Но в клинику доктора Вермы больше не приду.

Пробыв официальным пациентом БАС-клиники всего один день, я твердо поняла, какой подход к моей болезни мне не нравится.

Что вы делаете, когда вам не хочется заглядывать в себя?

Вы смотрите по сторонам. А точнее, в моем случае, вверх.

Я всегда любила небо. Для меня оно всегда было чем-то большим, нежели перманентный потолок. Каждый день я смотрю на его великолепие — на лавандовый закат или серебристый восход луны, на комету, пролетающую мимо в предвестии чего-то, на облака, точно сошедшие с обложки альбома с музыкой госпел.

В 2005-м, после урагана «Вильма», в Южной Флориде несколько дней не было электричества. «Палм-Бич пост» направляла своих репортеров за новостями о нехватке топлива, о визите президента и о больницах, работающих на аварийных генераторах.

А я попросилась написать о звездах, которые стали видны, после того как города погрузились в темноту. И была в восторге, когда редактор решил, что это важно — показать людям позитивную сторону ситуации.

И я написала статью под названием «Энергия Вселенной: Еженощное световое шоу», которая начиналась так:

После той поездки мне не сразу удалось заново втолковать Уэсли, что, вообще-то, люди не купаются в одежде. Хотя на то, чтобы научить его купаться в одних плавках, времени потребовалось куда больше.

Полагаю, здесь нужно кое-что объяснить.

Уэсли — мой третий ребенок. Я родила его в тридцать шесть, зная, что больше рожать не буду. И все же, когда доктор, делавший мне кесарево, предложил заодно перевязать маточные трубы, я отказалась, не желая считать этот период моей жизни официально законченным.

Все его младенчество, включая бессонные ночи, я испытывала такой восторг, на который способна лишь опытная мать. Уэсли любил руки, и мне это нравилось. Если он засыпал у моей груди, я могла смотреть на него часами. «Запомни это мгновение!» — снова и снова твердила я себе.

Он мало ползал в отличие от Марины и Обри, зато рано начал говорить. Когда ему исполнился год, он уже говорил предложениями, например: «Давай сегодня пойдем смотреть гиппопотама».

— Да он гений! — изумлялся Джон.

Как мы поняли позже, он просто имитировал звуки. Он не понимал, что говорит, и не отдавал себе отчета в том, что вообще пользуется словами.

Проблемы с поведением начались, когда ему было три. Он без конца хлопал дверями. То и дело играл с выключателями. Не обращал внимания на то, что говорил ему Джон или я. Складывалось впечатление, что он нас просто не слышит, так что я раз или два даже стучала ложкой по кастрюле за его спиной. Он неизменно подскакивал на грохот.

Ситуация стала критической под Рождество, когда мы решили свозить детей в фэнси-молл к Санте. Там всюду были огни, елки, огромные снежинки покачивались под потолком на ниточках, сотни детишек и покупателей, по меньшей мере два хора состязались в исполнении рождественских гимнов… и среди всего этого буйствовал Уэсли.

К Санте была длинная-предлинная очередь, а он не мог стоять смирно и все время визжал. Мы с Джоном по очереди водили его гулять, заходили с ним в разные магазины. Бесполезно. Уэсли попробовал залезть в фонтан.

Потеряв терпение, мы бросили все и поволокли детей обратно в наш мини-вэн, так что теперь уже завыли все трое. Я уже курила тогда, но всего по две-три сигареты в день и никогда в присутствии детей. Но после часа такого поведения Уэсли мне оставалось только закурить.

— Мама, что ты делаешь? — завопила восьмилетняя Марина, высунувшись из мини-вэна и увидев меня с сигаретой в зубах.

Пшшш!

— Мама! Нельзя бросать мусор! — взвизгнула она.

Я подобрала окурок и швырнула его в фургон, прямо на пол. Уэсли так вопил и брыкался, что я села у его ног и стала его успокаивать.

На полпути к следующему моллу, где народу было поменьше, мы почувствовали запах дыма. В машине, принадлежавшей компании Джона, тлел коврик.

Бешено скрипя тормозами, мы ворвались на парковку Палм-Бич-молла: я тушила дымящийся ковер; Джон яростно чертыхался; Марина огрызалась на потерянного Обри: «Никакого Санты нет, дурак!»; Уэсли бесновался.

Через полупустой молл мы поволокли детишек к «Стране чудес» Санты. Очереди не было, но Санта собирался на обед. Эльф хотел нас остановить, но Санта, едва взглянув на нашу семейку, сразу сказал:

— Нет-нет. Этих я приму.

Одной рукой мы с Джоном вытолкнули Обри вперед, остальными тремя пытаясь сдержать Уэсли. Обри было тогда пять лет, он был застенчивый и слегка картавил. Встав как вкопанный, он обратил на Джона растерянный взор и спросил:

— Папа, а почему Санта койичневый?

«Койичневый» Санта улыбнулся. Духа Рождества в нем было больше, чем в нас троих, вместе взятых.

После тех праздников (превратившихся в серию катастроф) я настояла на том, что Уэсли нужно обследовать. Помню слова психолога:

— Он смотрит на вас. Это хороший признак. — И свою мысленную реакцию: «О черт!»

Неделю спустя психолог снова пригласила нас к себе в офис. Когда я вошла, верхний свет не горел, а рядом с диваном стояла коробка с салфетками «Клинекс».

— Я думаю, что у Уэсли синдром Аспергера, — сказала врач.

Мне это ни о чем не говорило.

— Что это такое?

— Это форма аутизма.

Обливаясь слезами, я протянула руку за салфеткой. Тот день был и навсегда останется самым черным в моей жизни. До сих пор я не могу даже проезжать мимо здания, где Уэсли поставили диагноз.

Два года спустя Уэсли добился впечатляющих успехов. Я долго планировала, собирала разные документы, провела немало бессонных ночей и сделала кучу звонков, но все же нашла для Уэсли в местной начальной школе Мидоу-Парк группу, специализирующуюся на занятиях с детьми по программе додетсадовской подготовки. Учителя там сотворили чудо, они сняли многие отклонения в поведении Уэсли и нацелили его на учебу.

Там же в 2009 году он пошел в обычный детский сад. Родительское собрание проходило в помещении школьной библиотеки примерно через месяц после того, как я заметила, что у меня высохла рука, и за неделю до того, как я впервые услышала эти три буквы: БАС.

Пока воспитатели говорили, детишки тихонько рисовали каждый рядом со своим родителем. Один ребенок даже, кажется, что-то писал. И только Уэсли носился по библиотеке, сбрасывал с полок книги и подначивал одного маленького мальчика погоняться за ним.

У меня задрожала ножная мышца. Я сидела, положив ногу на ногу, и видела, как у меня дергается икра — один из первичных симптомов БАС. Автор «Нью-Йорк таймс» Дадли Макклендин, который умер от БАС, очень красиво описал этот симптом: «…как будто бабочки машут крылышками под кожей».

Я напрягла мышцы, чтобы сдержать дрожь. Но стоило мне расслабиться, как бабочки вернулись.

— Мам! — громко закричал Уэсли. Он всегда кричит. — Мам! Мам!

Я улыбнулась. Да, Уэсли скидывал книги с полок во время родительского собрания в детском саду. Но зато он звал другого ребенка поиграть. Да, пусть не в то время и не в том месте, но Уэсли просил. Тогда я так радовалась за Уэсли, была полна такого оптимизма, что ничто на свете, даже моя дергающаяся икра, не могло испортить мне настроение.

— Это у тебя гугловская дрожь, — сказал в тот вечер Джон. — Начиталась симптомов БАС в Интернете, вот они у тебя и появились.

«Все будет хорошо, — думала я тем временем. — С Уэсли все будет хорошо».

В августе 2010 года мы взяли в семью собаку. Конечно, такая обуза была мне в тот момент не нужна. Мои проблемы с мышцами обострялись, я еще работала и воспитывала троих непоседливых детей.

Но Обри и Марина постоянно ворчали, что у них нет собаки. Ни собаки, ни кабельного — в таком порядке. Ужас!

— Это же просто ненормально, мама, — жаловалась Марина.

— У меня есть рыбка, мама, — добавлял Обри со вздохом. — Но это же не настоящий питомец.

И Уэсли, бедняжка Уэсли. Его поведение стало лучше, но малыш оставался далеким и изолированным, как прежде. Он болтал без умолку, но говорить с ним было невозможно. Он мог без конца смотреть своих любимых «Фантазеров», но редко выражал эмоции, любовь или привязанности к кому-либо, кроме своего маленького мягкого Пятачка.

Обнимать его было все равно что обнимать дерево.

— Вы должны найти ключ к его внутреннему миру, — сказала мне врач, которая ставила диагноз.

Мы живем рядом с небольшим зоопарком. Уэсли никуда так не любил ходить, как туда. Животные ведь не требовали, чтобы он смотрел им в глаза, и не помыкали им поминутно. Людей он изображал в виде палочек с круглой головой, но уже в год отлично рисовал дельфинов, собак и медведей. Я знала, что с животными ему комфортно.

Собака, сказала я себе, будет ему подарком.

Я не призналась самой себе в том, что мне необходимо на что-то переключаться. И что мне нужно внимание животного. Я просто думала: «Чем больше любви будут получать дети, и особенно Уэсли, тем лучше».

Вот так у нас появился лучший друг человека.

Прошло десять лет с тех пор, как умерла моя собака, пятидесятифунтовая ротвейлериха по кличке Альва, которую мы с Нэнси нашли на улице, когда учились в школе. От бродячей жизни у Альвы осталось немало заскоков. Она ела все, включая мусор, обувь и фломастеры, и регулярно оставляла дымящиеся кучки испражнений на одном и том же квадратном футе ковра в нашем доме.

У нее был рак, так что ей пришлось ампутировать лапу. В жизни не видела трехногого инвалида счастливее нашей Альвы!

Но в моем теперешнем состоянии делать ставку на уличного найденыша вроде Альвы не годилось. А щенки — они ведь как малые дети, так? Нет, этим я больше не занимаюсь.

Так начались наши поиски собаки, которой нужен дом и которая знает, как себя в нем вести. Настоящего питомца для Марины и Обри. Друга для Уэсли.

Утешителя для страждущей матери.

Так где ее найти, такую собаку? Такую, чтобы принесла тепло в жизнь моего мальчика?

В самом холодном месте на свете — в тюрьме.

Как-то утром я смотрела информацию по одному убийце на сайте Управления исправительных учреждений во Флориде. Да, я часто это делала. Это входило в мою работу судебного репортера. Рядом с объявлениями «Разыскиваются», фотороботами и снимками полицейских в форме для разгона демонстраций оказался ярлычок «Хочешь взять меня домой?» с фотографиями собак — выпускников воспитательной программы при тюрьмах Флориды.

Собаки, набранные по местным приютам, восемь недель жили в тюрьме с тренерами-заключенными. Их учили стоять, лежать, ходить на поводке, не входить и не выходить из помещения без особой команды. Их приучали есть из миски, справлять нужду в ящик и делали им все необходимые прививки.

Короче, они были… то, что надо!

Не прошло и пяти минут, а я уже говорила по телефону с Сэнди Кристи, заведующей воспитанием собак в тюрьме.

Мисс Кристи рекомендовала мне одну собаку, которая сейчас как раз проходила курс тренировки. Грейси весила шестьдесят фунтов, зато была восприимчивой, послушной и хорошо реагировала на команды.

— В своей группе она звезда, — добавила мисс Кристи.

Нам прислали фотографии: Грейси сидит, лежит, стоит, высунув язык. Она оказалась белой, мускулистой, с розовым носом и золотистыми глазами. Да, в такую мудрено было не влюбиться.

Но Грейси жила в пятистах милях от нас, в тюрьме неподалеку от Уайт-Сити.

Я еще раз посмотрела на фото Грейси. Представила, как будут толпиться возле нее дети. Представила, как она будет грызть мои туфли от Феррагамо. Как будет плавать в бассейне, а потом плюхнется на мой диван от Итана Аллена. Представила, как она будет спать по ночам рядом с детьми и красть их шоколадки. Представила, как она будет ходить следом за малышом Уэсли, когда он в очередной раз уединится.

Я поговорила с отцом. Он уже и так осуществлял каждодневную доставку детей в школу и из школы и ввел немало бытовых усовершенствований в нашем доме. Возьмет ли он на себя еще и собаку?

— Думаю, это отличная мысль, Сьюзен, — сказала папа. — Я поеду с тобой забирать ее.

Джон был темной лошадкой: то резко против собаки — «Это уже чересчур, Сьюзен», то вдруг пускал слюни, рассказывая о хорошеньком маленьком бульдожке, которого он видел в приюте.

— Мы что, спятили? — спросила я его. — Принять в дом, не видя в глаза, какую-то псину, выросшую за пятьсот миль отсюда?

— Не забудь, — ответил он, — тебя ведь тоже удочерили, в глаза не видя.

Тысяча миль пути в тюрьму и обратно позади, Марина и Обри выскакивают из дверей встречать собаку.

— Грейси! Грейси! — вопят они.

Уэсли прятался, не хотел выходить. Но едва собака оказалась в доме, он тоже присоединился к хороводу детского восторга вокруг нее. Грейси, бедняжка, написала на ковер.

Ничего.

Так вот, Уэсли никогда не подойдет и не обнимет ни с того ни с сего человека. Никогда. Но в тот вечер он залез вместе с Грейси в ее конуру, сел рядом с ней, стал ее гладить (временами его поглаживания больше походили на тумаки), разговаривать с ней.

А Грейси знай себе лупила хвостом.

— Посмотри, мам, у нее зубы острые! — сказал Уэсли, раздвигая ей верхнюю и нижнюю губу.

Грейси лизнула его в щеку.

— Можно я буду с ней спать? — спросил Уэсли.

Вот так, без усилий, Грейси стала членом нашей семьи. Любителем гоняться за ящерицами. Экспертом по рытью (мы шутили, что этому ее, наверное, научили в тюрьме заключенные). Той, кого мои дети первой приветствуют поутру и последней целуют на ночь.

В считаные дни Уэсли и Грейси стали неразлучны. Стоило Грейси повернуться на спину, намекая, что пора почесать живот, Уэсли тут же доставлял ей это удовольствие.

Он больше не мыл руки после французских тостов — Грейси слизывала сироп с его пальцев.

Он читал ей книжки с картинками, наряжал ее на Хеллоуин (в костюм утки) и хотел, чтобы она присутствовала в ванной при его купании.

Уэсли любил, когда она лизала ему лицо, и норовил подставить под ее язык губы.

— Фу-у, — морщилась я.

И все равно это было чудо, ведь обычно Уэсли избегал любых физических контактов.

Раньше я всегда пела детям колыбельную на ночь. Пела тихонько, почти мурлыкала, пока не угомонится Уэсли.

Джон чуть не плачет, вспоминая об этом сейчас. Он сказал, что много лет каждую ночь стоял под дверью комнаты Уэсли и слушал, как я пою. Это была одна из его немногих просьб ко мне: чтобы я записала, как я пою ту песню, пока мой голос не пропал.

Грейс заменила мою колыбельную.

— Иди, Уэсли, ложись, — говорила я ему. — Лежи тихонько и молчи.

— Тогда придет Грейси?

— Да.

И он запрыгивал в кровать, натягивал одеяло с мультяшным паровозиком Томасом и, блестя в свете ночника глазами, ждал.

Пока я могла ходить, я приводила Грейси сама. Смотрела, как она заскакивает на его кровать, лижет его в последний раз в лицо, сворачивается рядом с ним калачиком — ближе, чем позволялось когда-либо мне, — и засыпает.

Если бы вы умирали, то что бы вы предприняли? Что захотели бы увидеть? Как провели бы оставшийся вам год?

Я знала, что хочу путешествовать. В путешествиях для меня всегда была магия, смысл существования. Так много счастливых мгновений моей жизни связано с разными местами, где мне довелось побывать.

Когда родились дети, я стала откладывать особые поездки, думая: «Сейчас мне некогда, вот станут дети постарше, работы будет поменьше…»

Болезнь устранила все препятствия. Ждать больше нечего. Мир открыт передо мной, и я могу ехать куда угодно.

Ку-да у-год-но.

Но куда? Чего я никогда не видела такого, от чего сердце мое, даже издалека, преисполнялось бы восторгом? Великую Китайскую стену? Тадж-Махал?

Или пустыню Атакама в Чили? Говорят, Атакама похожа на поверхность Луны. Астрономы нашли там фрагменты астероидов, содержащие те же аминокислоты, что и у людей.

Или сорваться в самое романтическое местечко, какое только можно себе вообразить — в Испанию, где над морем, на краю утеса, прилепился монастырь, превращенный в роскошный отель? И заниматься там любовью, пока можно, снова и снова переживая эти сладостные, бархатные трепетания плоти?

Собраться с мыслями мне помогла лучшая подруга, Нэнси Маасс Киналли. С нашей последней совместной поездки в Новый Орлеан, когда я впервые призналась себе, что больна, она неотступно пыталась спланировать для нас какое-нибудь экзотическое путешествие — приключение всей жизни.

Нэнси и я родились с разницей в две недели и выросли на расстоянии трех миль друг от друга. Встретились мы в возрасте одиннадцати лет в младшей средней школе Палм-Бич и сразу стали подругами. Вместе поступили в Университет Северной Каролины, вместе учились в аспирантуре Университета Флориды.

Нэнси всегда была настоящая мисс Фи Бета Каппа[2]. А я была мисс Выпить Как Бы.

Мы дополняли друг друга. Мы ладили в основном потому, что всегда смеялись над одними и теми же вещами и, когда надо, с легкостью могли друг друга заткнуть.

Мы обе любили путешествия и бывали за границей, в том числе в Венгрии и Перу. Мы поднялись на гору к Мачу-Пикчу в день летнего солнцестояния 1997 года и оказались в окружении ньюэйджеров из Калифорнии. («Это же, типа, духо-стояние, врубаешься?») Калифорнийцы всё ныли, что еда, видишь ли, не органическая.

Так что мы сбежали от них и поднялись на соседний пик, Уайна-Пикчу, где было тихо, спокойно и открывался прекрасный вид на древнюю резиденцию императоров инков.

Я была на пятом месяце беременности. Поскользнулась и чуть не упала.

И все же мы все время смеялись — так и смеемся до сих пор.

Сегодня — имея в своем багаже тридцать четыре года, пятерых детей и надцать психологических кризисов — мы с Нэнси все те же семиклашки, хихикающие над мальчиками и выделительной системой нашего тела.

Казалось бы, то, что мы пережили вместе, нам уже не превзойти. Но Нэнси была настроена решительно.

Для начала она связалась со своим братом, который предложил ей шикарные апартаменты в Буэнос-Айресе. Европейский город в Южной Америке, среди роскошной пампы. База для предстоящего исследования Южной Америки.

Нет, Буэнос-Айрес, конечно, хорош, никакого сомнения, но я-то тут при чем?

Одна знакомая звала нас погостить у нее на Гоа. Еще одна наша школьная подруга переехала в Индию и ушла там в буддийский монастырь. Может, заодно ее навестим? Поучимся медитировать?

Нэнси очень хотелось в Индию.

— Ты серьезно? — спросила у нее я. — Как ты представляешь меня в буддийском монастыре? «Извините, мне сейчас не до медитаций — время пить коктейли!»

Вдохновение посетило меня как-то днем в конце сентября. Было ветрено, но при этом вполне по-флоридски: жарко, как в пекле. Мы с Нэнси стояли в плавучем доке в Вест-Палм-Бич и ждали, когда причалит лодка наших друзей.

Шаги по твердой земле уже давались мне с трудом. Слегка покачивающийся док заставлял меня думать о будущем, когда даже просто стоять и то будет трудно. Я подняла глаза к небу — равновесие, Сьюзен, держи равновесие — и стала думать о северном сиянии.

Одно из самых зрелищных природных явлений, видимое лишь у полюсов Земли, где оно окрашивает небо в зеленый и белый, а иногда в красный, розовый, фиолетовый и синий цвет.

Радуга в ночном небе.

Я была поражена, впервые прочитав описание северного сияния в книге адмирала Ричарда Бэрда «Один» — отчете о месяцах, проведенных в антарктической темноте, где его изголодавшимся по свету и краскам глазам вдруг открылось новое, невиданное прежде зрелище.

Вот как Бэрд описывает зеленое сияние в форме огромного эллипса, очевидцем которого он был: «В небе над Южным полюсом блистал и переливался полог, словно бы сотканный из миллионов ярких лучей…

Сияние над моей головой начало менять форму и превратилось в серую глянцевую змею, а занавес над полюсом пошел складками и заколыхался, словно позади него двигалось божество. Звезды гасли одна за другой, как будто проглоченные переливчатым змеем.

Ощущение того, что я стал свидетелем чуда, не предназначенного для глаз смертных, щекотало меня изнутри».

На Юконе холод высасывал из меня силы. Я заметила, что приволакиваю ноги в тяжелых ботинках и с трудом восстанавливаюсь после физических усилий. Я надеялась, что все дело в нем — в чрезмерном холоде.

В Ванкувере, по дороге домой, я поняла, что причина не только в этом. Там, в относительном тепле, при меньшем количестве одежды и в комфортных тапках вместо тяжеленных ботинок, я точно так же чувствовала слабость.

В Ванкувере мы провели сутки — здравствуйте, «Четыре сезона»! — и мой друг Ник со своей подружкой Янмин взяли нас днем на прогулку. Ник продюсировал на телевидении шоу о настоящих преступлениях. Незадолго до нашей встречи он посвятил выпуск моей любимой жертве — Хизер Гроссман, которая выжила после того, как в нее стреляли, и, хотя осталась парализованной, заражала меня своим оптимизмом, так что я посвятила ей целую серию статей. Так вот, несмотря на мою замедленную речь, Ник настоял, чтобы я тоже приняла участие в телешоу.

Ник предложил поехать в известное ему местечко на пляже, с видом на бухту Ванкувера и окружающие город холмы. День был солнечный, но прохладный. «Можно будет развести костер и любоваться закатом», — сказал Ник.

Отлично!

Спуск на пляж Рек-Бич представлял собой длинную крутую лестницу, которая начиналась на краю обрыва и уходила в лес. Футов через пятьдесят лестница делала резкий поворот и исчезала из виду. По крайней мере, я конца не видела.

Мы начали спуск. После первой площадки кроны кедров и елей скрыли от нас небо, кусты и папоротники — необычайного ярко-зеленого цвета — окружали их стволы. На ступеньках кое-где лежал снег. В пьянящем воздухе безмолвно кружили листья. Тут и там сквозь полог леса падали столбы света.

«Идеальное место, чтобы влюбиться», — подумала я.

Мы продолжили спуск, медленно, аккуратно, так как ступеньки были устланы скользким ковром из золотых и пурпурных листьев.

Мы сделали поворот, прошли мимо ежевики и кленов, ступени под нашими ногами оставались скользкими. По мере нашего спуска менялись растения, а вместе с ними климат. Здесь преобладали папоротники. Воздух стал влажным. Исчез снег.

Я все время старалась идти так, как меня учила физиотерапевт: сначала выносить вперед слабую левую ногу, а потом подтягивать к ней более сильную правую.

Каждый шаг походил на начало нового параграфа. Сначала левой, потом правой. Одна нога, потом другая. Подождать, пока на ту же ступеньку встанет Нэнси, чтобы я могла ухватиться за нее, если поскользнусь.

Я устала. Мы сели на скамью отдохнуть.

— Может, пойдем назад? — спросила она.

— Нет.

Несколько сотен ступеней, но я одолела их все, одну за другой, ставя на каждую сначала левую ногу, потом подтягивая к ней правую.

Мы прибыли на пляж.

Местечко действительно оказалось божественным, как и обещал Ник: бухта, холмы и весь Ванкувер были как на ладони.

Ник развел костер.

Я совсем измучилась. Бродить по пляжу вдоль края моря, отмеченного отполированными волной валунами, не было сил. Я села на принесенное морем бревно. На ветру было холодно. Я прикидывала, не придется ли нам вызывать бригаду спасателей, чтобы втащить меня наверх. Нэнси тоже задумалась.

Она прикрыла мне ноги одеялом. Наконец меня подвели поближе к костру.

Ник и Янмин рассказывали о том, как они встретились. Она работала в цветочном магазине, куда часто наведывался Ник.

Не правда ли, трогательно, что мы всегда запоминаем рассказы других людей о том, как они полюбили друг друга?

Мы отдохнули. Солнце начало садиться. Нэнси стояла, вся залитая его золотым светом, и Ник сфотографировал ее. Один из моих любимых снимков.

Я сама слишком устала, чтобы встать и позировать.

— Готова? — спросила Нэнси.

— Как всегда, — ответила я.

И мы двинулись в обратный путь по ступеням. Их было около четырех сотен. И на каждой Нэнси хватала меня за локоть и с негромким «упс» подталкивала выше. Через пару минут я запыхалась. Мы часто останавливались, чтобы отдохнуть.

Остановка за остановкой.

Ступенька за ступенькой.

День за днем.

Мы поднялись на верх лестницы. На это ушло больше часа. Наверху я уже не могла дойти до машины. Нику пришлось подогнать ее поближе и буквально внести меня в салон.

С тех пор я не могу ходить. Я спотыкаюсь. У меня не поднимаются ноги. Когда у здоровых людей мускулы слабеют от усталости, то, отдохнув, они становятся сильнее, чем прежде. Такова биология, стоящая за физическими упражнениями. Когда у человека, больного БАС, сдают мускулы, то они уже не восстанавливаются никогда. Они умирают.

Я оставила немало моих мускулов на тех ступенях.

— Ты жалеешь об этом? — спросила меня Нэнси недавно.

— Нет, — сказала я.

И это правда. Я не жалею о том, что побывала на Рек-Бич, ни одной минуты. Потому что это был прекрасный момент, воспоминания о котором я не променяю ни на что.

При следующей встрече я рассказала Кэти, моему физиотерапевту, о своих похождениях на Юконе и о том пляже. Кэти сразу заметила, как я ослабела за время своего отсутствия.

— Вам надо остановиться, — сказала она. — Путешествия отнимают слишком много сил, вам это вредно.

Поздно. Поездка с Нэнси зарядила меня планами на год вперед. Едва вернувшись с Юкона, я заказала поездку с Джоном в Венгрию. Решила еще раз посетить Кипр. Пообещала съездить куда-нибудь с каждым из моих детей, зная, что у меня не осталось для них ничего более ценного, чем время.

Когда я возвращалась, Кэти каждый раз повторяла одно и то же.

— Вы слабеете. Вам надо остановиться.

И каждый раз слышала один ответ:

— Ни за что.

В моей жизни не так много людей, отношения с которыми были бы столь же дороги мне, как наша дружба с Нэнси. Конечно, у нас с ней бывали и разногласия, но за все тридцать лет нашего знакомства самая серьезная размолвка случилась в колледже, когда Нэнси скопировала мой наряд для вечеринки.

Мы с Нэнси могли бы просто пожить в мотеле, и это все равно было бы здорово.

Но с остальными все будет не так просто, я знала. Даже с Джоном и с детьми. Не говоря уже о моей матери, Теодоре — Тее — Спенсер.

Знаете, как бывает, когда выходишь из душа и чувствуешь, что в ухо попала вода? Это не больно. Просто раздражает. И чем больше об этом думаешь, тем сильнее раздражаешься.

Вот такое чувство часто бывало у меня, пока я росла. Как от воды в ухе. Непокой в душе. И в основном из-за моих отношений с мамой.

Моя мать была красавица-гречанка: высокие скулы, волосы цвета воронова крыла и миндалевидные глаза. Талия у нее была такая тонкая, что я просто диву давалась, как там укладываются ее внутренние органы. Ей часто говорили, что она похожа на Софи Лорен.

Отец Теи ее боготворил, как и мой папа. «Женщины более прекрасной и экзотической, чем она, я не видел никогда в жизни», — сказал как-то папа, рассказывая об их встрече.

Вскоре после свадьбы у мамы случился выкидыш, и это едва не стоило ей жизни. К тому же у обоих моих родителей обнаружился ген гемофилии. Поэтому они решили не рожать своих детей, а усыновлять чужих.

Мою сестру Стефани, красивую брюнетку, удочерили в 1964-м.

Когда два года спустя они решили взять еще ребенка, мама специально попросила младенца с греческой кровью. От родителей — выпускников колледжа, уточнила она в анкете. Не рыжих и не конопатых.

Фактически она заказывала себе идеальную дочь: копию ее самой.

А появилась я. Пухлая. Светловолосая. С голубыми глазами-бусинками.

Непримечательная дочь выдающейся красавицы.

Обычно моя внешность ее не смущала. Пока я хорошо училась в школе — а я училась очень хорошо, — мама была довольна. Но стоило Тее разозлиться — берегись! Когда жестокость брала в ней верх, она шипела мне такие вещи, которых я не могу забыть до сих пор.

— Моя родная дочь никогда бы такого не сделала!

— Моя родная дочь выглядела бы иначе!

— Толстая корова! — часто обзывала она меня. И раздувала щеки. — Вот какая ты, корова толстомордая.

Лишнего веса во мне было фунтов десять.

Мы со Стефани часто подтрунивали над маминым разочарованием во мне и, смеясь, говорили, что «ребята из конторы по усыновлению не иначе как подшутили над ней», поскольку на гречанку я совсем не была похожа.

Помню, как я радовалась, если кто-нибудь говорил, что я похожа на папу — у него ведь тоже были голубые глаза. Мне так хотелось быть на кого-нибудь похожей. И так хотелось быть ближе к нему.

Мои отношения с мамой изменились, когда я стала старше и научилась давать отпор. Не моргнув и глазом, я могла сказать ей: «Да пошла ты!» или «Еще раз поднимешь на меня руку, я пожалуюсь папе!»

Не подумайте, что такое случалось у нас каждый день, даже не каждую неделю. Мы с мамой могли жить без сцен месяцами. Но когда на Тею вдруг накатывало — особенно когда она дразнила меня за внешность, — я заводилась. И чувствовала себя в своем доме как иностранная студентка по обмену.

Да и характеры у нас были такие же разные, как лица. Тея не любила привлекать к себе внимание и на публике вела себя преувеличенно любезно. Неизменно улыбалась и уверяла, что все прекрасно, даже если все шло вкривь и вкось. Непрошеная честность в таких ситуациях заставляла Тею нервничать. Что подумают люди?

Я же росла закоренелым неслухом. В младшей школе я перевела вперед часы в классе, чтобы нас скорее отпустили на ланч. Обкорнала «хвост» на голове у любимицы нашей учительницы. В четырнадцать я без спроса взяла отцовский «камаро» — вздумала покататься, после чего обходила гараж стороной.

У меня есть кучи фоток, на которых я позирую со скошенными к носу глазами и раздутыми щеками — моя любимая клоунская гримаса. Как, должно быть, бесили такие выходки маму!

Но это не значит, что я была плохой девчонкой, даже несмотря на «камаро».

Я была круглой отличницей, избранной потенциально лучшей ученицей, старшей барабанщицей, старостой класса и членом комитета встреч выпускников.

Парень, в которого я была без памяти влюблена в старшей школе, Дэвид Хруда, разбил мне сердце, сказав:

— Ты слишком хороша для такого, как я.

И он был прав.

Но мама считала, что со мной хлопот полон рот и что ее родная дочь была бы другой.

А еще религия.

Мои родители всю жизнь состояли членами огромной конгрегации Баптистской церкви Юга. В нее входят такие заботливые люди, каких вы не встретите больше нигде в мире. Всю мою жизнь я видела от них только добро.

И все же где-то к концу школы твердая вера баптистов в то, что лишь один путь ведет к спасению, начала вызывать во мне сомнения. Меня всю передергивало, когда они ставили перед собранием единственного среди них обращенного еврея и заявляли, что он нашел путь к спасению: «Принял Иисуса Христа как своего Господа и Спасителя».

А как же миллионы других людей, спрашивала я, которые о Христе и не слышали? Или не поклоняются ему? Как же буддисты? Мусульмане? Даосы? Индуисты? Как же евреи, чья система верований опережает христианскую на тысячу с лишним лет?

Миллионы людей сохраняют древние верования, и Иисус не является их частью.

«Как же быть с ними?» — спрашивала я. «Они попадут в ад. А мы должны их спасти», — отвечали мне баптисты.

Мое сердце противилось этому. И я покинула Баптистскую церковь, едва стала достаточно взрослой, и еще шутила при этом, что вернусь только в сосновом гробу.

«Надо же, как в воду глядела», — думаю я теперь.

После школы я выбрала колледж подальше от дома, в Университете Северной Каролины, в Чапел-Хилл. Потом училась за границей, в Швейцарии. Защитила магистерскую диссертацию по международным отношениям и прошла практику при Организации Объединенных Наций.

И все это оплачивали мои родители, которые сами не путешествовали и не понимали моей страсти к перемене мест.

Я избаловалась. После колледжа я пришла к папе и сказала, что если он оплатит мне поездку вокруг света, то я потом найду работу и отдам ему долг. Он ответил: «Сьюзен, по-моему, у тебя в голове какая-то путаница. Путешествие — это награда за труд».

Так что до тридцати лет я только и делала, что выгадывала возможности ездить по миру и жить за рубежом. Платила за все сама. И отдалилась от моих родителей не только физически, но и духовно.

Даже когда у нас с Джоном родились дети и мы осели в Южной Флориде, между родителями и мной пролегало больше миль, чем между их и нашим домом.

В 2007-м, за два года до первых симптомов БАС, я вырвалась на уик-энд в Майами с двумя мамиными сестрами, Сью и Рамоной. Эта поездка была организована втайне от Теи, которая изошла бы на мыло, если бы узнала, ведь она страшно боялась, что мы начнем перемывать ей кости. Эти сестры Дамианос — которые, кстати, похожи друг на друга как две капли воды — погрязли в мелких дрязгах. Бывало, поцапавшись из-за какой-нибудь чепухи, они не разговаривали друг с другом годами.

Первое, что я сказала им, едва мы прибыли в Майами, это: «Я ничего не говорю о Тее. И вы тоже».

Можете быть уверены, не прошло и пары минут, как две сестрицы о ней и заговорили. И, как уже не раз бывало раньше, я подумала: «Угораздило же меня вляпаться в этот сумасшедший клан с их вечными разборками!»

Когда я вернулась домой, в почтовом ящике у меня лежало письмо. Его прислал социальный работник из Общества детских домов во Флориде. Оно гласило: «Если вы Сьюзен Спенсер, родившаяся 28 декабря 1966 года, пожалуйста, свяжитесь со мной. У меня есть для вас важная информация».

Я знала, что это будет.

На следующий день я позвонила:

— Да. Это я. Меня усыновили через ваше агентство.

— Ваша кровная мать хочет связаться с вами, — сказала мне соцработница.

Видите ли, я всегда знала, что я — приемная. Однажды, в юности, когда наши отношения с Теей были особенно сложными, я вступила в платную программу штата по воссоединению детей и родителей (при условии, что предоставленная обеими сторонами информация докажет их родство).

Тея узнала и пришла в ужас.

Но когда отрочество прошло, поиск кровных родителей перестал быть для меня приоритетом. По правде говоря, на тот момент, когда я получила это письмо, я уже лет десять даже не вспоминала о том, что я — удочеренная.

Мне было сорок лет, у меня было трое своих детей. Я была счастлива.

Так что для меня это был удар.

Причем удар такой силы, что я даже попятилась. Тогда я решила подойти к делу как профессиональный журналист, отключила эмоции и села переписывать информацию о моей кровной матери. Она медсестра на пенсии. О’кей. Увлекается садоводством. Прекрасно. Играет в ракетбол. Любит путешествовать. (Так вот откуда это у меня!) Совсем недавно она принимала участие в трехдневном марше по сбору средств на исследования рака груди. У нее есть дочь, которая уговорила ее найти меня.

«Похоже, она вполне разумный человек», — подумала я с облегчением.

— А почему она отдала ребенка на усыновление? — спросила я, старательно избегая слова «меня».

— Пусть лучше она сама вам объяснит. Хотите, она вам напишет?

— Да.

Повесив трубку, я уставилась в свои записи. Я не плакала. Но и не радовалась. И не бросилась никому звонить. Просто подумала: «Вот дерьмо!»

В последующие недели я кадр за кадром рассматривала свою жизнь, думая, как бы я отреагировала на такое сообщение в другое время. Если бы моя родная мать пришла за мной, когда мне было пятнадцать, я бы взмолилась: «Забери меня отсюда!»

В двадцать пять: «Почему ты так поступила со мной? Чем я тебе не нравилась?»

Но в сорок, после рождения детей, мой былой гнев давно прошел. Я знала, что ничего личного тут не было, что, отдавая меня, она меня просто не знала.

Я представила, как отдла бы своих новорожденных в чужие руки, а потом вечно терзалась бы вопросом: что с ними стало? И поняла, что усыновление эмоционально тяжелее для матери, чем для ребенка.

Мне захотелось встретиться с ней. Мне захотелось поблагодарить ее, сказать ей, что все сложилось благополучно.

Мне впервые в жизни захотелось увидеть свои черты в лице другого взрослого человека.

Письмо из Общества детских домов пришло в желтом конверте. Сначала я ощупала его. Потом понюхала. Потом положила его в машину, рядом с водительским сиденьем, и ездила так несколько недель.

Я нервничала. Понравится ли она мне? Понравлюсь ли я ей?

Я волновалась из-за родителей, у меня было такое чувство, как будто я их предаю. Другая, лучшая дочь на моем месте ответила бы: «Нет, спасибо. У меня уже есть родители. А с вами я не хочу иметь ничего общего».

Еще хуже я чувствовала себя из-за сестры Стефани, так же, как и я, удочеренной. Я думала, что ее это ранит, что она станет ломать голову, почему же ее мать не ищет ее.

Я приняла решение, что не буду звать мамой ни одну женщину на свете, кроме Теи Спенсер. И вот как-то воскресным днем, оставшись дома одна, я вскрыла конверт.

Прочла имя, набранное аккуратным курсивом. Эллен Свенсон. В 1966 году она работала медсестрой в клинике Мэйо. Он был врачом. У них была мимолетная интрижка, и она забеременела. Она уехала, не сказав ему ни слова, а новорожденного ребенка отдала на усыновление.

В письме были фотографии. Крупный план. Эллен, блондинка с небольшими голубыми глазами и широкой улыбкой. Я бросилась в ванную и стала смотреть в зеркало, приставив фотографию к лицу. У меня захватило дух. Я походила на нее!

Я отвела взгляд. Это было все равно что глядеть на солнце. Глаза не выдерживали яркости. Следовало не спешить, а дать им привыкнуть.

Мама никогда не говорила со мной об Эллен. Не задавала наводящих вопросов о нашей встрече. Она не понимала, какую роль Эллен играет в моей жизни, и наши отношения причиняли ей боль. С этой болью Тея справлялась при помощи молчания — того, которое говорит яснее слов.

Ее чувства лучше всего передает вопрос, который она тайком от меня задавала Нэнси и который незадолго до этого услышала от нее я: «Сьюзен ведь не разлюбила нас, нет?»

Мои чувства окончательно оформились во время короткого круиза, который мы с ма предприняли в феврале 2011 года. Это было за четыре месяца до моего диагноза и за несколько недель до нашей с Нэнси поездки в Новый Орлеан, когда я впервые призналась себе в том, что у меня, может быть, БАС.

Но тогда, еще находясь в глубоком отказе, я проводила все время на палубе у бассейна, сидя в шезлонге: ведерко со льдом и пивом с одной стороны, промасленное бедро солнцепоклонника-соседа — с другой. Международное соревнование по неуклюжим прыжкам в воду было в разгаре: здоровый волосатый мужик из Огайо только что ничком плюхнулся в бассейн, а я громко озвучивала счет.

— Десять! — орала я, услышав особенно громкий шлепок пузом о воду.

Мама проводила время в каюте, прилагая неимоверные усилия к тому, чтобы расслабиться. Толпы народу, жара, шум — для нее это было слишком. Ее зона комфорта — территория, где все под контролем, — осталась далеко позади.

Так что она повсюду искала проблемы. Стюарды на корабле складывали наши полотенца в форме разных зверюшек. Марине особенно понравилась симпатичная обезьянка. Тея тут же развернула ее, чтобы полотенце было готово к использованию с самого утра.

Тея дважды приходила к бассейну. Один раз для того, чтобы объявить всем окружавшим меня мужчинам и женщинам, что я замужем. Во второй раз — напомнить мне, что если я не сдам свое полотенце, то меня оштрафуют на двадцать долларов, «и не жди, что я буду платить».

Круиз по Багамам был затеян для того, чтобы присутствовать на встрече членов маминой семьи в Нассау. Она оплатила поездку мне и Марине — щедрый подарок. Но за полотенце она не раскошелится, не рассчитывайте.

Мероприятие намечалось серьезное — не просто шашлыки в парке пожарить. На следующий день мы пешком обошли все памятные места, посетили кладбище — ноги у меня тогда еще были сильные. Две родственные могилы оказались без надписей. Мы положили цветы. Мои родители завели разговор о том, чтобы нанять каменотеса и сделать надписи.

Греческий православный священник рассказал об истории их веры на этих островах. Семья отца Теи эмигрировала из Греции на Багамы и во Флориду. С клана Дамианос и началось греческое православие в этом регионе.

И хотя мама Теи взрастила ее в лоне Баптистской церкви Юга, Тея никогда не отрывалась от своих греческих корней. Среди лучших воспоминаний моего детства есть и такое: мама часто щекотала меня, а потом, уткнувшись кончиком носа в уголок моего глаза, шевелила им туда и сюда. «Мой греческий нос», — называла она его. В моем детстве все, даже носы, было греческим.

Перед званым обедом мы вернулись на корабль отдохнуть. День прошел хорошо. Нам было приятно всем вместе.

А потом Тея решила не ходить на обед. Не знаю почему. Может быть, устала. А вернее всего, кто-нибудь сказал что-нибудь такое, отчего она разозлилась. Папа последовал ее примеру. Тут и сестра Теи, Сью, заявила, что тоже не пойдет, а с ней ее дочь и внук.

Обед должен был состояться в яхт-клубе Нассау — дорогое мероприятие, тщательно спланированное организаторами: никакого фуршета, настоящий обеденный стол со стульями, полный буфет закусок и полный бар выпивки, пригласили даже фотографа, чтобы снимать представителей всех ветвей семейства.

— Это же невежливо — не пойти! — рявкнула я на Тею.

Ноль эмоций.

Марина тоже решила остаться, чтобы составить компанию кузену. Я пошла одна.

Там уже была Рамона, старшая сестра мамы, а с ней ее дочь и зять, Мона и Майк. Рамона — матриарх этой семьи и самая большая заводила. Она поддерживает связь со всеми кузинами и кузенами, далекими и близкими. Семья для нее все. И вот Рамона сидела за празднично украшенным столом в полном одиночестве.

Возле буфета я сражалась с тарелкой. Моя левая рука уже почти не действовала, и мне было трудно нарезать еду. Отложив нож и вилку, я оглядела зал. За другими столами было людно и весело, раздавалась болтовня и смех.

Я пропустила пару коктейлей, но стало только хуже. Наш почти пустой семейный стол показался мне еще печальнее.

Кто-то в подробностях изложил историю нашей семьи. Тогда распорядитель обеда стал по одному приглашать людей к микрофону и просить поделиться своими воспоминаниями.

Мне захотелось поделиться со всеми историей недавнего обретения своей настоящей родословной, которая включала в себя самую настоящую греческую кровь. Я хотела сказать им, как я горжусь тем, что я тоже Дамианос. Как много значит для меня их дружба и поддержка.

Я вышла к микрофону, оглядела лица собравшихся, наш почти пустой стол и заплакала. Нет, прямо заревела перед всей честной компанией.

Майк выслал Рамону поддержать меня. Какая-то кузина по имени Флора тоже подошла. Они обхватили меня с двух сторон. Выдавив какие-то слова, я села на место, в ужасе от собственного публичного позора.

— Гречанка она или нет, она наша, — сказала Рамона семье.

Слава богу, через несколько минут какофония свистков, ударных, труб и колокольчиков заполнила тишину. Сюрприз: багамский оркестр джанкану.

Музыканты были все в перьях и монисто, их высоченные головные уборы громоздились над нами. Они подпрыгивали, вертели задом, басовый барабан твердил свое бум-бум-бум, руководитель оркестра пронзительным свистом объявлял о конце и начале номеров. Одна жилистая девчушка исполнила то, что я называю завлекательным танцем, соответственно вращая бедрами.

«Может, оно и к лучшему, что Теи тут нет», — подумала я.

Я вышла на улицу, подальше от шумного представления. Нет, Тея определенно не вынесла бы ни этого шума, ни зрелища — в особенности зрелища своей дочери, рыдающей у микрофона. Она не оценила бы моих стараний.

Утром мама спросила меня, как прошел обед.

— Очень мило, — только и сказала я.

Кажется, я надеялась, что моя болезнь сократит дистанцию между нами. Я думала, из-за того, что я умираю, мы с мамой начнем разговаривать. Меня терзали вопросы из моего прошлого, которые отравляли наши с ней отношения.

Хотелось сказать ей, что появление Эллен ничего не изменило. Что она по-прежнему моя мать и я люблю ее так же, как и прежде.

Но мама закрылась от меня. После моего диагноза в июне она не сделала ни одного шага навстречу, ни о чем не спрашивала, не утешала. Время от времени она заходила к нам, но никогда не сидела дольше нескольких минут. Мы говорили не больше, а меньше, чем раньше. Иногда она почти не смотрела на меня.

Дверь к пониманию была закрыта.

В сентябре, за неделю до того, как мы с Нэнси спланировали нашу поездку на Юкон, Джон и я устроили маленькую вечеринку. По телевизору шла передача о Далии Дипполито, местной красотке, которая пыталась нанять киллера, чтобы тот укокошил ее муженька. Меня пригласили на роль эксперта, поскольку весной я подробно освещала ее процесс. Программу снимали на следующий день после того, как мне поставили диагноз.

— Со мной, — сказала я продюсеру, иронизируя по поводу своей замедленной речи, — вам не придется беспокоиться о том, чем заполнить час эфирного времени.

Мама была в восторге: она всегда обзванивала своих друзей, когда меня показывали по телику. На вечеринку она не пришла, зато согласилась приготовить свой знаменитый греческий салат — с оливками, фетой и особой домашней заправкой.

В тот вечер, забирая салат, я обратила внимание, что белки глаз у нее желтые. Я открыла было рот, чтобы сказать об этом, но меня отвлекли: может, кто-то спросил дорогу, или Марина стала отпрашиваться в гости к подружке, вместо того чтобы торчать дома со взрослыми, или Уэсли ни с того ни с сего выпалил: «Кто твой любимый герой в „Лило и Стич“?»

Когда я обернулась, мамы и след простыл.

Через два дня позвонил папа.

— Мы в приемном покое, — сказал он. — Мама вся желтая, у нее рвота.

Я тут же помчалась к ним. Мама лежала в смотровой с тазиком в обнимку. Она была в красной рубашке, в джинсах и… вся желтая.

Глаза. Лицо. Даже руки были желтые.

При этом всего неделю назад мама чувствовала себя лучше некуда. В свои семьдесят один она ежедневно проходила пешком по нескольку миль. Причем знала всех, кто жил вдоль ее маршрута, так как завела эту привычку давно. В своей церкви она вела занятия физкультурой. Она правильно питалась, не пила спиртного и в жизни не выкурила ни одной сигареты.

Человека такой чистой жизни, как она, еще поискать. Принимать тайленол от головной боли ее приходилось заставлять чуть не силой. Мама была такой здоровой, что у нее даже врача не было.

Желтуха обычно сопровождает проблемы с печенью. Но мама никогда не пила алкоголя и не вступала ни в какие предосудительные связи, так откуда у нее серьезные проблемы?

— Что-то сдавливает желчную протоку, — говорил мне папа. — Что-то внутри поджелудочной. От этого она такая желтая.

— Рак поджелудочной? — ляпнула я.

— Я не знаю. Надеюсь, что нет, — твердым, как всегда, голосом, отвечал папа.

Врачи сказали нам, что единственный способ узнать наверняка — удалить новообразование немедленно. Операция едва не убила ее — дважды. Четыре месяца после того, как ей разрезали живот, моя мать не покидала больницы и не отключалась от системы жизнеобеспечения.

Временами, пока она лежала в отделении интенсивной терапии, состояние ее было таким тяжелым, что нам случалось вскакивать и спешить к ней среди ночи. Сколько раз я держала мой айфон у ее уха и проигрывала ее любимый гимн «Святая земля», уверенная, что ей не пережить этот день.

Был момент, когда Стефани, папа и я обсуждали ее похороны. «Я хочу, чтобы это было торжество Жизни, а не смерти», — сказал папа.

Стефани и сейчас вспоминает, что не видела картины печальнее, чем когда я ковыляла на слабеющих ногах по больничному коридору, спеша добраться до матери, пока та не истекла кровью и не умерла.

Мама выжила. Для меня и тех немногих, кто видел ее подключенной к аппарату искусственного дыхания, когда она не могла дышать сама, — это было чудом.

Это было страшное время. Жестокое, напряженное. Время, когда мы боялись худшего. Я тогда неделями не спала и днями ничего не ела.

А еще это было время размышлений, ведь когда оказываешься у постели смертельно больного близкого человека и ты сам смертельно болен, поневоле задумаешься. Я представляла на смертном одре себя, окруженную всеми этими трубками, аппаратом, дышащим за меня, несчастными близкими. Когда пришло время принимать последние решения, оказалось, что папа понятия не имел, чего хотела бы мама. А уж со мной или Стефани она и подавно ничего подобного никогда не обсуждала.

Я решила, что не хочу заставлять свою семью проходить через все это. Решила, что сама продумаю все заранее, в деталях. Распоряжения врачам. Хоспис. Завещание.

«Мне не надо никаких трубок для кормления, — сказала я Джону, увидев и понюхав мамины. — Не хочу, чтобы меня заставляли жить, когда врачи скажут, что самое гуманное — дать мне умереть».

А еще это было время преданности. Время, когда я, папа и Стефани, которые не отходили от постели мамы, были вместе. Подавленный горем, папа говорил со Стефани и со мной больше, чем когда-либо раньше. Наше семейное единение произошло там, у маминой больничной койки.

Также те дни напомнили мне о том, какое это счастье — иметь семью. Я чувствовала любовь своих близких и черпала в ней силы. Эти люди были в моей жизни всегда.

И Тея тоже всегда была частью моей жизни. Она была мне матерью. У ее постели я ощутила такую близость к ней, какой не испытывала уже давно. Страдая ее страданиями, я поняла, как много она для меня значит.

Моя поездка на Юкон с Нэнси была назначена на октябрь, через месяц после того, как мама попала в больницу. Путешествие всей жизни, которое едва не сорвалось. День отъезда приближался, а маме становилось все хуже. Я не могла бросить ее.

А потом мама пошла на поправку. Ее состояние стабилизировалось, и она разрешила мне поехать. Ей хотелось, чтобы я увидела чудо полярных огней, и она знала, как много значит для меня Нэнси.

Но я не говорила ей, что по дороге собираюсь сделать остановку еще в одном месте.

Из Южной Флориды нет прямых рейсов на Ванкувер, где мы могли бы сесть в другой самолет, до Арктики. Сообразив это, я решила лететь через Сан-Франциско. Там мы с Нэнси навестим Эллен, а потом полетим в Канаду.

Эту часть нашей поездки я сохранила в секрете от моих родителей. Слишком трудно будет объяснить все это, кроме того, я не хотела причинять боль маме.

А еще мы с Нэнси решили, что в этой поездке не будем жмотничать.

— Жизнь слишком коротка, чтобы останавливаться в дешевых отелях, — сказала я.

В Ванкувере мы заказали номер в «Четырех сезонах». А в Сан-Франциско взяли машину с шофером, чтобы он покатал нас по городу, а потом отвез к Эллен, до которой было час езды.

Нашего шофера звали Ирвинг. На нем был черный костюм и черная шоферская фуражка, но вид у него был такой, как будто он только вчера получил права. Правда, он заверил нас, что не первый год колесит вдоль залива. И что у него есть навигатор.

Так мы втроем и мотались по Сан-Франциско: прокатились вдоль залива, выпили ирландского кофе в кафе «Буэна Виста», съездили в Чайна-таун.

Повернув за угол, мы вдруг увидели скалистый остров в лазурных волнах.

— Ух ты! Это что, Алькатрас? — спросила Нэнси.

— Понятия не имею, — ответил Ирвинг.

Мне доводилось слышать о таких созданиях — юнцах, выросших с джи-пи-эс-навигатором под носом и напрочь лишенных чувства пространства и направления. Не видящих мира вокруг себя, а воспринимающих его исключительно через какой-нибудь дисплей. Но не узнать Алькатрас, прожив годы во Фриско? Смешно!

У Нэнси были виды на обед в некоем ресторане Чайна-тауна, который ей рекомендовали друзья. Мисс Гугл-камера редко забывает места, где ей доводилось есть (и уж тем более никогда не забывает поесть). Годы спустя она может с благоговением вспоминать хрустящий пастернак, которым были посыпаны равиоли с сырно-шпинатовой начинкой в мятном масляном соусе. И горе тому, кто осмелится прервать ее ежедневное гастрономическое па-де-де!

Я заранее предвкушала повтор моего последнего обеда в Чайна-тауне: дим сум, поданный со всеми подобающими подробностями, — корзиночки и тарелочки с горячими и холодными закусками в виде канапе на один укус, и все это на белой льняной скатерти.

Но «Сэм Ву» оказался не тем местом.

Начать с того, что вход в ресторан был через кухню, в которую вела прямо с улицы полуоткрытая дверь. Первое, что мы увидели, войдя, был целый дуршлаг требухи.

Повара прогнали нас мимо извергающих пар котлов к темной лестнице. Нэнси помогла мне подняться на второй этаж, где располагался обеденный зал, который выглядел как кают-компания. На корабле викингов. Низкие потолки и незатейливые столы со скамьями. Еда поступала из кухни в буфете-автомате, застланном газетой вместо салфетки.

— Давай закажем что-нибудь необычное, — предложила я.

Так мы и сделали. «Чоу-мейн-фан», лапша по-сингапурски, жаренная со всякой всячиной. Цена — пять долларов двадцать пять центов. Друг Нэнси рекомендовал нам самую дешевую обжорку во всем Чайна-тауне.

Я не помню, какую еду подавали у Сэма Ву — хорошую, плохую или так себе. Посетив туалет Сэма Ву, я старательно стерла из своей памяти тот факт, что я вообще ела в его ресторане. Нэнси даже поснимала — такая там была грязь. Пыль на фановой трубе лежала такая густая, что хоть косы плети. В раковине сохранился лишь один не тронутый грязью и ржавчиной участок: пятно вокруг слива, куда непосредственно ударяла струя воды и стекало мыло.

— Вот это было приключение! — сказала я, вернувшись за стол.

Мы еще не раз хихикали, вспоминая ресторан Сэма Ву. И нисколько не удивились, когда несколько месяцев спустя узнали, что департамент здравоохранения закрыл его за многочисленные нарушения правил пожарной безопасности и санитарии. Включая фекалии грызунов в кухне.

Наш шофер Ирвин подобрал нас у дверей кухни. Мы поехали смотреть закат на мост Золотые Ворота, где задержались пофотографировать. В одно время с нами там фотографировались жених и невеста, причем девушка мерзла в декольтированном платье.

Надеясь, что мы будем путешествовать налегке, я предупредила Нэнси, чтобы она взяла с собой только дорожную сумку. Что она и сделала. Зато я притащила два чемодана, набитые длинными кашемировыми пальто и свитерами в количестве большем, чем число дней в нашей поездке.

Мне с моими слабыми руками было не под силу их катить, так что погрузкой и выгрузкой багажа пришлось заниматься Нэнси.

— Что у тебя там? — спросила она. — Пианино?

— Нет. Две пары сапог. Два пальто. И шесть кашемировых свитеров.

Таким вот манером — в черном лимузине с шофером, в кашемировых пальто — мы и въехали в самое сердце района хиппи, на центральную площадь Себастопола.

Приехали мы рано, так что, поставив машину, решили убить время, купив немецкий шоколадный торт для Эллен, а себе — чая и выпить тут же, на площади.

Как раз в это время повсюду шли демонстрации под лозунгом «Оккупируй (вставить название города)!». Международное движение против социального и экономического неравенства, когда люди разбивали палаточные городки на улицах и площадях по всему миру.

Демонстрация «Оккупируй Себастопол!» была в самом разгаре. Посиживая в сторонке, мы восхищались социальной активностью сограждан, говорили, что, будь мы помоложе, наверняка присоединились бы к ним. Хихикали над собой. Но наши соседи решили, что мы смеемся над ними.

— Слушай! Мы же похожи на двух жирных капиталистических свиней! Двигаем отсюда. Где Ирвин?

Дом Эллен окружен великолепным садом, в котором растет восемьдесят пять сортов роз. Вокруг уединенно и прохладно; легкий ветерок гуляет по комнатам, пошевеливая развешенные повсюду ветряные колокольчики. Хозяйка отвела нам просторную спальню, попросив только, чтобы днем мы держали ставни закрытыми во избежание выгорания родительского лоскутного одеяла на стене.

Эллен любила вспоминать свое детство на ферме в Айове, в доме, где водопровод появился, когда ей исполнилось семь, а электричество — когда уже было четырнадцать.

— Идиллия, — говорила она.

Напоминания о том времени, вроде лоскутного одеяла на стене, встречались в ее доме повсюду.

Она уехала с фермы в поисках путешествий. Выучилась на медсестру в Миннесоте. Забеременев, села в автобус и поехала в Калифорнию, оттуда через всю страну назад, во Флориду. Отдав меня на удочерение, она продолжала работать медсестрой, в том числе в Эшбери-Хайтсе и его окрестностях — районе Сан-Франциско, где процветала наркокультура и психоделический рок.

Эллен и правда была хиппи, но, по ее словам, умеренной. Никогда не бросала работу. Прослужив много лет на курсах подготовки младшего медперсонала, она стала работать с пациентами психиатрии.

Как заметила Нэнси, двух столь разных женщин, как моя родная и приемная матери, и Голливуд не придумает.

Хиппи — и баптистка.

Авантюристка, любительница приключений — и преданная жена и мать. Не уверена, что мама вообще слышала о наркотиках.

Мама всегда хотела, чтобы мы со Стефани стали больше чем просто домохозяйками. Она хотела, чтобы у нас была возможность выбирать, и железной рукой толкала нас к успеху. Из мамы получился бы классный бригадир. Вместе с нами она готовилась к каждому экзамену. ТРЕБОВАЛА одних пятерок.

Она никогда не заставляла нас мыть посуду. «Для вас главное — учеба», — говорила она и сама мыла тарелки.

И это дало свои плоды. Стеф и я учились лучше всех в школе и поступили в прекрасные университеты.

Мой первый университетский семестр — я наконец-то оказалась вне зоны маминого контроля — прошел как в тумане. В первый же вечер я выпила столько фруктового пунша, что меня всю ночь рвало чем-то красным. Потом я влюбилась в того пловца с бонгом. И с трудом сдала первую сессию на тройки.

На второй год я жила вместе с Нэнси, которая училась как бешеная. Проекты она сдавала на несколько месяцев раньше срока и всегда получала пятерки. Это она уговорила меня чаще ходить в библиотеку и реже — на вечеринки, это она сделала из меня человека. С ее помощью я впервые со времен мамы стала получать приличные оценки.

Я всегда нуждалась в ком-то, кто мог бы обуздать дикую составляющую моей натуры.

Эллен, как я поняла очень скоро, вряд ли бы с этим справилась.

Я привезла документы о моем удочерении, и мы провели вечер, обсуждая их. Эллен читала комментарии на каждой странице и все твердила, что они «совсем, совсем некритичные». Она была восхищена. Благодарна. Я поняла, что Эллен очень боялась, что ее осудят за ее поступок.

Беседа получилась непростой. Напряженной. Эмоциональной. Мне захотелось выкурить сигарету, но мои все кончились. Я спросила Эллен, есть ли у нее закурить.

— Нет, — ответила она.

Чтобы разрядить ситуацию, мисс Фи Бета Каппа пошутила:

— Может, марихуана найдется?

Эллен оживилась:

— Нет. Но у моей подруги наверняка есть.

Она позвонила подруге, и мы поехали к ней за травкой. Я спросила, сколько мы должны.

— Ничего не надо. Я оказала ей большую услугу. Это она моя должница, — ответила Эллен.

Когда мы вернулись, Эллен достала свои курительные принадлежности. Папиросную бумагу. Трубки. Всякие чудесные штучки.

— Здесь не все мое, кое-что дочери, — пояснила Эллен.

Нэнси покосилась на меня. В ее взгляде ясно читалось: «Можешь себе представить что-нибудь подобное с Теей?»

Мы закурили. Долго хохотали. Потом мы с Нэнси помогли Эллен перебрать гору старых пальто. Она примеряла их на нас, а мы вежливо напоминали ей о том, в каком году они вышли из моды.

В ту ночь в постели меня посетило откровение. Своей жесткой рукой мама сделала меня тем самым успешным человеком, каким я являюсь сейчас. Моя рабочая этика и привычка полагаться на себя — все это дары Теи.

— Слушай, — сказала я Нэнси. — Хорошо, что меня воспитала не Эллен. Можешь представить меня с матерью, которая курит травку? Да я бы ходила сейчас босая, вечно обдолбанная и жила бы в юрте.

«Жила бы сейчас в юрте» — это фраза, над которой мы с Нэнси смеемся до сих пор.

Когда я была в Калифорнии, Эллен объяснила мне свою беременность очень просто. Сексуальное влечение, и ничего более. Мужчина, Панос Келалис, был обыкновенный плейбой, и у нее не было с ним будущего. К тому же он собирался вернуться домой, на Кипр, так что отдать ребенка на воспитание другим людям казалось ей лучшим выходом.

Эллен рассказывала о том, как она без всяких сантиментов вынашивала свою беременность. Скрывала ее от своих родных. Как сбежала во Флориду, где устроилась работать операционной медсестрой, чтобы ни один пациент не видел ее беременной и не задавал потом лишних вопросов.

На время родов ее усыпили, чтобы у нее не осталось никаких воспоминаний обо мне. Вопреки советам социальных работников в органах опеки, Эллен попросила, чтобы ей дали взглянуть на меня, — она знала, что мой вид не вызовет у нее никаких эмоций.

И она ничего не почувствовала.

«У-у-у какая бездушная!» — подумала я, когда услышала об этом впервые.

«У-у-у какая сильная!» — думаю я сейчас.

Эллен признала, что, будучи медсестрой, могла бы прибегнуть к аборту — она наверняка нашла бы коллег, которые обо всем позаботились бы. Позже она так и поступила со второй нежелательной беременностью.

— Даже не знаю, почему я в первый раз не подумала об этом, — сказала она.

Я сказала Эллен, что понимаю все ее решения.

И то, что она дала мне жизнь.

И то, что отдала меня на удочерение.

Если бы я забеременела от человека, с которым меня ровным счетом ничего не связывало бы, и мне пришлось бы поехать вслед за ним туда, где мне совсем не хотелось бы жить… ну, скажем, в какой-нибудь сонный городишко в Северной Дакоте… нет, я бы тоже не поехала.

А значит, я бы тоже решилась на какой-нибудь шаг вроде этого.

Решиться-то решилась бы, но Эллен сделала одну вещь, на которую у меня не хватило бы духу: она ничего не сказала моему отцу.

Панос так и не узнал, что у него есть дочь.

Я бы сказала отцу. Сказала бы потому, что это честно по отношению к нему и к ребенку. Такому глубокому чувству чести научили меня замечательные люди, которые меня вырастили. Мои мама и папа.

Много лет подряд папа работал волонтером в яслях для младенцев, больных СПИДом. Он жертвовал им медикаменты из своей аптеки и каждую среду приезжал в ясли сам, чтобы подержать этих детей на руках, покачать их. Он два года работал миссионером в Эфиопии. Там он открыл кукольную миссию, для которой собственноручно сшил на машинке восемьсот кукол, чтобы с их помощью познакомить детей с историей Иисуса Христа.

С тех пор как я заболела, меня все время огорчает папина холодность. Он замечательный человек, добрый, заботливый, но он ни разу не поговорил со мной о моем БАС. Когда недавно я сказала ему, что записалась в хоспис, он сказал: «А-а-а». И сменил тему.

Я знаю, что ему больно. Я слышала, как он сказал однажды, когда думал, что меня нет рядом: «Я не плáчу только потому, что, раз начав, уже не смогу остановиться».

Я думала об этом, когда планировала эту часть моей книги. Думала о том, почему папа не смог сказать эти же слова мне.

Но и о том, что его дела говорят яснее слов.

О том, что наши дела всегда говорят больше, чем мы можем предположить.

Я вспомнила, что папа, хоть ночью его разбуди, мог наизусть отбарабанить все мои десять тематических статей без запинки, но мне ни разу не сказал о них ни слова. Десять-пятнадцать лет спустя он помнил все их названия. Помнил подробности. Мог рассказать о том, как я собирала информацию. Какими методами пользовалась.

В этот последний год моей жизни мне захотелось восстановить мои отношения с папой и мамой. Соединить разрыв, который возник, пока я разыскивала своих кровных родителей, хотя это и не уменьшило моей любви к родителям настоящим.

Теперь я поняла, что этого не будет. Мы не сможем словами открыть путь к взаимопониманию. Это просто не в их природе.

А природу не обманешь, как каждый день напоминает мне БАС.

Вот почему я цепляюсь за мелочи. К примеру, слова друга, который говорил с мамой и папой на следующий день после того, как была опубликована статья о моем диагнозе и об этой книге.

В газете шла речь и о том друге, поэтому моя мама пошла отнести ему эту статью. У мамы было пятнадцать копий газеты, они аккуратной стопкой лежали на ее столе.

«Передайте это вашей маме», — сказала она ему.

Не кому-нибудь — маме.

Потому что мама — это тот человек, который нас любит. Любит всегда. Гордится нами, даже если хранит эти чувства надежно запертыми, как в сейфе.

За этот год я побывала в разных местах с людьми, которых люблю. Но никуда не ездила с мамой.

Вместо этого я пролетела три тысячи миль аж до самой Калифорнии, чтобы найти мир и душевный покой в обществе человека, до которого все эти годы было рукой подать.

В ноябре, после Юкона и Калифорнии, я послала своему начальству в «Палм-Бич пост» имейл. Написано в нем было следующее:

Руководство газеты любезно предложило принять любые мои статьи, которые я напишу как фрилансер. Я ответила им, что собираюсь писать о себе. Мне хотелось написать о том, как я учусь ценить жизнь, несмотря ни на что.

Я все равно не собиралась бросать писать, ведь писательство для меня — радость и цель жизни. А потом заболела мама, и жизнь внесла свои коррективы. Но теперь, когда официальная работа была позади, а мама шла на поправку, у меня появилось время, чтобы путешествовать, и сложился план. Я буду писать о жизни с БАС. А еще я устрою запоминающееся Рождество.

В последние годы, когда у меня не бывало ни выходных, ни проходных, я часто работала в праздники. Мы с Джоном оба были крепко заняты и потому не раз и не два решали, что не стоит лезть за елочными игрушками и украшениями в гараж, где они лежали наверху в больших коробках.

Мы просто покупали маленькое деревце и вместе с детьми делали для него гирлянды из попкорна и клеили бумажные цепочки.

Но в тот год я прямо-таки лезла из кожи вон. Целыми днями мы с детьми перебирали содержимое рождественских коробок, открыв для себя сотни забытых украшений, в том числе целую рождественскую деревню, которую дом за домом и фрагмент за фрагментом дарила нам из года в год моя тетя Бет.

Мы расставили по полкам карточки с ярко-красными буквами, из которых сложили слова В-О-З-Р-А-Д-У-Е-М-С-Я и М-И-Р. Развесили всюду детские рождественские поделки и вытащили из дальних углов все изображения Санты, какие нашли, в том числе сиденье для унитаза с его портретом — подарок моей чокнутой кузины Моны. Главной помощницей во всем этом была Марина, она заменяла мои слабеющие руки.

Я не люблю дарить детям много и по мелочи, предпочитаю подарить каждому что-то одно, но действительно ценное. В тот год я купила им по лэптопу. Марина упаковала их в красивую бумагу, как и все прочие подарки для родственников и друзей.

Мы с Джоном сделали себе следующий подарок: пошли в банк, взяли мои страховочные деньги и полностью расплатились за дом. Муж хотел эти деньги куда-нибудь вложить, но я сказала, что хочу оставить свою семью свободной от долгов. Хочу быть уверенной, что, как бы ни повернулась жизнь, мои дети не потеряют дом.

Вернувшись из банка, мы застали в доме полный разгром. Марина переставила рождественские буквы, сложив из них неприличные слова.

Наши дети вообще не дураки пошутить. Мы до сих пор смеемся, вспоминая один первоапрельский день, когда я ввалилась домой, как всегда с охапкой бумаг, плечом прижимая к уху телефон, по которому разговаривала с редактором.

— Съешь конфетку! — предложила Марина и сунула мне в рот.

Я куснула. Это оказалась покрытая шоколадом редиска.

— Бe-e! — сказала я и выплюнула все в раковину на кухне. Схватилась за бутылочку с ополаскивателем для рта. Оказалось, что Марина и Обри скотчем закрепили рычажок в одном положении. Струя ударила мне в лицо и била без остановки, пока я вся не промокла. — Очень смешно, — сказала я, с трудом различая где-то рядом физиономии хихикающих отпрысков.

Я бросилась в ванную. Дети пытались войти туда за мной, но я захлопнула дверь у них перед носом и плюхнулась на унитаз. Который они намазали нелипучим кондитерским спреем.

— Хи-хи-хи, — раздавалось из-за двери.

— Ладно, ваша взяла, — ответила я со смехом.

Сбросив каблуки, я сунула ноги в шлепанцы. В них оказался зефир.

Четыре гэга подряд, один за другим.

— Кому-то будет по попке, — сказала я шутникам, отчего мы все захохотали еще громче.

Однако на этот раз рождественская креативность оказалась совсем некстати, и я говорю не только о непристойностях. Мы с Джоном вошли в дом, воодушевленные тем, что преодолели важный финансовый рубеж в нашей жизни, и обнаружили в гостиной белую муку. Мука была буквально всюду: на ковре, на мебели, на стенах, на книгах.

Проникнувшись духом Рождества, Марина даже попыталась украсить смесью муки и соли нашу елку. Думала, что это будет похоже на снег.

— Я вычитала это из Интернета! — сказала она в ответ на наши немые взгляды. Пауза. — Не сработало.

Джон был в ярости, хотя, вспоминая об этом сейчас, он смеется. А тогда он ругался на чем свет стоит, выволакивая елку во двор, чтобы там ее пропылесосить.

Годом раньше я бы тоже ругалась, ведь уборки в гостиной хватило бы на целый день. Но серьезные болезни меняют людей.

Или, наоборот, проявляют их истинную сущность.

Я только посмеялась над Марининым мучным фиаско.

Ничего страшного. Праздник — это значит все вместе, а там, где собирается много людей, всегда есть место кавардаку.

Мама была еще в больнице, так что я принесла маленькую елочку ей в палату. Не слушая возражений папы — он говорил, что сотрудники больницы не хотят, чтобы на стены палат что-нибудь клеили, — Стеф и я украсили стены вокруг мамы сотнями открыток с пожеланиями выздоровления и поздравлениями с Рождеством, которые ей прислали разные люди. Мы подарили маме планшет, надеясь, что папа найдет ей какую-нибудь интересную книжку, чтобы скоротать бесконечные часы в больнице. Не получилось.

Рождественским утром вышел номер «Палм-Бич пост» с моей первой статьей о жизни с БАС. Это была история нашего путешествия на Юкон с Нэнси, озаглавленная «В краю северного сияния: Дружба длиною в жизнь, или Заветное путешествие».

Я поместила копию статьи в рамку и подарила Нэнси. Она тоже подарила мне рамку с фотографией великолепного зеленого сияния. Я тут же повесила ее в гостиной.

Годом раньше коллега Джона подарил нам диск с рождественскими песнопениями. Тогда, несмотря на ухудшающееся состояние моей левой руки, мы с Джоном танцевали по всему дому под эти звуки, болтая под проходные номера, замедляя движение, чтобы послушать превосходную версию «Придите, верные» в исполнении тенора Андреа Бочелли.

Тогда же я исполнила свою давнишнюю мечту: запекла гуся, прямо как у Чарльза Диккенса в «Рождественской песни». Мы с Джоном возились целый день, готовили гарнир, натирали мандариновую цедру для соуса, ну и, конечно, запекали саму птицу.

Но в этом году слабеющие мускулы уже не позволяли мне танцевать, шинковать, натирать и подхватывать горячие сковородки.

Поэтому в сочельник моя бывшая коллега из «Пост» Джен Норрис принесла нам полный рождественский обед. У Джен, как мне предстояло узнать в последующие месяцы, оказалось ангельское сердце, и к тому же — бонус! — раньше она вела в «Пост» рубрику о еде.

Она подарила нам целый пир, в котором было все — от рулетиков из бекона до традиционной рождественской индейки, плюс полный набор десертов. Прошлогодний гусь был нашим праздничным кулинарным шедевром, но он определенно уступал тому великолепию и изобилию, которое обрушила на нас Джен, да еще в тот самый день, когда ей и без нас было о ком позаботиться.

Мы поедали все это мирным рождественским днем, дети возились с лэптопами, сорвав с них подарочную упаковку. Думаю, Уэсли впервые в жизни радовался подарку больше, чем бумаге, в которую он был завернут.

Обычно я не посылаю рождественские открытки, так как у нас полно друзей, которые не отмечают этот праздник. Вместо этого я поздравляю всех с Новым годом, поскольку это всеобщее объединяющее начало. В 2010 году главной темой наших поздравлений было укрепление дружбы и физического здоровья.

В этом году речь в них шла об умении принимать то, что имеешь. Открытка представляла собой фотографию нашего семейства, сделанную летом: рядом с Джоном сидит собака Грейси, Уэсли держит своего мягкого Пятачка. Это тоже было одно из моих последних желаний: сняться всем вместе, пока щеки у меня не ввалились, тело не усохло и я не перестала походить на саму себя. И только моя левая рука, лежащая на плече у Джона, демонстрировала явные признаки БАС.

На обороте я написала цитату из «Пророка» Халиля Джебрана. Вот такую:

В начале января мои коллеги по газете устроили для меня отвальную. В августе я взяла больничный, ничего никому не объясняя. Даже не сказала, что ухожу. Просто пришла как-то в субботу, когда в редакции почти никого не бывает, чтобы освободить свое рабочее место.

Как больно. Там все осталось как было: мои награды в ящике стола, мой коричневый свитер на спинке стула, моя космическая карта и рисунки моих детей, прикнопленные к большой пробковой доске на стене.

Пять месяцев спустя встречаться с коллегами тоже было больно, но уже не так.

Мы собрались в доме репортера Джейн Масгрейв. Я не могла есть и говорить в одно и то же время, поэтому предпочла вести беседу. О годах работы в «Пост» мы говорили, как ветераны говорят о войне: трудное было время, но лучшее в нашей жизни.

Я вспомнила, как однажды, лет десять тому назад, стояла под дулом пистолета. Две минуты трое чернокожих подростков удерживали меня на мушке. Как журналист, много лет проработавший в криминальной сфере, я постаралась запомнить их лица и характерные приметы. И все же полчаса спустя, просматривая предъявленные мне фотографии потенциальных преступников, я не смогла опознать ни одного из них. По крайней мере, уверенности в том, что я не ткну пальцем в невиновного, у меня не было.

Это заставило меня задуматься. А раздумья привели к открытию, что, оказывается, ошибка свидетелей при идентификации является самой распространенной причиной осуждения невиновных. Без малого семьдесят пять процентов заключенных, оправданных при помощи ДНК-тестов, были неверно опознаны свидетелями.

В 2006-м я стала писать о свидетельских показаниях при опознании. Написала целый ряд статей о случае, когда осужденному дали сорок три года тюрьмы на основании показаний единственного свидетеля, который опознал в нем виновника инцидента — разъяренного водителя, открывшего стрельбу на дороге. И это несмотря на то, что Вишну Персад по своим расовым признакам не соответствовал первоначальному описанию преступника и к тому же имел алиби: когда началась стрельба, он находился на другом конце города, на занятии по химии.

Персад отсидел пять лет, когда обвинение было наконец с него снято.

Я расследовала дело человека, арестованного за убийство второй степени, совершенное во время драки в баре, несмотря на то что он, совершенно очевидно, не мог участвовать в той потасовке, поскольку охотился в Джорджии.

В другом случае человек по имени Хулио Гомес провел пять месяцев в тюрьме в ожидании суда за убийство, якобы совершенное им на расстоянии пяти округов от того места, где жил он сам. Он оказался не тем Хулио Гомесом, совсем не похожим на настоящего убийцу. И все же свидетель уверенно указал на него в ходе опознания и написал под его фотографией: «Подтверждаю, что это тот самый Хулио Гомес, который причастен к убийству».

Я написала о трех адвокатах, специалистах по уголовному праву, — все трое чернокожие, — которых свидетели не раз принимали на суде за обвиняемых. Троих свидетелей во время трех разных процессов просили опознать преступника — во всех трех случаях им грозило длительное тюремное заключение, — и все трое с уверенностью показывали на адвокатов, а не на их клиентов.

Одного адвоката «опознали» подобным образом дважды.

Моей целью было вовсе не очернить жертв преступлений. Им я сочувствую, многие из них продолжали страдать еще много лет после суда. Они ни в чем не виновны. Не виновны также полицейские и прокуроры, которые всегда действуют в интересах правосудия и редко допускают ошибки.

Но редко не значит никогда, а в системе явно было слепое пятно. Даже лучшая система в мире может «облениться» (как сказал мне один из ложно опознанных адвокатов), особенно когда речь идет о переменах.

Хуже всего с этим обстояло дело именно во Флориде. Десять лет назад Министерство юстиции опубликовало рекомендации по сокращению случаев ложной идентификации. Полицейские в нашем округе Палм-Бич, как и во многих других округах штата, не приняли никаких мер по внедрению их в практику, невзирая на то что память свидетелей — та же улика и обращаться с ней следует с не меньшей осторожностью, чем с отпечатками пальцев.

Мое расследование по поводу процедуры свидетельских опознаний завершилось большой передовицей, напечатанной в январе 2011 года — за несколько недель до того, как я признала, что у меня БАС. Я изучила практику тридцати двух различных правоохранительных органов. И лишь в трех из них использовались новейшие методики создания фотороботов подозреваемых, работы со свидетелями и документирования их показаний.

Не прошло и месяца, как шериф округа Палм-Бич объявил, что, в соответствии с рекомендацией комиссии штата, в его ведомстве вводится новая процедура опознания. Год спустя бóльшая часть новых методов была признана в штате законодательно.

«Это сделала ты, — сказала мне недавно моя подруга Нэнси. — Ты помогла улучшить систему».

Я не согласилась. Это не я изменила систему. Это сделали преданные своему делу профессионалы из правоохранительных органов. Я лишь осветила проблему, способствовала началу ее обсуждения, и это привело к определенному результату. А для чего еще существует журналистика, если не для этого?

Во время отвальной коллеги подарили мне ту мою статью, вернее, ее копию — в рамке. Джейн Смит, тоже ветеран «Поста», сказала, что в прежние времена газета дарила покидавшим ее сотрудникам часы «Ролекс». К сожалению, те времена прошли.

Но мои коллеги решили скинуться и все же сделать мне подарок: айпэд на тридцать два гига, новейший в своем роде, с такой же гравировкой, как на тех золотых «Ролексах»: «Дорогой Сьюзен Спенсер-Вендел. От всех пости, бывших и настоящих».

Денег набрали столько, что хватило еще и на айтьюнс-карты.

«Я чувствовала себя, как Джордж Бейли в „Этой прекрасной жизни“», — написала мне потом Джейн Смит, имея в виду ту сцену в конце фильма, где люди вдруг начинают наперебой давать персонажу Джимми Стюарта деньги. Желающих дать что-нибудь было так много, что Джейн даже вынуждена была просить их остановиться.

«Видишь, Сьюзен, — писала она, — ты коснулась стольких жизней, что мы решили купить тебе айпэд, реагирующий на прикосновение!»

В течение многих месяцев этот айпэд был моим постоянным компаньоном. В декабре, работая над статьей о нашей с Нэнси поездке на Юкон, я лишилась способности пользоваться обычной компьютерной клавиатурой. Клавиши на ней расположены слишком далеко друг от друга, и мне стало трудно их нажимать.

Зато с сенсорным экраном я могла набирать букву за буквой, клюя, как курочка по зернышку. Я снова могла писать.

Я снова могла читать книги, хотя держать их в руках у меня больше не было сил. Вообще, я была в таком восторге, что одним махом загрузила всю трилогию «Пятьдесят оттенков серого», предвкушая, как буду упиваться садомазохистскими сценами. Увы — читать про оргазмы мне надоело очень скоро.

О да, подробности нередко подводят. Смайл.

А вот друзья — никогда.

После вечеринки, когда дети уже вернулись в школу, а Джон — на работу, я сделала себе еще один подарок. Продиктованный скорее прихотью, чем необходимостью, — перманентный макияж.

Я люблю моду, любила и буду любить. Сама я, хотя и не королева красоты, всегда гордилась своим сложением. На работу ходила в маленьком черном платьице — не слишком коротком и не облегающем, но подчеркивающем достоинства фигуры. И обязательно в черных закрытых лодочках, на высоком, четыре дюйма, каблуке, но не шпильке, а потолще, недвусмысленно объявляющем: «Не для стриптиза».

Ах каблуки, как же я их любила. В моей взрослой жизни не было и дня, когда я бы их не носила. Даже на девятом месяце. С выпирающими косточками. А потом мои ноги ослабели. И каблуки пришлось отдать.

С макияжем такого не случится.

Макияж — мой друг. Он открывает мои глаза-бусинки, рисует скулы там, где их нет в природе, трансформирует отверстие для принятия пищи в соблазнительные губки.

Но макияж требует точности, это искусство миллиметров. Сначала маскируем тончайшие морщинки вокруг глаз, потом накладываем тени — иногда до трех оттенков зараз — в определенном количестве на определенные места: на веки и под бровями, добавляем мазок искристого белого на косточку под самой бровью — чтобы взгляд стал открытым, ярким.

Я, как многие женщины, истратила кучу денег в поисках одного-единственного приемлемого сочетания оттенков. Нашла любимую помаду — «изюмная ярость» — оттенок сливы, милый и естественный. Пользовалась ею каждый день.

Ежедневно зрительно увеличивала свои глаза-бусинки подводкой, заботясь о том, чтобы линия не доходила до внутренних уголков глаз, иначе они кажутся слишком близко посаженными.

Накладывала по нескольку слоев туши на ресницы. У меня было три разных оттенка — очень черный, черный и коричнево-черный — плюс их же водостойкие версии.

Даже когда мои руки начали слабеть, я продолжала накладывать макияж. Когда пальцы стали скрючиваться, я открывала бутылочки зубами. На боках моих волшебных пузырьков появились следы от укусов.

Наконец я перестала завинчивать крышки — слишком трудно открывать опять. Я разъезжала по городу с открытым и готовым к использованию тюбиком «изюмной ярости» на передней консоли моего автомобиля. Это меня выручало, пока не пришла жара. Тогда я получила растекшуюся массу сливового цвета.

Мои руки начали дрожать так сильно, что я больше не могла подводить глаза. Кисточка для туши подпрыгивала в моих пальцах, как живая, и все кончалось тем, что на веках у меня оказывалось больше коричнево-черного, чем на ресницах.

Но я не собиралась мириться с неудачей. Я без косметики — такой вариант я даже не рассматривала.

Тщеславие, имя тебе — Сьюзен.

А я и не отрицаю. В заботе о том, как мы выглядим, нет ничего мелкого. Гордость — движущий механизм самоуважения. Никому еще не удавалось достичь чего-то стоящего, плюя на мелочи.

Кроме того, без косметики у меня такой вид, как будто я не высыпалась последние лет десять.

Может, попросить Джона, чтобы он меня красил? Из области фантастики.

Вот я и решила сделать себе запоздалый рождественский подарок — перманентный макияж. Так эвфемистично называется татуировка на лице. Да, вот такая я тщеславная. Без малейших колебаний я решила накачать себе губы и веки краской.

Я зарылась в «Гугл». Мой глаз-бусинка зацепился за сайт «Проснись с макияжем». Его обладательница Лиза была дипломированным специалистом по микропигментации. Да, так это называется. Лиза работала в кабинете пластического хирурга, где женщинам после мастэктомии рисуют ареолы на новой груди, а жертвам автокатастроф — новые брови.

И она имела опыт работы с инвалидами вроде меня.

Я позвонила. Во время разговора Лиза произнесла фразу, которая сразу внушила мне доверие к ней:

— Я отказываюсь делать необычные татуировки или то, что будет выглядеть плохо.

Женщины часто просили ее сделать им татуированные родинки на лице. Но она никогда не соглашалась, так как со временем они выцветают и становятся похожи на пигментные пятна.

Лиза предложила мне сделать татуировку бровей, век и губ. Я согласилась.

— О боже, милая, ты уверена? — спросила Стеф, тоже фанатка косметики. — Это же навсегда. И это больно.

— И еще у меня нет выбора, — добавила я.

Боль никогда не была для меня проблемой. У меня повышенный болевой порог. Беременная и на высоких каблуках — вот это я. Я даже согласилась подвергнуть себя самой болезненной операции, на какую только может решиться женщина: эпиляции воском зоны бикини. После этого шоу ужасов с вырыванием волос я радикально изменила свое представление о том, что такое боль.

— Ну, тогда я пойду с тобой, — сказала Стеф. — Должен же кто-то убедиться, что у нее стерильные инструменты и что она не превратит тебя в клоуна.

На татуировку лица уходит несколько часов. Брови, например, рисуют по волоску под специальным увеличительным стеклом. Губы требуют сотен уколов, и каждый раз кончик иглы внедряет под кожу каплю краски.

Но только вот какой краски? Это и было самое сложное.

Лиза заказала по каталогу цвет, который, как она считала, будет хорошо смотреться на моих губах. Краска была похожа на оранжевый вазелин.

— Вы не увидите так много оранжевого, — сказала Лиза. Вечные чернила, заверила она меня, совершенно иначе смотрятся, когда они под слоем кожи.

— Ни за что! — ответила я. — Никакого оранжевого.

Она попробовала красный. Что ж, красный я люблю, но только в темноте.

Я попросила ее скопировать «изюмную ярость». Ей удалось смешать оттенок сливы, который мне понравился. Для подводки и бровей мы выбрали коричневый.

Лиза выщипала мне брови, потом нарисовала новые, такой формы, какую я хотела видеть.

«Господи! — подумала я в восторге. — Наконец-то у меня будут высокие бровки!» Всю жизнь брови у меня были прямые, как отвертки.

Лиза смазала рабочую поверхность анестезирующим кремом. Включила свой инструмент.

«Зззз… ззз… ззз…» — звенела игла всякий раз, вводя краску.

Первые десять минут я не дышала. Стеф внимательно следила за каждым проходом иглы. Коричневая краска для бровей выглядела лиловой. Стеф спросила, нормально ли это.

— Да, — сказала Лиза. — Не волнуйтесь.

Так она прозызыкала над каждой бровью целый час.

Потом поднесла мне зеркало. Мои новые брови были вспухшими и кровавыми, но в остальном вполне ничего.

Затем настала очередь глаз, которые необходимо было держать открытыми, чтобы она могла сделать подводку.

— Мне бы понадобилась полная анестезия, — сказала Стеф.

Я не могла моргнуть. Я не могла позволить себе даже дрожание века — так близко от глаза была игла. Я лежала как каменная, глубокое спокойствие овладело мной.

Включай свой дзен, Сьюзен.

Мы решили сделать дополнительный проход по внешним уголкам глаз, чтобы это выглядело как супертолстая угловая ресничка. Такой визажистский фокус, придающий величину и открытость глазам.

И наконец губы. Лиза предупреждала, что с ними будет больнее всего, и, не жалея, наложила анестезирующий крем.

Я хотела, чтобы она раскрасила мне губы целиком, а не просто навела контуры. Мне всегда казались смешными губы, с которых съелась вся помада и осталась только подводка.

Лиза зажужжала иглой. Я зажмурилась. Губы — чувствительное место. Иначе почему поцелуи так приятны?

Небольшой изгиб в центре верхней губы называется луком Купидона. Пока Лиза работала, у меня было такое чувство, как будто Купидон молотит меня своим луком по губам. Больше всего в тот момент мне хотелось выскочить из своей чувствительной кожи.

Сделав глубокий вдох, я задумалась о самом лучшем поцелуе, который был у меня в жизни, — первом поцелуе истинной страсти, не слишком крепком, зато произведенном губами подходящего размера, которые накрыли каждый миллиметр моих губ, в то время как мягкий кончик языка ощупывал контур моего рта.

Я все думала и думала о том поцелуе, о той ночи много лет назад.

И тут оказалось, что мои губы готовы.

Я посмотрела в зеркало. Сплошная опухоль и кровоподтеки.

— В ближайшие недели все будет меняться, — повторила Лиза в двадцатый раз. — Истинный цвет проявляется только после того, как отшелушится кожа.

Она дала мне целый информационный бюллетень, в котором были подробно расписаны все «что», «где» и «когда», включая фазы шелушения кожи, когда татуировка будет казаться синей, и когда цвет исчезнет полностью, и когда брови в период заживления будут казаться шире и ярче, чем они есть.

— Не волнуйтесь! Все будет очень красиво! — сказала она.

Мы со Стеф сели в машину и поехали домой. Я бросила взгляд в зеркало заднего вида. Оттуда на меня глядел Граучо Маркс. Мои брови выглядели как большие черные пиявки, присосавшиеся ко лбу.

Больше я в зеркало не смотрела, только надеялась на лучшее. «Что сделано, то сделано, — думала я. — Что толку тревожиться».

В последующие недели мое лицо походило на психоделическую картинку. Затаив дыхание, я, как святой елей, накладывала заживляющую мазь, которую рекомендовала мне Лиза, и ждала, отсчитывая фазы по моему информационному бюллетеню.

— Ну, как я выгляжу? — в двадцатый раз спрашивала я у Джона.

Бедняга.

Я ведь не только выглядела, как Граучо Маркс, я и была Граучо. Как, интересно, должен был отвечать на мои дурацкие вопросы муж, проживший со мной, слава богу, двадцать лет?

— Давай я тебе помажу, может, заживет быстрее, — предлагал он.

Достойный ответ.

Все время, пока усыхало мое тело и менялся мой внешний вид, Джон неизменно находил достойный ответ. Без слова протеста он поддерживал меня, даже когда мое лицо стало неузнаваемым.

А потом все зажило. И я стала выглядеть лучше. Куда лучше, чем совсем без макияжа.

Это снова была я, такая, какой я преподносила себя миру на протяжении двадцати последних лет. Чуть потоньше в щеках. С легким дрожанием мышц. Но все же я.

Ах, макияж, макияж. Ты все еще в моей власти.

Та часть моей внешности, которая не изменится никогда.

Я встретила Джона Вендела в водном центре Лейк-Литал, в пригороде Вест-Палм-Бич. Я тогда только окончила Университет Северной Каролины и работала в команде спасателей. Джон был учителем старших классов, тренером по плаванию, бывшим лучшим пловцом колледжа и приходил на озеро тренироваться.

С замиранием сердца я следила за тем, как он двигается в воде: длинные плавные движения рук несли его роскошное тело вперед, словно торпеду, и вообще он походил на бронзовое изваяние в натуральную — шесть футов один дюйм — величину.

Джон был до того хорош собой, что после двух лет нашего с ним взаимного вышучивания я подговорила подругу позвонить ему и сказать, что его выбрали в качестве модели для фото на календарь спасателей на водах в Палм-Бич — в трусах.

В тот вечер он позвонил мне сам, простачок. Я тогда уже училась в магистратуре, так что наши свидания происходили по телефону.

— Привет, Сьюзен, угадай что? — начал он. — Я буду сниматься для календаря в одних плавках. И мне разрешили выбрать месяц. Я попросил декабрь, потому что в декабре твой день рождения.

— Джон…

— Что?

— Какой сегодня день?

— Вторник.

— Нет, число какое?

— Апрель, первое…

Это был день апрельского дурака. Он рассмеялся.

Так первоапрельская шутка на тему сексуальности заложила традицию, в которую вошла затем и классическая хохма Обри и Марины с шоколадной редиской и липким унитазом. За двадцать три года мы немало носов натянули друг другу, особенно вначале.

Как-то раз я спрятала драгоценный Джонов мотоцикл, чтобы он решил, будто его украли.

— Черт меня побери! — орал он, поддавая ногой мотоциклетный шлем, который летал по всей квартире.

— С днем дурака! — сказала я.

Зато на следующий год он отплатил мне по полной. Мы с ним кувыркались — играли в темноте в скотинку о двух спинках, — как вдруг он застонал: «Бет! О Бет!» Так звали его прежнюю подружку.

Тут уже я заметалась по комнате как сумасшедшая.

Мне всегда нравилась эта черта в Джоне: он умеет смеяться над собой. И надо мной тоже. Он не просто мускулистый, но еще и славный парень: скромный (да, кроме шуток), сообразительный, спокойный и в то же время веселый.

Тем не менее, вспоминая о том, как мы встретились, он всегда говорит о моих шортах:

— На ней была футболка Университета Северной Каролины и такие синенькие шортики. — Тут он обычно делает паузу и трясет головой, вспоминая мой задок.

Джону я доверяю свою жизнь, а теперь и жизни наших детей. За более чем двадцать лет, что мы с ним вместе, он ни разу не принял ни одного поспешного, скоропалительного решения. (Ну, один раз, когда купил подержанный «форд» с пробегом восемьдесят тысяч миль.)

Даже наш брак был решением практическим. В 1992 году Джон получил от фулбрайтовской комиссии выгодное предложение — место учителя в старших классах средней школы Будапешта. Я настояла, чтобы он согласился. Вообще-то, и заявление в Фулбрайтовский фонд тоже заполняла за него я. Джон ужасно любит тянуть резину.

Джон спросил, поеду ли я с ним. Но для этого, по правилам Фулбрайта, мы должны были быть мужем и женой, и тогда кто-то из нас предложил:

— А почему бы нам не пожениться?

Мы не помним, кто из нас сказал это.

А другой ответил:

— О’кей.

В День благодарения мы обмолвились об этом моей маме. В считаные дни она организовала церковное венчание с пастором, музыкой, органистом. Все произошло так стремительно, что люди, наверное, подумали, что я беременна. «Ну и пусть думают!» — решила я.

Все, что от меня требовалось, — купить свадебное платье и покрасоваться в нем в церкви. Что я и сделала. Не переставая улыбаться. Свадьба была немноголюдной: только родные и близкие друзья, в церкви, не принадлежавшей ни к какой конфессии.

Нэнси, разумеется, тоже была там.

Брачную ночь мы провели в местном «Хилтоне». Сели в постели, поглядели друг на друга и спросили:

— Что это мы только что натворили?

Пять месяцев спустя мы уже жили в Будапеште.

Те, кто мало меня знает, считают, что это совсем на меня не похоже. Что я очень собранный человек. И не принимаю поспешных решений.

Узнав меня получше, они говорят: «Это так похоже на Сьюзен». Как только я понимаю, чего хочу, то всегда протягиваю руки и хватаю это. Ничего не жду. Ни о чем не раздумываю. Просто перестаю болтать и начинаю действовать.

Мне нужен был Джон, и я хотела в Будапешт. Мне было двадцать пять.

Я изучала международные отношения и имела магистерский диплом по журналистике — моей любимой, универсально востребованной профессии.

Наступало время странствий и приключений.

Приехав в Будапешт, мы поняли, что не прогадали.

На дворе стоял 1992 год, только что рухнула Берлинская стена. Город радовался. Повсюду возникали новые компании. Сносили старые памятники. Это походило на Дикий Запад. Все было возможно. Юнцы, продавцы, банкроты и мечтатели — все стекались в Будапешт в поисках шанса.

И конечно, писатели. Пишущей братии я встретила там человек сто, не меньше. Раз я познакомилась с одним выпускником Принстона, который собирался издавать в Будапеште англоязычную газету «Будапешт пост». Не прошло и недели, как я писала для него статьи. А через неполных два месяца меня назначили старшим редактором и я сама наставляла юных коллег-журналистов, направляя их в мир за новостями.

На одной пресс-конференции я задавала вопрос королеве Елизавете. На другой — Борису Ельцину. Я летала с миссией мира в Боснию и писала об урожае роз в Болгарии.

На заседаниях венгерского парламента я видела законодателей с нашей газетой в руках, они читали мои статьи. Двадцатипятилетняя девчонка, не знающая венгерского, берущая интервью с помощью переводчика, я оказывала влияние на взгляды людей, принимающих законы!

А потом у детишек закончились деньжишки. Газета всплыла брюхом кверху. Но у кого-то нашлись какие-то знакомства в «Форбсе», журнале для супербогачей. И наша газета возродилась под названием «Солнце Будапешта». Зарплату мне теперь платили стопками венгерской валюты. Никаких чеков или счетов в банке. Мы с Джоном распихивали пачки денег по книгам в нашей квартире.

Когда у нас были деньги, мы слонялись по городу, ездили по Венгрии и соседним странам (в Турции мы чуть не погибли в автокатастрофе!), посещали оперы и концерты. Зимой, сидя в Будапеште, мы пили в полуденных сумерках домашнее вино.

Когда деньги кончались, мы сидели тихо в ожидании следующей получки. Смеялись, разговаривали, узнавали друг друга. Выживали, как моя газета, изо дня в день сводя концы с концами.

Те дни, те совместные приключения связали нас навсегда. Они стали тем невидимым клеем, который соединил нас на всю жизнь, какая бы легкая или тяжелая она ни была.

Фулбрайтовская стипендия закончилась. После двух лет за границей мы вернулись домой, к американскому изобилию и скуке. Джону не нравилась его работа учителя. Мне не нравилось тянуть лямку простого репортера в «Палм-Бич пост» после двух лет редакторства в Венгрии. Даже наша крошечная квартирка с кондиционером, вставленным в окно столовой, казалась мне огромной и пустой.

И тут, со скоростью и мощью грозы во Флориде, на меня свалилась депрессия. Трах! Бум!

Я не понимала, что мой мозг болен, пока не обнаружила, что похудела на пятнадцать фунтов. Пока от недосыпа крыша у меня не поехала настолько, что одна мысль о постели стала вызывать у меня приступ паники.

В Венгрии все наши органы чувств активно возбуждали новые звуки, виды, вкусы, запахи, ощущения. Даже самые элементарные журналистские задания превращались во что-то притягательное.

Как, например, когда меня отправили освещать восточноевропейский дебют «Чиппендейлов» — американской компании мускулистых мужиков, которые раздевались на сцене до почти несуществующих трусов и делали неприличные жесты в сторону сотен собравшихся молодых женщин. «Повеселимся?» — орали им накачанные дураки. Гробовое молчание было им ответом.

Восторг.

А теперь я чувствовала себя паршиво и все вокруг казалось мне омерзительным. Джон, и сам порядком угнетенный, ничем не мог мне помочь. Мы ругались. На какое-то время я даже ушла жить к сестре. Стефани потащила меня к психиатру.

— Голоса обращаются к вам через телевизор? — спросил он меня.

— У меня депрессия, а не психоз! — ответила я.

Доктор прописал мне антидепрессант. Мне сразу полегчало.

Я твердо верю в то, что мы сами хозяева своего разума. В то, что, когда мы здоровы, можем сами контролировать свое настроение. Но я также верю в то, что каждый из нас — единственный хранитель и попечитель своих мозгов и должен заботиться об их здоровье. Теперь я пользуюсь для этого дыхательными упражнениями, практикую дзен. Живу с радостью…

А тогда мы с Джоном ринулись на поиски новой работы за границей, надеясь наверстать упущенное чудо.

Примерно год спустя мы побывали на международной ярмарке вакансий для учителей.

— Смотри-ка, в Колумбии есть место учителя старших классов, — заметил Джон. — Супругам, правда, недоплачивают, зато есть должность хранителя школьного годового журнала.

Мое сердце подпрыгнуло. На дворе стоял 1995 год, и в Колумбии полным ходом шла нарковойна. Всего за год до этого игрок национальной футбольной команды по ошибке забил гол в свои ворота во время матча на Кубок мира. Когда он вернулся домой, его убили. А еще в то время Колумбия повсеместно признавалась мировой столицей киднеппинга.

Но я все равно согласилась. Жизнь ведь приключение, так? И мы подписали двухгодичный контракт.

Это приключение оказалось не столь веселым. Кокаиновые войны сходили на нет, но насилие бушевало на улицах. В городе не было забегаловки, где не дежурила бы вооруженная охрана. Заметьте, я говорю о совсем мелких магазинчиках, куда заходят купить мороженого, а не о крупных банках. В школе, где работали мы с Джоном, были металлические ворота и башенка — там сидели вооруженные охранники. У ворот постоянно толклись какие-то мужики в итальянских костюмах, с плохими зубами и автоматами в руках. Это были телохранители учащихся.

Киднеппинг превратился в обычное бытовое преступление: людей похищали, когда те выходили в соседний магазин.

— Я хочу домой, — заявила я Джону через семь месяцев.

Честный Джон не хотел прерывать наш двухгодичный контракт. Но я его убедила. Мы должны были уехать, едва закончится первый учебный год.

Через месяц, во время весенних каникул, мы отправились в горы. Целью нашего похода был Сьюдад-Пердида (Затерянный город) — центр древней цивилизации, многие века скрытый от глаз людей. Его обнаружили только в 1970-е.

Подъем был великолепный. Кругом горы. Над головой полог леса. Ручьи. Стайки туканов, порхающих над склонами.

А еще мы целыми днями шли в гору. В сопровождении проводника и вооруженных телохранителей, поскольку это была партизанская территория. Без душа. Без туалета. Ночевали мы в гамаках на вторых этажах хижин, состоявших из столбов и соломенных крыш. Чтобы хоть как-то отпугивать насекомых, ночью приходилось поддерживать огонь. Дым не давал мне уснуть.

На шестой день я поняла, что с меня хватит. Шел дождь. Меня тошнило. Я сорвалась.

— Ну вот что, — начала я, с трудом удерживаясь от слез. — Я устала. Я хочу есть. От меня воняет, меня тошнит, и у меня все болит. И по-моему, я беременна!

Я повернулась, чтобы уйти в джунгли, и тут же врезалась в столб, на котором держалась крыша. И упала в грязь. Шлеп.

Вот так Джон впервые узнал о том, что у нас будет ребенок. Кое-что прикинул — получилась ночь, когда мы праздновали наше решение вернуться домой.

Жизнь — она такая, ее не обманешь. Иначе я бы все тянула и тянула с детьми, так хотелось путешествовать. А мне было уже тридцать.

Беременность началась с сообщения о том, что у меня двойня и что я в группе риска. Без работы рассчитывать на медицинскую страховку было нечего, и мы остались в Колумбии еще на год. Кстати, о нервотрепке — попробуйте забеременеть и родить на высоте девять тысяч футов над уровнем моря, в криминальной столице мира.

Одного близнеца я потеряла.

Потом, за неделю до срока, перестал шевелиться и второй. Я как раз была в школе, работала, и решила посоветоваться с нянечкой.

— Ешь сахар, — сказала она.

Не помогло. Ребенок по-прежнему не двигался. К обеду мы оба были в панике. Джон выскочил на улицу, чтобы поймать под дождем такси, но такси не было, и он остановил первое, что подвернулось.

— Собирайся, — сказал он, мокрый с головы до ног. — Я нашел попутку.

Это оказался детсадовский автобус. Полный ребятишек. Зато его маршрут проходил мимо больницы, где он со вздохом гидравлического привода распахнул дверь, выпустил нас и покатил дальше.

— Что вы ели в последние шесть часов? — спросил меня анестезиолог.

А я ведь последовала совету той нянечки.

— Две колы и три шоколадки, — ответила я.

Док так посмотрел на меня. Ну, вы понимаете. С состраданием.

Час спустя я была уже на столе в операционной. У ребенка было тазовое предлежание, и пуповина обмоталась вокруг шеи. Без кесарева было не обойтись. Джон наблюдал, как мне сделали разрез. Вдруг его лицо стало серым и он зашатался.

— Выпрями колени! — заорала я. — Не сметь падать!

Он вздрогнул и пришел в себя. Тут я услышала плач и спросила, кто у меня.

— По-моему, это девочка.

— Что значит «по-моему»?

— Да у нее тут все так опухло…

Мы не могли дать нашей дочери имя, не разглядев ее как следует. Пару часов спустя я, лежа на больничной койке, спросила у Джона, какое имя первым пришло ему в голову, когда он увидел нашу малышку.

— Бри, — ответил он.

Как все младенцы, при рождении она была покрыта чем-то белесым.

Я закатила глаза и решила: пусть будет Элла.

Нотариус сказала, что такое имя не годится. По-испански «элла» означает «она». Нет, не годится. Тетке было плевать, что в англоязычных странах Эллы встречаются сплошь и рядом.

Шли дни, а мы все любовались на свою малышку. На наше чудо. И наконец решили назвать ее Мариной.

Отчасти потому, что это имя звучало как-то по-испански. И в то же время оно было греческим, как моя мать. Но главным образом потому, что глаза у нее были голубые. Их спокойная, незамутненная синь напоминала мне океан в солнечный день, место, где я всегда чувствовала себя в тепле и безопасности.

Ах, Марина. Моя красавица. Помню, как я держала тебя на руках. И как училась тебя нянчить.

Молоко пришло у меня с полной силой в тот вечер, когда мы вернулись из больницы домой.

— Ты похожа на восточную танцовщицу, — сказал Джон, глядя на располневшую меня. Этот же самый Джон приволок мне в больницу мои трусики-стринги и джинсы в обтяжку, как будто думал, что после родов я тут же обрету свой нормальный размер.

— Пожалуйста, найди мне молокоотсос! — взмолилась я. — И не дешевый. Пусть это будет «кадиллак» среди молокоотсосов. — У меня было такое чувство, словно мои груди вот-вот разорвет.

Но ах, до чего же забавно вспоминать обо всем этом сейчас. Я с радостью переживаю вновь и вновь те болезненные ночи, когда маленькая дочурка кусала меня, словно демон. Эта маленькая жизнь на моих руках. Ее молочное дыхание. Рядом мой муж, который приносит ее покормить в лунном свете. А потом нежно укладывает нашу малышку в плетеную колыбельку.

Марина, ты положила конец нашим странствиям.

Марина, твое появление перенесло нас во взрослую, родительскую жизнь. В ту ее фазу, когда день тянется бесконечно, а годы летят незаметно.

Время, которое, к сожалению, закончилось так быстро.

Время, которое я не променяю ни на что.

Мы довольно долго пытались забеременеть во второй раз — наконец в 2001-м появился он, Обри. Такой всегда довольный, восхитительный младенец — толстенький, спокойный, прямо маленький будда, — что нам тут же захотелось еще одного такого, и тогда — шарах! — в 2003-м родился Уэсли.

Внезапно я оказалась с тремя детьми моложе шести лет на руках и при этом работала полный рабочий день. Естественно, пострадал наш брак. Мы с Джоном стали друг для друга как мебель.

Мы были так напряжены, что думали о разводе.

Но старый стул, к которому привыкаешь, становится таким удобным, что жалко так сразу взять его и выкинуть.

К тому же наши родители — его и мои — прожили вместе по пятьдесят лет. Они были для нас примером. Глядя на них, мы потихоньку переживали все, минуту за минутой.

Мы редко бывали вдвоем, только он и я. Джон бросил школу. Почему? Возьмите сорок учеников, перемножьте на двадцать пять парт и двадцать учебников, тогда поймете. Он стал торговым представителем фармацевтической фирмы «Глаксо-Смит-Кляйн». Время от времени выигрывал «Глаксо-путешествия». В 2006-м мы ездили в Ванкувер. Тогда впервые за десять лет мы с Джоном оказались вдвоем.

Затем летом 2009-го Джон выиграл поездку на Гавайи. Вот тогда, пока мы планировали путешествие и собирали чемоданы, я и заметила мою высохшую руку. Визит к неврологу я отложила до после поездки, ибо, позвольте вам заметить, когда впереди у вас полностью оплаченный отпуск на Гавайях, то ни о чем плохом и не думаешь.

Забудем о временных проблемах со здоровьем. В то лето меня больше всего заботило, где найти серебристые шпильки (элегантные), которые подойдут к моим серебряным браслетам на щиколотку (тоже элегантным), чтобы надевать их с моим любимым платьем для вечеринок-луау — голубым в обтяжку.

Да, и подходит ли мой бирюзовый батиковый саронг к моему купальнику? О боже! Вот это, скажу я вам, серьезные проблемы.

В августе мы с Джоном оставили детей на Нэнси и Стефани и полетели в нашу техниколоровую мечту. Отель «Ройял» в Гонолулу ослеплял изысканными античными рельефами и изысканной розовой гаммой — не то что его приторный, как сахарная вата, близнец в Южной Флориде. Тихий океан был фиалковым вдали от берега и зеленовато-голубым вблизи. Цветочные гирлянды ослепляли фуксией, закатное небо — ярко-оранжевым.

Фирма распланировала для нас всю поездку, каждую минуту мы были чем-нибудь заняты. Луау с жареной свининой. Танцы. Мы с Джоном взяли урок серфинга и покатались на лошадях на ранчо с видом на океан. Бок о бок мы стояли на утесе и наблюдали, как тонет в море огромное солнце цвета манго.

Незабываемое мгновение. Как и то, когда я впервые увидела Джона рассекающим воду бассейна в 1991-м. Или лед на Дунае в наш первый год в Будапеште.

Под конец мы с гидом отправились на каяке на пляж Ланикаи, считающийся одним из красивейших пляжей мира. Песок там белый и тонкий, как мука, но не прилипает к коже. Я назвала его «волшебный песок».

Вдоль пляжа у самого берега тянется коралловый риф, вершины которого в отлив поднимаются над водой. Мы плавали вдоль него, любуясь тропическими рыбами и анемонами, а те помахивали нам своими щупальцами, колеблемыми течением. Богатство красок изумляло: оранжевый, желтый, пурпурный, голубой.

Благолепие нарушил представитель фирмы из Нью-Йорка, который устроил переполох, увидев пару акул-нянек. Он вылез на риф и завопил не своим голосом:

— Акува! Акува! — Это было бы забавно, не потопчи он при этом тысячи поколений кораллов.

«Болван!» — подумала я, опуская голову в кристально прозрачную воду с акулами и прочими чудесами.

На Гавайях тоже бывали тревожные моменты, например когда я не могла натянуть облегающее платье или не справлялась с шампуром с креветками ослабевшей левой рукой, — но я быстро обо всем забывала. Вернувшись в Вест-Палм-Бич, я записалась на прием к неврологу и бросилась рассматривать свои фото на пляже Ланикаи.

Самое то в качестве заставки монитора. Последний миг здоровья в моей жизни.

Я сказала Джону, чтобы он не ходил со мной к доктору Суниге, неврологу. Но он все равно пошел.

— Зачем? — спросила я.

Он не сказал мне тогда об этом, но он обсуждал мои симптомы со знакомыми врачами. И так тревожился, что, переезжая по работе с места на место, то и дело останавливался где-нибудь у обочины, не в силах вести машину дальше.

Джон помалкивал, пока доктор Сунига осматривал меня, ощупывал мои мускулы, а потом, почесав в затылке, сказал, что озадачен.

— Значит, вы не думаете, что у нее БАС? — тут же выпалил Джон.

— О нет, — быстро сказал доктор Сунига. — Сьюзен ведь такая молодая. И у нее проблема только в руке. А БАС обычно распространяется быстро.

Джон откинулся в кресле.

— Слава богу, — сказал он. — Слава богу.

Я посмотрела на него. Потом на доктора.

— Что такое БАС? — спросила я.

Джон не захотел об этом говорить. Тогда я заглянула в «Гугл». Только один раз.

Прочитанное так меня потрясло, что я туда больше не совалась.

Вместо этого я ушла в отказ. А Джон — нет. После двадцати лет брака он знал меня лучше, чем кто-либо на всей планете. Легкое замедление речи он заметил у меня к концу 2009-го, раньше, чем кто бы то ни было. Но полгода не говорил мне об этом ни слова.

Еще больше времени прошло, прежде чем он признался, что, просыпаясь по ночам, подкатывался поближе, чтобы обнять меня одной рукой, и, зная мою топографию, каждый раз чувствовал: что-то не так.

Он любил обнимать меня, когда я была беременна. Ему нравилось ощущать изменения в моем теле.

Теперь он замечал, как я меняюсь в другую сторону — таю.

Ему было страшно. Но он не отдалился от меня. Напротив, каждый новый миг, каждый безвозвратно потерянный мускул моего тела сближал нас с Джоном еще больше. На каждом новом витке болезни он всегда был рядом — надежный, готовый помочь.

Он прошел со мной весь наш путь, как канатоходец в цирке идет по натянутой проволоке: канат все выше, угол подъема все круче, и все труднее идти, и падать все дальше, а он идет, спокойный и непоколебимый.

К сентябрю 2011 года я сама была как взведенная пружина. Почти ничего не ела — отчасти из-за своей болезни. Но в основном из-за болезни мамы: я нагляделась, как в больнице ее кормили из трубки прямо в желудок, поскольку пищеварительная система пострадала так сильно, что она не могла даже брать еду в рот, — и сама потеряла аппетит.

У нас был праздник, когда ей разрешили пососать кубик льда.

От напряжения я так стискивала зубы, что они начинали болеть. Я не могла спать. Целый день могла прожить без еды, а под конец у меня даже в животе не бурчало. Я похудела на два размера, пришлось покупать брюки-нулевки.

Друзья пытались помочь, каждый на свой манер.

Один, к примеру, решил подарить нам большой пакет марихуаны.

Он давно уже пытался избавиться от всяких зависимостей. Сказал, что моя ситуация побудила его стремиться к чистой жизни. И вот, вместо того чтобы просто выбросить зелье («Да ты что! Это же первоклассная дурь!»), он решил презентовать его мне.

— Тебе оно нужнее, Сьюзен. Поможет снимать боль.

Пальцев одной руки хватило бы, чтобы сосчитать, сколько раз я курила траву за последние пятнадцать лет. И никогда не покупала ее сама, только если угощали (моя родная мама, к примеру). У меня ведь была хорошая работа и трое детей. Именно они, а вовсе не сигареты с марихуаной были для меня приоритетом.

К тому же это противозаконно.

Но…

Я так переживала из-за мамы, что чуть себе зубы в порошок не стерла. Меня донимала боль в сломанной ключице, которой пришлось срастаться самой, без гипса. И я была смертельно больна.

Надо же и мне было чуток расслабиться, черт возьми.

От травы, как я помнила еще со студенческих дней, я всегда хохотала и ела как бешеная. А сейчас мне было нужно и то и другое.

Я взяла Джона в соучастники. После всех труднейших задач, с которыми ему приходилось справляться в последние два года, — задач больше моральных, чем физических, хотя и те были уже не за горами, — он не возражал против моей затеи.

Конечно, лучше всего было бы покурить дома, съесть пинту итальянского мороженого с морской солью и карамелью, а потом, обдолбанными до посинения, завалиться перед теликом и посмотреть канал «Наука». Но не при детях же.

Поэтому мы с Джоном спланировали вечерний выход вдвоем: покурить травы, а потом налопаться от пуза в нашем любимом мексиканском ресторане.

Но тут вставала еще одна проблема: где двое ответственных взрослых людей могут покурить марихуаны так, чтобы не ехать потом с затуманенными мозгами через весь город в свою любимую мексиканскую обжорку?

Ресторан находился в центре Вест-Палм-Бич, как раз возле здания суда, где я работала репортером. Того самого суда, где каждый день слушались дела людей, совершивших противоправные действия под влиянием марихуаны. Мы оба хорошо понимали, что надо сначала припарковаться и покурить, а уж потом пешком топать до ресторана. И самым подходящим для этого местом, пустым и безлюдным, показалось нам то самое здание суда.

Так что поздно вечером мы подъехали к нему в своем фургоне и встали на пустынной улочке в тени каменной громады. Не просто подъехали, а прямо-таки подкрались, как два преступника в плохой полицейской киношке. Джон скрутил сигарету, и тут — здравствуйте, я ваша тетя! — я вспомнила. Периметр здания патрулируют люди шерифа. Нашла тоже местечко покурить, кретинка!

Считая себя ужасно умной, я велела Джону перегнать машину на один квартал дальше к северу, где улица тоже была безлюдна. Теперь мы оказались в тени высокого забора, на который как раз выходили окна прокурорских кабинетов, включая и офис главного прокурора, небольшого поклонника моих репортажей.

Он был из тех особо чувствительных политиков, которые обижаются, стоит репортеру задать вопрос по существу, вроде: «Сколько денег налогоплательщиков — с точностью до доллара — вы потратили на услуги модного дизайнера для вашего офиса?»

Отлично. Мы затянулись.

Очень скоро в фургоне уже витал туман. Я опустила стекло со своей стороны и продолжала курить, выпуская дым в окно. Мы с Джоном даже похихикали, что мы, как Чич и Чонг, в дыму марихуаны.

И тут мы услышали голоса. Кто-то разговаривал совсем рядом с нами, прямо за забором.

Вот как описывается действие травы на Cannabiscunsumers.org: «Употребление каннабиса способствует повышению внимания и концентрации, добавляет яркости и интенсивности настроению, эмоциям и переживаниям. Сердце начинает учащенно биться, музыка покажется вам фантастической, десерт — лучшим, что вы ели в жизни, а природа — ослепительной».

И дальше, уже к концу страницы, другой эффект: паранойя.

Да, марихуана действительно обостряет восприятие. Ах, какие вкусняшки эти читос, какие клевые эти космические дыры! Но помоги вам Бог, если вы вдруг подумаете о чем-то страшном, ведь и эти мысли тоже многократно усилятся.

Так вот, те голоса за забором — которые, кстати говоря, усилились до того, что казалось, будто кто-то перешептывается прямо у нас в фургоне, — запустили в моей голове, как нескончаемую пластинку, одну мысль: «Марихуана запрещена законом. То, что мы делаем, незаконно».

А мы еще, как дураки, весь чертов мешок с собой притащили. Значит, если нас поймают, то уж наверняка арестуют, верно?

И я велела Джону валить от этих голосов подальше. Нет, не так быстро.

Но и не так медленно же! Он проехал квартал, и я обернулась, небрежно так, взглянуть, кто это там за забором.

Это были они: двое помощников шерифа стояли у своей патрульной машины и разговаривали. Значит, дым от моей самокрутки шел прямо на них, всего с каких-нибудь шести футов.

Я вдруг почувствовала себя очень пьяной. И очень напуганной.

Наверняка они унюхали характерный запах.

И сейчас бросятся за нами в погоню.

Наш фургон объявят в розыск и по номеру узнают, что это была я.

И тогда обо мне точно напишут в газетах: «Арестован репортер „Пост“: главный прокурор в восторге!»

Мне захотелось домой. Но затуманенными мозгами Джона владела лишь одна мысль: начос.

Говорила я вам, этот человек способен есть когда угодно.

Рука в руке мы вошли в мексиканский ресторан. Я почти не могла есть. Ужасно нервничала, обшаривала глазами толпу в поисках помощников шерифа, направляющихся ко мне с наручниками наготове. Люди в ресторане то и дело на нас поглядывали. Официантка непрерывно улыбалась. Почему?.. Она понимала. Все всё понимали.

Джон прикончил свою порцию и мою. Столько хлопот, а я съела всего пару кусочков.

Из ресторана мы вышли без происшествий и домой поехали на такси.

Ложась в ту ночь спать, я поняла, что голова моя все еще не прояснилась. И я поклялась никогда больше не делать таких глупостей.

— В следующий раз останемся дома, — сказала я Джону. — Будем есть итальянское мороженое и смотреть канал «Наука».

Испытывать тревогу за Джона я начала не раньше Рождества, когда сама уже немного поуспокоилась со своей болезнью. Он сильный человек, но нельзя же держать все в себе. А он практически никогда даже не заикался о своих переживаниях.

Я слышала, как он говорил:

— Я даже рад, что работаю коммивояжером: пока еду с места на место, всегда могу постоять где-нибудь на обочине и поплакать.

Я беспокоилась, потому что именно к нему подошел однажды Обри и спросил:

— Папа, а у мамы что, мышечная дистрофия?

— Нет, — ответил ему Джон. — Но ее болезнь похожа на эту.

Задумываясь о том, что тяжелее: оказаться в роли супруга, который умирает, или супруга, который остается жить, я поневоле прихожу к выводу, что последнее. Оставшийся должен будет пережить свое горе, горе детей, взвалить на себя удвоенные обязанности и продолжать тащить этот воз.

И я понимала, что обязанностей у Джона уже больше чем достаточно. Готовка. Уборка. Безуспешные попытки заставить детей перестать препираться и начать помогать. Ведь с ними троими не соскучишься: каждые пятнадцать минут как будто над ухом срабатывает будильник.

Джон одевал меня и мыл. Платил по счетам. Готовил еду. Кормил меня, когда я уставала так, что не могла держать вилку, говорил за меня, когда мой язык едва ворочался и никто, кроме него, не мог разобрать ни слова.

Он помнил все даты визитов к врачам. Ходил на родительские собрания. Вел наш семейный календарь. Он полностью заменил меня в роли организационного и информационного центра нашей семьи, он стал тем родителем, который всегда знает что, где и когда.

А ведь ему еще приходилось одевать свою модницу-жену. Пуговицы, молнии, кнопки, крючки, шнурки, шарфики, пояса, накладные плечи, пряжки, нижнее белье, подходящее лишь для определенной одежды.

— Я не могу это надеть, — заявила я однажды Джону, когда он принес мне хлопковые трусы. — Мне нужны скользкие.

— Что это такое?

— Трусы, которые не липнут к платью.

— А?

— Знаешь, бывает, посмотришь на женщину сзади, а у нее все платье к заднице прилипло? Это потому, что на ней трусы не скользкие.

Он вздохнул:

— Ты бы мне инструкцию написала, что ли.

Я знала, что Джону очень больно, но садиться на антидепрессанты он не хотел. Он рассказал, что у него есть друг, с которым можно поговорить: одна женщина, чей муж попал на велосипеде в аварию и погиб. С ней они обсуждали, что лучше: внезапная потеря или медленное угасание.

Я уговорила его показаться врачу. Мой муж всегда был таким спокойным и уравновешенным. Теперь он срывался на детей и со скрежетом тормозил перед светофором.

Однажды ко мне пришел Обри:

— Он наорал на меня и сказал, чтобы я шел играть на трубе. А Уэсли он велел идти рисовать картинки. Мам, Уэсли и так только рисует картинки. Он же ничего больше не делает.

Это правда — из-за своего Аспергера Уэсли часто часами сидит за рисованием. У него потрясающая способность воспроизводить на бумаге то, что он видит, но особенно хорошо ему удаются принцессы и его любимый Пятачок.

— Знаю, милый, — сказала я Обри и обняла его, как могла. — Пожалуйста, пойди и позанимайся на трубе.

Джон наконец понял, что ему нужна помощь, когда однажды одевал меня. Каждый шнурок, каждая пуговица, каждая молния доводили его до слез.

Начальником Джона был один парень с Ямайки, Джон так им восхищался, говорил, что от того просто исходит мир и покой.

— Иногда человеку нужен хороший пинок, дружище, — сказал Джону ямайский мудрец.

Джон начал принимать велбутрин, антидепрессант. Он стал меньше плакать, реже срываться на крик, чаще усмехался, когда по телику шла реклама.

Но он еще сомневался. Не в смысле, достойно ли настоящего мужчины принимать лекарство от плохого настроения — Джон ведь не мачо, — а в его воздействии.

— С этими таблетками живешь как в коробке, — говорил он. — Верхи и низы как будто отрезаны. — Ему не нравилось то, что он уже не радовался, как прежде, но он знал, что так надо. — Потому что низы даются так тяжело, — говорил он. — Ой как тяжело. И не отпускают ни на секунду.

Я помогала ему, чем могла. Старалась жить без надрыва, меньше жаловаться, меньше просить о помощи, сдерживать слезы. Удерживалась от заявлений вроде: «Милый, знаешь, у меня больше не поднимается левая рука», по опыту зная, какой каскад «Прости меня» и «Мне так жалко» это вызовет.

Я сделала абляцию матки, хирургическую операцию по выскабливанию внутреннего слоя матки, чтобы прекратить кровотечения. Не хотела, чтобы Джон возился еще и с моими месячными.

Мы наняли помощницу для уборки по дому и других вещей, гаитянку по имени Иветт. Ее рекомендовала нам Нэнси. Мы все ее полюбили.

И все же я не хотела совсем отказываться от помощи Джона, мне нужно было, чтобы именно он кормил меня, купал, одевал. Потому что только с ним я чувствовала себя спокойно. Он всегда знал, как аккуратно поставить меня на ноги, как правильно поддержать во время ходьбы.

Мы говорили с ним обо всем. Это с другими я могу быть сдержанной, с Джоном запретных тем для меня нет.

Мне было трудно говорить: «Кода я больше не смогу стоять… Когда я больше не смогу есть… Когда я больше не смогу говорить».

А Джону было трудно это слушать.

Трудно. Но необходимо.

Я ясно высказала ему все мои пожелания, связанные с концом моей жизни, и выразила надежду, что он женится снова. Найдет себе какую-нибудь роскошную бабенку, и она (в отличие от меня) займется с ним триатлоном. И что он будет жить с ней в нашем доме, без всякого чувства вины.

Я даже не стала добавлять: «Выбери ту, которая понравится нашим детям», настолько я верю в непогрешимость его суждений.

Джон слушал, как я говорю о будущем, но редко мне отвечал. Его больше волновали насущные заботы. И почти никогда не говорил о том, как сам планирует строить свою жизнь без меня.

Пока однажды вечером, пропустив несколько стаканчиков, он вдруг серьезным тоном не заявил, что хочет сказать мне кое-что, но стесняется.

«Бог ты мой, — подумала я, — что бы это могло быть?»

И он сказал, что после моей смерти хочет пойти учиться на помощника врача. Что такая работа больше подходит отцу-одиночке с тремя детьми и что, по его мнению, он будет неплохо с этой работой справляться и получать от нее удовольствие.

Я была в восторге. Новая работа — огромная перемена в жизни — поможет ему скорее похоронить прошлое.

— Никогда не стесняйся говорить мне о том, как ты думаешь жить без меня, — сказала я, кладя ему на руку свои скрюченные пальцы. — Твои планы утешают меня, Джон. Делают меня счастливой.

Теперь и я изучаю анатомию. Мне всегда было трудно объяснить Джону, где именно мне надо почесать. Так что я осваиваю новый жаргон: «Правый задний пястный, пожалуйста».

И он чешет как раз там, где надо. А я улыбаюсь. Джон тоже учит анатомию. Причем тренируется на живом пациенте.

А я делаю что могу, чтобы его будущая жизнь без меня стала радостной.

Делаю с радостью.

Нашим с Джоном особым местом был Будапешт. Когда мы говорили о прошлом, что бывало часто, наши мысли всегда возвращались к городу, в котором мы провели два года после свадьбы. Городу, где мы заложили основы нашей последующей жизни.

После путешествия с Нэнси на Юкон с его чудесами я первым делом подумала о Будапеште. В тот год как раз была двадцатая годовщина нашего брака. И мне хотелось встретить ее с Джоном там, где и началась наша совместная жизнь.

Что бы ни ждало нас в будущем, говорили мы с Джоном друг другу, у нас есть сегодня. Мы еще можем воскресить старые воспоминания и скопить новые.

По прилете в Венгрию мы первым делом замерзли. Привычка к мягким флоридским зимам совершенно изгладила память о том, как холодно бывает в Будапеште в феврале. А я вообще тропическая девочка. «Так почему же, — думала я, — меня вечно несет туда, где холодно?»

И тут аэропорт огласился громким, раскатистым смехом. Он был как напоминание о жизни двадцать лет назад.

— Сервусток! — закричал наш старый друг Фери Дер, приветствуя нас по-венгерски, с объятиями и поцелуями.

Джон подружился с Фери, пока мы жили в Будапеште. Вместе играли в бейсбол (им тогда болела вся Венгрия) в команде, где правила знал один Джон. Я же и в годы нашей жизни в Будапеште редко встречалась с Фери, и вот теперь он, собственной персоной, двадцать лет спустя.

— Сервусток, друзья мои! Сервусток! Так приятно вас видеть. Сейчас подгоню машину.

Когда мы уезжали из Будапешта в 1994-м, улицы города коптили советские и восточногерманские автомобили. Особенно один из них, «трабант», ездивший на смеси нефти и газа, изрыгал такое количество выхлопных газов, что от них крошились старинные фасады. Фери водил тогда грузовик марки «баркаш», типичный образчик восточногерманских технологий, который вечно ломался.

На этот раз, пока Джон подводил меня к обочине, мы заметили белый «Кадиллак-Эскалада».

— Бог ты мой, как странно его здесь видеть, — сказал Джон.

И тут из «кадиллака» выпорхнул смеющийся Фери.

Всю дорогу из аэропорта мы наблюдали изменения последних двадцати лет. Бензозаправки, немецкая бакалея, рекламные щиты, огромные коробки универсамов и даже — господи помоги! — стрип-моллы. Некогда темные улицы сверкали неоновыми огнями. На первых этажах ренессансных домов светились витрины новехоньких, с иголочки, аптек.

«Не надо грустить о прошлом, — говорила я себя. — Принимай новую жизнь».

В 1994 году Фери жил в лачуге на окраине Будапешта и строил дом своей мечты. Его тогдашнее жилье напоминало ящик из фанеры с койкой внутри. Фери копил деньги, откладывая каждую свободную банкноту. Джон помогал ему строить глиняные стены почти двухфутовой толщины, которые они совком и лопатой возводили по футу зараз. А однажды вместе пошли в лес и выбрали там несущую балку для дома.

Теперь мы подъезжали к воплощенной мечте: квадратному двухэтажному сельскому дому посреди Будапешта. Кусочку прошлого в постсоветском мире.

Фери показал нам все подробности: фестончатую черепицу на кровле, полы с подогревом, сельскую хлебную печь, плетеную изгородь, так не похожую на ограды из металлических цепочек, которыми были обнесены соседние дворы. А железные петли для окон Фери выковал сам.

— Все сто двадцать четыре штуки!

И наконец, его самая большая слабость — поместительный винный погреб. Стены в нем были выложены особым камнем, специально привезенным из винодельческих областей Венгрии. Только на нем растет та черная плесень, которая сообщает неповторимый вкус вину.

В этом погребе у Фери хранились чудеса — красное, белое, сладкое, сухое и даже венгерская огненная вода под названием палинка. В считаные минуты мы принялись за дегустацию.

— Освободите ваши стаканы от груза воздуха! — кричал хозяин. — Хорошо, что вы опять здесь. Как будто никуда и не уезжали.

Вся Венгрия была вокруг нас. Нас окружали воспоминания. Опера. Исторические здания. Парламент. Деревня. И все же нигде мне не было бы так хорошо, как в том винном погребе с Джоном и нашим добрым венгерским другом.

Случай требовал особого венгерского рагу, заявил Фери. Традиционного, приготовленного на открытом огне.

— Завтра будем забивать кроликов. Джон, ты тоже будешь.

— Ты правда будешь? — спросила я его на следующее утро в гостевой комнате Фери, пока Джон застегивал на мне пальто.

Джон — человек мягкий, он не охотился, не держал в руках оружия, да и не стремился ни к чему подобному, и уж тем более ему не доводилось проламывать голову кроликам и, подвесив их за задние лапы, перерезать им глотку.

— Наверное, — ответил он с глубоким вздохом.

Завернув меня в черное длинное пальто, обув в сапоги и нацепив поверх них фиксатор, Джон усадил меня на крыльце снаружи, чтобы я тоже могла посмотреть.

После двух-трех глотков палинки Фери приготовился к закланию первого кролика — двенадцатифутового, серо-белого, самого крупного в его коллекции.

Он ударил его головой об землю, чтобы сломать шею, после чего подвесил за лапы и принялся свежевать.

— Теперь ты, — сказал он Джону.

Вместе они забили трех кролей, освежевали их, выпотрошили и нарубили кусками, причем Джон почти все время кривился.

А я смотрела на них и думала о Джоне, о том, как странно видеть его делающим то, чего он никогда на моих глазах не делал. И о том, какое ощущение покоя это давало — думать, что когда-нибудь у него будет новая жизнь, без меня, полная новых приключений.

Девушка Фери, Викки, принесла другие составляющие рагу: гору резаного лука, тюбики с пряным соусом из паприки и сливок, кусок лярда.

И начала вручную лепить клецки. А Фери стал варить кроличье мясо в котле над огнем, то и дело добавляя вина, овощей и пряностей.

Из погреба он принес одно из своих лучших вин — каберне, текучий бархат. Мы уселись вокруг огня, поставив стаканы в снег.

«Как я рада быть здесь, — думала я. — Как я рада, что живу».

Фери провел с нами несколько дней и все время то хохотал, то вдруг напевал мелодии из какого-нибудь шоу, то растягивал мехи своего аккордеона. Он возил нас в общественные лечебные ванны, катал по городу, помогал мне надевать зимние вещи. Его постоянное присутствие поднимало наш дух, а иногда и мое бренное тело.

Он закармливал нас кабанятиной, колбасами из оленины и разных других животных, варениками с вишней, которые он полюбил, работая в России.

— Ешьте, ешьте больше, — повторял он нам. — Еще есть.

Фери работал в компании «Эйвон» и добился успеха благодаря своей изобретательности и напору. Как их генеральный менеджер в России, он поднял продажи на сто миллионов долларов.

— Эти русские женщины, наверное, завтракают помадой, — сказал он с ухмылкой.

А еще он поделился с нами личной проблемой, которая казалась неразрешимой.

— Не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней, — посоветовала я ему. — Ты — хозяин своего разума.

— Как это по-американски, — сказал Фери, закатывая глаза.

Но все равно поцеловал и обнял меня в знак благодарности.

Круизный лайнер раскачивался на океанских волнах, как на качелях. Пассажиры с трудом ковыляли по палубе, для равновесия расставив руки в стороны, натыкаясь на поручни.

Я висела на моей сестре Стеф, как коала на дереве.

После возвращения из Венгрии не прошло и трех недель: поездка одновременно и зарядила, и вымотала меня. На нынешней стадии болезни я уже не могла без посторонней помощи сохранять равновесие на terra firma. А уж ходить по палубе, да еще при сильном ветре, было для меня все равно что танцевать на гамаке.

— И какой промыватель мозгов только придумал этот круиз? — сказала Стеф.

— Ты, моя дорогая.

Милая Стеф. Наверное, она оценила мои другие путешествия и решила: «Не-а, не для меня». Стеф из тех, кто не любит летать.

Юкон? Нет. Венгрия? Ни за что! Кипр, следующая поездка, которую я задумала? Нет, это ведь мое особое путешествие. А Стеф пообещала, что когда-нибудь свозит туда моих детей, и я верю, что она выполнит обещание, хотя всю дорогу в самолете будет сидеть, вцепившись обеими руками в подлокотники кресла до полного онемения суставов. Но это будет уже без меня.

До сих пор мы со Стефани никогда никуда не ездили вдвоем. В детстве мы дружили, но общих компаний у нас не было. А потом не успели мы оглянуться, и я уже колесила по миру, а Стефани вышла замуж и села дома с двумя детьми.

«Я думала тогда, сколько же я упускаю», — говорит Стефани о тех днях, когда мы с Джоном мотались по Европе и Южной Америке. А она жила в миле от маминого дома и воспитывала двух детей.

«Но это просто не мое. Я от природы наседка. Мне нравится быть матерью. И у меня это получается».

Она права. Спросите хотя бы ее очаровательных мальчишек Уильяма и Стивена. Ее второй муж Дон — самый счастливый человек, которого я знаю.

И ее первый муж Билл до сих пор ее обожает.

Спросите моих детей. Когда после поездки на Юкон мне стало трудно ходить, тетя Стеф взяла за правило каждый день забегать к нам с работы — она читает курс по пульмонологии в местном колледже.

Посидит с нами во дворе, пригубит какой-нибудь девчачьей газировки (но только пригубит; комар может выпить больше, чем наша Стефани, и не опьянеет). Приглядит за моими детьми. Поговорит со мной о маме, и это помогает нам обеим любить ее больше. Так мы с ней общались.

В общем, для нашей совместной поездки Стеф выбрала самое простое из всех возможных путешествий. Она пригласила меня в круиз на лайнере, который выходил из порта всего в нескольких милях от нашего дома. Впервые с тех пор, как мы стали взрослыми, мы с сестрой ехали куда-то вместе.

Я и понятия не имела, что она никогда в жизни не ездила в круиз.

— Я-то представляла себе коктейли с зонтиками, солнышко, спокойное море, — ответила Стеф, с трудом удерживая свое и мое равновесие. — А это кошмар какой-то!

Качка была такая, что мы кратчайшим путем пришли в ресторан задолго до начала обеда, чтобы потом меньше ходить. И уселись в низкие кожаные кресла возле бара.

— Давай выпьем. Бренди, — предложила я.

— О господи, нет! — был ответ.

Я повернула голову. Стеф сидела, закрыв глаза, а кресло вместе с ней взлетало и опускалось в такт качке.

— Я пытаюсь двигаться с ним заодно, — сказала Стеф. — Говорю себе, что это как гамак. Куда волны — туда и ты.

— У тебя морская болезнь?

— Да я зеленею, стоит мне взглянуть на корабль.

Какое-то время мы сидели молча. К микрофону подошел аниматор, запел, подыгрывая себе на гитаре, стал перебрасываться шутками с публикой.

— Я схожу в каюту за нашими обеденными картами, — вдруг сказала Стеф. И, шатаясь, покинула бар, оставив меня одну.

Но до каюты она не добралась. Ее прихватило еще на эскалаторе. Пришлось зажать рот ладонью, чтобы сдержать подкатывающую к горлу волну.

Слава богу, Стеф смогла доехать до конца эскалатора. И пройти десять шагов до ближайшей урны, где ее и прорвало.

Какая-то добрая душа протянула из-за ее плеча блевательный мешочек, предусмотрительно держась подальше от линии огня. Так, с пакетиком в руках, она и заковыляла дальше по коридору, а за ее спиной уже спешили к оскверненной урне служители с тряпками и пылесосами в руках.

Стефани услышала, как через две каюты от нашей какой-то мужчина блевал и плакал одновременно.

— Мужайся! Слышишь? — пробормотала она.

Она рухнула на кровать и закрыла глаза. Каждый раз, когда она открывала их, ее выворачивало.

При мысли о том, что она бросила меня одну в баре, ее охватил ужас, ведь я ни при каких обстоятельствах не могла бы не то что добраться оттуда одна, но даже встать с кресла.

Она поползла к двери. Открыла ее. Стала звать на помощь. Пришел наш стюард, индонезиец по имени Буди.

— Сестра. Сьюзен. Бар. Нужна помощь, — заговорила Стефани, борясь с тошнотой. — Не может ходить. Черные брюки. Пончо.

— Пончо? Что такое пончо? — спросил в недоумении Буди.

— Вроде накидки. Как у Супермена.

Вид у Буди стал еще более ошарашенный.

— Конский хвост. Иди!

Она снабдила Буди моей обеденной картой и таблеткой от укачивания.

Тем временем я уже поняла, что ей совсем плохо. Минут пятнадцать я пыталась самостоятельно подняться с низкого кресла, но каждый раз терпела неудачу и падала обратно.

— Нарезалась! — крикнул в мою сторону аниматор.

«Хорошо еще, что у меня не работают средние пальцы, — подумала я, — а не то получил бы ты у меня сейчас». Я не выпила ни капли.

Музыка орала так громко, что ее было не перекричать, чтобы попросить о помощи. Я расслабилась, смиряясь с судьбой. Чему быть, того не миновать.

Наконец ко мне подошел стюард-азиат и вручил таблетку. Буди.

Буди жестами изобразил рвоту. Я все поняла. Стеф вышла из игры.

«Это будет интересно», — подумала я.

Я положила руки Буди себе на плечи, давая понять, что без помощи не встану. Он долго не мог сообразить, как меня держать, и в конце концов едва не выбросил меня из кресла на пол, просунув руку под поясницу и сильно толкнув вперед.

— Да ты привези каталку! — крикнул ему другой служащий.

В каюте зеленая, как привидение, Стеф открыла нам дверь, перегнувшись пополам.

— Слава богу, ты здесь! — сказала она.

Мы улеглись вдвоем на нижнюю койку — ни у одной из нас не хватало сил забраться по лестнице наверх. У Стеф дрожали ноги, пока она лежала, закрыв глаза и отчаянно борясь с тошнотой.

— Здесь есть немного воды. Выпей, — предложила я.

— Все равно не удержится. Хочешь, я сниму с тебя туфли и фиксаторы?

— Нет, — ответила я. — Отдыхай.

Так мы лежали, закрыв глаза, качаясь вверх и вниз на груди океана, и слушали, как волны бьются о борт, — слушали, пока не уснули.

Наутро, когда мы проснулись, стоял полный штиль — корабль причалил во Фрипорте, на Багамах, всего в каких-то шестидесяти с лишним милях от нашего дома в Вест-Палм-Бич.

Мы остались на борту почти опустевшего судна и наслаждались завтраком, белыми льняными скатертями и видом на ярко-голубую бухту.

Стеф пришла в норму. В мягком солнечном свете она выглядела такой прекрасной, ее большие карие глаза сияли.

Меня ужасно радовали крохотные кофейные чашечки, которые так легко было держать. Каждый раз, когда официант подливал мне кофе, сестра распечатывала для меня порционный сахар и сливки. Ах, маленькие радости жизни.

Она принесла мне вафель, фруктов и яиц из буфета самообслуживания. Я ела со скоростью движущегося ледника — так плохо работали мои ротовые мышцы. Стеф терпеливо ждала.

Официанты наконец попросили нас уйти. Им надо было готовить столики к ланчу.

Переодевшись в купальники, мы вышли отдыхать на палубу. Под навес. Поближе к бассейну.

Мы говорили и не могли наговориться, ведь нам не часто выпадала возможность остаться вдвоем. Без мобильников.

Без детей (пятеро на двоих). Без домашних животных (шестеро). Без друзей (сотни). Ничто нас не отвлекало.

Мы плакали вместе. По-настоящему плакали.

Разговор свернули на тему моей кровной матери.

В последние два года, пока я слой за слоем, словно снимая кожуру с луковицы, исследовала мою родословную, сестра все время поддерживала меня и радовалась за меня. И пару раз намекнула, что, может быть, поищет и свою родную мать.

— Как жалко, что она не ищет меня, — сказала Стеф, едва не разбив мне сердце.

Тут надо знать, что за человек наша Стефани. Видите ли, у нее есть одна зависимость. Какая, спросите вы? Что доставляет ей кайф? От чего она вся светится и порхает, точно ступает по облакам?

От возможности доставить удовольствие людям.

Всю свою жизнь Стеф заботилась в первую очередь о том, как бы порадовать других, а уж потом себя. Помню, как-то она пригласила к себе на День благодарения одну знакомую, которая только и делала, что насмехалась да издевалась над ней.

Я люблю мою старшую сестру и всегда ее защищаю. Я видела, как неприятны были ей словесные уколы и подковырки той женщины. Так что я взяла и просто выкинула ее вон.

— За каким чертом ты ее вообще пригласила? — спросила я.

— Боялась, что, если не приглашу, она расстроится, — сказала Стеф.

Уверена, что, услышав это, я закатила глаза.

На следующий День благодарения сестра чуточку осмелела и не позвала ту свою знакомую. Но при этом попросила родственников и друзей, приглашенных на вечеринку, парковать свои машины не слишком близко от ее дома, чтобы никто не подумал, что у нее гости.

И это на День благодарения, да?

В нашей семье, вообще-то, не принято обсуждать глубокие эмоции. То, что больше всего беспокоит. Или пугает. Но в тот день на палубе Стеф поделилась со мной своим самым сокровенным страхом: что если она хотя бы одним словом заикнется про свою кровную мать, то обидит папу и маму.

А еще она беспокоилась о том, что поиски могут ни к чему не привести. А вдруг ей не понравится эта леди? Да и вообще, захочет ли эта леди видеть ее?

Единственное, что Стеф знает наверняка, — это что ее матери было семнадцать лет, когда она рожала ее в сентябре 1964 года в медицинском центре «Добрый самаритянин».

— Дитя! — сочувственно вздохнула Стеф.

Мне очень хотелось обрушить на сестру эмоциональный молот в виде требовательной просьбы разыскать свою кровную мать, и как можно скорее, чтобы я успела сказать ей: «Вы произвели на свет исключительное человеческое существо, которому Господь назначил быть моей сестрой. Воистину Божий промысел! Спасибо вам».

Но на корабле мною овладела редкостная сдержанность, и я удержала молот, не уронив его.

Напротив, я сказала, что только Стеф решать, как поступить, и пусть она не думает, как отнесутся к этому другие, а успокоится и постарается понять, нужно ли это ей самой.

В случае с моей сестрой это равносильно тому, чтобы попросить собаку повести автомобиль.

Кстати, об автомобиле: Стеф страдает еще одной серьезной зависимостью — телефонной.

Каждый день она колесит по улицам нашего города на своей «мазде», спеша с одной встречи на другую, — красивая блондинка в ярко-красной машине с телефоном, прижатым к уху.

Как сказал однажды папа: «У нее машина на литиевых батарейках. Если телефон молчит, она не едет».

Когда случается что-то экстраординарное, Стеф тут же обзванивает кучу народу. Чем, сказать по правде, только вредит себе.

В прошлом году, пока мама была при смерти, расстроенная Стефи обзвонила несколько десятков человек и всем сообщила, что маме сделали операцию, а теперь у нее кровотечение и она, скорее всего, умрет. А потом мама выкарабкалась, и день спустя Стеф пришлось звонить всем опять.

Потом у мамы снова случилась неприятность, и она снова чуть не умерла, и Стефани снова била тревогу, а потом снова давала отбой.

«Стеф, прекрати! Ты сводишь себя с ума. Давай звонить, только когда это действительно необходимо».

На корабле, когда мы говорили о поисках ее кровной матери, я намекнула, что не стоит звонить всем подружкам без разбору и обсуждать эту тему.

— Не важно, что по этому поводу думают другие, — говорила я ей. — Попытайся взвесить все за и против сама. В тишине и покое. Прислушайся к тому, что подсказывает тебе сердце, а не люди вокруг.

Теперь я понимаю, что это и есть наша общая тема. То, что нас объединяет. Понимание этого пришло ко мне во время круиза.

Не приключения. Не путешествия.

А то, что мы всегда рядом друг с другом, когда надо облегчить душу. Разгрузить ум. Одним словом, когда необходимо поговорить по душам.

За полгода, прошедшие с поездки, мы со Стеф сблизились еще больше. Уже несколько месяцев она помогает мне одеваться, есть, причесываться, сидеть, стоять и ходить.

Недавно она летала со мной в Нью-Йорк, хотя смертельно боится самолетов и предпочитает обходиться без них. Но она знала, что без нее я не справлюсь с общественными уборными.

Я ведь теперь опять почти как двухлетний ребенок. Двухлетка с сигаретой в зубах. И Стефани, благослови ее Бог, безропотно подносит мне закурить, хотя по профессии она — пульмонолог.

«Только не говори моим студентам», — каждый раз просит она.

Правда, Стеф не самый уравновешенный человек из всех, кого я знаю, особенно в ситуации стресса. Вот недавно она возила нас с Мариной на одну встречу на моем «БМВ» — машине, которую я купила исключительно из-за того, что она не закрывается на ключ и стартует от нажатия кнопки: я не могла больше поворачивать ключ в зажигании мини-вэна.

Теперь меня возит Стеф, сама я вести не в состоянии. Обычно все проходит нормально. Но в тот раз они с Мариной вышли и захлопнули все дверцы, совсем позабыв про ключи, а они остались в машине, со мной.

Было самое пекло, а я оказалась запертой в черной машине, с черным салоном, сама вся в черном. Я не могла ни вытащить из кармана ключ, ни протянуть руку, чтобы отпереть дверцу. Я же говорю: двухлетний ребенок.

И что же сделала Стеф? Запаниковала. Сначала она дергала за ручку, надеясь каким-то чудом открыть запертую дверцу. Потом стала вопить и биться в окно. Затем лихорадочно огляделась кругом в поисках… не знаю чего — может быть, камня, чтобы разбить стекло?

— Сбавь обороты, детка! — кричала я ей сквозь стекло. — Успокойся! Хватит!

Бедняжка Марина тоже пыталась успокоить Стефани, но без толку. От солнца моя сестра утратила присутствие духа. Хотела уже звонить в 911.

— Подожди, — сказала я ей. — Успокойся.

Пот тек мне в глаза. Вытереть его я не могла. Я сосредоточилась. Поерзав, передвинулась на своем сиденье влево, поближе к кнопке отпирания дверец, и, прицелившись, упала вперед, стукнув по ней головой.

Щелк! Замки открылись.

Я выкатилась наружу, «словно сосиска», как теперь со смехом вспоминает Стеф.

Когда мы приехали домой после той встречи, сестра снова заперла меня в автомобиле. И опять запаниковала, как в первый раз.

Недавно со мной произошел еще один неприятный случай, но тут уже я сама потеряла хладнокровие.

Перед этим я сломала большой палец левой руки — кость треснула, когда кто-то переворачивал меня с боку на бок, не поправив мне предварительно палец нерабочей руки. Я лежала в постели, отдыхала, когда моя собака Грейси наступила мне на упомянутый палец, — а весу в ней все шестьдесят фунтов. Я заплакала.

Стеф пыталась помочь. Я была так расстроена, что даже не могла объяснить ей, как меня надо положить, чтобы мне стало легче. Сестра растерянно стояла надо мной и тоже ревела.

О человеке многое можно сказать по его прикосновению. Меня ведь сейчас касаются многие люди, которые одевают меня, моют и помогают ходить.

Другим я то и дело говорю:

«Осторожнее. Медленнее. Не забудь про мой палец…» — или ногу, или какая там еще часть тела болтается сзади.

Стеф мне все время приходится говорить противоположное: чеши энергичнее, дави тверже, тяни сильнее. Ее прикосновения слишком легки.

Мои спутанные волосы она причесывает так деликатно, точно выполняет хирургическую операцию.

— Да запусти ты щетку поглубже и потяни как следует!

— Я просто не хочу делать тебе больно. Ты уверена?

— Дорогая, я бы не просила, если бы это было больно.

Она гладит меня по голове всякий раз, когда убирает волосы с моего лица.

Она говорит:

— Для тебя я сделаю что угодно.

И я ей верю. Я верю в нее.

Мои дети ее обожают.

— Здравствуйте, сладенькие мои! — приветствует она их при каждой встрече.

Когда Марина по неосторожности обесцветила клок волос надо лбом, она пошла к Стефани, чтобы та помогла ей все поправить.

Уэсли сидит у нее на коленях дольше, чем у кого бы то ни было, включая меня.

— Можно я у тебя переночую? — частенько просит он ее.

Не считая Джона, Стефани — единственный человек на всей планете, кому я могу спокойно доверить воспитание моих детей. Я знаю, что она будет любить их, как своих.

Не иначе как Господь в Провидении своем наградил меня такой сестрой.

Какое спокойствие это внушает!

Для меня, милая Стеф, ты сама — лучший подарок.

Тонкие четырехдюймовые каблуки

То, какой сексуальной я себя чувствую, когда их надеваю

Когда Грейси лижет мне лицо

Когда в доме никто не вопит

Пряный чай с молочной пенкой в «Старбаксе»

Фрезия: запах, цвет

Лавандовые закаты

Вообще закат

Изысканность орхидей

Хорошее охлажденное белое вино

Друг, с которым его можно выпить

Чувство легкой глупости, которое оно оставляет

Сидеть под феном и вдыхать аромат свежевымытых волос

Китайская лапша, не жареная, а паровая, с соевым соусом и мелкими зелеными луковками

Красивое пирожное с глазурью, настолько же вкусное, насколько и привлекательное

Письмо от друга, написанное от руки

Горячая ванна — и чтобы сама ванна непременно на львиных ножках

Когда моя собака лежит рядом со мной на кровати так близко, что я слышу биение ее сердца

Когда точно так же рядом со мной лежат мои дети

Чашка кофе с утра. Со сливками и с сахаром, пожалуйста

Песня «Clair de Lune», потому что она напоминает мне о сестре

Педикюр с массажем ног

Когда в облачке водной пыли над газонным разбрызгивателем видишь радугу

Когда кто-нибудь чешет мне голову

Поздней осенью 2009 года, пока вереница врачей, один за другим, пытались понять, что со мной происходит, я пошла в обход. То есть начала искать какую-то другую причину, любую, только не БАС.

Моя кровная мать Эллен не могла мне помочь, с ее стороны все было в порядке.

Значит, нужно было искать отца.

Во втором письме Эллен назвала его имя: доктор Панос Келалис. А в следующем письме она написала, что до нее дошел слух о его смерти.

Мой отец умер.

Умер, умер, умер.

Умер.

Такая возможность даже не приходила мне в голову.

А вместе с ним исчез и мой последний шанс на встречу.

Мой шанс узнать, почему мы такие, какие мы есть.

Мой шанс сказать ему: «Я — часть тебя. А ты — часть меня».

Я сердилась и плохо думала об Эллен. Это она разлучила меня с родным отцом, не дала нам даже познакомиться друг с другом. Может, она вообще написала мне только потому, что знала о его смерти? Потому что так ей было легче избежать разговора с ним и его семьей?

Мои мысли были недобрыми. Я только что потеряла кровного отца. И мне было больно.

«Не сосредотачивайся на потере, — говорила я себе. — Подумай лучше о представившейся возможности. Ты же можешь узнать, каким он был человеком».

Доктор Панос Келалис. Доктор Панос Ке-лá-лис. Несколько недель это имя не выходило у меня из головы.

Доктор, как и говорила мне мама в детстве. Но я никогда до конца ей не верила. Тея многое преувеличивала. Ну, например, один семестр французского — и вуаля! Мы со Стеф уже заговорили.

Но мой кровный отец действительно оказался доктором.

И, черт возьми, он оказался настоящим греком.

Вот он, бич моего детства: недостаточная аутентичность. Моя невыразительная внешность была настоящим ударом для матери, черноволосой красавицы-гречанки.

И ничто — ни занятия греческим языком, ни греческие танцы в национальных костюмах — не могло помочь. Сколько бы я ни зубрила греческий с колючей женщиной по фамилии миссис Карадарас, которая драла меня за уши, когда я была невнимательна, не удовлетворяли Теодору, Тею Дамианос. Я просто не подходила к прописанной для меня роли.

Совсем недавно я рассказывала об этом одной знакомой. Сама-то я примирилась с таким положением вещей много лет назад, но Стефани, сидевшая рядом, вдруг разревелась.

— Это было так несправедливо! — сказала она о критике нашей матери. — Совсем несправедливо. Ты всегда была такой хорошенькой.

— Я не о том говорила, — сказала я, шепелявя и стараясь произносить слова как можно яснее и четче. — Я хотела сказать, что я совершенно не чувствовала себя гречанкой.

И вот я узнала имя моего отца. Панос Келалис. Такое греческое, что дальше некуда.

И я зарылась в «Гугл».

Доктор Келалис был хирургом.

О!

Работал в престижной клинике Мэйо, сначала в Миннесоте, потом во Флориде.

О-о!

Написал чрезвычайно полезный учебник для врачей своей отрасли.

О-о-о!

В его некрологе, помещенном в газете города Джексонвилл, Флорида, говорится, что он был пионером педиатрической урологии и что его труды получили международное признание.

В считаные секунды я почувствовала себя ужасно умной.

«Бог ты мой, надеюсь, это все правда», — подумала я.

Будучи журналисткой, я знала, как мысленно возродить к жизни умершего человека. Надо изучить его жизнь. Определить, кем он был. Попытаться ощутить себя им. Панос умер, но не исчез. Я могла воссоздать его по тому, что он после себя оставил.

Я запросила его фото в газете, опубликовавшей его некролог. Его прислали, как и все остальное, в простом конверте из манильской бумаги. На следующий день, обедая в парке, я открыла его.

На меня смотрел седовласый мужчина.

Те мгновения, когда я впервые увидела лица моих кровных родителей, не вызвали во мне никакого внутреннего волнения. Я не кричала: «Мама!» или «Папа!» — давая волю голосу крови. Наоборот, я изучала их внимательно и спокойно. Украдкой переводя взгляд с их лиц на свое.

В случае с Паносом я начала с глаз. У нас обоих они глубоко посаженные, так что мне лучше не пользоваться слишком темными тенями, иначе я становлюсь похожа на енота.

Затем мое внимание привлекли толстые, абсолютно прямые брови. Наши брови. Каждый раз, когда я ходила на выщипывание, я говорила вьетнамке, которая это делала: «Как можно выше, пожалуйста!» И она каждый раз отвечала: «Я стараюсь! Стараюсь!» Если бы не она, мой лоб украшала бы одна сплошная жирная бровь, похожая на гусеницу.

Я обратила внимание на круглые щеки — те самые, которыми так недовольна была моя мама.

Улыбнулась, рассматривая наш нос, слегка утолщающийся книзу. Не такой уж и плохой, если смотреть на него прямо. Но под углом смахивает на толстый гриб. В 2010 году в газете опубликовали огромную фотографию меня в момент первой встречи с нашей собакой Грейси. Я запрокинула голову, а Грейси лижет меня в лицо, и, бог ты мой, какой же у меня там здоровенный нос!

Но Панос, слава богу, смотрел на меня с фотографии прямо.

Я подумала: «До чего красивый мужик!» И смутилась.

Всю сознательную жизнь я оценивала мужчин, исходя из того, привлекают они меня или нет. И давно уже вошла в тот возраст, когда седые волосы кажутся красивыми.

Я подумала: «Ба! Что это за мысли такие? Это же твой родной отец».

Гм. Ну ладно. Выдающийся, скажем так. Панос выглядел как человек выдающийся.

Почти всю жизнь я рассматриваю лица шестерых детей Маасс, в особенности Нэнси, моей лучшей подруги. И не перестаю удивляться их похожести. Я даже запомнила, что именно у них общего: у кого отцовские глаза, у кого скулы, как у матери, а у кого ямочка на подбородке.

И почти всю жизнь я смотрела на скульптурное лицо моей матери и красивые черты моего отца и не находила в них себя.

Но в лице Паноса я увидела себя.

Себя — в таком импозантном человеке. В человеке, о котором мне немедленно захотелось знать все. Мне захотелось, чтобы его фотография ожила в моих руках и он заговорил бы со мной, своей дочерью, которой никогда не знал.

И я принялась, в меру своих сил, реконструировать жизнь и личность Паноса. В его некрологе говорилось о том, что он был женат на женщине по имени Барбара. Но никакого упоминания о детях не было.

«Бог ты мой! — подумала я. — Что, если все это произошло после их женитьбы?»

И я представила себе красивую жену доктора, которая прожила замечательную жизнь. И тут появляюсь я и своим рассказом отравляю сразу все ее самые дорогие воспоминания.

Нет, пожалуйста, только не это!

Я стала искать свидетельство о браке в Миннесоте, так как он работал в тамошнем отделении Мэйо, в Рочестере, когда я была зачата.

Ничего.

Тогда я проверила записи гражданского состояния Джексонвилла, Флорида, где он жил в последнее время, и кое-что обнаружила.

Штат Флорида лидирует по числу доступных общественности судебных решений. Результаты судебных процессов, отчеты о задержании полицией, информация о разводах, даже содержание завещаний — это открыто всем интересующимся.

А значит, и мне. Будучи судебным репортером, я пользовалась этой системой многие годы.

Я нашла утвержденную судом копию завещания Паноса. Обнаружила, что тяжба по поводу его имущества длится по сей день. Присутствовало и свидетельство о смерти, однако причина смерти не указывалась.

А еще там было само завещание — лаконичный документ, подписанный тремя доверенными лицами: Робертом Абдаляном, Суллой Экономидес и Стелиосом Йоанну.

«И как только произносят такие имена? — подумала я. — И где мне искать их обладателей?»

Лишь одно имя быстро нашлось в «Гугле». На Кипре существует Фонд Стелиоса Йоанну. Панос завещал бóльшую часть своего состояния детям-инвалидам. Впечатляет. И не просто инвалидам, но детям-инвалидам с Кипра.

Мой кровный отец был греком-киприотом.

Я принесла глобус и крутанула его. Вот он, Кипр, крохотный островок в Средиземном море, к югу от Турции и к западу от Сирии и Ливана.

«Кипр, — подумала я. — Надо же, как неожиданно!»

И как круто!

А еще я сразу подумала о том, что, может быть, заболела какой-нибудь таинственной болезнью, которая поражает только греков-киприотов. Страдают же евреи синдромом Тай-Закса, а чернокожие — анемией серповидных клеток. Может быть, и на Кипре — население почти полтора миллиона человек — тоже что-нибудь такое есть.

Я написала в Джексонвилл адвокату, одному из тех, чья фамилия значилась на судебных документах Паноса. Безрезультатно. Тогда я позвонила.

— Вы были адвокатом Паноса? — спросила я.

— Нет, я адвокат одного из его адвокатов, — был ответ.

«О Господь всемогущий!» — подумала я.

Я сказала юристу, что я дочь Паноса, о которой тот никогда не знал, и что я хочу связаться с его доверенными лицами или родственниками, чтобы задать несколько вопросов медицинского характера.

Юрист ответил:

— Ага, ща-а-а-ас! — так что меня чуть не сдуло от телефона.

Тупик.

И тут снова вмешалась моя необыкновенная подруга Нэнси.

Видите ли, Нэнси никогда не забывает друзей. И сама так щедра и неизменно готова помочь, что естественным образом предполагает то же качество в окружающих. Иными словами, Нэнси не только вспомнила одного парня, которого мы с ней обе знали лет двадцать тому назад, но и не постеснялась обратиться к нему за помощью.

— Звони Джорджу! — сказала Нэнси.

Джордж Сикалидес. Наш соученик по программе журналистики в Университете Флориды. Студент, приехавший по обмену — совсем забыла! — с Кипра.

Я нашла Джорджа, стряхнула пыль со своего греческого и позвонила:

— Йассу! Тиканис? Слушай, Джордж, у меня есть для тебя история!

Джордж слушал внимательно.

— Правда? Да ты что! — то и дело изумлялся он.

Я попросила его об одолжении: не сможет ли он разыскать двух доверенных лиц, которые, как я полагала, находятся на Кипре, — Суллу Экономидес и Стелиоса Йоанну?

— Конечно, Сьюзен. Разумеется, — сказал он.

Я надеялась, что он просто узнает, где живут Сулла и Стелиос, и выяснит, говорят ли они по-английски. А там уж я сама с ними свяжусь.

Джордж позвонил через пару дней. Стелиос умер, сообщил он, но Сулла жива. Она кузина Паноса.

— Я все ей рассказал! — объявил Джордж радостно.

Да, Джордж как раз рассказывал Сулле про медсестру из клиники Мэйо, которая родила девочку… когда она прервала его: «У Паноса есть дочь?»

— Она будет страшно рада встрече с тобой! — сказал Джордж.

Славный старина Джордж! Что называется, решил проблему одним махом!

Я послала Сулле имейл, в котором особенно напирала на свою таинственную болезнь и подчеркивала, что рассчитываю лишь на информацию медицинского характера. Джордж дал мне адрес, и я послала фотографии своей семьи. Крупные планы, чтобы Сулла могла как следует разглядеть черты.

Она открыла первое фото и остолбенела.

На фото была не я, а загорелый до цвета жареного кофейного зерна кареглазый мальчик, мой сын. Тот, кто единственный в нашей семье загорает на солнце, как я, а не обгорает, как его голубоглазые брат и сестра, пошедшие в папу.

Мой сын Обри выглядел в точности как мой кровный отец.

Три недели спустя, 19 февраля 2010 года, я получила имейл от Суллы, который переслала мне ее дочь Алина из Лондона.

«Когда позвонил Джордж, — писала она, — у меня возникло такое ощущение, как будто сейчас Рождество и я получила нежданный подарок. Мы вам так рады. У меня две дочери (Алина и Маня), и две внучки (Федра и Анастасия), и Авраам (мой зять). У меня много фотографий Паноса. На одной (ему там лет шесть) он особенно похож на вас! Уши абсолютно одинаковые! Жду не дождусь, когда мы увидимся».

От себя Алина добавила, что «каждое слово мамы в ее короткой записке — от самого сердца, и мы все так думаем :)».

Случилось бы так без вмешательства Джорджа? Не знаю.

Но я никогда не смогу сполна отблагодарить его за все, что он для меня сделал.

Два года спустя память о поездке на Кипр еще жила в моем сердце. Среди новых родственников я не нашла ответов на вопросы, зато обрела покой. Я чувствовала, что меня приняли там такой, какая я есть, а это случалось со мной не часто.

И хотя я так и не познакомилась с Паносом, это все равно была земля моих предков. Мой второй дом.

Я хотела вернуться. Взять с собой Джона, познакомить его со всеми, услышать от него самого, что он все понимает.

Мне хотелось поблагодарить Суллу и ее семью.

Завершить дело, которое я начала, и больше узнать о человеке, который был моим кровным отцом.

Я хотела вернуться весной. Круиз со Стефани пришелся на март. Лето я берегла для детей. Значит, на Кипр оставалось всего два месяца.

А потом у Нади, моей взрывной кузины, обнаружили рак, и она стала проходить химиотерапию. Затем Сулле потребовалась операция на позвоночнике, за которой последовал длительный процесс выздоровления. Поездку пришлось бы отложить до июня.

Ничего страшного. У меня еще было время.

И одно дело, которое я должна была сделать для Суллы, прежде чем вернуться.

Добыть для нее подарок, такой же дорогой, как все ее дары мне.

На Кипре мне стало ясно, что семья Паноса не любила Барбару, ту американскую женщину, на которой женился, а потом развелся, а потом снова женился Панос. И развелся опять.

Барбара была «избалованной американской принцессой», как называли они ее. Она устраивала скандалы в ресторанах — шепотом. Отказывалась принимать участие в важных для Паноса делах, когда злилась на него, и так далее.

Каждый раз, когда кто-нибудь из них произносил ее имя — всегда со вздохом, — они делали это так: БАР-ба-ра.

— БАР-ба-ра была трудной! — сказал Авраам, крутя пальцем у виска.

Последнее оскорбление Барбара нанесла тем, что отказалась выполнить просьбу Суллы — привезти на Кипр на похороны Паноса их семейную Библию.

— Если вдруг встретишь ее и увидишь у нее ту Библию — хватай ее! — сказала мне Сулла, отчасти в шутку.

Но я не забыла эти слова. И приняла решение во что бы то ни стало раздобыть ее для Суллы.

А заодно познакомиться с БАР-ба-рой. Панос ведь женился и разводился с ней дважды, так? Это меня заинтриговало. Сильная у них, как видно, была любовь.

Поэтому я написала БАР-ба-ре в Джексонвилл, Флорида, где они с Паносом жили в последнее время. Письмо вернулось нераспечатанным. Тупик. Мне нужна была помощь.

И тут я вспомнила про Пэта Маккенну. Пэт — известный по всей стране детектив, проводил расследования в интересах защиты в процессах по делам О. Дж. Симпсона и Кейси Энтони, обвинявшихся в убийстве, и Уильяма Кеннеди Смита, обвиненного в изнасиловании.

Я познакомилась с Пэтом лет на десять раньше, когда работала по делу, не получившему такой широкой огласки. Одна мамаша здесь у нас, в Вест-Палм-Бич, оставила своего спящего малыша одного дома, а сама побежала на соседнюю фешенебельную Уорт-авеню покупать себе подарок.

Двухлетний малыш проснулся и пошел купаться в бассейне во дворе дома, где, конечно, и утонул. Журналисты пригвоздили мать к позорному столбу главным образом из-за характера ее покупки.

Я сама мать и думаю, что не важно, ради чего женщина оставила ребенка одного: чтобы купить чемодан от Луи Вюиттона или пакет молока. Она оставила ребенка. В этом ее преступление.

Когда процесс завершился, Пэт поблагодарил меня за честность.

С тех пор мы с Пэтом почти не встречались. Но в «Фейсбуке» мы друзья, и я послала ему частное сообщение.

Я долго думала над тем, сколько драматизма мне следует вложить в просьбу, и наконец решила: «А почему бы и нет? Как есть, так и есть».

И написала: «Дорогой Пэт, хочу нанять тебя для поисков одного человека. Это предсмертная просьба…»

На следующий день он возник у меня на пороге и предложил свои услуги бесплатно. Позже он сказал мне, что «предсмертную просьбу» даже не заметил. Просто хотел помочь мне всем, чем мог.

Надо сказать, что Пэт — душка. Его главный сыщицкий навык состоит в умении говорить с людьми. Он бы и кошку уговорил выйти из ящика, полного мышей. А еще он самый большой сквернослов и матерщинник из всех, кого я знаю.

«Я как раз сидел голыми яйцами прямо на асфальте!» — говорил он, объясняя, до какой степени у него не было денег в тот момент, когда один таблоид предложил ему миллион баксов за секретные подробности дела Симпсона.

Пэт отклонил предложение.

Он с глубоким презрением говорит о людях, которые высказывают свое мнение о Кейси Энтони, сидя дома перед компьютерами в грязном нижнем белье. Только описывает он их куда жестче.

Да, Пэт ужасно груб.

— Я либо заговорю ее, либо застращаю, — заверил меня Пэт, когда я рассказала ему о Барбаре. — Замучается у меня землю жрать, если не отдаст тебе эту чертову Библию!

И все же он ужасно мил.

Когда он звонил БАР-ба-ре впервые — ее поиск по базе данных занял у него минут пять, — то отошел от меня подальше, чтобы сохранить спокойствие и не заплакать, объясняя ей, в каком я состоянии.

Барбара со своей стороны не имела ни малейшего понятия о моем существовании.

И конечно, она ему не поверила.

Адвокаты досаждали ей всякого рода юридическими придирками, связанными с тяжбой о наследстве Паноса, и через десять лет после его смерти, ну она и решила, что наш звонок тоже из этой категории.

— Нет, мадам, — ответил Пэт. — Сьюзен не интересуется наследством. Ей не нужно от вас ничего, кроме информации о Паносе и его семейной Библии, если вы будете так любезны.

На том конце повесили трубку. Вскоре последовал звонок из Техаса — это звонил вставший на защиту Барбары старший брат по имени Джо.

Не стоит забывать, что Техас — совершенно особый штат, где очень силен бунтарский дух, и я думаю, что, будь у техасцев хотя бы полшанса, они давно бы уже откололись от США.

Техас так велик, что там есть своя энергосистема, одна из трех независимых энергосистем США: восточной, западной и техасской.

Так вот, у этого Джо был взрывной техасский темперамент. Однажды он даже судился с Паносом, собственным зятем. Вот до чего задиристые они там, в Техасе.

Джо осыпал нас с Пэтом отборными словечками, да так громко, с таким гнусавым акцентом, что у меня зазвенело в ушах.

— Слышал, вы достаете мою сестренку, — прогундосил он. Барбара, сообщил он, недавно перенесла сердечный приступ и инсульт. — А вы ее добить хотите. Мой приятель избирается на должность верховного прокурора, а я участвую в его кампании. Так вот он говорит, что на вас можно подать в суд за попытку довести человека до смерти. Я бы не советовал вам со мной судиться.

«Давай валяй!» — подумала я.

Джо продолжал гнусить насчет того, что Панос не мог делать детей после несчастного случая в начале шестидесятых, который оставил его стерильным. Но, скажи он даже, что Паносу отрезали пенис и запустили его в космос, я все равно продолжала бы верить в то, что он мой отец. Так что его угрозы меня нисколько не напугали.

И Пэта, разумеется, тоже.

Пэт еще поговорил с Джо, очень вежливо, пообещав прислать ему фотографии и копии документов, после которых тот наверняка изменит свое мнение.

— Чертов хилрод! — сказал Пэт, вешая трубку, — это была его собственная комбинация из «хилбилли» и «нимрод» (приятное сочетание качеств жлоба и говнюка).

В последующие дни заинтригованная Барбара несколько раз звонила Пэту, и он убедил ее встретиться с нами. Барбара не верила, что я — дочь Паноса, но была готова отдать мне Библию, если меня это утешит.

Несколько дней спустя я, Нэнси и Пэт полетели к ней в Ноксвилл, штат Теннесси, куда она только что переехала. Это был первый полет, который я провела в инвалидном кресле. Еще одна веха осталась позади.

Вспоминаю, как мы с Нэнси наперебой вышучивали эту почти мифическую женщину. Смеялись, как бы нам не пришлось, одевшись с ног до головы в черное, забраться в ее дом в поисках Библии, совершив тем самым грех, преступление и подвиг любви в одном флаконе.

И думаю, что из чувства благодарности мне придется стереть из памяти все, что я слышала плохого о Барбаре. Потому что она была добра.

В тот день Барбара пришла к нам в отель. Ее привезла туда в большом зеленом «мерседесе» ее компаньонка. Пэт помог ей подняться. Она опиралась на элегантную трость — единственное, что указывало на ее возраст, а ей несомненно перевалило за семьдесят.

У нее были темно-русые волосы, оттенявшие прозрачные голубые глаза. Безупречная кожа. Пахло от нее розами.

— Рада нашей встрече, — сказала она, садясь подле меня и беря мою почти безжизненную руку. — Как вы долетели?

В другой руке у нее была Библия.

Когда она заговорила о Паносе, ее голубые глаза расширились и взгляд стал мечтательным.

— Он и я, мы были как одно целое.

Она была необычайно красива.

И воспитанна. Не засыпала меня вопросами, не глазела. Пригласила нас отобедать вместе. По тому, как она выбрала в ресторане определенный столик и заказала блюда, не глядя в меню, я поняла, что она там постоянная клиентка.

Я подумала о том, как тяжело, наверное, было ей узнать, что мужчина, которого она считала только своим, имел когда-то другую жизнь. Она переехала в Ноксвилл, где никого не знала, и мне это показалось печальным и странным. Мне стало ее жаль.

В тот вечер она отдала мне Библию.

Вернувшись в отель, мы с Нэнси и Пэтом раскрыли ее. Нэнси первая сказала:

— По-моему, это не та Библия!

Нэнси описала нам свою семейную Библию — толстенный том на немецком языке, с крошащимися от старости страницами, у которого в доме была отдельная полка.

Библия, которую передала мне Барбара, выглядела новехонькой. Стандартного размера, на английском языке, в деревянной обложке, украшенной греческим православным крестом. Мы проверили год выпуска: «1957».

Тут Пэт вспомнил, что видел магазин религиозной литературы прямо рядом с отелем.

— Нас поимели! — заключил он. — Гребаные хилроды! — И снова завел свою песню на тему «я ее урою».

— Люди, успокойтесь, — сказала я. — Поговорим с ней завтра у нее дома.

Нэнси послала моим родственникам на Кипр сообщения, чтобы уточнить, как выглядела семейная Библия. Мой айфон запиликал перед рассветом. Это была Сулла. Нэнси поговорила с ней.

Просыпаясь, я слышала, как Нэнси попросила описать семейную Библию и тут же воскликнула:

— Что? Ты не знаешь???

Выяснилось, что Сулла не видела этой Библии с детства. По ее словам, единственным, кто мог ее опознать, был Зенон, тот самый столетний старец, которого мы видели два года назад.

— Он еще живой? — ляпнула спросонья Нэнси.

Когда к нам присоединился Пэт, мы поделились с ним обеими новостями — плохой и хорошей. Хорошая заключалась в том, что один человек, способный опознать подлинную Библию, существует. Плохая в том, что этот человек… не вполне надежен.

— Погодите, я не понял, — переспросил Пэт. — Нашему свидетелю что, сто два года?

— Ага! — ответили мы со смехом.

Мы поклялись не снимать осады с дома Барбары, пока не найдем настоящую Библию.

В некотором смысле мы с моим отцом Томом почти незнакомы. Все мое детство он по десять часов в день работал в своей аптеке, и так шесть дней в неделю. Воскресенье он проводил в церкви. Он работал ради нашего блага, я знаю, но мне все равно его не хватало.

Вечерами я лежала без сна, дожидаясь, когда фары его автомобиля осветят подъездную дорожку у дома часов в девять или десять вечера. Много раз я засыпала при свете лампы из коридора, так и не дождавшись его прихода.

Я любила, когда он, подстригая нашу живую изгородь, просил меня собирать и утаскивать большие ветки, ведь работа во дворе была единственным, что мы с ним делали вместе.

В детстве я боготворила папу. Он всегда был добр ко мне.

Но когда я выросла, расстояние между нами тоже выросло. И эту пропасть нельзя было преодолеть, потому что папа неразговорчив. За двадцать пять лет, прошедшие до болезни мамы, он позвонил мне раз пять от силы. Мы жили в миле друг от друга, но он ни разу не пригласил меня зайти к нему на обед или просто посмотреть с ним кино.

И все же папа по-прежнему добр ко мне. Он забирал моих детей после занятий, когда я работала, забирает и сейчас, когда я больше не могу водить. Выполняет разные мои поручения. Водит мальчишек кататься на скутере.

У папы невероятно умные руки. Он может построить или починить все что угодно и всегда уверял нас, что это доставляет ему радость. В нашем доме он соорудил кровати с выдвижными ящиками для мальчишек. Книжные полки для меня. Сделал потолочные карнизы во всех комнатах.

Со временем я поняла, что таков язык любви моего отца: дела, а не слова.

Когда я была здорова, я упархивала утром на работу, потом возвращалась домой и видела разбросанные повсюду детские вещи, тарелки с засохшими остатками еды в раковине, волосы в сливе душа.

«Что ж, — думала я, — такова жизнь».

Но, заболев, я начала обращать внимание на вещи покрупнее. А может, это маленькие вещи стали казаться большими?

Например, облупившиеся водосточные трубы. Тусклые стены, которым не помешало бы прикосновение волшебной палочки доброй феи. Или старый обеденный стол (место выгрузки стираного белья), который годами терзали мои дети, особенно один, рисовавший на нем маркерами.

И я позвонила папе.

— Мне так хочется диванчик с местом для хранения вещей в обеденной зоне, — сказала я. — И еще встроенный развлекательный центр у противоположной стены.

— О’кей. Нарисуй мне эскиз, — кивнул папа.

— Только сначала нам придется, наверное, перекрасить потолок.

— Кому это «нам»? — спросил он.

Упомянутый потолок находился на высоте двенадцати футов и представлял собой конструкцию из деревянных балок и реек, уложенных в пазы, без гвоздей. Такой потолок можно красить только кистью, ни валик, ни пульверизатор тут не подойдут.

— Тебе, папа! Никто не сделает это лучше!

И папа покрасил. С радостью. В свои семьдесят три он целыми днями торчал на стремянке, со свернутой набок шеей, и красил, а я снизу отдавала приказы:

— Балки супербелым! А планки просто белым!

Мы ни разу не говорили с ним о моей сухой руке или о визитах к врачам, которые заканчивались все новыми вопросами без ответов. Мою болезнь мы обходили неловким молчанием. Даже после диагноза, поставленного в июне, папа не сказал мне ни слова утешения или поддержки. Он словно не признавал моей болезни.

Зато он сделал мне роскошный белый потолок.

Просто удивительно, как много меняет обычный слой краски!

После моего диагноза мы с Джоном наняли профессионалов, чтобы они покрасили наш дом в светло-коричневый цвет с коралловой отделкой. А потом папа под палящим флоридским солнцем красил все выходящие на бассейн двери в темно-синий.

Еще я отнесла к таксидермисту чучела рыб-парусников — подновить и почистить. Одну из них, шестифутовую, поймали на крючок папа с мамой в 1962 году. Вторую я выудила из соседского мусорного бака.

И мы повесили рыб рядом с синими дверями. Вот она, волшебная палочка!

Теперь я понимаю, что я тогда делала: устраивала себе гнездо. Создавала дом своей мечты. Такой, в котором мне хотелось бы прожить последние годы. Такой, который я хотела бы оставить мужу и детям в наследство.

Как только наступила относительная прохлада флоридской зимы, я перебралась наружу: там я писала, планировала поездки, строила планы, курила — с каждым днем все больше и больше. Устраивалась подальше от вечно орущего телевизора, трубы Обри и перепалок детей.

Несколько месяцев я просидела под холщовым пологом на цементном бортике нашего бассейна в откидном офисном кресле, любуясь нашим симпатичным двориком. Наблюдала, как с каждым днем толстеют плоды манго. Восхищалась разнообразием пальм.

Здесь надо рассказать еще одну историю о доброте моих родителей. У меня есть друг и бывший сосед по имени Барт — ботаник, владелец оранжереи и ландшафтный дизайнер. Много лет назад он засадил нам деревьями весь двор бесплатно. Почему? «Просто я хочу сделать что-нибудь приятное тебе и твоим родителям. Они так добры ко мне», — сказал он.

Услышав о моем диагнозе, он захотел озеленить еще и наш задний двор. Барт привел меня в свою оранжерею, и мы выбрали хорошие взрослые растения, которые при ином раскладе стоили бы тысячи.

Это были пальмы: треугольные, кокосовые, веретенные, банановые и бутылочные, одно-, двух- и трехствольные. И даже редкая кустовая пальма, которой Барт особенно гордился. Как она называется, я не помню, помню только, что это был невероятно щедрый дар.

(Я посмотрела в словаре. Пальметто, карликовая пальма. Спасибо тебе, Барт!)

Он помог нам высадить их по периметру бассейна и вдоль изгороди. А потом я дни напролет сидела во дворе и любовалась ими. Радовалась жизни.

Такова одна из прелестей жизни во Флориде: можно сидеть на улице в шортах, под пальмами.

А потом снова началась жара, от нее раскалялся цемент под ногами, а холщовый полог удерживал духоту. Даже в тени жарило, как в печке.

Однажды в жуткое пекло я увидела на нашем открытом солнечным лучам газоне мираж — тенистый оазис. Может быть, пергола с закрытым крыльцом? Или… меня захватила мысль о хижине-чики.

Или тики, кому как больше нравится.

Открытая хижина, без стен, с крышей из пальмовых листьев. Индейцы племени микосуки во Флориде строили такие дома на протяжении многих веков. Высокая крыша не пропускает дождя и не аккумулирует тепло, отбрасывая прохладную тень.

Под такими крышами часто устраивают бары. Я же представляла себе большую удобную территорию с тиковой мебелью, мягкими диванами, столиками, подушками, свечами, оттоманками — место, где мы с Джоном сможем собирать друзей и радоваться жизни.

Место, где наши дети смогут проводить время со своими друзьями — не под самым нашим носом, но все же под присмотром.

И я представила свою идею Джону.

— Нет. Мне нравится открытый двор, — сказал он.

Тогда я принялась его обрабатывать:

— Слушай, эти офисные кресла такие неудобные!.. Слушай, там так жарко!.. Представляешь, тогда нам и в отпуск ездить будет не нужно: пляж будет у нас прямо во дворе!

Бесполезно.

Его беспокоили новые траты, а еще то, что у него прибавится дел. А он и так устает.

— Послушай, но ведь хуже не будет, если мы просто прикинем, во что это обойдется, — сказала я. — Обещаю, я все устрою сама.

Начался май. К тому времени я уже почти не могла пользоваться айпэдом. От большой клавиатуры уставали руки. Я едва таскала их по экрану.

Я, как снайпер, долго нацеливалась кривым дрожащим пальцем на нужную кнопку, а потом опускала его, надеясь, что попаду в цель.

Здравствуй, айфон!

Его крохотная сенсорная клавиатура подходила мне идеально, ведь большой палец правой руки у меня еще отлично работал. Этим самым пальцем на этом самом айфоне я набрала сто тысяч слов примерно так, как обычно люди пишут эсэмэски. Именно так я написала почти всю эту книгу.

Тем же самым пальцем я нашла подрядчика и заказала смету моей чики.

Результат оказался вполне приемлемым. Такие расходы были нам по карману. И я взялась за дело всерьез. Даже не спросив одобрения Джона, чем здорово его разозлила.

«Пожалуйста, когда принимаешь решения, не забывай про меня», — прислал он мне сообщение с работы.

«Ладно. Прости».

Джон согласился на все, но с условием: хижина должна была стоять в задней части двора, ближе к изгороди, отделяющей наш участок от соседей, чтобы в центре двора осталось свободное место.

— Согласна, — сказала я.

Друзья помогли мне собрать все необходимые разрешения, заполнить их и передать строителям.

Мы живем в маленьком опрятном районе Вест-Палм-Бич, который называется «Берег озера Кларк». Здесь полно симпатичных домов и куча правил, согласно которым строить можно не все и не везде.

Хотя я и называю это «законодательной кабалой», но все-таки согласна: ограничения нужны, иначе порядка не будет. Так вот, здесь у нас вблизи границ участков ничего строить нельзя, в том числе и пальмовую хижину, а именно там ее хотел видеть Джон.

Нам пришлось бы подавать на пересмотр, а это заняло бы два месяца и стоило бы нам еще нескольких сотен долларов. А я уже и так жила по секундомеру.

— Пожалуйста, Джон, ну давай поставим ее посредине. Меньше травы надо будет косить. Пожалуйста.

— Ладно, — сдался он.

И вот строительство хижины-чики размером шестнадцать на четырнадцать футов началось. Сначала четыре столба заглубили на три фута в землю и залили цементом. Затем на них положили несущую конструкцию из кедровых балок.

А потом потянулись грузовики с пальмовыми листьями. Их были тысячи, листьев пальмы сабаль — они не рвутся и не пропускают воду. Листья-вееры складывают в несколько слоев, до двенадцати.

Мираж оживал прямо у меня на глазах.

Я снова взялась за айфон и заказала тиковую мебель: два дивана и два кресла.

— Ты одним пальцем способна нанести больший ущерб нашему благосостоянию, чем я всеми своими конечностями, — пожаловался Джон.

В магазин тканей, выбирать обивку и подушки, я поехала в сопровождении подруг. Нам здорово повезло: в продаже как раз была замечательная всепогодная ткань санбрелла изумительного тускло-оранжевого цвета под названием «манговые пузырьки». Великолепно!

Потом в хижину провели электричество: кому нужна хижина без потолочных вентиляторов, освещения и музыки?

— И кабельного телевидения, — подсказал Джон, который уже заразился энтузиазмом по поводу нашего оазиса.

Один из друзей услышал его и тут же притащил плоский телевизор с диагональю двадцать семь дюймов.

— Для вашей хижины, — объявил Вэл.

Еще прежде, чем мы успели его повесить, другой наш приятель, Дэвид, увидев пустой кронштейн, притащил еще один плоский телик, с диагональю тридцать четыре дюйма.

Вау!

Я заказала подушки с монограммами, придирчиво выбирая цвета и размеры.

— Подушка должна быть достаточно большой, чтобы закрывать валик дивана, иначе голове будет неудобно, — объясняла я друзьям.

Пол в хижине мы вымостили камнем и проложили широкую плиточную дорожку, чтобы удобно было возить по ней мое кресло. А еще мы купили ловушки для москитов — «роллс-ройсы» среди ловушек.

В общем, мы сделали все возможное для того, чтобы хижина стала удобной.

И, как ни странно, нам очень помогли правила застройки. Посреди двора хижина продувалась ветерком со всех четырех сторон.

Сидя в нашей хижине в первый раз, я слушала шелест пальмовых листьев у себя над головой, журчание водопадика в бассейне и перезвон воздушных колокольчиков. В голове у меня была одна мысль: «Так бы и сидела здесь вечно».

Какая бы жара ни стояла снаружи, под пальмовыми листьями всегда прохладно. Как бы ни поливал дождь, под ними всегда сухо. Что бы ни творилось у нас в доме или у меня в голове, в хижине всегда мир и покой.

По всему периметру крыши Джон развесил круглые электрические лампочки. Вечерами они льют мягкий приятный свет, добавляя радости в нашу жизнь. Телевизор мы так и не повесили. Вместо этого мы собираем друзей. Пьем вино. Отдыхаем. Смеемся.

Я бываю в моей хижине каждый день, иногда целый день. С детьми. С друзьями. Но чаще одна.

Прибегает Уэсли показать свои картинки.

— Гляди, мам, я добавил теней, — говорит он и протягивает старый рисунок Пятачка.

Светотень — это что-то новое. Обычно он рисует ручкой или фломастерами, линии у него безошибочные.

— Очень красиво, Уэсли, — успеваю сказать ему я, и он уходит.

Я наблюдаю, как Грейс носится в зарослях манго. Вот она исчезает в кустах — наверное, ловит ящерицу. Мне виден лишь белый пушистый хвост, который мотается из стороны в сторону, словно сигналя: «Йо-хо-о! Я здесь! Отрываюсь по полной!»

Собака хватает ящерицу зубами, потом роняет, та отбегает немного, собака ловит опять. Когда ящерица больше не может бежать, Грейс склоняет голову набок, уши свешиваются ей на глаза — вид у нее озадаченный.

Дует ветерок. Порхают бабочки. Я пишу, а Грейси подходит и тихо ложится у ног.

Теперь я встаю рано, вопреки своим прежним привычкам. Джон усаживает меня в мое любимое кресло и оставляет наедине с айфоном и работой.

Когда меня одолевают москиты, я пишу: «На помощь! Нужен спрей!»

Ощутив зов природы, я пишу: «Тревога: вонючие огурцы. Срочно нужно домой, помогите».

Джон полюбил дремать рядом со мной на диване. На подлокотник он кладет большую синюю подушку, на нее пристраивает голову и вытягивается во весь рост.

— Сюзи, эта хижина — лучшее, что мне когда-либо приходило на ум! — говорит он однажды вечером с улыбкой. — Нет, правда, великолепно, — бормочет он минуту спустя, засыпая. — Как будто она всегда была здесь. Спасибо.

В начале июня я устроила вечеринку под названием «Манговое безумие» — обмыть нашу хижину и поблагодарить всех, кто помогал ее строить. Друзья сняли с наших деревьев сотни плодов манго, наготовили с ними разной еды и принесли на вечеринку.

Я пригласила сто двадцать пять человек. Пришли около сотни. Все мои помощники: те, кто готовил еду, сортировал фотографии для альбомов, выполнял мои поручения, скидывался мне на айпэд, сидел с моими детьми, давал денег.

Среди приглашенных был подрядчик, который сделал наш дом пригодным для жизни инвалида, по себестоимости. Пэт Маккенна, частный детектив. Толпы фотографов и журналистов, с которыми я работала в «Палм-Бич пост».

Пришел главный редактор газеты и поблагодарил меня за поддержку, которая была ему так нужна, когда он только входил в эту непростую роль. Из Оклахомы приехала Мэри, наш бывший редактор. Трейси принесла мне браслет с крестом и сказала, что молится за меня. Мой сосед Гленн — пенсионер шестидесяти с лишним лет — плакал, говоря со мной.

— Мне так жаль, Сюзанна, — сквозь слезы выговорил он, и следом расплакалась и Бриджит, его жена.

Уэсли частенько забредает на их участок и просит разрешения поиграть там, и они разрешают. Уэс бывал у них так часто и задавал столько вопросов насчет обнаженной статуи у бассейна, что Бриджит пришлось надеть на нее короткий саронг — прикрыть срамные места.

Разве такие люди не заслуживают приглашения на вечеринку?

Мы с Джоном лезли из кожи вон. Одолжили столики и тенты. Расставили фонари вокруг бассейна, возле водопада и хижины. Одна знакомая наделала декоративных свечей на круглых кусочках пробки. Мы запустили их в бассейн.

— Ваш двор прямо картинка из журнала «Жизнь в тропиках», — сказал кто-то из гостей.

Во дворе на открытом огне жарились индейка и поросенок. Там же стояли агрегаты с маргаритой и пинаколадой, а выпивки было столько, что можно было напоить команду пиратской шхуны.

В разгар веселья какой-то болван не нажал, а дернул на себя рукоятку машины с пинаколадой. Она сломалась, и стоявших поблизости гостей обдало липкой кокосовой смесью, словно из брандспойта.

Отлично. Обожаю запоминающиеся моменты!

Друзья принесли восемьдесят пять блюд — все, разумеется, из манго. Кесадилья я манго, салат из шинкованного манго, перевернутый пирог с манго, салат из манго с хикамой, салат из манго с черными бобами, манговая сальса и манговый чатни, креветки с манго, манговый коблер и еще много-много всего мангового. Кулинарная подружка Джен, снискавшая славу в веках своим рождественским обедом, вызвалась организовать и украсить пиршество.

Расположились мы во дворе. Кое-кто, вроде меня, под крышей хижины. Другие расселись по бамбуковым и тиковым креслам или за столами, покрытыми скатертями тропических расцветок. В бассейне плавали огоньки, фонари сверкали, свежие цветы радовали глаз, блюда благоухали, бокалы были полны, музыка играла.

И тут пошел дождь.

Да, пошел мелкий противный дождик и моросил около часа — достаточно, чтобы испортить женщинам прически, промочить все кругом и развесить в воздухе влажную дымку, как будто над нашим праздником вдруг раскинулся цирковой шатер.

Среди гостей был человек по имени Рон, ему лет пятьдесят с лишним, он бывший репортер, и мы любя называем его «чокнутым кузеном». Рон ворчит по любому поводу.

Пока шел дождь, Рон пробрался ко мне сквозь толпу гостей и выпалил:

— Все прекрасно, Сьюзен. Все так прекрасно! Даже дождь.

Гости, не переставая болтать, потихоньку перебирались под полог праздничной палатки и под крышу хижины. Время от времени в толпе раздавались радостные вопли: это те, кто не виделся много лет, замечали и приветствовали друг друга.

Несколько лет назад в газете прошло сокращение штата. Изрядное количество народу получили белый билет. На моей вечеринке все снова встретились.

«Вряд ли они еще когда так соберутся», — писал мне потом один из нынешних сотрудников.

В «Фейсбуке» мои гости восклицали, что это был «волшебный вечер» — «триумфальный успех Спен-Вен». Меня это позабавило.

Во время вечеринки я не могла свободно общаться с гостями. Не присутствовала за пиршественным столом под крышей дома. Я не вставала с кресла.

Тогда я могла ходить только с помощью Джона, который должен был держать меня под мышки, чтобы не дать упасть, точно я годовалый ребенок. Я не хотела, чтобы меня видели такой.

Это называется гордость.

А еще я не съела ни кусочка манго. С моими слабыми руками я ем примерно так же аккуратно, как двухлетний малыш, и мне трудно говорить и есть одновременно, не поперхнувшись.

Зато рядом со мной стояла миска с оливками. Оливки вкусные — раз; их легко брать руками, жевать и глотать — два; в них полно полезных для организма жиров, то есть максимум пользы при минимуме усилий, — три; и еще они соленые, что сокращает число походов в туалет, где муженек должен усаживать меня, словно годовалого младенца, на горшок, — четыре.

Помню, много лет назад я летела с малюткой-дочерью в самолете, всю дорогу держа ее на руках, и всю дорогу жалела себя из-за того, что не могу откинуть столик и нормально поесть. Это же чувство я много раз испытывала в последующие годы, когда подрастающие дети всячески мешали мне есть своими капризами, слезами, баловством и потасовками.

Мы долго планировали эту вечеринку, долго готовились к ней, а я все думала, как-то я буду чувствовать себя теперь, когда не смогу съесть с гостями ни кусочка еды. Когда мне придется отказаться от выпивки, потому что я и так с трудом хожу и говорю.

Я думала о том, что буду чувствовать, глядя на милых леди на каблучках. Каблуки всегда казались мне страшно сексуальными, в них я чувствовала себя настоящей женщиной. Любила я каблуки.

Но после того, как я упала и сломала ключицу, я начала раздаривать свои каблуки. «Какой у вас размер ноги?» — спрашивала я у тех, кто чем-нибудь мне помог.

Я прекратила это делать, когда меня осенило: я ведь смогу снова их носить, когда буду прочно сидеть в инвалидном кресле. Ба!

Так как же я чувствовала себя во время вечеринки, переживала ли по поводу всего вышеназванного? Каблуков? Выпивки? Еды? Восемьдесят пять блюд! Раньше я подкараулила бы момент, когда на меня никто не смотрит, и ткнула бы вилкой в каждое по очереди, чтобы попробовать все.

Так как же я себя чувствовала?

Я ушла, не сказав никому ни слова.

Было около половины одиннадцатого, праздник был в самом разгаре, музыка гремела, люди смеялись, когда Джон в первый раз повел меня в туалет.

Я тут же поняла, что слишком устала и не могу больше ни ходить, ни говорить, и попросила его уложить меня спать.

Стереосистема стояла как раз под окном спальни. Звучал старый хит «Скуиз», «Черный кофе в постель». Под его звуки я тут же мирно уснула.

Такой вот триумфальный успех.

Лишь на следующий день, в тишине и покое, я вспомнила, что Мэри, женщина, которая приехала из Оклахомы, вручила мне какой-то пакетик.

— Подарок на будущее, — сказала она.

Я поставила его на пол у кресла и напрочь о нем забыла.

На следующее утро Джон спросил:

— Кто это подарил тебе божью коровку?

Я сразу поняла, что это Мэри.

Мы с Мэри не были близкими подругами, но я ее очень уважала. И когда она вышла на пенсию, отправила ей открытку с божьими коровками.

Когда мне поставили диагноз, Мэри прислала чек и написала, что ей очень нравятся мои божьи коровки — их «благословение», как она выразилась, — и моя открытка все еще живет у нее на кухонном окне.

Тогда я послала ей записку, поблагодарила ее и объяснила, что божьи коровки имеют для меня особенный смысл.

Нет, я не коллекционирую салфетки, кухонные полотенца, солонки и перечницы с божьими коровками. В моем доме вообще нет ни одной божьей коровки. Лишь память о них живет в моей душе.

Наш племянник Чарли долгое время страдал от редкой формы детской онкологии — невробластомы. В возрасте семи лет он умер. Его родители — сестра Джона Карен и ее муж Берни — похоронили его на кладбище возле иезуитского собора в Пенсильвании, под шатром из янтарной и золотой листвы, среди священников и монахинь.

На похоронах присутствовали бабушки и дедушки с обеих сторон, тети, дяди, кузены и кузины, в том числе и совсем маленькие дети. Никто не знал, что сказать. Все стояли молча, окружив маленький белый гробик.

И вдруг прямо на него опустился целый рой божьих коровок, и дети сразу засмеялись, подбежали к гробику, стали их ловить.

Для меня это было как Божий знак, указание на то, что Господь приемлет душу маленького Чарли. А улыбками детей Он напоминал нам, что жизнь продолжается.

Я думала о той минуте, когда разворачивала подарок Мэри — маленькую эмалевую божью коровку, алую с черными крапинками и отделкой из горного хрусталя на крылышках, под которыми, стоило их развести, открывалась коробочка.

Огромная праздничная палатка уже разобрана. Посуда перемыта. Кулеры пусты. Машины для коктейлей и бочонки возвращены хозяевам.

А малютка божья коровка стоит на моем комоде.

И жизнь продолжается.

В понедельник, одиннадцатого июня, через два дня после «Мангового безумия», я впервые попросила мужа подтереть меня.

В тот же день я получила предложение опубликовать мою книгу.

Такая вот жизнь. Непредсказуемая и смешная.

Как обычно, я выпустила свой вонючий огурец и вдруг поняла, что не могу больше завести руку за спину и проделать необходимую операцию с точностью самонаводящейся торпеды. Моя правая рука, еще действующая, не повиновалась мне под таким углом. Пальцы скрючились и уже не могли разравнивать квадратики туалетной бумаги.

Джон! На помощь!

Бедный Джон. Мы оба знали, что этот день придет, и потому заранее составили протокол.

— Если мне не придется на них смотреть, то я справлюсь, — сказал Джон. — Так что сначала смывай, потом зови.

— Пора.

Я смыла, и он вошел.

Я раскорячилась, а он наклонил меня вперед так, что едва не поставил на голову.

— Извини, — выдавил он, стараясь не дышать.

Он тер, тер и тер. Мне даже пришлось рявкнуть:

— Хватит! Оставь в покое мою задницу.

В такой момент, как этот, можно и отчаяться. Но я поклялась не иметь с отчаянием ничего общего. К тому же у нас были дела поинтереснее. Например, проверить мою электронную почту.

Я не переставала писать с тех пор, как мне поставили диагноз. Вообще-то, я пишу всю жизнь, но после диагноза пишу в основном о себе: о своих победах и поражениях, о стремлении жить счастливо и умереть с радостью. Я пишу историю своей жизни, на которую смотрю сквозь призму одного потрясающего года.

На Рождество «Палм-Бич пост» опубликовала мою статью о поездке на Юкон с Нэнси. В мае — статью о поездке в Венгрию с Джоном. За всю журналистскую карьеру я не получала столько откликов. Люди писали, чтобы поддержать меня. Кто-то написал, что не плакал семнадцать лет и вот, читая о моих путешествиях, пустил слезу.

Бедный Джон. Женщин просто прорвало от его фразы в моей венгерской статье: «Никакая ты не обуза. Всё — это самое меньшее, что я могу для тебя сделать».

— Но ведь это правда, — грустно сказал он.

Потом, как обычно, все улеглось. Я вернулась к своим друзьям и хижине, планированию поездок и снисходительному подтруниванию над подростковой драмой Марины.

И вдруг позвонил коллега и старый знакомый Чарльз Пасси. Ему понравились мои статьи, и он захотел упомянуть их в своем блоге в «Уолл-стрит джорнал». Это был даже не печатный материал, а просто сетевая заметка на веб-сайте газеты.

Я попросила его упомянуть и о том, что я надеюсь опубликовать книгу, которую сейчас пишу.

На следующий день мне позвонил агент. Он услышал о блоге от друга, который услышал от своего друга… ну, в общем, вы представляете.

Час спустя я уже разговаривала с агентом. Мы болтали обо всем. Он мне понравился. Что тут скажешь!

Питер, агент до мозга костей, принялся объяснять детали. Да что тут объяснять, Питер! Что тут объяснять.

— Я с трудом говорю, — сказала я. — Я почти не могу ходить. Детали меня не интересуют. Я нанимаю тебя для этой работы. Давай выпустим книгу.

И не успела я опомниться, как мне уже названивали продюсеры из Эй-би-си и «Диснея», и у меня появился настоящий нью-йоркский адвокат, бывший главный консультант издательства «Саймон и Шустер».

Стефани помогала мне со звонками, проясняя для всех мою смазанную речь.

— Когда будешь говорить с ребятами из «Диснея», не скупись на крепкие словечки, чтобы они поняли, что я не их клиент, — заранее предупредила я ее.

Скоро поступило предложение от крупного издательства. Я пришла в восторг. Питер вознамерился получить по максимуму.

— Действуй! — сказала я ему.

Дело было в пятницу. На следующий день намечалась манго-вечеринка. Мне нужно было сосредоточиться, чтобы это событие надолго всем запомнилось.

«Все будет тип-топ! — написал мне Питер утром понедельника, пока я сидела на горшке. — БОЛЬШОЕ предложение на мази».

Так что, покончив с вонючим огурцом, я бросилась к телефону. Ну ладно-ладно, Джон взял меня под мышки и повел, шаг за шагом, к хижине на заднем дворе, причем мы долго перебирались через противную ступеньку, ведущую вниз от бассейна. Но мысленно-то я бежала.

Никаких сообщений.

«Будь что будет, — сказала я себе. — Чему быть, того не миновать».

Я отложила айфон. Посидела на ступеньках бассейна со Стефани. Провела какое-то время с Уэсли. Легла в гостевую постель отдохнуть, проглотила пару глотков еды — больше мне все равно было не прожевать, посмотрела «Закон и порядок».

Когда я вернулась к телефону, там была масса пропущенных звонков из Нью-Йорка и сообщений на одну и ту же тему: «Большое предложение!!! Где ты?»

— Зажги-ка мне сигарету! — попросила я Иветт, мою помощницу.

Покурила.

И набрала номер Питера.

— Ты там как, сидишь? — спросил он.

Я была так возбуждена, что даже не придумала достойного ответа.

— Да, дорогой. Я ведь не могу стоять.

Он назвал мне сумму. Она была БОЛЬШОЙ. Ну, не такой большой, как потом писали газеты (даже моя любимая «Палм-Бич пост»), но достаточной, чтобы отправить моих детей в колледж. Чтобы Джон мог оставить работу, если захочет, и выучиться на помощника врача. Чтобы я могла спокойно умереть, зная, что моя семья обеспечена.

— Думаю, нам следует согласиться, — сказал Питер.

— Обещаю, что ты будешь мной гордиться, — заверила я его. — Я в себе уверена. Буду писать до последнего дня.

На лице Джона, когда я сообщила ему новость, отразилась внутренняя борьба. Я знала, о чем он думает. Я сто раз слышала эти слова, читала их в его взгляде: «Знаю, ты хочешь, чтобы я был счастлив. Знаю, тебе нужно, чтобы я был счастлив. Но мне так грустно».

Он переживал смятение. Если бы не моя болезнь, эта книга никогда не появилась бы на свет. Речь шла о моей жизни в обмен на финансовую свободу. Страшный выбор.

— Просто я хочу, чтобы ты была здорова.

— Знаю.

— Я предпочел бы остаться с тобой, а не с этими деньгами.

— Но это невозможно, — сказала я. — Так что будем считать деньги наилучшим возможным финалом наихудшего сценария. Это мой подарок тебе.

В ту ночь я лежала без сна подле мужа и снова и снова думала о том, что нет, видно, худа без добра на свете, они как инь и ян. И никакой это был не выбор. А просто жизнь.

День, начавшийся с унижения, закончился фантастически.

Вот и прекрасно.

На следующий день я принялась за книгу всерьез.

И тут же поняла, как и в случае с альбомами, что до сих пор темпы были недопустимо медленными. Я проводила время, мысленно путешествуя по жизни вперед и назад, заново переживая моменты счастья, делая небрежные наброски. От силы процентов десять книги можно было считать законченными, а мне оставалось всего несколько месяцев координации движений.

Я сделала глубокий вдох.

Мне предстояло пройти триатлон.

Но я не тревожилась.

Я готовилась к этому почти всю взрослую жизнь. Выстукивала на клавиатуре компьютера истории для газеты, сидя в зале суда округа Палм-Бич и наблюдая со своей привилегированной передней скамьи за всяким отребьем.

Слишком часто героями моих историй становились подростки-убийцы, выросшие без признаков родителей на горизонте. Или люди, во цвете лет погибшие под колесами машин пьяных водителей, — родственники жертв так рыдали в зале суда, что скамьи под ними ходуном ходили. Или мужья, которые нанимали головорезов, чтобы порешить своих жен, — и наоборот.

Иногда преступления бывали настолько бессмысленными, что меня досада разбирала. Порой сами преступники оказывались до того несчастными и заброшенными, что я поневоле задавалась вопросом: уж не виновно ли тут общество? Иногда подробности преступлений оказывались столь жестокими, что я, возвращаясь вечерами домой, прижимала к себе детей, благодаря Бога за то, что с нами все в порядке.

Но иногда бывало и по-другому. Так, я написала очерк о судье Верховного суда Барбаре Париенте, у которой обнаружили рак груди и которая продолжала работать, заседая в суде абсолютно лысой.

Еще я написала большую статью о бездомной женщине по имени Анжела Глория Гонсалес, которая самостоятельно изучила юриспруденцию и затем сама представляла себя в федеральном суде и выиграла дело, — ее приговор был отменен как вынесенный на основе расовой дискриминации.

«Такого вообще не бывает, — сказала я ей прямо. — Вы уникальны».

И все же наибольшую гордость мне как журналисту доставляет тот факт, что я вывела на чистую воду четверых убийц и вынудила главного прокурора рассказать историю, которую никто не хотел делать достоянием гласности.

Все началось с заговора против красивой блондинки по имени Хизер Гроссман. Ее бывший муж Рон Сэмюэлс, бизнесмен, страдал манией величия и привык всегда получать все, что хочет. И вот, когда при разводе Хизер добилась права опеки над их детьми, он захотел, чтобы она умерла.

Дело было не в том, что Рон так уж любил своих детей, как показала потом на суде его новая жена. А в том, что ему страшно не хотелось выплачивать алименты.

И тогда Рон пошел к своему другу-наркоману, который сидел на крэке, тот в свою очередь пошел к дилеру, который продавал ему крэк, а уж тот нанял двух отморозков, чтобы те «грохнули жену». 14 октября 1997 года один из тех двоих — Роджер Раньон — зарядил дальнобойную винтовку и выстрелил Хизер в основание черепа, пока она и ее новый муж, сидя в открытой машине, дожидались зеленого сигнала светофора.

Хизер выжила — и осталась парализованной.

Рона Сэмюэлса тем временем арестовали и судили за попытку убийства. В октябре 2006-го ему был вынесен пожизненный приговор. Но четверо его подельников остались на свободе. Им обещали неприкосновенность в обмен на показания.

Я неделями сидела возле Хизер Гроссман в зале суда. Я видела, как ее день за днем привозили туда в инвалидном кресле и ее голова неподвижно лежала на его спинке. Я видела, как слезы текли ей в ухо, слышала, как делает «ш-ш-ш-шу-у-у» аппарат, вентилирующий ее легкие.

Скоро я сама узнаю, каково все это.

Но со мной это сделает болезнь. А в Хизер Гроссман стреляли. Четверо мужчин сговорились. И один всадил пулю ей в мозг.

Должны ли они оставаться на свободе?

Один из помощников главного прокурора сказал:

— Из этого не выйдет истории, Сьюзен. — И еще: — По крайней мере такой, которой заинтересуются основные каналы. И босс будет в бешенстве.

Когда журналист слышит что-то в этом роде, он понимает, что напал на золотую жилу.

Так что я взялась за дело и вскоре поняла, что основания притянуть этих людей к ответу были. Я обнаружила, что показания Роджера Раньона, стрелка́, не вполне изобличали Рона Сэмюэлса. Тем не менее ему авансом пообещали неприкосновенность, и он вышел на свободу.

Я отыскала и других предполагаемых убийц.

Одного я нашла в агентстве по страхованию жизни в Голливуде, Флорида, где он сказал мне, что тот обмен свидетельских показаний на неприкосновенность «был лучшей сделкой, которую он заключил в жизни». Второй сидел в каком-то офисе на Дирфилд-Бич. А третий нашелся в плавучем доме в Кэрол-Сити, к северу от Майами.

Я полетела в Индианаполис, взяла машину и поехала в крохотный городок в глубинке штата Индиана, где проживал стрелок Роджер Раньон. Его дом притулился на обочине проселочной дороги, огибавшей кукурузное поле.

Я долго стояла у его дверей, пытаясь вызвать его на интервью. В конце концов за мной погнался дикий индюк. Я знала, что хозяин в доме, слышала его через дверь, но мне он так и не открыл.

Я поговорила с шефом местной полиции и с офицером, надзирающим за условно-досрочно освобожденным. Ни один из них не знал, что он когда-то стрелял в женщину во Флориде.

Я чувствовала, что просто обязана опубликовать ту историю, потому что она позволяла читателю получить представление о работе нашей системы правосудия в связи с уголовными преступлениями. Понять, как непросто бывает добиться справедливости — и к каким последствиям порой приводят все эти сложности.

Но были у меня и личные причины.

Я люблю эту историю, потому что полюбила Хизер Гроссман. Она покорила меня своим желанием продолжать жить после искалечившего ее выстрела. Намерением вырастить своих детей. Тем, какой красивой и сильной она выглядела в инвалидном кресле, даже не владея конечностями.

Она не могла самостоятельно дышать. И уж тем более жить в одиночку. Но она приняла участие в соревновании «Мисс Америка в инвалидном кресле». Такая молодчина.

«Надо писать о силе, — сказала я себе, сидя в хижине. — Не пиши о болезни. Пиши о радости».

Недавно я была поражена, посмотрев документальный фильм о Хизер. Через несколько лет после рокового выстрела Хизер встретилась с хирургом приемного покоя скорой помощи, который оперировал ее после выстрела. Доктор рассказал ей, что она умоляла его тогда не сохранять ей жизнь.

Хизер этого не помнила. Она плакала, вспоминая об этом через десять с лишним лет, когда ее дети почти выросли.

— Как хорошо, что доктор не послушал меня тогда! — рыдала она.

«Будь честной», — сказала я себе.

Все мы можем отчаиваться. Как Хизер Гроссман. Как я. Не это важно — важно то, чему нас учит трагедия, — стойкости, умению не сдаваться.

К июню я потеряла возможность пользоваться айпэдом. Клавиатура стала слишком большой для меня, я уставала двигать правой рукой.

Я решила, что буду продолжать писать, пользуясь функцией «записи» в айфоне. Джон или Стефани, а иногда Марина или Обри, если они оказывались рядом, вкладывали телефон в мою бесполезную левую руку, скрюченные пальцы которой, по удачному стечению обстоятельств, образовали идеальную подставку-держатель. Каждую букву я набирала большим пальцем правой руки — тук-тук! — единственной частью моей конечности, которой я еще могла владеть.

«Благодарю Бога за технологии», — прибавила я в качестве подписи к своим имейлам, ибо понимала, что еще пять лет назад, до изобретения сенсорного экрана, мне было бы эту книгу не написать.

А так я все тук-тукала да тук-тукала.

Я рано вставала, заставляла себя писать по главе в день. Писала без выходных. Писала, когда ехала куда-нибудь с моими любимыми. В какой-то момент, осознав, насколько слабой становлюсь, я ухитрилась написать сорок главок за месяц (некоторые из них выбросил или скомпоновал в одну мой редактор). И я закончила книгу параллельно с двумя долгими поездками.

Такова сила желания.

Когда ко мне приходили люди, я просила их взять айфон (я не могла передать его сама) и прочитать последнюю написанную часть вслух (я ведь не могла больше читать сама). На экране айфона можно видеть от двадцати до тридцати слов зараз. А мне необходимо было слышать ритм и мелодику текста.

Я просила разных людей перечитывать те куски, которые мне особенно нравились. Я не ходила с друзьями в рестораны или на пляж. У меня не было сил пересечь двор или поддерживать беседу дольше десяти минут.

Эти фрагменты, прочитанные под сенью пальмовых листьев, и были моим разговором. Я говорила с друзьями и семьей написанными фразами и заново переживала свою жизнь.

Встреча с Джоном. Рождение детей. Душевный покой, который я обрела.

Иногда какое-то слово или выражение вызывало у меня улыбку. Иногда я улыбалась, предвкушая любимый фрагмент. (Например, когда на мой вопрос о том, кто этот мужчина на фото, Сулла ответила: «Это твоя бабушка!»)

Я не могла писать при ком-то, чужое присутствие меня огорчало, например когда я видела, как быстро Нэнси набирает текст на своем мобильном, и думала о своей медлительности, о том, с каким трудом дается мне каждая буква.

И все же не могу назвать эту книгу работой. Как все поездки, предпринятые мной в течение того года, она приносила мне радость. Продлевала жизнь.

И мне хотелось, чтобы, как все хорошее, что было в моей жизни, эта книга не кончалась.

Когда в середине сентября я напечатала последнюю букву первого черновика — через три месяца после начала серьезной работы, — мне просто не верилось, что я закончила.

Это было все равно как если бы мне склеили скотчем пальцы, оставив свободным лишь один, а я взяла да и забралась на гору.

Я позволила мгновению длиться и наслаждалась восторгом от завершенного триатлона.

Я посмотрела на Джона, который сидел напротив в хижине. Думала, что улыбнусь ему. Просияю, как и положено после исполнения мечты. А сама взяла и заплакала.

И как могла четко выговорила:

— Что же я теперь буду делать?

Сегодня 21 июня, день летнего солнцестояния. «Сегодня» — не в книге, которую я пишу. Просто я сижу в своей хижине и одним пальцем набираю вот это предложение про самый длинный день в году. Один из моих любимых.

Я — дитя солнца, родилась и выросла во Флориде, где люди проводят под солнцем всю жизнь. На солнце я становлюсь коричневой, как кофейное зерно. Дар Греции (спасибо тебе, Панос), поэтому я всегда любила яркое солнце.

Приведите меня в ресторан, и я тут же выберу место на самом солнцепеке. Отвезите меня на пикник на ближний Пинат-Айленд, и я проведу весь день, стоя по пояс в кристально чистой воде и кормя маленьких рыбок с ладони, или надену маску и поплыву по бухте в поисках ламантинов.

А вы знаете, что рыбки едят собачьи галеты прямо с ладони?

Много лет назад я плавала с аквалангом, и любимейшим развлечением для меня тогда было опуститься футов на шестьдесят в глубину и смотреть оттуда на поверхность океана, любуясь солнечными лучами, серебрящими воду. В солнечный день из глубины поверхность океана кажется похожей на ртуть.

Когда накатывали волны и ворошили ракушки, я плескалась у берега. Если лечь на воду неподвижно и прислушаться, можно услышать, как они позвякивают на дне. Восторг.

Мы с подругой вставали, бывало, в воде друг другу на плечи и по очереди делали сальто вперед. Раз я так поддала себе в глаз коленкой, что остался здоровенный синяк.

Да, я могла загорать и плавать весь день, каждый день, под бдительным надзором дуэньи-солнца, припекавшего мне плечи и спину. И никаких зонтиков.

«Наверное, в прошлой жизни я была ящерицей», — говорила я, жарясь на пляже.

Я влюбилась в Джона, загорелого пловца, когда увидела его в воде. Прикрыв глаза темными стеклами очков «Рэй-Бан», я любовалась его текучей свободной грацией. Мускулистые руки — «пушки», как он шутя их называет, — несли его сквозь воду почти без всплеска.

(Типичная шутка Джона: «Надо сходить к ветеринару». — «Зачем?» Он, сгибая руки: «Что-то питоны разболелись».)

В свое время я тоже была пловчихой. Не ахти какой. Но все же. Поэтому мы с Джоном на пару тренировались в бассейне.

— О’кей, спринт! — командовал он.

И я рассекала воду что было мочи, уверенная, что руки и ноги работают быстрее, чем у Джанет Эванс, миниатюрной женщины, которая завоевала кучу медалей в 1980-х и начале 1990-х. А Джон тогда говорил:

— Нет. Я же сказал, спринт.

— А я что делаю?

— Не знаю.

Я вспоминаю об этом, глядя на наш бассейн в яркий денек летнего солнцестояния. Недавно мы с друзьями сидели возле бортика, попивали пиво, и вдруг я попросилась зайти в воду. Двое людей — теперь для этого требуются двое, если, конечно, они не такие опытные, как Джон или Стеф, — помогли мне сесть на внутренние ступеньки бассейна. Погрузившись в воду, я потягивала через соломинку пиво.

Я сидела спиной к собравшимся и потому решила лечь на живот и повернуться к ним лицом.

Только я шевельнулась, как моя голова ушла под воду и я стала захлебываться. Словно ребенок, который не умеет плавать, я почувствовала, как вода обожгла мне ноздри. Я испугалась. Открыла рот и вдохнула еще раз.

Мне не хватало сил поднять голову.

Кто-то услышал, как я булькаю. Четыре руки схватили меня и выдернули из воды.

— Я в порядке, — сказала я.

Меня вернули на ступеньки, и я продолжала сидеть ко всем спиной. Вероятно, больше я не смогу плавать.

Но я не стала во всеуслышание заявлять об этом, боясь вызвать каскад ненавистных «ах как жаль». Старалась в одиночку переварить этот факт.

С тех пор я никого не просила зайти со мной в бассейн, чтобы проверить эту гипотезу. По правде говоря, я вовсе не хочу знать правду. Что ушло, то ушло. Потерянного не воротишь. Соскользнуло, как медальон с цепочки.

И что же теперь делать? Убиваться из-за того, что больше не могу чего-то? Того, что я так любила?

Нет.

Потому что так и в сумасшедший дом угодить недолго. Если все время хотеть невозможного.

«Я сама хозяйка своего настроения. Мне решать, что чувствовать», — все время твержу я себе.

В последние годы я только и делаю, что упражняюсь в одном — в искусстве отпускать.

Раньше я регулярно ходила на занятия бикрам-йогой в местную студию, где температура в комнате была под сорок. Жара помогала расслаблять не только мышцы, но и мозг.

Йога была моим убежищем от современной жизни, которая своими темпами все больше напоминает учения китайских пожарных. Бывало, что я приходила на занятия, одолеваемая страхами, а полтора часа спустя выходила, так перемолоченная интенсивным упражнениями, что на тревогу просто не оставалось сил.

Когда я поняла, что левая рука больше ничего не держит, я отказалась смириться с потерей. Я надевала перчатку, какими пользуются штангисты, и продолжала ходить на занятия. Потом я заметила, что не могу удержать пальцы левой руки вместе. Когда я поднимала руку над головой, ее кисть напоминала звезду на елочной верхушке.

Я показала йогу моему неврологу, прямо у него в кабинете. Подняла левую ногу назад — выше, выше, выше, ухватилась за нее руками и в позе натянутого лука простояла несколько секунд — одно из самых сложных упражнений в бикрам-йоге. Я настаивала на том, что это доказывает: у меня не БАС.

Шесть месяцев спустя я не могла больше заниматься йогой и очень приуныла из-за этого.

Год спустя я как-то сказала Джону: «А ты знаешь, что я больше не могу прыгать?» — так буднично, будто речь шла о последнем походе в магазин.

Когда соседка сказала мне, что больше не хочет, чтобы я возила ее детей, я вся вскипела. Через несколько часов, все еще дрожа от негодования, я рассказала об этом Джону, и он ответил:

— Знаешь, Сьюзен, мне не очень спокойно, когда ты и с нашими ездишь.

Вот это было больно.

Два месяца спустя, сидя за рулем любимого «БМВ», я притормозила у обочины и без всяких слез и эмоций сказала Стефани:

— Знаешь, по-моему, мне больше не следует водить. Руль меня не слушается.

Принятие.

Контроль.

Помните мальчика-убийцу по имени Натаниэл Брэзилл? В 2000 году, учась в седьмом классе, он застрелил своего учителя прямо у дверей кабинета. Это произошло всего в нескольких милях от моего дома. Я была первым репортером, который посмотрел пленку видеонаблюдения, и это дело стало одним из этапных шагов моей карьеры.

Десять лет спустя я интервьюировала Брэзилла в тюрьме.

— Тюрьма не такое уж плохое место, — сказал он мне. — Даже не похоже на наказание.

Я написала об этом в «Палм-Бич пост», и многие читатели были в ужасе. Они сочли его отношение «доказательством» того, что он хладнокровный убийца.

А я назвала его отношение «стратегией выживания». Натаниэлу Брэзиллу, чтобы выжить, пришлось переосмыслить свое отношение к обстоятельствам. Тюрьма не такое уж плохое место, убедил он себя.

Так же и с плаванием: если человек плавал всю жизнь и вдруг обнаружил, что больше не может, то это вовсе не обязательно должно стать трагедией.

18 июня 2012 года, пять дней назад, был день рождения моего сына Обри. День, когда можно сделать паузу. Созерцать и гордиться. Моему Обри исполнилось одиннадцать лет.

Какие воспоминания связаны у меня с днем его рождения! Я была беременна так, что дальше некуда. Перехаживала. Срок был еще четырнадцатого, но я упросила доктора подождать с кесаревым. Я хотела дотянуть до 21-го, до дня солнцестояния. Я заранее предвкушала его будущие дни рождения, вечеринки, которые будут растягиваться до самого рассвета, до нового восхода солнца.

Восемнадцатого я весь день провела в суде. Потом пришла домой и легла отдохнуть, как вдруг трехлетняя Марина решила попрыгать на моей кровати.

— Перестань! — завопил Джон. — Ты можешь сделать маме больно.

Я встала, пошла пописать, и тут из меня хлынула вода. Мы с Джоном долго стояли над унитазом, изучая жидкость. Да, пялились прямо в унитаз и пытались прочесть в нем наше будущее.

— Может, у тебя отошли воды? — спросил он.

— Да нет, не может быть.

Я так ясно представляла себе, как именно родится мой ребенок, что перестроила реальность под свои планы. Да нет, жидкость, стекающая по моим ногам, — это же явное недержание. А комочки слизи, плавающие в туалете, — это просто… ну что-нибудь еще.

И я снова легла и стала думать о своем солнечном ребенке.

И тут начались схватки.

Марина появилась на свет через кесарево, которое мне сделали в Боготе, доставив в больницу на школьном автобусе. Я не рожала ее сама и не испытала этой страшной боли, железными тисками сжавшей теперь мой живот.

Ничто на свете не помогает увидеть реальность в ее истинном свете так быстро, как эти самые тиски. Правда, они еще наводят на жуткие мысли о стремительных родах, о том, что ребенок может пойти ножкой вперед, доктор наложит щипцы и вытянет на свет божий изуродованного младенца.

В считаные секунды мы были на ногах и мчались в больницу.

Надо сказать, что все девять месяцев мы спорили насчет имени. Джон хотел… ладно, я не помню, чего хотел Джон, но имя Обри ему точно не нравилось.

— Звучит как-то по-девчачьи, — твердил он. — Люди будут думать, что он у нас Одри.

Немного погодя я просто перестала поднимать эту тему. Но отказываться от имени все равно не собиралась. Оно было для меня важным.

Видите ли, так звали одного из моих старших двоюродных братьев. Обри Мотц Четвертый, если быть точной. У того Обри была сильнейшая гемофилия. Кровь не свертывалась, как надо. Стоило ему удариться посильнее, и у него начиналось внутреннее кровотечение.

Как-то он отправился с нами кататься на лодке, и дело закончилось госпитализацией по причине кровотечения в мозг. Думаю, именно из-за него мои родители и решили не заводить своих детей.

Всю жизнь Обри Мотц пользовался специальными препаратами, свертывающими кровь. Где-то в начале девяностых, когда доноров еще не проверяли на ВИЧ, ему перелили партию зараженной крови. Он умер от СПИДа в 1999 году. Ему было всего тридцать девять лет.

Я любила Обри больше других моих кузенов. Он был умный, веселый, добрый и — что меня особенно поражало — никогда не жаловался. Во всем его хрупком теле не было ни единой клеточки, способной испытывать гнев.

Жизнь преподнесла ему два сюрприза — сначала хроническую, а потом смертельную болезнь. Но Обри продолжал жить радостно, без жалости к себе. Он учился в колледже, путешествовал, женился. Он жил.

Когда он умер, я часто вспоминала о нем. И сейчас вспоминаю. Каждый день вызываю его образ в памяти. Мне не хотелось, чтобы его имя, которое носили четыре поколения, ушло вместе с ним. Я хотела почтить его память.

Так что я дождалась, пока меня положат на операционный стол и приготовятся вскрывать, как устрицу. Там, борясь с приступом тошноты — последствия анестезии, — я снова заговорила об имени:

— Пожалуйста, давай назовем его Обри.

Что мог сказать в такой момент Джон, кроме как согласиться. За это я разрешила мужу самому выбрать имя нашему третьему ребенку. Он назвал его Аттикус, в честь Аттикуса Финча из романа «Убить пересмешника», его любимой книги. Но мы никогда не зовем Уэсли его настоящим именем.

В наш первый совместный с Обри выход — мы ходили в библиотеку — я услышала, как одна мамаша позвала: «Обри!» — и к ней засеменила маленькая девочка. Ха-ха!

А потом Обри принесли на его первый день рождения торт из кондитерской с надписью: «С днем рождения, Одри!»

И все равно я рада, что назвала моего мальчика Обри, ведь в имени, передающемся в семье из поколения в поколение, есть своя ценность. Она в традиции. В памяти. Я рассказываю своему Обри о его тезке. И особенно напираю на то, что он никогда не жаловался, ведь, по правде сказать, главный недостаток моего Обри — а кто из нас без греха? — то, что он любит поныть.

Вот хотя бы на днях, когда я сказала ему, что он не получит подарка до семи утра, то есть до того времени, когда он родился, он закатил глаза.

— Ну вот, — сказал он, — значит, мне даже еще не одиннадцать.

Из всех моих детей именно Обри вызывает у меня наибольшее беспокойство.

Его брат Уэсли, огражденный от мира стеной своей болезни, не жаждет ничьего внимания и остается в святом неведении касательно моей приближающейся кончины. Главная забота Уэса — это чтобы ему дали везти мое кресло, когда мы идем гулять.

Его сестра Марина варится в кипящем котле своих подружек, мальчиков, моды и школьных забот.

А между ними Обри. Мой средненький. Зажатый между требующим особого обращения братом и подростком-сестрой, на данный момент воспринимающей его исключительно как помеху. Обри мой самый чувствительный и сознательный ребенок.

В этом году его учительница сказала мне: «У вашего Обри старая душа». Ее слова едва не разбили мне сердце. Ведь старые души — это мудрые души. Они впитывают все, что происходит вокруг.

Обри первый (и пока единственный) из моих детей, кто прямо спросил о моем состоянии.

А еще он первым без всякой подсказки предложил мне помощь. Когда мне стало трудно ходить, он шел со мной рядом, чтобы я могла опираться рукой на его плечо.

Он часто проверяет, все и у меня в порядке, — высунет голову из задней двери дома и, завидев мое кресло, припаркованное под крышей хижины, во весь голос вопит:

— Мам, ты как?

Может быть, в этом и проявляется его «старая душа». А может, все дело в том, что пару раз он видел меня в довольно жалком положении.

Как в тот день, когда, вернувшись с Юкона, я поехала за ним в школу. Возможность, которая появилась с тех пор, как я оставила работу, и которой я очень дорожила. В тот день я приехала рано и зашла в здание школы, чтобы посетить туалет. Идя по безлюдному коридору, я вдруг поскользнулась и шлепнулась прямо на спину.

Я подергалась, словно жук, пытаясь встать. Не смогла. Стала думать, что же делать.

И тут откуда ни возьмись появились Обри и еще какой-то мальчик.

— Мама! — закричал сын и подбежал ко мне, но прежде он украдкой глянул, смотрит ли тот мальчик.

Тогда я впервые поняла, что мое состояние смущает сына.

Мальчик пошел дальше, а Обри попытался поднять меня — схватил за подмышки и стал тянуть вверх, ставя на ноги.

— Тпр-ру-у, Нелли! Не так шибко, — взмолилась я. — Дай хоть дух перевести.

Его карие глаза были широко распахнуты.

— Не беспокойся, — сказала я. — Все в порядке. Готов?

Он попробовал еще раз и чуть не упал. Я засмеялась, и он рассмеялся тоже.

— Ладно. Помоги мне перевернуться и встать на четвереньки. Я подползу к двери, ухвачусь за ручку и встану на ноги.

Добравшись до двери, я велела ему взять меня за пояс брюк сзади и тянуть.

— Вот так, правильно. Ну-ка, подпихни меня как следует!

Сработало. Я встала. Дошла до туалета, а потом покинула школу в сопровождении сына, для равновесия положив руку ему на плечо.

Несколько дней спустя, когда мы так же выходили с Обри из школы, подошла какая-то женщина и брякнула:

— Что это с вами приключилось?

Не будь рядом Обри, я бы ответила: «Это с тобой что, дура?»

Потому что мне было неприятно и обидно. «Как же я должна выглядеть, — подумала я, — чтобы посторонние говорили мне такое?»

После того случая я села и написала учителям Обри и Уэсли по письму. Они видели, как я спотыкаюсь и как у меня заплетается язык. И я хотела, чтобы они все правильно поняли. У меня нет проблем с алкоголем. Я больна.

А потом я перестала забирать детей из школы. Вместо меня это стал делать папа. Еще раз мне пришлось просить помощи. Еще одно дело, которое я больше не могла делать сама.

Я даже не догадывалась, до чего мне будет недоставать этой возможности.

И вот шесть месяцев спустя я снова волнуюсь, что подвожу Обри.

Я всегда устраивала большую суматоху по поводу дней рождения. Покупаю декоративные ленты двух-трех цветов, и ночью мы с Джоном натягиваем их от люстры ко всем четырем углам комнаты. Ребенок просыпается под разноцветным пологом.

В этом году я уже не смогла доставить себя в «Пати-Сити». А Джона попросить забыла.

Обри проснулся в обычной комнате.

Потом еще торт. Я всегда покупала особые торты, покрытые шелковистой помадкой или глазированные шоколадным кремом. Или пекла свой, он выходил не таким красивым, но не потому, что я не старалась. В прошлом году я достала насадки и кондитерский мешок и нарисовала на домашнем торте симпатичную каемочку.

День рождения Обри праздновался в местном водном парке, прямо на ярком флоридском солнце. К обеду каемочка растаяла и потекла с торта, как пот. В конце концов Обри и ватаге его десятилетних друзей пришлось вычерпать ее ложками.

В этом году на торт у меня уже не было сил. И тут на помощь пришла Стефани: она взяла Обри и поехала с ним в магазин. Он выбрал торт со смурфами. Да-да, со смурфиками. Этакий айсберг из голубого крема. Стефани приготовила ему на обед стейк, а я пока соснула на пару с Грейси.

Вечером мы собрались вокруг торта с подарками. За несколько дней до этого я перешла на новый айфон, а старый решила подарить Обри. Марина на свой одиннадцатый день рождения получила новый телефон, дешевенькую модель. Я подумала, что старый тоже хорошо, тем более что Обри получает куда более сложный агрегат, чем когда-то его сестра.

Мы спели «Happy Birthday» и отведали голубого торта, так перемазавшись кремом, что стали походить на покойников с синими губами.

Обри развернул телефон, который лежал в магазинной упаковке. Подарок ему понравился. Он тут же принялся вводить новые номера и эсэмэсить всем подряд.

Хм-м-м-м. Все еще ни одной жалобы? Похоже, я тут единственная, кому не хватает традиций.

Примерно час спустя Обри пришел ко мне в хижину:

— Посмотри, тут царапина. Это что, твой старый телефон?

— Да.

— Марине подарили новый!

— Но не айфон. Так что кончай ныть.

Он медленно побрел в дом и уже оттуда написал мне: «Спасибо».

На следующий день он был в гостях у друга и вдруг прислал мне СМС: «Ты о’кей?» — «Да», — ответила я. Тогда он прислал мне три символа, означающие: «Я тебя люблю». — «Я тебя тоже, сынок».

Милая Грейси, златоглазая наша девочка.

Пока мои дети продолжали, слава богу, жить своей нормальной жизнью, собака почуяла, что со мной что-то не так. В ту весну, когда я взялась за обустройство дома, она нервничала все больше и больше, пока наконец не отжевала завязки у лифчика от моего бикини. Туфли она грызла и раньше (причем предпочитала итальянские, они помягче), но одежду — никогда.

Когда дети были совсем маленькими, я клала им в колыбельку свою рубашку в пятнах грудного молока. Похоже, запах их успокаивал. Я подумала, может, и Грейси поэтому жует мои вещи?

Ну и пусть. Все равно купальник мне уже не понадобится.

Я решила расценивать такое поведение собаки как знак приязни ко мне. Ведь Грейси со всеми ее штучками ужасно забавна. Часто она единственный компаньон в хижине, где обычно лежит, свернувшись у моих ног клубочком. Или гоняется за ящерицами или белками — тоже очень мило.

Когда после обеда я ложусь вздремнуть, она вскакивает на кровать и лижет меня прямо в лицо. Да, ужас. Знаю. Но мне нравится.

Иногда она укладывается прямо на подушку, сворачиваясь клубком вокруг головы, а ее длиннющий язык свешивается вдоль моей щеки. Еще чаще она шлепается прямо на грудь, чтобы беспрепятственно лизать меня в лицо.

Шмяк! Шмяк! — стучит по кровати ее хвост, а она знай себе нализывает меня и в нос, и в щеки, придавив всеми своими шестьюдесятью фунтами так, что дышать нечем, и конца этому не предвидится.

«На помощь!» — зову я, но едва успеваю открыть рот, как ее язык тут же оказывается внутри.

Ф-фууу! Гадость! Это уж слишком, даже для меня.

Однажды Грейси так разошлась, что легла повыше, чтобы лучше прицелиться, и поставила лапу прямо мне на горло. Вот тогда мне и в самом деле стало нечем дышать, но сил, чтобы спихнуть ее, не было.

— Помогите! — прокаркала я. — На помощь!

Вошел Обри.

— Грейси! Ты что, душишь маму? — сказал он и оттащил ее за ошейник.

И вышел из комнаты по своим делам. Грейси тут же запрыгнула на кровать снова.

— Кыш! Кыш! — сказала я, но потом сдалась и позволила ей улечься.

Каждый вечер, когда дети еще не легли, Джон шаг за шагом провожает меня в нашу спальню.

Там он потихоньку снимает с меня одежду.

Сажает меня на горшок.

Чистит мне зубы.

Укладывает в постель.

— Хочешь еще что-нибудь?

— Приведи Грейси, — говорю я.

Она вскакивает на кровать рядом со мной. Сворачивается клубком вокруг подушки и лижет меня своим длинным языком в лицо. Я думаю об Уэсли, с которым она проделывает то же самое. Она укладывает спать нас обоих.

Однажды ночью я проснулась в гостевой спальне в северном конце нашего дома, довольно далеко от остальных спален.

Мне нужно было в туалет, но без посторонней помощи было не встать. Я позвала в темноте:

— Эй! Кто-нибудь!

Ответа не было.

Я подождала, когда наш шумный кондиционер завершит свой цикл.

— Алло! Алло! — снова позвала я, причем мой тихий голос становился тем громче, чем больше надувался мочевой пузырь.

Ответа не было. Все спали.

— Алло! Алло! Помогите! Помогите!

И тут вошла Грейси, возможно прямо из постели Уэсли. Она посмотрела на меня, озадаченно склонив голову набок. А потом пошла и громко залаяла под дверью Марининой спальни.

Дочка проснулась, подняла Джона, и он помог мне.

— Прямо как Лесси! — сказала я, сидя на горшке.

С тех пор она стала ходить за мной по пятам, попадаясь под ноги в самый неподходящий момент, например когда Джон укладывал меня в постель.

— Скорее! Скорее! — говорила я, надеясь избежать столкновения.

И тут же, откуда ни возьмись, появлялась Грейси и втискивалась вместе с нами в крохотную ванную.

— Грейси! Пошла вон! — орал Джон.

Несколько раз наша шестидесятифунтовая девочка чуть не сшибла меня с ног, то прыгая на меня, то пихая меня сбоку, когда я пыталась стоять.

— Пора избавляться от этой собаки, — со злостью сказал как-то раз Джон.

— Только через мой труп, — ответила я.

Грейси сходит с ума, когда дети прыгают в бассейн, начинает лаять, бросаться на деревья, сдирает с них кору. Некоторые стволы даже пришлось обернуть проволочной сеткой.

Но в бассейн Грейси не прыгала никогда, за исключением одного раза.

Джон катал Обри «на ките» — так мы называем развлечение, когда Обри садится Джону на спину, а тот плывет на глубине. В тот раз они задержались на глубине особенно долго, медленно двигаясь по дну. Грейси, наверное, подумала, что они тонут.

Она прыгнула в бассейн и поплыла к ним.

Тут Джон и Обри вынырнули, и собака тут же выскочила на берег.

Лэсси!

Бедный Джон. Он и родитель. И кормилец. И собачья нянька. Он так устал. Каждое утро он очищает собачьи следы с обивки кресел и диванов, честя на чем свет стоит чертову псину.

Я слышала, что мужья нередко предают больных жен, предают эмоционально. Но не Джон. Думаю, он чувствует мою боль как свою и вместе со мной переживает каждую утрату, например когда я перестала самостоятельно вставать с горшка или переставлять ноги.

Теперь все это делает за меня Джон.

У него есть помощники. Поверьте, когда не можешь самостоятельно обуться, то забываешь о том, что просить помощи стыдно. Моя подруга Джейн Смит, та, что устраивала мою отвальную в «Пост» и собирала деньги мне на айпэд, установила настоящий график дежурства помощников через сайт WhatFriendsDo.com.

Но иногда, как в случае с Грейси, помощники только осложняли жизнь Джона. Целый день в дом приходили и уходили какие-то люди — выполняли поручения, приносили еду, а я не могла не то что выразить свои пожелания, но даже поблагодарить их.

Проблема еще и в том, что сама я просто не вставала с кресла. К счастью, дверь в доме открыта всегда. Мы из тех, у кого дверь весь день нараспашку, так что соседские ребятишки, родственники и добровольные помощники просто входят внутрь, и все.

Для меня это было благом, поскольку я бóльшую часть времени проводила на заднем дворе в хижине. Да и все равно я бы не смогла открыть дверь, даже если бы и хотела. Не смогла бы повернуть ручку. Я не могла поддерживать разговор, даже когда люди приходили посидеть со мной. Такие удовольствия не для моего ленивого языка. Слишком утомительно.

Я отправила Джона купить коробку марсалы, вина для готовки. Мне хотелось подарить мой любимый рецепт — «креветки Онассис», для приготовления которых нужна марсала, — каждому, кто готовил для нас.

«Вот он, секретный ингредиент, марсала, преображающая вкус этого блюда. Так же как ваша доброта преобразила для меня этот день», — велела я Джону написать на всех благодарственных записках.

Для Джона это было нелегко. Приходя с работы, он должен был собрать в кучу детишек, побеседовать с каждым, кто приносил еду (многих из них он видел впервые), и вручить им вино, хотя в половине случаев ему не сразу удавалось вспомнить, куда он его девал и что нужно написать.

А тут еще я со своими эсэмэсками насчет того, что мне надо пописать, так что пусть он проводит меня в туалет… прямо сейчас.

И Уэсли, храни его Господь, болтает без умолку, то есть не то чтобы разговаривает, нет, просто болтает и болтает о том, что у него в данный момент на уме.

— Можно я сфотографирую Грейси? Тебе нравятся ящерицы? Ты видел книжку, которую я нарисовал? Вот гадкий утенок. Видишь, он плачет. А вот тут, смотри, его нашла мама, и он доволен.

Слава богу, что у нас есть Иветт, наша замечательная домоправительница. Уэсли сразу полюбил Иветт. Они часами могут обсуждать Пятачка и «Лило и Стич». Думаю, Уэсли посмотрел этот мультфильм раз десять кряду.

Вообще-то, сначала это был даже не мультфильм. Это была реклама на канале по запросу. Он посмотрел ее раз сто, пока наконец Стефани не сжалилась и не взяла ему мультик в прокате на вечер.

Восторг.

Тем временем еда накапливалась. Все были так щедры, что приносили поесть на восьмерых. Но Марина частенько пропадала где-нибудь с друзьями. Обри и Уэсли — детки разборчивые. А мой аппетит снизился вдвое, а то и больше.

Значит, оставался Джон. Он, конечно, любит поесть, но не за семерых же с половиной!

— Поблагодари их всех и скажи, что нам пока ничего не надо, — сказал мне муж, когда еду мы стали выбрасывать уже регулярно.

— Сам скажи, — буркнула я. — Я еле говорю.

Раздражение закончилось слезами. Такое со мной случается. Мозг ведь не затронут БАС. Иногда я впадаю в дикую ярость.

Как, например, когда у нас не оказалось подходящих пакетов, чтобы упаковать то чертово подарочное вино.

Джон, помню, тогда перестал гоняться за Грейси и посмотрел на меня:

— Ты что, таблетку принять забыла?

В мою первую встречу с неврологом я попросила у него какой-нибудь антидепрессант. Он прописал мне по десять миллиграммов лексапро в день, самую малую дозу. Когда диагноз подтвердился, доктор дозу удвоил. Мы называем это моей «таблеткой счастья».

— Да, — ответила я, осознав, что произошло.

Джон рысью помчался к шкафчику с таблетками.

Он положил похожую на мел таблетку мне на корень языка. Как обычно, она прилипла и начала рассасываться, едва не задушив меня. У меня ведь нет мускулов, чтобы протолкнуть ее вниз.

Горько, потом еще горше, наконец горечь проваливается вниз.

Я жестом показываю Джону, чтобы пододвинул мне чашку с водой. Так близко, чтобы я могла губами обнять ободок, совсем без рук. Только так я могу теперь пить.

Только так могу проглотить свою горькую пилюлю счастья.

Недавно я перешла на жидкий лексапро — глотать таблетки больше нет сил. Жидкость тоже ужасно горькая, но я бы не отказалась полоскать рот чесноком, если бы это помогало.

Позорно ли это — признаваться, что меня одолевают депрессии? Что бывают моменты, когда я чувствую отчаяние и гнев? Если да, то мне плевать, потому что мой мозг здоров.

Это как в марафоне. Даже если вы закаленный спортсмен, пробежать всю дистанцию до конца все равно сложно. Но можно.

БАС способен разрушить психику человека, даже если тот живет на антидепрессантах. Но я все равно проживу свою жизнь.

Ведь теперь депрессия посещает меня все реже и реже. С тех пор, как я узнала свой диагноз. С тех пор, как приняла его. Депрессия впархивает ко мне, словно бабочка, и так же бесшумно опускается на куст рядом с хижиной. Я смотрю, как подрагивают ее крылышки, восхищаюсь сложностью рисунка. На мгновение чувствую ее тяжесть, и вот ее уже нет.

В такой печали есть своя красота. Она дает мне понять, что я еще жива.

И мне по-прежнему не все равно.

Воспоминания о месяцах, когда я навещала в больнице маму, не дают мне покоя. Я вспоминаю ночи, которые провела в ее палате, лежа без сна, слушая, думая, чувствуя. Наблюдая, как сестры дают ей лекарства и еду. Прислушиваясь к бормотанию капельницы, которая среди ночи делала БРРРРинг-инг. Ощущая запахи, идущие от трубок с питательной жидкостью, похожей на молоко субстанцией с неповторимым амбре.

Совсем не как у жаркóго.

Папа приходил туда по три-четыре раза в день. Он кротко сносил всю тяжесть маминого негодования и плохого настроения. Ее страха. Было время, когда на всякое папино слово мама отвечала лишь выброшенной в его сторону рукой с неприличным жестом, хотя он только и делал, что заботился о ней. Она даже телевизор смотреть отказывалась.

Папа был так напряжен, что, казалось, у него вот-вот лопнет терпение. А потом ему пришлось заниматься вопросами кончины и похорон, не имея ни малейшего представления о том, чего хотела бы мама.

Эти образы, эти мгновения, эти запахи останутся со мной навсегда. Прошли уже месяцы с тех пор, как все закончилось, а я все переживаю их снова и снова. И это уже не бабочка-депрессия, которая, посидев мгновение на плече, вспархивает и улетает. И не жалость к себе.

То, что я видела в больнице, позволило мне представить свое будущее. И я поклялась не обрекать любимых людей на такие мучения. Я не хочу, чтобы Джон ломал голову над тем, прекратить медицинское вмешательство или не прекращать. Я не хочу загонять свою семью в могилу этими бесконечными ночами дежурства у моей постели.

Если уж все равно суждено умереть, подумала я, сделаю-ка я это как-нибудь поизящнее.

Я много говорила с Джоном, пока не убедилась, что он понял все правильно: не томить меня в больнице.

Мой случай отличался от случая моей мамы тем, что от БАС не выздоравливают.

Я оформила и подписала все необходимые документы. Никаких больниц. Никакой искусственной вентиляции легких. Никакого искусственного питания. Никаких попыток продлить мне жизнь, когда я буду уже на волосок от смерти…

Так будет легче мне.

И моей семье.

Не отчаяние, а принятие.

А где лучше знают, как правильно отнестись к такого рода желаниям, как не в хосписе? Хоспис предлагает заботу и облегчение страданий. Там не лечат пациента, там дают ему спокойно умереть.

— Запиши меня в хоспис! — попросила я Джона.

А сама подумала: «Нет, лучше я сама запишусь, пока еще могу. Пусть услышат, чего я хочу, из моих собственных уст, пока я еще говорю».

Я связалась с хосписом округа Палм-Бич. Приемная сестра хосписа пришла к нам домой. Кто-то из друзей повел наших детей в кино. Стефани и ее муж Дон пришли к нам с Джоном. Мы открыли бутылку красного вина.

— Я правильно поступаю? — спросила я у Дона и Стеф.

Они оба — пульмонологи с опытом работы в больницах. Дон когда-то занимался тем, что подключал смертельно больных людей к аппаратам искусственного дыхания. И часто видел, как родственники продолжали держать на них больных, все надежды которых на выздоровление были давно исчерпаны.

— Абсолютно, — ответил Дон. — Ты все делаешь правильно.

Стефани тоже видела людей, которые умирали прямо в больницах.

— Никому не пожелаю умереть в таком месте, — сказала она.

Раз десять за свою карьеру ей доводилось сидеть возле умирающего и держать его руку до самого конца просто потому, что больше было некому.

— Просто мне кажется, что никто не должен оставаться один в такой момент, — говорит она.

Работница хосписа оказалась улыбчивой женщиной с карибским акцентом. Не могу вспомнить ее имени, но она мне очень понравилась. О смерти она говорила как о нормальном явлении, без всяких сантиментов.

Я помню, как мы смеялись, настойчиво угощая ее вином. Открыли вторую бутылку.

— Нет, спасибо, — сказала она. — Но когда доберусь до дому, выпью непременно.

Как я себя чувствовала?

Хорошо. Как будто делала семье большой подарок. Конечно, мне было грустно, но чувствовала я себя хорошо.

Медсестра из хосписа провела у нас несколько часов (мы все время отвлекали ее разными не идущими к делу историями), заполняя документы. Их были кипы. По пятнадцать копий каждого, и все нужно было подписать. И она задавала мне вопрос за вопросом о моем состоянии.

Хорошо помню один — о потере веса.

Я объяснила, что у меня почти нет аппетита. Да, глотать я могу. И да, сложности приготовления еды для меня и кормления меня не так уж велики, так как у меня почти нет аппетита. Ем всего раз в день.

— Это естественно, — сказала она. — Я все время говорю родственникам пациентов, что умирающие много не едят. Их телу это больше не нужно.

А! Так вот в чем дело. Это так естественно.

Особенно я подчеркнула, что не хочу ложиться в больницу.

Иногда, сообщила она, это бывает неизбежно, например если пациент страдает от сильных болей или от другого дискомфорта. Она спросила: если со мной такое случится, куда бы я хотела, чтобы меня положили?

В больнице, где лежала мама, я видела крыло хосписа, коридоры, покрашенные теплой охристой краской. И вдруг я вспомнила одну вещь, которую слышала давным-давно, но которая так поразила меня своей человечностью, что я хранила ее в памяти многие годы: что в принадлежавшем хоспису центре по уходу в Вест-Палм-Бич пациентам разрешали привозить с собой домашних животных.

— Это правда? — спросила я.

— Да.

— Значит, туда я и хочу.

Грейси сможет навещать меня вместе с детьми. Я уже воображала, каким чудесным развлечением будут для меня ее визиты в этом мраке. Движения ее хвоста действуют на меня гипнотически. Она — источник непрерывного наслаждения.

Медсестра спросила, нужен ли мне приказ о нереанимации. Приказ, в котором будет написано, что меня не следует спасать. Если врачи скорой помощи кинутся ко мне в приемном покое, все, что нужно будет сделать Джону, показать им эту бумажку.

Да нет, я уже позаботилась об антимедицинском браслете, на котором написано то же самое, только золотом. Улыбка.

Медсестра засиделась у нас часов до одиннадцати. Вернулись дети. Тогда я ее быстренько спровадила. Приказ о нереанимации — желтую бумажку за подписью какого-то доктора — мы положили в ящик, чтобы был под рукой, но все же не бросался в глаза.

Меня приняли в хоспис после многократных визитов медсестер и медбратьев. Эти визиты были быстрыми: необходимые подписи, вопросы о приеме пищи и испражнениях. Я просила их снимать значки с указанием места работы, когда они приближаются к дому, чтобы дети не задавали вопросов. И вообще, стараться приходить, когда дети в школе.

Я не могла сама мыться. Руки и ноги так ослабели, что тереть себя мочалкой, намыливать волосы и вообще самостоятельно стоять в скользком душе сил уже не было.

Раньше моим помощником всегда был Джон, но он еще работал, а вечерами купал двоих мальчишек.

Знаете, есть такие девушки, которые спокойно раздеваются догола где-нибудь в спортивной раздевалке и так же спокойно стоят и болтают?

Ага, так вот, я не из их числа.

Всю жизнь я надевала бикини только в присутствии избранных. Я стесняюсь.

Но теперь я чувствовала себя такой вонючей и липкой, что согласилась на помощь незнакомого человека при мытье.

У меня есть ванна с более высокими, чем обычно, ножками — благословение Господа. Санитарка из хосписа помогала мне раздеться и переносила меня в эту ванну, наполненную теплой водой и вскипающую мыльными пузырьками.

Эта женщина оказалась такой милой, доброжелательной и забавной, что я с нетерпением ждала каждого ее визита. Она массировала мне кожу головы — блаженство! — отлично управлялась с полотенцем, одевала меня в чистое.

Именно с ней я впервые в жизни ощутила чисто женскую общность. Одна женщина купает другую. Неторопливо, плавно. Без всякого намека на секс. Иногда они разговаривают. Делятся секретами: кондиционер не наносят на корни волос, вот тут косточка торчит, осторожнее с бритвой, а тут, наоборот, складочка, по ней нужно хорошо пройтись.

Мелочи.

Вскоре о моем самочувствии стало известно главному врачу: ходит с чужой помощью, ест сама. Доктор захотела встретиться со мной.

— Для хосписа вы недостаточно тяжело больны, — сказала она мне.

Я ответила, что понимаю и уважаю ее решение. Я слышала, что хоспис — это учреждение не только для тех, кто уже дышит на ладан. Почему я туда и записалась. Но я еще даже не вошла в здание. Я пока снаружи, хожу себе по солнышку.

Меня выдворили из хосписа через три недели после того, как приняли.

Моя сестра была в восторге:

— Наконец случилось что-то хорошее!

Вы когда-нибудь думали о своих похоронах? Ну, признайтесь!

Похороны бывают у всех, причем всего раз. Много ли в нашей жизни событий, о которых можно сказать такое?

Я начала думать о своих похоронах задолго до того, как заболела. Так, ну прежде всего мне нужен настоящий трагический шлейф из лимузинов. Обожаю лимузины. На приеме маленькие такие канапе высшего качества. И шампанское. И слезы.

И конечно фотографии. Не просто так понатыканные на доску, а подобранные профессионально. Сменяющиеся под музыку. Мультимедийная презентация.

Возвращаясь с чьих-нибудь похорон, мама неизменно со вздохом комментирует количество собравшихся: «В церкви яблоку негде было упасть, только две задние скамьи более или менее свободные. Пришло, наверное, не меньше тысячи человек». Как будто количество присутствующих на похоронах что-то говорит о масштабе личности умершего.

Значит, на моих похоронах тоже должны быть люди. Много людей. У моих родителей тьма друзей и знакомых, у сестры тоже. Да, на приличную толпу должно хватить.

Странно, но, заболев, я стала меньше думать о похоронах. Лимузины? Да куда в них ехать? И кто в них вообще полезет?

Похороны нужны живым, твердила я себе. Кроме того, я совершенно искренне считаю, что ничего не может быть хуже для родителей, чем пережить своего ребенка. А потому мои похороны должны проходить в баптистской церкви, где моих родителей будут окружать и поддерживать любящие, заботливые друзья.

Но я-то не баптистка.

Вера у меня есть. В то, что в каждом из нас живет Бог.

Но религия нас разделяет. Наука строит самолеты, а религия заставляет их врезаться в небоскребы.

Одна из самых моих любимых книг о вере — «Дао Винни Пуха» Бенджамена Хоффа. В ней основные принципы даосизма объясняются через простые воззрения Винни Пуха. Цитирую:

На примере Пуха, мишки-лежебоки, который никогда в гору не пойдет, Хофф объясняет даосский принцип обретения мира в душе и силы духа через непротивление естественному ходу вещей.

— Но это же не религия! — скажет вам любой баптист.

Это-то мне и нравится.

Так что я в глазах баптистов — язычница. Язычница на пороге смерти, которой приспичило быть похороненной в их церкви.

Причем похороненной не как-нибудь, а по обряду, который отражал бы мое равное уважение ко всем конфессиям. Для этого я хотела пригласить раввина, имама, буддистского монаха и католического священника. Я хотела, чтобы каждый из них рассказал о своем ви́дении того, что происходит после смерти.

Я пригласила пастора Первой баптистской церкви Джимми Скроггинза к себе домой, чтобы попросить его именно об этом — о полностью открытой службе. Просьба неслыханная — с тем же успехом можно было просить его устроить в алтаре вечеринку с пивом.

Я рассказала о своей идее папе. Он пришел в ужас, хотя и не сказал мне ни слова. Однако он поспешил заверить пастора Скроггинза, что не поддерживает моей затеи. Так что первая фраза, которую я услышала от пастора, едва он возник на пороге моего дома, была такой:

— Ваш папа считает, что вы затеяли что-то не то.

Но я все же изложила ему свою просьбу:

— Можно ли, чтобы заупокойную службу по мне читали раввин, имам, буддистский монах, католический священник и вы — все вместе?

Пастор Скроггинз был молод, но уже проявил себя проповедником милостью Божией, настоящим праведником, истово преданным Господу и несущим людям слово Христово. Подвижником веры. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Сьюзен, вы можете собрать у своего гроба такую «радужную коалицию», с тем чтобы каждый сказал все, что хочет, лично о вас, но не затрагивал бы вопросов своей веры.

И еще он объяснил, что сам, к примеру, никогда не стал бы испрашивать разрешения прочитать проповедь в мечети — из уважения к имаму.

— Это неприлично, — добавил он.

Он был вежлив, внимателен — и непреклонен.

Я поняла. Без горечи. Его церковь, его правила.

Поблагодарила его за визит.

Все равно, раз папа не согласен, этого не будет. Я ведь и в самом деле пыталась устроить так, чтобы отголосок моего «я-я-я» был слышен в каждой детали похорон, забыв, что похороны нужны живым. Самое утешительное, что могли услышать мои родители в этот, вполне возможно худший, день их жизни, — это те же слова, которые они слышат не один десяток лет, в которые верят.

Они, а не я.

«Не мудрствуй, — сказала я себе. — Будь плюшевым мишкой».

Пусть мои похороны будут простыми. Несколько слов. Слайд-шоу из фотографий моей жизни под музыку, его помогает мне готовить Гвен Берри, коллега-журналистка, специалист по мультимедиа. Несколько друзей. Совсем немного. Моя семья. Джону так будет легче. Он не любит быть в центре внимания.

Хотя он все равно опоздает. Улыбка. Мой Джон.

Утро он проведет, с боем запихивая детей в приличную одежду. Да пусть идут в шортах, Джон! Пусть наслаждаются жизнью, пока могут. Что для них — для моих детей — лучше, того я и прошу у тебя, Джон.

А пока я буду жить, как все даосы: в мире и покое, не смущая себя борьбой из-за желаний и верований. Буду жить сегодняшним днем.

Как писал Лао-цзы: «Будь доволен тем, что имеешь; возрадуйся, что все так, как оно есть. Когда ты поймешь, что тебе всего довольно, тебе будет принадлежать весь мир».

Я поднимаю глаза от своего айфона и оглядываю двор. Я здесь. Сейчас. Я пишу Обри: «Можешь подойти?»

Я не пишу ему зачем: просто чтобы обняться. Или, точнее говоря, поскольку я больше обнимать не могу, я хочу, чтобы он обнял меня.

Будь довольна. Радуйся. Тебе принадлежит весь мир.

Произнесите эти слова, пастор Скроггинз, если хотите. Или другие. Не важно. Делайте то, что считаете правильным.

А потом передайте мое тело науке.

Наука — вот во что я верю.

Мы прилетели на Кипр в конце июня, в сорокаградусную жару. Да, жарковато, но для моей средиземноморской души — в самый раз.

В свой первый визит сюда я была в поиске. Я искала ответы на медицинские вопросы, но также историю семьи. А еще я налаживала связи.

Это путешествие было более спокойным. Я знала, кто я, мне были равно известны мое прошлое и мое будущее. Так что теперь я хотела лишь одного — побыть с родственниками. Пожить в их культуре. Пропитаться цветами, которые я так хорошо помнила: белизной зданий, зеленью пальм и фруктовых деревьев, сполохами бугенвиллеи, фуксии — красными, белыми, оранжевыми.

На этот раз со мной была не только Нэнси, но и Джон. Я очень хотела, чтобы он по достоинству оценил и эту землю, и ее людей, чтобы их связь не умерла вместе со мной.

А еще со мной приехала Эллен, моя кровная мать. Она сама захотела — чтобы объясниться. Добровольно вызвалась снести настоящий инквизиторский допрос родственников Паноса.

У нее не было к Паносу никаких чувств. Она не говорила с ним ни разу с тех пор, как узнала о своей беременности. Но, как я понимала, у нее были свои психологические лакуны, и она хотела их заполнить. Например, объяснить свое решение не сообщать ему обо мне.

Когда-то я сомневалась в ней, считая, что лишь ее трусость удержала ее — а заодно и Паноса — вдали от меня. Теперь я видела, что она боролась и что она сильная.

Бесстрашная!

Из аэропорта мы сразу направились в «Хилтон» на греческой стороне Никосии — роскошный отель с бархатными кушетками, верандами и большим бассейном.

В наших комнатах уже лежали подарки от семьи Паноса. Антикварное издание «Питера Пэна» — Сулла любила антиквариат. Украшения. Конфеты. Книга о Кипре. Федра, девятилетняя внучка Суллы, нарисовала открытку с бабочками и написала: «Добро пожаловать».

Я сразу почувствовала себя как дома.

Дома, где меня баловали. Зять Суллы, Комбинатор Авраам (который привез «Ред Булл» на Кипр!), был знаком с менеджером «Хилтона». И вуаля — я получила номер с приспособлениями для инвалидной коляски на ВИП-этаже.

— Мило, да? — сказал Джон.

— Нэ, — ответила я.

По-гречески «нэ» означает «да». Так что я, разумеется, тут же начала тренироваться на своем бедняге-муже.

— Тебе надо в туалет? — спрашивал он.

— Нэ.

— Нет?

— Нэ!

— Прекрати!

Еще мне понравилось греческое слово для «о’кей» — «эндáкси». Или просто «докс», для краткости.

— Докс, — отвечала я Джону, и он закатывал глаза. Потом, когда кто-то из моих знакомых американцев пошутил: «Для меня это как греческая грамота», настала моя очередь закатывать глаза.

В свой первый приезд на Кипр, всего два года тому назад, я исколесила всю Никосию. Я поднималась на лифте на террасу к Сулле. Взбиралась по лестнице в квартиру столетнего Зенона. Выезжала на улицу из дома Джорджа. Объездила весь исторический торговый квартал.

Один раз Джордж повез нас на пляж под названием Инжирная бухта. Вода была холодной, но я не хотела упускать шанс выкупаться в Средиземном море. Так что мы с Нэнси (последняя — с большой неохотой, поскольку боится холодной воды) проплыли пару сотен ярдов до плавучей платформы. Я забралась на нее без посторонней помощи. Лежала, впитывая краски, свет солнца, и не хотела возвращаться.

Теперь я отсиживалась в «Хилтоне». У меня не было сил ходить; запертая в оковах собственного тела, я разучилась даже плавать.

Не беда. В «Хилтоне» оказалась терраса с тентом, арками и столиками, с видом на бассейн. Чудесный уголок Средиземноморья. Мой уголок. Где меня могли навещать мои родственники.

И они приходили ко мне почти каждый вечер той недели, что мы провели на Кипре. Замечательные были встречи, не испорченные ожиданиями и спешкой, много еды, много выпивки и регулярных попыток найти сидячие места для всех.

В этот раз меня особенно очаровали дети, Федра и Анастасия.

Теперь я особенно чувствительна к тому, что малыши часто пугаются меня. Мое кресло все черное, с большими колесами, я сижу в нем скрюченная, бормочу что-то заплетающимся языком и не могу ни встать, ни поиграть. Один раз я видела, как маленький мальчик, увидев меня, отвернулся и спрятал лицо в коленях матери. В его возрасте я бы тоже испугалась.

Я — но только не Федра и Анастасия. Для них мое кресло было игрушкой. Каждый раз, когда оно пустовало, они заскакивали в него и катали друг друга. И Джон их тоже катал. А однажды вечером, когда мы все сидели за ужином, Анастасия забралась к Джону на колени и свернулась клубочком.

Две мои семьи — старая и новая. Вместе.

Не хватало только Паноса. Придется опять вызывать его дух. Придется ехать к нему, раз он сам не может ко мне прийти.

Мы посетили его могилу в разгар неимоверно жаркого дня.

— Странно, что мы все в черном, — сказала Эллен по пути туда.

— Я специально так оделась, — ответила я. — Для кладбища.

— А я ни о чем таком не думала. В Калифорнии так не принято, — сказала она.

По дороге мы остановились купить цветов. Нэнси выбрала темно-бордовые иммортели, названные так потому, что они никогда не вянут ни живые, ни срезанные.

Панос был похоронен на семейном участке на кладбище в центре Никосии — таком древнем и густонаселенном, что, когда нужно кого-то похоронить, старые могилы вскрывают, кости собирают в мешок и этот мешок снова закапывают.

Древнее место. Молчаливое место, где живых и мертвых обступают кипарисы.

В мой первый визит я стояла у могилы одна. «Панос Келалис. 1932–2002». Я могла прочесть лишь его имя, написанное греческими буквами. У меня было такое чувство, как будто это наш с ним тайный язык.

«Я горжусь тем, что я часть тебя, — протелеграфировала я ему тогда мысленно. — Мне жаль, что я так и не встретилась с тобой».

На этот раз со мной были муж, родственники и друзья. Нэнси положила на могилу иммортели. Я поднялась с кресла, не потому, что мне было плохо видно. В знак уважения и чтобы показать, что я сильная. Белая мраморная плита так сверкала на полуденном солнце, что я даже прищурилась за темными стеклами очков.

Наш гид Алина — дочь Суллы, ради нашего визита приехавшая из Лондона, — попросила священника Греческой православной церкви отслужить на могиле поминальную службу.

Священник стоял на самом солнцепеке, прямо напротив меня. У него были очень светлые волосы и красное потное лицо. Его синяя, до пят, ряса выгорела на солнце.

«Господи, да он, наверное, испекся», — подумала я.

В руке священник держал кадило — изукрашенную сферу с угольками внутри, на длинной цепочке с колокольчиками. Он монотонно читал молитву на греческом. Я разобрала два слова и по его плоскому, невыразительному голосу поняла, что эту молитву он произносил уже раз в тысячный, не меньше.

Я разобрала слова «Панос» и «Теос» — Бог.

От жары и удушающего запаха смерти мне стало дурно.

Я попросила, чтобы меня увели: стоять у могилы кровного отца — в жару ли, в холод — не значит быть к нему ближе.

Я лучше ощущала его присутствие в морском пейзаже, который он любил, в бусинах четок, которые перебирал в пальцах, в его фотографиях, особенно в молодости, когда он походил на меня.

Я чувствовала себя ближе к нему на земле, которую он считал своим домом, а не у мраморной плиты, под которой он лежал.

Как и все мы, Панос продолжал жить в людях, которые остались после него, в том числе во мне и в моих детях — потомках, о чьем существовании он даже не подозревал.

В тот вечер мы на нескольких машинах подъехали к прекрасному дому моих друзей Джорджа и Юлы в пригороде Никосии. Их сын Стелиос вырос на целый фут с тех пор, как я видела его в последний раз, и был уже на полпути к тому юному красавцу, каким обещал стать.

«Ах как было бы хорошо, если бы когда-нибудь его полюбила Марина», — подумала я.

Джордж и Юла приготовили ужин на пятнадцать человек, несмотря на то что сами на следующий день уезжали в отпуск.

Мы сидели во дворе, откуда открывался вид на окрестные поля. Я объясняла Джорджу, что уже не могу пить, как раньше. Мой язык и без того заплетается, а если я еще выпью, меня совсем никто не поймет.

— Но вот когда разговоры закончатся, ты мне налей!

Пришли какие-то кипрские журналисты, коллеги Джорджа, режиссера-документалиста. Сама в прошлом репортер, я сочувствовала им — они поневоле стали свидетелями некой главы семейной саги и не понимали, что происходит.

— Пусть они сами задают вопросы! — сказала я, прервав излияния группы доброжелателей, которые пытались ввести их в курс дела.

Нэнси опять привезла всем подарки и стала раздавать их после ужина. Семилетняя Анастасия, младшая из всех, тут же запищала:

— А где мой?

Люблю детей!

Я привезла только один подарок: Библию Паноса. Мне хотелось вручить ее Сулле в тот же вечер, пока у меня еще были силы. Но я знала, что слóва не смогу сказать, не прослезившись, и поэтому заранее написала все на айфон и попросила Нэнси прочесть. Когда подруга взяла у меня телефон, я заплакала, так громко шмыгая носом, что даже наклонила голову, чтобы спрятать лицо. Нэнси стала читать:

Нэнси прочитала всю историю с обращением за помощью к Пэту и ответом Барбары. Она дошла до строк:

Сулла сидела молча, потрясенная.

И тут бойкая на язык Надя попросила показать Библию.

— Нет, это не та, — прочирикала она, едва ее увидев.

Авраам проглядел книгу внимательно и обнаружил то, чего не заметил ни Пэт, ни мы с Нэнси. Выделенный желтым маркером абзац о том, что жена должна быть покорна мужу своему.

Значит, это Библия Барбары!

— Что ж, важен не результат, а намерение! — сказала я собравшимся.

И мы все от души посмеялись. И тогда неловкость улетучилась, и возникло новое воспоминание, новая история, которой можно поделиться под крышей хижины-чики с друзьями, как хорошим вином.

Стелиос, сын Джорджа, пригласил нас внутрь послушать его игру на пианино. Он исполнил «Звездно-полосатый флаг», Анастасия стояла рядом и дирижировала. К концу программы я уже практически выдала за него Марину. Закатывай глаза сколько хочешь, Марина, но это так.

Джордж, Нэнси и я вместе учились в университете Флориды по программе для журналистов. Однажды он снял нас с Нэнси в своих короткометражках, которые делал для курса по телесъемкам.

Джордж нашел те старые пленки и показал их нам. Вот Нэнси, моложе на двадцать лет, но точно такая, как сейчас, только волосы втрое пышнее.

А вот и я. Совсем, совсем другая. Со светлыми густыми волосами, щеки круглые, а не впалые, как сейчас. И мои руки.

В этом фильме я готовлю греческий салат. Камера наезжает на мои руки, которыми я нарезаю помидор, огурец, лук.

Пальцы у меня тонкие и ловкие, ногти натуральные, длинные и гладкие.

Те же самые пальцы, которые сейчас скрючились из-за слабости мышц. Ногти на них неухоженные и зачастую грязные, так как я не могу приводить их в порядок сама.

И что же я делаю?

Что делаю я в такие моменты, как этот, когда увечье становится особенно очевидным для меня самой?

Мысленно вспоминаю то оставшееся, за что еще можно быть благодарной.

Пусть мои руки как корни и я ничего не могу делать, но я пока могу чувствовать. У меня есть связь с миром, которую никогда не отнимет даже БАС.

На Кипре мне предстояло еще одно путешествие. Домой. Поездка, полная образов. Звуков. Вкусов. Прикосновений. Поездка, которая ублажит все мои пять чувств.

Те, которые у меня никто никогда не отнимет.

В мой первый приезд на Кипр Сулла рассказывала мне о необычайном дне, который они с Паносом провели вдвоем году примерно в 1996-м. Вместе они посетили места своего детства на севере Кипра: прежде всего пляж, который Панос особенно любил. А затем еще монастырь.

Сулла показала мне фотографию, где Панос стоит в монастыре на какой-то продуваемой ветром галерее, под арками.

«Я хочу съездить туда», — сказала я.

Ибо именно так вызывают духов. Отправляясь в путь.

Но я сама не понимала, о чем просила тогда.

С 1974 года Кипр поделен на две части — греческую и турецкую. Разделена даже столица Никосия. Разрезана бескомпромиссно, по живому, как некогда Восточный и Западный Берлин.

Война между греками и турками — двумя народами, пустившими корни на этом острове, — была жестокой. Обе нации сформировали свои армии. Многие погибли. Десятки тысяч людей лишились крова.

Каждый киприот помнит те дни, даже дети, которые знают о тех событиях лишь по рассказам взрослых.

«Моя мать развешивала белье, — рассказывал один наш друг-турок по имени Фират, вспоминая о греческом бомбовом ударе. — Она так напугалась, что выскочила из шлепанцев».

Аврааму было тринадцать, когда турецкая армия подошла к его дому. Он, еще трое детей и их родители сели в машину и поехали искать убежище в сосновом лесу на склонах горного хребта в нескольких часах пути от дома.

«Мой отец сказал: „Заночуем здесь“, — вспоминал Авраам. — А я спросил его: „Где — здесь?“»

Они прожили в лесу месяц, ожидая, что со дня на день смогут вернуться домой.

Но так и не смогли.

По решению ООН остров разделила Зеленая демаркационная линия. К югу от нее находится Греческая Республика Кипр, к северу — самопровозглашенная (и так никогда международно не признанная) Турецкая Республика Северного Кипра. Пересечь эту черту не может никто.

Две части одного острова оказались оторваны друг от друга так же необратимо, как я была оторвана от своего отца, человека, которого мне захотелось узнать.

Панос и Сулла были греки-киприоты с севера. В 1996-м они уже больше двадцати лет не были дома. А потом Паносу выпала редкая возможность.

Известный детский хирург, он спас жизнь сыну турецкого министра. Благодарный министр спросил у Паноса, чем он может ему отплатить.

Панос попросил, чтобы им с Суллой разрешили пересечь границу и побывать в тех местах, где прошло их детство.

Им дали один день, и то в сопровождении военных. Вот до чего строгие порядки на Кипре!

К моему первому приезду в 2010 году напряженность немного спала. Зеленая линия осталась, но Джорджу и Юле позволили свозить меня на север.

Я даже не поняла, как это было для них непросто. Просить греческого киприота перевезти вас на турецкую сторону — это все равно что упрашивать человека, бежавшего с Кубы, сопроводить вас на этот остров. Чувство утраты, как личной, так и культурной, неизмеримо.

Когда мы пересекали границу, Юла подвела итог своим переживаниям, прошептав:

— Тысяча вздохов.

В ту первую поездку мы проехали мимо дома в Фамагусте, где прошло детство Юлы: его теперь занимала турецкая семья. Джордж уговаривал ее не смотреть, но она была непреклонна. И смотрела, не произнося ни слова, пока дом не скрылся из виду.

Потом мы поехали безлюдными дорогами к восточному берегу острова, тем же путем, каким Сулла и Панос ехали в 1996 году. Как и у них тогда, в нашем распоряжении были считаные часы. Прилетев впервые, я не могла знать, как все сложится, и на эту поездку с трудом удалось выкроить день.

В свой второй приезд я была исполнена решимости вернуться в Северный Кипр во что бы то ни стало. Чтобы без спешки, не так, как тогда, окунуться в атмосферу тех мест, которые любил Панос. Посетить монастырь Святого Андрея, откуда он привез тот медальон, который я теперь ношу как украшение, медальон Паноса.

И Черепаший пляж, где Панос, по словам Суллы, сбросил туфли и танцевал босой на золотом песке, вскинув над головой руки и кружась от радости.

Монастырь стоял на мысе, выдающемся в Средиземное море. Он назван в честь апостола Андрея. Историческое место. Сюда совершали паломничество верующие Греческой православной церкви, желая исцелиться силой святого Андрея.

В своей книге «Путешествие на Кипр» автор Колин Туброн пишет, что монастырь на этом месте уже стоял в 1191 году. Сегодня его целебные источники укрывает часовня пятнадцатого века. Согласно легенде, воды забили из-под ног святого Андрея, едва тот ступил на этот берег.

В 1972 году, когда писал свою книгу Туброн, огромная площадь вокруг монастыря была сплошь застроена хижинами, где размещались сотни паломников. «Ведь святой Андрей — великий чудотворец, а это место — кипрский Лурд».

Туброн описывает атмосферу праздника, которая царила здесь, когда люди толпились в ожидании благословения и чудес. По его словам, крещения здесь «были поставлены на поток», верующие поднимали детей на руки, чтобы те могли приложиться к иконам.

Таким, наверное, в детстве видел монастырь Панос, таким он знал его и любил.

Но к 1996 году монастырь Святого Андрея стал другим. Когда в 1974-м турки захватили остров, поделив страну надвое и отрезав греческому населению доступ к восточной части, церкви здесь стали редкостью. Посетите регион Карпас сегодня, и вы увидите заброшенные церкви, где сквозь прорехи в крышах растут деревья, а кошки и голуби гадят в алтарях.

Зато здесь много новеньких сияющих мечетей для нового населения, над крышами домов в каждой деревне вздымаются минареты.

Не пощадили и монастырь Святого Андрея. Штукатурка осыпалась, открыв взгляду выщербленную от небрежения древнюю каменную кладку. Домики, где жили паломники, полны мусора. В день нашего приезда единственными здешними гостями были несколько бродячих кошек, отощавших собак да парочка диких ослов.

— В жизни не видела такой унылой кошки, — сказала дочь Суллы Алина.

Галерея, где позировал на фото Панос, выглядела совсем заброшенной. Штукатурка осыпалась. Краска облупилась. Невеселое место, совсем не такое, каким оно выглядит на отцовской фотографии.

И все же я улыбнулась, почувствовав его присутствие здесь, в месте, которое он любил.

Я представила монастырь, полный верующих, и среди них Паноса — вот он прикладывается к иконам, священник поет молитву и помахивает кадилом…

Представила запах ладана, который шел от Паноса, когда он целовал меня на ночь.

Вот так вызывают духов.

Так наводят мосты через пропасти, разделяющие людей.

Священные воды святого Андрея все текут, хотя монастырь полуразрушен. Источник находится внизу, почти у самого моря, к нему ведет лестница из множества ступеней.

Я попросила Джона помочь мне сойти к роднику. Он снес меня вниз на руках, тяжело дыша и осторожно нащупывая ногами стертые от времени ступени.

Я уже видела монастырь Святого Андрея в 2010 году, в свой первый приезд на Кипр. Тогда мы были здесь во второй половине дня. Мне хватило времени лишь на то, чтобы сфотографироваться на том самом месте, где когда-то стоял Панос, да сойти к источнику.

Пока заходило солнце, я вложила медальон со святым Андреем — тот самый, что был у Паноса в кармане, когда он умер, — в свою иссохшую ладонь. И опустила ее в холодную быструю воду.

«Здравствуй, Бог, — стала молиться я. — Пожалуйста, разреши эту загадку. Пожалуйста, пусть это будет что-нибудь другое, не БАС. Пожалуйста, сохрани моим детям мать. Ведь они ни в чем не виноваты».

И сфотографировала свою ладонь с лежащим на ней медальоном, по которому течет вода.

Потом еще постояла, молча. И надеясь.

В свой второй визит мне оставалось молиться лишь о чуде.

Да, я верю в чудеса, решила я на пути к монастырю.

Достаточно взглянуть на мою мать, чтобы поверить. Совсем недавно она умирала, а теперь снова жива.

Да, я верю в чудеса.

Но я не ждала чуда для себя.

Потому что не считала, что я его заслуживаю.

Моя мать верила и ходила в церковь всю жизнь. Я — нет. Моя мать никогда не забывала о Боге, я о Нем не думала.

Джон опустил меня на ступени, чтобы отдохнуть, шагах в двадцати от источника.

— Достаточно, — сказала я ему, — дальше нести не надо.

За спиной над Средиземным морем вставала полная луна. Я едва смогла повернуть голову, чтобы разглядеть ее.

Поездка на Кипр ускорила приближение моего конца. Я уже не могу поворачивать свое тело. Не могу ничего держать правой рукой. Моя левая нога, тогда еще без фиксатора, впервые подогнулась, когда я перенесла на нее вес своего тела. А моя речь стала такой невнятной, что мне расхотелось говорить.

— Так печально, — выдавила я, сидя рядом с Джоном и глядя на руины заброшенного монастыря.

Он посмотрел на часы.

— Сейчас семь сорок, — сказал он: ему показалось, что я спросила, который час.

Луна все выше поднималась над морем, и монастырь постепенно погружался во тьму. Алина подогнала нашу машину поближе, чтобы забрать меня. Хруп, хруп, хруп, — хрустел под ногами гравий, когда я, опираясь на Джона, медленно шла к автомобилю. Я радовалась, что могу ходить хотя бы так.

В отель «Тереза» мы вернулись поздно, голодные и уставшие.

Этот отель мы нашли еще в 2010-м, когда проезжали по побережью мимо Ялузы — деревни, где вырос Панос. Мы позвонили в колокольчик, но стойка портье пустовала. Ждали мы недолго, вскоре к нам вышел пожилой мужчина с улитками. Он только что вернулся с охоты на них.

Звали его Эрдоган, он был хозяином гостиницы. Он знал отца Паноса, учителя начальной школы.

«Дед вашей подруги был родом из Каравы, возле Кирении, — позже написал Нэнси Эрдоган — по-английски, как мог. — Он полюбил Ялузу. Снял здесь дом и стал жить, преподавал в школе. Он ладил с людьми. Помогал им делать табак. Здесь построили большую фабрику для табака. После он работал в организации, чтобы давать жителям деревни деньги. В Ялузе его любили».

Отель «Тереза» не претендовал на звездность, здесь была простая пластиковая мебель, голые лампочки под потолком и разномастные простыни. Зато его ресторан под открытым небом расположился в таком месте, что любому пятизвездочному отелю впору: на вершине холма, с видом на море.

Этот уголок земли был прекрасен.

Мы заказали мезе из морепродуктов, ожидая весьма посредственной еды в столь скудном окружении. Прости, Эрдоган, но это правда.

Тарелки принес татуированный официант в майке. Сначала салат из рубиново-красных помидоров и огурцов. Потом салат из риса и чечевицы. Пшеничный салат булгур. Свежий хумус, йогурт и пита. Черные соленые оливки. Пиво.

Наконец настала очередь главного блюда. Сначала подали креветки, каждая величиной с кулак, их усищи загибались через края тарелки. Потом принесли жареных кальмаров. Горстку мелкой серебристой рыбы. Скоро тарелки некуда было ставить.

Мы все ели и ели, пуская тарелки по кругу. Джон чистил мне креветки. На Кипре мы отработали с ним новую систему кормления. Теперь он не дожидался, пока я прожую маленький кусочек, чтобы потом дать следующий, а оставлял меня жевать, возвращаясь к своей еде. Справившись, я тихонько постукивала его по спине.

Тук-тук-тук — настукивала я, не в силах оторваться от вкуснятины.

Когда появился официант с полной тарелкой филе рыбы и лобстеров, нам казалось, что места в желудках у нас уже нет.

Тук-тук-тук!

Ужин завершился блюдом с кусками дыни и сливами. Мы сидели, пили, курили и говорили.

Чтобы заснять нашу поездку на север, мы наняли съемочную группу из двух человек. Стелла, наш звукотехник, сказала, что хотела бы сделать нам подарок — спеть песню.

Надо сказать, что Стелла — молодая женщина с длинными тонкими руками и ногами, мальчишеской стрижкой и в высоких кроссовках. В одном из мест, где мы побывали, ее приняли за мальчика.

На террасе Эрдогана она закрыла глаза, открыла рот и запела. Трудно было поверить, что такой голос мог исходить из столь хрупкого тела. Она пела песню на греческом языке о женщине, которая прощается с любимым, провожая его в дальнее плавание.

Я не поняла ни слова. Но слушать готова была вечно.

В тот же день, несколькими часами раньше, на той же террасе, где вечером пела Стелла, сидел другой необыкновенный человек, старик по имени Савас.

Когда мы заказали обед, Эрдоган вызвался поискать в деревне кого-нибудь, кто еще помнил Паноса или его отца Петроса, школьного учителя.

— Старейшина греческой деревни, старик из Карпаса, он их помнит, — сказал Эрдоган. — Я приведу его к вам.

Восьмидесятидвухлетний Савас пришел еще до того, как мы отправились в монастырь. Он был в очках в тяжелой темной оправе, с толстыми линзами и опирался на трость. В верхней челюсти торчал один-единственный зуб.

— В понедельник мне вставят новые, — сказал он, сияя.

После вторжения турок Савас решил остаться в родной деревне. И, по словам Эрдогана, превратился в настоящего дипломата местной политики — договаривался с турками, помогал поддерживать мир, принимал у себя работников миссии ООН, когда те привозили в деревню необходимые припасы.

Савас одинаково хорошо говорил на греческом, турецком и британском английском. Настолько хорошо, что даже поправил произношение Нэнси.

— Ах да, вы же из Америки, — с улыбкой сказал он.

Савас ходил с Паносом в школу. Я спросила, был ли Панос хулиганом. Я-то ведь была: переводила классные часы, подстригала хвосты примерным ученицам и даже, что особенно веселило Нэнси, на уроке математики вставляла в нос карандаши и мотала головой.

— Нет-нет. Панос был хороший мальчик. Сын учителя, — сказал старик.

Савас знал моего деда Петроса и бабку Юлию. Ну, вы помните, ту, с усами, которую я приняла на фото за мужчину.

— А Сьюзен похожа на Паноса? — спросила Саваса Нэнси.

— Она похожа на бабушку, — ответил он.

Мы с Нэнси разразились хохотом. Она нацелилась для последнего удара:

— А она была красивой женщиной?

— Она была… леди, — молниеносно нашелся Савас.

Тут мы с Нэнси прямо покатились от хохота. Алина, которая до сих пор помнит, как в детстве боялась усатой бабушки Юлии, сдержанно улыбнулась.

Я сменила тему, спросив Саваса, каково это — жить беженцем в собственном доме.

Эрдоган предупреждал нас, что одну тему Савас не будет с нами обсуждать. В этой войне он потерял сына. В буквальном смысле потерял. Его сын просто не вернулся домой — ни живым, ни мертвым.

Савас сказал нам, что в его греческой деревне осталось всего шестьдесят человек, хотя были сотни. Самой младшей жительнице сорок два, недавно она наконец-то вышла замуж, но иметь детей уже не может.

Я спросила Саваса, не жалеет ли он, что остался.

— Я счастлив на миллион процентов, — сказал он.

В нем не ощущалось ни боли, ни горечи, он никого не обвинял, хотя видел, как вымирала его деревня, и сам потерял сына.

Я никогда этого не забуду.

Спасибо тебе, старик из Карпаса. Спасибо.

Прощай, Кипр, я уношу тебя в своем сердце, тебя и мудрость твоих стариков.

Я лопалась от смеха, слушая, как моя дочь Марина расписывает разнообразные суеверия Алекс, матери своей подруги, американки кубинского происхождения.

К примеру, Алекс верит, что если говорить по мобильнику, у которого разряжена батарея, то заболеешь раком. А если лечь в постель, не высушив как следует волосы, заболеешь пневмонией. Ну а если купаться в бассейне, где плавают листья, то и вовсе подхватишь бог весть какую болезнь.

Моя дочь уже несколько лет в рот не берет мяса — по своей воле, я бы ей такого не посоветовала, — и это приводит Алекс в ужас, так как она убеждена, что это путь к бесплодию.

Марине и ее подруге запрещается спать вдвоем в огромной кровати Лиззи — вдруг они станут лесбиянками. Однажды утром папа Лиззи обнаружил-таки девочек спящими в одной кровати.

— Он спросил, целовались ли мы, — сказала Марина, скорчив мину, означавшую «что за хрень».

Дочка широко раскрывает глаза, и на ее лице появляется выражение непередаваемого ужаса, с которым она и произносит следующие слова:

— Они заставляют Лиззи убирать весь дом!

Надо сказать, что здесь, в доме Венделов, главным источником разногласий является хроническая неаккуратность мисс Марины.

Ее спальня и ванная комната выглядят так, словно там побывала команда взломщиков-трансвеститов, перерыла все шкафы и ящики, перемерила все тряпки, открыла все коробочки с косметикой, почистила зубы, заплевав всю раковину, и на прощание оставила на туалетном столике горячий утюг.

Когда я еще могла ходить и кричать (теперь у меня уже нет сил шуметь), я регулярно врывалась в ее комнату, хватала первое, что попадалось под руку и орала: «Я отдам все это девочке, которая умеет заботиться о своих вещах!»

Точно помню, как я, стоя перед моими детьми, орала на них: «Перестаньте орать!»

Было дело.

Теперь-то я тиха как овечка — еще одна позитивная сторона болезни Лу Герига. Сижу себе в своей хижине-чики, бардака в комнате Марины не вижу, включаю дзен и раздумываю о том, что с природой не поспоришь. Отсутствие аккуратности у девочки-подростка — закон природы, с этим надо смириться.

Как и с тем, что происходит со мной. Лекарства от БАС еще не придумали.

(Что, кстати говоря, просто абсурдно. Семьдесят три года прошло после знаменитой речи Лу Герига, а лекарства нет как нет. Абсурд! Ну сами посудите: мой телефон говорит со мной. Люди отправляют механизмы с дистанционным управлением на Марс. А вот как сохранить жизнь нервам — никто не знает.)

— Чему быть, того не миновать, — говорю я себе.

И тут врывается Джон с криком:

— Поверить не могу, что ты отпустила ее на пляж, когда у нее такой бардак в комнате!

— С природой не поспоришь, — спокойно говорю я ему.

— Сьюзен! Это же антисанитария!

По этому пункту родительской заботы я совсем сдала позиции. Я уже не распекаю детей, как раньше, чтобы воспитать их аккуратными и чистоплотными. Я могу поехать в Венгрию или на Кипр, но у меня нет сил войти в комнату дочери и велеть ей подобрать с пола грязную рубашку.

Эту обязанность я переложила на моего бедного мужа.

Джон, еще недавно сам мистер Невозмутимость, теперь чуть ли не ежедневно впадает в истерику, пытаясь приучить детей не разбрасывать повсюду фантики и прочие бумажки, вешать одежду в шкаф, мыть посуду и помогать в разгрузке посудомоечной машины.

Забытая на диване обертка от шоколадного батончика может привести к пятнадцатиминутному тарараму, начинающемуся со слов: «Сколько раз тебе говорить, нельзя есть на диване!»

Вот, например, сегодня утром Джон разбудил Обри, забарабанив по кастрюле у него над ухом, и велел ему вставать и идти убирать означенную бумажку.

Бедный Джон! Это все я виновата, мое попустительство, привыкла сама все делать за детей. Теперь ему приходится бороться за дисциплину. Быть тем родителем, который входит в комнату — я-то ведь не могу больше ходить — и говорит «нельзя».

— Не смей заставлять Марину быть вместо матери, — твержу Джону я.

Слава богу, Марине четырнадцать. А это означает, что она живет на другой планете. Она так занята своими друзьями, что нередко забывает обо мне.

И вообще, бóльшую часть времени она так далека от нас, как будто и впрямь едет в том самом дистанционно управляемом марсоходе.

Я лишний раз вспомнила об этом на днях, когда она вечером влетела в комнату с вопросом, можно ли ей переключить канал на реалити-шоу «Светская жизнь семьи Кардашьян».

— Конечно, — тут же ответила я, желая хоть что-нибудь посмотреть с ней вместе.

Сама я предпочитаю «Закон и порядок», или «Замороженную планету», или, на худой конец, «Мою большую цыганскую свадьбу» — подивиться, как это молодым женщинам в их общине всегда удается одеваться так, словно они проститутки. Шоу о цыганских свадьбах хотя бы яркое, красочное, и потому его можно смотреть. Но что можно сказать про Кардашьянов?

Марина, затаив дыхание, смотрела, как на экране кучка роскошных женщин (имена у всех начинаются на «К») в хвост и в гриву гоняли своих холеных мужей, а те в свою очередь прикалывались, пряча друг от друга «феррари», пока мамаша Кардашьян то бурей врывалась в свой особняк, то вылетала оттуда, слишком озабоченная процветанием своего бизнеса, чтобы готовить детям обед, хотя весь ее бизнес, судя по всему, — разъезжать с детьми в спортивной машине да показывать другим водителям неприличные жесты, ругаясь при этом на чем свет стоит.

Марина была очарована.

— И что такого интересного ты находишь в этом шоу? — спросила я.

— А что тебе в нем не нравится? — ответила она.

— Ну что тебе в нем нравится? Что? Помоги мне понять.

— Ой, мам, какая ты душка.

Да, Марина часто называет меня душкой, проносясь из одной комнаты в другую, занятая то обесцвечиванием волос, то набегами на мой платяной шкаф, пока я сижу над подносом с едой и пытаюсь покормить себя, точно двухлетка.

— Ты такая ми-и-илая, — говорит она мне.

И моя душа улыбается.

Я рада, что я для нее душка.

— Я хочу взять тебя с собой в путешествие, — говорю я ей. Такое, которое запомнится ей на всю жизнь. А еще я хочу войти в ее жизнь хотя бы на два дня. Но об этом я ей не говорю. — Куда ты хочешь поехать?

Она распахивает глаза. Улыбается:

— Калабасас, в Калифорнии. Встретиться с Кардашьянами. — Она не шутит.

Однажды я посмотрела фильм «Жизнь прекрасна» — об одном человеке, который вместе с маленьким сыном попадает в концлагерь. Отец переосмысливает для сына все, что там с ними происходит, маскируя ужас фантазией и юмором. Пряча его за своей большой душой.

Вот именно это я и пытаюсь делать каждый день. Долгое время я не называла свою болезнь в присутствии детей, боясь, что тогда они посмотрят в «Гугле» и ужас обрушится на них.

Еще на ранней стадии психолог посоветовал нам с Джоном не говорить об этом с детьми. Когда те будут готовы, сказал он нам, они сами спросят.

Марина ни о чем не спрашивает.

Так что мне остается лишь надеяться, что я все делаю правильно. Что я поступаю с моими детьми как должно. Интересно, придет ли день, когда Марина пожалеет, что мы так и не поговорили с ней о моей болезни и о том, чему научил меня опыт ранней смерти?

Надеюсь, что нет.

Ей всего четырнадцать, и она ведет себя абсолютно естественно.

Я вообще плохо разбираюсь в мотивах человеческих поступков. Например, я в жизни бы не догадалась, что если кофе назвать по-итальянски, то люди будут платить по пять долларов за чашку. Или выкладывать огромные деньжищи только за то, чтобы, стоя под палящим солнцем, наблюдать, как носятся по кругу гоночные машины. Или смотреть шоу про Кардашьянов.

Но одно я знаю наверняка (или, по крайней мере, думаю, что знаю): чем сильнее я сама, тем сильнее будут мои дети.

Уэсли ужасно нравится, что я теперь ем с подноса, точно как он в школе. У него тоже есть свое убежище: Аспергер.

— Мам, можно я с тобой поем? — спрашивает он.

— Конечно, — отвечаю я.

Он плюхается со мной рядом.

— Клево, — говорит он.

И внимательно смотрит, как я беру оливку и с трудом подношу ее ко рту.

— Тебе кто нравится — Лило или Стич? — спрашивает он.

Я смотрю на него, медленно жуя. Он улыбается. Да, сынок, это и вправду клево.

А Марина?

Девочка моя, да я бы свезла тебя в Калабасас, штат Калифорния, в мгновение ока. Вот только к Кардашьянам ты и близко не подойдешь — хотя с ногами у тебя все в порядке.

Поездка в Нью-Йорк спланировалась в одну секунду, прямо в салоне красоты, где мне красили волосы.

Керри не просто стилист, она моя подруга. Мы знакомы уже десять лет. Наши дочки дружат с детского сада. А наших сыновей мы раньше по очереди возили в школу.

Все эти годы Керри была в разводе с мужем. И вот она и ее подруга Пэм собрались зарегистрировать свои отношения.

Пэм — микробиолог. Она дружелюбная, милая женщина, которой устанавливать контакты с людьми так же приятно, как возиться с чашками Петри. Керри была на седьмом небе, когда встретила ее. Ей даже не надо было говорить мне об этом, но она все равно сказала — раз сто.

То, что она абсолютно счастлива, было видно даже по тому, как она сноровисто накладывала краску для волос.

Керри вообще из тех девушек, которые готовы обнимать всех, даже домоправительниц, — она так и поступает, когда приходит к нам, обнимает Иветт, мою помощницу по дому. Но только когда она счастлива, разумеется.

Пока мы ждали, чтобы краска пропитала мою седину, Керри рассказывала подробности своей будущей свадьбы.

Свадьба должна состояться в Нью-Йорке, где однополые браки легальны. У нее будет платье цвета голубого льда, а у Пэм — черное. Прием будет проходить в доме сестры Пэм, в Хакенсаке, штат Нью-Джерси. Маленькие кексики заказаны в итальянской кондитерской, прославившейся благодаря шоу «Кейк-босс», а к ним — цветочки гортензии, они так похожи на бабочек. Покойная мать Керри очень любила бабочек.

Продуманы сотни мелочей, чтобы почтить память покойных родственников. Сами букеты невест будут напоминаниями об ушедших душах. Монетки, которые любил тереть друг об друга дедушка; цветы, которые делала из лоскутков от своих старых платьев бабушка; маленькая фотография умершего младенца; стеклышко — голубое, как льдинка, формой как сердечко, — найденное на пляже в тот самый день, когда Керри особенно тосковала по своему умершему брату.

На ее месте я сосредоточилась бы прежде всего на подходящем букете: пурпурные розы на коротких стебельках, перевязанные лентой подходящего цвета. Но у Керри и Пэм другие заботы: не выпустить из рук память о мертвых.

Я была так тронута, что напросилась к ним на свадьбу.

Затем вспомнила, что год назад Марина отчаянно хотела поехать с классом в Нью-Йорк. Но тогда я сказала, что раньше ей нужно исправить свои оценки. И дочка решила, что овчинка выделки не стоит.

— Хочешь поехать в Нью-Йорк? — спросила я у Марины в тот же вечер. — У Керри там свадьба.

— Конечно, — ответила она.

— Может, ты предпочла бы поехать куда-то еще?

Марина улыбнулась. Не могу удержаться от хвастовства: улыбка у нее обворожительная.

— Может быть, в Калабасас?

— Нет, мам, — сказала она. — Нью-Йорк — это подходяще.

— Можем пройтись по магазинам.

— Здорово! — Теперь она была в восторге.

— Сходим на Бродвей, посмотрим шоу. То, с трубами. И может быть, зайдем… к Кляйнфелду?

Нам с Мариной обеим нравилось телешоу «Скажи „да“ этому платью»: это когда страшненькие молоденькие невесты приходят в знаменитый свадебный салон «Кляйнфелдс» примерять платья и мы видим, какие там разыгрываются драмы, как собираются вместе семьи, какие демонстрируются моды. Я столько раз говорила ей: «Детка, когда ты будешь выходит замуж, мы тоже поедем к Кляйнфелду».

А я всегда держу обещания. По крайней мере, серьезные.

— О’кей, — сказала Марина.

— Может быть, ты примеришь платье.

— Ма-а-а-ам! Ну мне же всего четырнадцать!

В прошлый уик-энд Марина ходила на школьный бал. Первый в своей жизни. Несколько часов она пробегала по магазинам в поисках подходящего платья, сережек, туфелек и правильного тонального крема, потом притащила все это домой и пошла во второй раз — за помадой правильного оттенка. Моя дочь!

Выглядела она роскошно — взрослой и в то же время юной. Впервые в жизни надев туфли на шпильках, она ступала с грацией новорожденного жеребенка, чьи ноги еще слишком длинны для тела и потому неустойчивы. На ее губах играла смущенная улыбка, воплощение юности.

Она еще даже не старшеклассница, а я уже предлагаю ей примерить свадебное платье.

— Да просто так, Марина. Разве ты сама не хотела побывать в этом салоне?

— Ну ладно. — Она воспряла духом. — А потом пройдемся по магазинам.

— Конечно.

Я не сказала ей, о чем тогда думала: что она сейчас стоит на пороге. И может стать кем захочет.

И что я не увижу, какой она станет женщиной. Я не буду на ее выпускном балу, не услышу ее выпускного концерта. И наверное, не познакомлюсь с мальчиком, который будет сопровождать ее на выпускной бал.

Я не стала говорить ей, как сильно мне этого хочется. Сходить к Кляйнфелду. Увидеть, как дочь выходит из примерочной, вся в белом шелке, и словно перенестись с ней вместе лет на десять в будущее, когда она, волнуясь, будет примерять свадебное платье — миг, который я уже не разделю с ней.

Никаких ожиданий, приказала я себе.

Не заставляй жизнь Марины вращаться вокруг твоей.

В Нью-Йорке, мысленно пообещала, мы будем вести себя по обстоятельствам. Марина примерит столько платьев, сколько захочет, даже если это будет означать ноль. Я ни о чем не стану ее просить. Ничего не буду ожидать. Не буду заставлять дочь делать то, что она сама не захочет.

Давным-давно, когда мне поставили диагноз, я поняла, что силой ничего не добьешься. Так что включай свой дзен, Сьюзен. И будь что будет.

Мы не будем покупать платье. Кто-то из журналистов написал потом, что мы с Мариной ездили в Нью-Йорк за свадебным платьем.

Этот автор, он, наверное, был мужчиной! Да какая женщина, если она в здравом уме, будет покупать свадебное платье по крайней мере на десять лет раньше срока! Ни одна мать не станет навязывать дочери свой выбор. Моды-то меняются. И времена тоже.

Я просто хотела создать еще одно воспоминание.

Хотела представить мою красавицу-дочь в день ее свадьбы. Хотя бы мельком увидеть женщину, которой она станет.

Может быть, я заплачу. Матери ведь плачут, правда? Но я знала, что и смеяться я тоже буду. Ведь я буду с моей Мариной. И буду представлять ее счастливой.

Вот какое воспоминание я хотела создать.

Когда моя единственная дочь вспомнит обо мне в день своей свадьбы — а я надеюсь, что она вспомнит, — я хочу, чтобы ей вспомнилась моя улыбка в магазине Кляйнфелда и то, как я скажу: «Ты у меня красавица».

— Ты такая душка, мам, — сказала Марина, возвращая меня в реальность. — Мы обязательно пойдем в «Кляйнфелдс».

И она убрала прядку волос, выбившуюся из моего хвоста, мне за ухо. Сама я уже не могу это сделать, даже если волосы щекочут нос.

Она обхватила меня одной рукой в тинейджерском полуобъятии. Я погладила ее скрюченными пальцами.

Один миг, неожиданный и прекрасный.

Она тут же подпрыгнула, улыбаясь своей самой заразительной улыбкой:

— Можно я возьму денег? Кейси собирается за мороженым.

— Конечно, милая, — сказала я. — Возьми кошелек у меня в сумке.

Она взяла.

— Нью-Йорк, — напомнила я, когда она засовывала двадцатку в задний карман. — Пожалуйста, принеси сдачу.

— Ой, мама, — сказала Марина, — ты такая душка.

И упорхнула.

Понятия не имею, откуда взялась тема татуировок. У меня ни одной в жизни не было. Я и не хотела их никогда.

Но вот как-то сидим мы в хижине-чики. Стефани. Джон. Еще пара друзей. И Марина.

В этой хижине люди много говорят. Разное. Похоже, она оказывает на людей диуретическое воздействие: слова так и льются из их уст.

Так что, наверное, это была шутка. Мы ведь собирались к Кляйнфелду, где снимается шоу телеканала Ти-эл-си. Так почему бы не заглянуть и в «Нью-Йорк Инк»? Магазин татуировок в Бруклине, тоже со своим шоу на Ти-эл-си.

Ну и ну. Для людей, живущих преимущественно без кабельного, мы испытываем удивительно сильное влияние телевидения.

— Я сделаю себе татуировку вот здесь, — со смехом сказала я.

— Где, мам? На бедре?

Ох-хо-хо. Я больше не могу наклониться, чтобы показать.

— Нет, на лодыжке. Там будет написано… — Я сделала паузу, чтобы дать передохнуть языку. Теперь приходится отдыхать перед длинными словами. — «Серендипити».

— Что это такое? — спросила Марина.

Прозорливость. Удача. Интуиция. Способность находить желаемое в самый нужный момент.

Этим словом я описала бы всю мою жизнь.

— Посмотри в словаре, — ответила я.

— Ой, мама, — сказала Марина, закатывая глаза, — я никогда ничего не смотрю в словарях. Ты же знаешь.

Зато как отплясывает твой дружок Кейси, вихляя тощим задом и напялив светлый парик, ты смотришь, подумала я. В «ЮТубе».

Я и думать забыла об этом разговоре, когда пару дней спустя Марина вдруг подошла ко мне и уселась на ручку моего кресла, как она часто делает. Взяла прядку моих волос, аккуратно заправила ее за ухо. Люблю, когда она так делает.

— Я правда хочу сделать себе татуировку в Нью-Йорке, — сказала Марина.

Только этого не хватало. Черт меня дернул за язык.

— Синий василек на лодыжке.

Она улыбалась, но я видела, что она не шутит.

— Почему, милая?

— Потому что это символ БАС.

Похоже, она не только «ЮТуб» смотрит. И кое-что знает.

Конечно знает. Она же умная девочка. И от жизни ее не спрячешь. Она знает мой диагноз. Мое будущее. Знает, что лекарства от этого нет. И что конец близок.

И она хочет удержать меня, навсегда. Сохранить прямо у себя под кожей.

И она почти уговорила меня. Правда.

Пока не вмешался Джон, этот воплощенный голос разума:

— Никаких татуировок, Сьюзен. Господи! Ей всего четырнадцать.

«Мариотт Маркиз» — громадный отель, прямо на Таймс-сквер. Если есть на свете полная противоположность Черепашьему пляжу с его сапфировыми водами и безлюдным песком, поняла я, то это наверняка Таймс-сквер.

Люди там повсюду, даже на дороге. Хотя на машинах там ездить запрещается.

Над головой вздымаются дома. На каждом этаже — светящиеся буквы высотой в тридцать футов. Здание, с которого сбрасывают новогодний шар, от фундамента до крыши закрыто электронными рекламными щитами. Прямо посреди проезжей части — полицейский участок.

Да, а про живых кукол — персонажей разных мультфильмов, которые клянчат мелочь в обмен на фото с детишками, я говорила?

Главный вход в «Мариотт Маркиз» находится в глубине короткого туннеля, за четырьмя рядами припаркованных такси. Внутри можно увидеть людей, одетых во что угодно — от сари до ковбойских шляп. Целый набор лифтов доставляет постояльцев лобби восьмого этажа, а оттуда — в центральный атриум на сороковом этаже.

Посредине круглые стеклянные лифты то и дело уносят людей наверх. Лифты напоминают пневматические трубы. Помню, мама раньше клала деньги в такие чеки, когда подъезжала к окошку обслуживания в банке. А я получала взамен леденец.

Такие трубы еще показывают в старых фильмах, где есть почта.

Мне они ужасно нравились.

Я не была в Нью-Йорке с 1988 года, когда одно лето работала интерном в ООН. Тогда я жила в комнате без ванной в женском общежитии «Марта Вашингтон», где крысы были величиной с кошку.

Я с удовольствием вспоминаю то лето. Я много работала в ООН. Гуляла по городу. Подружилась с интернами со всего света. Ездила с ними на метро в таинственные, далекие Квинс и Бруклин, где они угощали меня своей национальной едой.

Теперь мне предстояло увидеть совсем другой Нью-Йорк. Он не только подрос на два фута — из-за того, что я сидела теперь в инвалидном кресле, — но и сильно изменился, на взгляд матери, чья несовершеннолетняя дочь глазеет на каждую витрину.

Не говоря уже о том, что теперь рядом с нами ковыляла Стефани, еще не вполне оправившаяся после трехчасового перелета из Флориды, который она провела, вцепившись руками в ручки кресла так, что побелели суставы.

По просьбе моего издателя мы прибавили к нашей поездке еще один день. Сначала я была против. Я планировала провести это время с Мариной. Но издатель предложил оплатить нам лишний день в городе и разницу при обмене авиабилетов. Как говорит Марина: «Кто откажется?»

Так что нашим первым делом в городе была встреча с издателем.

Пока я была занята, Марину взяли на прогулку по городу «два голубых папочки», мой агент Питер и его друг. (Шутка «для своих» — на самом деле они самые что ни на есть натуралы, оба женаты.) Перво-наперво они отправились в отель «Плаза» («Уэсли раньше был БЕЗЗ УМА от „Приключений Элоизы в Плазе“», — сообщила им Марина), потом пошли в Сентрал-парк, а оттуда — в японский магазин «Юникло», который Марина нашла слишком странным, чтобы там что-нибудь купить.

Потом у меня было интервью с редактором журнала «Пипл». Милейшая женщина. После этого мы попытались посетить «Серендипити», известное кафе-мороженое. Но там оказались очень крутые ступеньки и полное отсутствие въезда для инвалидных колясок. Я сидела снаружи, наслаждалась солнышком и писала, пока Марина и Стефани лакомились внутри. Кто-то подошел и предложил мне доллар.

Марина и Стефани принесли мне горячий шоколад с мороженым, фирменное блюдо «Серендипити». Я выпила его снаружи, на солнышке. Здорово.

Вернувшись в отель, я отдала Марине свою кредитную карту. Она пошла по магазинам на Таймс-сквер. Да, я позволила Марине пойти по магазином одной в Нью-Йорке. Нельзя же все время пасти своих детей. Надо доверять и им, и миру вокруг.

Только неделю назад Марина и ее друг прыгали с моста в наше местное озеро. Глубина там всего десять футов, но некоторые родители не разрешили своим детям принять участие в этой забаве.

Но кто я такая, чтобы запрещать? Разве я всю мою жизнь не прыгала с мостов? В том числе и буквально, подростком. Вообще-то, я прыгала с того же самого моста.

А еще когда поехала в Венгрию. А потом в Колумбию. И когда вдруг вышла замуж за Джона. И когда открыла письмо от моей кровной матери.

А как же аллигаторы? Ведь реки и озера Флориды кишат аллигаторами, разве нет? Нет, есть только возможность, что они могут там оказаться. Но нельзя же жить в страхе перед возможностями!

Джон и сам слазил в это озеро с год тому назад, когда мы были у Стефани и изо рта у Марины каким-то образом вывалился брекет и упал прямо в воду. Они с Мариной полчаса копались там в прибрежной траве, а уж если осторожный Джон считает, что бродить по озеру пешком безопасно, то с какой стати мне отказывать родной дочери в невинном удовольствии?

(Кстати, брекет они нашли, он зарылся в траву.)

— Осторожнее с картой. — Вот все, что я сказала Марине, прежде чем она выпорхнула в дверь.

Я не боялась, что она потеряет ее, или потратит слишком много, или подвергнет себя опасности.

Не беспокоилась я и из-за карманников. Единственное, что меня тревожило, — это ее джинсы: они такие обтянутые, что карту, лежащую в заднем кармане, могло просто вытолкнуть вверх.

Почему, господи, ну почему джинсы в обтяжку вошли в моду?

К вечеринке она вернулась. Это был прием, который устроил Питер на сорок каком-то этаже отеля «Мариотт Маркиз». Приглашены были люди из издательства и из агентства Питера. Чарльз Пасси, который написал обо мне в своем блоге на сайте «Уолл-стрит джорнал». Дэвид Смит, адвокат, который показал Питеру статью. Киношники, которые хотели сделать о моей жизни фильм.

— Они приехали аж из Лос-Анджелеса, только чтобы познакомиться с тобой, — сказал мне позже Питер, явно сам под впечатлением.

Сразу после вечеринки я легла спать. Когда приходится тратить по пятнадцать минут и все силы только на то, чтобы усадить себя на горшок, поневоле устаешь.

Последнее, что я помню из того вечера, — это как Марина стояла у окна нашего номера и смотрела на огни Таймс-сквер.

Когда я проснулась на следующее утро, ничего как будто не изменилось. Город действительно не спал. Жизнь в нем пульсировала всю ночь.

Мы влились в нее. Пошли завтракать. Потом за покупками с Мариной.

Свадьба Керри и Пэм была назначена на полдень в Рокфеллеровском центре, так что мы решили прогуляться восемь кварталов пешком. Стефани везла меня в кресле.

Мы прибыли заранее, так что успели еще осмотреться вокруг. Поглазели на странно молчаливые коричневые небоскребы. На знаменитый ледовый каток, по случаю лета заполненный столиками. Там были сотни флагов, наверное со всего мира.

А еще там было пятнадцать ступенек, и ни одного пандуса. Стефани помогла мне подняться по одной ступеньке зараз, а Марина несла мое кресло. К тому времени, когда я добралась до верхней ступеньки, мы все окончательно взмокли в своих свадебных нарядах. Даже я в своем черно-белом платье-безрукавке, которое мы пару недель назад выбрали вместе со Стефани.

— Пошли, — сказала я. — Пора.

Свадьба была на самом верху, на обзорной площадке. У входа разостлали даже настоящую красную дорожку. Гости толпились внутри, в тесном помещении.

Прибыли невесты. Всех перецеловали. Официального вида женщина провела нас в специальный коридор, а по нему, минуя туристский маршрут, к лифту.

В лифте творился настоящий бедлам. Двадцать с лишним человек засасывало вверх с такой скоростью, что у нас в ушах щелкнуло. На потолке был видеоэкран, на нем стремительно менялись образы, и все это под громкую музыку.

Наконец под шипение гидравлических тормозов мы остановились. Музыка и видео кончились. Свадебные гости начали выходить из лифта.

— Смотри, — шепнула вдруг Стеф, показывая куда-то вверх.

Там, на потолке лифта, сидела божья коровка. До сих пор ее не было видно из-за сменявшихся картинок.

Мне вспомнились похороны моего племянника Чарли, когда божьи коровки окружили его гроб. Вспомнилось лето. И маленький подарок на моей прикроватной тумбочке дома.

— Это к удаче, — сказала Стефани. — Благословение.

— А вот еще одна, — сказала Марина, когда мы вышли.

Мы стояли на шестьдесят седьмом этаже, посреди Манхэттена, и нас окружали божьи коровки. Благословение.

Стефани вывезла меня на балкон обзорной площадки. С такой высоты Нью-Йорк напоминал лего-город, миллионов людей не было видно. Мы были на вершине мира.

Я попрошу вас на те несколько минут, что вы будете читать описание этой свадьбы, отложить в сторону свое мнение об однополых браках. На свадьбе и так была женщина — родственница Пэм, которая обнародовала свое неодобрение.

Дело тут не в морали и не в Библии. Дело в Керри, с которой мы дружим много лет. Человеке, который всегда готов прийти на помощь. Женщине, которая много лет у меня на глазах пыталась создать прочные отношения. Матери-одиночке, которая всем жертвовала ради своих детей, но не знала счастья в личной жизни.

Пока не встретила Пэм.

— Вот оно, Керри, — сказала я тогда ей. — Вот твоя радость, которую ты ждала всю жизнь. И ты ее заслужила.

Она заплакала.

— Я знаю, — всхлипнула она, — и я уже почти сдалась.

Я хотела побывать на этой свадьбе ради Марины. Ведь меня не будет рядом, когда она соберется замуж, но я хочу, чтобы, кого бы она ни выбрала — мужчину или женщину, черную, красную, фиолетовую или коричневую, — она всегда знала, что я ее поддерживаю. Если с этим человеком ей будет хорошо и она будет счастлива, я ее поддерживаю.

А еще я хотела быть там ради Керри.

В холле она вручила нам подарок. Как это похоже на Керри — дарить подарки в то время, когда ей нужно принимать их самой. Пока мы ждали невест, я открыла его. Это было ожерелье с написанным на нем словом «Серендипити». Мое любимое слово стало для Керри и Пэм их собственным.

Я надела ожерелье вместе с медальоном святого Андрея, который Сулла подарила мне на Кипре. Тем самым, который нашли в кармане у Паноса в день его смерти.

Вошли невесты. Льдисто-голубое платье Керри выгодно оттеняло ее глаза. Пэм я впервые увидела без очков, у нее оказались роскошные большие карие глаза.

Я надеялась, что они оторвут глаза от лиц друг друга и хотя бы мельком посмотрят на город внизу. Миллионы людей в башенках лего. Как лишнее напоминание о том, что это за чудо — найти среди миллионов людей того единственного человека, с кем тебе светло.

Но Керри и Пэм и так это знали.

Это было слышно в их словах. Видно по тому, какие счастливые у них были лица.

Чувствовалось по тому, как после слов священника: «Объявляю вас супругами» — Пэм сказала, едва сдерживая слезы:

— Вот не думала, что когда-нибудь это услышу.

Историю нашего посещения магазина-салона «Кляйнфелдс» не понять, не сфокусировавшись предварительно на конкретной четырнадцатилетней девочке — моей дочери. Ключевое слово здесь: четырнадцатилетняя.

По дороге в Нью-Йорк Марина рассказывала, как недавно, когда она ездила со школьным оркестром на выступление, один из оркестрантов разжевал батончик с мюсли, бросил его в блевотный пакетик и залил апельсиновым соком: чтобы больше походило на рвоту. Она находила это ужасно смешным.

Когда мы подъезжали к нашему отелю на Таймс-сквер, Марина заметила на другой стороне улицы свой любимый магазин одежды:

— Ого! Трехэтажный!

Как-то вечером в отеле мы сели в лифт с коробками пиццы. Там оказалась еще одна пара, и у них тоже была пицца, так что, поднимаясь, мы болтали о пицце.

— Фу, какой облом! — сказала Марина, едва мы вышли из лифта.

И эту девочку я собиралась вести в магазин свадебных платьев.

Ребенка. Неуклюжего, красивого ребенка.

Наш визит в «Кляйнфелдс» был согласован за несколько месяцев вперед: я долго продумывала детали, уговаривая менеджеров, убеждая работников магазина позволить нам прийти и примерить несколько платьев, несмотря на то что мы ничего не покупаем.

По мере приближения поездки я все спрашивала Марину, волнуется ли она.

— Ага, — отвечала она своим высоким писклявым голосом, которым говорила всегда, когда была в чем-то неуверена.

— Конечно, мама, — говорила она, пожимая плечами.

А вот насчет тату-салона она трещала не переставая.

Да, Марину больше привлекала перспектива (почти реальная) нарисовать у себя на лодыжке василек — символ того, что ее мать борется со смертельным недугом, — чем примерить несколько отстойных свадебных платьев за десять тысяч долларов каждое.

Неловкая, прекрасная, любимая.

Утро пятницы было зарезервировано за «Кляйнфелдсом». Стефани и Марина договорились с транспортной службой, чтобы они провезли нас двадцать пять кварталов: нам подали навороченный фургон с лифтом и площадкой для инвалидных колясок, хотя я прекрасно могла еще встать с кресла и пройти несколько шагов до обычной машины — с чужой помощью, конечно.

Электрические ворота открылись, пандус опустился, водитель закатил меня внутрь, пристегнул какими-то ремнями, как Ганнибала Лектора, закрыл борт и вернулся в кабину.

— Можно подумать, я везу тебя в собачий приют! — сострила Стеф.

Я тоже посмеялась.

Я знала, что если начну плакать, то уже не остановлюсь.

Всю поездку Марина поворачивалась и смотрела, как я там.

— У тебя все в порядке, мам?

— Все прекрасно, — отвечала я.

Возле «Кляйнфелдса» меня выгрузили на тротуар, как какой-то контейнер. Мы проехали по шумному, людному, заплеванному городскому тротуару — над головой громоздились какие-то леса, в воздухе отчетливо пахло марихуаной — и въехали в мечту.

Цветочные консоли в несколько футов высотой. Белая решетка на балкончике Ромео и Джульетты. Платье цвета слоновой кости, застывшее в паре с фраком, безголовые жених и невеста.

— Вот это да! — не удержалась я.

На мне был новый черный костюм, один из четырех, которые мы со Стефани купили незадолго до поездки. На Марине были джинсовые шорты, футболка без рукавов и кроссовки. Она стояла, сложив на груди руки, и выглядела так, словно это последнее место на планете, где ей хотелось бы быть.

Даже мои восклицания: «Помнишь, мы видели это в шоу?» — не вызвали ничего, кроме кивка.

Милые Кляйнфелдс-леди устроили нам экскурсию по салону. Стефани толкала мое кресло, Марина шла рядом. Нам показывали комнату за комнатой, называя имена дизайнеров, чьи платья были выставлены там. Алита Грэм. Пнина Торней. Бесконечные ряды платьев. Ослепительные. Кружевные. Облака тюля, рядом с которым свадебное платье принцессы Дианы выглядело просто скромным.

Марина не вымолвила ни слова.

Мы свернули к примерочным. Вот белый салон. Знаменитая складская комната, где сотни белых платьев висят в пластиковых чехлах. То самое, куда бежит Рэнди из телешоу, чтобы выбрать «то самое» платье для очередной сбитой с толку невесты, которая тем временем препирается в примерочной мамашей.

По телевизору складская комната похожа на шведский стол глазированных пирожных. В реальной жизни это просто знаменитый склад. В то утро «Кляйнфелдс» показался мне куда меньше, чем я себе представляла.

А вот платья оказались очень большими, сшитыми как будто на сказочных невест-великанш из волшебных замков. Женщины в семействе Спенсер-Вендел, как правило, малорослые.

Мы с Мариной были потрясены.

— Хочешь что-нибудь примерить? — прошамкала я, тронув Марину за локоть.

Мы стояли в комнате, полной пышных платьев, и смотрели на них снизу вверх. Добавочное хранилище, объяснили нам. Конвейерная линия платьев, протянувшаяся аж до следующего квартала.

— О’кей, — сказала Марина своим писклявым голосом.

— Скажи им, в каком стиле ты бы хотела платье. Выбери силуэт.

Выбрать силуэт означает указать форму платья — пышное бальное, прямое, А-силуэт.

Марина стояла как немая.

Я расстроилась, что привела ее сюда. Что навязала ребенку такой взрослый опыт. Но я знала, что от слез все станет хуже в тысячу раз. И я крепилась.

Когда Марина молча скрылась в примерочной, я постаралась не думать о дне, когда моя девочка будет выходить замуж.

И еще я постаралась не думать о крошке Марине, лежащей у меня на руках. И о ней же, держащей на руках свою собственную крошку.

Я пыталась не думать о Марине нынешней, смущенной затеей матери. Тем, чего она не может и не должна пока понимать.

Вместо этого я занялась предсвадебным инструктажем для Стефани.

В моем завещании особо оговорена сумма, выделенная на свадебное платье Марине. Стефани пообещала, что привезет ее за ним сюда, в «Кляйнфелдс». Что само по себе похоже на безумие, хотя забавное и милое.

Дело в том, что любимый магазин одежды нашей Стефани — то, что мы называем «Хучи мама», где продают крохотные полиэстеровые платьица и пластмассовые туфли-шпильки, все по 9.99.

Когда мы поехали к моему издателю, мне пришлось сказать ей:

— Прикройся. Накинь сверху что-нибудь поприличнее. — Нередко она обтягивает свою могучую грудь полиэстером так плотно, что я боюсь, как бы материя не лопнула.

И этой женщине я поручала помочь Марине выбрать самое изысканное и ответственное платье в жизни.

Увы. Оставалось только надеяться, что к тому времени все эти ужасные платьица без бретелек сбудут в Китай. По-моему, женщины в них похожи на футболистов.

— Ничего белоснежного! — говорила я Стефани. — Слоновая кость. И не слишком много тюля. Акцент на кружевах.

Марина выбрала А-силуэт, платье, которое расширяется книзу, как буква А. Или, сказать точнее, его выбрала для нее продавец. Марина была так ошарашена, что только и могла кивнуть.

— Когда будешь выбирать платье, вспоминай королевские свадьбы, — продолжала я наставлять Стефани, пока мы ждали у примерочной. — Принцессу Кейт, например. Изысканно. Утонченно. Длинные рукава предпочтительны. Они делают платье более презентабельным.

Вышла Марина.

Без бретелек. Красная. Больше всего она походила на четырнадцатилетку, которую посадили в свадебный торт и поставили в полузащиту.

— Мне не нравится такое пухлое, — сказала она.

Ты моя девочка!

— Может, примеришь что-нибудь с рукавами? — спросила я.

Я уже говорила продавцам из «Кляйнфелдса», что мое любимое платье всех времен и народов — то, в котором была Белла в вампирском фильме «Рассвет». Облегающий шелковый чехол со вставкой из прозрачных кружев на спине и длинными рукавами с кружевными манжетами, слегка прикрывающими кисти рук. Девушки вынесли платье, напоминающее наряды Беллы и принцессы Кейт. Длинные кружевные рукава, строгая линия ворота, подчеркнутая рюшами тонкая талия и длинная гладкая шелковая юбка с треном.

Марина скрылась в примерочной. Я снова принялась за советы Стефани на тему «когда придет день» — когда день придет, выбери Х. Когда день придет, делай Y. Самих советов я уже не помню, ведь мое сердце было там, в примерочной.

Дверь распахнулась. И вышла Марина, на десять лет старше и на фут выше.

Я ясно видела ту прекрасную женщину, которой она станет однажды. Я просто сидела и смотрела.

Что делать, если в самый яркий миг твоей жизни тебя вдруг посещает мысль о потере? Когда ты думаешь о событии, до которого не доживешь?

Я опустила голову. «Дыши», — приказала я себе.

Я подняла глаза. Улыбнулась, и Марина улыбнулась мне в ответ. Я напрягла язык и сказала:

— Мне нравится.

Марина обычно сутулится, как все тинейджеры, но в этом платье она стояла абсолютно прямо, высокая и сияющая.

— Ты красавица, — прошептала я, ворочая непослушным языком. Не знаю, слышала ли она меня. Ведь я шамкала и глотала слезы.

Мы сделали несколько фото. И стали жить дальше.

Воспоминание было готово.

Марина вернула платье и переоделась в джинсовые шорты и кроссовки. И мы тихо покатили мимо обмерочной, фрачной комнаты, большой подземной залы, где дюжины женщин сидят склонившись над швейными машинами.

Вокруг было слишком много людей, чтобы я могла сказать Марине то, что хотела. Объяснить ей, как она мне дорога.

И что не телом, так духом я всегда буду рядом.

Всегда.

«Кляйнфелдс» был неподходящим местом для подобных разговоров. Вокруг нас вились продавщицы, которые наперебой давали советы по выбору фаты. Кругом бродили измученные невесты, каждая со своей группой поддержки. Мимо непрестанно текли людские ручейки, сворачивая к примерочным.

Менеджеры «Кляйнфелдса» не сразу согласились позволить нам примерить платье, опасаясь, видимо, как бы смертельно больные матери со своими несовершеннолетними дочерьми не нагрянули на них со всего света. Зря боялись. «Кляйнфелдс» — не то место, где можно сказать дочери слова, которые она запомнит на всю жизнь.

Что, вероятно, и к лучшему.

Ведь Марина еще ребенок.

А ребенок всегда рассчитывает на то, что мать будет рядом. И защитит.

Меня еще раз загрузили в фургон с клеткой для инвалидных колясок. Стеф снова пошутила насчет собачьего приюта. Я посмеялась, чтобы не заплакать. О, милая моя сестра, не разбивай мне сердце.

— Может быть, на обратном пути купим пиццу? — предложила Марина.

— Конечно, — ответила я.

В тот вечер, когда я уже спала, Марина прилегла рядом со мной.

— Ты такая милая, мама, — услышала Стефани.

Она поцеловала меня.

Когда я проснулась наутро, моя дочь спала рядом со мной.

Наш последний вечер в Нью-Йорке мы решили провести только втроем: Марина, Стефани и я.

Всю эту поездку мы с Мариной и слова не произнесли на тему болезни и смерти. Рано еще для ребенка, которого смущают ничего не значащие разговоры о пицце со случайным попутчиком в лифте. Рановато для девочки, которая не может прийти в себя от восторга перед новыми тряпками, купленными в Нью-Йорке.

— Она была на распродаже, единственная размера экстрасмолл! — пищала она, рассказывая мне о покупке черной мини-юбки в трехэтажном чуде по соседству с отелем.

Да нет, какие уж тут серьезные разговоры. Да и что, что я могу ей сказать?

Так что в последний вечер мы пошли в такое место, где не говорят. Где пропадает дар речи. Мы пошли на бродвейский мюзикл «Злая».

Вообще-то, это некая импровизация на тему «Волшебника страны Оз»: история дружбы между доброй колдуньей Глиндой и зеленой злой ведьмой. Зрелище было что надо: обезьяны летали, костюмы радовали глаз, зеленокожая звезда пела так, что сердце разрывалось. Я сидела рядом с Мариной. Своими скрюченными пальцами я коснулась ее руки, радуясь темноте, нашему безмолвию и экстравагантному представлению у нас перед глазами.

В Нью-Йорке я плакала один раз, когда кто-то попросил меня рассказать о моих детях. Я не плакала в «Кляйнфелдсе», увидев Марину в том платье. Не плакала на свадьбе. Не плакала, когда меня, словно какой-нибудь контейнер, грузили в инвалидный фургон.

Слезы полились, когда Марина прижалась ко мне в темноте театра и вместе с артистами шоу запела песню, которая называлась «Навеки». Ведьмы пели, прощаясь друг с другом, под аккомпанемент арфы и рога.

тихо пела Марина.

Мое сердце забилось, глаза увлажнились.

Я посмотрела на дочку. Мою маленькую девочку. Медленно я поднесла к лицу руку и смахнула слезы. Рядом со мной слезу утерла Марина.

Когда шоу закончилось, я спросила Марину, почему она плакала.

— Потому что ты плакала, мам.

«Ладно, — подумала я. — Не будем об этом».

Мой сын Обри выбрал для своей поездки остров Санибел, у берегов Флориды. Он уже был там пару лет назад с нашей соседкой Саброй и ее детьми, и с тех пор это его любимое место.

Санибел и его сосед Каптива — это два длинных и плоских острова, как барьером отделяющие западное побережье Флориды от океана; они славятся раковинами и закатами.

Имейте в виду, что не на каждом пляже есть раковины. На том пляже, близ которого живу я, — на восточном берегу Флориды — намыта лишь узкая полоса ракушек длиной в дюйм, между которыми время от времени встречаются осколки более крупных раковин, принесенные приливом. Санибел и Каптива расположены под таким углом к Мексиканскому заливу, что раковины миллионами прибивает к их берегам.

Мечта искателей раковин.

И ехать до этих островов всего три часа к западу от Вест-Палм-Бич — небольшое путешествие через топи внутренней части полуострова. Такой близкий, знакомый мир и все же совсем особенный.

«Прекрасно, — подумала я. — Просто замечательно».

И я взялась за дело.

Обри и я сидели в хижине и просматривали сайты. Он выбрал на острове Каптива дом на десять человек, прямо рядом с пляжем. В доме было три этажа, «с лифтом, мам, так что ты сможешь ездить вверх и вниз».

Мы сняли дом на неделю в конце августа, к нам в разное время должны были присоединяться Джон с другими детьми, Нэнси и ее дети, Стеф и ее семья. Но первые три дня были для нас с Обри.

Ну и конечно же для Стеф, моей сиделки и компаньонки.

Я точно знала, какое воспоминание хочу создать.

В детстве мы со Стеф зачитывались книгой «Львиная лапа». Стоило нам ее прочитать — мы обе познакомились с ней в четвертом классе, — и она сразу стала нашей любимой.

Нам нравились Ник и Пенни, брат и сестра, которые сбежали от жестокого обращения в приюте и отправились на поиски лучшей жизни. По дороге они повстречали Бена, подростка, чей отец пропал без вести на войне. Бен уверен, что если ему удастся найти львиную лапу, редкий вид раковины, встречающийся на Санибеле и Каптиве, то его отец вернется домой.

Дети угоняют лодку отца Бена и отправляются на ней на поиски этой небольшой ракушки. Они объезжают всю Южную Флориду, сражаясь с аллигаторами, прячась в мангровых зарослях, обманывая своих преследователей, в это время между ними завязывается крепкая дружба, они многому учатся и попутно переживают самые лучшие приключения в своей жизни.

Много лет подряд мне хотелось быть такой, как Ник, Пенни или даже Бен. Мне хотелось сбежать из дома и посмотреть, что есть в жизни, чего я не знаю.

У меня есть раковина под названием «львиная лапа», целая, со всеми пятью «косточками». Косточками называют небольшие выпуклости на раковине, которые и впрямь делают ее похожей на лапу какого-то животного. Эта ракушка оказалась у меня, когда я была уже довольно взрослой, и всю мою жизнь — пока я выходила замуж, рожала детей, работала — я хранила ее как одну из самых больших драгоценностей.

Я люблю ее потому, что на первый взгляд в ней нет ничего уникального. Обычная ракушка в форме веера, с преобладанием коричневого в окраске — в океане таких видимо-невидимо.

Только настоящая львиная лапа получается из одного специфического вида моллюсков.

Размером она с кулак. Выпуклости на ней такие большие, а бороздки между ними такие глубокие, что они и впрямь походят на пальцы. Да и цвет, если приглядеться, оказывается совсем не коричневым, а состоящим из дюжины оттенков оранжевого, с пурпурными каемками, которые то закручиваются спиралями и исчезают, а то идут полосами через всю раковину или даже смешиваются с оранжевым и переходят в охру. Красота этой раковины столь трудноуловима, что не заметить ее легко, но, однажды разглядев, вы всегда будете ее видеть и восхищаться с каждым разом все больше. Каждая раковина сама по себе история.

Я решила взять свою львиную лапу с собой на Каптиву.

Сначала мы с моим не по годам взрослым сыном прочитаем книгу, а потом пойдем на пляж. В одно из самых широких его мест. Мы будем сидеть и обсуждать историю львиной лапы, а закат будет раскрашивать небо в мои любимые тона: сапфир, манго, маджента.

И вдруг: «О, погляди-ка, львиная лапа». Моя львиная лапа, краешек выглядывает из-под песка там, где ее зароет Стефани.

Обри, наверное, улыбнется. И, весьма вероятно, скажет: «Вот, мам. Возьми. Пусть будет у тебя». Но я скажу: «Нет-нет, мой мальчик, она твоя. Ты нашел ее, как Ник и Пенни. Храни ее всю жизнь».

Я тебя люблю, сынок.

Я тоже тебя люблю, мама.

Если вы дочитали эту книгу до сих пор, то знаете, что события редко складываются так, как мы ожидаем. Северное сияние, которое так и не появилось, Стефани, проблевавшая весь круиз, Библия Паноса, даже визит в «Кляйнфелдс» — все сложилось совсем не так, как планировалось.

И тем не менее все это стало великолепным материалом для воспоминаний.

Потому что я ничего не ждала. Наверное, в этом и есть урок подобных событий, если он вообще должен быть. Принимайте жизнь такой, какая она есть. Надо работать, надо к чему-то стремиться, но надо и принимать. Не пытайтесь превратить мир вокруг вас в свою мечту.

Реальность лучше.

Так что я не стала дергаться, когда план Обри пошел наперекосяк.

— Твоя мама говорит, что у нее есть львиная лапа! — сказала Обри Эллен.

Гхм. Хочешь испортить мой сюрприз? Давай-давай.

Мои родители рассказали о львиной лапе своим друзьям, а те взяли да и купили раковину на интернет-аукционе. Моя мама радостно подарила ее Обри. Но это была не настоящая львиная лапа, хотя Обри считал, что настоящая. Фи-игушки!

Но главное, Обри ни в какую не хотел читать книгу.

Стеф пол-лета гонялась за ним по дому:

— Сладенький, хочешь почитаем? Это моя любимая книга! И она про Санибел!

— Нет, — отвечал он.

Тогда я сама решила почитать с Обри. Но у меня ужасно заплетался язык, а Обри не было никакого интереса сидеть рядом с матерью и читать ей вслух.

Ну и ладно.

Настоящие проблемы начались, едва мы прибыли в наш дом на Санибеле. Сначала пляж. Мой план сложился месяца за четыре до поездки. Тогда я еще могла ходить, опираясь на Обри. Недалеко, но все же.

Но теперь, после напряжения на Кипре и в Нью-Йорке и еще четырех месяцев болезни, я вообще не могла ходить без помощи. Тем более по песку.

Не надо расстраиваться из-за того, что не можешь получить. Это прямой путь в сумасшедший дом.

Я повернулась к пляжу спиной. И вошла в дом: меблированный как надо, с бассейном с экраном от ветра и с джакузи, с отдельными балкончиками, с пятью спальнями, с винтовой лестницей — в общем, не дом, а сплошная роскошь и удовольствие, так что Обри даже не хотел из него выходить.

— Здесь в каждой комнате по плоскому телику! — восторгался он.

Мы сидели и ели мармеладки «Джелли-Белли» — у Обри их была целая двухфунтовая банка. «Джелли-Белли» продаются самых разных вкусов: жареный попкорн, карамель, капучино, слива. Обри находил две одинаковые для Стеф и меня, и мы должны были сказать, что у них за вкус. Путеводитель вкусов был в руках у Обри.

— Нет! Нет! Это был гранат! — говорил, например, он.

В этом весь Обри: вот вчера вечером он очень разволновался, когда узнал, что Джон хочет вернуться к учебе.

— Пап, над тобой будут смеяться. Ты будешь старше всех в группе, и другие ученики будут стягивать с тебя штаны.

Когда в этом году Обри приняли в престижную художественную школу, он решил не говорить об этом своей подружке, которая тоже хотела туда поступить, но не смогла. Не хотел расстраивать девочку.

Обри с удовольствием может провести со мной несколько минут. Но три дня? Я знала, что ему больше пришлась бы по вкусу компания. Поэтому я пригласила Нэнси и ее мальчишек, Лиэма и Девина, которые встретили нас там.

— Здесь есть лифт! — просиял Девин. — Прямо в доме!

— Да, милый, это для Сьюзен, — сказала Нэнси.

Кстати, этому лифту суждено было стать не только благословением, но и проклятием. Потому что на каждом этаже у него были двойные двери, и, чтобы он ехал, двери надо было закрывать очень плотно, а их заедало.

Кабина лифта была величиной со шкаф, туда помещалось только кресло-каталка и еще двое людей. И там было так душно, что домоправительница просила нас держать двери открытыми для вентиляции. Если с лифтом что-то случалось, то изнутри позвонить никуда было нельзя. Когда двери в очередной раз заедало, нужно было взять металлический прут и просунуть в дырку над дверью, тогда она должна была открыться. Должна была.

Разумеется, двери заело прямо сразу. Они не открывались, и внутрь было не войти. Нэнси и Стеф пробежались по этажам, проверили, все ли двери закрыты, чтобы поехал лифт.

Дело кончилось тем, что им пришлось нести меня наверх на руках.

Стеф взяла меня под мышки, Нэнси ухватилась за ноги. Представляете себе мешок картошки весом в девяносто пять фунтов? Вот, а теперь несите его три этажа наверх.

Нэнси, которой достался мой легкий конец, хотела идти быстрее. Стеф, с более тяжелым концом, не хотела. Всю дорогу они то и дело ставили меня на задницу, как можно нежнее конечно, но, на мой взгляд, все равно недостаточно нежно.

Вследствие этого я предпочла сидеть на балкончике своей комнаты на третьем этаже, где я писала, наслаждаясь шелестом пальмовых деревьев по соседству. Этот балкон стал моим командным центром. Там я могла быть одна — состояние, в котором я начинала чувствовать себя все удобнее.

Я сидела на балконе, пока дети обследовали дом. Включали все телевизоры. Ходили на пляж со Стефани и Нэнси. Уговорили целый двухфунтовый контейнер «Джелли-Белли».

Я не навязывала свое общество Обри. Не заставляла его быть рядом со мной. Но он был близко. Ему было весело, и ладно.

Вечером я спустилась в гостиную. Там мы мариновали и жарили стейки, потому что Обри их любит. Нэнси чуть не подожгла себя у газовой горелки.

За обедом мы играли в «Застольные разговоры» — игру, которую нашли в доме. Карточки с вопросами, которые можно было обсуждать: «Если бы ты мог встретиться с одним знаменитым человеком, кто бы это был?» Барак Обама. «Что тебе нравится больше — пляж или горы?» Пляж, конечно. (Стеф и я решили купить такую игру и поиграть в нее с нашими родителями, чтобы лучше узнать их.) Один вопрос, на который должны были ответить все: «Когда ты умрешь, где ты хочешь быть похороненным?»

И мой сын со взрослой душой сказал:

— Рядом с моими родителями.

Игра продолжалась. Дети побежали за мороженым.

Лежа одна в кровати, я плакала, пока не заснула.