Селден застыл в изумлении. Среди предвечерней сутолоки Центрального вокзала его взгляд с удовольствием приметил мисс Лили Барт. В тот понедельник в начале сентября Селден возвращался на работу, спеша вынырнуть из кипящего загородного водоворота, а вот что мисс Барт забыла в городе в это время года? Если бы она ждала поезда, то Селден решил бы, что застал ее на полпути между загородными имениями, которые оспаривали ее друг у друга с момента закрытия пляжного сезона в Ньюпорте, но Селдена озадачило смятенное выражение лица мисс Барт. Она сторонилась толпы, текущей мимо нее к платформам и обратно, вид у нее был нерешительный, однако Селден подумал, что за этой маской скрывается вполне определенная цель. И тут его осенило: девушка кого-то ждет, хотя он и сам не знал, почему эта мысль так захватила его. Лили Барт как Лили Барт — ничего нового, но Селден никогда не мог безучастно смотреть на нее: она, как никто, умела вызвать досужие подозрения, что малейший шаг ее продиктован далекоидущими намерениями.

Любопытство подтолкнуло Селдена сделать крюк по пути к дверям, чтобы пройти мимо нее. Он отлично знал, что если Лили захочет остаться неузнанной, то постарается увильнуть от встречи, и его забавляла возможность проверить, как она с этим справится.

— Мистер Селден, вот так удача!

Улыбаясь, она шагнула к нему почти поспешно, наперерез. Кое-кто из протискивающихся мимо прохожих даже оглянулся на ее голос, ибо мисс Барт была способна поразить в самое сердце даже пригородного пассажира, спешащего на последний поезд.

Селден никогда не видел Лили такой ослепительной. Яркая прическа ее оживляла унылые краски толпы, здесь Лили была даже более заметна, чем в бальном зале. Под темной шляпкой с вуалью лицо обрело прежнюю девичью свежесть и чистый румянец, который уже начинал блекнуть после одиннадцати лет неутомимых танцев допоздна. Неужели и вправду — одиннадцати, удивленно подумал Селден, неужели она действительно отметила свой двадцать девятый день рождения, как уверяют ее соперницы?

— Вот так удача, — повторила она. — Как это мило, что вы пришли меня спасти!

Селден шутливо ответствовал, что это главная цель всей его жизни, и спросил, какого рода спасение она предпочитает.

— О, да что угодно — можем просто посидеть и поболтать на скамейке. Какая разница — присесть между котильонами или между поездами? Здесь нисколько не жарче, чем в оранжерее мисс Ван Осбург, а некоторые женщины — ничуть не уродливее.

Она рассмеялась, а потом объяснила, что оказалась в городе по пути из Такседо в Белломонт к Гасу и Джуди Тренор и опоздала на райнбекский поезд в три пятнадцать.

— И теперь до полшестого — ни одного. — Лили взглянула на крошечные, инкрустированные драгоценными камнями часики, укрывшиеся среди кружев. — Всего два часа переждать. А я не знаю, куда мне деваться. Горничная еще утром пошла за покупками и в час дня уехала в Белломонт, дом моей тети на замке, а я больше никого не знаю в городе. — Она горестно окинула взглядом вокзал. — И все-таки здесь жарче, чем в зимнем саду мисс Ван Осбург. Если вы располагаете временем, уведите меня куда-нибудь, где найдется глоток свежего воздуха.

Молодой человек объявил, что находится в полном ее распоряжении: приключение было слишком заманчиво, чтобы отказаться. Селден всегда был только благодарным созерцателем Лили Барт, его курс пролегал слишком далеко от ее орбиты, поэтому он с удовольствием воспринял неожиданную интимную нотку, сквозившую в ее просьбе.

— Не зайти ли нам в «Шерри» на чашку чая?

Она благосклонно улыбнулась и слегка поморщилась.

— В понедельник в городе столько народа — непременно встретишь целую толпу зануд. Мне-то, старой перечнице, уже все равно. Но это я старушка, а вы — нет, — сказала она весело. — Ужасно хочется чаю, но нет ли места потише?

Селден улыбнулся в ответ на ее лучезарную улыбку. Ее осмотрительность привлекала его почти так же, как ее неблагоразумие, он был уверен, что и то и другое — часть тщательно продуманного плана. Он всегда судил о мисс Барт с точки зрения «доказательства замысла».[2]

— Ресурсы Нью-Йорка довольно скудны, — сказал он, — но сначала я найду экипаж, а там что-нибудь придумаем.

Он сопровождал ее сквозь толчею отдыхающих, мимо девушек с землистыми лицами в нелепых шляпах, плоскогрудых женщин, сражающихся с бумажными свертками и пальмовыми веерами. Неужели мисс Барт одной с ними расы? Сей убогий и неотесанный слой рядовых представительниц слабого пола заставил Селдена еще раз подумать об уникальности, исключительности Лили Барт.

Быстротечный ливень напоил воздух свежестью, все еще висящие в небе облака давали влажной улице спасительную прохладу.

— Как чудесно! Давайте пройдемся немного, — сказала Лили, едва они покинули здание вокзала.

Они свернули на Мэдисон-авеню и пошли пешком в северном направлении. Она ступала рядом с ним широким легким шагом, и Селден явственно испытывал блаженство оттого, что она так близко. Изящная форма маленького ушка, приподнятая кудрявая прядь — ни один художник не создавал подобного, — длинные черные ресницы, густые и прямые. Все в ней было исполнено энергии и изящества, силы и красоты. Он смущенно чувствовал, что ее сотворение обошлось мирозданию недешево: должно быть, великое множество неказистых и уродливых людей были неким таинственным образом принесены в жертву ради ее появления. Селден знал, что те качества, которые выделяют ее из общего женского стада, были преимущественно внешними: как если бы тонкой, божественной глазурью покрыли самую обычную глину. И все же такое сравнение его не удовлетворяло, ибо от грубой текстуры не добиться тонкости, да и возможно ли, чтобы в силу обстоятельств прекрасный материал облекли в никчемную форму?

Как раз когда рассуждения Селдена дошли до этого пункта, выглянуло солнце, мисс Барт раскрыла зонтик, и его наслаждение оборвалось. Минуту-другую спустя она со вздохом остановилась.

— Боже, умираю от жары и от жажды, до чего же отвратителен этот Нью-Йорк! — Она огорченно оглядела унылую улицу. — Другие города летом надевают свои лучшие наряды, а Нью-Йорк, похоже, так и носит рубашку с закатанными рукавами. — Она обшарила взглядом переулки. — У кого-то хватило человеколюбия, чтобы высадить здесь несколько деревьев. Пойдемте в тень.

— Мне приятно, что моя улица получила ваше одобрение, — сказал Селден, когда они свернули за угол.

— Ваша улица? Вы здесь живете?

Лили с интересом рассматривала кирпичные и белокаменные фасады домов, фантастическое разнообразие которых отражало извечную американскую погоню за новизной, но все они выглядели опрятно и приветливо благодаря тентам и ящикам с цветами.

— Ах да, ну конечно, это же «Бенедикт».[3] Какой симпатичный дом! Кажется, я не бывала здесь прежде. — Она оглядела многоэтажное здание с мраморным крыльцом и псевдогеоргианским фасадом. — Где тут ваши окна? Вон те, под опущенными маркизами?

— На последнем этаже? Да.

— И тот уютный балкончик тоже ваш? Как там, наверное, прохладно!

Он помедлил минуту.

— Хотите посмотреть? — предложил он. — Я угощу вас чаем, и вы ни одного зануды там не встретите.

Ее румянец стал более насыщенным, она все еще владела искусством краснеть в нужный момент, однако приняла предложение так же непринужденно, как он его сделал.

— А почему бы и нет? До чего заманчиво — рискну, пожалуй, — решилась она.

— О, я вовсе не опасен, — сказал он, вторя ей.

По правде сказать, никогда она не нравилась ему так, как в этот миг. Селден знал, что она согласилась без всякой задней мысли: он никогда не входил в ее расчеты, оттого-то и было так неожиданно и даже свежо ее внезапное согласие.

На пороге он остановился в поисках ключа:

— Сейчас там никого, но у меня есть слуга, который обязан приходить по утрам, и может быть, он расставил чайные приборы и приготовил какой-нибудь пирог.

Он провел ее в узкий коридор, увешанный старыми литографиями. Она заметила на тумбочке ворох писем и записок вперемешку с перчатками и тростями, затем они оказались в библиотеке — темноватой, но совсем не мрачной: полки с книгами до самого потолка, благородно поблекший турецкий ковер, заваленное бумагами бюро и, как и было обещано, сервированный к чаю низенький столик у окна. Ветерок, напоенный свежими ароматами резеды и петуний, цветущих в балконном ящике, играл миткалевыми занавесками.

Лили с облегченным вздохом нырнула в одно из потертых кожаных кресел.

— Как восхитительно, наверное, жить по своему собственному разумению в таком вот уголке! Быть женщиной — что за ничтожная доля.

Она откинулась на спинку кресла, упиваясь своим неудовольствием.

Селден рылся в буфете в поисках пирога.

— Женщины, по-моему, тоже пользуются привилегией иметь квартиру, — заметил он.

— Ах, лишь гувернантки да вдовы. Но только не девушки — бедные-несчастные девушки на выданье!

— Но я даже знаком с одной девушкой, у которой есть квартира.

Лили подскочила в кресле от удивления:

— Да?

— Да, — кивнул он, извлекая вожделенный пирог из недр буфета.

— А, я знаю, о ком вы, — о Герти Фариш. — Она кривовато усмехнулась. — Однако я говорила о девушках на выданье, и к тому же место там ужасное, служанки нет и еда сомнительная. Кухарка у нее еще и прачка, и у всех блюд мыльный привкус. Ну, знаете, я бы такого ни за что не потерпела.

— Так не обедайте с ней в те дни, когда у них постирушка.

Они засмеялись, он присел на колени, чтобы зажечь спиртовку и вскипятить воду, а она тем временем отсыпала заварки в маленький зеленый заварочный чайник. Глядя на ее руку, словно выточенную из древней слоновой кости, гладкую, с тонкими розовыми ногтями, с сапфировым браслетом, обнимающим запястье, Селден внезапно осознал всю иронию предположения, будто у нее может быть жизнь, подобная той, которую ведет его кузина Гертруда Фариш. Лили Барт была настолько очевидной жертвой породившей ее цивилизации, что казалось, каждая цепочка браслета приковывает ее к неизбежному.

Она словно угадала его мысли.

— Ужасно с моей стороны так отзываться о Герти. — В своем раскаянии она была очаровательна. — Я напрочь забыла, что она ваша кузина. Но мы с ней такие разные: она хочет быть хорошей, а я хочу быть счастливой. К тому же она свободна, а я — нет. Но и в ее квартирке я бы постаралась быть счастливой. Ведь это чистое удовольствие — выбрать мебель по своему вкусу, а весь жуткий хлам отдать старьевщикам. Ах, если бы только гостиная моей тетки стала моей собственной, уж я бы сумела лучше проявить свои женские качества.

— Неужто все настолько плохо? — спросил он добродушно.

Мисс Барт улыбнулась ему поверх заварочного чайника, который собиралась наполнить.

— Это говорит о том, как вы редко у нас бываете. Почему бы вам не приходить почаще?

— Но я же прихожу не затем, чтобы посмотреть на мебель миссис Пенистон.

— Глупости, — сказала она, — вы вообще не приходите. А ведь мы так славно ладим с вами.

— А это мысль, — согласился он. — Боюсь, что сливок у меня нет, не хотите ли взамен ломтик лимона?

— Я так даже больше люблю. — Она подождала, пока он нарежет лимон, и положила себе в чашку тоненький кружок. — И все-таки — в чем причина?

— Причина чего?

— Того, что вы никогда не приходите. — Лили подалась вперед, недоумение мелькнуло в ее прекрасных глазах. — Жаль, что мне она неизвестна, а то я смогла бы переубедить вас. Конечно, я знаю, что есть мужчины, которым я не нравлюсь, — это видно с первого взгляда. А другие, напротив, боятся меня — боятся, что я хочу их на себе женить. — Она улыбнулась открыто и весело. — Но я не думаю, что не нравлюсь вам, да и вы наверняка не считаете, что я имею на вас виды.

— Нет, не считаю, — согласился он.

— Ну — и?..

Селден поставил чашку на каминную полку и, опершись на кирпичную кладку, смотрел на Лили сверху вниз с ленивым изумлением. Вызов в ее взгляде подстегнул его интерес — он и не предполагал, что она станет тратить порох, дабы подбить столь мелкую дичь, правда, может, она старалась просто для поддержания формы? Или же девушки вроде нее все разговоры сводят к разговору о себе? Как бы то ни было, она очаровательна, а он пригласил ее к себе на чай и должен исполнять обязанности радушного хозяина.

— Ну и наверное, — сказал он решительно, — в том-то и причина.

— В чем?

— В том, что вы не хотите женить меня на себе. Наверное, потому-то и нет у меня веского повода встречаться с вами.

От собственной смелости у него мурашки побежали по спине, но ее смех его переубедил.

— Дорогой мистер Селден, вы достойны лучшего. Было бы глупо с вашей стороны влюбиться в меня, а вы не похожи на дурака.

Лили откинулась на спинку кресла, сделав глоток чая с таким очаровательно рассудительным видом, что, будь они в гостиной ее тетушки, он мог бы и попытаться опровергнуть ее умозаключения.

— Разве вы не видите, — продолжила она, — что вокруг меня достаточно мужчин, говорящих мне приятные слова, и что мне необходим друг, который, когда нужно, не побоится сказать мне правду, пусть и горькую? Иногда я воображаю, что вы и есть этот друг, — не знаю почему, знаю только, что вы не педант и не невежа и с вами мне не нужно притворяться или быть настороже. — В ее голосе зазвучали серьезные нотки, она сидела и глядела на него строгими глазами огорченного ребенка. — Вы не представляете, как мне нужен такой друг, — сказала она. — Моя тетка — кладезь прописных истин, но все они были хороши в начале пятидесятых и утратили свежесть. Мне всегда казалось, что жить сообразно им пришлось бы непременно нарядившись в муслиновые платья с рукавами-буф. А другие женщины — мои лучшие подруги, — что ж, они используют меня, или, хуже того, им безразлично, что происходит со мной. Я слишком долго копчу небо, от меня уже начинают уставать и поговаривают, что мне давно пора замуж.

Возникла недолгая пауза, во время которой Селден обмозговал пару-тройку реплик, что могли бы приперчить беседу, но все же отбросил их и ограничился простым вопросом:

— Так почему бы вам и вправду за кого-нибудь не выйти?

Она покраснела и рассмеялась:

— Ах, вы все-таки и есть тот самый друг, и это один из тех неприятных вопросов.

— Я не хотел быть бестактным, — доброжелательно сказал он. — Разве не замужество — ваше призвание? Разве не для этого вы все созданы?

Лили вздохнула:

— Наверное. Для чего же еще?

— Конечно. Так почему бы не ринуться очертя голову исполнять свое предназначение?

Она пожала плечами:

— Вы так говорите, как будто я должна выйти замуж за первого встречного.

— Я не имел в виду такую крайность. Но должен же найтись кто-то, подходящий по всем статьям?

Она медленно кивнула:

— Я упустила одного или двух, когда только начала выезжать, думаю, не я одна такая. И видите ли, я ужасно бедна, а обхожусь весьма дорого. Мне нужно очень много денег.

Селден повернулся и взял портсигар с каминной доски.

— А что случилось с Дилвортом? — спросил он.

— О, его мать перетрусила. Она боялась, что я переоправлю все фамильные драгоценности, и хотела, чтобы я торжественно пообещала не затевать ремонта в гостиной.

— Но ведь вы ради этого и выходили бы замуж!

— Вот именно. Потому она спровадила его в Индию.

— Не повезло, но вы заслуживаете лучшего, чем Дилворт.

Он протянул ей коробку, и она извлекла оттуда три или четыре сигареты, одну зажала губами, а остальные спрятала в золотистый кошелек на длинной, унизанной жемчугом цепочке.

— Я еще не опаздываю? Ну, тогда одну-две затяжечки.

Гостья склонилась к нему и прикоснулась кончиком сигареты к его сигарете. С отстраненным удовольствием созерцателя-эстета Селден разглядел, как равномерно расположены ресницы на ее гладких белых веках и как сиреневая тень от этих ресниц растворяется в чистой бледности щеки.

Мисс Барт неторопливо прохаживалась по комнате, между затяжками изучая корешки книг на полках. Некоторые из них, переплетенные в благородный старый сафьян приглушенных тонов с чуть потертым ручным тиснением, она долго ласкала взглядом, но во взгляде этом не было оценивающей цепкости знатока, а только удовольствие эстета-дилетанта, тонкой и чувствительной натуры, любителя благородных оттенков и текстуры. Внезапно ее бесцельно-радостное лицо озарилось догадкой, и она, обернувшись к Селдену, спросила:

— Вы ведь собираете книги, правда? Понимаете в первоизданиях и всяком таком?

— Ровно настолько, насколько может себе позволить человек, у которого нет на это денег. Время от времени я что-то подбираю на развалах, а еще хожу по большим распродажам.

Лили снова повернулась к полкам. Но на этот раз лишь рассеянно скользнула по ним взглядом, и он заметил, что какая-то новая мысль занимает ее.

— А есть ли у вас американа[4] — вы ее не собираете?

Селден вытаращил глаза и расхохотался:

— Нет, это не совсем по моей части. Собственно, я не настоящий коллекционер. Просто предпочитаю иметь хорошие издания любимых книг.

Она слегка поморщилась:

— А американа ужасно скучная, наверное?

— Полагаю, что так. Она интересна разве что для какого-нибудь историка. Но ваши настоящие коллекционеры ценят в книгах уникальность, редкостность. Не думаю, что обладатели редкостной американы читают ее ночи напролет, — старый Джефферсон Грайс уж точно не читал.

Она слушала его с жадным вниманием.

— И все-таки цены какие-то несусветные. Что за дикая прихоть отдать огромную сумму за уродливую, худо отпечатанную книжку, которую никогда не станешь читать? Да и много ли историков среди покупателей американы?

— Нет, мало какой историк может позволить себе покупку этих книг. Историки пользуются ими в библиотеках или частных коллекциях. Но мне кажется, это просто библиографическая редкость, привлекательная для коллекционера средней руки.

Селден уселся на подлокотник кресла, возле которого она стояла, задавая ему один вопрос за другим: какая книга считается самой редкостной, правда ли, что собрание Джефферсона Грайса — крупнейшее в мире, и сколько запросили за самый дорогой книжный экземпляр.

Ему было так хорошо сидеть, поглядывая снизу вверх, как она снимает с полки то одну, то другую книгу, как порхают страницы меж ее пальцев, любоваться ее склоненным профилем, четко очерченным на теплом фоне старых переплетов, что он все говорил и говорил без остановки, не задаваясь вопросом, откуда возник ее внезапный интерес к столь неожиданному предмету. Но он не мог долго находиться рядом с ней, не анализируя ее поступки, и, когда она поставила на место первое издание Лабрюйера[5] и отвернулась от книжных стеллажей, он принялся спрашивать сам себя, к чему, собственно, она клонит. Ее следующий вопрос не прибавил ясности. Лили подошла к нему с улыбкой, которая одновременно подчеркивала доверительность, возникшую меж ними, и напоминала о границах.

— А вам не досадно, что вы не настолько богаты? Ну, чтобы купить все книги, какие только пожелаете?

Селден проследил за ее взглядом — она рассматривала потертую мебель и обшарпанные стены.

— Не досадно ли? Я же не столпник какой-нибудь.

— А то, что приходится работать, — не досадно?

— В работе как таковой нет ничего плохого. Мне очень по душе юриспруденция.

— А как же усталость, надоедливая рутина? Вам никогда не хотелось все бросить, чтобы сменить обстановку, увидеть новые лица?

— Хотелось ужасно, особенно когда видел, как все мои друзья спешат на пароход.

Лили сочувственно вздохнула:

— А что, если бы вам пришлось просто жениться, чтобы получить все это?

Селден расхохотался:

— Боже упаси!

Она встала и со вздохом швырнула сигарету в камин.

— Вот в том-то и разница, что девушка должна, а мужчина может, если пожелает. — Она оглядела его с пристрастием. — Ваш костюм слегка поношен — но это ведь не важно? Это никому не помешает позвать вас на ужин. А вот меня в поношенном платье никто никуда не пригласит: женщину зовут из-за ее наряда в той же степени, что и ради нее самой. Одежда — это фон, это, если хотите, оправа. Не она приносит успех, но она — его часть. Кому нужны убогие? Мы обязаны быть прелестны, одеты с иголочки, хоть умри, а если не справляемся с этим самостоятельно, то должны искать поддержки.

Селден лукаво взглянул на нее. Ее прекрасные глаза были полны мольбы, но он не мог серьезно воспринимать ее жалобы.

— Ну да, вероятно, немало богачей только и ждут, чтобы сделать такое выгодное капиталовложение. Возможно, сегодня же вечером у Треноров вы встретите свою судьбу.

Лили посмотрела на него вопросительно:

— Я думала, вы тоже будете там — о нет, не в этом качестве! Туда приедет много ваших знакомых: Гвен Ван Осбург, Уизерэллы, леди Крессида Райс и Дорсеты.

Она сделала паузу перед последним именем, и глаза ее вопросительно сверкнули из-под ресниц, но он остался невозмутим.

— Миссис Тренор пригласила меня, но я занят до конца недели, да и скучны мне эти большие приемы.

— Ах, мне тоже! — воскликнула она.

— Тогда зачем ехать?

— Вы забыли, это часть моей работы! И, кроме того, если я не поеду, мне придется играть в карты с тетушкой в Ричфилд-Спрингс.

— Это так же ужасно, как выйти замуж за Дилворта, — согласился он, и оба рассмеялись, искренне наслаждаясь внезапной близостью.

Она посмотрела на часы:

— Боже! Мне надо бежать, уже шестой час!

Лили задержалась возле каминной полки, потянулась к зеркалу, чтобы поправить вуалетку. Это движение открыло стройные изгибы ее тела, полного невыразимого изящества дикого леса, как будто она была дриадой, плененной и заключенной в стенах гостиных и салонов, и Селден почувствовал, что именно эта струя лесной свободы придавала такое благоухание всему, что было в ней ненастоящего, искусственного.

Он вышел за ней в прихожую, но тут Лили протянула ему руку на прощание:

— Это было замечательно, теперь вы должны мне визит.

— Но разве вы не хотите, чтобы я проводил вас на вокзал?

— Нет, простимся здесь, прошу вас.

Она на мгновение задержала руку в его ладони, подарив ему очаровательную улыбку.

— Что ж, до свидания, и удачи вам в Белломонте, — сказал он, отворяя перед ней дверь.

На площадке Лили замерла и огляделась. Был всего один шанс из тысячи, что она встретит кого-то, но полной уверенности у нее никогда не было, и за свои редкие опрометчивые поступки она всегда расплачивалась приступами неистовой осмотрительности. Впрочем, на лестнице не было никого, кроме поденщицы, которая скребла ступеньки. Ее внушительная персона и обширный инвентарь занимали так много места, что Лили, дабы разминуться с ней, пришлось подобрать юбки и просочиться по стеночке. Женщина прервала работу и с любопытством посмотрела на нее, сжимая в красных руках мокрую тряпку, только что вытащенную из ведра. У поломойки было одутловатое, немного рябое лицо и тонкие соломенные волосы, сквозь которые некрасиво просвечивала бледная кожа черепа.

— Прошу прощения, — произнесла Лили, намереваясь вежливостью выразить упрек.

Женщина молча отодвинула ведро и вытаращилась на мисс Барт, которая проскользнула мимо, шелестя шелковыми нижними юбками. Лили почувствовала, что краснеет под этим взглядом. И что это существо возомнило? Неужели самые простые, самые невинные поступки всегда нужно истолковывать превратно? На полпути к следующему пролету она внутренне посмеялась над тем, что пристальный взгляд поломойки так обеспокоил ее. Просто бедняжку огорошила непривычная посетительница. Но было ли ее посещение Селдена на самом деле непривычно? Мисс Барт не была осведомлена о моральном кодексе, принятом в холостяцких апартаментах, и поэтому снова зарделась, предполагая, что означает столь пристальное внимание со стороны этой женщины: та роется в памяти, ища ее среди прежних посетительниц. Однако Лили отринула все эти глупые мысли, улыбнулась своим страхам и поспешила по ступенькам вниз, мечтая о том, чтобы поскорее найти экипаж вблизи Пятой авеню.

Под георгианской аркой на крыльце она снова остановилась, внимательно оглядывая улицу в поисках экипажа. Никого поблизости не было видно, но едва она сошла на тротуар, как наткнулась на маленького прилизанного человечка с гарденией в петлице и услышала удивленный возглас.

— Мисс Барт? Вот кого не чаял! Ну и встреча! — воскликнул человечек, и от Лили не ускользнуло любопытство, блеснувшее в его взгляде из-под коротких вывернутых век.

— О, мистер Роуздейл, как поживаете? — сказала она, чувствуя, что нескрываемое раздражение у нее на лице внезапно отразилось в его проницательной улыбке.

Мистер Роуздейл разглядывал ее с интересом и одобрением. Это был пухлый человек с розовой кожей, представитель светловолосого еврейского типа. Шикарная лондонская одежда сидела на нем будто мебельная обивка, а маленькие плутоватые глазки, казалось, оценивали людей, словно те были безделушками. Он с любопытством посмотрел на крыльцо «Бенедикта».

— Приехали в город за покупками, полагаю? — спросил он, будто они были старыми приятелями.

Мисс Барт слегка вздрогнула от этого, а потом пустилась в поспешные объяснения:

— Да… Вот, зашла к портнихе. А теперь тороплюсь на поезд, пора к Тренорам.

— Ах, портниха, понимаю, — сказал он любезно. — Не знал, что хоть одна из них проживает в «Бенедикте».

— В «Бенедикте»? — Она изобразила легкое удивление. — Это здание называется «Бенедикт»?

— Да, так его прозвали: старое холостяцкое обиталище. Так случилось, что я владелец этого здания, оттого-то и знаю о нем все. — Его улыбка стала еще шире, он прибавил с возросшей уверенностью: — Но вы должны позволить мне проводить вас на вокзал. К Тренорам в Белломонт, разумеется? Вы едва успеваете на пять сорок. Полагаю, портниха заставила вас ждать?

Лили напряглась от этой шутки.

— О, благодарю вас, — пробормотала Лили сбивчиво, но в эту минуту увидела двуколку, ползущую по Мэдисон-авеню, и отчаянно замахала кучеру. — Вы очень добры, но я не хочу утруждать вас, — сказала она, протянув мистеру Роуздейлу руку, затем, не слушая его возражений, юркнула в экипаж и срывающимся голосом назвала кучеру адрес.

В двуколке она со вздохом откинулась на сиденье. Ну почему девушка платит такую цену за нарушение приличий? Почему человек не может поступить естественно, не прячась за частоколом хитрости? Да, Лили поддалась внезапному порыву пойти в комнаты Лоуренса Селдена, а она нечасто разрешала себе роскошь невоздержанности! Но эта, во всяком случае, обещала обойтись ей дороже, чем она могла себе позволить. Ей было досадно понимать, что, несмотря на столько лет бдительности, она дважды за пять минут допустила ошибку. Эта глупая выдумка о портнихе сама по себе была дурна, проще было бы сказать Роуздейлу, что она пила чай с Селденом! Простая констатация факта доказала бы ее невинность. Но после того, как тебя поймали на лжи, было вдвойне глупо высокомерно отшивать свидетеля этого конфуза. Сообрази она попросить Роуздейла отвезти ее на станцию, и уступка могла бы купить его молчание. Он внимательно следил за ставками в светских бегах, и если бы его увидели пополудни на платформе в компании мисс Лили Барт, это, по его же собственному выражению, повысило бы его акции. Роуздейл знал, конечно, что намечается большая вечеринка в Белломонте, и возможность сойти за гостя миссис Тренор, несомненно, входила в его расчеты. Мистер Роуздейл был еще на той стадии восхождения по социальной лестнице, когда важно производить подобное впечатление.

Но самое досадное, что Лили понимала, как легко можно было заткнуть ему рот тогда и как трудно это сделать теперь. Мистер Саймон Роуздейл знал все обо всех, и его намерение показать обществу, что в нем он «свой человек», проявлялось в неуместной осведомленности о привычках тех, с кем он желал завести близкие отношения. Лили не сомневалась: не пройдет и суток, как история о ее визите к «портнихе» в «Бенедикт» разойдется среди приятелей мистера Роуздейла. Но самое неприятное, что сама Лили всегда высокомерно пренебрегала его обществом. С тех пор как ее недальновидный кузен Джек Степни (в ответ на одолжение, которое легко угадать) заполучил для Роуздейла приглашение на один из безличных сабантуев Ван Осбургов, Роуздейл, обладавший характерной для его нации смесью артистической чувствительности и деловой хватки, постоянно тяготел к мисс Барт. Она понимала его мотивы, ибо сама прокладывала курс, руководствуясь точными расчетами. Тренировка и опыт научили ее привечать новичков, так как наиболее бесперспективные могли оказаться полезными в дальнейшем, и всегда было много свободных темниц-погребов, чтобы проглотить их, если они не окажутся таковыми. Но некое интуитивное отвращение, воспитанное годами орденской дисциплины света, подвигло ее на то, чтобы столкнуть мистера Роуздейла в каменный мешок без суда и следствия. Ее друзья только потешались над тем, как быстро он был да сплыл. Правда, позднее (продолжая метафору) он выплыл ниже по течению, но только для того, чтобы глотнуть воздуха и надолго погрузиться в пучину до следующего глотка.

С тех пор Лили ни разу не мучили сомнения по этому поводу. В ее тесном кругу мистер Роуздейл считался человеком «невозможным», и Джека Степни резко одернули за его попытку добыть для Роуздейла приглашения на светские ужины и тем самым оплатить долги. Даже миссис Тренор, чье стремление к новизне зачастую втягивало ее в небезопасные эксперименты, отвергла попытки Джека выдать Роуздейла за некую новинку и провозгласила, что это все тот же еврейчик, только на ее памяти десяток раз выброшенный за борт светским обществом. Поскольку Джуди Тренор была тверда как скала, у Роуздейла имелся призрачный шанс протиснуться сквозь чистилище шумных приемов у Ван Осбургов. Джек не счел нужным настаивать, только рассмеялся: «Вы еще увидите» — и, вооружившись мужеством, стал показываться с Роуздейлом в модных ресторанах в компании ярких дам темного происхождения, всегда доступных в таких случаях. Но старался он вотще; впрочем, поскольку Роуздейл, несомненно, платил за ужины, его должник смеялся последним.

Мистера Роуздейла, по всей видимости, можно было не опасаться — по крайней мере, если не ставить себя в зависимое от него положение. Но именно это и сделала мисс Барт. Ее неуклюжая выдумка позволила ему заметить, что Лили что-то скрывает, и она была уверена, что он сведет с ней счеты. Что-то в его улыбке подсказало ей, что он не забудет. С трепетом она заставила себя отвлечься от этих мыслей, но они одолевали ее всю дорогу до вокзала, преследуя и на платформе с настойчивостью самого мистера Роуздейла.

Она еле успела занять место до того, как поезд тронулся, но, устроившись в углу, с неизменной инстинктивной привычкой к эффектной позе, огляделась в надежде увидеть кого-нибудь из гостей Треноров. Лили хотелось убежать от себя, и разговор был единственным средством спасения из всех ей известных.

Ее поиски увенчались успехом, когда она заметила в другом конце вагона светловолосого молодого человека с мягкой рыжеватой бородкой, который явно прятался за развернутой газетой. Взор Лили прояснился, и еле заметная улыбка расслабила резко очерченные губы. Она знала, что мистер Перси Грайс собирался почтить своим присутствием Белломонт, но никак не рассчитывала на удачу заполучить его уже в поезде. Встреча эта немедленно изгнала все тревожные мысли о мистере Роуздейле. Может быть, в конце концов, день завершится более благополучно, чем начался.

Она принялась разрезать страницы романа, спокойно изучая свою жертву из-под опущенных ресниц и обдумывая план атаки. Что-то в его откровенном самопогружении подсказывало, что молодой человек заметил ее присутствие: никто и никогда не был настолько поглощен вечерней газетой! Лили догадывалась, что он слишком робок и не рискнет приблизиться к ней, так что придется ей самой придумывать, как заставить его проявить инициативу. Лили забавляла мысль, что такой богач, как мистер Перси Грайс, настолько застенчив, но у нее в запасе накопилось множество индульгенций за подобные идиосинкразии, и, кроме того, его стеснительность может сослужить ей лучшую службу, чем излишний апломб. Она владела искусством дарить уверенность в себе застенчивым, но сомневалась в своей способности смутить самоуверенность.

Лили дождалась, пока поезд не вышел из туннеля и не помчался между рваными краями северных пригородов. Потом вблизи Йонкерса скорость снизилась, тогда Лили встала со своего места и медленно проследовала по вагону. Когда она проходила мимо мистера Грайса, вагон качнулся, и ее легкая рука легла на спинку Грайсова кресла, всполошив сидящего. Он вскочил с простодушным лицом, которое как будто окунули в пурпур, даже красноватый оттенок бороды, казалось, стал сочнее. Поезд качнулся снова, почти бросив мисс Барт в его объятия.

Она со смехом выскользнула из его рук и отступила, но он был уже окутан запахом ее платья, а его плечо еще помнило ее беглое прикосновение.

— О, мистер Грайс, это вы? Извините, я пыталась найти проводника и попросить чаю.

Лили протянула руку, а поезд заспешил опять. Они стояли в проходе, обмениваясь репликами. Да, он едет в Белломонт. Ему сказали, что она будет там, — он снова покраснел, признаваясь в этом. И он пробудет там целую неделю? Как восхитительно!

Но в этот момент один или два запоздалых пассажира ворвались в вагон, и Лили пришлось отступить на свое место.

— Рядом со мной есть свободное сиденье, — сказала она, не глядя на мистера Грайса, и тот с величайшим смущением преуспел в непростом начинании: транспортировать себя и свой багаж поближе к ней. — А вот и проводник, и, наверное, мы сможем выпить чаю.

Она подозвала проводника, и в мгновение ока, с легкостью, с которой, казалось, исполнялись все ее желания, между сиденьями возник столик, и она помогла мистеру Грайсу избавиться от бремени имущества, отправив под этот столик поклажу.

Когда накрыли к чаю, он с тихим восторгом наблюдал за ее руками, порхающими над подносом, волшебно прекрасными и изысканными, в отличие от грубого фарфора и ломтей хлеба. Мистер Грайс поражался, как человек может с такой невозмутимой легкостью решить трудную задачу разливания чая на людях в трясущемся вагоне. Он никогда не осмелился бы заказать чаю сам, чтобы, не дай бог, не привлечь внимания попутчиков, и сейчас, под спасительной сенью ее привлекательности, потягивал чернильный напиток с восхитительным волнением.

Губы Лили еще хранили аромат черного чая из запасов Селдена, и она не испытывала желания окунуть их в железнодорожное пойло, казавшееся ее спутнику нектаром, но, справедливо рассудив, что одна из прелестей чаепития — это совместность ритуала, Лили чуточку отпила и, дабы нанести последний штрих на картину, которую лицезрел мистер Грайс, улыбнулась ему поверх чашки, поднесенной к губам.

— По вкусу ли вам, не слишком крепко получилось? — заботливо спросила она, и он ответил с энтузиазмом, что никогда не пил такого вкусного чая.

— Осмелюсь сказать, что это правда, — откликнулась Лили, и ее воображение распалилось от мысли, что мистер Грайс, изведавший глубину самого утонченного сибаритства, возможно, впервые путешествует наедине с красивой женщиной.

Ее поразила мысль, соразмерная откровению, что она могла бы стать инструментом его инициации. Другие девушки не сумеют управлять им. Они принялись бы преувеличивать новизну приключения, пытаясь заставить его чувствовать себя изюминкой в пироге авантюры. Но методы Лили были более тонкими. Она вспомнила, что ее двоюродный брат Джек Степни когда-то определил мистера Грайса как молодого человека, обещавшего маме никогда не выходить на улицу в дождь без галош. Руководствуясь этой подсказкой, Лили решила придать сцене уютную домашнюю атмосферу, в надежде, что ее спутник не сочтет, будто совершает нечто неосмотрительное или непривычное, а станет думать о преимуществах путешествия с компаньоном, который всегда подаст ему чай в поезде.

Но несмотря на все ее усилия, беседа истощилась, когда поднос унесли, и ей пришлось отметить новые свидетельства ограниченности мистера Грайса. И дело не в том, что у него не было воображения, но он обладал ментальной склонностью не различать на вкус вагонный чай и нектар. Однако еще оставалась тема для беседы, на которую можно было положиться, последняя пружина, чтобы привести эту примитивную машину в действие. Лили пока не касалась ее, держа в запасе как последний ресурс и полагаясь на искусство возбуждать иные чувства, но по мере того, как устойчивое выражение скуки поползло по его честному лицу, она поняла, что пора прибегнуть к мерам чрезвычайным.

— Итак, — спросила она, склонившись к нему, — как поживает американа?

Его глаза прояснились, словно с них сняли наползшую пленку, и ею овладела гордость умелого механика.

— У меня есть несколько новых приобретений, — сказал он, переполнившись удовольствием, но понизив голос, как будто боялся, что попутчики окажутся злоумышленниками и ограбят его.

Она воззрилась на него с огромным интересом, и постепенно мистер Грайс был втянут в разговор о последних приобретениях. Это была единственная тема, которая позволяла ему забыть о себе или, скорее, помнить о себе без стеснения, потому что он чувствовал себя как дома и мог показать свои сильные стороны, которых было настолько мало, что и говорить не о чем. Вряд ли кого-то из его приятелей интересовала американа, и вряд ли кто-то вообще о ней слышал, и осознание их невежества давало мистеру Грайсу приятное облегчение. Единственную трудность представлял вопрос, как подать тему и как не позволить с нее свернуть, ибо большинство людей не выказывали желания расставаться с безразличием к ней, и мистер Грайс был похож на купца, чьи склады забиты лежалым товаром.

Но мисс Барт, казалось, действительно хотела знать об американе все и вдобавок была уже достаточно информирована, чтобы облегчить свое обучение и сделать его максимально доступным и приятным. Лили расспрашивала с умом, она слушала его покорно, и, привычный к скуке, наползавшей на лица его жертв, он стал красноречивым под ее проницательным взглядом. Азы она благоразумно почерпнула у Селдена в расчете на именно такой непредвиденный случай, и они сослужили ей благотворную службу; она уже считала, что визит к Селдену был ее самой большой удачей за день. Лили в который раз проявила талант извлекать прибыль там, где ничто ее не предвещало, и опасные теории о том, что бывает полезно поддаваться импульсам, пускали ростки под улыбчивым вниманием, которым она продолжала дарить своего спутника.

Чувства мистера Грайса, если и не столь определенные, были равно положительными. Он с удивлением ощущал что-то похожее на щекотку — так низшие организмы приветствуют удовлетворение своих нужд, — и чувства эти барахтались в туманном довольстве, сквозь которое личность мисс Барт просматривалась смутно, но приятно.

Увлечение американой появилось у мистера Грайса не само по себе: невозможно было представить, что он сам способен проявить интерес хоть к чему-нибудь. Дядя оставил ему коллекцию, уже известную библиофилам, и существование этой коллекции было единственным, что венчало славой имя Грайс, посему племянник гордился наследством, как если бы это была его собственная заслуга. И в самом деле, постепенно он уверился, что сам ее собрал, и испытывал чувство глубокого удовлетворения, когда ему попадалась ссылка на «американу Грайса». При всем его стремлении к неприметности, Грайс, видя свое имя напечатанным на бумаге, испытывал наслаждение изысканное и чрезмерное, что, видимо, и было компенсацией за нежелание быть на виду.

Чтобы наслаждаться как можно чаще, он подписался на все обзоры книжных коллекций в целом и по американской истории в частности, а ссылки на его библиотеку изобиловали на их страницах, которые и сформировали круг его чтения. Перси Грайс полагал себя достаточно яркой фигурой в глазах публики и был счастлив даже от мысли, что кто-то, кого он случайно встретит на улице или в путешествиях, разделит его радость, услышав, что именно он является обладателем «американы Грайса».

Многие застенчивые люди именно так и компенсируют свои тайные комплексы, и мисс Барт была достаточно проницательна, чтобы понимать: глубоко спрятанное тщеславие, как правило, пропорционально самоуничижению на людях. С более уверенным в себе человеком она бы не решилась задерживаться так долго на одной теме или демонстрировать преувеличенный интерес к ней, но она обладала видением подводного течения мыслей, когда плыла по волнам разговора, и сейчас ее мысленное путешествие обращалось предвидением их общего будущего. Грайсы были родом из Олбани, и только недавно мать и сын поселились в Нью-Йорке, после смерти старика Джефферсона Грайса, вступив во владение его домом на Мэдисон-авеню. Это был зловещий особняк — коричневый песчаник снаружи, черный орех внутри, — причем библиотека Грайса хранилась в огнеупорном флигеле, напоминающем мавзолей. Впрочем, Лили знала о них все: прибытие молодого мистера Грайса взволновало не одно материнское сердце Нью-Йорка, а девушке, у которой нет матери, следует самой позаботиться о себе. Посему Лили не только постаралась попасться на пути мистера Грайса, еще раньше она познакомилась с миссис Грайс. Эта монументальная женщина с голосом кафедрального проповедника, озабоченная нерадивостью прислуги, однажды пришла к миссис Пенистон поинтересоваться, как той удается не допустить, чтобы кухарка выносила из дома бакалею. Миссис Грайс была свойственна безадресная филантропия: она подозрительно относилась к нуждам конкретных людей, но охотно жертвовала общественным институтам, когда их годовые отчеты показывали внушительный профицит. Ее хозяйственная деятельность была весьма разнообразна: начиная с тайных обысков комнат прислуги и заканчивая неожиданными инспекциями погреба. Она отказывала себе во многих удовольствиях, зато однажды приобрела весь тираж специального издания «Латинской литургии» с цветной печатью и разослала в качестве приношения всем священникам епархии. Позолоченный альбом с вклеенными в него благодарственными письмами служил главным украшением стола в ее гостиной.

Перси воспитывался женщиной, уверенной, что она может навязать ему самые совершенные принципы. Все виды благоразумия и подозрительности были привиты к натуре, изначально недоверчивой и робкой, в результате чего миссис Грайс вряд ли нуждалась в обещании надевать галоши, и вообще казалось маловероятным, что ее сынок подвергнет себя риску прогулок под дождем. Достигнув совершеннолетия и вступив в права наследства на состояние, которое покойный мистер Грайс нажил на запатентованном устройстве, призванном не допускать свежий воздух в гостиницы, молодой человек продолжал жить с матерью в Олбани, но после кончины Джефферсона Грайса, когда еще одно огромное состояние перешло в руки сына, миссис Грайс решила: то, что она именовала «его интересами», требует присутствия Перси в Нью-Йорке. Посему она обосновалась в доме на Мэдисон-авеню, и Перси, чье чувство долга не уступало материнскому, целую неделю просидел в изящной конторе на Брод-стрит, где кучка невзрачных клерков с низким жалованьем до седых волос управляла состоянием Грайсов и где он был с благоговением посвящен в каждую деталь искусства накопления.

Насколько Лили знала, искусство это и было единственным занятием мистера Грайса, и ее можно простить за то, что она нашла задачу соблазнения юноши, которого держали на голодной диете, слишком легкой. Во всяком случае, она бесстрашно полагала, что полностью владеет ситуацией, поддавшись чувству безопасности и спрятав в дальний ящик все опасения насчет мистера Роуздейла и трудностей на пути к цели.

Остановка поезда в Гаррисоне не отвлекла бы Лили от этих мыслей, если бы она случайно не поймала раздраженный взгляд своего спутника. Мистер Грайс сидел лицом к двери, и она догадалась, что возмущение было вызвано появлением кого-то знакомого; это подтвердилось поворотами голов и общим возбуждением в вагоне, как и в случае появления ее самой.

Она узнала симптомы сразу же и не удивилась, когда ее поприветствовала на высоких нотах красивая женщина, вошедшая в вагон в сопровождении горничной, бультерьера и лакея, шатающегося под грузом чемоданов и кофров с одеждой.

— Ах, Лили, вы едете в Белломонт? Тогда вы, наверное, не уступите мне свое место? Но я же должна ехать в этом вагоне. Проводник, немедленно отыщите мне место! Может, кто-нибудь пересядет? Я хочу ехать с моими друзьями. О, как поживаете, мистер Грайс? Объясните ему, что я должна сидеть рядом с вами и Лили.

Миссис Джордж Дорсет, не обращая внимания на тщетные попытки какого-то пассажира с саквояжем протиснуться к двери вагона и сделать все возможное, чтобы освободить ей место, стояла в проходе, распространяя вокруг себя атмосферу раздражения, которую нередко создает в путешествиях красивая женщина.

Она была меньше и тоньше Лили Барт, без устали принимая разные позы, словно кто-то ее скомкал и продел сквозь кольцо, как волнистые шторы на окне, которые она трогала руками. Бледное личико миссис Дорсет, казалось, ограничивалось парой черных глаз, ее призрачный пристальный взгляд удивительным образом контрастировал с самоуверенным тоном и жестами, так что, как заметил один из ее друзей, она походила на бесплотный дух, занимающий большую часть комнаты, в которой пребывает.

Заметив наконец, что место по соседству с мисс Барт к ее услугам, она завладела им, расположив сопутствующий ей багаж и заодно сообщив, что прибыла утром из Маунт-Киско и час околачивалась в Гаррисоне без возможности выкурить сигарету, ибо ее бесчувственный супруг пренебрег своим долгом и не наполнил ее портсигар, когда они расставались утром.

— У вас, наверное, тоже ни одной не осталось, Лили? — жалобно спросила она.

Мисс Барт поймала ошарашенный взгляд мистера Перси Грайса, чьи губы никогда не осквернялись табаком.

— Что за нелепый вопрос, Берта! — воскликнула Лили, покраснев при мысли о заначке, забытой у Лоуренса Селдена.

— Почему? Разве вы не курите? И когда же вы бросили курить? Что… вы никогда… а вы тоже, мистер Грайс? Ах, конечно, как глупо с моей стороны… понимаю.

И миссис Дорсет откинулась на подушки с улыбкой, которая заставила Лили пожалеть, что рядом с ней нашлось свободное место.

Бридж в Белломонте обычно затягивался за полночь, поэтому, когда Лили пошла наконец спать, она играла уже чересчур долго.

Не горя желанием уединиться в своей комнате, она остановилась на широкой лестничной площадке и наблюдала за тем, что происходило в зале внизу. Засидевшиеся игроки сгруппировались вокруг подноса с высокими бокалами и посеребренными графинами, только что поставленного слугой на низенький столик у камина.

Зал был обрамлен галереей, которую поддерживали колонны из желтоватого мрамора. Высокие охапки цветущих растений раскинулись по углам на фоне темного лиственного орнамента, украшавшего стены. На малиновом ковре привольно дремали у камина два-три спаниеля и шотландская борзая, а свет большой хрустальной люстры посреди потолка играл в прическах дам и при малейшем движении вспыхивал искрами в гранях драгоценных камней на их украшениях.

Бывали минуты, когда Лили с наслаждением созерцала подобные сцены: они радовали ее чувство прекрасного и питали ее надежды именно так провести остаток своей жизни. Но бывало и по-другому, когда Лили вспоминала о том, сколь ограниченны ее собственные возможности. Сейчас она переживала именно такой момент, контраст был особенно остер, и она беспокойно повернулась вслед миссис Дорсет, сверкающей украшениями, как змеиными чешуйками, которая потянула Перси Грайса в укромное место за колоннами.

Не то чтобы мисс Барт боялась потерять свое новое приобретение в лице мистера Грайса. Миссис Дорсет может сколько угодно ослеплять и поражать его, но ей недостает ни умения, ни терпения, чтобы удержать его в ловушке. Она слишком самоуверенна, чтобы вникать в тайны его застенчивости, да и к чему ей искать приключений? Самое большее — развлечется один вечер, пользуясь его наивностью, потом он просто станет ей обузой. Миссис Дорсет знала об этом и была слишком опытна, чтобы его поощрять. Но одна лишь мысль, что другая женщина вот так берет под руку и тащит мужчину, куда ей вздумается, не имея на него никаких видов в будущем, бесила Лили Барт. Перси наскучил ей за целый вечер (она тут же вспомнила этот его гнусавый голос), но завтра ей не избежать общения с ним. Она должна продвигаться к успеху, должна выдержать еще большую скуку, с готовностью приспосабливаться и подлаживаться — и все это ради призрачной надежды, что он в конце концов удостоит ее чести умирать со скуки во время совместной семейной жизни.

Да, незавидная судьба, но как избежать ее? Какой у нее есть выбор? Быть собой — или стать Герти Фариш. Войдя к себе в комнату, где царил приглушенный свет и кружевной пеньюар ждал ее поверх шелкового покрывала на кровати, где вышитые шлепанцы грелись у камина, а гвоздики в вазе наполняли воздух восхитительным ароматом, где свежие газеты и журналы неразрезанными лежали на столике под лампой, Лили представила замызганную квартиру мисс Фариш с дешевыми удобствами и отвратительными бульварными газетенками. Нет, бедность и скудость обстановки не для Лили. Все ее существо просто создано для жизни среди роскоши, именно в таком окружении она нуждается, только в этом климате она может дышать. Но ей уже мало чужой роскоши. Еще несколько лет назад ее вполне устраивало, что она может получать ежедневные удовольствия, не заботясь о том, каков их источник. Теперь же Лили начинали тяготить обязательства, которые на нее налагались, она чувствовала себя лишь содержанкой среди великолепия, которое когда-то считала своей собственностью. Порой она осознавала, что от нее ждут своеобразной платы.

Лили довольно долго воздерживалась от игры в бридж, ибо знала, что не может себе этого позволить, и боялась приобрести разорительную привычку. И за примерами далеко ходить не надо. Нед Сильвертон, очаровательный юный красавец, сидел теперь в состоянии бесконечного восхищения у локтя миссис Фишер — разбитной разведенки, чей взгляд и одежда были столь же вызывающи, как и подробности ее «истории». Лили хорошо помнила, как молодой Сильвертон робко вошел в их круг этаким аркадским жителем, чьи восхитительные сонеты публиковались в университетском издании. С тех пор вкусы его изменились — он отдал предпочтение миссис Фишер и бриджу, благодаря последнему он влезал в большие долги, из которых его не раз вытаскивали его незамужние сестры, обожавшие его стишки и вынужденные пить чай без сахара, чтобы дорогой братец удержался на плаву. Превращение Неда происходило на виду у Лили: в его восхитительных глазах, в которых поэзии было куда больше, чем в упомянутых виршах, удивление сменилось весельем, а веселье перешло в тревогу, когда он попал под губительную власть жестокой фортуны. Лили боялась обнаружить и у себя те же симптомы.

Ведь за последний год радушные хозяйки уже не раз давали своей гостье понять, что той не мешало бы появляться за карточным столом. Это каким-то образом входило в стоимость столь длительного гостеприимства, а также нарядов и безделушек, изредка пополняющих ее не слишком обширный гардероб. С тех пор как Лили стала регулярно играть, она делалась все азартнее. Один или два раза ей выпал крупный выигрыш, но вместо того, чтобы отложить деньги на черный день, Лили истратила их на платья и украшения. Желание искупить собственное легкомыслие усиливалось в ней одновременно со страстью к игре, толкая на рискованные повышения при каждой новой сдаче. Она пыталась оправдать себя тем, что в компании Треноров так принято: если один играет на все, остальные тоже должны повышать, дабы их не сочли зазнайками и скупердяями, — но сама же знала, что азарт овладел ею и в ее кругу мало надежды избавиться от этой власти.

Сегодня ей все время не везло, и маленький золотистый кошелек на цепочке был почти пуст, когда она вернулась к себе. Лили отворила шкаф, достала шкатулку и перерыла ее до дна в поисках пачки банкнот, из которой она пополняла кошелек перед тем, как сойти к ужину. Осталось всего двадцать долларов. Открытие было столь ошеломительным, что на миг ей подумалось: наверное, ее обокрали. Затем, вооружившись карандашом и бумагой, Лили села за стол и попыталась подсчитать, сколько же она потратила за день. От усталости у нее раскалывалась голова, но Лили снова и снова писала цифры в столбик, пока наконец не стало очевидно, что она проиграла в карты три сотни долларов. Она заглянула в чековую книжку, надеясь, что ошиблась и баланс в ней окажется выше, чем она полагала, и выяснилось, что она действительно ошиблась, только не в свою пользу. Лили снова взялась за подсчеты, но, сколько ни считай, триста долларов исчезли безвозвратно. Это была сумма, отложенная ею, чтобы задобрить портниху или умаслить ювелира. Да мало ли на что она могла потратить эти деньги, но именно недостаток этих самых денег и толкнул ее повышать ставки в надежде удвоить имеющуюся сумму. И конечно, она проиграла все — она, считающая каждый пенни, а Берта Дорсет, ради которой муж просто сорит деньгами, прикарманила не меньше пяти сотен! А Джуди Тренор, которая может себе позволить проиграть тысячу за вечер, унесла из-за стола такую кипу денег, что даже не могла пожать руки гостям, желавшим ей доброй ночи.

Мир, в котором творилось подобное, казался Лили Барт отвратительным; впрочем, она никак не могла постичь законы вселенной, так легко сбрасывающей ее со счетов.

Лили решила не будить горничную и принялась раздеваться сама. Она слишком долго была рабой чужих удовольствий, чтобы не задумываться о тех, кто зависел от нее самой. В горчайшие минуты она ясно осознавала, что нет почти никакой разницы между нею и ее служанкой, разве что служанка более регулярно получала жалованье.

Расчесываясь перед зеркалом, она взглянула на свое бледное, осунувшееся лицо и испугалась, заметив две тонкие линии, обозначившиеся возле рта: морщинки рассекали безупречную гладь щек. «Ох, надо мне перестать нервничать, хотя, может, это все электрический свет?» — подумала она вслух, порывисто встала, зажгла свечи на туалетном столике и выключила бра на стене.

Лили вгляделась в свое отражение между двумя огоньками свечей. Белый овал лица неуверенно проявился из тени, словно подернутый туманом в расплывчатом свете, но две линии возле рта не исчезли.

Лили встала и торопливо разделась.

«Это все от усталости и дурных мыслей», — повторяла она. Как же несправедливо, что красота — ее единственная защита от горестей — от них же и страдает.

Но дурные мысли остались при ней. Она снова устало подумала о Перси Грайсе — так путник после короткого привала подбирает с земли и взваливает на спину тяжелую суму, чтобы идти дальше. Она была почти уверена, что заарканила Перси: осталось потрудиться пару дней, и она выиграет свой приз. Но сама по себе награда была настолько неприятна, что Лили совсем не радовала победа. Будет отдых после пережитых треволнений — и только, а ведь как мало это значило для нее всего несколько лет назад! В иссушающей атмосфере неудач ее запросы постепенно увяли. Но почему ей не везло? Ее в том вина или так предначертано?

Лили припомнила, как мать, в ту пору, когда они разорились, говорила ей с какой-то жестокой мстительностью: «Но ты все получишь назад, все вернешь, твое лицо тебе все возместит…» Воспоминание вызвало целый рой ассоциаций, и она лежала в темноте, воссоздавая прошлое, из которого выросло ее настоящее.

Дом, в котором никогда не ужинали в кругу семьи, разве что когда приходили «гости», в дверь постоянно звонили, столик в прихожей был завален квадратными конвертами, распечатанными в спешке, и продолговатыми конвертами, которые долго пылились нераспечатанными в недрах бронзовой вазы. Вереница уволенных французских и английских служанок, не справлявшихся с хаосом шкафов и кладовок, постоянно меняющиеся династии нянек и лакеев. Склоки в погребе, ссоры на кухне и в гостиной, стремительные отъезды в Европу и возвращения с набитыми чемоданами, неделями валявшимися неразобранными, полугодичные разговоры о том, где провести будущее лето, серые приступы скаредности, разряжавшиеся яркими вспышками мотовства, — таковы были первые воспоминания Лили Барт.

В центре этой карусели, именуемой домом, стояла энергичная и непоколебимая фигура матери — еще достаточно молодой, чтобы в лохмотья изнашивать бальные наряды, в то время как бесцветный и невзрачный отец занимал место где-то между дворецким и часовщиком. Даже детскому взгляду мать казалась молодой, но вот отец в воспоминаниях Лили всегда был плешив и сгорблен, у него всегда были седые волосы и шаркающая походка. Впоследствии она была потрясена, узнав, что отец был всего на два года старше матери.

Днем Лили редко видела отца. Он всегда был «в городе», а в зимнюю пору приходил домой, когда уже темнело; она слышала его усталые шаги на лестнице, потом его рука нажимала ручку двери в детскую. Отец молча целовал ее, что-то спрашивал у няни или гувернантки, потом приходила материна служанка и напоминала, что он ужинает в городе, и отец, торопливо кивнув Лили, уходил. Летом он проводил выходные с ними в Ньюпорте или Саутгемптоне, но казался еще более безликим и безгласным, чем зимой. Казалось, что отдых его утомлял, и он часами просиживал, уставившись на море, в каком-нибудь уединенном углу веранды, не обращая внимания на то, как бурлит жизнь его «половины» всего в двух шагах. Впрочем, миссис Барт предпочитала проводить лето в Европе, и стоило пароходу отплыть, как мистер Барт бесследно растворялся за горизонтом. Иногда дочь слышала, как отца поминали за то, что задерживает денежное содержание для миссис Барт, но и только, — до тех пор, пока его покорная согбенная фигура не показывалась на причале Нью-Йорка, словно буфер между величием жениного багажа и ограничениями таможни США.

В этой бессвязной, но волнительной светской жизни прошло отрочество Лили: семейный корабль следовал зигзагообразным курсом в стремительном море удовольствий, то и дело пытаясь затонуть от постоянной нужды — нужды денежной. Лили не помнила, чтобы им хоть когда-нибудь хватало денег, и каким-то неуловимым образом все оборачивалось так, что в этом оказывался виноват отец. Это никак не могло быть виной миссис Барт, которая слыла в кругу своих друзей «прекрасным организатором». Миссис Барт прославилась умением производить огромное впечатление при весьма малых возможностях, а для всех, с кем эта выдающаяся леди водила знакомство, считалось настоящим подвигом жить так, словно ты куда богаче, нежели указано в твоей чековой книжке.

Лили была бесконечно горда тем, как держалась ее мать; она с младых ногтей уверовала, что нельзя скупиться на хорошего повара и на то, что миссис Барт называла «надлежащим гардеробом». Для мужа миссис Барт самым ужасным упреком был вопрос, уж не рассчитывает ли он, что она «будет жить как свинья», и его отрицательный ответ означал, что из Парижа телеграфом будут срочно выписаны еще два-три новых платья и что ювелир, оповещенный по телефону, вышлет-таки бирюзовый браслет, который миссис Барт присмотрела еще утром.

Лили знавала людей, «живших как свиньи», их внешность и среда обитания подтверждали, насколько мать права в своей жестокой неприязни к подобному существованию. По большей части это были кузены и кузины, прозябавшие в убогих домах с репродукциями коуловского «Плаванья в жизнь»[6] на стенах гостиных и с неряхами-горничными, которые отвечали «щас — гляну» посетителям, пришедшим в час, когда всем порядочным людям полагается отсутствовать. Самое отвратительное, что многие из этих кузин и кузенов были богаты; так Лили усвоила, что если люди «живут как свиньи», значит, таков их собственный выбор и у них нет достойных примеров для подражания. Это позволяло Лили ощущать превосходство, и она даже без помощи миссис Барт естественно предпочла скаредности и дурному вкусу родни стремление к роскоши.

Когда Лили исполнилось девятнадцать, обстоятельства вынудили ее пересмотреть взгляды на мир.

За год до этого она озарила общество своим появлением, вызвавшим, однако, сгущение грозовых туч над отцовским банковским счетом. Лучи солнечного дебюта еще брезжили на горизонте, но тучи постепенно темнели, и неожиданно грянул гром. Внезапность была ужасающей, Лили до сих пор явственно и болезненно помнила малейшие подробности того дня, когда на нее обрушилась катастрофа. Они с матерью сидели за обеденным столом перед заливным из дичи и холодным лососем, оставшимися от вчерашнего ужина, — одна из немногих попыток экономии, предпринимаемых миссис Барт, дабы оправдать собственное весьма расточительное гостеприимство. Лили чувствовала приятную слабость в ногах — обычное наказание юных любителей танцев до рассвета, — зато мать, если не считать чуть более резко очерченных линий у рта и нескольких лучиков под желтоватыми буклями, была в полной боевой готовности — свежа и энергична, как будто безмятежно проспала всю ночь.

В центре стола, между истекающими сиропом глазированными каштанами и вишнями в сахаре, возвышалась пирамида из роз сорта «американская красавица». Розы держали головки так же величественно, как и миссис Барт, но малиновые лепестки их потемнели, стали развратно-лиловыми. Их присутствие на столе беспокоило тонкий вкус Лили.

— Мама, а я-то думала, что мы можем позволить к обеду свежие цветы, — сказала Лили укоризненно. — Всего несколько нарциссов или ландыши.

Миссис Барт внимательно посмотрела на Лили. Материнская привередливость касалась только других людей, и ей было абсолютно безразлично, как выглядит их обеденный стол, если за ним сидели только члены семьи. Но ее позабавила невинность дочери.

— Ландыши в это время года стоят по два доллара за дюжину, — невозмутимо заметила мать.

На дочь это не произвело впечатления: цены деньгам она не знала.

— Чтобы заполнить эту вазу, надо всего-то шесть дюжин, — настаивала она.

— Шесть дюжин чего? — раздался в дверях голос отца.

Мать и дочь удивились; хоть это и была суббота, они не ждали, что отец появится за столом. Но обеим было мало дела до этого, и объяснений не потребовалось.

Мистер Барт опустился на стул и безразлично уставился в тарелку с куском лосося в желе, которую поставил перед ним слуга.

— Я просто сказала, — начала Лили, — что терпеть не могу увядших цветов на столе. А мама говорит, что букет ландышей будет стоить всего около двенадцати долларов. Можно, я велю сказать цветочнику, чтобы каждый день присылал нам цветы?

Она доверчиво наклонилась к отцу. Отец почти ни в чем ей не отказывал, и мать частенько подсылала дочь к нему, когда ее собственные попытки терпели фиаско.

Мистер Барт сидел неподвижно, по-прежнему не сводя глаз с тарелки, его нижняя челюсть отвисла, он казался бледнее обычного, растрепанные тонкие волосы свисали на лоб. Внезапно он посмотрел на дочь и засмеялся. Этот смех был так странен, что Лили покраснела: она не любила выглядеть глупо, но, видимо, отцу ее просьба показалась почему-то смешной. Наверное, он решил, что глупо с ее стороны беспокоить его по таким пустякам.

— Двенадцать долларов! Двенадцать долларов в день на цветочки? О, разумеется, доченька, закажи сразу на тысячу двести долларов! — хохотал отец.

Миссис Барт бросила на него быстрый взгляд.

— Можете идти, Полворт, я позвоню, когда вы мне понадобитесь, — сказала она дворецкому.

Дворецкий поставил остатки заливного на буфетную полку и удалился, излучая молчаливое неодобрение.

— Что такое, Хадсон? Ты заболел? — сурово спросила миссис Бартон.

Она не терпела сцен, если только они не устроены ею самой, и для нее было дикостью, что ее супруг позволил себе устроить спектакль перед слугами.

— Ты болен? — повторила она требовательно.

— Болен? Нет, я разорен, — ответил он.

Лили испуганно ахнула, а миссис Барт вскочила.

— Разорен? — закричала она, но мгновенно овладела собой и спокойно повернулась к Лили. — Прикрой-ка дверь буфетной.

Лили послушно вышла, а когда вернулась, ее отец сидел, поставив локти на стол и поникнув головой над тарелкой с лососем.

Миссис Барт высилась над ним с белым лицом, отчего ее волосы казались неестественно желтыми. И взгляд у нее был соответствующий. Выглядела она ужасно, а в голосе звучало какое-то пугающее веселье.

— Твоему отцу нездоровится, он сам не знает, что говорит. Ничего страшного, но лучше иди к себе. И слугам — ни слова, — прибавила она.

Лили подчинилась. Она всегда подчинялась, если мать говорила таким голосом. Слова матери не обманули ее: она сразу поняла, что они разорены. Потом, когда опустился мрак, ужасная правда заслонила даже медленную и мучительную смерть отца. Для жены он больше ничего не значил: он перестал существовать, как только прекратил выполнять свои функции, и она отбывала повинность у его кровати с видом путешественника, сидящего на чемоданах. Чувства Лили были нежнее: она жалела его, жалела испуганно и беспомощно. Но то, что он был почти всегда не в себе, когда она прокрадывалась к нему в комнату, и его взгляд не задерживался на ней подолгу, делало отца еще более чужим, чем во времена ее младенчества, когда он возвращался домой после наступления темноты. Она всегда видела его будто сквозь дымку. Сначала это была дрема, позже — отчуждение и равнодушие, а нынче туман сгустился до того, что отец был уже почти неразличим за его пеленой. Если бы Лили хоть немного умела ухаживать за ним или могла бы обменяться с ним парой тех особенных слов, о которых столько читала в романах, наверное, в ней проснулся бы дочерний инстинкт. Но она, так и не найдя способа выразить свое сострадание, оставалась неподвижным наблюдателем, тогда как мать мрачно и неустанно выражала обиду. Каждое ее движение, каждый взгляд словно упрекали: «Сейчас тебе жалко его, посмотрим, что будет, когда ты поймешь, что он с нами сделал!»

Когда отец умер, Лили почувствовала облегчение.

А потом настала долгая зима. Денег осталось совсем мало, но для миссис Барт это было хуже, чем ничего, — какая насмешка над ее правами! Какой смысл жить, если приходится жить как свинья? Она погрузилась в жестокую апатию, в состояние бездеятельного гнева на судьбу. И куда только девалась ее хваленая предприимчивость! Или, может быть, отныне она считала недостойным проявлять ее? Хорошо быть «прекрасным организатором», когда при этом удается содержать собственный экипаж, но, когда ты вынужден идти пешком, все твои усилия и умения ни к чему.

Лили с матерью скитались теперь с места на место, подолгу гостя у родни, чей образ жизни миссис Барт критиковала, а родня в свою очередь недоумевала, зачем миссис Барт позволяет Лили, у которой нет никаких жизненных перспектив, завтракать в постели. В Европе они прозябали в дешевых ночлежках, где миссис Барт отчаянно сторонилась скудных чаепитий своих товарищей по несчастью. Особенно тщательно она избегала встреч со старыми друзьями и тех мест, где ей прежде сопутствовал успех. Бедность для нее символизировала признание того, как низко она пала, и была равносильна бесчестию.

Лишь одна мысль была ей отрадой — мысль о том, как прекрасна Лили. Она созерцала красоту дочери с такой страстью, словно это было оружие, которое она медленно готовила для отмщения. Это было единственное, что осталось им в наследство, ядро, вокруг которого их жизни суждено возродиться. Она смотрела на Лили жадным взором, ревнивым, словно это было ее собственное сокровище, а дочь лишь хранила его до поры, поэтому мать старалась привить дочери чувство ответственности. В воображении она прослеживала судьбы других красавиц, указывая дочери, каких высот можно добиться, обладая подобным даром, и приводила примеры того, как можно ужасно ошибиться, проиграть, так и не получив желаемого; и виной тому, считала миссис Барт, только собственная глупость несчастных неудачниц. Конечно, она не отрицала пагубного влияния жестокой судьбы, ибо именно судьба виновата в ее собственном несчастье, но она яростно отвергала браки по любви; Лили воображала, что именно таким был брак матери с отцом, однако миссис Барт часто уверяла, что ее якобы «уговорили», не уточняя, кто именно.

Обилие и притягательность открывшихся перед ней возможностей должным образом впечатлили Лили. И ей стало легче выносить нынешнее убогое бытье, осознавая свое высокое предназначение. Для менее блестящего ума откровения миссис Барт были бы губительными, однако Лили понимала, что красота — это лишь сырая глина в руках мастера и для успеха нужно обладать и другими талантами. Она знала, что малейшее проявление высокомерия — это утонченная форма той самой глупости, которую так осуждала мать, и в скором времени Лили усвоила, что красавица должна быть куда более тактичной, чем обладательница заурядной внешности.

Ее честолюбие не было столь грубым, как амбиции ее матери. Леди часто жаловалась, что в молодости, до того как он стал слишком уставать, ее супруг тратил время попусту на занятие, которое миссис Барт неопределенно именовала «чтением стишков». А после его смерти среди вещей, отправленных на аукцион, оказалось десятка два убогих томов, которые боролись за выживание среди старых ботинок и пыльных бутыльков из-под микстур на полках в гардеробной своего хозяина. И сентиментальная жилка Лили брала начало из этого самого источника, отчего ее весьма прозаические цели обретали идеалистический ореол. Ей приятно было считать, что красота — это благодать, которая даст ей возможность занять такое положение, чтобы нести в мир изящество и хороший вкус. Она любила картины и цветы, любила душещипательные романы и не могла отказаться от мысли, что подобные вкусы облагораживают ее жажду мирских благ. Разумеется, ей было бы недостаточно выйти замуж просто за богача, втайне она стыдилась грубой материнской страсти к деньгам. Лили предпочла бы английского аристократа с политическими амбициями и обширными поместьями, или, на худой конец, сгодился бы итальянский князь, обладатель замка в Апеннинах и наследственной резиденции в Ватикане. Недостижимое очаровывало ее, она любила воображать, как сторонится вульгарной толчеи Квиринала, жертвуя удовольствием ради сохранения вековых традиций…

Все это казалось ей таким далеким теперь! Эти мечты были едва ли не более бесплодными и детскими, чем ее младенческие грезы о французской ходячей кукле с настоящими волосами. Неужели прошло только десять лет с тех пор, как ее воображение разрывалось между английским аристократом и итальянским князем? Ее память неустанно воспроизводила этот неприятный отрезок времени…

После двух лет голодного скитания миссис Барт умерла — она скончалась от глубокого отвращения к жизни. Ей, презиравшей убожество, суждено было стать убогой. Все надежды на блестящую партию для Лили померкли в первый же год.

— Как кто-то может жениться на тебе, если тебя никто не видел? Но разве можно принимать кого-то в этой дыре? — таков был рефрен ее бесконечных ламентаций, а последний материнский наказ Лили звучал так: во что бы то ни стало избавиться от убожества. — Не дай ему вцепиться в тебя и утащить на дно. Борись изо всех сил — ты молода, ты сможешь.

Она умерла во время одного из недолгих приездов в Нью-Йорк, и Лили мгновенно оказалась в центре внимания семейного совета, организованного состоятельными родственниками, которых ее учили презирать за свинский образ жизни. Похоже, родня была в курсе того, какие чувства на их счет Лили впитывала с молоком матери, поскольку никто не выказывал горячего желания взять Лили в компаньонки. Вопрос чуть было не повис в воздухе, но миссис Пенистон со вздохом объявила: «Что ж, возьму ее к себе на годик».

Все удивились, но скрыли это, опасаясь, что миссис Пенистон вдруг передумает.

Вдовая миссис Пенистон приходилась сестрой покойному мистеру Барту и была отнюдь не самой богатой из членов семейного совета, однако у тех все равно нашлась куча причин, по которым Провидению было угодно, чтобы именно миссис Пенистон взяла на себя заботу о Лили. Во-первых, она была одинока, и юная компаньонка скрасила бы ее одиночество. К тому же она путешествовала время от времени, а Лили были знакомы чужие обычаи — что, впрочем, считалось скорее недостатком и осуждалось более консервативной родней, — однако тете бы это пригодилось. Но, по правде говоря, не эти резоны руководили миссис Пенистон. Она взяла девушку к себе просто потому, что никто другой этого не сделал бы, и еще потому, что ей была свойственна совестливость, которая мешала открыто проявлять эгоизм, хотя это никак не касалось частных слабостей. На необитаемом острове миссис Пенистон ни за что не совершила бы такого подвига, но на глазах у всего своего маленького мирка она получила от этого определенное удовольствие.

Ее бескорыстие было по праву вознаграждено, и она обрела покладистую компаньонку в лице своей племянницы. Она ожидала, что Лили окажется упрямой, требовательной «иностранкой», потому что даже миссис Пенистон, которая бывала за границей, обладала фамильной неприязнью к «иностранщине». Однако девушка проявила такую гибкость, которую ум более проницательный, чем у ее тети, сразу бы счел куда более сомнительной, чем открытая юношеская самовлюбленность. Неудачи сделали Лили податливой, вместо того чтобы ожесточить, а мягкую субстанцию труднее разбить.

Впрочем, миссис Пенистон ничего не потеряла от умения племянницы подлаживаться. Лили и в голову не приходило воспользоваться тетиной добротой. Она была искренне благодарна за предложенное ей пристанище: в богатом внутреннем убранстве дома миссис Пенистон, по крайней мере, не бросалось в глаза убожество. Однако это свойство умеет маскироваться, и вскоре Лили обнаружила, что в дорогой повседневной жизни тети его столько же, сколько во временном быту грошового европейского пансиона.

Миссис Пенистон была из тех эпизодических личностей, которые просто плывут косяками по течению жизни. Невозможно было представить ее сосредоточенной на каком-нибудь занятии. Самое яркое в ней было то, что ее бабушка происходила из рода Ван Олстин. Принадлежность к этой сытой и трудолюбивой породе обитателей старого Нью-Йорка проявлялась в кристальной чистоте гостиной миссис Пенистон, в безупречности ее кухни. Она была из тех старых обитателей Нью-Йорка, которые почти всегда только и делали, что хорошо жили и дорого одевались, и миссис Пенистон исправно исполняла свои наследственные обязанности. Она всегда лишь наблюдала жизнь, и ее разум был похож на одно из тех маленьких зеркал, которые ее голландские предки приспосабливали на окнах верхних этажей, чтобы из непроницаемой глубины домашнего уюта видеть, что происходит на улице.

У миссис Пенистон было поместье в Нью-Джерси, но она перестала туда ездить после кончины мужа — события весьма давнего, всплывавшего только как переломный момент в ее личных воспоминаниях, составлявших основу всех ее бесед. Она дотошно помнила все даты и могла точно сказать, когда именно повесили новые шторы в гостиной — до или после того, как мистер Пенистон заболел в последний раз.

Миссис Пенистон считала, что в деревне одиноко, что там слишком много деревьев, и втайне чуточку боялась встретиться с быком. Дабы оградить себя от таких неожиданностей, она частенько выезжала в более людные места у воды, снимала дом и созерцала жизнь сквозь матовые стекла веранды. Вверив себя заботам такой опекунши, Лили вскоре поняла, что единственное, на что она может рассчитывать, — это удовольствие от хорошей еды и дорогой одежды, и хотя Лили ценила и то и другое, она охотно обменяла бы все это на умение миссис Барт использовать предоставленные возможности. Она вздыхала всякий раз, думая о том, что совершила бы мать с ее неистовой энергией, обладай она ресурсами миссис Пенистон. Лили и сама была очень активной особой, но ее энергию сдерживала необходимость приспосабливаться к тетиным привычкам. Она понимала, что всеми силами должна сохранить добрые отношения с миссис Пенистон до тех пор, пока, как выразилась бы миссис Барт, сама не встанет на ноги. Лили не собиралась снова вести кочевую жизнь бедной родственницы, и потому ей пришлось в какой-то мере освоить пассивный образ жизни своей благодетельницы. Поначалу она наивно полагала, что без труда вовлечет тетю в водоворот собственных дел, но тщетно: тетя проявила стойкое сопротивление усилиям племянницы. Пытаться вовлечь тетю в активную жизнь — все равно что двигать тяжелый шкаф, привинченный к паркету. Разумеется, тетя не считала, что Лили тоже должна вести абсолютно неподвижную жизнь: она, как и все американские опекуны, снисходительно потакала юношеской непоседливости.

Потакала она и другим склонностям племянницы. Ей казалось совершенно естественным, что Лили все деньги тратит на наряды, и к скудному содержанию девушки она время от времени добавляла «щедрые подарки», предназначенные для тех же нужд. Лили, будучи весьма практичной девушкой, предпочла бы постоянное пособие, но миссис Пенистон любила периодические проявления признательности, вызванные неожиданными чеками, и, видимо, была достаточно проницательна, чтобы таким образом поддерживать в душе племянницы неугасающее чувство зависимости.

На этом миссис Пенистон считала свой долг исполненным. Она просто стояла в стороне, предоставив Лили самой себе. Сначала Лили принимала это с искренней самоуверенностью, потом уверенности поубавилось, а сейчас она чувствовала, что отчаянно ищет точку опоры в этом мире, который еще так недавно казался принадлежащим ей по праву. Как это произошло, она не знала. Порой Лили думала, что во всем виновата бездеятельность миссис Пенистон. Или, может, сама она чересчур энергична? Не слишком ли явно она стремится к победе? Может быть, ей не хватает терпения, гибкости, скрытности? Девушки более молодые и податливые десятками выскакивали замуж, а ей уже двадцать девять, и она все еще мисс Барт.

У Лили начались вспышки гнева на судьбу, она страстно желала сойти с дистанции в этой гонке и жить самостоятельно, зависеть только от себя. Но что за жизнь ожидала ее в таком случае? У нее едва хватало денег, чтобы заплатить портнихе по счету да разделаться с карточными долгами, и ни одно из тех поверхностных и пестрых увлечений, которые она величала «своими вкусами», не было настолько сильным, чтобы сделать осмысленной ее жизнь во мраке. Ах, нет! Она была слишком умна, чтобы лгать себе самой. Так же сильно, как и ее мать, Лили ненавидела убожество, и до последнего дыхания она будет сопротивляться ему, снова и снова карабкаясь вверх, выныривая из пучины, пока не достигнет сияющего чертога успеха, стены которого слишком скользкие, чтобы на них удержаться.

Утром Лили нашла на подносе с завтраком записку от хозяйки дома.

«Драгоценная Лили, если для тебя не будет слишком обременительным сойти вниз к десяти, не могла бы ты заглянуть ко мне в кабинет и помочь в одном скучном дельце?»

Лили смахнула записку на пол и со вздохом рухнула на подушку. Ей будет слишком обременительно сойти вниз к десяти — в Белломонте это было все равно что встать с первыми лучами солнца, — и она слишком хорошо знала, какое именно «скучное дельце» ее ожидает. Хозяйскую секретаршу мисс Прагг срочно вызвали куда-то, и теперь некому писать записки и заполнять карточки для обеденного стола, отыскивать потерянные адреса и выполнять прочую светскую рутину. Подразумевалось, что мисс Барт должна срочно заполнить лакуну, и обычно она безропотно признавала свои обязанности.

Однако сегодня это обострило ощущение зависимости, возникшее у Лили вчера при изучении чековой книжки. Все, что ее окружало, способствовало непринужденности и приятности. Окна были распахнуты навстречу искрящейся свежести сентябрьского утра, меж пожелтевших кустов она заметила живые изгороди и цветники, постепенно уводящие от линейной правильности клумб и дорожек в свободные извивы парка. Горничная разожгла в камине небольшой огонь, и он весело перемигивался с косыми солнечными лучами, лежавшими на темно-зеленом, как мох, ковре и ласкавшими изогнутый бок старинного инкрустированного стола. К кровати был придвинут столик с подносом, на котором так гармонировали друг с другом фарфор и серебро, и букетик фиалок в тонком стакане, и письма поверх аккуратно свернутых свежих газет. В этих продуманных атрибутах роскоши не было для Лили ничего нового, но, хоть они и составляли часть привычной для нее атмосферы, она по-прежнему оставалась чувствительной к их чарам. Их вид вызывал в ней ощущение избранности, причастности ко всем утонченным демонстрациям богатства.

Однако так называемая просьба миссис Тренор внезапно напомнила Лили о ее зависимости, и она встала и оделась в таком раздражении, которого, будучи весьма благоразумной, обычно себе не позволяла. Зная, что подобные эмоции оставляют след не только на лице, но и в характере, она сочла маленькие морщинки, обнаруженные ночью, предупреждением впредь быть осмотрительнее.

Миссис Тренор приветствовала ее как ни в чем не бывало, и это усилило раздражение Лили. Ты вытаскиваешь человека из постели в такой ранний час, чтобы, сияя свежестью, он делал для тебя монотонную бумажную работу, так дай понять, что испытываешь особое уважение к его жертве. Однако в голосе миссис Тренор не было и намека на это.

— О, Лили, как это мило с твоей стороны, — только и вздохнула она над ворохом писем, счетов и прочей домашней корреспонденции, коммерческий дух которой плохо сочетался с элегантностью письменного стола. — С самого утра просто кошмар сегодня, — прибавила она, расчистила немного пространства в самом центре беспорядка и встала, уступая место мисс Барт.

Миссис Тренор была статна и белокура. Высокий рост выгодно скрадывал ее полноту. Ее румяная блондинистость сохранилась без особых видимых потерь, несмотря на сорок с лишним лет бурной и бесполезной деятельности, разве что черты лица несколько утратили прежнюю живость. О ней трудно было сказать что-нибудь определенное, кроме того, что, обладая чрезмерным инстинктом гостеприимства, она, казалось, могла существовать только в качестве хозяйки, окруженной толпой гостей-нахлебников. Коллективная сущность интересов миссис Тренор избавила ее от обычного женского соперничества, единственное сильное чувство, которое она способна была испытывать, — ненависть ко всякой женщине, которая может накрыть более пышный ужин или развлечь гостей лучше, чем она. Поскольку ее светские таланты, подкрепленные банковским счетом мистера Тренора, почти всегда сулили ей триумф, успешность развила в ней беспринципное добродушие по отношению к прочим представительницам ее пола, и в личной классификации друзей мисс Барт миссис Тренор не значилась среди тех, с кем надо держать ухо востро.

— Как бесчеловечно поступила со мной Прагг, — посетовала миссис Тренор, когда ее подруга уселась за стол. — Сказала, что у нее сестра вот-вот родит, как будто созывать гостей легче! Теперь меня ждет страшный конфуз и ужасный скандал. Еще из Такседо я пригласила стольких людей на следующую неделю, а теперь куда-то подевала список и не могу вспомнить, кто же в нем. На этой неделе меня тоже ждет грандиозный провал, и Гвен Ван Осбург вернется домой и станет рассказывать матери о том, что гостям у меня скучно. Я действительно собиралась позвать Уизерэллов — это Гас недоглядел. Они не одобряют Керри Фишер, видите ли. Как будто можно не приглашать Керри Фишер! Да, она сглупила со вторым разводом — у Керри всегда всего чересчур, — но, по ее словам, единственный способ получить от Фишера хоть пенни — это добиться алиментов. У бедняжки Керри каждый доллар на счету. Элис Уизерэлл выглядит нелепо, шипя на каждом углу, что не желает встречаться с Керри Фишер; как подумаешь, куда только катится общество. Не помню, кто сказал мне, что развод и аппендицит — две напасти, которые нынче встречаются почти в каждой семье. К тому же только Керри умеет поддерживать Гаса в хорошем настроении, когда ему кажется, что у нас полон дом зануд. Ты заметила, что все мужья расположены к ней? Я имею в виду — все, кроме ее собственных. Очень находчиво с ее стороны посвятить себя занудам — тут обширное поле деятельности, и все оно в ее распоряжении. Несомненно, внакладе она не останется, мне известно, что Гас дает ей в долг, но я сама бы приплачивала ей за его доброе расположение духа, так что жаловаться мне не приходится. — Миссис Тренор сделала паузу и молча наслаждалась, наблюдая, как мисс Барт старательно разбирает ее перепутанную корреспонденцию. — Но если бы только Уизерэллы и Керри! — резюмировала она жалостным тоном. — По правде сказать, эта леди Крессида Райс страшно разочаровала меня.

— Разочаровала? Вы были с ней прежде знакомы?

— Слава богу, нет! До вчерашнего дня не встречалась с ней. Леди Скиддоу передала с ней письма для Ван Осбургов; до меня дошли слухи, что Мария Ван Осбург созывает на этой неделе большой прием в честь гостьи, ну я и решила, что будет забавно переманить леди Крессиду, а Джек Степни, который знал ее еще в Индии, все устроил. Мария пришла в ярость и даже имела наглость заставить Гвен добыть для нее приглашение сюда, чтобы они не остались совсем уж в стороне, но если бы я заранее знала, что собой представляет леди Крессида, то с радостью спихнула бы ее им. Я-то думала, что все друзья Скиддоу — занятнейшие люди. Вы же помните саму леди Скиддоу? Временами мне просто приходилось отсылать девочек из комнаты. К тому же леди Крессида приходится сестрой герцогине Белтширской, и я, естественно, предположила, что они одного поля ягоды. Но кто разберет эти английские семьи? Они так многочисленны и кого в них только нет! Оказалось, что леди Крессида — поборница строгой морали, пасторская супруга, миссионерствующая в трущобах Ист-Энда. Только представьте, сколько неудобств мне с этой пасторшей, которая носит индийские украшения и увлекается ботаникой! Она вчера вынудила Гаса таскаться с ней по всей оранжерее и чуть не уморила его, выспрашивая название каждого растения. Наверное, решила, что он садовник! — Возмущенный голос миссис Тренор вознесся на крещендо.

— Ну, может, присутствие леди Крессиды заставит чету Уизерэлл стерпеться с Керри Фишер, — примирительно сказала мисс Барт.

— Очень на это надеюсь! Но леди способна уморить со скуки кого угодно, а если она, по своему обыкновению, еще и брошюры начнет раздавать, это будет уже чересчур. И ведь что самое обидное, она бы очень пригодилась мне в свое время. Ты знаешь, что раз в год мы принимаем епископа, и она могла бы задавать нужный тон. Мне вечно не везет во время его визитов, — добавила миссис Тренор, чьи теперешние несчастья усугубились от наплыва воспоминаний. — В прошлом году Гас забыл, что епископ здесь, и зазвал к нам Уинтонов и Фарли — на всех пять разводов и шесть комплектов детей.

— А когда леди Крессида собирается уезжать? — поинтересовалась Лили.

В отчаянии миссис Тренор закатила глаза:

— Дорогая моя, если бы я знала! Я так торопилась отбить ее у Марии, что не уточнила сроки визита, а Гас слышал, как она упомянула, что останется здесь до весны.

— Останется здесь? В этом доме?

— Не говори чепухи — в Америке. Но если никто больше ее не пригласит… Знаешь, эти люди никогда не останавливаются в гостиницах.

— Наверное, Гас это сказал, чтобы вас напугать.

— Нет, я слышала их разговор с Бертой Дорсет: мол, у нее есть полгода на все про все, пока ее муж проходит лечение в Энгадине. Видела бы ты стеклянный взгляд Берты! Но это не шутки: если она останется на всю осень, то все испортит, к великой радости Марии Ван Осбург. — Яркая картина этого воображаемого торжества вызвала дрожь в голосе миссис Тренор.

— О, Джуди, разве кто-нибудь хоть раз скучал в Белломонте? — тактично запротестовала мисс Барт. — Вы сами прекрасно знаете, что даже если у мисс Ван Осбург соберутся самые нужные люди, она не сумеет все сделать так, как сумеете вы, даже с тем, что останется.

Подобные уверения обычно возвращали миссис Тренор присутствие духа, но на этот раз ее чело продолжало хмуриться.

— Если бы только леди Крессида! — возопила она. — Все на этой неделе идет не так. Похоже, Берта Дорсет на меня злится.

— Злится на вас? За что?

— Я пообещала ей, что приедет Лоуренс Селден, а его не будет, но, в конце концов, ей нет никаких резонов считать, что я в этом виновата.

Мисс Барт отложила ручку и уставилась отсутствующим взглядом в начатую записку.

— Я думала, между ними все кончено.

— С его стороны — да. И конечно, теперь Берта мается бездельем. Правда, думаю, это временное. Кто-то намекнул, что неплохо бы позвать Лоуренса. Да, я действительно пригласила его, но не могу же я заставить его приехать. А теперь, полагаю, Берта вымещает на мне зло своим несносным поведением с другими.

— О, она могла бы выместить зло на нем, любезничая с другими.

Миссис Тренор горестно покачала головой:

— Она знает, что ему это безразлично. Да и кто здесь есть подходящий? Элис Уизерэлл не выпускает Люсиуса из поля зрения. Нед Сильвертон, бедный мальчик, глаз не сводит с Керри Фишер. Гасу Берта уже в печенках, Джек Степни слишком хорошо ее знает, а… Да, есть же еще Перси Грайс!

Она села и улыбнулась этой мысли. Но мисс Барт не ответила на улыбку.

— О, вряд ли они поладят с мистером Грайсом.

— Думаешь, его ждет шок, а ее — скука? Ну, не самое плохое начало, как мне кажется. Но я надеюсь, что ей не взбредет в голову обхаживать Перси, потому что я пригласила его специально для тебя.

— Merci du compliment![7] — засмеялась Лили. — У меня против Берты никаких шансов.

— Какие комплименты? Сущая правда. Всем известно, что ты в тысячу раз привлекательнее и умнее, чем Берта. Но зато в тебе ни капли наглости. А она в итоге всегда получает то, что хочет, как всякая нахалка.

Изумление застыло в глазах Лили.

— А я думала, что вы любите Берту.

— Конечно, люблю — из чувства самосохранения: опасных людей лучше любить. А она опасна и сейчас, как никогда, готова к проделкам. Настроение бедняги Джорджа тому порукой. Он превосходный барометр и всегда знает, если Берта задумала…

— Влюбиться? — предположила мисс Барт.

— Ох, не шокируй меня! Представь себе, он все еще доверяет ей. Я не утверждаю, конечно, что Берта действительно приносит вред, но она обожает унижать людей, а бедного Джорджа — в особенности.

— Ну, он, кажется, просто создан для этой роли — неудивительно, что она предпочитает компанию повеселее.

— Джордж не так уж мрачен, как ты думаешь. Если бы о Берте действительно стоило беспокоиться, он был бы совсем другим. Или если бы она оставила его в покое и дала ему возможность жить в собственное удовольствие. Но она не собирается упускать свою власть над ним и его деньгами, посему, когда он не ревнует, она притворяется, что ревнует сама.

Мисс Барт молча продолжала писать, а хозяйка дома, нахмурившись, погрузилась в размышления.

— А как ты думаешь, — воскликнула она после долгой паузы, — что, если я позвоню Лоуренсу и скажу, что он просто обязан приехать?

— О нет, не надо! — сказала Лили, внезапно краснея.

Это было неожиданностью даже для нее самой и уж тем более — для хозяйки дома, которая, хоть и не следила строго за тем, кто и как меняется в лице, все-таки растерянно уставилась на нее.

— Боже правый, Лили, как тебе идет румянец! Почему? Лоуренс настолько тебе не нравится?

— Вовсе нет, наоборот. Но если вы полны благих намерений защитить меня от Берты, то не думаю, что я нуждаюсь в такой защите.

Миссис Тренор вскочила:

— Лили! Перси?! Неужели ты имеешь в виду, что дело сделано?

Мисс Барт улыбнулась:

— Я имею в виду лишь то, что со временем мы с мистером Грайсом будем самыми добрыми друзьями.

— Ага… понимаю. — Миссис Тренор не сводила с Лили восхищенных глаз. — А знаешь, говорят, у него целых восемьсот тысяч в год и никаких расходов, кроме как на всякую старую макулатуру. А мать у него — сердечница, и оставит ему еще больше. Ох, Лили, только не торопись, — взмолилась миссис Тренор.

Мисс Барт продолжала улыбаться без тени недовольства.

— Я бы не стала, например, — заметила она, — торопиться и говорить ему, что у него полно макулатуры.

— Разумеется, нет. Я знаю, что ты прекрасно разбираешься в человеческих слабостях. Но он ужасно застенчив, его легко шокировать, и… и…

— Почему вы не договариваете, Джуди? У меня репутация охотницы за богатыми мужьями?

— О, я не это имела в виду. Во-первых, я не считаю тебя охотницей, — откровенно сказала миссис Тренор. — Но, видишь ли, в наше время все происходит так поспешно порой, я должна намекнуть Джеку и выведать у Гаса, не думает ли он, что ты из тех, кого его мать посчитает «слишком шустрой»… О, ты понимаешь, о чем я. Не надевай сегодня к ужину свой алый крепдешин и не кури, если можешь, Лили.

Лили отодвинула законченную работу с холодной усмешкой.

— Вы очень добры, Джуди. Я запру сигареты на замок и надену прошлогоднее платье, которое вы прислали мне сегодня утром. И если вы действительно заинтересованы в моей карьере, не будете ли вы столь добры не просить меня снова играть в бридж сегодня вечером?

— Бридж? Он и бридж не одобряет? Ох, Лили, какую ужасную жизнь ты себе уготовила! Ну конечно, я не буду. Что же ты не намекнула мне вчера? Глупышка, я на все готова, чтобы видеть тебя счастливой!

И миссис Тренор, излучая свойственное ее полу рвение расчистить дорогу истинной любви, заключила Лили в долгое объятие.

— Ты точно уверена, — прибавила она заботливо, когда та высвободилась из ее рук, — что мне не стоит звонить Лоуренсу Селдену?

— Совершенно, — ответила Лили.

Соблюдение воскресенья в Белломонте знаменовалось главным образом пунктуальным прибытием нарядного омнибуса для доставки местных обитателей к воротам церкви. Успел кто загрузиться в него или нет, было вопросом второстепенным, так как его появление не только свидетельствовало посторонним о ревностных намерениях семьи, но и позволяло миссис Тренор почувствовать, когда она наконец слышала звуки отъезжающего омнибуса, что она опосредованно тоже им пользуется.

Миссис Тренор выдвинула теорию, суть которой состояла в том, что ее дочери на самом деле ходят в церковь каждое воскресенье, но религиозные убеждения их гувернанток-француженок призывали к храму-сопернику, а усталость, накопленная за неделю, держала мать в спальне до второго завтрака, так что некому было проверить теорию опытом. Время от времени в спазматическом всплеске благочестия, когда ночные развлечения проходили особенно буйно, утром Гас Тренор втискивал свою добродушную плоть в тесный сюртук и вызволял дочерей из дремоты. Но чаще всего, как Лили объяснила мистеру Грайсу, родительский долг забывался до тех пор, пока церковные колокола не звенели по всему парку, а омнибус не отъезжал налегке.

Лили намекнула мистеру Грайсу, что подобное пренебрежение религиозными обрядами противно ее воззрениям, приобретенным в юности, и что за время ее визитов в Белломонт она постоянно сопровождала Мюриэль и Хильду в церковь. Она убедила его, столь же конфиденциально, что никогда раньше не играла в бридж — ее «втянули» в ночь прибытия, и она потеряла ужасно много денег из-за того, что не умела играть и не понимала, как делать ставки. Вне всякого сомнения, мистер Грайс наслаждался Белломонтом. Ему нравились легкая и блестящая жизнь и сияющие блики на нем самом как представителе сей группы богатых и примечательных людей. Но Перси Грайс считал это общество весьма материалистическим, а иногда, напуганный разговорами мужчин и взглядами дам, был счастлив обнаружить, что мисс Барт, несмотря на всю ее простоту и самообладание, тоже чувствовала себя неуютно в столь неоднозначной обстановке. Поэтому он особенно обрадовался, узнав, что она всегда сопровождает девушек в церковь, и в воскресенье утром, разгуливая перед входом — легкое пальто на одной руке и молитвенник в другой, затянутой в перчатку, — он размышлял с удовольствием о сильных натурах, сохранивших верность религиозным принципам, полученным при воспитании.

Долгое время мистер Грайс и омнибус одни стояли на дорожке из гравия, но, ничуть не огорченный прискорбным безразличием других гостей, молодой человек питал надежду увидеть мисс Барт без сопровождения. Драгоценные минуты летели тем не менее, а огромные гнедые били копытом, их нетерпеливые бока покрывались пеной; кучер, казалось, медленно превращался в изваяние на облучке, слуга каменел на пороге, а дама не появлялась. Внезапно раздался шум голосов и шелест юбок в дверях, и мистер Грайс, возвращая часы в карман, резко повернулся, но только для того, чтобы помочь миссис Уизерэлл подняться на ступеньку омнибуса.

Уизерэллы посещали церковь всегда. Они принадлежали к обширной группе человеческих автоматов, которые идут по жизни, не забывая исполнять ни одно из движений, производимых окружающими их марионетками. Правда, белломонтские куклы не ходили в церковь, но другие, не менее важные, в церковь ходили, а круг общения мистера и миссис Уизерэлл был настолько велик, что Бога включили в список их визитов. Посему они явились, пунктуально и безропотно, с видом людей, обреченных на унылое «все дома», а вслед за ними вышли и Хильда с Мюриэль, спотыкаясь, зевая и на ходу поправляя друг дружке вуали и ленты. Они объявили громогласно, что обещали Лили пойти с ней в церковь. Лили — такая милашка, и они делают это только ради удовольствия Лили, хотя не понимают, кто вложил им эту мысль в голову, потому что сами они предпочли бы играть в теннис с Джеком и Гвен, если бы она не сказала им, что хочет пойти на службу. Девушек Тренор сопровождала леди Крессида Райс, особа с обветренным лицом, одетая в шелковое цветастое платье и увешанная азиатскими украшениями, которая, увидев омнибус, выразила удивление, почему бы им не пройтись через парк, но миссис Уизерэлл возмущенно заявила, что до церкви целая миля, и ее светлость, обозрев высоту дамских каблуков, признала необходимость омнибуса, а бедный мистер Грайс отбыл в церковь среди четырех дам, состояние души которых ничуть его не заботило.

Возможно, его бы несколько утешил тот факт, что мисс Барт действительно собиралась пойти в церковь. Она даже поднялась раньше обычного, дабы осуществить это намерение. Она полагала, что, если он увидит ее в сером платье благочестивого покроя, со знаменитыми кружевами поверх молитвенника, это положит последний мазок на картину капитуляции мистера Грайса, сделав неизбежным некое событие, которое должно было произойти во время послеобеденной прогулки. Короче говоря, ее намерения никогда не были более определенными, но бедная Лили, несмотря на всю непробиваемую глазурь ее внешности, внутри была податлива, как воск. Ее умение приспосабливаться к чувствам других, приносящее время от времени пусть и небольшую, но пользу, в решающие моменты жизни только мешало. Лили походила на водоросль в потоке приливов и отливов, и сегодня течение настроения несло ее к Лоуренсу Селдену. Зачем он приехал? Чтобы повидать ее или — Берту Дорсет? Это был единственный вопрос, который на данный момент занимал Лили. Она, возможно, смирилась бы с мыслью, что он просто ответил на отчаянные призывы хозяйки дома, желавшей загородиться им от дурного настроения миссис Дорсет. Но Лили не успокоилась, пока не выведала у миссис Тренор, что Селден приехал по собственному почину.

— Он даже не прислал телеграмму, а просто нашел двуколку на станции. Вполне вероятно, что он еще не порвал с Бертой окончательно, — заключила миссис Тренор задумчиво и ушла раскладывать обеденные карточки.

Возможно, они и не порвали, думала Лили, но явно порвут в ближайшее время, или она вообще ничего не понимает. Если Селден пришел на зов миссис Дорсет, то это случилось на ее собственный страх и риск. Именно об этом свидетельствовал вечер накануне. Миссис Тренор, верная простому принципу радовать своих женатых друзей, посадила Селдена и миссис Дорсет рядом за ужином, но, согласно освященной веками традиции сводничества, рассадила Лили и мистера Грайса, поместив первую рядом с Джорджем Дорсетом, в то время как мистер Грайс оказался в паре с Гвен Ван Осбург.

Монолог Джорджа Дорсета не вторгался в пределы мыслей его соседки. Этот печальный человек с нарушенным пищеварением был озабочен поисками вредных ингредиентов в каждом блюде и отвлекался только на звук голоса жены. Но в этот раз, однако, миссис Дорсет не принимала участия в общем разговоре. Она, сидя рядом с Селденом, говорила ему что-то шепотом, презрительно повернув оголенное плечо к своему хозяину, а тот, далекий от обиды на пренебрежение, погрузился в излишества меню с радостной безответственностью свободного человека. Тем не менее для мистера Дорсета поведение жены было предметом такой очевидной озабоченности, что когда он не был занят удалением соуса с рыбы или извлечением непропеченных крошек из недр булочки, то вытягивал тонкую шею, дабы поймать взгляд супруги меж зажженных ламп.

Миссис Тренор рассадила мужа и жену по разные стороны стола, и потому Лили могла видеть миссис Дорсет, а бросив взгляд на несколько футов дальше, провести быстрое сравнение Лоуренса Селдена и мистера Грайса. Именно это сравнение положило начало ее гибели. Отчего еще так неожиданно зародился в ней интерес к Селдену? Лили знала его лет восемь или более: с тех пор как она вернулась в Америку, он стал частью ее биографии. Ей всегда доставляло удовольствие сидеть рядом с ним за обедом, она находила его приятнее многих других мужчин и смутно желала, чтобы он обладал и другими качествами, необходимыми для привлечения ее внимания. Но до сих пор она была слишком занята своими собственными делами и считала его просто одним из приятных аксессуаров своей жизни. Мисс Барт была заядлым читателем своего сердца и сообразила: ее внезапное увлечение Селденом связано с тем, что его присутствие пролило новый свет на ее окружение. Не то чтобы он был человеком особенно блестящим или исключительным, в его профессии его превосходили многие из тех, кто надоедал Лили на многочисленных утомительных обедах. Скорее он хранил некое социальное безразличие, счастливый дух беспристрастного наблюдателя зрелища, имея точки соприкосновения с толпой зевак вне огромной позолоченной клетки, в которой они все сгрудились. Каким же заманчивым мир вне клетки явился Лили, когда она услышала лязг дверцы, захлопнувшейся за ее спиной! В действительности, как она понимала, дверца никогда не хлопала, она всегда оставалась отворена, но большинство пленников походили на мух в бутылке: однажды попав туда, больше никогда не обретали свободу. Селден отличался от них, он всегда помнил, где выход.

В этом и был секрет его влияния на ее видение всего вокруг. Лили, уже не глядя на него, рассматривала мирок, отраженный на сетчатке его глаз. Это походило на то, как если бы розовые лампы были выключены и пыльный свет лился из окон. Она разглядывала длинный стол, по очереди изучая сидящих за ним: Гаса Тренора, с его грузной, плотоядной, втиснутой в плечи головой, выуживающего заливную ржанку, его жену на противоположном конце длинного берега с орхидеями, своей ослепительной красотой наводящую на мысли о витрине ювелирной лавки, сверкающей под электрическим светом. И между этими двоими — что за пустота! До чего скучны и тривиальны эти люди! Лили рассматривала их с презрительным нетерпением: Керри Фишер, с ее плечами, ее глазами, ее разводами, с ее привычкой вставлять скабрезные замечания; юный Сильвертон, который собирался жить на заработки от корректуры и писать эпические поэмы и который сейчас жил за счет друзей и научился критиковать трюфели; Элис Уизерэлл — ходячий список визитов, чьи самые пылкие убеждения сводились к формулировкам и украшениям приглашений на ужин; сам Уизерэлл, с его вечным нервным тиком согласия с собеседником, прежде чем тот откроет рот; Джек Степни, с уверенной улыбкой и тревожным взглядом, сидящий на равном расстоянии между шерифом и наследницей; Гвен Ван Осбург, со всей своей бесхитростной безапелляционностью девушки, которой всегда твердили, что нет на свете никого богаче ее отца.

Лили усмехнулась такой классификации своих друзей. А ведь всего несколько часов назад они выглядели в ее глазах совсем иначе! Тогда они символизировали то, к чему она стремилась, теперь — то, что она отринула. Еще в полдень они казались воплощением блестящих качеств, а теперь она видела, что они просто скучные болтуны. Под блеском их возможностей Лили открывалась нищета их достижений. И не то чтобы она хотела видеть друзей более бескорыстными — скорее более колоритными. И она стыдилась даже воспоминаний о том, что всего несколько часов назад чувствовала центростремительную силу, притягивающую ее к их образу жизни. Она зажмурилась на мгновение, и праздная жизнь, выбранная ею, простерлась перед ней, как длинная чистая дорога без колдобин и поворотов, ибо истиной было то, что она катила по ней в карете, вместо того чтобы тащиться пешком, а ведь иногда пешеходы имеют преимущество воспользоваться коротким путем, в котором отказано ездокам.

Ее вспугнуло фырканье, которое мистер Дорсет, казалось, извлек из недр своей тощей шеи.

— Вы только посмотрите на нее! — воскликнул он, обращаясь к мисс Барт с похоронным оживлением. — Прошу прощения, но просто гляньте на мою жену, как она дурачит этого беднягу! Можно подумать, она бранит его, но, поверьте, на самом деле все наоборот.

Предупрежденная столь трагикомическим тоном, Лили удостоила внимания зрелище, разрекламированное мистером Дорсетом. И действительно, как он и описал, казалось, что миссис Дорсет более активно выступает на сцене, чем ее сосед, который отвечал на ее заигрывания спокойными жестами, не отвлекаясь от обеда. То, что Лили увидела, восстановило ее чувство юмора, и, учитывая своеобразную боевую раскраску, в которую рядились матримониальные страхи мистера Дорсета, она спросила весело:

— Разве вы не ревнуете ее до ужаса?

Дорсет встретил реплику с восторгом.

— О, до отвращения, до печеночных колик, до бессонницы по ночам. Врачи утверждают, что именно бешеная ревность вредит пищеварению. Я не могу съесть и ложку вот этого, знаете ли, — добавил он вдруг, отодвинув тарелку с дымящимся содержимым, и Лили, ко всему привычная, сосредоточила свое лучезарное внимание на его бесконечном осуждении всех окрестных поваров, с сопутствующими тирадами о ядовитом свойстве топленого сливочного масла.

Не так часто он находил благодарного слушателя, и, будучи не только диспептиком, но и мужчиной, возможно, изливая жалобы в сострадательное ушко, он не оставался безучастным к его розовому изяществу. Во всяком случае, он занимал Лили так долго, что уже раздавали сладкое, когда она поймала фразу с дальней стороны, где мисс Корби, записная юмористка всей компании, поддразнивала Джека Степни в связи с его приближающейся помолвкой. Обязанностью мисс Корби было шутовство, она всегда вступала в разговор с кульбита.

— И конечно, Сим Роуздейл будет шафером! — лягнула она Джека в кульминации своих предположений, и Лили услышала, как Степни отпарировал:

— Ей-богу, это идея, я же получу от него сногсшибательный подарок!

Сим Роуздейл! Имя, ставшее более одиозным в своей краткой форме, отразилось на мыслях Лили, как косой взгляд. Оно символизировало одну из ненавистных возможностей, которые зарождались на глазах. Если она не выйдет замуж за Перси Грайса, то может настать день, когда ей придется привечать таких, как Роуздейл. Если она не выйдет замуж за Грайса? Но она предназначена для этого брака, она уверена и в Перси, и в себе. Лили с содроганием повернула назад на приятную тропу, по которой блуждали ее мысли, и снова вышла на чистую дорогу, оказавшись в середине пути… Поднявшись ночью в спальню, Лили обнаружила, что последняя почта доставила ей новую порцию счетов. Миссис Пенистон, будучи дамой добросовестной, переправила их в Белломонт.

Мисс Барт, соответственно, встала на следующее утро с самым искренним убеждением, что обязана пойти в церковь. Она заставила себя прервать удовольствие завтрака, позвонила, чтобы горничная принесла серый наряд, и отправила ее занять молитвенник у миссис Тренор.

Но такое поведение было слишком разумным, чтобы не прорезались ростки бунта. Как только приготовления Лили закончились, они разбудили приглушенное чувство сопротивления. Крохотной искры было достаточно, чтобы разжечь воображение Лили, и, когда она глядела на серое платье и заимствованный молитвенник, вспыхнул огонь, осветивший перспективу на много лет вперед. Ей придется ходить в церковь с Перси Грайсом каждое воскресенье. Они будут восседать на первой скамье в самой богатой церкви Нью-Йорка, и его имя будет красоваться в списке благодетелей прихода. Через несколько лет, когда он растолстеет, его сделают церковным старостой. Каждой зимой пастор будет приходить к ним на обед, и муж будет умолять ее проверить список гостей, чтобы в нем не оказалось разведенных, за исключением тех, кто раскаялся, женившись вторым браком на супруге из сверхбогатых. Ничего особенно трудного не было в этом круге религиозных обязанностей, но он включал значительную часть занятий скучных, и эта громадная, как бревно, скука уже маячила на пути. Но кто бы согласился скучать в такое утро? Лили выспалась, ванна наполнила ее нежным свечением, струящимся сквозь гладкие изгибы щек. Ни одной морщины не было видно этим утром, если, конечно, зеркало ее не обманывало.

И даже день был сообщником ее настроения: это был день для порывов и прогулов. Легкий воздух, казалось, наполнился золотой пудрой, леса вспыхивали и тлели за росистыми лугами, и холмы за рекой плавали и плавились в синеве. Каждая капля крови в жилах звала Лили к счастью.

Шуршание колес вывело ее из задумчивости, и, отодвинув жалюзи, она увидела омнибус, увозящий свой груз. Она опоздала, но это не слишком озаботило ее. Более того, взгляд на удрученное лицо мистера Грайса сказал ей, что она поступила мудро, лишив его своего присутствия, так как разочарование, откровенно написанное на его лице, определенно обещало пробуждение аппетита на послеобеденной прогулке. А уж эту прогулку Лили не пропустит, ибо одного вида счетов на ее письменном столе было достаточно, чтобы помнить о необходимости этого мероприятия. Но пока она еще принадлежала себе и могла наслаждаться мечтами какое-то время. Лили была достаточно хорошо знакома с привычками Белломонта и знала, что, скорее всего, она свободна до обеда. Она видела Уизерэллов, сестер Тренор и леди Крессиду надежно упакованными в омнибус, Джуди Тренор собиралась помыть голову, Керри Фишер, без сомнения, увлекла прокатиться Гаса Тренора, Нед Сильвертон, вероятно, курил в спальне, предаваясь мальчишескому отчаянию, и Кейт Корби определенно играла в теннис с Джеком Степни и мисс Ван Осбург. Из дам неучтенной оставалась только миссис Дорсет, но миссис Дорсет никогда не спускалась до второго завтрака: доктора, по ее словам, запретили ей подвергаться воздействию утренней сырости.

По поводу остальных членов компании никаких особенных мыслей у Лили не возникало; где бы ни были эти люди, они, скорее всего, никак не помешают ее планам. И думы ее на мгновение приняли новую форму — она подумала о платье более сельском, более летнем, чем то, что она выбрала сначала, и прошелестела юбками по лестнице с зонтиком в руке и с беззаботным видом леди в предвкушении моциона. Большой зал был пуст, если не считать клубка собак у камина, которые, заметив прогулочные намерения мисс Барт, немедленно бросились к ней, щедро предлагая свое сопровождение. Она отвела настойчивые лапы, выражавшие предложение, заверила веселых добровольцев, что, возможно, воспользуется им в будущем, и побрела через пустую гостиную в библиотеку на другом конце дома. Библиотека была чуть ли не единственной сохранившейся частью старинной усадьбы Белломонт: длинная просторная комната, убранная в традиционном стиле предков, классические двери, голландские изразцы камина, изысканная решетка его с блестящими латунными урнами. Несколько фамильных портретов худосочных джентльменов, со впалыми щеками, в париках с ленточкой сзади, и дам-карлиц в огромных шляпах висели между полками, где выстроились потертые книги, услаждающие взор, книги — по большей части современники означенных предков, к каковым книгам последующие Треноры не сделали никаких заметных дополнений. Библиотека в Белломонте никогда не предназначалась для чтения, но пользовалась популярностью в качестве курительной или укромного уголка для флирта. Однако Лили предположила, что в данном случае найдет здесь единственного человека из всей компании, сколько-нибудь расположенного использовать эту библиотеку по прямому назначению. Лили бесшумно ступала по толстому древнему ковру, на котором там и сям были разбросаны кресла, и, прежде чем она достигла середины комнаты, увидела, что не ошиблась: Лоуренс Селден и вправду сидел в дальнем конце библиотеки, но, хотя книга лежала на колене, его внимание было занято другим, а именно — дамой рядом с ним, затянутой в кружева и откинувшейся на спинку обитого темной кожей кресла, но сохраняющей при этом несколько преувеличенную осанку.

Лили помедлила, увидев этих двоих, и даже заколебалась на миг — не уйти ли, но, обдумав ситуацию, объявила о своем приближении легким шорохом юбки, заставив парочку поднять головы: миссис Дорсет — с откровенным неудовольствием — и Селдена, улыбнувшегося ей своей обычной спокойной улыбкой. Заметив его хладнокровие, Лили обеспокоилась, но в ее случае беспокойство означало, что придется проявить высшую степень собранности.

— Боже мой, неужели я опоздала? — спросила она, положив свою руку в руку Селдена, когда он подошел, чтобы приветствовать ее.

— Опоздала — куда? — спросила миссис Дорсет едко. — Не на ланч, конечно, но, возможно, у вас были более ранние планы?

— Да, были, — ответила Лили доверчиво.

— В самом деле? Может быть, я им помеха? Но мистер Селден полностью в вашем распоряжении.

Миссис Дорсет побледнела от негодования, и ее собеседница почувствовала некоторое удовольствие от продления страданий.

— О, милая, что вы, оставайтесь, — сказала Лили добродушно, — я вовсе не гоню вас.

— Это крайне мило с вашей стороны, дорогая, но я никогда не вмешиваюсь в дела мистера Селдена.

Реплика эта была подана с намеком на определенные притязания на предмет диалога, от которого намек не ускользнул, что проявилось в слабой вспышке раздражения, скрытой попыткой поднять книгу, которую он уронил, когда приветствовал Лили. А Лили, очаровательно вытаращив глаза, расхохоталась:

— Но у меня нет никаких дел с Селденом. Я собиралась в церковь! И боюсь, омнибус уехал без меня. Не знаете, служба уже началась?

Она повернулась к Селдену, который заметил, что недавно слышал, как отъезжал омнибус.

— Ах, тогда придется пешком, я обещала Хильде и Мюриэль, что пойду с ними в церковь. Так вы говорите, идти туда уже поздно? Ну, в любом случае мне зачтется и намерение. Да и удастся избежать части богослужения. Я ничуть не сожалею, в конце концов!

И, отвесив энергичный поклон паре, которой она помешала, мисс Барт прошла в стеклянную дверь и понесла свое шелестящее величие по длинной тропинке в саду.

Она шла по направлению к церкви, но не очень быстро, чтобы не затруднить одного из наблюдающих за ней, стоящего в дверном проеме с озадаченным видом. По правде говоря, Лили испытала острое разочарование. Все ее планы на день были построены на предположении, что Селден приехал в Белломонт встретиться с ней. Она ожидала, спускаясь по лестнице, что найдет его караулящим именно ее, и застала его в ситуации, которая вполне может означать, что он сторожил совсем другую леди. Возможно ли, что он приехал повидать Берту Дорсет? Та повела себя необычно, появившись в час, в который она никогда не являлась простым смертным, и Лили пока что не могла обвинить ее в злом умысле. Ей не приходило в голову, что Селден, возможно, приехал, ведомый лишь желанием провести воскресенье на природе: женщины никогда не научатся обходиться без сентиментальности в своих суждениях о мужчинах. Но Лили было нелегко смутить, конкуренция закалила ее характер, и она подумала: приезд Селдена если не означал, что он по-прежнему бьется в сетях миссис Дорсет, то доказал, что он настолько свободен от них, чтобы не бояться ее близости.

Эти чрезвычайно занятные мысли заставили Лили замедлить шаг, она вряд ли смогла бы дойти до церкви, прежде чем закончится проповедь, и наконец, выйдя из сада на лесную тропинку, настолько забыла о цели путешествия, что устроилась на древней скамейке у развилки. Место было очаровательно, а Лили не совсем потеряла чувствительность к очарованию или к убеждению, что ее присутствие может украсить любое место. Но она не привыкла вкушать радость уединения, разве что в компании, хотя сочетание красавицы и романтического пейзажа показалось ей слишком привлекательным, чтобы тратить его впустую. Никто, однако, не появился получать прибыль, и спустя полчаса бесплодных ожиданий она встала и пошла дальше. Лили чувствовала всеохватывающую усталость, искра потухла, и вкус к жизни горчил на губах. Она не знала, чего ищет и почему не удалось найти то, что она искала, и не понимала, почему попытка найти нечто затмила свет на ее небесах: осталось только смутное ощущение неудачи, внутреннее одиночество, еще более глубокое, чем одиночество в этом лесу.

Ноги у нее совсем стали заплетаться, и она остановилась, глядя безжизненно вдаль и покалывая кончиком зонта папоротник, растущий вдоль тропы. Позади раздались шаги, и она увидела Селдена.

— Как же быстро вы ходите! — заметил он. — Я думал, что никогда не догоню вас.

— Вы, верно, запыхались, — весело ответила она. — Я сидела под деревом целый час!

— Ждали меня, надеюсь? — откликнулся он, и она ответила со смешком:

— Ну… ждала, чтобы посмотреть, не придете ли вы.

— Я уловил разницу, но не возражаю, ибо одно следует из другого. Вы были уверены, что я приду?

— Если бы я ждала достаточно долго, но, видите ли, у меня было слишком мало времени для эксперимента.

— Почему мало? До ланча?

— Нет, у меня есть и другие планы.

— Вы имеете в виду посещение церкви с Мюриэль и Хильдой?

— Нет, я предполагаю вернуться из церкви не с ними.

— А, понятно, я должен был предположить, что у вас большой выбор. И кто-то другой будет возвращаться именно этой дорогой?

Лили снова засмеялась:

— А вот в этом я не уверена, и чтобы увериться, мне надо попасть в церковь до окончания службы.

— Вот именно, но тогда я просто обязан не позволить вам это сделать, возможно, этот некто, уязвленный вашим отсутствием, примет безрассудное решение и вернется в омнибусе.

Лили выслушала его нелепицу с искренней признательностью, все эти пустые тирады были подобны пузырям на поверхности настроения, в котором она пребывала.

— А что бы вы сделали в такой крайней ситуации? — спросила она.

Селден посмотрел на нее с торжеством.

— Я здесь, чтобы доказать вам, — воскликнул он, — на что я способен в чрезвычайной ситуации!

— Идя со скоростью мили в час! Вы должны признать, что омнибус движется быстрее!

— Ах, но найдет ли он вас в конце пути? Это единственный залог успеха.

Они посмотрели друг на друга, позволив себе такую же роскошь удовольствия, которую позволили себе однажды, обмениваясь нелепостями за его чайным столиком, но вдруг настроение Лили изменилось, и она сказала:

— Ну, если это так, тогда опыт закончился успешно.

Селден, следуя ее взгляду, заметил компанию, приближающуюся к ним по извилистой тропке. Леди Крессида, очевидно, настояла на возвращении пешком, а остальные прихожане сочли своим долгом сопровождать ее. Собеседник Лили окинул беглым взглядом каждого из двоих мужчин. Уизерэлл почтительно шел рядом с леди Крессидой, искоса поглядывая на нее с нервным вниманием, а Перси Грайс замыкал шествие вместе с миссис Уизерэлл и сестрами Тренор.

— Ах, теперь я понимаю, почему вы усиленно изучали американу! — с искренним восхищением воскликнул Селден, но краска на лице Лили в ответ на остроту показала, что она поняла ее двусмысленность.

А шуточек над собой Лили Барт не могла допустить даже со стороны своих кавалеров, равно как и разоблачения средств, которыми она их привлекала. Это было так ново для Селдена, что на лице его мелькнула искра удивления, от которой зажглись множество предположений. Однако Лили храбро поднялась, дабы скрыть замешательство, и произнесла ввиду приближения объекта диспута:

— Вот потому-то я ждала вас — поблагодарить за успешное обучение азам букинистики.

— Ах, вряд ли вы можете отдать должное этой теме в столь короткое время, — сказал Селден.

И тут сестры Тренор заприметили мисс Барт, она помахала в ответ на их бурные приветствия, а он быстро добавил:

— Почему бы вам не посвятить вторую половину дня этому вопросу? Вы же знаете, я завтра утром уезжаю. Прогуляемся, и вы сможете поблагодарить меня на досуге.

День был великолепен. Воздух проникся еще большим спокойствием, и яркие краски американской осени сливались с туманом, не способным затмить их сияние.

В заросших углах парка уже было холодновато, но на холмах воздушные потоки ослабевали, ложась на длинные склоны за шоссе. Лили и ее спутник достигли места, где лето еще продолжалось. Тропа вилась по лугу с разбросанными там и сям деревьями, потом ныряла в аллею, украшенную астрами и фиолетовой россыпью ежевики, и оттуда на пасторальных пространствах в дрожащем просвете меж листьев ясеня открывалась взгляду вся округа.

А дальше на аллее виднелись пучки папоротника и ползучие глянцевые травы на затененных участках; ветвистых деревьев там было больше, и тени сгущались в пятнистом сумраке буковой рощи. Деревья росли в отдалении друг от друга, перемежаясь мелкой порослью подлеска, поглядывая иногда на залитые солнцем лужайки или усыпанный плодами сад.

Лили не испытывала близости к природе, но обожала все уместное к случаю и вполне могла быть чувствительной к пейзажу, дополняющему ее собственные ощущения. Местность, простертая под холмом, казалась увеличенным подобием ее настроения в эти минуты, и она обнаружила в себе нечто похожее на покой и свободу этих необозримых пространств. На ближних склонах клены дрожали, как языки костра, ниже сгрудились серые сады, и повсюду виднелись зеленые дубравы. Две или три красные фермы дремали под яблонями, из-за холма выглядывал белый деревянный шпиль сельской церкви, а совсем вдалеке, в клубах пыли, бежало между полями шоссе.

— Давайте сядем здесь, — предложил Селден, когда они дошли до отвесного края скалы, над которой возвышались буки среди замшелых валунов.

Лили просто рухнула на камень, раскрасневшись от долгого восхождения. Она сидела неподвижно, ее губы приоткрылись от усталости, взгляд мирно бродил по прерывистому пейзажу. Селден растянулся у ее ног, нахлобучив шляпу, чтобы солнце не било в глаза, и, обхватив затылок руками, прислонил голову к скале. У него не было ни малейшего желания вызывать ее на разговор, ее часто дышащее молчание словно вливалось в общую тишину и гармонию. А сам он предавался ленивому наслаждению, скрывая острые грани чувств, как сентябрьский туман прятал землю у их ног. Но Лили, хоть и выглядела такой же спокойной, как и он, внутренне трепетала, переполненная мыслями. В эти минуты в ней сосуществовали две личности: одна — пьющая глубокими глотками свободу и возбуждение, другая — задыхающаяся в тесной и темной тюрьме страхов. Но постепенно вздохи пленницы ослабели, или другая ее ипостась стала меньше прислушиваться к ним: горизонт расширился, воздух уплотнился и свободный дух встрепенулся, готовый к полету.

Лили не могла сама объяснить это чувство невесомости, которое, казалось, поднимало и несло ее над залитым солнцем миром, раскинувшимся у ног. Любовь это, спрашивала она себя, или просто случайное сочетание счастливых мыслей и ощущений? До какой степени это чувство было обязано очарованию прекрасного полдня, запаху увядающего леса, мыслям о скуке, которой она бежала? Лили никогда не испытывала ничего подобного, ей просто не с чем было сравнить свои ощущения. Она несколько раз была влюблена в состояния или карьеры, но только однажды — в мужчину. Это было много лет назад, когда она впервые стала выходить и была поражена романтической страстью к юному джентльмену по имени Герберт Мельсон, голубоглазому, с волнистыми волосами. Мистер Мельсон, не обладавший никакими другими оборотными капиталами, поспешил использовать их в захвате старшей из мисс Ван Осбург; с тех пор он окреп и охрип, и любимым его занятием стали рассказы о своих детях. Даже если бы Лили вспомнила эти юные чувства, то вряд ли могла бы сравнить их с теми, которые овладели ею сейчас, и сходным было лишь ощущение легкости, свободы, подобное тому, какое она испытывала в вихре вальса или в уединении в оранжерее — тогда, в период ее короткого романа юности. Вплоть до сего дня это ощущение не повторялось: легкость, свечение свободы, но теперь это было нечто большее, чем необъяснимая, инстинктивная пульсация крови. Самым странным и очаровательным в ее чувствах к Селдену было то, что она их понимала, она могла указать каждое звено в цепи, их связующей. Хотя его популярность была не из самых шумных, скорее только среди близких друзей, она всегда знала, что он совершенно безразличен к известности. Его предполагаемая эрудиция обычно рассматривалась как незначительное препятствие к легкому общению, но Лили, которая гордилась своим широким кругозором в области литературы и всегда возила томик Омара Хайяма в саквояже, привлекало именно это его свойство, ибо она чувствовала, что оно выделяло бы его в обществе прежних времен. Более того, одним из его талантов была способность нести голову над толпой; хорошо отточенные, смуглые черты его лица в краю, где преобладали черты расплывчатые, намекали на его принадлежность к некой более утонченной расе, несли отпечаток сконцентрированного в нем прошлого. Экспансивные люди находили его суховатым, а совсем молодые девушки — саркастичным, но это настроение дружественного равнодушия, совершенно безразличного к утверждению своего преимущества, и было качеством, пробудившим интерес Лили. Все в нем соответствовало ее прихотливому вкусу, даже легкая ирония, с которой он реагировал на то, что казалось ей самым святым. Но больше всего, пожалуй, ее восхищала в нем способность излучать чувство превосходства, свойственное самым богатым людям, которых она когда-либо знала.

Последствием бессознательного нежелания расставаться с этими мыслями стали произнесенные со смехом слова:

— Ради вас я сегодня отменила два свидания. А сколько отменили вы?

— Нисколько, — ответил Селден спокойно. — Единственная цель моего присутствия в Белломонте — это вы.

Она взглянула на него с погасшей улыбкой:

— Вы действительно приехали в Белломонт ради меня?

— Конечно, только ради вас.

Ее взгляд потемнел, когда она задумалась.

— Почему? — пробормотала она с интонацией, не допускающей и тени кокетства.

— Потому что вы — изумительное зрелище, я всегда хочу видеть, чем вы заняты.

— Как бы вы увидели, чем я занята, если бы вас здесь не было?

Селден улыбнулся:

— Я не льщу себя надеждой, что мое присутствие сбило вас с пути даже на волосок.

— Нелепость! Ведь если вас здесь нет, то определенно я не могу гулять с вами.

— Нет. Но прогулка со мной — это для вас всего лишь иной способ использовать материал. Вы — художник, а я — всего лишь мазок краски, пригодившейся вам сегодня. Это часть вашего дара — способность, импровизируя, создавать обдуманные эффекты.

Лили снова улыбнулась: его слова были слишком проницательны, чтобы не затронуть ее чувство юмора. Ведь и вправду она предполагала использовать его присутствие для создания определенного эффекта. Или по крайней мере это был тайный предлог, найденный ею, чтобы не пойти на свидание с мистером Грайсом. Ее иногда обвиняли в торопливости — даже Джуди Тренор убеждала ее не спешить. Ладно, в этом случае она спешить не будет. Она позволит своему поклоннику подольше томиться в нетерпении. Когда долг и склонность сходились вместе, Лили не собиралась разлучать их. Она отказалась от свидания, сославшись на головную боль, ужасную боль, которая утром помешала ей отправиться в церковь. И ее вид на ланче подтверждал это. Она выглядела истомленной, прелестная в своем страдании, с флакончиком нюхательной соли в руке. Мистер Грайс не был привычен к подобным проявлениям, он, скорее, беспокоился о том, насколько хрупко ее здоровье, имея в виду далеко идущие планы на будущее своих потомков. Но победило сочувствие, и он умолил ее не выходить сегодня: он всегда считал опасным воздействие открытого воздуха.

Лили приняла его сочувствие с вялой благодарностью, побуждая, поскольку сама она оказалась плохой компанией, присоединиться к тем, кто после ланча уже садился в автомобили, направляясь к Ван Осбургам в Пикскил. Мистер Грайс был растроган ее бескорыстием и, дабы избежать пугающего безделья пополудни, последовал совету, отбыв в скорби под пыльником и защитными очками. Когда авто исчезло с глаз, она улыбнулась сходству Грайса с озадаченным жуком. Селден наблюдал за ее маневрами с ленивым удовольствием. Она никак не ответила на его предложение провести остаток дня вместе, но, по мере того как ее планы раскрывались, он все больше понимал, что включен в них. Дом опустел, и, услышав ее шаги на дальней лестнице, он последовал за ней в бильярдную.

На Лили была шляпка и прогулочное платье, псы ластились к ее ногам.

— Я подумала все-таки, что свежий воздух может пойти мне на пользу, — объяснила она, и он согласился, что подобное лекарство стоит опробовать.

Экскурсия должна была занять их друзей часа на четыре, Лили и Селден располагали остатком дня, и чувство праздности и безопасности придали последний легкий штрих ее настроению. Так много времени для разговоров, и никакой определенной темы, — у нее есть возможность испытать редкостное наслаждение причудами ума.

Она чувствовала себя свободной от всяких задних мыслей, поэтому отреагировала на его обвинение негодующе.

— Я не понимаю, — сказала она, — почему вы всегда подозреваете меня в умысле?

— Мне показалось, что вы сами признавались в этом. Вы сказали мне на днях, что должны быть последовательной: если человек делает что-либо, лучше быть прилежным.

— Если вы признаете, что девушка, о которой некому подумать, обязана думать о себе сама, то я готова принять обвинение. Но вы, вероятно, полагаете, что я ужасный человек, никогда не уступающий импульсам.

— Ах, да ничуть, разве я не сказал вам, что ваш гений состоит в преобразовании импульсов в намерения?

— Мой гений? — отозвалась она эхом с внезапной ноткой усталости. — Есть ли более надежное испытание на гениальность, чем успех? А я определенно не преуспела.

Селден сдвинул шляпу со лба и косо взглянул на нее:

— Успех — что такое успех? Мне было бы интересно услышать ваше определение.

— Успех? — Она задумалась. — Взять от жизни все, что можно, я полагаю. Хотя это относительно, в конце концов. Разве вы так не думаете?

— Я так думаю? Господи упаси! — Он опустился на скамью с неожиданной энергией, опершись локтями на колени и глядя на тучные поля. — Мое понимание успеха, — сказал он, — это свобода личности.

— Свобода? Свобода от забот?

— От всего: от денег, нищеты, от удобств и тревог, всякой материальности. Жить в республике духа — вот что я называю успехом.

Она склонилась к нему в ответном порыве:

— Я знаю, я знаю… Как странно, но именно это я чувствую сегодня.

Он взглянул на нее с затаенной нежностью.

— Это чувство — редкость для вас? — спросил он.

Она зарделась под его взглядом:

— Вы полагаете, что я ужасно корыстна, так? Но, возможно, это потому, что у меня никогда не было выбора. Или, другими словами, никто не рассказывал мне о республике духа.

— Но никто и не может рассказать. Это страна, путь в которую каждый должен отыскать сам.

— Но я никогда бы не нашла дороги туда, если бы вы не были моим проводником.

— Ах, там стоят указатели, но надо уметь их читать.

— Ну да, я знала, знала! — воскликнула она, светясь воодушевлением. — Каждый раз, когда вижу вас, я читаю язык знаков — и вчера вечером за ужином мне открылась тропка в вашу республику.

Селден все еще смотрел на нее, но уже по-другому. До сих пор он находил в ее присутствии и в ее речах эстетическое развлечение, которое рефлексивный человек склонен искать в эпизодическом общении с хорошенькими женщинами. Его отношение к ней было отношением восхищенного наблюдателя, и ему было почти жаль обнаружить в ней эмоциональную слабость, которая могла бы помешать осуществлению ее целей. Но теперь малейший намек на слабость стал самым интересным ее свойством. Этим утром она предстала перед ним в легком беспорядке; ее лицо побледнело и изменилось, но то, что она чуть подурнела, придало ей трогательное очарование. «Именно так она выглядит, когда она одна!» — была его первая мысль; и вторая: как она изменилась, когда появился он. Это был опасный момент в их отношениях, ведь теперь ее симпатия к нему была очевидной и несомненной. Под каким бы углом он ни рассматривал их расцветающую близость, он не мог воспринять это сближение как часть ее жизненных планов; но оказаться непредвиденным элементом в карьере, столь точно рассчитанной, — такой поворот мог взволновать даже человека, отказавшегося от чувственных опытов.

— Что ж, — сказал он, — вы хотите увидеть больше, стать одной из нас?

Говоря так, он вытащил сигареты, а она потянула руку к портсигару:

— О, дайте мне одну, я не курила целую вечность.

— Что за неуместное воздержание? В Белломонте курят все.

— Да, но это неприлично для jeune fille à marier;[9] а в настоящий момент я — jeune fille à marier.

— Ах, тогда я боюсь, что вас не пустят в республику.

— Почему нет? Это — орден для безбрачных?

— Отнюдь нет, хотя обязан сказать вам, что там не так много женатых людей. Но вы выйдете замуж за очень богатого, а богатым трудно войти туда, как и в Царство Небесное.

— Это несправедливо! Насколько я понимаю, одно из условий гражданства состоит в том, чтобы не думать слишком много о деньгах, а единственный способ не думать о деньгах — иметь их много.

— Вы могли бы также сказать, мол, единственный способ не думать о воздухе состоит в том, чтобы располагать достаточным количеством его для дыхания. Что вполне верно в некотором смысле; но это ваши легкие думают о воздухе, если вы отвлеклись от мысли о нем. И также с вашими богачами: они, возможно, не думают о деньгах, но зато все время их вдыхают; уведите их в другой мир и наблюдайте, как они корчатся и задыхаются!

Лили сидела, рассеянно глядя на синие кольца дыма от сигареты.

— Мне кажется, — сказала она, помедлив, — что вы проводите слишком много времени в обществе, которое не одобряете.

Селден встретил выпад равнодушно:

— Да, но я попытался остаться земноводным: это возможно, пока легкие могут работать в другом мире. Настоящая алхимия состоит в возможности превратить позолоченные жабры во что-то еще; и это — тайное знание, которое утратило большинство ваших друзей.

Лили задумалась.

— А вам не кажется, — возразила она чуть погодя, — что люди, которые придираются к обществу, слишком склонны оценивать его как результат, а не как средство, точно люди, которые презирают золото и говорят, что единственное применение ему — прятать по сундукам и чахнуть над ним? Разве не более справедливо рассматривать и общество, и деньги как возможности, которые могут использоваться глупо или разумно, в соответствии со способностями пользователей?

— Это, конечно, имеет смысл. Но в случае общества — самое странное, что люди, расценивающие его как результат, принадлежат к нему, а не находятся вне его. То же самое, что случается с большинством сценических представлений: зрительный зал может тешить себя иллюзией, но актеры знают, что действительность находится по ту стороны рампы. Люди, которые воспринимают общество в качестве места, где можно избежать труда, используют его по назначению, но когда само общество потворствует им, тогда искажаются все представления о жизни.

Селден приподнялся на локте.

— Господи! — продолжил он. — Я ценю декоративную сторону жизни. Мне кажется, что ощущение великолепия оправдано уже тем, что дает результаты. Плохо же здесь то, что слишком много человеческой природы израсходовано в процессе их достижения. Если мы — лишь сырой материал космических миров, то лучше уж быть огнем, закаляющим клинок, чем рыбой, которая окрашивает плащ в пурпурный цвет. И общество, подобное нашему, расходует слишком хороший материал для производства никчемных заплаток пурпура! Посмотрите на мальчика вроде Неда Сильвертона — он действительно слишком хорош, чтобы его использовать для реставрации какого-либо социального убожества. Перед вами парень, только что намеревавшийся найти вселенную, и разве не горько знать, что он закончит ее поиски в гостиной миссис Фишер?

— Нед — милый мальчик, и я надеюсь, что он сохранит свои иллюзии достаточно долго, чтобы писать о них милые стишки; но вы думаете, что утратить их можно только в свете?

Селден в ответ пожал плечами:

— Почему мы все наши благородные идеи называем иллюзиями, а низкие — истинами? Разве уже это не достаточное основание для осуждения нашего общества, раз мы сами согласны с такой фразеологией? Я овладел этим жаргоном в возрасте Сильвертона и знаю, как наименования могут изменить цвет убеждений.

Она никогда не слышала, чтобы Селден говорил с такой убежденностью. Его обычные высказывания были скорее эклектичны, категоричности он предпочитал ненавязчивую смену ракурса, сравнение. Она была растрогана внезапной возможностью заглянуть в лабораторию, где формировались его верования.

— Ах, вы столь же лукавы, как всякие сектанты! — воскликнула она. — Почему вы называете свою республику республикой? Это закрытое акционерное общество, и вы создаете деспотичные законы, чтобы не пустить туда чужаков.

— Это не моя республика. Если бы она была моя, то я совершил бы coup d’état[10] и возвел бы вас на трон.

— В то же время на самом деле вы полагаете, что я туда и на выстрел не подойду? О, я понимаю, о чем вы. Вы презираете мои амбиции — вы думаете, что они недостойны меня!

Селден улыбнулся, но без тени иронии:

— Ну, это ли не гимн амбициям? Я думаю, что многие из них достойны большинства амбициозных людей.

Она повернула голову, посмотрев на него серьезно:

— Но не могло ли так случиться, что, если бы у меня были возможности этих людей, я могла бы воспользоваться ими лучше, чем они? На деньги можно купить все — покупательная способность не ограничена алмазами и автомобилями.

— Нисколько. Вы могли бы сгладить удовольствие от общения с ними, основав больницу.

— Но если вы думаете, что эти люди то, чем я должна действительно наслаждаться, вы также должны думать, что мои амбиции достаточно хороши и для меня.

Селден встретил эту апелляцию смехом:

— Ах, моя дорогая мисс Барт, я не божественное провидение, чтобы гарантировать вам наслаждение тем, что вы пытаетесь заполучить!

— Тогда лучшее, что вы можете мне сказать: после того как я завоюю все, что хочу, плоды победы, вероятно, мне разонравятся? — Она глубоко вздохнула. — Какое жалкое будущее вы мне предсказываете!

— Ну а вы сами не думаете, что такое возможно?

Постепенно на ее щеки возвращался румянец, но не румянец воодушевления, а краска, поднявшаяся из глубоких колодцев чувств, будто усилие духа вызвало его появление.

— Часто, очень часто, — сказала она, — но все выглядит гораздо мрачнее, когда это вы мне показываете!

Селден ничего не ответил на это восклицание, и некоторое время они сидели безмолвно, но что-то пульсировало между ними при полном спокойствии вокруг.

Внезапно Лили накинулась на него с горячностью.

— Зачем вы это делаете? — закричала она. — Почему все ценности, которые я выбрала, вы принижаете и заставляете меня их ненавидеть, если сами ничего не можете предложить взамен?

Ее слова пробудили Селдена от задумчивости. Он и сам не знал, зачем завел разговор так далеко. Ничего подобного он себе не представлял, воображая полдень, проведенный с мисс Барт. Но это был один из тех моментов, когда никто, казалось, не говорил намеренно, когда внутренний голос каждого взывал к другому из невыразимых глубин чувства.

— Нет, у меня нет ничего, чтобы дать вам взамен, — сказал он, повернувшись к ней. — Но если бы было, то я все отдал бы вам, вы и сами знаете.

Она встретила эту резкую отповедь еще более неожиданно, чем он произнес эти слова, — закрыв лицо руками, но он успел заметить, что она всхлипнула.

Всего на мгновение, поскольку, когда он наклонился к ней и отвел ее руки, жестом скорее серьезным, чем страстным, он увидел лицо умиротворенное, а не искаженное эмоциями и сказал себе, довольно жестоко, что даже плач ее был притворством.

Мысль эта придала степенности его тону, когда он спросил, разрываясь между жалостью и иронией:

— Разве это не естественно, что я пытаюсь принизить все то, чего не могу вам предложить?

Ее лицо просветлело, и она отдернула руки, но не кокетливо, а словно отказываясь от чего-то, на что не имела права.

— Но вы принизили меня, разве не так, — ответила она нежно, — будучи убеждены в том, что это единственное, что меня заботит?

Селден чуть не взорвался, но это был последний всплеск эгоизма. Он ответил почти сразу, ответил просто:

— Но вас же это заботит? И никакие мои желания ничего не могут изменить.

Он настолько не осознавал, как далеко зашел, что даже почувствовал отчетливое разочарование, когда она обратила к нему лицо, искрящееся насмешкой.

— Ага! — воскликнула она. — Несмотря на все ваши красивые слова, вы на самом деле такой же большой трус, как и я, потому что вы бы их не сказали, если бы не были уверены в моем ответе.

И в потрясении от этой остроумной отповеди колеблющиеся намерения Селдена кристаллизовались.

— Я не был уверен, что вы так ответите, — сказал он тихо, — и, справедливости ради, полагаю, что вы тоже.

Теперь настала ее очередь посмотреть на него с удивлением, и через мгновение она выпалила:

— Вы хотите жениться на мне?

Он расхохотался:

— Нет, не хочу, но, возможно, должен, если вы хотите этого.

— Вот именно, вы так уверены во мне, что можете развлекать себя экспериментами.

Она отдернула руку, которой он опять овладел, и печально посмотрела на него.

— Я не ставлю эксперименты, — ответил он. — А если и ставлю, то не над вами, а над собой. Я не знаю, к каким последствиям они меня приведут, но, если женитьба на вас — одно из них, я готов рискнуть.

Она слабо улыбнулась:

— Определенно это был бы огромный риск, и я никогда не скрывала от вас, насколько он огромен.

— А, так вот кто здесь трус! — воскликнул он.

Она встала рядом с ним, а он не отрывал от нее глаз. Нежное одиночество уходящего дня захватило обоих, казалось, они парят в прозрачном воздухе, а изысканность этой минуты наполняла их вены и притягивала друг к другу, как опавшие листья тянет к земле.

— Это вы трус, — повторила она, касаясь его руки.

Она на секунду прижалась к нему, как будто ей отказали уставшие крылья, он почувствовал, как ее сердце затрепетало, готовясь к новому полету, не боясь дальних расстояний. Потом она отпрянула с улыбкой, предупреждавшей об опасности.

— В поношенной одежде я буду выглядеть ужасно, но я сама умею подшивать себе шляпки, — объявила она.

Они постояли молча, улыбаясь друг другу, словно безрассудные дети, поднявшиеся на запретную высоту, откуда они увидели новый мир. Старый мир у их ног уже скрывался в полумраке, полная луна только всходила над долиной в темно-синем воздухе.

Внезапно они услышали отдаленный звук, будто гул гигантского насекомого, несущегося по шоссе. Нечто черное надвигалось на них, вращаясь во мраке.

Лили вышла из прострации, ее улыбка погасла, и она двинулась к аллее.

— Я понятия не имела, что так поздно! Мы не успеем вернуться до темноты, — сказала она почти нетерпеливо.

Селден посмотрел на нее с удивлением, ему понадобилось время, чтобы собраться и посмотреть на нее обычным взглядом, потом он сказал с нескрываемой сухостью:

— Это не наши, машина шла в другую сторону.

— Я знаю… знаю… — Она помедлила, и он увидел даже в сумерках, что она покраснела. — Но я сказала им, что плохо себя чувствую, что я не могу выйти. Давайте спускаться, — пробормотала она.

Селден все еще не сводил с нее глаз, потом вытащил портсигар из кармана и медленно зажег сигарету. Казалось, сейчас ему было необходимо показать, каким-нибудь привычным жестом, что он снова обрел чувство реальности, у него появилось почти ребяческое желание позволить своей спутнице заметить, что их полет закончен и он уже приземлился и крепко стал на ноги.

Она ждала, пока искра мерцала в согнутой ладони, потом он протянул сигареты ей.

Она взяла сигарету из его дрожащей руки и, сжав ее губами, наклонилась, чтобы прикурить от его сигареты. В сумраке слабый красный огонек осветил нижнюю часть ее лица, и он увидел, что она улыбается, дрожа.

— Вы сказали это серьезно? — спросила она с нервозной веселостью, которую, возможно, выхватила второпях из запаса интонаций, не имея времени, чтобы выбрать верный тон.

Селден контролировал свой голос лучше.

— Почему бы нет? — отозвался он. — Видите ли, в данном случае я ничем не рискую. — И поскольку она продолжала стоять перед ним, немного побледнев от этого ответа, добавил быстро: — Давайте спускаться.

О том, насколько глубока дружба миссис Тренор, красноречиво свидетельствовал ее тон: когда она распекала мисс Барт, в голосе звучали такие же нотки личного горя, как и прежде, когда она стенала, что прием непременно сорвется.

— Лили, все, что я могу сказать, — твое поведение для меня непостижимо!

Миссис Тренор со вздохом откинулась на спинку кресла, вся в утреннем буйстве кружев и муслина, равнодушно отвернувшись от алчущей внимания груды бумаг на столе. Она казалась себе врачом, который опустил руки, столкнувшись с открытым нежеланием пациента излечиться.

— Разве не ты сама сказала мне, что твои намерения серьезны? Нет, я просто уверена, что ты все тщательно планировала с самого начала! С чего бы тогда тебе просить меня освободить тебя от бриджа и устранить Керри и Кейт Корби? Я и не предполагала, что ты затеяла все это, только чтобы позабавиться с ним, никому бы из нас не пришло в голову, что у тебя может быть на уме что-то иное, кроме замужества. И все прекрасно играли свои роли, я уверена! Все хотели помочь этому. Даже Берта унялась — честное слово, — до тех пор пока не приехал Лоуренс и ты не умыкнула его у нее из-под носа. После такого она имела полное право на месть — зачем, скажи на милость, ты задирала ее? Вы же сто лет знакомы с Лоуренсом, зачем вести себя так, словно ты его только что для себя открыла? Если у тебя есть что-то против Берты, то глупо показывать это сейчас, отплатила бы ей сразу после свадьбы! Я говорила тебе, что Берта опасна. Она была в ужасном настроении, едва сюда явилась, но приезд Лоуренса вернул ее в доброе расположение… Если бы ты только дала ей возможность считать, что он приехал ради нее, она никогда не сыграла бы с тобой эту злую шутку. Ох, Лили, не стоит поступать так опрометчиво.

Мисс Барт приняла эту проповедь совершенно бесстрастно. Да и на что ей обижаться? Ведь собственное благоразумие упрекало ее голосом миссис Тренор. Но и благоразумие не помешало Лили придумать спасительную отговорку:

— Может же у меня быть выходной. Я подумала, что Грайс собирается пробыть здесь всю неделю, а мистер Селден уезжает сегодня утром.

Миссис Тренор бессильно всплеснула руками:

— Он действительно собирался — и в этом-то вся беда. Теперь очевидно, что он бежал от тебя, потому что Берта сделала свое черное дело и насквозь пропитала ему душу ядом.

Лили ответила с легким смешком:

— О, если он бежит, то я его настигну!

Подруга жестом предостерегла ее:

— Что бы ты ни задумала, не делай ничего!

Предупреждение позабавило мисс Барт. Она улыбнулась:

— Я не собираюсь буквально бросаться в погоню ближайшим поездом. Есть и другие способы… — Она не стала уточнять, какие именно.

Миссис Тренор намеренно исправила время глагола:

— Не есть, а были другие способы — множество! Я не предполагала, что тебе нужно подсказывать. Не обманывай себя, он напуган до смерти. Побежал прямиком домой, к мамочке — уж она-то не даст его в обиду.

— О да, до самой смерти, — согласилась Лили, и на щеках у нее заиграли ямочки.

— И как ты можешь смеяться! — с укором сказала миссис Тренор.

Это заставило Лили трезво взглянуть на положение вещей, и она спросила:

— Что именно сказала ему Берта?

— Ох, и не спрашивай — нечто ужасное! Кажется, она обо всем пронюхала. Ну, ты понимаешь, о чем я, ничего особенного на самом деле. Но могу предположить, что она упомянула князя Валериано и лорда Хьюберта и расписала в красках, как ты брала деньги взаймы у старого Неда Ван Олстина, — это, кстати, правда?

— Он двоюродный брат моего отца, — отозвалась мисс Барт.

— О, разумеется, об этом она умолчала. Кажется, Нед сказал Керри Фишер, а та, конечно, проболталась Берте. Они все одного поля ягоды, годами держат язык за зубами, и ты думаешь, что тебе ничего не угрожает, но стоит только появиться подходящей возможности, и они все припомнят.

Лили побледнела, в голосе появилась резкая нотка.

— Я проиграла эти деньги за бриджем у Ван Осбургов. И конечно же, я их вернула.

— Ах, этого они не помнят, к тому же именно мысль о карточном долге так напугала Перси. Ох, Берта знала, с кем имеет дело и что именно надо ему сказать.

Все эти увещевания, продолжившиеся в том же духе еще около часа, мисс Барт выслушала с восхитительным самообладанием. Ее от природы добрый нрав годами дисциплинировался необходимостью подлаживаться, поскольку Лили почти всегда приходилось идти к цели чужими окольными путями. Она от природы была склонна принимать неприятности по мере их поступления, посему без сожаления выслушала беспристрастный отчет о том, во что ее глупость, скорее всего, выльется, тем более что сама она продолжала упорно размышлять про оборотную сторону случившегося. Но в свете уверений миссис Тренор просчет выглядел пугающе, и Лили осознала, что постепенно начинает видеть ситуацию глазами своей подруги. Слова миссис Тренор усиливались собственными тревогами ее собеседницы, хотя миссис Тренор об этом едва ли догадывалась. Богатство формирует весьма смутное представление о том, что такое бедность на самом деле, если только человек не наделен живым воображением. Джуди казалось ужасным то, что бедняжка Лили должна перестать мечтать о настоящих кружевах для нижних юбок, о собственном автомобиле и о яхте по первому требованию, но ежедневные метания из-за неоплаченных счетов, каждодневные угрызения из-за превышения расходов были столь же далеки от ее разумения, как семейные неурядицы ее поломойки. И то, что миссис Тренор не осознавала настоящего положения вещей, еще сильнее раздражало Лили. Пока подруга корила ее за упущенную возможность затмить своих соперниц, в воображении она снова боролась с подступающей волной безденежья, которого ей почти удалось избежать. Что за безумный ветер вновь унес ее в это мрачное море?

И если нужен был последний мазок в картине ее полного самоуничижения, им стало то, как прежняя жизнь опять приняла Лили в свою колею. Еще вчера ее фантазия свободно парила над выбором занятий. Теперь она опустилась до уровня все той же обыденности, в которой мгновения призрачной роскоши и свободы сменились долгими часами неволи.

Ее рука виновато легла поверх руки подруги.

— Дорогая Джуди, мне жаль, что я такая зануда, вы ведь так добры ко мне. Наверное, у вас найдется несколько неотвеченных писем, позвольте мне хоть чем-то быть вам полезной.

Она решительно села за стол, и миссис Тренор приняла это возвращение Лили к утренним обязанностям со вздохом, который означал, что собеседница сама подтвердила свою непригодность для чего-то более возвышенного.

За ланчем круг гостей сильно поредел. Все мужчины, кроме Степни и Дорсета, вернулись в город (для Лили последней каплей стало то, что Селден и Грайс уехали одним и тем же поездом), леди Крессида в сопровождении четы Уизерэлл на машине отправилась завтракать в отдаленный деревенский дом. Обычно в такие малоинтересные дни миссис Дорсет появлялась из своей комнаты лишь пополудни, но ради нынешнего случая она выплыла в разгар ланча, заспанная, с ввалившимися глазами, в которых под напускным безразличием пряталась злость. Приподняв брови, она окинула взглядом стол:

— Как мало нас осталось! Я просто наслаждаюсь покоем, а вы, Лили? Вот бы так всегда было — без мужчин гораздо лучше. О, Джордж, о присутствующих мужьях не говорят, так что это не о тебе. Но я думала, что мистер Грайс пробудет до конца недели, разве он не собирался, Джуди? — допытывалась она. — Такой милый мальчик, не понимаю, что заставило его уехать? Он довольно застенчив, и боюсь, мы могли его вспугнуть, ведь он получил такое старомодное воспитание. А знаете, Лили, он сказал, что никогда в жизни не видел, чтобы девушка играла в карты, пока не увидел вас тогда, помните? Он живет на проценты со своего дохода, и у него всегда остается немало для инвестиций.

Миссис Фишер проворно повернулась к ней:

— Я твердо верю, что кто-то просто обязан просветить этого молодого человека. Я в ужасе от того, что он уклоняется от исполнения своего гражданского долга. Каждый обеспеченный человек непременно должен изучать закон своей страны.

Миссис Дорсет исподтишка взглянула на нее:

— Думаю, что он уже изучал. Законы о разводе. Он рассказывал, что обещал епископу подписать что-то вроде петиции о запрете разводов.

Миссис Фишер побагровела под слоем пудры, а Степни лукаво взглянул на мисс Барт:

— Я полагаю, он подумывает о женитьбе и хочет подлатать старую посудину, прежде чем отправится в плаванье.

Его невеста казалась уязвленной этой метафорой, и Джордж Дорсет откликнулся с сардоническим рыком:

— Бедняга! О команде бы ему волноваться, а не о корабле.

— Или о безбилетных пассажирах, — весело сказала мисс Корби. — Решись я на путешествие с ним, я б уж попыталась провезти зайца в трюме.

Мисс Ван Осбург, смутно негодуя, мучительно подбирала слова.

— Я в самом деле не понимаю, почему вы над ним насмехаетесь. Я считаю, что он очень милый! — воскликнула она возмущенно. — Во всяком случае, у девушки, на которой он женится, всего будет вдоволь, чтобы чувствовать себя комфортно.

Эта реплика была встречена взрывом хохота удвоенной силы, вид у мисс Ван Осбург был сконфуженный, но она бы наверняка утешилась, если бы только знала, какой глубокий отклик нашли ее слова в душе одной из слушательниц.

«Комфортно»! Во всем английском языке не было сейчас для Лили более содержательного слова, чем это. Она не могла даже улыбнуться оттого, что богатая наследница считает огромное состояние только спасением от нужды: она думала лишь о том, чем могло для нее обернуться это спасение. Ей были не страшны комариные укусы миссис Дорсет — собственная ирония ранит куда сильнее, ничто не могло казнить ее горше, чем она сама себя казнила, ибо никто, даже Джуди Тренор, не мог оценить истинной глубины совершенного ею безумия.

Лишь выходя из-за стола, она очнулась от этих бесплодных раздумий, услышав просительный шепот хозяйки дома:

— Лили, дорогая, если ты не очень занята сейчас, можно, я скажу Керри Фишер, что ты собираешься съездить на станцию и заодно привезешь Гаса? Он возвращается в четыре, и Керри вознамерилась его встречать, но я случайно узнала, что она его практически высосала за время своего пребывания у нас. Судя по ее настойчивому желанию подхватить Гаса, у нее снова куча неоплаченных счетов. Мне уже кажется, — заключила миссис Тренор с чувством, — что большую часть алиментов она получает от чужих мужей!

По пути на станцию мисс Барт не спеша обдумала слова подруги и примерила их на себя. Почему она должна страдать за то, что однажды попросила взаймы у своего пожилого кузена, буквально на несколько часов, а женщины, подобные Керри Фишер, живут припеваючи за счет доброты своих друзей и терпимости их жен, и никто их за это не осуждает? Получается, что дозволено женщинам, побывавшим замужем, то не дозволено незамужним девушкам. Конечно, это скандал, если замужней женщине приходится занимать деньги, и Лили знала не понаслышке, какие последствия это может повлечь, и все-таки это malum prohibitum[11] — преступление, которое общество осуждает, но которому потворствует, и, хотя за него могут покарать из чувства личной мести, оно никогда не бывает поводом к всеобщей обструкции. Короче говоря, для мисс Барт такие возможности были недоступны. Она могла, конечно в крайнем случае, брать взаймы у своих подруг — сотню-другую, то там, то здесь, но подруги охотнее делали одолжения платьями или безделушками и смотрели чуточку косо, стоило ей намекнуть, что она предпочла бы чек. Женщины не слишком-то щедрые кредиторы, а те, с кем свел ее жребий, были в том же положении, что и она, или так давно избавились от него, что чужие тяготы и нужды были им непонятны. В результате этих нелегких раздумий она решила присоединиться к своей тетке в Ричфилде. Оставаться в Белломонте, не играя в бридж или не делая других трат, Лили не могла. Не могла она и продолжить свою традиционную осеннюю серию визитов, они лишь усугубили бы ее трудности. Теперь ей просто необходимо себя ограничивать, а единственный способ сэкономить — вести жизнь скромную и неподвижную. Завтра же утром она отправится в Ричфилд.

Гас, как ей показалось, удивился и даже испытал некоторое облегчение, увидев ее на станции. Лили отдала ему поводья, и он плюхнулся рядом в маленьком экипаже. Потеснив ее так, что ей осталась всего треть сиденья, он весело сказал:

— Приветствую! Какая редкая честь для меня! Наверное, вы, против обыкновения, никак не могли придумать, чем бы заняться?

Был теплый вечер, в таком близком соседстве этот человек показался Лили особенно грузным и краснолицым. Он повернулся, и ей стало неприятно оттого, что широкая щека и толстая шея его были грязны от пота и поездной пыли, но взгляд его маленьких мутноватых глаз сказал ей, что соседство с такой свежей и тонкой девушкой для него живительно, как глоток прохладного напитка. Это ощущение помогло ей справиться с собой и весело ответить:

— Просто мне редко выпадает шанс. Слишком многие леди оспаривают у меня эту привилегию.

— Привилегию доставить меня домой? Что ж, в таком случае я рад, что вы ее выиграли. Правда, я знаю настоящую причину — вас послала моя жена. Разве не так?

Он проявил несвойственную таким скучным мужьям проницательность, и Лили, не удержавшись, захохотала вслед за ним, когда он ее разоблачил.

— Видите ли, Джуди полагает, что я для вас самая безопасная спутница, и в этом она права, — подхватила она.

— Ах, да неужели она так считает? Если так, то это оттого, что вы не станете тратить время попусту на старую развалину вроде меня. Нам, женатым мужчинам, следует смириться со своей участью: все призы достаются умникам, чьи руки ничем не связаны. Позвольте, я закурю сигару? День выдался отвратительный.

Он въехал на тенистую сельскую улицу и отдал ей поводья, чтобы прикурить сигару. Огонек спички в руке осветил его одутловатое лицо, оно приобрело более глубокий малиновый цвет, и Лили невольно отвела взгляд в приступе минутного отвращения. А ведь некоторым женщинам он кажется красивым! Отдавая ему поводья, она спросила участливо:

— Наверное, пришлось вам потрудиться сегодня, утомились?

— По правде говоря, да — порядком! — Тренор, которого ни жена, ни друзья почти никогда не слушали, наслаждался столь нечастым в его жизни задушевным разговором. — Знали бы вы, сколько приходится пыхтеть, чтобы поддерживать все это. — Он махнул хлыстом в направлении белломонтских угодий, простершихся перед ними роскошными холмами. — Джуди понятия не имеет о том, сколько тратит… впрочем, — прервал он себя, — на наш век хватит, но мужчина обязан смотреть в оба и не упускать ни одной полезной наводки. Мои отец и мать тряслись над своим состоянием, будто курица над яйцом, и, к счастью для меня, запасли немало, но с нашим теперешним размахом я не представляю, что бы со мной было, не пускайся я в биржевые игры. Все женщины думают, то есть Джуди думает, что тут только и дел — раз в неделю ездить в город и стричь купоны, но на самом деле я чертовски тяжко тружусь, чтобы механизм крутился без перебоев. Хотя нынче грех жаловаться, — он перевел дух и продолжил чуть погодя, — потому что я сделал удачное вложение, благодаря другу Джека Сепни — Роуздейлу. Кстати, мисс Лили, я буду вам по гроб жизни благодарен, если бы вы как-нибудь уговорили Джуди быть полюбезнее с этим типом. В один прекрасный день он так разбогатеет, что скупит нас всех с потрохами, а если она сейчас пригласит его на ужин, я смогу через него получить что угодно. Он до смерти хочет познакомиться с людьми, которые и знать его не желают, а парень в таком положении готов на все ради женщины, которая введет его в свет.

Лили поколебалась мгновение. Поначалу разговор тек в интересном русле, вдохновляя ее на новые идеи, но потом плавное течение ее мыслей было грубо нарушено упоминанием имени мистера Роуздейла. Она мягко возразила:

— Но, вы ведь знаете, Джек уже пытался — и не смог этого сделать.

— Ох, чтоб его! Да это все потому, что и сам Роуздейл жирный, лоснящийся и манеры у него скользкие! Ну, я только могу сказать, что тот, у кого хватит ума сейчас оказать ему эту любезность, внакладе не останется. Пройдет несколько лет, и он станет тем, кем станет, хотим мы этого или нет, но тогда он не будет раздавать полумиллионные наводки ради приглашения на ужин.

Лили мысленно перенеслась от назойливой личности мистера Роуздейла к тому, что сказал Тренор вначале. Эти прозаические словечки с Уолл-стрит: «наводки», «сделки» — не сможет ли и она найти в них спасение от своих ужасных затруднений? Она часто слышала о женщинах, зарабатывающих таким образом посредством своих друзей, но об истинном значении биржевых махинаций имела не больше представления, чем любая другая обычная женщина, и неясность, казалось, делала их менее грубыми. Конечно, она не могла ни при каких обстоятельствах представить, что станет выведывать «наводку» у мистера Роуздейла, но рядом с ней сидел мужчина, обладающий этой драгоценной возможностью, который, будучи мужем ее лучшей подруги, испытывал к ней почти братскую привязанность.

В глубине души Лили знала, что, как бы ей ни хотелось верить в лучшее, отнюдь не братский инстинкт будет руководить Гасом Тренором, если она обратится к нему за помощью. Однако это было подходящее объяснение ситуации, помогающее задрапировать всю ее неприглядность, а Лили всегда очень скрупулезно относилась к тому, как она выглядит со стороны. Ее щепетильность не позволяла ей переступать некий нравственный порог, и стоило ей углубиться в анализ собственного мнения по этому поводу, двери захлопывались и ничто не могло их отворить.

Когда они подъехали к воротам поместья Белломонт, она с улыбкой повернулась к Гасу:

— Вечер такой чудесный, не могли бы вы покатать меня еще? Я была несколько не в духе весь день, а теперь просто отдыхаю вдали от всех, рядом с тем, кто простит мне, если я буду чуточку скучной.

У нее был такой очаровательно-жалобный вид, когда она высказывала свою просьбу, искренне надеясь на его доверие и понимание, и Тренор втайне пожалел о том, что его жена не видит, как другие женщины относятся к нему — и не только потрепанные кошелки, вроде миссис Фишер, но даже девушка, ради одного такого взгляда которой большинство мужчин отдали бы многое.

— Не в духе? С чего бы это, бога ради, вам быть не в духе? Неужели последние платья от Дусе[12] не оправдали надежд? Или Джуди обобрала вас до нитки за бриджем вчера вечером?

Лили тряхнула головой и вздохнула:

— Мне пришлось отказаться и от платьев Дусе, и от бриджа — я их не могу себе позволить. Честно говоря, я вообще ничего не могу себе позволить из того, что могут мои друзья, и боюсь, что Джуди считает меня скучной, потому что я больше не играю в карты и потому что я не так изысканно одета, как другие женщины. Да и вам я скоро наскучу, если буду рассказывать о своих треволнениях. Я упомянула о них, только чтобы вы оказали мне милость — величайшую из милостей.

Она снова заглянула ему в глаза и внутренне улыбнулась, прочтя в них дурное предчувствие.

— О, конечно, если только я в состоянии… — Он запнулся, и она догадалась, что его удовольствие испорчено воспоминанием о методах миссис Фишер.

— Величайшую милость, — кротко повторила она. — Дело в том, что Джуди сердится на меня, и мне хочется, чтобы вы помогли нас помирить.

— Сердится на вас? Да ну, что за чепуха! — Он с облегчением рассмеялся. — С чего бы это? Вы же знаете, как она к вам привязана.

— Она моя ближайшая подруга, потому-то мне и не хочется ее сердить. Но, я полагаю, вам известно, чего она от меня хочет. Она, бедняжка, принимает сердечное участие в устройстве моего брака — брака с большим состоянием.

Она умолкла, слегка сконфузившись, и Тренор внезапно повернулся к ней и посмотрел на нее проницательным взглядом:

— С большим состоянием, значит. Только, ради бога, не говорите, что это Грайс! Да неужто? Нет-нет, разумеется, все останется между нами, поверьте, я буду нем, но — Грайс! Господи боже мой, Грайс! Неужели Джуди действительно думала, будто вы докатились до того, что выйдете за этого напыщенного болванчика? Вы ведь не собирались, а? И дали ему от ворот поворот, потому-то он и удрал сегодня первым же утренним поездом. — Он откинулся на спинку и еще вольготнее развалился на сиденье, словно раздувшись от радостного сознания собственной сообразительности. — Почему, скажите на милость, Джуди решила, что вы на такое пойдете? Я мог бы ей сказать, что вы никогда не свяжетесь с этаким молокососом!

Лили испустила еще более глубокий вздох.

— Я временами думаю, — прошептала она, — что мужчины понимают женские мотивы куда лучше, чем другие женщины.

— Некоторые мужчины — определенно, я уверен. Я мог бы сказать Джуди, — повторил он, ликуя от сознания превосходства над своей женой.

— Я знала, что вы поймете, потому-то и хотела поговорить с вами об этом, — поддакнула мисс Барт. — Я не могу выйти замуж вот так, это невозможно. Но и продолжать жить так, как живут женщины моего круга, я тоже не могу. Я нахожусь почти в полной зависимости от своей тети — нет, она очень добра ко мне, но регулярного содержания не выдает, а недавно я много денег проиграла в карты и никак не решусь ей сказать. Разумеется, карточные долги я выплатила, но теперь у меня едва ли осталось что-то для остальных нужд, и продолжение прежнего образа жизни ввергнет меня в немыслимые трудности. У меня есть крошечный собственный доход, но боюсь, деньги инвестированы неудачно, поскольку с каждым годом доход все уменьшается, а я настолько далека от денежных дел, что даже не знаю, хороший ли советчик агент моей тетушки. — Она помолчала с минуту и прибавила более мягко: — Я вовсе не хотела утомлять вас всем этим, просто мне нужна ваша помощь, дабы убедить Джуди, что сейчас я не могу жить так, как следует жить в вашем кругу. Завтра я собираюсь уехать к тетушке в Ричфилд, там и останусь до конца осени, уволю горничную и научусь самостоятельно чинить одежду.

При виде этой очаровательно-горестной картины, впечатление от которой усиливали легкие мазки, которыми она была написана, мистер Тренор участливо заворчал. Если бы еще сутки назад его супруга завела с ним разговор о будущем мисс Барт, он сказал бы, что девушке с такими дорогостоящими запросами и без денег лучше бы выйти замуж за первого попавшегося богача, но теперь, сидя рядом с этой самой девушкой, ищущей у него поддержки и участия, заставившей его почувствовать, что он понимает ее лучше, чем ближайшие подруги, и порукой тому была ее восхитительная близость, он был готов поклясться, что подобное замужество — просто надругательство и что, как человек чести, он просто обязан сделать все возможное, дабы ее бескорыстие не обернулось для нее тяжкими последствиями. Этот порыв подогревался вдобавок мыслью о том, что, выйди она замуж за Грайса, ее окружали бы лесть и одобрение, тогда как отказ принести себя в жертву выгоде сулит ей лишь одинокое противостояние нужде. Черт возьми, если он мог найти способ выручать в такой же ситуации записную попрошайку Керри Фишер, которая была для него не более чем приятной привычкой — вроде сигареты или коктейля, он, конечно же, постарается сделать все возможное для девушки, пробудившей в нем самые возвышенные чувства, излившей ему свои беды с доверчивостью ребенка.

Тренор и мисс Барт возвратились после заката, и по пути в поместье он попытался на удачных примерах убедить ее, что, если она ему доверится, он сможет обеспечить ей кругленькую сумму без существенного риска для ее небольшого состояния. Она была слишком далека от тонкостей биржевых манипуляций, чтобы понять его технические разъяснения или даже осознать, что некоторые пункты этих разъяснений весьма расплывчаты; туманность, окутывавшая денежные махинации, была завесой для ее замешательства, и, несмотря на всеобъемлющий сумрак, надежды влекли ее, словно фонари в тумане. Она поняла только то, что ее скромное вложение может, как по волшебству, умножиться без всякого риска для нее. Уверенность, что это чудо не за горами, что промежуток между неизвестностью и результатом будет совсем недолгим, избавила ее от длительных сомнений.

Словно камень упал у нее с души, она как будто избавилась от тяжкой работы. Ее сиюминутные тревоги рассеялись как по волшебству, и до чего же легко было сознавать, что никогда снова она не окажется в подобном положении. И поскольку необходимость экономить и во всем себе отказывать отступила, она почувствовала, что готова принять любые требования, которые жизнь может ей предъявить. Поэтому, когда Тренор прямо теперь, по дороге домой, придвинулся ближе и взял ее руку в свою, она лишь вздрогнула от минутного приступа отвращения. Это просто часть игры, он должен быть уверен, что ее обращение к нему было мгновенным порывом, спровоцированным приязненным отношением, которое он у нее вызывал. Возвратившаяся способность управлять мужчинами не только утешила ее уязвленное самолюбие, но и помогла ей избавиться от мысли о притязаниях, на которые намекало его поведение. При всей его показной солидности, он был грубый, тупой мужлан, простой статист в дорогостоящей постановке, устроенной на его же деньги, — конечно же, умной девушке нетрудно будет вертеть им и, пользуясь его тщеславием, заставить его чувствовать себя обязанным ей.

Первый чек на тысячу долларов, который Лили получила вместе с неразборчивыми каракулями от Гаса Тренора, укрепил ее уверенность в себе ровно настолько, насколько покрыл ее долги.

Результаты сделки говорили сами за себя: теперь Лили понимала, насколько абсурдно было бы позволить примитивным сомнениям лишить ее этого простого средства для утоления кредиторских аппетитов. Лили чувствовала себя воплощением добродетели, распределяя суммы между лавочниками, которым задолжала. И тот факт, что она тут же сделала массу новых покупок, ничуть не умалял ее бескорыстной добродетели. Сколько женщин на ее месте накупили бы обновок, даже не подумав оплатить прежние заказы!

Оказалось, что поддерживать хорошее настроение Гаса Тренора для Лили совсем несложное дело. Слушать его рассказы, принимать от него знаки доверия, смеяться его шуткам — вот и все, что, как ей казалось в тот момент, от нее требовалось, а удовлетворение, с которым хозяйка дома относилась к обоюдным знакам внимания, не предполагало ни малейшей двусмысленности в этих отношениях. Очевидно, миссис Тренор решила, что усиленным сближением с ее мужем Лили просто выражала признательность ей самой за доброту.

— До чего я рада, что вы так крепко подружились с Гасом, — сказала она одобрительно, — ты просто очаровательно относишься к нему, выдерживая все его набившие оскомину истории. Уж я-то знаю — мне довелось немало их выслушать во времена нашей помолвки, не сомневаюсь, что они до сих пор все те же. К тому же теперь мне не придется постоянно приглашать Керри Фишер, чтобы Гас оставался в добром расположении духа. Она отчаянная хищница, должна тебе сказать, и совершенно безнравственна. Заставляет Гаса играть для нее на бирже и никогда не платит, если сделка проваливается.

Мисс Барт вздрогнула при этих словах, но без смущения — ведь это ее не касалось. Ее положение совсем иное. Даже речи не было о том, чтобы ей оплачивать убытки, потому что Тренор убедил ее, что никаких убытков просто и быть не может. Послав ей чек, он объяснил, что заработал пять тысяч благодаря «наводке» Роуздейла и снова вложил четыре в ту же спекуляцию, поскольку ожидалось новое «резкое повышение». Таким образом, она поняла, что теперь он спекулировал уже ее собственными деньгами, соответственно, она должна ему лишь благодарность, которой заслуживает подобная пустячная услуга. Лили смутно предполагала, что, дабы раздобыть первоначальную сумму, он взял ссуду под залог ее ценных бумаг, но дальше этого ее любопытство не простиралось. В данный момент оно было сконцентрировано на вероятной дате нового «резкого повышения».

Весть об этом событии пришла несколько недель спустя — как раз к свадьбе Джека Степни и мисс Ван Осбург. Как двоюродная сестра жениха, мисс Барт была приглашена стать подружкой невесты, но отказалась от предложенной чести, оправдываясь тем, что она гораздо выше ростом, чем все остальные приглашенные девицы, и ее присутствие нарушило бы групповую симметрию. На самом деле она слишком уж многих невест сопроводила к алтарю, и следующее ее появление там было приемлемо только в качестве главного действующего лица. Лили было известно, сколько шуток отпускается в адрес девушек, которые чересчур долго пребывают на публике, и решила избежать этих девичьих обязанностей, чтобы никто не счел ее старше, чем она есть на самом деле.

Венчание мисс Ван Осбург состоялось в сельской церкви неподалеку от фамильного поместья на Гудзоне. Так сказать, «скромная сельская свадьба», на которую званых гостей доставляют специальными поездами, а толпы незваных разгоняют при помощи полиции. Пока происходило это лесное действо, в самой церкви, украшенной с шиком и увитой гирляндами орхидей, представители прессы с блокнотами наготове пробивали себе путь в лабиринте присутствующих, а агент синематографического синдиката устанавливал у входа свой аппарат. Лили часто представляла себя главной героиней подобного действа и теперь, будучи в очередной раз обыкновенной зрительницей, а не мистической фигурой в фате, на которой сосредоточилось всеобщее внимание, укрепилась в решимости через год покончить с таким положением вещей. Ее не ослепил тот факт, что каждодневные заботы отступили, она знала, что они могут вернуться, просто у нее прибавилось жизненной энергии еще раз подняться над сомнениями и снова поверить в свою красоту, в свою силу и способность привлечь блестящую судьбу. Ведь не может быть, чтобы она, наделенная такими способностями и мастерством, погибла из-за бесконечных неудач. Все промахи казались ей легко поправимыми в свете ее возрожденной уверенности в себе.

И, словно в подтверждение этих мыслей, она узрела строгий профиль и аккуратно подстриженную бородку Перси Грайса, сидевшего на соседней скамье. Он и сам был точно невеста на выданье, а пышная белая гардения в петлице показалась Лили добрым знаком. В конце концов, в таком антураже вид у него был совсем не глупый: доброжелательный критик мог бы сказать, что Перси несколько грузноват, но ему больше всего шла рассеянная пассивность, не дававшая проявиться несуразностям излишнего возбуждения. Она предположила, что традиционные свадебные образы пошли на пользу его сентиментальным ассоциациям, и представила себе, как в укромном уголке зимнего сада Ван Осбургов искусно играет на этих чувствительных струнах, настроенных для ее прикосновений. По правде сказать, глядя на прочих присутствующих представительниц женского пола и сравнивая их с отражением, которое видела в собственном зеркале, Лили полагала, что не нужно особого умения, дабы исправить оплошность и снова вернуть Перси Грайса к ее ногам.

Лили приметила темноволосую голову Селдена — он сидел на скамье почти напротив, — и это на миг поколебало ее душевное равновесие, лишив самоуверенности. Когда взгляды их встретились, Лили ощутила, как кровь прилила к лицу, и тотчас же нахлынула волна сопротивления, отторжения. Лили не желала его больше видеть — нет, она не боялась его влияния, просто его присутствие всегда обесценивало ее мечты, он заслонял собой весь ее мирок. К тому же Селден был ходячим напоминанием о грубейшей ошибке в матримониальной карьере Лили, и то, что он был причиной этой ошибки, отнюдь не смягчало ее чувств к нему. Воображение все еще рисовало ей картину идеальной жизни, в которой у нее было бы все, вот тогда отношения с Селденом могли бы стать последним роскошным мазком на этом полотне, но в мире, каков он есть, такая привилегия могла обойтись слишком дорого.

— Лили, дорогая, ты прелестна как никогда! Словно с тобой только что произошло нечто замечательное.

Молодая леди, которая таким образом выразила восхищение своей ослепительной подруге, сама, впрочем, не имела счастливой возможности рассчитывать на подобные комплименты. Внешность мисс Фариш, по правде сказать, была самой заурядной. Лишь открытый искренний взгляд и мягкая улыбка могли бы компенсировать неброскую наружность девушки, но то были качества, которые узрел бы лишь очень доброжелательный наблюдатель, прежде чем отметить, что глаза у нее обыденно-серы, а линия губ лишена запоминающихся изгибов. Лили испытывала к мисс Фариш противоречивые чувства: она жалела ее — девушка была так обделена, и в то же время Лили раздражало, как весело и непринужденно относилась к этому сама мисс Фариш. Для мисс Барт, как и для ее матери, отказ выглядеть безупречно был признаком глупости. Бывали моменты, когда она настолько осознавала свою полную власть выглядеть изящно и ярко, как того требует случай, что все прочие девушки казались ей тусклыми и почти безвкусно одетыми. В ее кругу никто бы не признался, что готов выглядеть заурядно, как Герти Фариш в своем платье «немаркой» расцветки и бесформенной шляпке: глупо, когда одежда не скрывает, что ты знаешь, как уродлива, почти так же глупо, как когда она кричит о том, что ты мнишь себя красавицей.

Конечно, при ее ужасной бедности и невзрачности, Герти поступила весьма мудро, занявшись организацией благотворительных вечеров и симфонических концертов, но как же возмущала Лили уверенность Герти в том, что большего удовольствия и представить нельзя и что в обшарпанной квартирке можно вести не менее интересную и насыщенную радостями жизнь, чем в пышных покоях Ван Осбургов. Правда, сегодня это раздражение как-то улеглось. Восторженный щебет Герти, казалось, укрепил Лили в сознании собственной исключительности, и она воспарила в бескрайних просторах мечты о прекрасной жизни.

— Пошли посмотрим подарки, пока остальные не явились из гостиной! — предложила мисс Фариш, взяв подругу под руку.

Герти испытывала особый сентиментальный и независтливый интерес к любым деталям свадебной церемонии — она была из тех, у кого во время венчания всегда наготове носовой платочек и кто уносит домой коробку с куском свадебного торта.

— Как прекрасно все устроено, правда? — не унималась Герти, когда они вошли в уединенную гардеробную, предназначенную для выставки свадебных трофеев мисс Ван Осбург. — Ты когда-нибудь пробовала что-нибудь вкуснее, чем мусс из омаров в шампанском? Я давным-давно твердо решила, что ни за что не пропущу эту свадьбу, и даже представить не могла, как восхитительно все будет. Когда Лоуренс Селден узнал, что я поеду, то настоял на том, чтобы лично доставить меня, сам отвез на станцию, а на обратном пути вечером мы пойдем ужинать в «Шерри». Я в таком восторге, словно сама выхожу замуж!

Лили усмехнулась: ей было известно, что Селден всегда опекал свою неказистую кузину, и порой она задавалась вопросом, зачем он так бездарно тратит свое время, но теперь мысль об этом доставила ей смутное удовольствие.

— Вы с ним часто видитесь? — спросила она.

— Да. Он так добр, проведывает меня по воскресеньям. Иногда мы ходим вместе в театр, но в последнее время я вижу его все реже. Лоуренс неважно выглядит, кажется, он нервничает и чем-то расстроен. Мой дорогой! Как я хочу, чтобы он женился на какой-нибудь милой девушке. Сегодня я ему так и сказала, а он ответил, что по-настоящему милые ему не нравятся, а прочим не нравится он, но, конечно же, это была просто его очередная шутка. Девушка, на которой он женится, просто не может не быть милой. О, дорогая, посмотри, какой жемчуг, ты видела что-нибудь подобное?

Они задержались у стола, на котором были разложены драгоценности невесты, и сердце Лили завистливо затрепетало, когда она увидела, как свет играет на гранях камней: молочное сияние превосходно подобранных жемчужин, вспышки рубинов, приглушенные контрастным бархатом, яркие синие искры сапфиров разгорались сильнее в лучах окружающих их бриллиантов. Благодаря искусной и разнообразной огранке все эти драгоценные краски становились еще более насыщенными и ослепительными. Блеск камней согрел кровь Лили, будто вино. Они наиболее полно, нежели другие проявления богатства, символизировали ту жизнь, которую она так страстно желала, жизнь изощренного равнодушия и изысканности, каждая деталь которой в конце концов должна превратиться в сокровище и стать достойной гармоничной оправой для ее собственной драгоценной исключительности.

— Ах, Лили, взгляни на эту бриллиантовую брошь — да она размером с тарелку! Кто бы мог подарить такое? — Мисс Фариш близоруко наклонилась к визитке, лежащей рядом с брошью: — «Мистер Саймон Роуздейл». Что? Этот жуткий мужлан? Ах да, вспомнила, он же дружит с Джеком, и, полагаю, кузине Грейс пришлось его пригласить. Но ей должно быть противно позволять Гвен принимать от него такие подарки.

Лили усмехнулась. Она сомневалась в щепетильности мисс Ван Осбург, но хорошо знала привычку мисс Фариш приписывать собственную деликатность и чувствительность тем особам, которым они менее всего свойственны.

— Ну, если Гвен не захочется, чтобы ее видели в этом, она всегда может обменять брошь на что-то другое, — заметила она, а мисс Фариш продолжала тем временем:

— Смотри, тут есть кое-что гораздо красивее. Какой прекрасный белый сапфир. Уверена, что тот, кто его выбрал, приложил к этому немало усилий. Как его зовут? Перси Грайс? Ну, тогда я ничуть не удивлена! — Она многозначительно улыбнулась, кладя карточку на прежнее место. — Ты, конечно, слышала, что он души не чает в Иви Ван Осбург? Кузина Грейс в восторге — это так романтично! Они встретились у Дорсетов всего шесть недель назад, и это самая замечательная партия для милой Иви. Конечно, я не деньги имею в виду — у нее их и так предостаточно, — просто она такая тихая домашняя девочка, и он, кажется, тех же вкусов и предпочтений, они очень подходят друг другу.

Лили стояла и смотрела невидящим взглядом на сапфир, лежащий на бархатной подушечке. Иви Ван Осбург и Перси Грайс? Имена насмешливо звенели у нее в голове. Иви Ван Осбург? Самая младшая, самая унылая и никчемная из четырех унылых и никчемных дочерей миссис Ван Осбург, которые одна за другой с непревзойденной ловкостью «занимали» самые завидные ниши! Ах, везучие девочки, растущие под крылом любящей матери — матери, которая знает, как создать возможность и не утратить благосклонности, как использовать преимущество родственных связей и не дать аппетиту притупиться по привычке! Самая умная девушка может просчитаться, когда дело касается ее интересов, может уступить слишком много и зайти слишком далеко, и только материнская безошибочная бдительность и прозорливость способна передать дочерей в целости и сохранности в объятия благополучия и достатка.

Парящая беззаботность Лили сложила крылья и рухнула под грузом нового ощущения потери. Дурацкая, несправедливая жизнь! Почему миллионы Перси Грайса должны прибавиться к столь же обширному состоянию? Почему в руки этой неуклюжей девчонки дается могущество, которым она никогда не сумеет распорядиться как надо?

Лили отвлеклась от этих рассуждений, потому что кто-то фамильярно взял ее за локоть. Она обернулась и увидела рядом Гаса Тренора. Она вспыхнула от возмущения — кто дал ему право прикасаться к ней? Хорошо еще, что Герти Фариш отошла к другому столу и они были одни. Тренор, который в тугом сюртуке казался еще толще, чем всегда, и был до неприличия красен от свадебных возлияний, разглядывал ее с нескрываемым одобрением.

— Бог мой, Лили, вы потрясающе выглядите!

Он как-то незаметно и запросто стал называть ее по имени, а у Лили все никак не находилось повода его поправить. В то же время в ее кругу мужчины и женщины обращались друг к другу по имени, и лишь в устах Тренора привычное обращение обретало неприятный оттенок и смысл.

— Ну что, — продолжил он все так же игриво, не замечая ее недовольства, — прикидываете, дубликат какой из этих безделушек закажете завтра у Тиффани? У меня в кармане лежит для вас чек, который поспособствует этому.

Лили ошеломленно уставилась на него: его голос звучал громче обычного, а комнату вот-вот должна заполнить толпа. Но когда она удостоверилась, что их по-прежнему никто не слышит, опасение уступило место приятному чувству.

— Снова дивиденды? — спросила она и с улыбкой придвинулась ближе к нему, чтобы никто не мог их подслушать.

— Не совсем: я продал на подъеме и отхватил для вас четыре тысчонки. Совсем неплохо для новичка, а? Полагаю, вы теперь возомните себя опытным биржевым игроком? Или хотя бы не станете, как некоторые, считать бедного старика Гаса таким уж ослом.

— Я считаю вас своим самым добрым другом, но сейчас, увы, не могу как следует выразить вам свою благодарность.

Она позволила себе так взглянуть в его глаза, что за этим взглядом непременно должно было последовать рукопожатие, и он его бы себе позволил, будь они наедине, — и как она была рада, что в комнате они были не одни! Новость вызвала в ней жар, словно после отступления физической боли. Мир не был больше таким уж дурацким и несправедливым, все-таки даже самым невезучим время от времени улыбается удача. Эта мысль подняла ей настроение: Лили хватало малейшего намека на поворот к лучшему, чтобы все ее чаяния тут же расправляли крылья. Ей тут же подумалось, что Перси Грайс не так уж безнадежно потерян для нее, и она улыбнулась, воображая, с каким удовольствием отобьет его у Иви Ван Осбург. Если она возьмется за дело всерьез, у этой простофили не будет против нее никаких шансов! Она огляделась, надеясь поймать мимолетный взгляд Грайса, но вместо этого ее глаза наткнулись на масляную физиономию мистера Роуздейла, который протискивался сквозь толпу с видом одновременно льстивым и наглым, — казалось, как только его присутствие будет замечено, он тотчас раздуется до размеров комнаты.

Не желая этому способствовать, Лили торопливо перевела взгляд на Тренора, но, похоже, выражение ее благодарности не оказало на него того действия, на которое она рассчитывала.

— К чертям благодарности — они мне не нужны, но мне просто необходимо иногда переброситься с вами парой слов, — проворчал он. — Я думал, что вы пробудете у нас всю осень, но вы к нам и носа не кажете весь последний месяц. Почему бы вам не поехать в Белломонт нынче же вечером? Мы совсем одни, и Джуди ходит как туча. Приезжайте и развеселите свою подругу. Соглашайтесь, и я мигом домчу вас на машине, а вы вызовете свою горничную по телефону, и она приедет ближайшим поездом.

Лили покачала головой, очаровательно изобразив сожаление:

— Мне очень жаль, но это совершенно невозможно. Тетя вернулась в город, и я должна быть рядом с ней ближайшие несколько дней.

— Но с тех пор, как мы с вами стали такими добрыми друзьями, я вижу вас гораздо реже, чем прежде, когда вы были подругой Джуди, — сказал он, неосознанно попадая в точку.

— Когда я была подругой Джуди? А разве теперь я больше ей не подруга? Какое абсурдное утверждение! Если бы я не уезжала из Белломонта, то вы устали бы от меня гораздо скорее, чем Джуди, но вы же можете приехать к тете и повидаться со мной, когда в следующий раз будете в городе. Мы могли бы славно побеседовать, и вы рассказали бы мне, как лучше инвестировать мое наследство.

Она и в самом деле за последние три-четыре недели не ездила в Белломонт, отговариваясь тем, что должна сделать несколько других визитов, но уже чувствовала, что дружеский долг, от уплаты которого она так старательно уклоняется, обрастает процентами, как снежный ком.

Перспектива «славно побеседовать», похоже, не вполне удовлетворила Тренора — это было не совсем то, на что он рассчитывал, — его брови поползли вверх, и он сказал:

— О, я, право, не знаю, смогу ли обещать вам ежедневную «наводку», но вы могли бы кое-что сделать для меня: я прошу вас всего лишь быть чуточку любезнее с Роуздейлом. Джуди обещала позвать его на ужин, когда мы окажемся в городе, однако я не могу убедить ее пригласить его в Белломонт, а вот если бы вы теперь позволили мне привезти его, это было бы совсем другое дело. Я не уверен, что хотя бы двое-трое женщин разговаривали с ним нынче пополудни, но уверяю вас, что этот парень стоит пристального внимания.

Мисс Барт вздрогнула, но усилием воли сдержала слова, готовые было сорваться с языка. В конце концов, ей представился неожиданно легкий способ отдать долг, да и разве были у нее причины отказать в любезности мистеру Роуздейлу?

— О, конечно, привозите его, — улыбнулась она, — может, и я получу от него какую-нибудь «наводку».

Внезапно Тренор умолк и глянул ей прямо в глаза с таким видом, что ее бросило в краску.

— Я хочу вас только предупредить: прошу, не забывайте, что он неотесанный мужлан, — сказал он с легким смешком и повернулся, чтобы отворить окно, у которого они стояли.

Толчея в комнате усилилась, и Лили почувствовала, что ей тесно и не хватает свежего воздуха. И простор, и свежий воздух она нашла на террасе, где всего несколько мужчин курили, потягивая виски или бренди, пока редкие парочки брели по лужайке к осенним краскам цветника.

Когда она вышла, от группы курильщиков отделилась одна фигура и направилась в ее сторону, и вот Лили оказалась лицом к лицу с Селденом. Смятение, которое всегда вызывало в ней его приближение, усилилось из-за легкого чувства неловкости. Они не виделись с той самой воскресной прогулки по Белломонту, но она настолько живо все помнила, что едва ли могла поверить, будто он испытывает что-то иное. Однако в его приветствии не было ничего, кроме удовлетворения во взоре, на которое может рассчитывать любая хорошенькая женщина, встречая представителя мужского пола, и это открытие хоть и кольнуло ее самолюбие, но зато успокоило нервы. Это была приятная передышка между побегом от Тренора и смутными опасениями, связанными с предстоящей встречей с Роуздейлом, миг полного взаимопонимания, которое всегда возникало у них с Селденом.

— Как мне повезло, — сказал он с улыбкой. — Я все думал, удастся ли мне с вами хоть словом перемолвиться, прежде чем рельсы умчат меня прочь. Я приехал с Герти Фариш и обещал, что не дам ей опоздать на поезд, но она, разумеется, все еще сентиментально вздыхает над свадебными подарками. Она явно считает, что их количество и стоимость свидетельствуют о бескорыстной привязанности договаривающихся сторон.

Ни тени смущения не было в его голосе, и когда он говорил, слегка облокотившись о боковую часть окна, искренне любуясь ее красотой, она почувствовала легкий холодок сожаления, что они снова без малейшего усилия ведут себя так, словно прошлой их беседы и не было никогда. Ее самолюбие язвила эта его невозмутимая улыбка. Она страстно желала быть для него чем-то большим, чем живой образчик красоты, преходящее развлечение для глаза и ума, и это желание выплеснулось невольно в ее ответе.

— Ах, — сказала она, — как я завидую способности Герти Фариш окутывать романтикой эти уродливые и прозаические события! Я по-прежнему не могу опомниться и вернуть самоуважение после того, как вы показали мне всю ничтожность и никчемность моих устремлений.

И только она это сказала, как пожалела о своих словах. Это были неудачные слова, — видно, на роду ей написано всегда оборачиваться к Селдену не лучшей стороной.

— А я думал наоборот, — ответил он непринужденно, — что лишь тверже убедил вас в том, что они для вас важнее всего остального.

Словно какая-то преграда встретилась на пути стремительного потока ее жизни и заставила тот повернуть вспять. Она смотрела на Селдена беспомощным взглядом обиженного и перепуганного ребенка, и это было ее подлинное «я», которое она искусно прятала поглубже и которое не привыкло оставаться в одиночку!

Ее беспомощная мольба, как всегда, затронула в нем скрытую струну приязни. Для него ничего не значило бы открытие, что рядом с ним она становится еще ослепительнее, но это видение сумрачной ее стороны, секрет которой был известен лишь ему одному, соединило их снова.

— Во всяком случае, вы не можете думать обо мне хуже, чем говорите! — воскликнула она со смехом, но голос ее дрожал.

И прежде чем он смог ответить, поток понимания между ними остановил внезапно появившийся Гас Тренор, который вышагивал в сопровождении почетного караула в лице мистера Роуздейла.

— Черт побери, Лили, я уж было решил, что вы меня избегаете, мы с Роуздейлом повсюду рыскаем за вами!

В голосе его звучали нотки какой-то матримониальной фамильярности, она увидела подтверждение своей догадки в глазах Роуздейла, и ее неприязнь к нему превратилась в отвращение.

Ответив на его низкий поклон легким кивком, она испытала еще большее презрение оттого, что почувствовала, как Селден удивился, что мистер Роуздейл входит в число ее знакомств. Тренор отвернулся, а его спутник стоял перед мисс Барт, предупредительно выжидая, рот его расползся в улыбке в ответ на все, что бы она ни сказала, он до самых пяток осознавал привилегию быть замеченным подле нее.

Пора было проявить чувство такта, быстро навести мосты, но Селден неподвижно стоял возле подоконника, оставаясь безучастным созерцателем развернувшейся сцены, и, зачарованная его взглядом, она оказалась бессильна воспользоваться своим обычным искусством. В раздражении оттого, что Селден мог заподозрить ее в малейшей нужде искать расположения такого типа, как Роуздейл, она не могла выдавить из себя даже банальной вежливой фразы. Роуздейл так и стоял перед ней в подобострастном ожидании, а она все молчала, и взгляд ее застыл где-то на уровне его сияющей плеши. И этот взгляд подытожил ее многозначительное молчание.

Роуздейл медленно залился краской, переминаясь с ноги на ногу, то и дело ощупывая увесистую черную жемчужину в галстучной заколке и нервно пощипывая ус, затем, окинув ее взглядом, попятился и произнес, покосившись на Селдена:

— Честное благородное, я в жизни не видел такой сногсшибательной одежки. Неужто это последняя придумка той самой портнихи, которую вы посещали в «Бенедикте»? Если так, то я удивляюсь, чего другие женщины до сих пор ее не заполучили.

Его слова прорезали ее молчание, и внезапно Лили осенило, что она сама сделала все, дабы эти слова обрели значительность. В обыкновенном разговоре они могли бы остаться незамеченными, но после ее долгого молчания они прозвучали с особым смыслом. Она знала, даже не глядя на Селдена, что тот мгновенно сложил два и два и сообразил, что они каким-то образом касаются ее визита к нему. Однако, хотя эта догадка и усилила ее неприязнь к Роуздейлу, Лили интуитивно почувствовала, что сейчас самый подходящий момент расположить его к себе, как ни противно ей было делать это в присутствии Селдена.

— А откуда вам известно, что другие женщины не пользуются услугами моей портнихи? — спросила она. — Видите ли, я вовсе не боюсь давать ее адрес своим друзьям.

И взглядом, и интонацией она так явственно включила его в этот привилегированный круг, что его глазки благодарно сощурились, а усы дрогнули в понимающей улыбке.

— Да ни боже мой! Вам и ни к чему! — запротестовал он. — Отдайте им все снаряжение, и вы все равно легко их обскачете!

— Ах, как вы любезны, и было бы еще любезнее с вашей стороны, если бы вы нашли для меня какой-нибудь тихий уголок и стакан лимонада или еще какого-нибудь невинного напитка, прежде чем мы все поспешим на поезд.

Говоря это, она отвернулась, позволив ему пыжиться рядом с ней на виду у группы людей на террасе, и каждый нерв ее трепетал при мысли, как Селден может истолковать эту сцену.

Но сквозь густую обиду на неправильность жизни, сквозь тонкий слой болтовни с Роуздейлом настойчиво пробивалась еще одна мысль: она не должна оставить без внимания правду о Перси Грайсе, которую узнала сегодня. Воля случая или, возможно, его собственное решение разлучило их после его поспешного бегства из Белломонта, но мисс Барт была мастером преодоления и более непредсказуемых обстоятельств, а неприятный инцидент, случившийся несколько минут назад, разоблачение перед Селденом именно той стороны ее жизни, которую она более всего хотела бы скрыть от него, усилило ее страстное стремление найти убежище, укрыться в нем от подобных унижений. Любая определенность была бы куда более приемлема, чем эта зависимость от жизненных случайностей, которая держит ее в постоянном напряжении и тревоге.

В помещении царило рассеянное настроение, словно зрители вот-вот начнут расходиться, после того как главные действующие лица покинули сцену, но среди оставшихся Лили не увидела ни Грайса, ни младшенькой мисс Ван Осбург. Исчезновение этой пары породило в ней плохое предчувствие, и она очаровала мистера Роуздейла предложением прогуляться до оранжерей в дальнем конце особняка. В комнатах было еще немало публики, которая не оставила незамеченной их совместную прогулку, но изумленные и вопросительные взгляды отскакивали, не задевая ни ее равнодушия, ни его самодовольства. Меньше всего в эти минуты ее волновало, что ее видят в компании Роуздейла, все ее мысли сосредоточились на объекте поисков. Однако в оранжереях Грайса не оказалось, и Лили, подавленная внезапной неудачей, уже раздумывала о том, как бы ей избавиться от теперь уже ненужного спутника, как вдруг они наткнулись на миссис Ван Осбург, раскрасневшуюся и обессиленную, но сияющую от сознания выполненного долга.

Она послала им добрый, но равнодушный взгляд утомленной гостеприимной хозяйки дома, для которой ее гости превратились в мелькающие стеклышки в калейдоскопе усталости, но затем ее внимание сфокусировалось, и она поманила мисс Барт доверительным жестом:

— Дорогая Лили, у меня не было времени перемолвиться с вами словечком, но теперь, надеюсь, вы не заняты. Вы не видели Иви? Она повсюду вас искала, чтобы поведать свой маленький секрет, но я полагаю, вам он уже известен. Помолвка будет объявлена только на следующей неделе, но вы с мистером Грайсом большие друзья, и они оба мечтают, чтобы вы первой узнали о том, как они счастливы.

Во времена молодости миссис Пенистон высший свет возвращался в город в октябре, посему десятого октября шторы в ее резиденции на Пятой авеню были подняты, и глаза бронзового «Умирающего гладиатора» на окне в гостиной снова изучали пустую улицу.

Первые две недели после приезда являлись для миссис Пенистон домашним эквивалентом религиозных обрядов. Она «отправляла» их, перекладывая простыни и одеяла в возвышенном духе покаянного погружения в глубины сознания. Она преследовала моль, подобно тому как угрызенная совестью душа ищет тайные пороки. Верхние полки каждого шкафа готовы были выдать свои секреты, подвал и ларь с углем исследовались до самых мрачных глубин, и, во свершение последнего из очистительных обрядов, весь дом закутывался в покаянное белое, омытый искупительной мыльной пеной.

Именно эту стадию протокола застала мисс Барт, вернувшись ближе к вечеру со свадьбы у Ван Осбургов. Возвращение в город не было задумано, чтобы успокоить ее нервы. Хотя обручение Иви Ван Осбург до сих пор официально не объявлялось, это было одно из тех событий, о которых бесчисленные близкие друзья семьи уже знали, и весь поезд с возвращающимися гостями гудел намеками и ожиданиями. Лили остро осознавала свою роль в этой драме инсинуаций: она точно оценивала, какого рода веселье это событие вызвало. Бурные восторги по поводу возникших сложностей были привычной формой грубых развлечений у ее приятелей: мол, подумать только, какую шутку сыграла судьба-злодейка! Лили прекрасно умела вести себя в трудных ситуациях. С безукоризненной точностью она заняла позицию между победой и поражением: каждый намек отбивался ею без каких-либо усилий, с присущим ей блестящим равнодушием. Но она начинала чувствовать напряжение в отношениях, реакция ее становилась обостреннее, и она прониклась глубокой неприязнью к самой себе.

Такое часто случалось с ней, духовное отторжение находило вещественный выход в растущей гадливости ко всему окружающему. Она восстала против самодовольного уродства темного орехового дерева миссис Пенистон, скользкой глади плиток в вестибюле, смешанного запаха мыла и полироли, встретивших ее у двери.

Ковры на лестнице еще не постелили, и на пути в комнату ее остановил дух нахлынувшей волны мыльного раствора. Подобрав юбки, она брезгливо отскочила, со странным чувством, что такое с ней уже было, но в другой обстановке. Ей казалось, что она снова спускается по лестнице из квартиры Селдена, и, глядя вниз, чтобы выразить свое негодование производителю мыльного потопа, она встретила взгляд, подобный тому, который уже встречала однажды при схожих обстоятельствах. Это был взгляд поломойки из «Бенедикта», которая, опираясь на побагровевшие локти, осматривала ее с тем же непоколебимым любопытством, с тем же явным нежеланием пропустить ее.

— Вы что, не видите, что я хочу пройти? Пожалуйста, уберите свои тряпки, — сказала она резко.

Казалось, женщина не услышала ее, потом, без извинения, сдвинула и протащила ведро и мокрую кучу тряпья по лестничной площадке, не отрывая глаз от Лили, пока та обходила ее. То, что миссис Пенистон нанимала подобных людей, было совершенно непереносимо, и Лили, войдя к себе, решила, что эта женщина должна быть уволена сегодня же вечером.

Миссис Пенистон тем не менее была недоступна для протеста: с раннего утра она заперлась с горничной, инспектируя меха, — и это был кульминационный эпизод в драме обновления дома. Вечером Лили тоже оказалась одна: ее тетя, редко ужинавшая в ресторане, откликнулась на призыв своей кузины Ван Олстин, посетившей город проездом. Дом, в состоянии малоестественной непорочности и порядка, был тосклив, как могила, и, когда Лили после краткой трапезы между закутанными в саван буфетами забрела в недавно отполированную до блеска гостиную, она почувствовала себя заживо погребенной в удушающих пределах существования миссис Пенистон.

Обычно Лили умудрялась проводить сезон ремонта и обновления вне дома. На этот раз, однако, целый комплекс причин объединился, дабы вернуть ее в город, и главной из них было то, что у нее имелось меньше обычного приглашений на осень. Она уже давно привыкла переезжать из одного загородного дома в другой, пока окончание праздников не приводило ее друзей в город, так что зиявшие перед ней незаполненные пробелы времени остро свидетельствовали об упадке популярности. Или, как она сказала Селдену, люди устали от нее. Они приветствовали бы ее в новом облике, но как мисс Барт они знали ее наизусть. Она и сама знала себя наизусть, и ее тошнило от этой старой истории. Временами она мечтала о чем-нибудь другом, необычном, далеком, еще не испытанном, но даже самые смелые полеты фантазии ненамного удалялись от воображения уже прожитой жизни, разве что немного в иных обстоятельствах. Лили могла представить себя только в гостиной. И она должна источать элегантность, как цветок проливает аромат.

Между тем, когда приблизился октябрь, перед ней встал выбор: вернуться к Тренорам или к тете в город. Даже мерзость запустения в скучном октябрьском Нью-Йорке и мыльные неудобства интерьера миссис Пенистон казались предпочтительнее того, что могло ждать ее в Белломонте, и, с выражением героической преданности, она объявила о своем намерении остаться с теткой до праздников.

Жертвы подобного рода иногда принимаются с чувствами столь же смешанными, как и те, что вызвали эти жертвы, и миссис Пенистон заметила самой близкой служанке, что, если выбирать кого-либо из семьи в подобном кризисе (хотя уже сорок лет вся семья полагала ее способной наблюдать за процессом повешенья штор), она вместо мисс Лили решительно предпочла бы мисс Грейс. Грейс Степни была ее дальняя кузина, весьма покладистая и сострадательная, которая неслась сидеть с миссис Пенистон, когда Лили каждый вечер ужинала в ресторане, играла с миссис Пенистон в безик, подбирала пропущенные стежки, вычитывала некрологи в «Нью-Йорк таймс» и искренне восхищалась фиолетовым атласом штор в гостиной, «Умирающим гладиатором» на окне и изображением Ниагары семь на пять, являющим собою одно из художественных излишеств скромной карьеры мистера Пенистона.

Обычно миссис Пенистон скучала со своей безукоризненной кузиной, как всякий принимающий подобные услуги скучает больше того, кто их оказывает. Она бы явно предпочла безответственную умницу Лили, которая не могла отличить вязальный крючок от швейной иглы и не раз ранила ее чувства, предлагая «переделать» гостиную. Но когда дело доходило до поисков пропавших салфеток или до решения о замене ковровых дорожек на лестницах, суждение Грейс было, конечно, более здравым, чем суждение Лили, не говоря уже о том, что последнюю возмущал запах пчелиного воска и хозяйственного мыла, будто она полагала, что дом сам, без посторонней помощи, может содержать себя в чистоте.

Сидя под унылым великолепием люстры в гостиной — миссис Пенистон никогда не зажигала ее, если не было «компании», — Лили, казалось, наблюдала себя, обозревая перспективы перехода от нейтральных оттенков ее нынешней скуки к сгустившейся скуке среднего возраста Грейс Степни. Когда она перестанет забавлять Джуди Тренор и ее друзей, ей только и останется, что забавлять миссис Пенистон; куда бы она ни глядела, она видела будущее в служении прихотям других, без малейшей возможности утвердить свою страстную индивидуальность.

Звук дверного колокольчика, решительно нарушивший тишину пустого дома, пробудил ее, и она внезапно осознала всю беспредельность скуки. Будто вся усталость последних месяцев скопилась в пустоте этого бесконечного вечера. Если бы только звонок означал вызов из внешнего мира — знак, что она по-прежнему не забыта и желанна!

Чуть погодя появилась горничная, оповестив о посетительнице к мисс Барт, и на просьбу Лили уточнить добавила:

— Это миссис Хаффен, мисс, но она не сказала, что ей нужно.

Лили это имя ничего не сказало, и она открыла дверь женщине в потрепанном капоте, твердо стоявшей в освещенном холле. Блики газовых ламп без абажуров бесцеремонно бегали по ее рябому лицу и красноватым залысинам, проглядывающим сквозь тонкие, соломенного цвета волосы. Лили с удивлением посмотрела на женщину, похожую на уборщицу, и спросила:

— Вы хотели меня видеть?

— Я хотела бы сказать вам несколько слов, мисс.

Тон ее, ни агрессивный, ни примирительный, никак не намекал на цель визита. Тем не менее некий инстинкт предусмотрительности надоумил Лили выйти за пределы слышимости горничной, сновавшей неподалеку.

Она подала миссис Хаффен знак следовать за ней в гостиную и закрыла за собой дверь.

— Так что вам угодно? — спросила Лили настойчиво.

Женщина, проделав очередной маневр, застыла, спрятав руки под шаль. Потом вытащила их, но уже с пакетиком, завернутым в грязную газету.

— Вот, я думаю, это заинтересует вас, мисс Барт.

Имя она выговорила с неприятной интонацией, словно то, что она его знала, и было одной из причин ее появления. И эта интонация испугала Лили.

— Вы нашли что-то принадлежащее мне? — спросила она, протянув руку.

Миссис Хаффен отдернула свою.

— Ну, если дело касается того, чье это, то это мое в той же степени, как и всех, — ответила она.

Лили посмотрела на нее недоуменно. Она была уверена теперь, что поведение посетительницы означало угрозу. Будучи экспертом в определенных ситуациях, сейчас она не находила ничего в своем опыте для оценки происходящего. Она чувствовала, однако, что этому надо положить конец.

— Я не понимаю, если этот пакет не мой, зачем вам я?

Женщину вопрос не смутил. Ответ, очевидно, у нее был, но, как у всех людей такого сорта, ей надо было проделать долгий путь к началу истории, и только после паузы она ответила:

— Мой муж был дворником в «Бенедикте» до начала этого месяца, с тех пор он без работы.

Лили молчала, и она продолжила:

— Это случилось не по нашей вине, на это место у посредника был на примете другой человек, и нас выгнали со всеми пожитками, только чтобы потрафить ему. Прошлой зимой я долго болела, операция съела все, что мы отложили, и это непереносимо для меня и детей, а Хаффен давно уже без работы.

Значит, она пришла только попросить мисс Барт найти место для мужа или, что более вероятно, искать содействия молодой леди в переговорах с миссис Пенистон. Лили привыкла всегда получать то, что хотела, и ей часто приходилось выступать в роли посредника, и теперь, освободившись от смутного страха, она укрылась за обычной формулой.

— Я сожалею, что у вас такие неприятности, — произнесла она.

— О, это точно, мисс, еще какие. Но это только начало, будь у нас хоть какой-то шанс, но посредник уперся рогом. И не наша вина, но…

Тут Лили потеряла терпение.

— Если вы хотите меня попросить… — перебила она.

Обида женщины на резкий отпор, казалось, подтолкнула ее неповоротливые мысли.

— Да, мисс, я к тому и веду, — сказала она.

Потом помедлила, не отрывая взгляда от Лили, и тягуче продолжила:

— Когда мы служили в «Бенедикте», я убиралась в комнатах джентльменов, по крайней мере подметала там по субботам. У некоторых господ были кучи писем, я никогда не видела столько много. Мусорные корзины у них были набиты доверху, и бумага валилась на пол. Добра этого у них полно, у беспечных таких, но некоторые из них хуже других. Мистер Селден, мистер Лоуренс Селден, он совсем не беспечный, нет, он сжигает письма зимой и рвет в клочки летом.

Продолжая говорить, она развязала веревки на пакете и, вытащив письмо, положила его на стол между собой и мисс Барт. И, как она сказала, письмо было разорвано пополам, но быстрым движением она соединила половинки вместе и разгладила их рукой.

Волна возмущения поднялась в Лили. Девушка будто очутилась в присутствии чего-то мерзкого, но еще непонятного, чего-то отвратительного, о чем люди шепчутся, того, что никогда не касалось ее собственной жизни. Она отпрянула гадливо, но тут же застыла, сделав неожиданное открытие: под тусклым светом люстры миссис Пенистон она узнала почерк на письме. Почерк был неровный, крупный, с претензией на энергию, не способную скрыть вздорную слабость, и слова, выцарапанные густыми чернилами на бледно-розовой бумаге, зазвенели в ушах Лили, как если бы они были произнесены вслух.

Сначала она не осознала важность происходящего. Она поняла только, что перед ней лежит письмо, написанное Бертой Дорсет и адресованное, вероятно, Лоуренсу Селдену. Там не было даты, но, поскольку чернила еще не поблекли, можно было предположить, что оно написано недавно. Сверток в руке миссис Хаффен, без сомнения, содержал еще письма того же рода — дюжину или около того, рассудила Лили, оценив его толщину. Письмо, лежавшее перед ней, было коротким, но и несколько слов, ворвавшихся в ее мозг, прежде чем она отказалась их читать, рассказали долгую историю — историю, читая которую последние четыре года друзья той, что ее писала, улыбались и пожимали плечами, полагая это всего лишь одним из бесчисленных сюжетов комедии положений в высшем свете. Теперь же глазам Лили предстала оборотная сторона или, скорее, вулкан, скрытый под поверхностью, над которой догадки и намеки скользили легко, но лишь до первой трещины, когда шепотки превращаются в визг. Лили знала, что общество возмущается более всего теми, кому была гарантирована его защита, и наказывает предавших его попустительство, если находит преступника. И сейчас происходило именно это. Законы в мире Лили гласили: муж — единственный судья поведения женщины, формально жена выше всяких подозрений, пока муж одобряет ее поведение или безразличен к нему. Но, зная темперамент Джорджа Дорсета, нельзя было и помыслить о попустительстве, обладатель письма его жены мог разрушить всю ее жизнь одним пальцем. И в чьи же руки попала тайна Берты Дорсет! На миг ирония ситуации приправила отвращение Лили слабым вкусом триумфа. Но отвращение победило: инстинктивное сопротивление вкуса, воспитания, беспрекословно унаследованных угрызений совести заглушило иные чувства. Самым сильным ее чувством было отвращение к грязи.

Она отпрянула, стараясь держаться как можно дальше от визитерши.

— Мне ничего не известно про эти письма, — сказала она, — и я не понимаю, зачем вы их сюда принесли.

Миссис Хаффен изучала ее пристально.

— Я скажу зачем, мисс. Только так можно добыть денег, а если мы не заплатим за квартиру до завтрашнего вечера, нас выгонят. Я никогда ничего подобного не делала, но если вы поговорите с мистером Селденом или с мистером Роуздейлом, чтобы Хаффен снова получил место в «Бенедикте»… Я видела, что вы говорили с мистером Роуздейлом на лестнице, когда вышли из комнаты мистера Селдена.

Кровь бросилась в голову Лили. Она поняла: миссис Хаффен думает, что это ее письма. В первом порыве гнева она была готова позвонить и приказать вышвырнуть эту женщину, но что-то остановило ее. Упоминание имени Селдена изменило направление ее мыслей. Письма Берты Дорсет ничего для нее не значили — пусть плывут туда, куда их несет случай! Но судьба Лили Барт неразрывно связана с Селденом. Мужчины и в худшем случае не очень страдают от подобных разоблачений, но сейчас вспышка озарения прояснила Лили смысл этих писем, то, что они были мольбой — неоднократной и поэтому, вероятно, безответной — возобновить связь, ослабшую со временем. Тем не менее то, что переписка по велению судьбы могла попасть в чужие руки, обвинило бы Селдена в пренебрежении законами общества (даже если законы эти снисходительны к подобным грехам), и риск был велик, учитывая чрезвычайную вспыльчивость ревнивого Дорсета.

Лили взвешивала эти мысли бессознательно, ее заботило только ощущение, что Селден желал бы вернуть эти письма, и, следовательно, она должна завладеть ими. Дальше этого ее мысли не шли. Лили на мгновение подумала о том, что письма можно было бы вернуть Берте Дорсет, о выгоде от такого поступка, но мысль эта высветила такие бездны, что она отшатнулась от нее, устыдившись.

А миссис Хаффен, немедленно заметив ее колебания, уже развернула пакет и выложила его содержимое на стол. Все письма были скреплены тонкими полосками бумаги. Некоторые собраны из клочков, другие просто из двух половинок. И хотя их было не очень много, они покрыли весь стол. Взгляд Лили скользил по словам, потом она тихо спросила:

— Сколько вы хотите за них?

Лицо миссис Хаффен покраснело от удовольствия. Очевидно же, что молодая леди испугалась до смерти. Предвидя легкую победу, она заломила непомерную сумму.

Но мисс Барт оказалась не столь легкой добычей, как можно было судить по опрометчивому началу переговоров. Лили отказалась платить указанную цену и после минуты колебаний выдвинула контрпредложение на половину требуемой суммы.

Миссис Хаффен немедленно отвердела. Ее рука протянулась к разбросанным письмам и принялась медленно собирать их, будто намереваясь вернуть в обертку.

— Я полагаю, что вам они дороже, чем мне, мисс, но бедняк должен выживать, как и богатый, — заявила она нравоучительно.

Лили дрожала от страха, но намек укрепил ее сопротивление.

— Вы ошибаетесь, — сказала она равнодушно. — Я предложила все, что готова отдать за письма, но есть и другие способы заполучить их.

Миссис Хаффен взглянула на нее с подозрением: она была опытна и знала, что дело, которым она занималась, опасно в той же степени, что и прибыльно, и ей представилось, как одно слово этой повелительной юной леди приводит в движение сложный механизм мести.

Она прижала уголок шали к глазам и пробормотала сквозь ткань, что ничего хорошего нет, когда обижают бедняков, но, со своей стороны, она никогда не была замешана в подобных делах, и что, как христианка, она разбирается в вопросах чести, и потому она и Хаффен подумали, что письма не должны попасть в чужие руки.

Лили стояла неподвижно, держа между собой и поломойкой максимальную дистанцию, возможную при разговоре вполголоса. Идея торговли письмами была невыносима для нее, но она знала, что если проявит слабость, миссис Хаффен немедленно заломит цену еще выше исходной.

Впоследствии Лили не могла вспомнить, как долго длилась дуэль и какой решающий выпад в конце концов, после провала во времени, отмеченного настенными часами в минутах, и в часах — ускоренным биением пульса, сделал ее владелицей писем; она помнила только, что дверь закрылась наконец и она осталась одна со свертком в руке.

Читать эти письма Лили не собиралась, и даже развернуть грязную газету миссис Хаффен было для нее унизительным. Но что ей делать с содержимым пакета? Владелец писем хотел их уничтожить, и ее долг — осуществить его намерение. Она не имела права их хранить — это принижало всякие благие намерения сокрыть их содержание. Но как уничтожить письма, чтобы они снова не попали в чужие руки? Решетки ледяной гостиной миссис Пенистон сверкали неприступным блеском: огонь в камине, как и люстра, зажигался, только когда собиралось общество.

Мисс Барт направилась к лестнице, чтобы отнести письма в спальню, когда раздался скрип двери и в гостиную вошла ее тетя. Миссис Пенистон была маленькая полная женщина, с бесцветной кожей, покрытой мелкими морщинами. Ее седые волосы были тщательно уложены, а одежда выглядела чрезмерно новой, но все же немного старомодной. Всегда в черном, в обтяжку, одетая с дорогой помпезностью и блеском, она была из тех женщин, которые надевают гагат, выходя к завтраку. Сколько Лили помнила, тетка всегда была затянута в блестящее черное, в маленьких ботинках по ноге, будто она уже все упаковала и готова в дорогу, но так и не сдвинулась с места.

Миссис Пенистон оглядела гостиную кратким испытующим взглядом.

— Я увидела полоску света под одной из штор, когда подъехала, просто поразительно, что я не могу научить эту женщину опускать их равномерно.

Устранив асимметрию, она присела на краешек одного из лоснящихся пурпурных кресел. Обычно миссис Пенистон только присаживалась на кресло, никогда не усаживаясь в него.

Потом взглянула на мисс Барт:

— Дорогая, ты выглядишь уставшей, полагаю, это возбуждение после свадебного торжества. Корнелия Ван Олстин тоже перевозбудилась. С нами была Молли, и Герти Фариш забежала на минутку рассказать нам о свадьбе. Я думаю, они все делали неправильно, нельзя же подавать дыню перед консоме: свадебный завтрак всегда следует начинать с консоме. Молли не понравились платья для подружек невесты. Она узнала от Джулии Мельсон, что у Селесты цена им триста долларов за штуку, но сказала, что они того не стоят. И хорошо, что ты не пошла в подружки, оранжево-розовое тебе не к лицу.

Миссис Пенистон обожала обсуждать детали празднества, в котором не принимала участия. Ничто не могло заставить тетю подвергнуться волнениям и последующей усталости от присутствия на свадьбе Ван Осбург, но ее интерес к событию был столь велик, что, заполучив две версии его, она уже готова была извлечь третью из племянницы. Лили, к прискорбию, была совершенно безразлична к деталям этого развлечения. Она не заметила цвет платья миссис Ван Осбург и даже не могла сказать, был ли свадебный стол сервирован старинным севрским фарфором Ван Осбургов. Короче говоря, миссис Пенистон заключила, что Лили более полезна в роли слушателя, чем рассказчика.

— Право же, Лили, я не понимаю, зачем ты утруждала себя посещением свадьбы, если не помнишь, что там случилось или кого ты там видела. Когда я была девушкой, я сохраняла меню каждого обеда и записывала на оборотной стороне имена всех гостей и никогда не выбрасывала приглашения от моих партнеров в котильоне до самой смерти твоего дядюшки, когда стало неприличным хранить в доме столько цветной бумаги. Вся кладовка была забита ими, насколько я помню, но я и сейчас могу перечислить все балы, где я их получила. Молли Ван Олстин напоминает меня в этом возрасте, просто очаровательно смотреть, какие она делает заметки. Она смогла описать матери покрой свадебного платья, и мы сразу по шлейфу определили, что его заказали у Пакен.[13]

Миссис Пенистон вскочила и направилась к бронзовым часам, водруженным на каминной полке рядом с Минервой в шлеме и двумя малахитовыми вазами, и провела кружевным платком между шлемом и забралом.

— Так я и знала — горничная никогда здесь не протирает! — воскликнула она, торжественно демонстрируя пятнышко на платке, потом, снова усевшись, продолжала: — Молли полагает, что миссис Дорсет на свадьбе была одета лучше всех. Я не сомневаюсь, что ее платье действительно самое дорогое, но я не совсем одобряю сочетание соболей и миланского кружева. Говорят, что она нашла нового портного в Париже, который не принимает заказ, пока его клиентка не проведет с ним целый день на его вилле в Нейи. Ибо он утверждает, что должен изучить привычки заказчицы в домашней обстановке, — крайне странное утверждение, скажу я вам! Но миссис Дорсет сама рассказала Молли — она сказала, что вилла была полна самых изысканных вещей и действительно было жаль ее покидать. Молли поведала, что она выглядела великолепно и в чудесном расположении духа, и еще рассказала, что это Берта познакомила Иви Ван Осбург и Перси Грайса. Право же, она, кажется, очень хорошо влияет на молодых людей. Я слышала, что сама она увлеклась этим глупым мальчиком Сильвертоном, который поглядывал на Керри Фишер и сильно проигрался в карты. Ладно, как я сказала, Иви уже обручена — миссис Дорсет заставила ее не отходить от Перси Грайса и все устроила, и Грейс Ван Осбург на седьмом небе от счастья, она почти отчаялась выдать Иви.

Миссис Пенистон сделала паузу, а затем продолжила свои рассуждения, но теперь они адресовались не мебели, а племяннице:

— Корнелия Ван Олстин страшно удивлена, она слышала, что это ты собиралась замуж за молодого Грайса. Она видела Уизерэллов после того, как вы все были в Белломонте, и Алиса Уизерэлл не сомневалась, что вы помолвлены. Она сказала, что мистер Грайс однажды утром выскочил как ошпаренный, и все решили, что он помчался в город за кольцом.

Лили встала и пошла к двери.

— Я действительно устала, и мне лучше бы поспать, — сказала она, и миссис Пенистон, внезапно поразившись открытию, что мольберт, поддерживающий выполненный пастелью портрет усопшего мистера Пенистона, не стоит абсолютно параллельно дивану, подставила рассеянное чело для поцелуя.

У себя в комнате Лили зажгла газовый обогреватель и уставилась на его решетку, отполированную столь же тщательно, как и решетка в гостиной, но здесь, по крайней мере, она могла сжечь некоторые письма с меньшим риском навлечь на себя неодобрение тети. Она не выказала намерения сделать это немедленно, а, упав в кресло, устало огляделась. Ее комната, большая и удобно обставленная, вызывала зависть и восхищение бедной Грейс Степни, живущей в пансионе, но сильно отличалась от нежных тонов и роскоши гостевых спален, где Лили провела так много времени, и казалась по-тюремному сумрачной. Монументальный шкаф и кровать черного ореха откочевали сюда из спальни мистера Пенистона, а пурпурные обои с пастушками и овечками — мода, любезная в начале шестидесятых годов, — были увешаны огромными гравюрами с эпизодами из жизни знаменитостей. Лили попыталась смягчить сей неприглядный фон несколькими легкомысленными штрихами в виде резного трельяжа и увенчанного фотографиями крашеного столика, но тщетность усилий этих поразила ее, когда она оглядела комнату. Какой контраст с тонким изяществом воображаемой квартиры, которая должна превзойти немыслимую роскошь обстановки ее друзей всем тонким художественным вкусом, возвышающим ее над своим окружением! Ее квартиры, где каждый оттенок или линия сплетутся, чтобы подчеркнуть ее собственную красоту и развлечь на досуге! И снова чувство, обычно преследующее ее при виде физического уродства, усилилось за счет депрессии, так что каждая деталь оскорбительной обстановки, казалось, обнажила свои самые агрессивные стороны.

Тетушка не сказала ничего нового, но слова ее вызвали видение Берты Дорсет, улыбающейся, захваленной, победоносной и выставляющей ее, Лили, на посмешище в их тесном кругу, где понимали любые намеки. Мысль о насмешках причинила больше боли, чем остальные. Лили знала до тонкостей этот жаргон намеков, который способен содрать кожу со своих жертв без единой капли крови. Вспомнив унижение, она встала и, покрасневшая, собрала письма. Она больше не собиралась избавляться от них, благородное намерение было уничтожено мгновенной ржавчиной слов миссис Пенистон.

Лили подошла к столу, зажгла свечу, завязала и запечатала пакет воском. Потом открыла шкаф, вытащила вализу и спрятала в нее письма. И, пряча их, она подумала с иронией, что в долгу перед Гасом Тренором за возможность этой покупки.

Монотонно тянулись осенние дни. Получив одну или две записочки от Джуди Тренор, укорявших ее в том, что Лили совсем забросила Белломонт, мисс Барт ответила на них уклончиво, ссылаясь на обязательства перед тетушкой. На самом же деле ее тяготило уединенное существование в доме миссис Пенистон, и лишь азартная трата недавно свалившихся на нее денег скрашивала уныние.

В жизни Лили деньги всегда исчезали так же стремительно, как и появлялись, и какие бы она ни пыталась культивировать теории о том, что благоразумнее было бы откладывать часть прибыли, она не обладала счастливой способностью предвидеть риск остаться ни с чем. Она испытывала глубокое удовлетворение оттого, что по крайней мере несколько месяцев не будет зависеть от щедрости друзей и ничей пронизывающий взгляд не заметит в ее платье остатки прежней роскоши Джуди Тренор. То, что деньги избавили Лили на время от всех мелких обязательств, притупило ощущение, будто они являют собой гораздо большее, и, поскольку она никогда прежде не держала в руках такой крупной суммы и не знала, как следует ею распорядиться, Лили с упоением предавалась радостям мотовства.

Однажды, выходя из магазина, где она битый час изучала чрезвычайно затейливое устройство элегантного несессера, Лили столкнулась с мисс Фариш, которая пришла в сие заведение с более скромной целью — сдать часы в починку. Лили чувствовала себя необычайно добродетельной девушкой. Она решилась отложить покупку несессера до получения счета за новое манто, и этот поступок подарил ей ощущение, что она стала намного богаче, чем до прихода в магазин. В этом приподнятом состоянии духа она была настроена на доброжелательное отношение к другим, и ее глубоко поразило уныние подруги.

Как выяснилось, мисс Фариш только что вышла с заседания благотворительного комитета, на которое она возлагала большие надежды. Речь шла о том, чтобы поддержать устройство удобного пансиона с читальным залом и прочими скромными развлечениями, где молодые работницы, которые трудятся в центре города, могли найти место для проживания и достойного отдыха, однако финансовый отчет за первый год представил такой мизерный баланс, что мисс Фариш, убежденная в срочности этого дела, была сильно расстроена тем, какой незначительный интерес оно вызвало. Чужая нужда мало беспокоила Лили, и все усилия подруги на стезе благотворительности вызывали в ней только скуку, однако сегодня ее легковозбудимое воображение поразил контраст между ее собственным положением и состоянием тех, о ком заботилась Герти. Это были такие же девушки, как и она, некоторые, возможно, были хороши собой и так же не лишены способности тонко чувствовать. Она представила себя на их месте, ведущей жизнь, в которой успех казался столь ничтожным, что не отличался от провала, и сердце ее сострадательно дрогнуло. Деньги на покупку изящного несессера все еще были при ней, поэтому она достала свой крошечный золотой кошелек и положила щедрую часть их в руку мисс Фариш.

Удовлетворению, которое принес этот поступок, позавидовал бы самый пылкий моралист. Лили ощутила интерес к себе как к личности, способной на бескорыстную щедрость, — никогда прежде ей не приходило в голову, что можно совершать добрые дела с помощью столь желанного для нее богатства, но теперь видение грядущей филантропической щедрости раздвинуло перед ней горизонты. И даже более того, какая-то непостижимая логика внушала ей, что этот минутный всплеск великодушия искупал все предыдущие безумные траты и оправдывал все, что она еще может позволить себе потом. Удивление и благодарности мисс Фариш только подтвердили это, и Лили рассталась с подругой, переполненная ощущением собственной значительности, которое она ошибочно приняла за плоды альтруизма.

В этот раз ее очень взбодрило приглашение провести неделю после Дня благодарения в адирондакском горном лагере. Это приглашение было из тех, которые год назад не вызвали бы у нее особого энтузиазма, потому что мероприятие, хотя и было организовано миссис Фишер, официально устраивалось некой дамой сомнительного происхождения и неукротимых социальных амбиций, знакомства с которой Лили до сих пор избегала. Однако теперь она была склонна разделить точку зрения миссис Фишер, что не важно, кто устраивает вечер, если все сделано как следует, а делать все как следует (под мудрым руководством) миссис Веллингтон Брай умела как никто. Эта леди, почтенный супруг коей на бирже и в спортивных кругах был известен как Велли Брай, уже пожертвовала одним мужем и всякими прочими мелочами ради страстного стремления наверх, и ей хватило соображения намертво вцепиться в Керри Фишер и довериться ее умению и мудрости. Посему все было сделано по высшему разряду, ибо щедрость миссис Фишер безгранична, если ей не приходится тратить собственные деньги, и, как сказала она однажды своей подопечной, хороший повар — наилучшая визитная карточка для высшего общества. Если компания и не была такой же изысканной, как кухня, то, по крайней мере, самолюбие четы Брай тешилось тем, что светская хроника впервые упомянула их имена рядом с парой-тройкой имен весьма значительных, первым среди которых было, конечно же, имя мисс Барт. Эта юная леди удостоилась особого отношения со стороны хозяйки и сочла подобные знаки внимания приемлемыми, невзирая на их источник. Восхищение миссис Брай было зеркалом, в котором утраченное самодовольство Лили снова обрело очертания. Ни одно насекомое не подвешивает гнездо на ниточках столь же немощных, как те, что несут на себе тяжесть человеческого тщеславия, и чувство собственной важности для низших возродило в душе Лили приятное осознание своего могущества. Если эти люди ходят перед ней на задних лапках, это доказывает, что она все еще заметная фигура в том мире, о котором они мечтают, и она не смогла отказать себе в сомнительном удовольствии ослепить их изысканной красотой и упрочить их смутное предположение, будто она — существо высшее.

Хотя, может быть, сама того не подозревая, Лили получала намного больше удовольствия от физической нагрузки: сражение с морозом, преодоление трудностей, зимний лес вызывали в ее теле приятную дрожь. В город она вернулась, сияя возрожденной юностью, чувствуя, как свежи краски на щеках, как налиты и упруги мышцы. Будущее уже что-то смутно сулило ей, все ее опасения были сметены жизнеутверждающей волной хорошего настроения.

Через несколько дней после возвращения в город ее ожидал неприятный сюрприз — мистер Роуздейл решил нанести ей визит. Он заявился поздно, в уединенный час, когда чайный столик у камина был еще накрыт, словно ожидая чего-то, и все поведение мистера Роуздейла выражало готовность соответствовать столь интимной обстановке.

Лили, подозревавшая, что он имеет некоторое отношение к ее удачным спекуляциям, постаралась принять его с радушием, на которое он рассчитывал, но в его доброжелательности было нечто, разом охладившее ее намерения. Она осознавала, что их знакомство не клеится и каждый следующий шаг знаменуется новым конфузом.

Мистер Роуздейл определенно чувствовал себя как дома. Усевшись в соседнем кресле, он отхлебнул чаю и сказал:

— Вам надо обязательно купить хорошего чаю у одного моего человечка.

При этом он совершенно не замечал отвращения, сковавшего ее могильным оцепенением. Возможно, эта ее отчужденность и разжигала в нем коллекционерскую страсть ко всему редкостному и недостижимому. Во всяком случае, он явно не думал отступать и, казалось, был готов на свой лад облегчить общение, которое сама Лили нарочно усложняла. Целью его визита было пригласить Лили в оперу на открытие сезона. Он предлагал послушать премьеру в его ложе и, заметив ее колебания, добавил с нажимом:

— Миссис Фишер тоже будет. И некий ваш поклонник зарезервировал там место, он ни за что не простит мне, если вы откажетесь прийти.

Молчание Лили он воспринял как намек и добавил с улыбкой заговорщика:

— Гас Тренор обещался приехать в город по делам. Могу себе представить, на что он готов, чтобы иметь удовольствие увидеться с вами.

Лили внутренне содрогнулась от досады — ужасная дурновкусица ставить рядом ее имя и имя Гаса Тренора, а в устах Роуздейла намек был особенно омерзителен.

— Чета Тренор — мои лучшие друзья… думаю, мы и должны стремиться к встрече изо всех сил, — заметила она, поглощенная завариванием свежего чая.

Улыбка гостя стала еще более загадочной.

— Я как-то не думал о миссис Тренор, да и Гас, поговаривают, тоже, знаете ли… — Затем, смутно осознав, что взял неверный тон, он прибавил, усиленно стараясь сменить тему: — Кстати, и как там ваши дела на Уолл-стрит? Я слышал, в прошлом месяце Гас отхватил для вас лакомый кусочек.

Лили поставила чайник, чуть не уронив его от неожиданности. У нее задрожали руки, и она вцепилась в колени, чтобы унять эту дрожь. Но губы тоже дрожали, и она испугалась, что сейчас задрожит и голос. Впрочем, когда она заговорила, голос ее не выдал — в нем не было ни малейшего напряжения.

— А, да! У меня было немного денег, а мистер Тренор, который всегда помогает мне в таких вопросах, посоветовал пустить их на акции, а не на закладные, как хотел агент моей тети, и вот мне улыбнулась удача — у вас ведь так говорят? Но вы-то сами наверняка зарабатываете этим гораздо больше.

На этот раз она улыбнулась ему в ответ, ослабляя напряжение и словно соглашаясь — неуловимыми изменениями взгляда, манеры поведения — сделать еще один шажок ему навстречу. Инстинкт самосохранения всегда выручал ее, и она собралась с силами, чтобы успешно притворяться. И далеко не впервые она пользовалась своей красотой, чтобы отвлечь внимание собеседника от скользкой темы.

Уходя, мистер Роуздейл уносил с собой не одно только согласие пойти в оперу, но и общее ощущение, что он действовал как нельзя лучше в стремлении к поставленной цели. Он всегда был уверен, что у него легкая рука и что он знает подходы к женщинам, а то, как быстро мисс Барт, выражаясь его словами, «поддалась», убедило его в собственном умении управляться с этим переменчивым полом. В ее рассказе о сделке с Тренором он мгновенно увидел воздаяние должного своей проницательности и подтверждение своих подозрений. Девица определенно занервничала, и мистер Роуздейл, поскольку не видел иного способа упрочить отношения между ними, не упустил шанса воспользоваться ее замешательством.

Он ушел, а Лили терзалась отвращением и страхом. Неужели Гас Тренор обсуждал ее с Роуздейлом? Просто немыслимо! При всех своих недостатках, Тренор свято чтил приличия и чисто инстинктивно не переступил бы через них. Но Лили припомнила с содроганием, что, как сообщила ей по секрету Джуди, в веселой компании за рюмкой Гас иногда «болтает глупости», — вне всякого сомнения, так он и позволил роковым словам сорваться с языка. Что до Роуздейла, то, когда прошло первоначальное потрясение, Лили не слишком переживала о том, какие он сделал выводы.

Несмотря на свое умение достаточно ловко блюсти собственные интересы, она совершила ошибку, которую нередко совершают люди, наделенные инстинктивными социальными привычками, предполагая, будто неспособность быстро обучиться этим привычкам свидетельствует о тупости человека вообще. Потому что, глядя, как бездумно колотится в окно зеленая муха, доморощенный натуралист забывает, что в другой, более естественной среде она способна рассчитать расстояние и сделать выводы с точностью, необходимой для собственного благополучия. Неуклюжее радушие, которое обнаружил мистер Роуздейл в ее гостиной, позволило ей решить, будто он так же недалек, как Тренор и прочие известные ей увальни, а значит, немного лести и чуточку благосклонности будет достаточно, чтобы его обезвредить. Правда, появиться в его ложе на премьере было несомненной выгодой: в конце концов, Джуди же обещала пригласить его в гости этой зимой, стало быть, надо воспользоваться моментом и первой собрать урожай с нетронутого поля.

День-два после визита Роуздейла мысли Лили неотвязно крутились вокруг завуалированных притязаний Тренора, она жалела, что не имеет ясного представления о том, в результате какой сделки очутилась в его власти, но разум отказывался заниматься непривычным для него делом, и цифры всегда сбивали Лили с толку. К тому же они не виделись с Тренором со дня свадьбы у Ван Осбургов, поэтому неприятный осадок от слов Роуздейла довольно быстро заслонили иные впечатления.

Ко дню премьеры ее опасения совершенно рассеялись, поэтому вид румяной физиономии Тренора в глубине Роуздейловой ложи приятно взбодрил Лили. Она не вполне еще смирилась с необходимостью оказаться гостьей мистера Роуздейла в таком заметном месте, и было большим облегчением ощутить поддержку хоть кого-то из ее круга, поскольку миссис Фишер с ее беспорядочными общественными связями не вполне могла оправдать присутствие мисс Барт в этой ложе.

Для Лили, которая всегда вдохновенно предвкушала возможность блеснуть красотой на публике, — а нынешним вечером на ней был наряд, который еще более подчеркивал эту красоту, — пронзительный взгляд Тренора был лишь ручейком в общем потоке восхищенного внимания, центром которого она оказалась. Ах, как хорошо быть молодой, ослепительной, когда ты — сама стройность, сила и гибкость, безупречная гармония линий и счастливых оттенков, как хорошо чувствовать себя вознесенной этой необъяснимой благодатью, которая и есть воплощение гения!

Казалось, что ради такой цели все средства хороши, тем более под веселое подмигивание огоньков, к которому уже привыкла мисс Барт, цель уменьшилась до размеров булавочной головки и превратилась в один из этих огоньков, растворившись в общем сиянии. Но ослепительные молодые леди и сами немного слепнут от собственных лучей, они склонны забывать, что их скромные спутники, утонувшие в сиянии светила, продолжают вращаться по своей орбите, излучая тепло на собственный лад. И если эти минуты поэтического наслаждения Лили не омрачались мыслями о том, что и платье, и манто, в которых она блистала в опере, пусть и не напрямую, но оплачены Гасом Тренором, то сам вышеупомянутый был не настолько поэтической натурой, чтобы упустить из виду сей прозаический факт. Он знал только, что никогда в жизни еще Лили не была так ослепительна, что ни на ком из присутствующих женщин роскошная одежда не сидит так хорошо, как на ней, и что до сей поры он, предоставивший ей возможность блистать, не получил ничего взамен, кроме права созерцать ее вместе с сотнями прочих зрителей.

Поэтому Лили ждал неприятный сюрприз: в антракте, оказавшись с ней наедине, Тренор сказал без всяких преамбул тоном, не терпящим возражений:

— Послушайте, Лили, вы меня избегаете? Я три-четыре дня в неделю в городе, вы знаете, в каком клубе меня можно найти, но, похоже, вы вспоминаете о моем существовании, только когда хотите получить от меня куш.

Да, фраза была очень дурного тона, но от этого не легче. Надо было отвечать, а Лили живо понимала: сейчас неподходящий момент, чтобы гордо приосаниться и удивленно вскинуть брови — ее обычный способ прекратить малейшие поползновения на фамильярность.

— Мне чрезвычайно льстит ваше желание увидеться со мной, — ответила она с рассчитанной легкостью, — но если только вы не забыли мой адрес, то легко нашли бы меня в любой вечер у моей тетушки, кстати, я вас там и ожидала увидеть.

Этим она надеялась его улестить, но потерпела неудачу, ибо он ответил, насупив брови (Лили знала, что эта его угрюмость — признак крайней досады):

— Черта с два! Прийти к вашей тетке и полдня слушать, как вы щебечете со своими воздыхателями! Я, как вам известно, не из тех, кто сидит в толпе и чешет языком, — я предпочту убраться из этого балагана. Нет чтобы нам развлечься вдвоем — тихо-мирно прогуляться, как в тот день в Белломонте, когда вы встречали меня на станции.

Он неприятно близко придвинулся, чтобы сделать это предложение, и ей показалось, что она уловила специфический запах, который объяснял, почему щеки его багровы, а лоб блестит от пота.

Мысль о том, что любое опрометчивое слово может спровоцировать нежелательный взрыв, умерила ее отвращение, и она ответила со смехом:

— Не представляю себе, как мы будем совершать сельские прогулки в городе, но я ведь не все время окружена свитой воздыхателей, и стоит вам только дать мне знать, когда вы придете, я все устрою так, чтобы мы могли мило и тихо побеседовать.

— Черта с два! Вы всегда так говорите, — возразил Тренор, речь которого не отличалась особой изысканностью. — Вы так же меня отшили тогда, на свадьбе у Ван Осбургов, но, выражаясь без обиняков, теперь вы получили от меня то, что хотели, и предпочитаете видеть рядом с собой кого угодно другого.

Последние слова прозвучали громко и так резко, что Лили вспыхнула от возмущения, но не утратила контроль над ситуацией и для пущей убедительности по-дружески положила ладонь на его плечо.

— Ну не глупите, Гас. Я не могу позволить так неразумно говорить со мной. Если вам на самом деле так уж хочется меня повидать, отчего бы вам не пригласить меня прогуляться в парке как-нибудь пополудни? Я согласна, что в городе очень приятно уподобиться сельским жителям, и если хотите, мы можем покормить там белок, а потом вы покатаете меня на лодке по озеру.

Она говорила и улыбалась, глядя ему в глаза, и этот взгляд смягчил ее подтрунивание и заставил его внезапно поддаться ее воле.

— Ладно, тогда пусть так и будет. Завтра вы придете? Завтра в три часа пополудни в конце аллеи. Запомните, я буду там ровно в три, вы же не подведете меня, Лили?

Но, к облегчению мисс Барт, повторить вопрос он не успел, ибо в дверях ложи появился Джордж Дорсет. Тренор мрачно отступил на свое место, а Лили встретила вошедшего лучезарной улыбкой. Последний раз они с Дорсетом разговаривали еще в Белломонте, но что-то в его взгляде, в его манерах сказало ей, что он не забыл, как тепло и дружески они общались в ту последнюю встречу. Он был не из тех мужчин, кто легко выражает свое восхищение: землистое лицо и недоверчивые глаза, казалось, выставили вечный заслон от вторжения пылких эмоций. Но интуиция Лили всегда посылала ей невидимые сигналы, если кто-то подпадал под ее очарование, и поэтому, освободив для Дорсета место на узеньком диванчике, она была уверена, что тот безмолвно наслаждается тем, что сидит рядом с нею. Немногие женщины снисходили до благосклонности к Дорсету, а Лили была с ним ласкова тогда, в Белломонте, и теперь ее улыбка снова лучилась божественной добротой.

— Ну, вот мы и открыли новый сезон кошачьих концертов, — начал он жалостно. — И ведь нынешний год нимало не отличается от прошлого, разве что наряды у женщин новые, а голоса у певцов все те же. Жена у меня, видите ли, меломанка, каждый год мне приходится проходить с ней через это испытание. Итальянцы еще куда ни шло, туда она может и опоздать, есть время переварить ужин. Но если дают Вагнера, то ужин проглатывается второпях, и я потом за это расплачиваюсь. А еще эти проклятые сквозняки — если не астма, то плеврит обеспечен. Это Тренор вышел из ложи и не задернул шторку! С его толстокожестью никакие сквозняки не страшны. Вы когда-нибудь видали, как он ест? Как это он до сих пор еще жив, не представляю. Наверное, внутренности у него тоже бронированные. Да, но я зашел сказать вам, что моя супруга хочет, чтобы вы пришли к нам в гости в следующее воскресенье. Ради бога, умоляю, соглашайтесь. Она пригласила толпу зануд, то есть я хотел сказать — интеллектуалов, у нее новое увлечение, и боюсь, это еще хуже, чем музыка. У некоторых из них длинные волосы, за супом они начинают спор и не замечают ничего. В результате ужин стынет, а я страдаю несварением. Это дурень Сильвертон притащил их в дом, он сочиняет стишки, видите ли, их с Бертой теперь водой не разольешь. Она может писать лучше всех их, вместе взятых, если захочет, и я не осуждаю ее за стремление окружить себя умными людьми, я прошу лишь одного: не заставляйте меня смотреть, как они едят!

Истинный смысл этого странного общения доставил Лили явственное удовольствие. В обычных обстоятельствах не было бы ничего странного в приглашении Берты Дорсет, однако после происшествия в Белломонте двух женщин разделяла скрытая вражда. Теперь с нарастающим удивлением Лили почувствовала, что жажда мести угасла в ней. «Чтобы простить врага, надо сначала ранить его», — гласит малайская пословица. И вот Лили теперь на собственном опыте познавала ее истинность. Если бы она уничтожила письма миссис Дорсет, то наверняка продолжала бы ненавидеть ее, но то, что они оставались в ее владении, полностью утоляло ее обиду.

Она улыбкой выразила свое согласие и перевязала бант на манто, знаменуя тем самым побег от притязаний Тренора.

Время отпусков миновало, и начался сезон визитов и светских раутов. Пятая авеню превратилась в еженощный поток карет, текущий к роскошным районам вокруг Парка, где освещенные окна и растянутые навесы у подъездов предвещали привычную рутину гостеприимства. Иные потоки пересекали главное русло, неся своих седоков в театры, рестораны или оперу, и миссис Пенистон из окна на верхнем этаже своей наблюдательной башни могла различить и пересказать в точности все детали, особенно когда хроническая громкость звука усиливалась от бурления внезапного притока, проложившего русло к балу у Ван Осбургов, или когда шум колес всего лишь означал, что опера закончилась, или то был разъезд после грандиозного ужина в «Шерри».

Миссис Пенистон следовала волнам сезона выездов так же усердно, как самый активный акционер мира развлечений, а будучи зрителем, она пользовалась возможностью сравнивать и обобщать, коей, как говорится, лишены непосредственные участники. Никто не смог бы вести более точный учет социальных колебаний или безошибочно указать пальцем на отличительные черты каждого сезона, с его скукой или расточительностью, с недостатком балов или избытком разводов. Миссис Пенистон обладала особой памятью на чередования «новых лиц», всплывавших на поверхность с каждым из повторяющихся приливов, чтобы потом исчезнуть под набежавшей волной или победно приземлиться за пределами досягаемости завистливых бурунов. Она была склонна совершать ретроспективные экскурсы в их неминуемую судьбу, так что, когда они следовали своему предназначению, она почти всегда могла сказать Грейс Степни — единственной, кто внимал ее пророчествам, — что она «так и знала».

Эту осень миссис Пенистон характеризовала кратко: всем было «не до жиру», за исключением супругов Велли Брай и мистера Саймона Роуздейла. Осень не сложилась и на Уолл-стрит, где ценные бумаги упали, в соответствии со специфическим законом, доказывающим, что железнодорожные акции и тюки хлопка более чувствительны к перераспределению исполнительной власти, нежели многие почтенные граждане, приученные ко всем выгодам самоуправления. И даже состояния, которым полагалось не зависеть от рынка ценных бумаг, либо выказывали тайную зависимость от него, либо переживали сочувственную привязанность к нему: высший свет хандрил в загородных домах или наезжал в город инкогнито, обычные развлечения не одобрялись и в моду вошли неформальные краткие обеды.

Но вскоре общество наигралось в Золушку, ему наскучило прозябать у очага, оно заждалось появления феи-крестной в образе любого достаточно могущественного волшебника, чтобы снова превратить усохшую тыкву в золотую карету. Уже то, что кто-то разбогател, когда доходы большинства уменьшались, привлекало завистливое внимание. Слухи на Уолл-стрит гласили, что Велли Брай и Роуздейл нашли способ совершить это чудо.

Поговаривали, что Роуздейл удвоил состояние, что он покупает только что выстроенный дом у одной из жертв краха, которая, в свою очередь, за каких-то двенадцать месяцев заработала столько же миллионов, построила дом на Пятой авеню, заполнила галерею полотнами старых мастеров, пригласила туда веселиться весь Нью-Йорк и была контрабандой вывезена из страны между доктором и опытной медсестрой, пока ее кредиторы охраняли старых мастеров, а ее гости объясняли друг другу, что обедали у жертвы только ради этих полотен. Мистер Роуздейл не рассчитывал на столь головокружительную карьеру. Он понимал, что спешить не стоит, а инстинкты его расы подготовили его мириться с неудачами и научили терпению. Но, быстро сообразив, что всеобщая скука в этот период предоставила ему необычайную возможность блеснуть, он с терпеливым усердием ринулся создавать фон для своей растущей славы. Миссис Фишер стала ему неоценимой помощницей. Она выпустила на сцену так много новичков, что уже стала неотъемлемой частью театра репутаций, подсказывая зрителю своим появлением, что произойдет дальше. Однако в конечном счете мистер Роуздейл желал избранного окружения. Мистер Роуздейл был слишком чувствителен к оттенкам, чего мисс Барт никогда бы в нем не заподозрила, потому что он всегда вел себя ровно, а сам он все более понимал, что именно мисс Барт обладает недостающими ему качествами, такими необходимыми, чтобы смягчить и облагородить его общественный облик.

Такие детали не входили в круг интересов миссис Пенистон. Как и многие обладающие панорамным видением, она была не склонна замечать мелочи на переднем плане и скорее знала бы, где Керри Фишер нашла повара для Браев, чем что происходит с ее собственной племянницей. Впрочем, поставщиков сведений у нее хватало. Ум Грейс Степни был подобен моральной клейкой ленте, к которой неумолимо прилипали отборные экземпляры жужжащих сплетен, после чего они быстро раскладывались по ловушкам безжалостной памяти. Лили очень удивилась бы, узнав, как много незначительных фактов ее жизни обосновалось в голове мисс Степни. Она вполне осознавала, что может заинтересовать посредственных людей, но утешала себя тем, что это всего лишь одно из проявлений нечистоплотности и что восхищение блеском является естественным выражением посредственности. Она знала, что Герти Фариш слепо восторгается ею, и, соответственно, предполагала, что те же чувства испытывает к ней и Грейс Степни, которую она классифицировала, как Герти Фариш, но утратившую молодость и энтузиазм.

На самом деле эти две особы отличались друг от друга настолько же, насколько отличались от объекта их раздумий. Сердце мисс Фариш фонтанировало нежными иллюзиями, мисс Степни представляла собой детальный реестр фактов, если они имели к ней какое-то отношение. Она была чувствительна, что Лили казалось комичным, — ну какие могут быть чувства у старой девы с конопатым носом и красными веками, которая обретается в пансионе и восхищается гостиной миссис Пенистон, но недостатки внешности бедной Грейс принудили ее концентрироваться на нравственной стороне жизни — так истощенная почва голоданием принуждает некоторые растения к необузданному цветению. И в самом деле, она не обладала абстрактной склонностью к злобе: Грейс невзлюбила Лили не за то, что она умна и исключительна, а за то, что, по мнению Грейс, Лили не любила ее — Грейс Степни. Мысль, что ты непопулярен, унижает менее, чем осознание себя незначительным, тщеславие предпочитает считать, что равнодушие является скрытой формой враждебности. Даже такие скупые любезности, которыми Лили пожаловала мистера Роуздейла, уже сделали бы мисс Степни другом на всю жизнь, но как Лили могла предвидеть, что такого друга надо еще вырастить, удобряя? Как, кроме того, молодая женщина, которую никогда не обделяли вниманием, может измерить боль пренебрежения? И наконец, как Лили, разрывавшаяся между приглашениями на всевозможные обеды и ужины, могла предположить, что смертельно оскорбила мисс Степни, лишив ее приглашения на один из нечастых званых обедов миссис Пенистон?

Миссис Пенистон не любила давать обеды, но у нее было сильно развито чувство семейного долга, и по возвращении Джека Степни с юной супругой после медового месяца она почувствовала, что призвана зажечь люстру в гостиной и извлечь из банковского сейфа лучшее столовое серебро. Редким приемам миссис Пенистон предшествовали дни душераздирающих колебаний из-за каждой детали пиршества — от расположения гостей за столом до узора на скатерти, — и в ходе одного из этих предварительных обсуждений она неосторожно предложила кузине Грейс быть частью его, поскольку обед — дело семейное. Целую неделю эта перспектива скрашивала бесцветное существование мисс Степни, а затем ей дали понять, что было бы удобнее, если бы она пришла в другой день. Мисс Степни точно знала, как это случилось. Лили, для которой семейные обеды были по-настоящему скучны, убедила тетку, что ужин с людьми «светскими» пришелся бы более по вкусу молодой паре, и миссис Пенистон, беспомощно полагаясь на племянницу в вопросах такого рода, была вынуждена провозгласить изгнание Грейс. В конце концов, Грейс может прийти в любой другой день, какая ей разница?

Именно потому, что мисс Степни могла бы отобедать в любой другой день, и потому, что она понимала, что ее семейные отношения свелись к никому не интересным одиноким вечерам, этот инцидент раздулся, заслоняя все остальное. Она знала, что благодарить за это следует Лили, и простая обида обернулась деятельной враждебностью.

Миссис Пенистон, у которой она сидела через день или два после обеда, положила вязальный крючок и резко повернулась от окна, бросив косой взгляд на Пятую авеню.

— Гас Тренор? Лили и Гас Тренор? — переспросила она, неожиданно побледнев так, что ее гостья даже встревожилась.

— О, кузина Джулия… Конечно, я не имею в виду…

— Не знаю, что ты действительно имеешь в виду, — сказала миссис Пенистон с угрожающей дрожью в тонком капризном голосе. — Прежде подобное было просто неслыханно. И моя собственная племянница! Я не уверена, что понимаю тебя. Люди говорят, что он в нее влюблен?

Ужас миссис Пенистон был неподдельным. Гордясь беспримерным знакомством с тайной хроникой высшего общества, сама она была невинна, как школьница, которая полагает, что пороки существуют только в книгах, и которой в голову не приходит, что бесчестные дела, обсуждаемые на уроках, могут происходить на соседней улице. Миссис Пенистон хранила свое воображение под чехлом, как мебель в гостиной. Она знала, конечно, что в обществе «очень многое изменилось» и что попасть в списки приглашенных ко многим женщинам, которых ее мать назвала бы «специфическими», теперь считалось крайне важным; она обсудила с пастором опасности развода и порой была благодарна судьбе, что Лили еще не замужем, но идея, что любой скандал может опорочить девушку, и особенно если он хоть намеком связан с женатым мужчиной, была еще настолько нова для миссис Пенистон, что ее охватил ужас. Это было так же ужасно, как обвинение в том, что она не закатала ковры на лето или нарушила какой-либо из кардинальных законов домашнего хозяйства.

Когда первый испуг прошел, мисс Степни почувствовала превосходство, которым жалует широкий взгляд на вещи. Действительно, достойно жалости столь наивное представление о мире! Она улыбнулась вопросу миссис Пенистон.

— Люди всегда говорят неприятные вещи, и, конечно, они с Лили часто бывают вместе. Моя подруга встретила их недавно вечером в Парке, после того как уже зажглись фонари. Жаль, но Лили этого даже не скрывает.

— Не скрывает! — ахнула миссис Пенистон. Она наклонилась вперед, понизив голос, чтобы умиротворить ужас. — Что они говорят? Что он хочет развестись и жениться на ней?

Грейс Степни рассмеялась:

— Боже мой, нет! Вряд ли он это сделает, это флирт, ничего больше.

— Флирт? Между моей племянницей и женатым мужчиной? Ты хочешь сказать, что с внешностью Лили и ее возможностями она не может найти лучшего способа провести время, чем общение с жирным глупцом, который ей в отцы годится?

Этот аргумент показался настолько убедительным, что удовлетворенная миссис Пенистон вернулась к вязанию, ожидая, что Грейс Степни уведет разбитые войска.

Но мисс Степни немедленно бросилась в атаку:

— Самое худшее, говорят, что она не зря тратит время! Все знают, как вы сказали, что Лили слишком красива и… и… обворожительна, чтобы посвятить себя такому человеку, как Гас Тренор, если только…

— Если только? — откликнулась миссис Пенистон.

Ее собеседница перевела дыхание, занервничав. Приятно было шокировать миссис Пенистон, но не доводя до грани гнева. Мисс Степни не была вполне знакома с классической драматургией, чтобы вовремя вспомнить, как принято встречать гонцов с дурными вестями, но ее посетило мгновенное видение обедов без нее, плюс истощение гардероба как возможное следствие ее бескорыстия. Однако, к чести достойной представительницы своего пола, ее ненависть к Лили взяла верх над личными соображениями. Миссис Пенистон выбрала неподходящий момент, чтобы похвастаться прелестями племянницы.

— Если, — прошептала Грейс, наклонившись вперед и многозначительно понизив голос, — если речь не идет о неких материальных возможностях, которые можно заполучить, оказывая ему любезности.

Она чувствовала значительность момента и вдруг вспомнила про черное с разрезом парчовое платье миссис Пенистон, которое к зиме могло бы достаться ей.

Миссис Пенистон снова отложила вязанье. Вся ситуация повернулась к ней с другой стороны, и она чувствовала, что нервничать из-за россказней зависящей от нее родственницы, донашивающей ее одежду, ниже ее достоинства.

— Если тебе приятно раздражать меня таинственными намеками, — сказала она холодно, — ты могла бы выбрать более подходящее время, а не когда я прихожу в себя после колоссального приема.

Упоминание приема развеяло последние угрызения совести мисс Степни.

— Не понимаю, в чем меня можно упрекнуть, но я не получаю никакого удовольствия, рассказывая вам о Лили. Я уверена, что не дождусь благодарности, — ответила она, вспыхнув. — Но у меня осталось еще чувство долга перед семьей, и, поскольку вы — единственный человек, имеющий влияние на Лили, я думала, что вы должны знать, что говорят о ней.

— Хорошо, — сказала миссис Пенистон, — мне не нравится, что ты никак не скажешь, что именно о ней говорят.

— Я не думала, что требуется все называть своими именами. Говорят, что Гас Тренор оплачивает ее счета.

— Оплачивает счета? Ее счета? — Миссис Пенистон рассмеялась. — Не представляю, где ты набралась подобной чепухи. У Лили свой собственный доход, и я обеспечиваю ее вполне прилично.

— О, мы все знаем это, — вставила мисс Степни сухо. — Но у Лили слишком много элегантных нарядов…

— Я хочу, чтобы она была хорошо одета, это совершенно естественно!

— Конечно, но, помимо долгов за платья, есть еще и карточные долги.

Изначально мисс Степни не хотела доводить разговор до этой темы, но теперь можно было винить скептицизм самой миссис Пенистон. Она была как упрямые неверующие из Писания, которых следовало уничтожить, чтобы заставить поверить.

— Карточные долги? У Лили? — Голос миссис Пенистон дрожал от гнева и недоумения. Она решила, что Грейс Степни сошла с ума. — Что ты вообще имеешь в виду?

— То, что если играть в бридж на деньги с теми, с кем играет Лили, то вполне возможно сильно проиграться, и я полагаю, что Лили выигрывает не всегда.

— Кто тебе сказал, что моя племянница играет на деньги?

— Помилуйте, кузина Джулия, не смотрите на меня так, будто я стараюсь настроить вас против Лили! Все знают, что она помешана на бридже. Миссис Грайс сама сказала мне: то, что она играет на деньги, испугало Перси Грайса, хотя поначалу он увлекся ею. Но среди друзей Лили вполне обычное дело играть в карты на деньги. Более того, они полагают простительным и то, что она делает…

— Что они полагают простительным?

— В случае денежных затруднений принимать ухаживания мужчин вроде Гаса Тренора и Джорджа Дорсета.

Миссис Пенистон снова вскрикнула:

— Джордж Дорсет? А кто еще? Я хочу знать самое худшее, пожалуйста.

— Вы меня неправильно поняли, кузина Джулия. Последнее время Лили часто общалась с Дорсетами, и Джордж, кажется, очарован ею, но, конечно, все это естественно. И я уверена, что все эти ужасные слухи неправда, но она действительно потратила много денег этой зимой. Иви ван Осбург на днях заказывала у Селесты приданое — да, свадьба состоится в следующем месяце, — и она сказала мне, что Селеста показала ей самые изысканные вещи, те, что она отправляла Лили. И люди говорят, что Джуди Тренор поссорилась с ней из-за Гаса, но простите, что все это рассказала, я хотела как лучше.

Природный скептицизм миссис Пенистон облегчил ей возможность выпроводить мисс Степни с презрением, которое предвещало недоброе для этой леди в рассуждении наследования платья из черной парчи, но умы, непроницаемые для логики, обычно имеют трещину с лазейками для подозрений, и намеки ее собеседницы не испарились незамеченными, как она ожидала. Миссис Пенистон не выносила сцен, и ее решимость избегать их всегда вела к мысли держаться подальше от подробностей жизни Лили. В юности у девушек не должно быть пристального надзора. Они, как правило, должны быть вовлечены в законный процесс ухаживания и вступления в брак, и вмешательство в такие дела их опекунов считается неразумным, как если бы зритель внезапно вмешался в игру актеров на сцене. Конечно, даже во времена юности миссис Пенистон были «резвые» девушки, но их резвость в худшем случае понималась как избыток животной силы, против которой не могло быть более серьезного обвинения, чем определение «неженственное поведение». Современная «резвость» стала синонимом безнравственности, и сама мысль о безнравственности оскорбляла миссис Пенистон, как запах готовящейся пищи, проникший в гостиную, — это была одна из концепций, которые ее разум отказывался признать.

У нее не было намерения сразу же повторить Лили то, что она услышала, или даже пытаться установить истину с помощью осторожного допроса. Для этого, может быть, пришлось бы спровоцировать сцену, а сцена при расстроенных нервах миссис Пенистон, ввиду еще не угасших волнений после давешнего приема, поскольку ее разум все еще трепетал от новых впечатлений, становилась рискованной затеей, так что она сочла своим долгом ее избежать. Но в мыслях поселилось устойчивое негодование против племянницы, и оно становилось все навязчивей, поскольку не могло было очищено объяснением или обсуждением. Ужасно, что молодая девушка позволила себя обсуждать! Даже если обвинения против нее ложны, она виновата уже тем, что они появились. Миссис Пенистон казалось, что в доме завелась инфекционная болезнь, а она обречена сидеть, дрожа, среди зараженной мебели.

Мисс Барт и в самом деле шла по кривой дорожке, и никто из ее критиков не был осведомлен об этом лучше ее самой, однако она с фатализмом следовала от одного ложного поворота к другому, даже не предполагая, где находится верная дорога, до тех пор, пока не станет слишком поздно, чтобы на нее вернуться.

Лили, всегда считавшая себя выше мелочных предубеждений, и представить не могла, что, позволив Гасу Тренору заработать для нее немного денег, поставила под угрозу собственный покой и уверенность в себе. Сам по себе этот факт пока что не тревожил, однако в изобилии порождал опасные осложнения. А когда удовольствие от швыряния деньгами иссякло, осложнения стали более явственны, и Лили, суровая логика которой всегда указывала, что в ее неудачах виновен кто-то другой, убедила себя, что всеми своими невзгодами она обязана враждебности Берты Дорсет. Впрочем, эта враждебность, похоже, плавно перетекла в новую дружбу. Во время визита Лили к Дорсетам обе женщины неожиданно обнаружили, что могут быть полезны друг другу, а инстинкт цивилизованного человека всегда получает более утонченное удовольствие, используя своего противника, вместо того чтобы его проклинать. Дело в том, что миссис Дорсет затеяла новый чувственный эксперимент, подопытным кроликом в котором выступало последнее приобретение миссис Фишер — Нед Сильвертон, а в такие моменты, как однажды сказала Джуди Тренор, Берта Дорсет остро нуждается в том, чтобы внимание ее супруга отвлек какой-нибудь другой предмет. Между тем развлечь Дорсета было не легче, чем развлечь варвара, но даже его высокомерие не могло устоять против искусства Лили, вернее, она нарочно подстроилась под его непомерный эгоизм. Ее прошлый опыт с Перси Грайсом научил ее правильно руководить настроением Дорсета, и если необходимость очаровывать и не была такой уж срочной, то сложная ситуация, в которой она оказалась, велела ей использовать для этого малейшую возможность.

Близость с Дорсетами не сулила ей облегчения материальных трудностей. Миссис Дорсет — это не Джуди Тренор с ее добросердечными порывами, а восхищение Дорсета, похоже, не грозило вылиться в некие финансовые бонусы, даже если бы Лили захотела упрочить свой опыт в этой области. Все, что ей нужно было от дружбы с Дорсетами, — это поддержка в обществе. Лили знала, что о ней поползли толки, но, в отличие от миссис Пенистон, ее они не встревожили. В кругу Лили такие сплетни не были чем-то необычным, считалось, что если красивая девушка флиртует с женатым, то это лишь от нехватки иных возможностей. Тренор — вот кто действительно ее пугал. Их прогулка в Парке не увенчалась успехом. Тренор женился рано, и с тех пор его отношения с женщинами никогда не принимали форму сентиментальных светских бесед, разветвлявшихся, как пути в лабиринте. Оказываясь раз за разом в одной и той же — начальной точке, Тренор сперва растерялся, а потом разозлился, и Лили чувствовала, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Тренор стал по-настоящему неуправляемым. Несмотря на взаимопонимание между ним и Роуздейлом, падение на бирже каким-то образом сильно повлияло и на него, над Тренором довлели его хозяйственные расходы, и казалось, все вокруг ополчилось против него, а привычная удача от него отвернулась.

Миссис Тренор пребывала в Белломонте, держа открытым городской дом и время от времени наведываясь в него, чтобы не утратить связи с миром. Однако она предпочитала регулярные развлечения гостей на уик-энд ограничениям мертвого сезона. После праздников она уже больше не настаивала на немедленном приезде Лили в Белломонт, и при первой их встрече в городе Лили показалось, что в отношении Джуди к ней появился некий холодок. Было ли это выражением обиды на то, что мисс Барт пренебрегает приглашениями, или неприятные слухи добрались и до нее? Последнее казалось невозможным, однако Лили забеспокоилась. Если ее бродячие привязанности и пустили где-то глубокие корни, то это была дружба с Джуди Тренор. Лили верила в искреннюю привязанность подруги, хотя иногда Джуди и не стеснялась использовать дружбу в своих интересах, и Лили старалась во что бы то ни стало избежать малейшего риска отчуждения. Кроме того, она отчетливо сознавала, чем для нее может обернуться такое отчуждение. То, что Гас Тренор был мужем Джуди, долгое время служило сильнейшим доводом против притязаний Гаса к сближению и для отказа от обязательств, к которым он ее принуждал. Чтобы развеять сомнения, мисс Барт «напросилась» на уик-энд в Белломонт вскоре после Нового года. Она заранее разузнала, что предстоит многолюдный прием, который оградит ее от слишком настойчивых ухаживаний Тренора, и телеграмма его жены: «Обязательно приезжай», похоже, свидетельствовала о том, что ей, как всегда, будут рады.

Джуди встретила ее приветливо. Забота о большом количестве гостей всегда была для Джуди выше личных чувств, и Лили не заметила особых перемен в отношении хозяйки дома к себе. Тем не менее вскоре она поняла, что ее приезд — не очень удачное решение. Приглашенные были из тех, кого миссис Тренор называла «малахольными» — это было ее собственное наименование для людей, не играющих в бридж, и по привычке группировать людей в один класс по этому признаку она обычно приглашала их одновременно, независимо от прочих интересов. В результате складывалась нелепая комбинация лиц, которые не имели ничего общего друг с другом, кроме того, что они не играли в бридж. Противоречия назревали и развивались в группе людей, которых ничто не связывает, все усугублялось ненастной погодой и плохо скрываемой скукой и хозяйки, и хозяина. В таких случаях Джуди всегда просила Лили помочь сгладить углы, и теперь мисс Барт, решив, что от нее ждут именно этого, с привычным усердием взялась за дело. Однако вскоре она ощутила скрытое сопротивление ее усилиям. Если отношение миссис Тренор к ней не изменилось, то она определенно почувствовала охлаждение со стороны прочих леди. Случайные намеки на «вашу подругу Веллингтон Брай» или на «того еврейчика, который купил Грейнер-Хаус, кто-то мне говорил, что вы с ним знакомы, мисс Барт» давали ей понять, что она не в чести у определенной части общества, которая, позволяя себя развлекать, узурпировала право решать, каким способом это должно быть сделано. Еще год назад Лили посмеялась бы над этими слабыми признаками неприязни, уверенная, что ее очарование способно сломить любое предубеждение против нее. Но теперь она стала более уязвимой и менее уверенной в собственных силах противостоять осуждению. Если дамы в Белломонте не боятся открыто критиковать ее друзей, что мешает им делать то же самое и с нею за ее спиной? Страшась, как бы что-то в манерах Тренора не усугубило общее неодобрение, она искала любого повода, чтобы избежать общения с ним, и покинула Белломонт, уверенная, что провалилась по всем статьям.

В городе она возвратилась к занятиям, которые хоть ненадолго смогли отвлечь ее от горестных мыслей. Миссис Велли Брай после долгих колебаний и взволнованных совещаний с новыми подругами отчаялась на организацию грандиозного приема. Для того, кто не обладает широким кругом знакомств, подобная атака на все светское общество в целом сродни вступлению на территорию чужого государства без достаточного числа разведчиков. Однако такая стремительная тактика порой бывает весьма успешной, поэтому чета Брай решила попытать счастья. Миссис Фишер, которой они доверили бразды правления в этой афере, рассудила, что «живые картины» и дорогая музыка — те самые приманки, которые, скорее всего, привлекут желанную добычу. После продолжительных переговоров и виртуозной игры на определенных струнах, в которой миссис Фишер не было равных, ей удалось заставить дюжину модниц участвовать в серии «живых картин», для создания коих — о чудо убеждения! — удалось заполучить знаменитого портретиста Пола Морпета.

Лили оказалась в своей стихии. Под руководством Морпета ее живое чувство формы, до сих пор не знавшее иной пищи, кроме сочинения новых фасонов да подбора обивки для мебели, страстно выразилось в оформлении драпировок, в постановке, в изучении игры света и тени. Ее драматургическое чутье вдохновлялось выбором предметов, а величественные реплики исторических костюмов возбуждали такие впечатления, которые рождаются лишь благодаря зрительному восприятию. Но самым увлекательным для нее было совершенно по-новому продемонстрировать собственную красоту: показать, что ее прелесть — не застывшее состояние, но элемент, способный свежо и прекрасно воплотить любую эмоцию.

Миссис Фишер предприняла необходимые меры, и заинтригованное светское общество, в те дни умиравшее со скуки, не устояло перед соблазнами, которые сулил радушный прием миссис Брай. Противники остались в меньшинстве, их голоса потонули в мощном хоре тех, кто отказался от предубеждений и пришел, и публика была почти такой же блестящей, как и само представление.

Лоуренс Селден тоже был среди поддавшихся на уговоры. Если он и не слишком часто действовал согласно общепринятой аксиоме, что всякий мужчина может идти куда ему заблагорассудится, то лишь потому, что давно усвоил: его удовольствия обычно разделяет лишь маленькая группа единомышленников. Но Селден ценил зрелищные эффекты, и суммы, потраченные на представление, не оставляли его безразличным, он лишь хотел, чтобы богачи следовали своему призванию развлекаться и развлекать и тратили деньги с блеском. Впрочем, супругов Брай никак нельзя было упрекнуть в отсутствии блеска. Их только что выстроенный дом, пусть и не очень уютный, был словно создан для праздничных сборищ, подобно дворцам, сымпровизированным итальянскими архитекторами для гостеприимных князей. Дух импровизации был действительно очень силен: так нова, так свежа была вся обстановка, что хотелось потрогать мраморные колонны — убедиться, не картонные ли они, усесться на вытканную золотыми цветами обивку кресел — проверить, что это не рисунки на стене.

Селден, который испытывал одно из таких кресел в углу бального зала, признался сам себе, что с неподдельным удовольствием наблюдает за действом. Публика, движимая художественным чутьем, которое требовало, чтобы одежда безупречно подходила к окружающей обстановке, разоделась в пух и прах не столько ради миссис Брай, сколько для соответствия декорациям. Толпа гостей расселась в огромном зале без неуместной толчеи и представляла собой поверхность, устланную роскошными тканями; шеи и плечи сверкали драгоценностями, гармонируя с позолоченными завитушками на стенах и ослепительным великолепием венецианского потолка. В дальнем конце зала были сконструированы подмостки, отделенные аркой просцениума с занавесом из старинной парчовой ткани. Но мало кого в этот момент интересовало, что вот-вот откроет этот занавес, раздвоившись, ибо каждая из дам, принявших приглашение миссис Брай, украдкой озираясь, пыталась подсчитать, сколько ее подруг сделали то же самое.

Герти Фариш, сидевшая рядом с Селденом, купалась в том неприхотливом всеядном наслаждении, которое так раздражало тонкие чувства мисс Барт. Возможно, именно присутствие Селдена повлияло на эмоции его кузины. Но мисс Фариш не привыкла связывать удовольствие от созерцания подобных сцен со своим участием в них и просто-напросто чувствовала глубочайшее удовлетворение.

— Правда мило, что Лили достала для меня приглашение? Керри Фишер ни за что не внесла бы меня в список гостей, и мне было бы так жалко не увидеть всего этого — и особенно саму Лили. Говорят, что этот потолок — кисти Веронезе, правда, ну да тебе, конечно, лучше знать, Лоуренс. Полагаю, что он прекрасен, но женщины у него ужасно толстые. Ах, они богини? Ну, мне остается только сказать, что лучше бы им быть простыми смертными и носить корсеты. Я считаю, что наши женщины намного красивее. И в этом замечательном зале все особенно хорошо выглядят! Ты когда-нибудь видел такие драгоценности? Посмотри, какой жемчуг на миссис Дорсет, — наверное, самая крошечная из этих жемчужин могла бы оплатить годовую аренду нашего «Девичьего клуба». Нет, я не жалуюсь, все очень добры и поддерживают наш клуб. Я говорила, что Лили дала целых триста долларов? Правда, она восхитительна! А потом собрала немало денег у своих друзей, миссис Брай дала нам пятьсот, мистер Роуздейл — тысячу. Мне кажется, что Лили слишком мила с Роуздейлом, но она говорит, что нет смысла быть с ним невежливой, потому что он все равно не поймет разницы. Она просто не в состоянии никого обидеть — и меня так злит, когда ее называют высокомерной ледышкой! Наши девушки в клубе никогда бы так ее не назвали. Ты знаешь, а ведь она уже дважды ходила туда со мной! Да — Лили! И видел бы ты их глаза! Одна девушка сказала, что она хороша, как ясный солнечный день в деревне. А Лили сидела с ними, и болтала, и смеялась — и совсем не из благотворительности, а потому что ей это нравилось не меньше, чем им. Они все спрашивают, когда она снова придет, и она пообещала, что… о!

Откровения мисс Фариш были внезапно прерваны тем, что занавес раздвинулся, представив первое «полотно»: группа нимф кружилась на цветистой лужайке, принимая гибкие позы «Весны» Боттичелли. Эффект живых картин зависит не только от удачно расположенного освещения или иллюзорного экрана из нескольких слоев марли, но и от соответствующей настройки внутреннего видения. Для неподготовленных умов живые картины так и остались, несмотря на все достижения искусства, лишь превосходными подобиями восковых фигур. Но тренированному воображению они посылают магические импульсы на грани реальности и вымысла. Именно таким и было воображение Селдена: он умел погружаться в пучину зрительных образов так же глубоко, как ребенок погружается в мир волшебной сказки. Живым полотнам миссис Брай было не занимать качеств, способных вызвать подобные иллюзии, и, по мановению умелой руки Морпета, картины сменяли друг друга, словно ритмично движущийся великолепный фриз, в котором мимолетные изгибы дышащей плоти и блуждающие огни юных глаз подчинялись пластической гармонии, не теряя при этом очарования жизни.

Сцены были заимствованы из старых полотен, а участники как нельзя лучше соответствовали образам, которые представляли. Например, никто более не годился на роль персонажа Гойи, чем Керри Фишер — с ее узким смуглым лицом, лихорадочно блестящими глазами и вызывающе-яркой, откровенной улыбкой. Ослепительная мисс Смедден из Бруклина изобразила роскошные линии Тициановой дочери, воздевающей золотой поднос, полный винограда, над столь же драгоценным золотом непокорных волос и богатой парчой, а молодая миссис Ван Олстин, с ее утонченной хрупкостью типичной голландки — высокое чело с голубыми жилками, прозрачные глаза и бледные веки, — представляла героиню Ван Дейка, облаченная в черные шелка на фоне арки, задрапированной белым полотном. Следом появились нимфы Кауфман, украшающие гирляндами алтарь Любви, и «Ужин» Веронезе — яркие ткани, вплетенный в волосы жемчуг, мраморная архитектура, — и живописная группа комедиантов Ватто, отдыхающих с лютнями у родника на залитой солнцем поляне.

Каждая из этих недолговечных картин будоражила восприимчивое воображение Селдена, уводя его в такие дебри фантазии, что даже сопутствующие комментарии Герти Фариш: «Ах, какая хорошенькая здесь Лулу Мельсон» или «Это не Кейт ли Корби — вон там, справа, в лиловом?» — не смогли разрушить волшебство иллюзий. Вне всякого сомнения, все актеры были так искусно подчинены сценам, которые представляли, что даже наименее впечатлительные зрители ощутили трепет от явившегося их глазам контраста, когда в очередной раз раздвинулся занавес и на сцене возникло не что иное, как просто портрет мисс Барт.

Личность, несомненно, превосходила образ — и единодушный восхищенный вздох, пронесшийся по рядам, был адресован не живописи Рейнольдса, не портрету миссис Ллойд, а красоте из плоти и крови — самой Лили Барт. Она проявила артистическую смекалку, выбрав образ настолько похожий на себя, что смогла воплотить личность персонажа, оставаясь при этом собой. Словно не героиня сошла с картины Рейнольдса, а она — Лили Барт — взошла на полотно, и лучи ее живой красоты изгнали мертвенную красоту призрака. Импульсивное желание показать себя в роскошных декорациях — сначала она хотела изобразить «Клеопатру» Тьеполо — уступило подлинному инстинкту, велевшему ей довериться своей красоте, не прибегая к антуражу, и она сознательно выбрала картину, лишенную броских аксессуаров и декораций. Бледные одежды, лиственный фон служили только для того, чтобы подчеркнуть удлиненные изгибы тела дриады, вытянутую линию от стопы к воздетой руке. Благородная плавность позы, воплощение парящего изящества раскрывало ту поэтическую грань красоты, которую Селден всегда ощущал в ее присутствии, однако это чувство ускользало, когда Лили не было рядом. И так явственно оно было сейчас, словно впервые перед ним предстала настоящая Лили Барт, сбросившая банальные покровы своего мирка и на миг уловившая чистую ноту божественной гармонии, частью которой и была ее красота.

— Чертовски смело с ее стороны показаться в этом наряде, но — бог мой! — какая непрерывность линий, и я полагаю, она хотела, чтобы мы это заметили!

Эти слова, высказанные опытным ценителем, мистером Недом Ван Олстином, чьи надушенные белые усы касались плеча Селдена всякий раз, когда занавес распахивался и открывал взору исключительную возможность оценить женскую фигуру, произвели на слушателя неожиданное впечатление. Селден уже не впервые слышал, как кто-то походя высказывался о красоте Лили, и до сих пор тон этих замечаний незаметно окрашивал его представление о ней. Однако теперь в нем всколыхнулось негодование. И в этом мире ей суждено жить! Чтобы ее мерили этакой меркой! Калибану ли судить о Миранде?

И за тот долгий миг, пока не закрылся занавес, Селден успел постичь всю трагедию ее жизни. Как будто красота Лили стала неприкосновенна для всего, что обесценивало и унижало ее, она простирала к нему молящие руки из мира, в котором они однажды встретились на мгновение и в котором он непреодолимо желал снова быть рядом с нею.

Он очнулся оттого, что восторженные пальцы впились ему в руку.

— Она слишком прекрасна, правда, Лоуренс? Разве она не лучше всех в этом простом платье? Она выглядит как настоящая Лили — та Лили, которую я знаю.

Он выдержал долгий взгляд Герти.

— Та Лили, которую мы знаем, — поправил он, а его кузина, сияя осенившим ее прозрением, воскликнула весело:

— Я ей скажу об этом! Она всегда считала, что ты ее недолюбливаешь.

По окончании представления первым порывом Селдена было разыскать мисс Барт. Заиграла музыка, сменившая живые картины, во время интерлюдии актеры рассаживались среди зрителей, внося красочное разнообразие своими необычными нарядами. Однако Лили не было в зрительном зале, и ее отсутствие продлевало очарование, снизошедшее на Селдена, — появись она слишком скоро среди окружения, от которого была столь благополучно отделена, это тотчас разрушило бы волшебство. Они не виделись со дня свадьбы у Ван Осбургов, причем он намеренно избегал встречи. Но этим вечером он знал, что рано или поздно должен оказаться рядом с ней. Хотя Селден позволил рассеянной толпе увлечь его своим течением, не прилагая срочных усилий, чтобы достичь Лили, он медлил не из пассивного сопротивления, но лишь желая растянуть этот миг, понежиться в сладком ощущении своей безоговорочной капитуляции.

Лили ни на миг не сомневалась в том, что означает шепот, сопровождающий ее появление. Ни одна картина не была встречена с таким явным одобрением, которое, конечно же, предназначалось ей самой, а не портрету, который она воплотила. В последний момент она все-таки испугалась, что слишком рискнула, отказавшись от выгод более роскошных декораций, но безоговорочный триумф наполнил ее пьянящим чувством вновь обретенного могущества. Не желая ослабить эффект, она сторонилась публики, пока не стали расходиться перед ужином, и у нее появилась еще одна возможность продемонстрировать свое превосходство, когда толпа медленно стала собираться в пустой гостиной, где она пребывала в одиночестве.

Очень скоро она оказалась в центре группы, которая все расширялась и обновлялась, а затем отдельные поздравления приятным образом слились в общие аплодисменты. В такие минуты она вдруг забывала свою врожденную брезгливость и вкушала обилие восторженных комплиментов, не заботясь о том, какова их истинная суть. Различия между людьми растворились в теплой атмосфере признания и похвал, в которой ее красота распускалась, словно цветок в солнечных лучах, и если бы Селден приблизился на минуту-другую ранее, он увидел бы, как она дарит Неда Ван Олстина и Джорджа Дорсета взглядом, о котором он сам неотвязно мечтал.

Однако судьбе было угодно, чтобы поспешное появление миссис Фишер, при которой Ван Олстин играл роль адъютанта, разбило группу до того, как Селден ступил на порог гостиной. Один или двое кавалеров отправились на поиски соседей по трапезе, прочие, заметив приближение Селдена, расступились перед ним, отдавая должное молчаливому братству бальной залы. Таким образом, Лили стояла совсем одна, когда он подошел к ней, и, заметив надежду в ее взгляде, он почувствовал радостное удовлетворение оттого, что, может быть, этот взгляд предназначен именно ему. И действительно, выражение ее глаз становилось глубже и теплее, когда она смотрела на него, потому что даже в эту минуту самоупоения Лили почувствовала, что жизнь сильнее пульсирует в ней, как всегда случалось в его присутствии. В его вопрошающем взгляде она читала восторженное подтверждение своего триумфа, и в этот миг ей показалось, что она хочет быть такой красивой лишь для него одного.

Ни слова не говоря, Селден протянул ей руку. Так же безмолвно она приняла ее, и они вышли, но не туда, где ждал накрытый к ужину стол, а против общего течения. Лица проплывали мимо, словно образы в стремительном потоке сновидения; она едва ли замечала, куда Селден ведет ее, пока они не вышли через стеклянную дверь в конце длинной анфилады комнат, внезапно очутившись в душистой тишине сада. Под ногами шуршал гравий, а вокруг простирался сумрак летней ночи. Подвесные фонарики создавали изумрудные пещеры в гуще листвы и белили струи ключа, бьющего среди водяных лилий. Это волшебное место было пустынно: ни звука, кроме плеска струй, опадающих на широкие листы, да обрывков музыки, долетающей, казалось, с того края дремлющего пруда.

Селден и Лили замерли: нереальность сцены казалась им частью их собственных ощущений, подобных сновидению. Их не удивили ни летний бриз, обвевающий лица, ни огоньки среди ветвей, повторяющиеся под сводами звездного неба. И пустынность вокруг была для них не более странной, чем сладость оттого, что они здесь наедине. Наконец Лили высвободила руку и свернула в сторону. Ее стройную фигурку в белом платье очертил сумрак ветвей. Селден пошел за ней следом, и все так же молча они сели на скамейку у родника.

Внезапно она подняла глаза и посмотрела на него серьезно и умоляюще, как ребенок.

— Вы не разговариваете со мной — вы плохо думаете обо мне, — прошептала она.

— Но я все равно о вас думаю, Бог тому свидетель! — сказал он.

— Почему мы не видимся? Почему мы не можем быть друзьями? Вы когда-то обещали мне помощь! — продолжала она тем же тоном, слова как будто сами срывались с губ.

— Я могу вам помочь только своей любовью, — сказал он приглушенно.

Она не ответила, но повернула к нему лицо нежным движением цветка. Он медленно наклонился к ней, и губы их встретились. Она отпрянула и встала со скамейки. Он тоже поднялся, они стояли друг против друга. Внезапно она схватила его ладонь и прижала ее на мгновение к своей щеке.

— Ах, любите меня, любите, но не говорите так!

Она заглянула ему прямо в глаза и, прежде чем он смог ответить, повернулась и, проскользнув сквозь сплетение ветвей, исчезла в сияющем пространстве за ними.

Селден остался стоять на месте. Он слишком хорошо знал быстротечность таких изысканных минут, чтобы пытаться следовать за ней. Но вскоре он вернулся в дом и сквозь пустые комнаты направился к выходу. Несколько дам в роскошных накидках уже собрались в мраморном вестибюле, а в гардеробной он застал Ван Олстина и Гаса Тренора.

Первый из них, когда вошел Селден, стоял и придирчиво выбирал сигару из ряда серебряных коробок, гостеприимно расставленных на столике у двери.

— Привет, Селден, что, тоже уходите? Вы такой же эпикуреец, как и я, и не хотите видеть, как все эти богини уплетают черепаховый суп? Боже, столько хорошеньких женщин, но ни одна не сравнится с моей маленькой кузиной. А драгоценности? Вот скажите мне, зачем женщина надевает драгоценности, если ей и так есть что показать! Вся беда в том, что все эти безделушки совершенно скрывают фигуру. Я никогда не замечал, как прекрасно сложена Лили.

— И не ее вина, если теперь об этом не знают все, — проворчал Тренор, покраснев от натуги в борьбе с собственным пальто. — Дурновкусица, говорю я вам, а не сигары. Никакой гарантии, что вы курите в этих новых домах, — похоже, тут сигары закупает повар. Остаться на ужин? Нет уж, дудки! Народу набивается столько, что нельзя даже подойти к тем, с кем хотел бы пообщаться… Я уж скорее стану ужинать в вагоне надземки в час пик. Моя жена была чертовски права, что не пошла, она верно говорит: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее, объезжая норовистых нуворишей.

Лили пробудилась после сладкого сна и нашла у изголовья две записки.

Одна была от миссис Тренор, которая сообщала, что ненадолго приедет в город и надеется, что мисс Барт найдет возможность пообедать с ней. Другая — от Селдена. Он кратко написал, что важное дело требует его присутствия в Олбани и посему он не вернется до вечера, но просит сообщить ему, в какое время завтра она может с ним встретиться.

Лили, откинувшись на подушки, задумчиво глядела на письмо Селдена. Сцена в оранжерее у Браев была частью ее снов, но она не ожидала, что пробуждение станет доказательством их реальности. Ее первой реакцией было раздражение: этот непредвиденный поступок Селдена усложнил ей жизнь. Так не похоже на него — поддаться столь иррациональному порыву! Неужели он и вправду хочет сделать ей предложение? Однажды она уже объяснила ему, что надежда его тщетна, и его последующее поведение, казалось, подтверждало, что он принял отказ с благоразумием, каким-то образом унизившим ее тщеславие. И благоразумие это держалось только за счет его отказа видеть ее. Но хотя не было ничего в жизни слаще, чем ощущение власти над ним, она видела опасность повторения того, что случилось минувшим вечером. Поскольку она не могла выйти за него замуж, было бы благом для него и облегчением для нее самой черкнуть ему строчку-другую и дружески уклониться от свидания — наверняка он прекрасно поймет такой намек, — а когда они встретятся снова, то будут, как обычно, на дружеской ноге.

Лили спрыгнула с кровати и направилась прямо к письменному столу. Ей захотелось написать письмо немедленно, пока решимость ей не изменила. Она чувствовала слабость после короткого сна и вчерашних волнений, а взгляд на письмо Селдена вернул ее к кульминации торжества, к моменту, когда она прочла в его глазах, что нет такой философии, которая могла бы устоять перед ее силой. Как хорошо было бы пережить это снова… никто другой не смог бы заставить ее с такой полнотой испытать это чувство; и она не хотела отказом испортить себе роскошное воспоминание. Она взяла перо и стремительно написала: «Завтра в четыре», и пробормотала под нос, когда засовывала лист в конверт:

— Я легко откажусь от него завтра.

Наутро после представления в доме четы Веллингтон Брай не только Лили проснулась в хорошем настроении — Герти Фариш снились почти такие же счастливые сны. Пусть им и не хватало буйства красок, все цвета были разбавлены до полутонов ее личностью и опытом, но зато именно поэтому они как нельзя лучше соответствовали ее внутреннему зрению. Вспышки радости, полыхавшие вокруг Лили, наверняка ослепили бы мисс Фариш, привыкшую к тому, что счастье — это скудный свет, пробивающийся сквозь щели чужих жизней.

Теперь ее обволакивала собственная маленькая иллюминация: мягкий, но безошибочный луч усилившейся доброты Лоуренса Селдена к ней самой и открытие, что он удостоил своей симпатией Лили Барт. Если знатоку женской психологии эти два фактора покажутся несовместимыми, следует вспомнить, что Герти всегда была этаким нравственным паразитом, она питалась крохами с чужих столов и получала удовольствие, в окошко созерцая бал, устроенный в честь ее друзей. Теперь же, когда она получила свой собственный маленький праздник, было бы крайне эгоистично не поставить тарелку для подруги, а с кем еще могла бы она разделить свою радость, если не с мисс Барт?

Что касается причины доброты Селдена к ней, то для Герти попытка определить ее была бы равносильна попытке узнать цвет крыльев бабочки, стряхивая с них грязь. Излишнее любопытство может стереть с крылышек пыльцу, и ты увидишь, как бабочка поблекнет и умрет в твоей руке, — лучше уж пусть трепещет недосягаемая, а ты будешь смотреть, затаив дыхание, куда она сядет. Но поведение Селдена на приеме у Браев настолько приблизило полет этих крылышек, что Герти казалось, она чувствует их биение в собственном сердце. Никогда еще она не видела его таким предупредительным, таким отзывчивым, таким внимательным к каждому ее слову. Обычно он всегда был рассеянно-добродушен, и Герти с благодарностью принимала такое отношение, ибо не могла рассчитывать на более сильное чувство, но она быстро ощутила перемену в нем, которая означала, что впервые удовольствие было взаимным.

И как восхитительно, что его возросшая симпатия к ней была связана с их общим увлечением Лили Барт!

Привязанность Герти к подруге — чувство, которое научилось выживать на самой скудной диете, — превратилась в откровенное обожание с тех пор, как неугомонное любопытство Лили вовлекло ее в водоворот деятельности мисс Фариш. Однажды попробовав, каково на вкус милосердие, Лили почувствовала небывалый аппетит к добрым делам. Посещение «Девичьего клуба» стало ее первым соприкосновением с драматическими контрастами жизни. Прежде Лили всегда с философской невозмутимостью принимала тот факт, что существа, подобные ей, возвышаются на пьедестале, у подножия которого копошится темное людское месиво. За пределами маленького, ярко освещенного кружка, в котором жизнь достигла апогея цветения, лежало тоскливое и мрачное чистилище, будто зимняя слякоть вокруг жаркого жилища, полного тропических цветов. Это был естественный порядок вещей, и орхидеям, которые нежатся в искусственно созданном тепле, нет дела до ледяных узоров по ту сторону оконного стекла.

Но жить в холе и неге, имея абстрактные представления о нищете, — это одно, а столкнуться с человеческим воплощением нищеты — это совсем другое. Лили всегда представляла себе этих обделенных судьбой людей как безликую массу. Но оказалось, что эта масса состоит из отдельных жизней — бесчисленных центров ощущений, каждый из которых жаждет радости и отчаянно бежит от боли, эти пучки чувств заключены в формы, не так уж отличающиеся от ее собственной, глаза так же хотят сиять от счастья, а юные губы созданы для любви. Это открытие стало для Лили тем потрясением, тем всплеском сострадания, которое сместило ее представления о жизненных ценностях. Природа Лили не способна была полностью переродиться, она могла чувствовать нужды других только сквозь собственные, и любая боль проходила быстро, если только прекращалось воздействие на определенный нерв. Но на какое-то время она забыла о себе, погружаясь во взаимодействие с миром, столь непохожим на ее собственный. Свой первый взнос она пополнила личным участием в судьбе одной или двух самых симпатичных подопечных мисс Фариш, и неподдельный интерес и восхищение, вызванные у этих измученных тружениц ее присутствием в клубе, стали еще одной формой утоления ее ненасытного желания нравиться.

Герти Фариш не настолько хорошо разбиралась в человеческих характерах, чтобы распутать беспорядочное сплетение нитей, из которых была соткана филантропия Лили. Герти решила, что ее красавица-подруга движима теми же побуждениями, что и она сама, — обостренным нравственным чувством, которое заставляет настолько близко к сердцу принимать чужое страдание, что все остальные аспекты жизни меркнут и отдаляются. Герти жила, руководствуясь этой простой формулой, и без колебаний классифицировала состояние подруги как «душевную перемену», к которой ее приучило общение с бедными, и радовалась тому, что стала скромным посредником этого обновления. Теперь у нее был ответ злопыхателям Лили: она знает «подлинную Лили». А потом оказалось, что и Селден разделяет это знание, и от спокойного восприятия жизни ее метнуло к захватывающему пониманию ее безграничных возможностей, а ближе к вечеру это чувство усилилось, потому что Селден прислал ей телеграмму с просьбой пообедать с ним.

В то время как его просьба стала причиной счастливой и растерянной суматохи в маленьком хозяйстве Герти, Селден тоже неотвязно думал о Лили Барт. Дело, ради которого он прибыл в Олбани, не было настолько сложным, чтобы полностью занять его внимание, к тому же он обладал профессиональным умением не загружать без необходимости весь мозг, часть его оставалась свободной. Теперь эта часть, похоже, грозила стать размером с целое, и чуть ли не до краев ее заполнили впечатления минувшего вечера. Селден осознавал, что это за симптомы: он понимал, что расплачивается, а рано или поздно этот час настал бы, за добровольный отказ от некоторых вещей в прошлом. Он не хотел себя связывать, он не был вовсе неподвластен чувствам, просто, как и Лили, Селден был жертвой своей среды. Была крупица правды в его сказанных Герти Фариш словах о том, что он ни за что не женится на «милой» девушке: это прилагательное в словаре кузины означало некий набор утилитарных качеств, не допускавших такую роскошь, как очарование. А Селдену суждено было родиться у очаровательной матери: ее грациозный портрет в кашемировой шали, весь лучащийся радостью, до сих пор источал приглушенный аромат. Отец Селдена был из тех, кто преклоняется перед красивой женщиной: он цитировал высказывания жены, исполнял ее желания, только бы она вечно оставалась очаровательной. Деньги супругов не заботили, но презрение к ним выражалось в том, что они всегда тратили чуть больше, чем позволяло благоразумие. И если дом у них был довольно ветхим, то хозяйство велось с исключительным изяществом, на полках стояли самые лучшие книги, а на столе — изысканная посуда. Селден-старший знал толк в хорошей живописи, а его жена прекрасно разбиралась в старинных кружевах, и оба настолько сознательно ограничивали себя в покупках, что просто диву давались порой, откуда берется этакая гора счетов.

Многие друзья Селдена назвали бы его родителей бедняками, однако он вырос в атмосфере, где скудость средств ощущалась, лишь когда речь шла о бесцельных тратах, где то немногое, что имелось, было настолько хорошо и редкостно, что доставляло благородное утешение, где сдержанность сочеталась с элегантностью и миссис Селден ухитрялась носить старые бархатные платья так, что они смотрелись как новые. Мужчина обладает преимуществом раннего освобождения от принятых в семье взглядов на мир, и задолго до окончания колледжа Селден усвоил, что разнообразных способов обходиться без денег существует столько же, сколько и возможностей их потратить. К сожалению, он не нашел способа более приятного, чем тот, что был принят у него дома, и его отношение к женщинам было окрашено воспоминанием о той, единственной женщине, которая привила ему понятие истинных ценностей. Именно от нее он унаследовал отрешенность от денежной стороны жизни: стоическое небрежение к материальным благам и эпикурейское удовольствие от них. Жизнь, лишенная этих двух ощущений, казалась ему ничтожной, и нигде два компонента не смешивались так существенно, как в характере хорошенькой женщины.

Селдену всегда казалось, что опыт может предложить очень многое, помимо романтических отношений, хотя он мог живо представить себе любовь, которая разрастается и углубляется, пока не станет наконец главным фактом в жизни. Единственное, чего он не мог принять в отношении себя самого, так это ограничения отношений, когда какая-то часть его натуры оставалась неудовлетворенной, в то время как другие ее части испытывали чрезмерное напряжение. Иными словами, он не позволил бы разрастись любви, основанной на сострадании, но не затрагивающей понимание: сочувствие обманывало его не более, чем оптическая иллюзия, а изящество беспомощности не отвлекало от овала лица.

Но теперь… Это маленькое «но» будто губкой стерло все его зароки. Его продуманное сопротивление теперь казалось куда менее важным, чем мысль о том, когда же Лили получит его записку. Селден поддался очарованию пустых занятий, мечтая о том, в котором часу придет ответ от нее и какими словами он будет начинаться. Что до сути письма, то здесь у него не было сомнений — она захвачена чувством так же, как и он. И теперь он предавался досужему обдумыванию всех восхитительных деталей — так рабочий после трудной недели воскресным утром лежит и неподвижно наблюдает за лучом света, медленно скользящим по комнате. Но если новый огонь и вспыхнул, то Селдена он не ослепил. Он по-прежнему осознавал, что происходит, хотя его собственное отношение к происходящему переменилось. Селден не хуже, чем раньше, понимал смысл того, что сказала Лили Барт, но он мог отделить женщину, которую знал, от вульгарной оценки ее. Он мысленно возвращался к словам Герти Фариш, и мудрость мира будто становилась ощутимой рядом с воплощением невинности. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят[16] — даже того бога, который глубоко спрятан в груди ближнего! Селден находился в состоянии той страстной поглощенности самим собой, которая охватывает человека, когда любовь впервые берет верх. Он жаждал общения с единомышленником, с кем-то, чьи взвешенные наблюдения со стороны подтвердили бы правдивость того, за что так радостно ухватилась его интуиция. Селден не смог дождаться перерыва и, воспользовавшись моментом затишья в суде, черкнул телеграмму Герти Фариш.

По приезде в город Селден сразу отправился в свой клуб, где, как он надеялся, его могла ждать записка от мисс Барт, но в ящике его лежало только письмо от Герти, которая выражала свое восторженное согласие пообедать с ним вместе. Разочарованный, он повернул было к выходу, но тут его окликнул голос из курительной комнаты:

— Приветствую, Лоуренс! Зашли перекусить? Составьте мне компанию, я как раз заказал утку.

Это был Тренор. Одетый в деловой костюм, он сидел и листал спортивный журнал, у локтя его стоял высокий бокал.

Селден поблагодарил его, но отказался, сославшись на приглашение.

— Черт подери, уверен, что каждый сегодня вечером куда-нибудь да приглашен. Что ж, клуб будет полностью в моем распоряжении. Я, знаете ли, всю зиму провел, слоняясь по пустому дому. Жена собиралась сегодня приехать в город, но снова передумала, а каково это — ужинать одному в комнате, где все зеркала занавешены, а в буфете только бутылка «соуса Харви»? Так что, Лоуренс, говорю вам, бросьте свое свидание и сжальтесь надо мной: мне осточертело ужинать в одиночку, а в клубе никого, кроме этого ханжи Уизерэлла.

— Извините, Гас, я не могу.

Уходя, Селден заметил помрачневшее лицо Тренора, отталкивающе потный, слишком белый лоб, драгоценные перстни, впившиеся в его пухлые красные пальцы. Определенно, здесь господствовало животное — зверь на дне бокала. И надо же, чтобы имя этого человека упоминали рядом с именем Лили! Фу! Селдена затошнило от этой мысли. Всю дорогу домой он не мог отделаться от видения Треноровых жирных рук…

На столе лежала записка — Лили ответила ему на домашний адрес. Он знал, что там сказано, еще до того, как сломал печать — серую печать, запечатывающую Край Света! Простор под килем летучего корабля. Ах, он уплыл бы с ней на край света, подальше от уродства, мелочности, износа и коррозии души…

Когда Лили проснулась, в кровати она была одна, а комнату заливал зимний свет.

Лили села, сбитая с толку необычной обстановкой, а затем память вернулась к ней, и она огляделась, дрожа. В холодном луче света, отражавшегося от стены соседнего здания, она увидела свое вечернее платье и манто, сваленные бесформенной кучей на стуле. Пышный наряд был разбросан так же неаппетитно, как остатки пиршества, и Лили подумала, что дома бдительность горничной всегда избавляла ее от таких неуместных зрелищ. Тело болело от усталости и тесноты в постели Герти. Спала она беспокойно, чувствуя недостаток пространства, и долгие попытки оставаться неподвижной утомили ее так, будто она всю ночь тряслась в поезде.

Физический дискомфорт заявил о себе первым, потом она обнаружила соответствующую психическую прострацию, тоскливый ужас, более невыносимый, чем отвращение, испытанное раньше. Мысль о том, что придется просыпаться каждое утро с этим грузом на груди, пробудила ее усталый ум к новым усилиям. Она должна найти выход из трясины, в которой увязала. Это не было раскаяние, скорее страх перед утренними мыслями, требовавшими действий. Но смертельная усталость мешала думать связно. Лили откинулась на подушки, оглядывая узкую комнату с вновь нахлынувшим отвращением. Воздух из окна, запертый между высокими зданиями, не принес свежести, пар запевал в извивах мрачных труб, и кухонные запахи проникали в дверные щели.

Дверь открылась, и вошла Герти с чашкой чая, уже одетая и в шляпе. В унылом свете ее лицо выглядело желтым и опухшим, а тусклые волосы плавно сливались с цветом кожи.

Герти застенчиво взглянула на Лили и спросила смущенно, как та себя чувствует. Лили ответила с той же скованностью и поднялась, чтобы выпить чаю.

— Должно быть, я сильно устала вчера, у меня была истерика в карете, — сказала она, когда напиток прояснил ее вялые мысли.

— Да уж, но я рада, что ты ко мне пришла, — ответила Герти.

— Но как же я доберусь домой? И тетя Джулия?

— Она знает, я позвонила ей утром, и горничная принесла тебе вещи. Почему бы тебе не поесть. Я сама пожарила яичницу.

Но Лили есть не могла, хотя чай придал силы, чтобы встать и одеться под испытующим взглядом горничной. К счастью, Герти спешила куда-то, они молча поцеловались, не проявляя и следа ночных эмоций.

Лили нашла миссис Пенистон в состоянии раздражения. Она послала за Грейс Степни и приняла дигиталис. Лили справилась с ураганом вопросов самым лучшим образом, объяснив, что у нее закружилась голова на пути домой от Керри Фишер и, боясь, что ей не хватит сил добраться до дома, она отправилась к мисс Фариш, но спокойная ночь дала ей силы, и доктор ей не нужен.

Эта история успокоила миссис Пенистон, ибо та сама сдалась бы при подобных симптомах, и она посоветовала Лили полежать — такова была тетушкина панацея от всех физических и моральных страданий.

Уединившись в своей комнате, Лили вернулась к пристальному созерцанию фактов. При свете дня они не сильно отличалась от того, какими виделись ночью. Крылатые фурии превратились в рыскающих сплетниц, приглашавших друг друга на чай. Но ее страхи, казалось, стали сильнее, лишенные туманной неопределенности, а кроме того, она должна была действовать, а не бесноваться. Впервые она заставила себя подсчитать точную сумму долга Тренору, и результатом этого ненавистного ей вычисления стало открытие, что она в целом получила от него девять тысяч долларов. Хрупкий повод, на основе которого ей предложили деньги, а она их взяла, скукожился в жару ее стыда, она ведь понимала, что там не было ни пенни, ей принадлежавшего, и что для восстановления собственного достоинства она должна выплатить всю сумму сразу. Неспособность успокоить возмущенные чувства дала ей парализующее ощущение собственной незначительности. Лили впервые осознала, что достоинство женщины может стоить больше, чем ее карета, и что поддержание морали, зависимое от долларов и центов, делает мир более грязным местом, чем она представляла раньше.

После обеда, когда назойливые глаза Грейс Степни исчезли, Лили напросилась поговорить с тетей. Обе дамы поднялись в гостиную, где миссис Пенистон присела в свое обитое черным атласом и украшенное золотистыми пуговицами кресло у столика для бисероплетения, на котором стояла бронзовая шкатулка с миниатюрным портретом Беатриче Ченчи[17] на крышке. Лили относилась к этим предметам, как заключенный — к обстановке в зале суда. Именно здесь тетя принимала редкие откровения, и усмешка розовоглазой Беатриче в тюрбане ассоциировалась у Лили с постепенным угасанием улыбки на губах миссис Пенистон. Ибо в ужасе от сцены, которую ей могли бы устроить, почтенная леди становилась совершенно непреклонной, непреклонностью, какую не смогла бы вызвать и могучая сила воли, поскольку ужас этот был выше всяких понятий о добре и зле, так что Лили редко решалась его провоцировать. Меньше всего ей хотелось этого теперь, и она тщетно металась, пытаясь избежать невыносимой ситуации.

Миссис Пенистон критически оглядела ее.

— У тебя плохой цвет лица, Лили: эта постоянная беготня начинает сказываться, — сказала она.

Мисс Барт не преминула ухватиться за эту нить.

— Я не думаю, что из-за этого, тетя Джулия, у меня много проблем, — ответила она.

— Ах, — выдавила миссис Пенистон, сжав губы с таким звуком, словно кошелек защелкнулся при виде попрошайки.

— Мне не хотелось беспокоить вас, — продолжала Лили, — но я в самом деле думаю, что мое недомогание вчера в большей степени случилось из-за тревожных мыслей.

— А я полагаю, что кухарка Керри Фишер — вполне достаточная причина. Она у нее та же, что работала у Марии Мельсон в тысяча восемьсот девяносто первом. Тогда же мы ездили в Экс, и я помню обед за два дня до отплытия и чувство, что кастрюли определенно не были вычищены до блеска.

— Я не думаю, что много съела, я не могу ни спать, ни есть. — Лили помолчала и вдруг выпалила: — Проблема в том, тетя Джулия, что у меня долги.

Лицо миссис Пенистон заметно омрачилось, но она не удивилась, вопреки ожиданиям племянницы. Тетя молчала, и Лили была вынуждена продолжить:

— Я наделала глупостей…

— Без сомнения, да еще каких! — перебила ее миссис Пенистон. — Я не понимаю, как человек с твоим доходом и без особых расходов… не говоря уже о моих прекрасных подарках…

— О, вы сама щедрость, тетя Джулия, я никогда не забуду вашей доброты. Но, возможно, вы не совсем понимаете, как много тратят нынче девушки.

— Я понимаю, что ты тратишься только на одежду и железнодорожные билеты. И я хочу, чтобы ты была одета красиво, и я оплатила счет от Селесты в октябре прошлого года.

Лили колебалась. Неумолимая тетина память была очень некстати.

— Вы были добры, насколько возможно, но, кроме этого, мне нужны были и другие вещи, так как…

— Что это за вещи? Одежда? Сколько ты потратила? Дай посмотреть счета, наверняка эта женщина тебя надувает.

— О нет, я не думаю, одежда стала настолько дорогая, что просто ужас, и нужно ведь очень много разнообразной, для загородных поездок, а также для гольфа и катания на коньках, и Айкен, и Такседо…

— Покажи счета, — повторила миссис Пенистон.

Лили снова заколебалась. Прежде всего, мадам Селеста еще не прислала счет, а потом, сумма, там обозначенная, была лишь частью того, что требовалось Лили.

— Она не прислала счет за зимние вещи, но я знаю, что он велик, и есть еще кое-что, я была беззаботна и неосторожна, даже страшно подумать, сколько я должна…

Она потянулась всей озабоченной прелестью своего личика к миссис Пенистон, тщетно надеясь, что зрелище так тронет другую представительницу ее пола, что та ответит ей встречным движением. Но миссис Пенистон с опаской отшатнулась:

— Перестань, Лили, ты достаточно взрослая, чтобы самой справляться со своими делами, и после того, как ты перепугала меня до смерти своим поведением прошлой ночью, ты могла бы, по крайней мере, выбрать лучшее время, чтобы досаждать мне подобными вопросами. — Миссис Пенистон взглянула на часы и проглотила пилюлю дигиталиса. — Если ты должна Селесте еще тысячу, она может прислать счет мне, — добавила она, чтобы закончить обсуждение любой ценой.

— Мне очень жаль, тетя Джулия, я очень не хочу беспокоить в такое время, но у меня действительно нет выбора, я должна это сказать рано или поздно. Я должна гораздо больше, чем тысяча долларов.

— Больше? Ты должна две? Да она просто ограбила тебя!

— Я же сказала вам, что это не только Селеста. Есть и другие счета — более насущные, по которым надо заплатить.

— Да что же ты покупала? Драгоценности? Ты, должно быть, совсем тронулась, — сказала миссис Пенистон нервно. — Но если ты влезла в долги, то будь добра их выплатить, откладывай каждый месяц часть того, что получаешь, пока не рассчитаешься. Посидишь здесь тихо до следующей весны, не гоняя по всей стране, и у тебя не будет никаких расходов, тогда, конечно, за четыре или пять месяцев ты со всеми расплатишься, если я заплачу портнихе сейчас.

Лили нечего было ответить. Она поняла, что нет никакой надежды извлечь даже тысячу долларов из миссис Пенистон, намекая на огромные счета Селесты, ибо миссис Пенистон сама хочет просмотреть счета портнихи и выписать чек ей, а не Лили. А ведь деньги надо достать сегодня же!

— Долги, о которых я говорю, другие — не за покупки, — начала она смущенно, но взгляд миссис Пенистон настолько испугал ее, что она едва решилась продолжать.

«Может, тетка заподозрила что-то?» — эта мысль подвигла Лили на признание:

— На самом деле я много играла в карты, в бридж, все женщины играют, девушки тоже — этого ожидают от них. Иногда выигрывала — и много, но последнее время мне не везло. И конечно, такого рода долги нельзя выплачивать частями…

Она запнулась, потому что лицо миссис Пенистон окаменело.

— Карты? Ты играла на деньги? Значит, это правда. А когда мне сказали, я не поверила. Я даже не спрашиваю, правда ли все эти ужасы, о которых мне рассказывали. Я слышала достаточно, учитывая состояние моего здоровья. И я думаю об образцах поведения, которым ты могла бы следовать, живя в этом доме! Впрочем, это все заграничное воспитание, никто не знал, где твоя мать находила друзей. И ее воскресенья были скандальны, уж это я знаю. — Неожиданно миссис Пенистон повернулась к Лили. — Ты играешь в карты в воскресенье?

Лили покраснела, вспомнив дождливые воскресенья в Белломонте или у Дорсетов.

— Вы несправедливы ко мне, тетя Джулия, мне, в сущности, нет никакой охоты играть в карты, но нельзя дать повод обозвать девушку резонеркой или зазнайкой, ей полагается делать все то же, что делают другие, и, если вы поможете мне в этот раз, я обещаю вам…

Миссис Пенистон предостерегающе воздела руку:

— Не надо обещать, это лишнее. Когда я предложила тебе кров, я не обязалась платить твои карточные долги.

— Тетя Джулия! Неужели вы мне не поможете?

— Я определенно не сделаю ничего, а то ты еще возомнишь, будто я одобряю твое поведение. Если ты действительно должна портнихе, я рассчитаюсь с ней, но, помимо этого, я не беру на себя никаких долговых обязательств.

Лили встала и застыла, бледная и дрожащая. Гордость кричала в ней, но унижение исторгло из уст:

— Тетя Джулия, я буду опозорена… я…

Она не могла продолжить. Если тетя оказалась глуха к придуманной истории о карточных долгах, то что она сделает, узнав страшную правду?

— Я считаю, что ты уже опозорена, Лили. Опозорена своим поведением гораздо больше, чем результатом его. Ты говоришь, что друзья убедили тебя играть в карты, ну что ж, пусть они тоже извлекут урок. Они, вероятно, могут себе позволить сорить деньгами, — во всяком случае, я не собираюсь отдавать им мои. А теперь я вынуждена попросить тебя уйти — для меня этот разговор был очень тяжел, а мне надо беречь здоровье, — опусти шторы, пожалуйста, и скажи Дженнингсу, что я никого не хочу видеть вечером, кроме Грейс Степни.

Лили поднялась в свою комнату и заперла дверь. Она дрожала от страха и гнева, в ушах у нее шелестели крылья фурий. Пошатываясь, она принялась ходить взад и вперед по комнате. Последняя дверь для спасения закрылась, и она чувствовала себя наедине с бесчестьем.

Внезапно перед ней оказались часы на камине. Стрелки показывали половину четвертого, и она вспомнила, что Селден обещал приехать к ней в четыре. Она намеревалась отговорить его, но теперь ее сердце подпрыгнуло при мысли о нем. Может, спасение было в любви? Лежа рядом с Герти прошлой ночью, она думала о том, как встретится с ним, и о том, как сладко поплачет у него на груди. Конечно, она предполагала, что очистит себя от всей скверны, прежде чем увидится с ним, она и мысли не допускала, что миссис Пенистон не придет ей на помощь. И она чувствовала, даже в полном смятении, что любовь Селдена не может стать последним убежищем, но как хорошо было бы укрыться в ней на мгновение, собираясь с силами, чтобы идти дальше.

И все-таки сейчас его любовь была единственной надеждой, и, когда Лили вот так сидела наедине с несчастьями, мысль о том, чтобы довериться ему, влекла, как омут влечет самоубийцу. Как страшно броситься в него, но после — какое блаженство! Она вспомнила слова Герти: «Я его знаю, он тебе поможет», и разум ее цеплялся за них, как больной человек, уповающий на реликвию в надежде исцеления. Ах, если бы он действительно понял, если бы он помог собрать ее разбитую жизнь, но чуть по-другому, чтобы не осталось никаких следов прошлого! Он всегда заставлял ее почувствовать, что она достойна лучшего, и она никогда так не нуждалась в утешении, как сейчас.

Снова и снова Лили съеживалась от мысли, что признанием поставит под угрозу любовь, потому что любовь — это все, что ей было нужно, любовь под вспышками страсти, сваривающая обломки ее самоуважения. Но она вспоминала слова Герти и крепко держалась за них. Она была уверена, что Герти знает о чувствах Селдена к ней, но в слепоте своей и помыслить не могла, что суждение Герти было окрашено эмоциями гораздо более жаркими, чем ее собственные.

Четыре часа застали ее в гостиной: она не сомневалась в пунктуальности Селдена. Но пришел и миновал назначенный срок, лихорадочно отмеряемый ударами нетерпеливого сердца. У нее было время перелистать реестр горестей и снова раздвоиться между импульсом довериться Селдену и страхом разрушить его иллюзии. Минуты шли, и желание броситься к нему за поддержкой становилось все нестерпимей: она не могла вынести груз страданий в одиночку. Придется рискнуть, ступить на хрупкий лед, но разве нельзя довериться своей красоте, чтобы преодолеть опасность и оказаться в укрытии под защитой его преданности?

Однако время неслось все быстрее, а Селден не приходил. Несомненно, его задержали где-то или он неправильно прочел ее поспешно нацарапанную записку, приняв «четыре» за «пять». Звон дверного колокольчика, когда стрелка миновала цифру пять, подтвердил это предположение, и Лили тут же решила в будущем писать более разборчиво. Звук шагов в зале, предваренный голосом дворецкого, заставил ее кровь бежать быстрее. Лили снова почувствовала себя бдительным и умелым творцом чрезвычайных ситуаций, а воспоминание о ее власти над Селденом наполнило ее внезапной уверенностью в себе. Но когда дверь гостиной открылась, она увидела Роуздейла.

Увиденное отозвалось резкой болью, но чуть погодя раздражение на неуклюжую судьбу и на собственную неосторожность (ну что ей стоило предупредить дворецкого, чтобы не пускал к ней никого, кроме Селдена?) смягчилось. Досадно, что Селден, когда придет наконец, застанет именно этого визитера, но Лили была мастерицей избавляться от нежеланной компании, а в нынешнем ее настроении на Роуздейла вообще можно было не обращать внимания.

Уже после нескольких минут общения его собственное видение ситуации стало Лили яснее ясного. Она нашла общую непритязательную тему для беседы — вечеринку у Браев (как раз хватит до прихода Селдена), но мистер Роуздейл, плотно усевшись у чайного столика — руки в карманах, ноги слишком свободно врозь, — сменил тему на более личную.

— Отлично заделали, еще бы, я полагаю, Велли Брай залез в закрома и не остановился, пока не выгреб достаточно. Конечно, там всякого было, чего миссис Фишер не ожидала увидеть, — шампанское было теплое, и пальто лежали кучей в гардеробе. И я бы потратил больше денег на музыку. Но это я, если мне надо чего, я готов платить, не в моих правилах идти к кассе, сомневаясь, стоит ли покупать товар. Мне мало развлекать, как это делает Велли Брай. Я предпочитаю что-нибудь доступней и нормальней, то, что мне самому по вкусу. И для этого надо всего две вещи, мисс Барт, — деньги и правильная женщина, чтобы их тратить.

Он помолчал, пристально рассматривая ее, пока она пыталась расставить чашки для чая.

— Я имею деньги, — продолжил он, прочистив горло. — Все, что я хочу, — это женщина. Я хочу сказать, что хочу заиметь ее тоже.

Он слегка подался вперед, положив руки на набалдашник трости. Ему случалось видеть, как Нед Ван Олстин и иже с ним сидят в гостиной в цилиндре и с тростью, и пытался изобразить такую же элегантную фамильярность.

Лили молчала, слабо улыбаясь и отсутствующе глядя на него. На самом деле она размышляла о том, что объяснение займет некоторое время и что Селден появится наверняка до того, как она откажет претенденту на ее руку. Ее задумчивый вид, отрешенный, но не отвращенный от собеседника взгляд казался мистеру Роуздейлу полным смутного воодушевления. А проявлений нетерпения он не любил.

— Я правда хочу ее иметь, — повторил он со смешком, призванным подтвердить его уверенность в себе. — И обычно получаю в жизни все, что хочу, мисс Барт… Я хотел денег — я их сделал больше, чем могу вложить, и теперь деньги вроде мне неинтересны, если я не могу их потратить на правильную женщину. Это то, что я хочу с ними сделать, я хочу, чтобы моя жена превратила всех женщин в карлиц. Я бы никогда не жалел о долларе, потраченном на нее. Но не всякая женщина способна на этакое, сколько на нее ни трать. Я читал в какой-то исторической книжке о девушке, которая хотела много золотых щитов или что-то в этом роде, ну, ей и накидали их, пока не погребли ее под щитами, убили то есть. И это имеет смысл, многие женщины выглядят так, будто их похоронили под драгоценностями. Чего я хочу — это женщину, которая будет держать голову выше кучи бриллиантов, которыми я ее забросаю. И когда я смотрел на вас той ночью у Браев, в простом белом платье, но будто с короной на голове, я сказал себе: «Черт, ей бы корону — она ее носила бы, словно в ней и родилась».

Поскольку Лили молчала, он продолжил, распаляясь по мере развития темы:

— Я вам скажу, и это несмотря на то, что такие женщины стоят больше, чем все остальные, вместе взятые. Если женщине безразлично, какие на ней жемчуга, они просятся быть лучше, чем у кого еще, и так со всем остальным. Вы ж меня понимаете, все, что напоказ, — дешевка. Короче, я хочу, чтоб моя жена плевала на весь мир, если ей того захочется. Я уверен, что деньги пошлы только в одном случае: когда о них думаешь, и моя жена никогда не унизится таким образом. — Он передохнул и добавил, неуклюже переходя на прежнюю манеру: — Полагаю, что вы знаете леди, которую я имею в виду, мисс Барт.

Лили подняла голову, просветлев перед брошенным ей вызовом. Даже в мрачном смятении ее мыслей звон миллионов мистера Роуздейла выделялся соблазнительной мелодией. О, и часть их могла бы избавить ее от презренных долгов! Но человек, стоящий за миллионами, становился все более непереносимым в свете ожидаемого прихода Селдена. Разница между этими двумя была гротескной, Лили едва сдержала улыбку, спровоцированную сравнением. И решила, что лучше идти напролом:

— Если вы имеете в виду меня, мистер Роуздейл, то я польщена, но, право же, не знаю, давала ли я вам повод…

— О, если вы хотите сказать, что не умираете от любви ко мне, то я еще в своем уме, чтобы понимать это. И я ведь говорю обиняками — вы же знаете, как надо говорить в таких обстоятельствах. Я чертовски запал на вас — дальше некуда, — и я всего лишь предлагаю вам план предприятия с предполагаемой прибылью. Вы не любите меня — пока что, — но вы любите роскошь, стиль, развлечения и не хотите думать о деньгах. Вы хотите удовольствий, но не сильно заботясь, откуда они берутся, и я предлагаю снабжение удовольствиями и их устройство.

Он замолчал, и она ответила с ледяной улыбкой:

— Здесь вы ошиблись, мистер Роуздейл, что бы ни доставляло мне удовольствия, я готова устроить это сама.

Она хотела намекнуть ему, что, если он подразумевает ее личные дела, она готова защититься и отрицать наветы. Но если он понял намек, это его не смутило, и он продолжил в том же тоне:

— Я не сказал ничего обидного, простите, если я говорю откровенно. Но почему вы не хотите ответить тем же — зачем вы городите всю эту чепуху? Ясно же, временами вы не можете не беспокоиться, и чертовски, — когда возраст поджимает девушку и ничего не случается, и даже прежде, чем она понимает это, все, что она хочет, исчезает и не возвращается к ней. Я не говорю, что это уже происходит с вами, но вы уже вкусили от беспокойства, которое девушки, подобные вам, знать не должны, и я вам предлагаю шанс навсегда оставить все эти беспокойства позади.

Когда он закончил, лицо Лили горело от стыда, намерения его были очевидны, и оставить их без внимания было бы убийственным признанием слабости, но возмутиться открыто она не могла, не рискуя оскорбить. И именно теперь, когда все так ужасно. Возмущение так и срывалось с дрожащих губ, но его подавлял тайный голос, предупреждавший, что ссориться с Роуздейлом нельзя. Он слишком много знал о ней, и даже сейчас, когда ему следовало бы показать себя с лучшей стороны, он позволял себе, ничем не гнушаясь, проявить это. Как же он использует свою власть, если она выдаст свое презрение, разрушив его единственный мотив к сдержанности? Все будущее Лили зависело от ответа: она должна была помедлить и найти верные слова, невзирая на то что ее одолевали и другие заботы, — так запыхавшийся беглец, возможно, останавливается на перекрестке дорог, хладнокровно решая, куда ему свернуть.

— Вы совершенно правы, мистер Роуздейл. Я и вправду изрядно беспокоилась раньше, и я благодарна вам за желание избавить меня от волнений. Не всегда легко быть совершенно независимой и уважать себя, если ты бедна, но живешь среди богатых людей. Я была небрежна с деньгами и беспокоюсь о моих долгах. Но я бы прослыла неблагодарной эгоисткой, если бы прибегла к этим оправданиям, принимая ваше предложение и вкладывая со своей стороны лишь желание освободиться от моих забот. Вы должны дать мне время — время обдумать вашу доброту и найти, что я могла бы дать вам взамен…

Она протянула руку очаровательным жестом, в котором отказ был лишен неумолимости. Жест намекал на будущее снисхождение и заставил Роуздейла послушно встать, дав ему призрачную надежду на неожиданный успех и призвав к традиционной покорности, учитывая его происхождение, принимать то, что дозволено, не претендуя на большее. Что-то в его быстром согласии пугало ее, она чувствовала, что за покорностью скрывается безмерное терпение, способное превозмочь самую сильную волю. Но, по крайней мере, они расстались полюбовно, и он ушел, не столкнувшись с Селденом — Селденом, чье продолжающееся отсутствие теперь озаботило ее новой тревогой. Роуздейл гостил более часа, и она поняла, что надеяться на приход Селдена уже поздно. Он, вероятно, напишет, объяснит свое отсутствие, конечно, будет письмо от него с вечерней почтой. Но ее исповедь тоже придется отложить, и страх задержки угнетал ее усталый дух.

Гнет стал еще тяжелее, когда вечерняя почта не принесла письма для нее, и Лили пошла в спальню, предвидя одинокую ночь — ночь столь же мрачную и бессонную, как та, которую ее измученная фантазия вообразила у Герти. Она никогда не умела жить с собственными мыслями, и теперь необходимость остаться с ними на долгое время очевидных страданий сделала путаные горести предыдущего бодрствования совсем незначительными.

Дневной свет разогнал стаю призраков и дал ей понять, что она получит весточку от Селдена еще до полудня, но день прошел без письма от него, и сам он тоже не появился. Лили осталась дома, позавтракала и пообедала наедине с тетей, которая жаловалась на сердцебиение и холодно рассуждала на общие темы. Миссис Пенистон рано легла спать, а когда она ушла, Лили села и написала записку Селдену. Она уже собралась позвонить посыльному, когда ее взгляд упал на абзац в вечерней газете, лежавшей под рукой: «Мистер Лоуренс Селден был в числе пассажиров, отплывших во второй половине дня в Гавану и Вест-Индию на скоростном лайнере „Антильские острова“».

Лили отложила газету и сидела неподвижно, уставившись на недописанное письмо. Теперь она понимала: он и не собирался приходить, а уехал, поскольку боялся, что не выдержит — и придет. Она встала, пересекла комнату и долго глядела на себя в зеркало над камином под ярким светом ламп. На лицо было страшно смотреть, она выглядела старухой, а когда девушка выглядит старой в собственных глазах, как же она выглядит в глазах других людей? Лили отвернулась и стала бесцельно бродить по комнате, с механической точностью отмеряя шаги между чудовищными розами на ковре миссис Пенистон. Вдруг она заметила, что перо, которым она писала Селдену, все еще торчит в незакрытой чернильнице. Она уселась снова и, достав конверт, быстро надписала имя Роуздейла. Затем взяла листок бумаги и задумалась над ним с пером в руках. Было достаточно легко написать дату и «уважаемый мистер Роуздейл», но тут же вдохновение улетучилось. Она хотела написать ему, чтобы он снова посетил ее, но слова отказывались складываться в предложение. В конце концов она начала: «Я думала…» — потом положила перо и закрыла лицо руками.

И тут же вскочила при звуке дверного звонка. Было еще не так поздно — всего-то около десяти, — и, возможно, это записка от Селдена или он сам там, за дверью! Объявление о его отплытии, возможно, было ошибкой, это другой Лоуренс Селден уплыл в Гавану… Все эти варианты мелькали в голове, внушая ей, будто она все же увидит его или получит от него весточку, за те мгновения, пока дверь гостиной не открылась, чтобы впустить слугу с телеграммой.

Лили разорвала ее трясущимися руками и прочла имя Берты Дорсет под сообщением: «Решили неожиданно уехать завтра. Не хотите ли присоединиться к нам в круизе по Средиземному морю?»

На ступеньках при входе в казино Селдену живо представилось, что Монте-Карло более, чем любое другое место, где он бывал, обладает даром приспосабливаться к настроению каждого человека. У его собственного нынешнего настроения город перенял веселое радушие, которое разочарованному взору вполне могло показаться обманчивой маской. Такой искренний призыв к участию, такое откровенное признание праздничной жилки в человеческой природе подействовали освежающе на разум, измученный длительной напряженной работой в обстановке, призванной дисциплинировать чувства. Селден рассматривал белое квадратное здание, возведенное с экзотическим архитектурным кокетством, или старательную имитацию тропических садов, или группы людей, слонявшихся на переднем плане лиловых гор, предлагавших забытые в поспешной смене мизансцен прекрасные декорации, он впитывал всю полноту света и досуга и чувствовал, как постепенно исчезает отвращение к жизни, терзавшее его последние месяцы.

Зима в Нью-Йорке представляла собой бесконечную перспективу обремененных снегом дней, чтобы смениться к весне промозглым солнечным светом и неистовыми воздушными вихрями, когда уродство мира царапало глаз, как песчаный ветер — кожу. Раньше Селден, погруженный в работу, говорил себе, что внешние условия не имеют значения для человека в его положении, что холод и уродство — хорошее тонизирующее средство, дабы успокоить чувства. Когда срочное дело призвало его для переговоров с клиентом в Париж, он неохотно расстался с конторской скукой, и только сейчас, покончив с делами и ускользнув ненадолго на юг, снова обрел вкус к наблюдениям — утешение тех, кому жизнь интересна на самом деле.

Неисчерпаемость ее очарования — вечное удивление контрастам и подобию! Все ухищрения и лики этого весеннего представления овладели им, когда он, спустившись по лестнице к Казино, помедлил у дверей. Он не был за границей лет семь — и как же изменила его новая встреча! Пусть в глубине ничего не изменилось, вряд ли вершины остались теми же. И это было лучшее место, чтобы выявить полноту обновления. Незыблемые красоты, возможно, оставили бы его прежним, но этот шатер, разгульно растянутый на день, стал для него укрытием, забвением, отделив его самого от его неподвижных небес.

Была середина апреля, и чувствовалось, что прожигание жизни достигло апогея и эти пестрые компании на площадях и в садах скоро исчезнут, дабы возникнуть в других местах. Между тем последние минуты представления, казалось, достигли особенного блеска перед нависшей угрозой занавеса. Свежий воздух, изобилие цветов, насыщенная бирюза моря и неба производили эффект финальной картины, когда разом вспыхивают все лампы. Это впечатление усилилось именно сейчас: как будто преднамеренно группа людей вышла на авансцену и стояла перед Селденом с видом исполнителей главных ролей, готовя кульминацию пьесы.

Именно их выход подтверждал впечатление спектакля, на который не пожалели денег, усиливая его сходство с историческими пьесами, где главные герои ухитрялись пережить все страсти, не измяв костюмов. Дамы стояли, демонстрируя хорошо рассчитанное безразличие, стремясь отличаться друг от друга, а мужчины слонялись рядом с независимым видом, как сценические персонажи, чьи портные указывались в программке. Но и сам Селден невольно стал участником действа, когда его узнала одна из «актрис».

— Ба! Мистер Селден! — воскликнула миссис Фишер, привлекая к нему внимание миссис Джек Степни и миссис Веллингтон Брай, и добавила жалобно: — Мы умираем от голода, потому что не можем решить, где пообедать.

Обласканный всей компанией и сочувствуя их горю, Селден внутренне позабавился, узнав, что есть несколько мест, где они могли что-то упустить, не позавтракав там, или потерять, позавтракав, так что собственно еда стала в своем святилище самым несущественным фактором.

— Конечно, лучше всего позавтракать в «Террасе», но это выглядит так, будто нет других приличных мест: американцы, которые не знают ни одного приличного, всегда бросаются на лучшую еду. А вот герцогиня Белтширская в последнее время предпочитает «Бекас», — искренне подытожила миссис Брай.

Миссис Брай, к отчаянию миссис Фишер, ни на йоту не изменила своей манере взвешивать социальные альтернативы на людях. Она никак не могла усвоить привычку поступать так, как ей хочется, и сделать свой вкус мерилом вещей.

Мистер Брай, бледный человечек с деловитым лицом и в свободной одежде, справился с дилеммой весело:

— Я думаю, герцогиня ходит туда, где дешевле всего, если ее никто не угощает. Вот вы бы позвали ее в «Террасу», она бы мигом прискакала.

Но миссис Джек Степни возразила:

— Герцог и герцогиня обедают в ресторанчике в Ла-Кондамине. Лорд Хьюберт говорит, что это единственный ресторан в Европе, где достойно готовят гороховый суп.

Лорд Хьюберт Дейси, худой, потрепанный мужчина, с милой поношенной улыбкой и с таким видом, будто он провел свои лучшие годы, сопровождая богачей в отборные рестораны, подтвердил с вялым воодушевлением:

— Совершенно верно.

— Гороховый? — презрительно переспросил мистер Брай. — Может, они готовят и черепаховый? Это просто показывает, — добавил он, — чего стоят эти европейские рестораны, если человек может создать себе репутацию на горохе!

— Не уверен, что вполне согласен с Дейси, — авторитетно вмешался Джек Степни. — Есть забегаловка в Париже, недалеко от набережной Вольтера… Но в любом случае я не советую харчевню в Кондамине, по крайней мере не с дамами.

После женитьбы Степни стал толще и степеннее, к чему склонялись все мужья в семье Ван Осбургов, но его жена, к удивлению и неудовольствию супруга, овладела сотрясающим землю аллюром, так что ему ничего не оставалось, как одышливо следовать у нее в кильватере.

— Что ж, туда, значит, и отправимся, — объявила она, тряхнув тяжелым оперением, — мне опротивело есть в «Террасе», там скучно, как на обедах у мамы. И лорд Хьюберт обещал рассказать, кто были те жуткие люди, правда, Керри? Да ладно, Джек, не смотри так строго.

— Положим, — сказала миссис Брай, — все, что я хочу знать, — это кто им шьет.

— Без сомнения, Дейси расскажет и об этом, — заметил Степни, явно намереваясь сыронизировать, на что его собеседник ответил тихим шепотом:

— По крайней мере, я могу это выяснить, мой дорогой друг.

После чего, выслушав заявление миссис Брай, что она и шагу не может ступить, компания остановила два или три легких фаэтона, услужливо круживших на садовых рубежах, и затарахтела по направлению к Кондамину.

Их целью был один из ресторанчиков, нависающих над бульваром, что сбегал вниз от Монте-Карло к кварталу, распростертому вдоль набережной. Из окна, у которого они расположились, можно было наблюдать изгиб залива между зеленью двух мысов: справа Монако над обрывом, с церковью и замком на вершине, слева террасы и башенки игорных домов. А между мысами вода залива была изборождена светом, излучаемым прогулочными яхтами, среди которых, в качестве кульминации завтрака, величественное явление паровика отвлекло компанию от гороха.

— Вот те на! Неужто Дорсеты вернулись! — воскликнул Степни, и лорд Хьюберт, уронив монокль, поддакнул:

— Это «Сабрина», точно.

— Так скоро? Они же собирались провести месяц на Сицилии, — заметила миссис Фишер.

— Полагаю, что собирались, но там только один современный отель на всю Сицилию, — сказал пренебрежительно мистер Брай.

— Это была идея Неда Сильвертона, но бедный Дорсет и Лили Барт, должно быть, ужасно скучали, — добавила миссис Фишер вполголоса, обратившись к Селдену. — Надеюсь, они не перессорились.

— Какое наслаждение снова лицезреть мисс Барт, — сказал лорд Хьюберт тихим и задумчивым голосом, а миссис Брай прибавила простодушно:

— Посмею предположить, что герцогиня пообедает с нами, раз Лили здесь.

— Герцогиня обожает Лили, уверен, что она с удовольствием ее пригласит, — согласился лорд Хьюберт с профессиональной расторопностью человека, привыкшего извлекать прибыль из необязательных светских контактов.

Селден поразился его деловому тону.

— Лили пользовалась здесь грандиозным успехом, — продолжала миссис Фишер, все еще обращаясь только к Селдену. — Она помолодела лет на десять — никогда не видела ее такой красивой. Леди Скиддоу брала ее с собой в Канны, а кронпринцесса Македонии провела с ней неделю в Симье. Говорят, именно поэтому Берта гоняла яхту на Сицилию: кронпринцесса не обратила на нее внимания, а для Берты было невыносимо смотреть на триумф Лили.

Селден не ответил. До него дошли слухи, что мисс Барт путешествует по Средиземноморью с Дорсетами, но ему и в голову не приходило, что он может столкнуться с ней на Ривьере, где сезон уже практически закончился. Откинувшись на спинку кресла и молча созерцая филигранные узоры на своей чашке с турецким кофе, он пытался упорядочить мысли, осознать, как он сам реагирует на то, что Лили так близко. Селден обладал способностью отрешения, позволяющей ему даже в минуты, когда эмоции преобладали, ясно оценить свои чувства, и он был искренне удивлен волнением, которое вызвало в нем прибытие «Сабрины». Он полагал, что три месяца полного погружения в работу после шокирующей утраты иллюзий очистили его разум от сентиментальных химер. Чувство, выпестованное и возвышенное им, можно было описать как благодарность путника, избавленного от опасности, хотя поначалу не замечавшего синяков и ссадин. А теперь он ощутил боль и понял, что раны не зажили.

Часом позже, идя по саду казино рядом с миссис Фишер, он старался найти другие основания, чтобы забыть раны, полученные в попытках избежать опасности. Компания рассеялась в праздношатающейся нерешительности, свойственной жизни в Монте-Карло, где и само место, и долгий золоченый день были словно созданы для безделья во всем его многообразии. Лорд Хьюберт Дейси наконец отправился на поиски герцогини Белтширской, пообещав миссис Брай вкрадчиво уговорить герцогиню почтить их присутствием на обеде, чета Степни на авто отправилась в Ниццу, а мистер Брай отбыл на первенство по отстрелу голубей, занимавшее теперь все его воображение.

Миссис Брай, имевшую свойство багроветь и тяжелеть после еды, миссис Фишер благоразумно препроводила на часок в отель для отдыха, поэтому Селдену и его приятельнице ничего не оставалось, как прогуливаться, обмениваясь секретами. Прогулка скоро сама по себе мирно завершилась на скамейке, увитой лавром и вьющимися розами, с которой они наслаждались ослепительным блеском синего моря, обрамленного мраморными балюстрадами и огненными, как метеоры, цветками кактуса на скале. Нежная тень беседки и близкое дуновение ветерка создавали легкое и томительное настроение, побуждая выкурить множество сигарет, и Селден, легко подверженный подобным влияниям, выведал у миссис Фишер историю ее недавних приключений. Она уехала за границу с Браями, когда весь высший свет бежал от немилосердной нью-йоркской весны. Велли Брай и его супруга, опьяненные первым успехом, уже жаждали покорения новых царств, и миссис Фишер, рассматривая Ривьеру как несложную прелюдию ко входу в лондонское общество, уже вела их к короне. У нее были связи в каждой столице и умение восстанавливать сношения после долгого отсутствия, и это, вкупе с тщательно распространяемыми слухами о богатстве четы Брай, уже привлекло к ним группу космополитов, ищущих удовольствий.

— Но дела пошли не так, как ожидалось, — честно призналась миссис Фишер. — Легко утверждать, что при больших деньгах нетрудно попасть в общество, однако это не всякому дано. Да и лондонский рынок так насыщен новыми американцами, что они должны быть или слишком сообразительными, или чокнутыми, чтобы достичь успеха. А супруги Брай — это ни то ни другое. Сам бы он справился, но с ней — вряд ли. Всем нравится его жаргон, хвастовство и болтовня. Но Луиза все портит, подавляя его и выскакивая на передний план. Да будь она сама собой — вульгарной, толстой и неуклюжей, — был бы полный порядок, но как только она встречает кого-то поумнее, сразу вжимает живот и ступает царственной походкой. Она опробовала такое на герцогине Белтширской и леди Скиддоу — и те сбежали. Я старалась изо всех сил показать ей ошибки, я говорила снова и снова: «Легче, Луиза, будьте естественнее», но она проделывала эти штуки даже со мной. Я думаю, она и в своей комнате при закрытых дверях выступает будто пава. Но хуже всего, — продолжала миссис Фишер, — она полагает, что все дело во мне. Когда шесть недель назад здесь появились Дорсеты и все начали сплетничать про Лили Барт, я поняла, что Луиза уверена: будь у нее Лили, а не я в качестве буксира, она уже была бы на короткой ноге со всеми принцами крови. Луизе невдомек, что Лили всем обязана своей красоте. Лорд Хьюберт сказал мне, что Лили стала еще красивей, чем прежде, когда он познакомился с ней в Эксе десять лет назад. Похоже, она там произвела фурор. Итальянский князь, богач и не абы кто, хотел жениться на ней, но в кульминационный момент появился симпатичный пасынок, а Лили повела себя глупо, флиртуя с ним, как раз когда отчим обдумывал брачный контракт. Говорят, что пасынок появился неспроста. Можете себе представить, какой получился скандал, сплетни просто вихрем летали, и на Лили стали смотреть так, что миссис Пенистон вынуждена была упаковать чемоданы и завершить лечение где-то еще. Не то чтобы она поняла подоплеку слухов, ибо и по сей день полагает, что климат Экса ей не подошел, а в письмах до сих пор обвиняет французских докторов в некомпетентности. Это сущность Лили, вы же знаете, она работает как раб, пашет и сеет, но в день, когда надо собирать урожай, она или просыпает, или уезжает на пикник. — Миссис Фишер помолчала, задумчиво глядя на мерцание моря между кактусами. — Иногда, — добавила она, — я думаю, это просто от легкомыслия, а иногда — от того, что в глубине души она презирает все то, ради чего так старается. Но именно метания Лили от одного к другому и делают ее интересным предметом для изучения. — Миссис Фишер неуверенно посмотрела на неподвижный профиль Селдена и завершила с легким вздохом: — Что ж, все, что я могу сказать: было бы хорошо, если бы она оставляла мне то, что выбрасывает. Или поменялась со мной местами. Она может извлечь много пользы из Браев, если распорядится ими умело, а я прекрасно знаю, как следует присматривать за Джорджем Дорсетом, пока Берта читает Верлена с Недом Сильвертоном.

Селден издал слабый протестующий возглас, но Керри Фишер ответила ему проницательным, насмешливым взглядом:

— А что пользы от жеманства? Мы все знаем, зачем Берта ее сюда привезла. Когда Берта хочет хорошо провести время, она должна найти занятие для Джорджа. Я сначала думала, что Лили будет плясать под ее дудку, но потом пошли слухи, что Берта приревновала ее к успеху здесь и в Каннах, и я не удивлюсь, если они поссорятся в любую минуту. Единственная гарантия Лили — это то, что Берта в ней чрезвычайно нуждается, о, чрезвычайно. Роман с Сильвертоном в острой фазе, Берте необходимо, чтобы внимание Джорджа постоянно отвлекалось. И я могу заверить, что Лили занимает его мысли постоянно. Да и он готов жениться на ней хоть завтра, если выяснит, что с Бертой что-то не так. Вы его знаете — он столь же слеп, сколь и ревнив, а работа Лили — держать его в ослеплении. Умная женщина знает, когда снять повязку, и как только Джордж откроет глаза, она догадается, вероятно, отойти в сторону.

Селден отбросил сигарету.

— Черт возьми, я опаздываю на поезд! — воскликнул он, глянув на часы.

— Как? — удивилась миссис Фишер. — Я-то думала, что вы в Монте!

Селден пробормотал в ответ нечто неразборчивое, означающее, что он выбрал своей резиденцией Ниццу, и безразлично выслушал брошенное ему вслед:

— И хуже всего то, что она пренебрегает Браями.

Десятью минутами позднее, в спальне под самой крышей с видом на казино, он запихивал вещи в пару распахнутых саквояжей, пока портье ждал снаружи, чтобы сопроводить его к экипажу у входа. Спуск по белой дороге, в целости и сохранности доставившей его к полуденному поезду на Ниццу, не занял много времени, но, только усевшись в углу пустого купе, он воскликнул, обращаясь к самому себе с презрением:

— От чего я бегу, ради всего святого?

Уместность этого вопроса остановила беглеца раньше, чем поезд тронулся. Глупо было бежать, подобно нервному трусу, от увлечения, которое уже переборол его рассудок. Селден распорядился, чтобы деловые письма ему переправляли в Ниццу, где он будет ожидать их без суеты. Он уже ругал себя за то, что уехал из Монте-Карло, где собирался провести неделю, оставшуюся до отплытия. Но теперь трудно будет пройти обратный путь, не проявив непоследовательности, против чего восставала его гордость. В глубине души он ничуть не сожалел, лишая себя возможности встретиться с мисс Барт. Хотя он уже никак ее с собой не связывал, Селден еще не мог относиться к ней как к случайной знакомой, а если говорить о личных чувствах, она была для него не самым надежным объектом изучения. Случайные встречи или даже частые упоминания ее имени направили бы его мысли в обычное русло, из которого он их решительно изгонял, а если бы она полностью исчезла из его жизни, тогда новые разнообразные впечатления, никак с ней не связанные, скоро бы завершили работу по разрыву с ней. И беседа с миссис Фишер действительно оказалась подобной хирургическому вмешательству, хотя такое лечение было слишком болезненным, чтобы пойти на него добровольно, прежде чем другие, щадящие средства не будут испробованы. Селден полагал, что сумеет постепенно обрести разумный взгляд на мисс Барт, но только если она не попадется ему на глаза.

Поскольку на вокзал он приехал рано, все эти мысли пришли ему до того, как растущая толпа на платформе напомнила ему, что уединение закончилось, и тут же он заметил руку на поручне и, обернувшись, увидел то самое лицо, от которого бежал.

Мисс Барт, раскрасневшись от стремительной посадки в поезд, возглавляла группу, состоящую из Дорсетов, юного Сильвертона и лорда Хьюберта Дейси, едва успевших запрыгнуть в купе и окутать Селдена извержениями удивления и приветствий до того, как раздался свисток на отправление.

Все общество, как оказалось, мчалось в Ниццу по неожиданному вызову на обед с герцогиней Белтширской и для участия в водном празднике на заливе — план, возникший неожиданно, несмотря на протесты лорда Хьюберта: «О, как же, ну зачем», — только для того, чтобы не дать миссис Брай заполучить герцогиню.

Пока эти маневры обсуждались со смехом, Селден успел взглянуть на мисс Барт, сидевшую напротив него под золотым полуденным светом. И трех месяцев не прошло с тех пор, как они расстались на пороге оранжереи Браев, но красота ее немного изменилась. Тогда она отличалась прозрачностью, сквозь которую нерешительность духа была заметна во всей трагичности, теперь непроницаемая поверхность предполагала процесс кристаллизации, сплавивший всю ее суть в твердое бриллиантовое целое. Если миссис Фишер увидела в этой кристаллизации омоложение, то Селдену показалось, что красота Лили будто замерла, как если бы пылкая изменчивость юности заледенела, оформившись окончательно.

Это чувствовалось в ее улыбке, обращенной к нему, в той готовности и уверенности, с какой она подобрала кончик соединяющей их нити, как будто эта нить не была оборвана им с яростью, от которой он до сих пор не мог оправиться. Подобная ловкость была ему отвратительна, но он сказал себе, что боль предшествует излечению. Теперь он выздоровеет — изгонит последнюю каплю яда из крови. Он уже чувствовал себя лучше в ее присутствии, даже лучше, чем когда просто думал о ней. Ее притворство и недомолвки, ее пути напрямик и долгие обходные маневры, умение, с которым она умудрилась встретить его там, откуда все досадные намеки из прошлого не были видны, говорили о том, что с тех пор, как они расстались, она долго практиковала свое искусство. Он чувствовал, что она наконец пришла к миру с самой собой, заключила пакт со своими мятежными импульсами и достигла совершенной системы самоуправления, в которой все преступные намерения либо заключались под стражу, либо принуждались служить государству.

Но он увидел и другое в ее поведении, увидел, как уверенно она движется тайными лабиринтами ситуации, в которой даже после откровений миссис Фишер он сам брел на ощупь. Уж теперь-то миссис Фишер не сможет обвинить мисс Барт в пренебрежении возможностями! Раздраженные наблюдения Селдена доказывали, что она вполне ими воспользовалась. Лили была идеалом для всех: подчинялась нервному превосходству Берты, добродушно стерегла настроения Дорсета, оказалась вполне совместима с Дейси и Сильвертоном, причем первый, очевидно, основывался на давнем восхищении ею, в то время как юный Сильвертон, зловеще погруженный в себя, казалось, воспринимал ее как некую непонятную помеху. И вдруг, пока Селден отмечал все тончайшие оттенки, которыми она творила гармонию в этом круге, его посетило откровение: раз возникла необходимость столь ловко управлять ситуацией, ситуация должна быть действительно отчаянная. Теперь его неотвязно преследовало ощущение, будто Лили стоит на краю чего-то неведомого. Казалось, она балансирует у самой пропасти, грациозной ножкой нащупывая опору для своего бессознательного, опору, в которой отказала ей земля.

На Английской набережной, где Нед Сильвертон прицепился к нему на все полчаса перед обедом, Селден почувствовал себя совсем неуверенно. Сильвертон пребывал в состоянии тотального пессимизма. Как можно торчать в такой дыре, как Ривьера, имея хоть каплю воображения, — и это на Средиземном море, где есть из чего выбирать, но если твой выбор основан на рецепте приготовления жареного цыпленка!.. Господи! Какую науку можно было бы развить на почве тирании желудка — как застойная печень или пониженная кислотность желудочного сока может изменить судьбу Вселенной, пересилив все остальное, — а хроническое несварение просто обязано быть среди «законных прецедентов»! Жизнь женщины катится под откос из-за неспособности мужчины переварить свежевыпеченный хлеб. Гротеск? Да, и трагедия — как и всякий абсурд. Нет ничего более зловещего, чем трагедия в комической маске. О чем это он, собственно? Ах да, о том, что заставило их покинуть Сицилию и поспешить обратно: ну что ж, частично это произошло потому, что мисс Барт соскучилась по бриджу и элегантности. Глухая к поэзии, равнодушная к искусству — свет никогда не проливался для нее ни на море, ни на суше! И конечно, она убедила Дорсета, что итальянская пища ему вредна. Она может внушить ему все — все! Миссис Дорсет в курсе дела — о, совершенно, она все видит! Но помалкивает — и ей приходится сдерживаться довольно часто. Мисс Барт ей близкая подруга, она и слова плохого не хочет слышать про нее. Но женская гордость страдает — не ко всему можно привыкнуть… Это все между нами, конечно? Ах, но вот и дамы замахали ему с балкона. И он помчался к отелю, оставив Селдена наедине с раздумчивой сигарой.

Позднее вечером он еще более укрепился в своих выводах, подтвержденных слабыми намеками, которые и сами по себе могут излучать свет во мраке сомневающегося разума. Селден, случайно встретив знакомого, отобедал с ним в ресторане и с ним же решил пройтись по ярко освещенной набережной, где были выставлены ряды уже переполненных скамей с видом на сверкающий мрак моря. Ночь была нежна и убедительна. Над головой висело летнее небо, которое бороздили ракеты фейерверков, а с востока над величественным изгибом побережья поднималась запоздавшая луна, посылая через залив луч света, который испепелялся в красном блеске лодочной иллюминации. На увешанной фонарями набережной обрывки музыки плыли над гулом толпы и мягким перешептыванием веток в сумрачных садах, а между садами и за ресторанчиками текла людская река, в которой громогласное карнавальное настроение сдерживалось только растущей усталостью угасающего сезона.

Селден и его спутник, не сумев найти места на скамьях с видом на залив, брели какое-то время вместе с толпой, а потом нашли обзорную точку на высоком парапете сада у набережной. Оттуда они видели только треугольник воды и мерцание раскачивающихся лодок по всему заливу, но толчея на улице была видна хорошо, и казалось, что для Селдена это было самое интересное зрелище. Через некоторое время, однако, он устал сидеть на насесте и один пошел по улице, зайдя за первый же угол в залитую лунным светом тишину переулка. Длинные садовые стены со свесившимися деревьями отбрасывали тени на тротуар, свободный экипаж проследовал по пустынной мостовой, и тут же Селден увидел пару, вышедшую из тени на другой стороне улицы, пара помахала шоферу и уехала по направлению к центру города. Лунный свет коснулся их, когда они замешкались, садясь в коляску, и он узнал миссис Дорсет и юного Сильвертона.

У ближайшего фонарного столба он взглянул на часы и увидел, что время идет к одиннадцати. Он миновал еще один перекресток и, не смешиваясь с толпой на набережной, дошел до роскошного клуба, возвышающегося над сутолокой. Там среди пламени переполненных столов для баккара он увидел лорда Хьюберта Дейси, восседающего со своей привычной усталой улыбкой над быстро исчезающей горкой золота. Скоро горка растаяла, лорд Хьюберт поднялся, пожав плечами, и присоединился к Селдену, чтобы выйти на пустую веранду клуба. Было уже за полночь, и толпы покинули ресторанчики, а длинные следы залитых красным светом лодок рассеялись и исчезли под небом, которым вновь овладел спокойный блеск луны.

Лорд Хьюберт посмотрел на часы:

— Черт, я обещал присоединиться к герцогине за ужином в ресторане «Лондон-хаус», но уже первый час, и я полагаю, они все разбежались. Я-то потерял их в толпе вскоре после обеда и укрылся здесь, во искупление. Они нашли места на променаде, но, конечно, тихо посидеть не могли, герцогиня никогда не может. Она и мисс Барт отправились на поиски того, что они называют приключениями. О боги, и это не их вина, что они до сих пор не нарвались на неприятности! — И он добавил, поискав в кармане сигареты: — Мисс Барт — ваш старый друг, насколько я знаю от нее же… Ах, спасибо, кажется, у меня ни одной не осталось. — Он закурил предложенную Селденом сигарету и продолжал высоким протяжным голосом: — Это не мое дело, конечно, но не я познакомил ее с герцогиней. Очаровательная женщина — герцогиня, вы же понимаете, и очень близкий мой друг, но крайне либерально образованна.

Селден выслушал это молча, и после нескольких затяжек лорд Хьюберт разразился снова:

— Такого рода знания нельзя передавать девице, хотя девицы в наше время настолько компетентны, что могут сами судить, но в данном случае… Я ведь старый друг тоже, знаете ли… и вроде ей больше не с кем поговорить, и вообще вся ситуация немного запутанная, как я это вижу, а ведь была и тетушка где-то, такая болтливая и невинная, но умевшая наводить мосты над пропастью, которой не видела племянница… Ах, она в Нью-Йорке? Какая жалость, что Нью-Йорк так далеко!

На следующее утро мисс Барт поздно вышла из своей каюты и обнаружила, что, кроме нее, на палубе «Сабрины» никого нет. Не похоже, чтобы кто-нибудь уже садился на уютные подушки шезлонгов, которые выжидательно расположились под просторным навесом. Лили узнала от стюарда, что миссис Дорсет еще не выходила, а джентльмены порознь сошли на берег сразу после завтрака. Получив эти сведения, Лили оперлась на поручни и постояла некоторое время, с удовольствием предаваясь праздному созерцанию представшего перед ней зрелища. Безоблачный небосвод окунул море и берег в ослепительно чистую купель солнечного сияния. Фиолетовые воды очертили четкой белопенной каймой край побережья, на его неровных возвышенностях из сероватой зелени олив и эвкалиптов выглядывали отели и виллы, а голые, тщательно прорисованные горы на заднем плане дрожали в неярком, колеблющемся свете.

Как это было прекрасно и как же она любила все прекрасное! Лили всегда знала, что ее восприимчивость к красоте маскировала некую притупленность других чувств, и тут ей нечем было гордиться, но последние три месяца она со всей страстью предавалась наслаждению красотой. Приглашение Дорсетов уплыть с ними за границу стало для Лили чудесным освобождением от сокрушительных невзгод. Умение возрождаться в новой обстановке и снимать с себя ответственность так же легко, как менять окружение, в котором возникли проблемы, позволяло ей думать, что перемена мест — это не просто отсрочка, а истинное решение ее затруднений. Нравственные угрызения преследовали ее только в среде, их породившей, — нет, Лили не собиралась преуменьшать или игнорировать их, но они утратили свою явственность, стоило только сменить фон. Ей нельзя было оставаться в Нью-Йорке, не выплатив денег, полученных от Тренора, а чтобы освободиться от этого чудовищного долга, ей, может быть, пришлось бы всерьез подумать о браке с Роуздейлом. Но волей случая Атлантический океан простерся между Лили и ее обязательствами, и они почти совсем исчезли из виду, словно буйки, которые она миновала и оставила далеко позади.

Два месяца на «Сабрине» были специально посвящены тому, чтобы создать иллюзию отдаленности. Лили погрузилась в новую атмосферу, и в ней возродились прежние надежды и амбиции. Круиз очаровывал ее, как романтическое приключение. Лили исподволь волновали имена и сцены, среди которых она обреталась, и, пока яхта огибала сицилийские мысы, она слушала, как при свете луны Нед Сильвертон читает Феокрита,[18] и каждый нерв ее возбужденно вибрировал от сознания собственного интеллектуального превосходства. Но недели, проведенные в Каннах и Ницце, доставили ей еще большее наслаждение. Лили радушно принимали в высшем обществе, и она почувствовала себя его госпожой, а однажды обнаружила упоминание о «прекрасной мисс Барт» в занимательном журнале, освещающем малейшие передвижения ее космополитической компании, — все эти события отодвинули на самый дальний план воспоминания о прозаических и неприятных проблемах, которых она бежала.

Если порой и мерещились трудности впереди, то Лили была уверена в своих способностях совладать с ними: ей было свойственно считать нерешаемыми только те проблемы, с которыми ей уже пришлось столкнуться. Между тем она могла гордиться искусством, с которым приспособилась к довольно деликатным обстоятельствам. Были все основания считать, что она стала одинаково необходимой как хозяину, так и хозяйке, а если бы ей подвернулась совершенно безукоризненная возможность извлечь из сложившейся ситуации финансовую выгоду, тучи на ее горизонте развеялись бы в мгновение ока. По правде говоря, мисс Барт, как всегда, была отчаянно стеснена в средствах, но ни Дорсету, ни его жене нельзя было даже намекнуть на это вульгарное и постыдное обстоятельство. Но все-таки нужда еще не слишком поджимала, Лили могла еще продержаться на плаву, как это случалось и прежде, надеясь на счастливый поворот в судьбе, который выручит ее. А пока жизнь была прекрасна, текла легко и весело, и Лили сознавала, что фигурирует в нынешних раскладах вполне достойным образом.

Тем утром Лили была приглашена на завтрак к герцогине Белтширской, и в полдень она попросила доставить ее с яхты на берег. Перед отъездом она послала горничную справиться, не примет ли ее миссис Дорсет, но ответ был таков: мадам устала и пытается уснуть. Лили думала, что ей известна причина отказа. Герцогиня не пригласила миссис Дорсет, хотя Лили, движимая соображениями лояльности, предприняла усилия в этом направлении. Но ее милость оказалась нечувствительна к намекам и сама решала, кого приглашать, а кого — нет. И не вина Лили в том, что весьма затейливые повадки миссис Дорсет не совпадали с легкой поступью герцогини. Герцогиня, которая редко вдавалась в объяснения, сказала только: «Видите ли, она довольно занудная особа. Из всех ваших приятелей мне нравится лишь этот коротышка мистер Брай — он такой забавный…» Но Лили знала достаточно, чтобы не настаивать, да и, кстати, не слишком огорчилась, что таким образом ее выделили за счет подруги. Берта и в самом деле стала невыносимой, с тех пор как увлеклась поэзией и Недом Сильвертоном.

В общем, именно теперь побег с «Сабрины» пришелся очень кстати, и завтрак в узком кругу, организованный лордом Хьюбертом со всей присущей ему виртуозностью, стал для Лили еще приятнее тем, что ее спутники с яхты не вошли в число приглашенных. В последнее время Дорсет дулся сильнее обычного и стал еще более непредсказуем, а Нед Сильвертон расхаживал с таким видом, словно собирался бросить вызов всей вселенной. Свобода и легкость герцогского общения были такой приятной переменой после всех этих сложностей, от которых Лили и решила отдохнуть, соблазнившись после ланча окунуться в лихорадочную атмосферу казино. Играть она не собиралась, ее отощавший кошелек не располагал к поиску приключений, но зато как приятно раскинуться на диване под условным покровительством герцогининой спины, пока сама аристократичная особа чахнет над своей ставкой за ближайшим столом.

Залы казино были набиты зеваками, которые в эти послеполуденные часы слонялись между столами, как воскресная толпа в зверинце. Лиц было не разглядеть — они сливались в этой медленной текучей массе, но Лили вдруг заметила в дверях миссис Брай, решительно прокладывающую себе путь, а в кильватере у нее семенила субтильная фигура миссис Фишер, словно легкая гребная лодочка за паровым буксиром. Миссис Брай налегала, исполненная решимости достичь определенной точки в помещении казино, но миссис Фишер, проплывая мимо Лили, изменила курс и пришвартовалась рядом с ней.

— Потеряется? — эхом отозвалась она на вопрос Лили, проводив спину миссис Брай равнодушным взглядом. — Это не имеет значения, должна признаться: я уже ее потеряла. — И миссис Фишер прибавила в ответ на огорченный возглас Лили: — Мы ужасно повздорили нынче утром. Ты, конечно, знаешь, что герцогиня не пришла вчера на ее званый ужин, и Луиза решила, что во всем виновата я — ведь это я взялась за организацию. И что хуже всего, предупредить — просто сказать пару слов по телефону — герцогиня соизволила совсем поздно, когда ужин уже должен был непременно быть оплачен и в «Бекасе» взвинтили цену до небес: им все уши прожужжали, что герцогиня пожалует! — При воспоминании об этом миссис Фишер довольно хохотнула. — Луиза терпеть не может платить за то, что не сулит ей выгод. Я не смогла ее убедить, что это один из предварительных шагов на пути к тому, за что еще не заплачено. Она просто размазала меня, бедняжка!

Лили шепотом выразила свои соболезнования. В добросердечном порыве она испытала инстинктивное желание помочь миссис Фишер.

— Может быть, я могу что-то для вас сделать — если вопрос только в том, чтобы познакомиться с герцогиней! Я слыхала, она считает мистера Брая забавным…

Но миссис Фишер прервала ее решительным жестом:

— Дорогая, для меня это дело чести — чести моего ремесла. Я не смогла устроить ей герцогиню, но недостойно будет с моей стороны выдать Луизе твое искусство за свое собственное. Я сделала последний шаг: сегодня вечером уезжаю в Париж с Сэмом Гормером и его женой. Они еще в начальной стадии, для них итальянский князь — это гораздо больше, чем князь, и они вечно на волосок от того, чтобы принять за князя какого-нибудь курьера. Моя теперешняя миссия — спасти их от этого. — Она снова засмеялась, представив себе картинку. — Но прежде чем уйти, хочу объявить свою последнюю волю: я завещаю Браев тебе!

— Мне? — Мисс Барт с удовольствием включилась в игру. — Как это мило с вашей стороны упомянуть меня в завещании, дорогая, но, видите ли…

— Что, ты уже обеспечила свое будущее? — Миссис Фишер пронзила ее взглядом. — Причем до такой степени, чтобы отказаться от моего предложения?

Мисс Барт медленно залилась краской:

— На самом деле я имею в виду, что супругам Брай будет не совсем наплевать, что с ними так обходятся.

Миссис Фишер продолжала сверлить ее глазами, усиливая смущение Лили.

— На самом деле ты имеешь в виду, что в свое время отшила супругов Брай. И ты знаешь, что они знают…

— Керри!

— О, в некоторых вопросах Луиза очень чувствительна. Если бы тебе только удалось получить для них приглашение на «Сабрину», да еще во время пребывания там знатных гостей! Но пока еще не слишком поздно, — добавила она серьезно, — еще не слишком поздно для всех вас.

Лили улыбнулась:

— Останьтесь, и я смогу устроить им обед с герцогиней.

— Я не останусь — Гормеры уже оплатили мне билет, — сказала миссис Фишер, — но ты все равно устрой им этот обед.

Лили снова тихо рассмеялась: настойчивость подруги уже начала раздражать ее своей неуместностью.

— Сожалею, что я пренебрегала Браями, но… — начала она.

— О, при чем тут они, я о тебе думаю, — сказала миссис Фишер. Она помедлила, а потом рванула напролом, понизив голос: — Знаешь, мы все вчера вечером поехали в Ниццу, после того как герцогиня нас макнула. Это была идея Луизы — я сказала ей, что я об этом думаю.

Мисс Барт кивнула:

— Да, я заметила вас вчера на обратном пути на вокзале.

— Так вот, человек, сидевший в коляске с тобой и Джорджем Дорсетом, — этот ужасный Дэбем, который ведет «Светские новости с Ривьеры», — он вчера обедал с нами в Ницце. И он всем вокруг болтает, что вы с Дорсетом возвращались наедине около полуночи.

— Как наедине? А он? Ведь он же был с нами! — Лили засмеялась, но смех ее поблек под серьезным взглядом миссис Фишер. — Мы действительно вернулись одни — если это так ужасно! Но кто виноват в этом? Герцогиня всю ночь провела в Симье с кронпринцессой, а Берте наскучило представление, и она ушла рано, пообещав встретить нас на вокзале. Мы вернулись вовремя, но она не приехала вовсе!

Мисс Барт сделала это заявление тоном небрежным, как человек, уверенный в том, что полностью себя реабилитирует. Но миссис Фишер отреагировала совершенно непредсказуемо. Она, казалось, напрочь потеряла интерес к роли подруги в этом происшествии. Ее внутреннее зрение увидело абсолютно другой ракурс.

— Берта не приехала вовсе? А как же, скажи на милость, она добралась?

— Ой, да следующим поездом, наверное. Пустили два дополнительных по случаю праздника. Во всяком случае, знаю, что сейчас она благополучно осталась на яхте, я, правда, ее еще не видела, но вы понимаете, что моей вины нет ни в чем, — подытожила Лили.

— Нет твоей вины в том, что Берта не приехала? Бедная моя девочка, как бы именно тебе не пришлось расплачиваться за это! — Миссис Фишер встала, завидев миссис Брай, устремившуюся в ее сторону. — Луиза пришла, пора мне откланяться — о, внешне мы сейчас в наилучших отношениях, даже будем вместе обедать, но в душе она закусит мной. — Миссис Фишер пожала Лили на прощание руку и, напоследок глянув ей в глаза, прибавила: — Запомни, я оставляю ее тебе, она сейчас тепленькая, готова принять тебя в свои объятья.

Телеграмма от мисс Барт застала Лоуренса Селдена у дверей гостиницы, и, прочитав ее, он задержался, чтобы дождаться Дорсета. Сообщение определенно оставляло много места для догадок, но все, что он недавно слышал и видел, легко заполнило недостающее. И все-таки он был удивлен, поскольку, ощущая, что ситуация содержала все элементы взрыва, Селден по опыту знал, что именно такие комбинации довольно часто заканчивались мирно. А с другой стороны, запальчивый характер Дорсета и беспечное пренебрежение приличиями со стороны его супруги придавали всей этой истории странную шаткость; и не потому, что он сам был в нее вовлечен, а чисто из-за профессионального усердия Селден решил всеми силами защитить супругов. Так или иначе, в данном случае безопасность и мужа, и жены заключалась в реставрации их разрушенного союза, и, хотя это было и не его дело, Селден, всего лишь основываясь на общих принципах, думал о предотвращении скандала, причем желание избежать его увеличивалось из-за участия в нем мисс Барт. Он не мог сказать ничего конкретного для обоснования своих опасений, он просто хотел избавить ее от стыда, когда дело дойдет до отмывания белья Дорсетов и выяснится, что она отдаленно связана с ними.

А каким изматывающим и неприятным может стать подобный процесс, он видел еще яснее после двухчасового разговора с Дорсетом. Если бы хоть что-то выплыло наружу, это было бы таким прилюдным выворачиванием накопившихся нравственных лохмотьев, что после ухода Дорсета Селдену захотелось проветрить комнату и хорошенько подмести. Но ничто не должно вылезти, и, по счастью, грязные отрепья, хоть и собранные в кучу, не так-то уж легко было бы соединить в однородное полотно склоки. Обтрепанные и неровные края не всегда подходят друг к другу, множество обрывков пропало, те куски не годятся по размеру, эти — по цвету, и, естественно, профессиональной обязанностью Селдена было сделать все возможное, чтобы раскрыть клиенту глаза на все эти несоответствия. Однако для человека, настроенного как Дорсет, и самая профессиональная демонстрация была бы неубедительна, и Селден понял, что сейчас все, что можно сделать, — это утешить и потянуть время, посочувствовать и проявить благоразумие. Он отпустил Дорсета, до краев наполнив его ощущением, что до их следующей встречи тот не должен связывать себя никакими обязательствами, или, другими словами, что в игре он только зритель. Селден понимал тем не менее, что долго в равновесии подобное буйство не удержишь, и пообещал встретиться с Дорсетом на следующее утро в отеле в Монте-Карло. А пока он в немалой степени рассчитывал на слабость и сомнение, которые у таких людей, как Дорсет, возникают сразу же после непривычного расхода моральных усилий, и в ответной телеграмме мисс Барт он написал просто и в приказном порядке: «Полагайте, что все как обычно».

В этом предположении первая часть следующего дня и прошла. Дорсет, будто бы повинуясь категорическому требованию Лили, и вправду вернулся к запоздалому обеду на яхте. И трапеза была самым трудным временем в этот день. Дорсет погрузился в угрюмое молчание, обычно и следовавшее за его, как называла это Берта, «припадками», так что несложно было в присутствии слуг сделать вид, что дело именно в этом. Сама же Берта, казалось, мало заботилась о том, чтобы использовать эти очевидные способы защиты. Она просто предоставила мужу нести весь груз случившегося, как если бы сама была слишком погружена в обиды, в свою очередь оскорбленная тем, что ее можно в чем-то подозревать. Для Лили подобное отношение было самым зловещим, самым озадачивающим элементом во всей истории. Когда она пыталась снова и снова раздуть слабую искорку разговоров, выстроить рассыпающуюся структуру «видимостей», ее собственное внимание постоянно отвлекалось на вопрос: «К чему она ведет, черт побери?» Поскольку было нечто по-настоящему раздражающее в одиноком неповиновении Берты. Если бы только она подала подруге намек, тогда они успешно защищались бы вместе, но какая польза от Лили, если она столь расчетливо отторгнута от участия? Быть полезной — вот все, чего она хотела на самом деле, ради себя и ради Дорсетов. Она не думала о своем положении вообще, она просто была озабочена попытками разрядить конфликт между супругами. Но завершение короткого унылого вечера оставило ее с чувством, что усилия растрачены впустую. Она не пыталась увидеть Дорсета наедине, определенно избегая возобновления доверительных отношений. Но с Бертой было иначе, она искала доверия Берты, и Берте следовало бы ответить тем же, но этого не происходило, как если бы в порыве безрассудной страсти самоуничтожения та отталкивала протянутую руку.

Лили, рано улегшись в кровать, предоставила супругов самим себе. И — это казалось сценой в общем спектакле мистерии, в которой она участвовала, — прошло не менее часа, прежде чем Лили услышала шаги Берты в безмолвном коридоре по пути в каюту. Следующее утро явило, что ничего не изменилось и меж конфликтующими супругами все по-прежнему. Единственное, что уже нельзя было заговорщицки игнорировать и что можно было расценивать как перемену, было отсутствие Неда Сильвертона. Никто не упоминал его, и это молчаливое согласие маячило в сознании на первом плане. Но что-то еще изменилось, по крайней мере для Лили, а именно то, что Дорсет стал избегать ее почти так же явно, как и его жена. Возможно, это было покаяние за вчерашние крокодиловы слезы, возможно, он неуклюже пытался соответствовать наставлениям Селдена, делая вид, что ничего не произошло. От подобных инструкций толку не больше, чем от просьбы фотографа «выглядеть естественно». У такого существа, как бедный Дорсет, не представляющего, как он смотрится со стороны, попытки принять ту или иную позу наверняка выльются в престранные ужимки.

В результате Лили ничего не оставалось, как полагаться на собственные силы, сколь бы это ни казалось странным. Когда она поднялась на палубу, выяснилось, что миссис Дорсет по-прежнему невидима, а сам Дорсет покинул яхту еще ранним утром. Лили тоже не находила себе места, а потому, не в состоянии оставаться в одиночестве, отправилась на берег. Бесцельно бредя к казино, она присоединилась к группе знакомцев по Ницце, с ними она и позавтракала и, возвращаясь домой, натолкнулась на Селдена, пересекавшего площадь. Оставить знакомых было не совсем удобно, поскольку те гостеприимно предполагали, что сами решат, когда им расстаться, но ей удалось выкроить мгновение и задать вопрос, получив быстрый ответ:

— Я видел его снова — только что расстались.

Она беспокойно ждала продолжения:

— Ну, что случилось, что случится?

— Да ничего, ни сейчас, ни потом, я думаю.

— Тогда — все уладилось. Вы уверены?

Он улыбнулся:

— Давайте подождем, я не уверен, но я же оптимист.

Но тут Лили пришлось собраться и поспешить за компанией, уже поджидающей ее на ступеньках.

На самом деле Селден описал Лили наиболее оптимистичную перспективу, разгладив все тени, чтобы смягчить беспокойство в ее взгляде. И теперь он, спускаясь к вокзалу, все еще ощущал это беспокойство, как явный отклик на его собственное. Хотя трудно было сказать, чего, собственно, он страшился: говоря, что ничего не случится, он так и думал. Беспокоило его лишь то, что настроение Дорсета явно менялось и предсказать что-либо было трудно. Определенно, это не было вызвано доводами Селдена и не являлось результатом собственных размышлений Дорсета. Пятиминутной беседы хватило на то, чтобы показать: тут работало еще чье-то влияние, и Дорсет не столько справился с обидой, сколько погрузился в апатию, уподобившись агрессивному безумцу под воздействием наркотика. Временно, без сомнения, однако это было благотворно для общего спокойствия — вопрос в том, как долго спокойствие будет продолжаться и какую реакцию вызовет. И вот здесь Селден оказался в темноте, ибо почувствовал, что одним из следствий перемен в Дорсете стало прекращение беспрепятственного общения с ним. Последний, впрочем, по-прежнему был движим непреодолимым желанием обсуждать свои несчастья, но, хотя он поверял их с таким же отчаянным упорством, Селден понял: нечто удерживает Дорсета от полной откровенности. И это сначала утомляло, а потом и раздражало, и, когда их разговор был закончен, Селден решил, что сделал все от него зависящее и может спокойно умыть руки, не заботясь о дальнейшем.

Все это проносилось у него в уме по пути на станцию, когда он столкнулся с мисс Барт, и хотя после того, как они перекинулись парой слов, он еще не свернул с дороги, Селден осознавал, что намерения его начали изменяться. И перемена эта зависела от выражения ее глаз и желания понять, что оно означает. Он бросился на скамейку в саду и предался размышлениям. То, что она выглядела встревоженной, было вполне естественно: молодая женщина в интимной обстановке круиза, рядом с парой, находящейся на грани катастрофы, и помимо заботы о друзьях вряд ли может не быть обеспокоена странностью своего положения. Плохо же было то, что, интерпретируя состояние ума мисс Барт, приходилось допускать множество различных прочтений, и одно из них в растревоженных мыслях Селдена приняло уродливую форму, предложенную миссис Фишер. Если девушка так испугана, то за кого она боится — за друзей или за себя? И до какой степени страх катастрофы усиливался от ощущения, что она замешана в ней роковым образом? Поскольку виновной стороной выступала столь явно миссис Дорсет, эта гипотеза казалась на первый взгляд беспричинно недоброй, но Селден знал, что даже в самой односторонней супружеской ссоре, как правило, не обходится без контробвинений, причем тем более дерзких, чем более вопиющим был изначальный проступок. Миссис Фишер не колеблясь предположила, что мисс Барт может выйти за Дорсета, если «что-то случится», и хотя миссис Фишер славилась своей безрассудностью, она была достаточно проницательна в чтении иероглифов, откуда ее соображения и возникли. Дорсет явно интересовался девушкой, и этот интерес может быть использован его женой самым безжалостным образом в борьбе за восстановление репутации. Селден знал, что Берта будет драться до последнего патрона: опрометчивость ее поведения без всякой логики сочеталась с холодной решимостью избежать его последствий. Она могла быть так же беспринципна, борясь за себя, как и безрассудна, когда шла навстречу опасности, и все, что попадалось под руку в такие моменты, использовалось для защиты. Селден еще не мог предсказать, чем все это закончится, но недоумение увеличивало его беспокойство, и с этим ощущением он решил до отъезда еще раз поговорить с мисс Барт. Каковым бы ни было ее участие в конфликте — а он всегда честно пытался судить ее, не столько принимая во внимание ее окружение, сколько учитывая, что полностью свободна она быть не может, — Селден полагал, что лучше всего для Лили держаться подальше от возможной катастрофы, и, раз она обратилась за помощью к нему, именно он обязан ей так сказать.

Это решение заставило Селдена вскочить и повлекло к казино, за дверями которого она исчезла, но, сколько ни бродил он в толпе, Лили и след простыл. Однако, к удивлению своему, он обнаружил Неда Сильвертона, довольно картинно склонившегося над игорным столом, и хотя открытие, что этот персонаж драмы не только маячит на заднем плане, но и пытается вызвать на себя огни рампы, казалось, должно было означать, что вся опасность позади, оно скорее усилило дурные предчувствия Селдена. И с этими впечатлениями он вернулся на площадь, надеясь увидеть, как мисс Барт пересекает ее, что неизбежно приходилось делать каждому в Монте-Карло по крайней мере десять раз на дню, но ждал он вотще, постепенно приходя к мысли, что Лили вернулась на «Сабрину». Было бы нелегко последовать за ней на яхту, но еще труднее найти там возможность перекинуться с ней словом, и он уже почти решил прибегнуть к не лучшей альтернативе — отправить письмо, когда на непрерывной диораме площади вдруг появились лорд Хьюберт и миссис Брай.

Немедленно поприветствовав их вопросом, он узнал от лорда, что мисс Барт только что вернулась на «Сабрину» в компании Дорсета, и ответ сей определенно расстроил его так, что миссис Брай вырвалась из-под взгляда своего спутника, который действовал по принципу стопора для пружины, и немедленно выступила с предложением прийти к ним на ужин и там встретиться с друзьями.

— В «Бекасе», легкий ужин в честь герцогини, — выпалила она, не дав лорду Хьюберту времени вернуть стопор на место.

Чувство гордости за то, что его допустили в такое общество, привело Селдена вечером к дверям ресторана, где он помедлил, озирая шеренги посетителей, вступавших на залитую светом балюстраду. Там, пока Браи, уже внутри, наносили последние нервные штрихи, выбирая из волнующего изобилия меню, он ожидал прибытия гостей с «Сабрины», которые в конце концов и появились на горизонте с герцогиней, лордом и леди Скиддоу, а также четой Степни. Ему легко удалось увести мисс Барт под предлогом необходимости заглянуть на минутку в один из роскошных магазинчиков, расположенных на террасе, и сказать ей, пока они стояли в белом сиянии витрины с бриллиантами:

— Я пришел сюда ради того, чтобы умолять вас покинуть яхту.

Во взгляде ее промелькнул отсвет былого страха.

— Покинуть? Что вы имеете в виду? Что случилось?

— Ничего, но если случится, почему бы не оказаться в стороне?

Ослепительный блеск витрины с бриллиантами, еще более яркий в сравнении с ее бледным лицом, придал ее чертам отточенность трагической маски.

— Ничего не случится, я уверена, но, если есть хоть какие-то сомнения, как вы могли подумать, что я оставлю Берту?

Слова прозвучали с ноткой презрения — возможно, к нему? Что ж, он был готов рискнуть еще раз, настаивая сильнее, с неоспоримым волнением:

— Вы должны и о себе подумать…

На что с неожиданной ноткой печали в голосе она ответила, ловя его взгляд:

— Если бы вы знали, как мне это безразлично!

— Ну что ж, ничего не произойдет, — сказал он, больше для своего собственного успокоения, чем для того, чтобы ее утешить.

— Ничего-ничего, конечно! — мужественно согласилась она, и они поспешили догнать остальных.

Когда они заняли места в переполненном ресторане за освещенным столом миссис Брай, их уверенность, казалось, получила поддержку от знакомого окружения. Вот Дорсет с женой, вновь явившие миру свои привычные лица: она — занята взаимоотношениями с совершенно новым нарядом, он — скорчился от диспепсического ужаса над вопиющими домогательствами меню. Уже то, что они появились вместе в самом популярном заведении, казалось, без сомнения гласило, что они преодолели конфликт. Любопытно, как им это удалось, но важно было другое — что на время мисс Барт расслабилась, и Селден, дабы расслабиться самому, уговаривал себя, что мисс Барт обладала возможностью наблюдать супругов дольше, чем он сам.

Тем не менее, пока обед пробирался в лабиринте съестного и становилось ясно, что миссис Брай время от времени отталкивала сдерживающую руку лорда Хьюберта, общая бдительность Селдена начала притупляться, сконцентрировавшись только на мисс Барт. Это был один из дней, когда ее красота достигла такой степени, что ничего другого и не требовалось, и остальное — ее изящество, ее сообразительность, ее дар общения — было, казалось, только излишком этого дара изобильной природы. Но особенно поразило его то, как она отличалась — сотней неуловимых оттенков — от тех, кто пытался воспроизвести ее стиль. Однако именно в таком обществе полностью раскрылся прекрасный цветок, выражая состояние, к которому она сама стремилась, так что отличие ее от остальных проявилось в высшей мере, ее грация обесценивала элегантность других женщин, как и ее тонкое молчание делало их болтовню скучной. Напряжение, возникшее недавно, вернуло ее лицу ту глубокую выразительность, которой Селдену так не хватало в последнее время, и храбрость, прозвучавшая в ее недавних словах, отзывалась теперь в голосе и взгляде. Да, это была несравненная Лили — иначе не скажешь, и Селден мог позволить своему восхищению пойти вразнос, потому что личного в нем осталось мало. Он уже отдалился от нее, и не в страшный миг разочарования, а именно теперь, в трезвом свете угасшего пристрастия, в умирающих проблесках его он видел ее отчужденной от себя жестокостью выбора, который, казалось, отрицал отличие, которое он чувствовал в ней. Снова ситуация предстала перед ним во всей завершенности — тот выбор, на котором она остановилась: глупая дороговизна еды, и показная болтовня, и свобода высказываний без признаков остроумия, и свобода действий, не созданная для романтики. Вычурная обстановка ресторана, в котором их стол, казалось, выделялся особым блеском публичности, и присутствие там коротышки Дэбема из «Новостей с Ривьеры» подчеркивали идеалы мира, где видимость считалась почестью, а светская колонка заменила торжественные фанфары.

Коротышка Дэбем, летописец подобных событий, зажатый в почтительной бдительности между двумя блестящими соседями, вдруг стал объектом пристального внимания Селдена. Что он знает о происходящем и как много собирается разузнать? Его глазки были похожи на щупальца, выброшенные, чтобы поймать плавающие намеки, от которых Селдену воздух сейчас казался то сгустившимся, то снова чистым до обычной пустоты, и тогда он ничего не видел в нем для журналиста, кроме возможности описать досуг, дабы отметить элегантность дамских платьев. Платье миссис Дорсет, в частности, бросало вызов богатству словаря мистера Дэбема: оно было полно выдумки и элегантности, достойной того, что он мог бы назвать «литературным стилем». Сначала, как заметил Селден, оно слишком занимало владелицу наряда, но теперь она вполне овладела им и научилась демонстрировать его с неожиданной свободой. Но не слишком ли свободно, не слишком ли красноречиво для совершенной естественности? А Дорсет, на которого затем естественно обратился взгляд Селдена, — не слишком ли порывисто колеблется он между крайностями? Дорсет, конечно, всегда был порывист, но Селдену казалось, что сегодняшние колебания уносят его все дальше от центра.

Ужин тем временем близился к триумфальному концу и к явному удовлетворению миссис Брай, которая царила в апоплексическом величии меж лордом Скиддоу и лордом Хьюбертом, чуть не готовая призывать миссис Фишер свидетелем своих достижений. За исключением отсутствующей миссис Фишер, успех ее аудитории можно было бы назвать исчерпывающим, потому что ресторан был переполнен людьми, собравшимися там лицезреть представление и тщательно запечатлеть имена и лица знаменитостей, на которых они пришли поглазеть. Миссис Брай, понимая, что все ее гости женского пола относятся к этой категории и что каждая исполняет свою роль с блеском, дарила Лили всей той нерастраченной благодарностью, которой не удалось заслужить миссис Фишер. Селдена, поймавшего эти взгляды, заинтересовало, в чем заключалось участие мисс Барт в организации развлечения. Она сделала, по крайней мере, многое, чтобы украсить его, и, наблюдая мудрую уверенность, с которой та держалась, Селден, улыбаясь, думал, что никакая помощь ей не нужна. Никогда еще она не казалась более невозмутимой и владеющей ситуацией, чем в конце вечера, когда, чуть отделившись от компании за столом, она обернулась с улыбкой и подставила царственные плечи под накидку из рук Дорсета.

Обед продолжался исключительными сигарами мистера Брая и озадачивающим разнообразием крепких дижестивов, и хотя многие столы уже были пусты, значительное число посетителей все еще тянули время, чтобы дать уважаемым гостям миссис Брай удалиться. Церемония продолжалась у выхода из ресторана и выдалась непростой и небыстрой, пока герцогиня и леди Скиддоу бесконечно прощались и клятвенно заверяли друг дружку немедленно воссоединиться в Париже, где обе собирались задержаться и обновить гардероб по пути в Англию. Качество гостеприимства миссис Брай и чаевые ее мужа, очевидно, сказались на манерах английских леди, проявивших несдержанность чувств и проливших розовый свет на будущее миссис Брай. Миссис Дорсет и супруги Степни тоже были объяты этим заревом, и вся сцена отдавала интимностью, каковую перо мистера Дэбема оценит на вес золота.

Герцогиня взглянула на часы и вскрикнула, обратившись к сестре, что времени до поезда в обрез. По отбытии титулованных особ Степни предложили Дорсетам и мисс Барт подвезти их к причалу. Предложение было принято, и миссис Дорсет в сопровождении супруга направилась к дверям. Мисс Барт чуть задержалась перемолвиться с лордом Хьюбертом, и Степни, которому мистер Брай пытался всучить последнюю, еще более дорогую сигару, закричал:

— Скорей, Лили, если вы собираетесь попасть на яхту!

Лили послушно двинулась к выходу, но миссис Дорсет, чуть задержавшаяся, сделала несколько шагов к столу.

— Мисс Барт не вернется на яхту, — сказала она необычным тоном.

Все тревожно переглянулись: миссис Брай побагровела, рискуя получить удар, миссис Степни нервно спряталась за мужа, и Селден, в смятении чувств, был в основном озабочен желанием схватить Дэбема за ворот и вышвырнуть его на улицу.

В то же время Дорсет кинулся к жене. Лицо его побелело, он озирался испуганно и зло.

— Берта! Мисс Барт… это недоразумение… это какая-то ошибка…

— Мисс Барт останется здесь, — с нажимом повторила его супруга. — И я думаю, Джордж, нам лучше не задерживать миссис Степни.

Мисс Барт в течение этого короткого обмена репликами стояла во всей своей прелестной стройности чуть поодаль от смущенной группы. Она чуть побледнела, шокированная оскорблением, но волнение на лицах окружавших не отразилось на ее собственном лице. Легкое презрение в ее улыбке, казалось, подняло Лили высоко — вне досягаемости противницы, до тех пор, пока она не дала понять миссис Дорсет, насколько далеко они находятся друг от друга, повернувшись и протянув руку миссис Брай.

— Завтра я присоединюсь к герцогине, — пояснила она, — и, конечно, мне удобнее остаться на ночь на берегу.

Она смотрела прямо в тревожные глаза миссис Брай, объясняя происшедшее, но потом Селден заметил, как она переводит пытливый взор с одного женского лица на другое. Она читала недоверие в их косых взглядах и в жалком молчании мужчин за спинами женщин, и в ничтожные полсекунды он подумал, что она колеблется на грани падения. Затем она повернулась к нему с поблекшей храбростью вновь обретенной улыбки.

— Дорогой мистер Селден, — сказала она с легким жестом, — вы обещали проводить меня к экипажу.

Шторы в гостиной миссис Пенистон были опущены в тщетной борьбе с палящим июньским солнцем, и в душных сумерках лица ее собравшихся сородичей омрачала приличествующая тень невосполнимой утраты. Здесь были все: Ван Олстины, Степни и Мельсоны, даже пара-тройка Пенистонов, которые выделялись большей свободой платья и манер, демонстрируя отдаленное родство и более обоснованные ожидания. На самом деле родне по линии Пенистонов придавало уверенности сознание того, что львиная доля состояния мистера Пенистона «вернется в семью», в то время как прямые наследники его покойной супруги находились в подвешенном состоянии, не зная ни о размерах собственного капитала вдовы, ни о его дальнейшей судьбе. Джек Степни, освоившись с новой ролью самого богатого племянника, автоматически взял бразды в свои руки, подчеркивая свою важность более напыщенной демонстрацией скорби и сдержанной властностью манер, в то время как скучающий вид и легкомысленный наряд его супруги свидетельствовали о пренебрежении богатой наследницы к мизерности интересов, поставленных на карту. Рядом с ней расположился старый Нед Ван Олстин. Одетый по случаю несчастья в щеголеватое пальто, он без конца пощипывал свои белые усы, чтобы скрыть нетерпеливое движение губ. И конечно, не обошлось без красноносой, источавшей похоронный дух Грейс Степни, которая горячо прошептала миссис Герберт Мельсон:

— Мне будет невыносимо видеть «Ниагару» в каком-нибудь другом месте!

Послышалось шуршание траурного крепа, и головы немедленно повернулись к отворяющейся двери. Вошла Лили Барт в черном платье — высокая и величавая — об руку с Герти Фариш. Она помедлила на пороге, и на лицах присутствующих дам промелькнула растерянность. Одна или две проявили слабые признаки узнавания, но их приглушили отчасти скорбная обстановка, отчасти неуверенность, насколько далеко зайдут остальные. Мистер Джек Степни небрежно кивнул ей, а Грейс Степни погребальным движением руки указала ей на место рядом с собой. Однако Лили, игнорируя и приглашение Грейс, и официоз Джека Степни, легкой поступью прошла через всю комнату и села на стул, который, казалось, был намеренно поставлен особняком.

Она лицезрела свою родню впервые после того, как две недели назад вернулась из Европы. Но если Лили и почувствовала некоторую неопределенность их приема, то это лишь добавило оттенок иронии ее самообладанию. Шок от тревожной вести о внезапной смерти миссис Пенистон, которую сообщила ей Герти в порту, почти сразу улегся, когда она подумала о том, что теперь наконец сможет расквитаться с долгами. Лили с беспокойством ожидала встречи с тетушкой. Миссис Пенистон яростно противилась отъезду своей племянницы и подчеркивала свое неодобрение тем, что не отвечала на письма Лили из Европы. Уверенность в том, что до тети дошла весть о ее разрыве с Дорсетами, делала перспективы встречи еще более пугающими, и как могла Лили подавить невольное облегчение при мысли о том, что вместо того, чтобы выдержать неприятное испытание, ей придется всего-навсего изящно принять гарантированное наследство? Ей всегда, как говорится, «давали понять», что миссис Пенистон щедро обеспечила свою племянницу, потому в сознании Лили это понимание давно кристаллизовалось в реальный факт.

— Конечно, ей достанется все, не понимаю, зачем здесь мы, — сказал нарочито громко мистер Джек Степни Неду Ван Олстину.

А тот протестующе пробормотал:

— Джулия всегда была справедливой женщиной, — что можно было истолковать и как согласие, и как сомнение.

— Ну, всего-то около четырехсот тысяч, — зевнул мистер Степни, а Грейс Степни, в тишине, которая установилась, едва адвокат предупреждающе откашлялся, всхлипнула:

— Всё тут, до последнего полотенца… Мы с ней вместе перебирали их в тот самый день, когда…

Лили, угнетенная спертой атмосферой, в которой висел удушливый запах траура, рассеянно повернулась к адвокату миссис Пенистон, который, скорбно нависнув над булевским инкрустированным столом, принялся тараторить преамбулу к завещанию.

«Точно на проповеди», — подумала она, попутно удивляясь про себя, где это Гвен Степни нашла такую кошмарную шляпку. Потом она заметила, как раздобрел Джек — скоро объемами догонит толстяка Герберта Мельсона, вот он сидит, всего в нескольких шагах, и прерывисто сопит, опираясь затянутыми в черные перчатки ладонями на набалдашник трости.

«Интересно, почему богатые непременно толстеют? Наверное, оттого, что им не о чем беспокоиться. Если наследство достанется мне, то нужно будет следить за фигурой», — думала она, пока адвокат бубнил, блуждая в лабиринте пунктов и подпунктов, перечисляющих имена наследников и наследниц. Первыми шли слуги, затем немногочисленные благотворительные учреждения, за ними чреда отдаленных Мельсонов и Степни, которые оживлялись, заслышав собственные имена, а после снова впадали в состояние апатии, подобающей сему торжественному моменту. Были названы Нед Ван Олстин, Джек Степни, парочка кузин, по нескольку тысяч каждой, и среди них, к удивлению Лили, не было Грейс Степни. Затем она услышала собственное имя: «Моей племяннице Лили Барт — десять тысяч долларов…» — и адвокат снова заблудился в извивах невнятных перечислений, из которых заключительная фраза вынырнула с поразительной отчетливостью: «…и все остальное мое имущество завещаю моей дорогой кузине и тезке Грейс Джулии Степни».

Послышался приглушенный вздох удивления, головы резко повернулись в одном направлении, траурно-креповые фигуры подались туда, откуда мисс Степни простонала, что «она недостойна», изливая свое ничтожество в скомканный шарик носового платка с черной каймой.

Лили не участвовала в общем порыве, впервые чувствуя крайнее одиночество. Никто не смотрел на нее, казалось, никому нет дела до ее присутствия, она погружалась на самое дно незначительности. И вслед за ощущением всеобщего равнодушия возникла острая боль обманутых надежд. Лишили наследства — ее лишили наследства — ради Грейс Степни! Лили поймала сочувственный взгляд Герти, задержавшийся на ней в отчаянном усилии утешения, и этот взгляд привел ее в чувство. Она должна кое-что сделать, должна — прежде чем покинет сей дом — сделать этот жест, вложив в него все благородство, на которое только способна. Она подошла к группе, окружившей Грейс Степни, и протянула той руку со словами:

— Дорогая Грейс, я так за вас рада.

Остальные дамы расступились при ее приближении, и вокруг нее образовалась пустота. Когда Лили повернулась, чтобы уйти, пустота стала еще шире, и никто не шагнул вперед, чтобы ее заполнить. Лили помедлила, оглядевшись по сторонам, спокойно оценивая ситуацию. Было слышно, как кто-то спросил о дате завещания, затем долетел обрывок ответа адвоката, что-то про внезапный вызов и «прежний документ». Затем мимо нее прокатилась волна уходящих. Миссис Джек Степни и миссис Герберт Мельсон стояли на крыльце в ожидании автомобиля, эскорт сочувствующих усаживал Грейс Степни в экипаж, хотя она жила на одной из соседних улиц, а мисс Барт и Герти оказались почти совсем одни в лиловой зале, которая в душном сумраке еще более обычного походила на ухоженный фамильный склеп, куда только что водрузили на вечное хранение последний труп.

Лили казалось, что, как только за ней захлопнулась дверь дома миссис Пенистон, прежняя жизнь навсегда осталась позади. Впереди простиралось ее будущее — такое же безрадостное и пустынное, как безлюдная Пятая авеню, а надежды на лучшее в этой жизни были так же скудны, как редкие экипажи, скитающиеся по мостовой в тщетных поисках седоков. Впрочем, полнота сходства была нарушена — стоило ей пойти по тротуару, как ее догнала двуколка.

Экипаж остановился, и кто-то замахал ей рукой поверх заваленной багажом крыши, а в следующую секунду на тротуар спрыгнула миссис Фишер и смяла Лили в демонстративном объятии.

— Дорогая, уж не хочешь ли ты сказать, что все еще торчишь в городе? Увидев тебя на днях в «Шерри», я не успела спросить… — Она запнулась и прибавила в приливе искренности: — По правде сказать, я вела себя ужасно, Лили, и с тех самых пор хотела сказать тебе об этом.

— О! — протестующе воскликнула мисс Барт и отстранилась, высвобождаясь из покаянных тисков миссис Фишер, но та продолжала с характерной прямотой:

— Послушай, Лили, не будем ходить вокруг да около: большинство бед случаются именно там, где на них закрывают глаза. Это не обо мне, я могу сказать только одно: мне бесконечно стыдно, что я пошла у наших дам на поводу. Но мы еще поговорим об этом потом, а теперь расскажи мне, где ты остановилась и что собираешься делать? Ты ведь не хозяйничаешь тут на пару с Грейс Степни, а?.. И меня вдруг осенило, что ты, наверное, в некотором роде не у дел.

Лили была не в том настроении, чтобы противостоять этому неподдельному дружелюбию, и улыбнулась:

— В настоящее время я не у дел, но Герти Фариш все еще в городе, и она так добра, что бывает со мной, как только у нее выдается свободное время.

Миссис Фишер слегка поморщилась:

— Нда… скромные радости. О, я знаю, что Герти — славная и вообще стоит всех нас, вместе взятых, но à la longue[19] ты привыкла к менее пресной диете, не так ли, дорогуша? Да и к тому же, как ты говоришь, Герти и сама уедет к началу августа. Вот что, послушай меня, нельзя просидеть в городе все лето, позже мы и это обсудим. А пока — как ты смотришь на то, чтобы вечерком принарядиться и поехать со мной к Сэму Гормеру и его жене?

У Лили от неожиданности перехватило дыхание, и миссис Фишер продолжила с легким смешком:

— Ни ты их не знаешь, ни они тебя, но это не имеет значения. Они наняли особняк Ван Олстинов в Рослине и выдали мне карт-бланш — я могу привозить туда моих друзей, и чем больше, тем веселее. У них все просто восхитительно, и это будет, пожалуй, самая увлекательная вечеринка недели… — Она спохватилась, заметив, как едва уловимо изменилось выражение лица мисс Барт. — Нет-нет, я имею в виду не твою обычную компанию, там другое сборище, но очень веселое. Дело в том, что Гормеры все любят делать по-своему, они хотят развлечься, и сделать это на свой собственный лад. Они уже попробовали по-другому пару месяцев назад — под моим покровительством, — и вышло очень неплохо, гораздо быстрее, чем у Браев, просто потому, что они не слишком и напрягались, но внезапно они решили, что все это дело им наскучило и что лучше собрать толпу, в которой они были бы как дома. Довольно оригинально, правда? Матти Горнер все еще не остыла в плане светского успеха — женщина, что ты хочешь, — но она потрясающе беспечна, а Сэму ни до чего и дела нет, и оба обожают быть в центре всеобщего внимания. И вот они начали что-то вроде собственного бесконечного представления, этакий светский Кони-Айленд, где рады всякому, кто любит пошуметь и не слишком церемонится. Лично я считаю, что там очень приятно: артистический круг, хорошенькие актрисы и прочее. На этой неделе, к примеру, у них гостит Эндрю Анстелл, который поставил «Победу Вини» — гвоздь весеннего сезона, если помнишь. Там и Пол Морпет, он пишет портрет Матти Гормер, и Дик Беллингер с женой, и Кейт Корби — да всякий, кто любит пошалить и побуянить. Так что хватит задирать нос, дорогая, — чем мариноваться все воскресенье в городе, лучше нагрянуть туда, где много остряков и балагуров. Морпет, который от Матти в неописуемом восторге, всегда привозит кого-то из своих. — Миссис Фишер с дружеской настойчивостью потянула Лили в двуколку. — Запрыгивай живо, мы прокатимся до твоего отеля и соберем вещи, потом попьем чаю, а горничные будут ждать нас на вокзале у поезда.

Как и подобало персонам на подъеме, Гормеры затеяли строительство виллы на Лонг-Айленде, и частью обязанностей мисс Барт стало сопровождение миссис Гормер во время постоянных инспекций нового имения. И пока миссис Гормер погружалась в проблемы освещения и канализации, у Лили было время побродить вдоль окаймленного деревьями залива, там, где кончалась усадьба, и вдохнуть чистый воздух осени. Лили не была склонна к одиночеству, но временами ей хотелось убежать от бессмысленного шума ее жизни. Она устала от того, что ее несло, вопреки ее желаниям, в потоке удовольствий и дел, в которых она не принимала участия, устала от наблюдений за другими людьми, ищущими возможность развлечься и промотать деньги, когда сама она чувствовала себя средь них не более чем дорогой игрушкой в руках избалованного дитяти.

Все это было у нее на уме, когда однажды утром, свернув по пути с берега на незнакомую аллею, она натолкнулась на Джорджа Дорсета.

Усадьба Дорсетов располагалась в непосредственной близости от вновь приобретенных владений Гормеров, и в своих автомобильных прогулках с миссис Гормер Лили пару раз замечала супругов, но те вращались по совершенно иной орбите, так что на встречу Лили не рассчитывала.

Дорсет шел раскачиваясь, с опущенной головой, в дурном настроении и не замечал мисс Барт, пока не столкнулся с нею, но, увидев ее, вместо того чтобы увильнуть, как она неуверенно ожидала, бросился к ней с энтузиазмом, нашедшим выражение в первых же словах:

— Мисс Барт! Вы подадите мне руку, ведь правда? Я надеялся вас встретить… если бы посмел, я бы вам написал.

Волосы его были спутаны, усы растрепаны, а на лице появилось загнанное выражение, как будто он участвовал в бесконечном соревновании, бегая наперегонки со своими мыслями.

Его поведение извлекло из Лили сострадательное приветствие, но он наступал, воодушевленный ее тоном.

— Я хочу извиниться, простите меня за ту жалкую роль, которую я сыграл…

Она прервала его быстрым жестом.

— Давайте не будем об этом, мне было вас очень жаль, — сказала она чуть пренебрежительно и немедленно отметила, что Дорсет почувствовал интонацию.

Он вспыхнул до ввалившихся глаз, густо побагровел, и она пожалела, что так сильно ударила.

— Вы вправе, но ведь вы не знаете… дайте мне объяснить. Меня обманули, отвратительно причем.

— Тогда тем более мне вас жалко. — Она перебила его без малейшей иронии. — Но вы обязаны понимать, что я совсем не тот человек, с которым это обсуждается.

Он удивился непритворно:

— Почему не тот? Разве вы не единственный человек, с которым я обязан объясниться?

— Мне не нужны объяснения, все и так совершенно ясно.

— А… — пробормотал он, снова повесив голову, и мазнул нерешительной рукой по веткам кустарника у аллеи.

Но когда Лили попыталась пройти мимо, он кинулся к ней с новыми силами:

— Мисс Барт, ради бога, не покидайте меня! Мы же были добрыми друзьями… вы всегда были добры ко мне, вы даже не представляете, как я нуждаюсь в друге!

Жалкое бессилие этих слов чуть приподняло грудь Лили, она вздохнула. Ей тоже необходимы друзья — она испробовала боль одиночества, и ее возмущение жестокостью Берты Дорсет смягчило сердце в сострадании к бедняге, который был, в конце концов, главной жертвой Берты.

— Я хотела бы так же и оставаться доброй, против вас я ничего не имею, — сказала она. — Но вы должны понимать, что после того, что произошло, мы не можем оставаться друзьями, и мы не можем видеться.

— Ах, как вы добры, как милосердны… вы такая всегда! — Он не сводил с нее жалобных глаз. — Но почему мы не можем быть друзьями? Почему? Я ведь раскаялся, я прах и тлен. Невыносимо же знать, что вы осудили меня за ложь, предательство друзей! Я был наказан уже достаточно тогда… неужели я не заслуживаю передышки?

— Полагаю, вы нашли полное отдохновение в примирении, осуществленном за мой счет, — не сдержавшись, отпарировала Лили, но он прервал с мольбой:

— Не надо так. Это и было худшее мое наказание. Боже мой, что я мог сделать — разве я не был бессилен? Вас избрали жертвой! И что бы я ни сказал, все было бы вам во вред…

— Я ведь сказала, что не виню вас, и прошу об одном: поймите, после того, как Берта использовала меня… после того, что она сделала, мы не можем встречаться.

Он стоял перед ней во всей своей упорной слабости.

— Так ли… так ли необходимо?.. Но, может, в определенных обстоятельствах?.. — Он запнулся, рассек ветви кустарника еще энергичнее и снова начал: — Послушайте, мисс Барт, хоть минутку. Если мы не встретимся снова, то хоть сейчас выслушайте меня. Вы говорите, что мы не можем быть друзьями после… после того, что случилось. Но хоть могу я воззвать к жалости? Могу ли я вас растрогать, если заставлю подумать обо мне как об узнике, узнике, которому одна вы можете даровать свободу?

Лили немедленно зарделась невидимым румянцем: возможно ли, что происходящее оправдывало намеки Керри Фишер?

— Я не понимаю, чем могу вам помочь, — пробормотала она, чуть отступая от все возрастающего волнения в его взоре.

Тон Дорсета смягчился — ее слова часто действовали на него так в его самые бурные моменты. Упрямые черты лица его разгладились, и он сказал с внезапной обреченностью:

— Вы поймете, если будете милостивы, как раньше, и Небо знает, как я в этом нуждаюсь!

Она помолчала, растроганная напоминанием о своем влиянии на него. Ее чувства были смягчены страданиями, и это неожиданное зрелище пустой и сломанной жизни укротило ее презрение к его слабости.

— Мне очень вас жаль, я бы охотно помогла вам, но у вас же есть другие друзья, другие советчики.

— У меня никогда не было такого друга, как вы, — просто ответил он. — А кроме того, разве вы не видите… вы единственный человек, — его голос упал до шепота, — единственный человек, который понимает.

Снова она ощутила, как невидимый румянец сменился бледностью, снова учащенное биение сердца отозвалось на то, что сейчас случится.

Он взглянул ей в глаза умоляюще:

— Вы видите, не так ли? Вы понимаете? Я в отчаянии. Я дошел до предела, до самого последнего. Я хочу быть свободным, и вы можете освободить меня. Я знаю, что вы можете. Вы же не хотите видеть меня связанным по рукам и ногам, в мучениях? Желать мне такого возмездия? Вы были всегда добры… ваши глаза и теперь полны добротой, вы говорите, что жалеете меня. Ладно, это ваше дело, показать жалость или нет, и бог знает, нет ничего, что могло бы поколебать вас. Вы понимаете, конечно, ничто не выйдет наружу — ни звук, ни слово, намекающее на вас. Никогда я ничем не выдам… и вы знаете это. Все, что мне нужно, чтобы вы сказали определенно: «Мне известно то-то, то-то и то-то», — и все раздоры закончатся, и путь откроется, и вся эта отвратительная история забудется в один миг.

Он говорил, тяжело дыша, как запыхавшийся бегун, слова перемежались паузами изнеможения, и в этих паузах она уловила, словно в изворотливых разрывах тумана, великолепные перспективы мира и спокойствия. Ибо за бессвязными жалобами несомненно проглядывали определенные намерения, и она могла бы заполнить пробелы без помощи намеков миссис Фишер. Перед ней стоял человек, обратившийся к ней в безмерном одиночестве и унижении: воспользуйся она моментом — и он будет принадлежать ей со всем отчаянием поруганной веры. В ее руках сейчас сосредоточилась власть — во всей полноте, о которой он даже отдаленно не догадывался. Возмездие и восстановление доброго имени могло быть достигнуто одним мановением руки, и было что-то ослепительное в представившейся возможности.

Она стояла молча, отвернувшись от него, глядя на по-осеннему пустынную аллею. И вдруг страх овладел ею — страх за себя, страх перед ужасной силой искушения. Все ее прошлые слабости представились ей назойливыми сообщниками, влекущими ее на путь, давно исхоженный. Лили быстро повернулась и протянула руку Дорсету:

— Всего хорошего… я сожалею… но ничего не могу поделать.

— Ничего? Ах, не говорите так! — вскричал он. — Воистину, вы бросаете меня, как и другие, вы — единственное существо, которое могло бы спасти меня!

— Прощайте, прощайте, — повторила она поспешно и, уходя, услышала, как он кричит в последней мольбе:

— По крайней мере, вы позволите мне увидеть вас еще раз?

Миссис Фишер представила происходящее в таком свете, который был подобен безрадостному и ясному зимнему восходу. С холодной точностью, лишенной светотени и красок, он очертил факты и словно бы отпечатал их на белых стенах окружающих лишений: миссис Фишер растворила окна, сквозь которые никогда не увидишь ни лоскутка неба. Однако идеалисту, опустившемуся до вульгарной необходимости, нужна помощь вульгарно мыслящих умов, чтобы сделать выводы, до которых он не в состоянии снизойти. Лили легче было доверить миссис Фишер формулировку сути происходящего, чем самостоятельно посмотреть правде в глаза. Однако, столкнувшись с этой правдой, она проследила всю длинную цепочку последствий, которые не замедлили отчетливо проявиться уже на следующий вечер — во время прогулки с Роуздейлом.

Был один из тех редких ноябрьских дней, когда воздух совсем по-летнему напоен светом, и что-то в очертаниях пейзажа и золотистый туман, окутывающий все вокруг, напомнили тот сентябрьский день, когда Лили и Селден взбирались на склоны Белломонта. Докучливая память тут же обратила ее внимание на иронический контраст между тем, что было тогда, и тем, что происходило сейчас, ведь та прогулка с Селденом была предпринята в непреодолимом желании избежать последствий, ради которых, собственно, и затевалась нынешняя. Но были и другие воспоминания. Неотвязные воспоминания о том, что уже много раз умело расставленные ею сети оставались пустыми то ли по злому велению судьбы, то ли от недостатка желания и настойчивости с ее стороны. Теперь-то настойчивости у нее с избытком. Лили понимала, что придется начинать заново изнурительную работу по возрождению — и это будет еще сложнее, если Берте Дорсет удастся расстроить ее дружбу с Гормерами. Стремление избавиться от опасности усиливалось страстным желанием триумфальной победы над Бертой Дорсет, но, только обладая богатством и властью, можно было одолеть Берту. Став женой Роуздейла — того Роуздейла, сотворить которого было в ее власти, — Лили, по крайней мере, могла бы создать неуязвимый оплот против своего врага.

Она пила эту мысль, словно обжигающий пьянящий напиток, он помогал ей играть свою роль в сцене, к которой так откровенно стремился Роуздейл. Лили шла рядом с ним, и каждый нерв ее дрожал, как струна, от его взгляда и голоса, но она убеждала себя, что это та самая цена, которую она должна заплатить за абсолютную власть над ним. Она выжидала того мгновения, когда пора будет от уступок перейти в наступление и дать ему столь же ясно понять, какова будет его расплата. Но его франтоватый апломб казался неуязвимым для подобных намеков, и нечто жесткое и упрямое ощущалось под внешней теплотой его поведения.

Они молча сидели в уединении скалистого ущелья над озером, когда она внезапно прервала кульминацию его страстной речи и перешла в атаку, устремив на него взгляд, полный гибельной красоты.

— Я действительно верю вам, мистер Роуздейл, — сказала она тихо, — и я готова стать вашей женой, когда вы того пожелаете.

Роуздейл, покраснев до самых корней своих напомаженных волос, вскочил и застыл перед ней в позе полного, едва ли не комического замешательства.

— Полагаю, вы именно этого хотите? — продолжала она все так же тихо. — И хотя прежде я была не в состоянии дать вам положительный ответ, теперь, узнав вас достаточно хорошо, я согласна доверить свое счастье вашим рукам.

Она говорила с той благородной прямотой, свойственной ей в таких случаях, которая была подобна яркому и ровному свету, пронзающему обманчивый лабиринт тьмы. Казалось, Роуздейл отшатнулся от этого неожиданного сияния — все пути к отступлению были нестерпимо ярко освещены.

Затем он хохотнул, открыл золотой портсигар и пухлыми пальцами, унизанными перстнями, стал перебирать сигареты с золотым ободком. Наконец, выбрав одну, он какое-то время задумчиво ее разглядывал, а потом произнес:

— Дорогая мисс Лили, очень жаль, если между нами возникло какое-то недоразумение, но раньше вы дали мне понять, что мои притязания безнадежны, и я об этом больше и не помышлял.

От этой прямоты у Лили кровь застучала в висках, но она смирила минутный приступ гнева и проговорила с кротким достоинством:

— Мне некого винить, кроме себя самой, если у вас возникло впечатление, будто мое решение окончательно и бесповоротно.

Ее способность играть словами всегда была для него непостижима, и он в растерянности молчал, не зная, что ей ответить. Она же протянула руку и прибавила с легкой печалью в голосе:

— Прежде чем мы простимся навсегда, я хотела бы поблагодарить вас за то, что вы когда-то думали обо мне.

Это прикосновение, эта ускользающая нежность во взоре затронули самые уязвимые струнки Роуздейла. Ее исключительная недостижимость, дистанция, которую она держала без малейшего намека на презрение, только сильнее возбуждали его, отказаться от нее он был не в состоянии.

— Зачем вы говорите о прощании? Чего бы нам не остаться хорошими друзьями? — затараторил он, удерживая ее ладонь.

Она мягко высвободила руку.

— А как вы представляете себе эту дружбу? — спросила она с мимолетной улыбкой. — Любить меня и не жениться на мне?

Роуздейл засмеялся с явным облегчением:

— Ну… вот в чем дело, я думаю… Я не могу не любить вас, не представляю, какой мужчина смог бы. Но я не собираюсь делать вам предложение, пока способен от этого воздержаться.

Она по-прежнему улыбалась.

— Мне нравится ваша откровенность, но, боюсь, едва ли наша дружба может продолжаться при таких условиях.

Она двинулась прочь, давая понять, что они дошли до финальной точки, а он прошел следом за ней несколько шагов, озадаченный тем, что позволил ей в конце концов удержать инициативу в игре.

— Мисс Лили, — заговорил он порывисто, но она шла, будто не слыша его слов.

Он ускорил шаг и, нагнав ее, взял за руку, словно умоляя не уходить.

— Мисс Лили, не убегайте вот так. Как же с вами чертовски трудно. Но вы сами говорили откровенно, и я не понимаю, почему вы не позволяете мне говорить вам правду.

Она вскинула брови, инстинктивно отшатнувшись от его прикосновения, но не пыталась уклониться от его слов.

— У меня создалось впечатление, что вы не собирались спрашивать на то моего согласия, — возразила она.

— Так отчего бы вам тогда не выслушать, почему я это сделал? Мы с вами не такие новички, чтобы чуть большая откровенность могла ранить кого-то из нас. Я от вас без ума — это не новость. Я влюблен в вас даже сильнее, чем год назад. Но должен признать, что сейчас все по-другому. Обстоятельства переменились.

Она отвечала ему, по-прежнему сохраняя ироническое самообладание:

— Вы имеете в виду, что теперь я уже не столь завидная партия, как вам казалось.

— Да, это я и имею в виду, — подтвердил он решительно. — Я не собираюсь доискиваться, что же произошло. Я не верю россказням о вас — я не хочу им верить. Но они никуда не денутся, и то, что я им не верю, никак не меняет дела.

Лили вспыхнула, кровь застучала в висках, но напряжением воли она сдержала резкость, уже готовую было сорваться с губ, и спросила, спокойно глядя ему в лицо:

— То, что эти россказни — ложь, разве не меняет дела?

В ответ он оценивающе ощупал ее своими маленькими глазками, и она невольно почувствовала себя не более чем отменным человеческим товаром.

— Я уверен, такое случается в романах, но не в реальной жизни. Вы это знаете не хуже меня, если уж говорить начистоту. В прошлом году я безумно хотел на вас жениться, но вы на меня и не глянули. А в этом — ну, вы вдруг обратили на меня внимание. Итак, что изменилось за это время? Ваша ситуация — вот что. Тогда вы думали, что можете найти себе кого получше, а теперь…

— Вы полагаете, что теперь вы можете? — с иронией в голосе перебила она.

— А что?.. Да, я могу. — Он стоял перед ней, засунув руки в карманы, грудь его упрямо выпирала из яркого жилета. — Да сами посудите: я за этот прошедший год сильно продвинулся, работая над своим положением в обществе. Думаете, это смешно? А чего я должен отрицать, что хочу попасть в высшее общество? Никто не стыдится сказать, что желает приобрести конюшни с лошадьми или картинную галерею. Ну а я выбрал высший свет — это просто иной вид хобби. Возможно, я хочу сойтись даже с теми людьми, которые в прошлом году меня не замечали, — если для вас так звучит приятнее. В любом случае я хочу быть принятым в лучших домах, и я этого добиваюсь, мало-помалу. Но я знаю, что самый верный способ оттолкнуть от себя правильных людей — это водить дружбу с неправильными, поэтому стараюсь избежать ошибок.

Мисс Барт стояла перед ним в молчании, которое могло выражать как насмешку, так и невольное уважение к его откровенности, и он продолжил после краткой паузы:

— Вот и все, как видите. Я влюблен в вас больше, чем когда бы то ни было, но если женюсь на вас, удача от меня отвернется, и я потеряю все, чего с таким трудом добивался все эти годы.

Лили выслушала это, и на лице ее не было ни тени негодования. Ей, так долго вращавшейся в обществе, где все окутано паутиной фальши, было так свежо и ново выйти на дневной свет неприкрытого практицизма.

— Я понимаю вас, — сказала она. — В прошлом году я могла быть вам полезна, а теперь могу только помешать. Мне нравится ваша честность. — И она с улыбкой протянула ему руку.

И снова этот жест поколебал самообладание Роуздейла.

— Бог ты мой, да вы просто молодец! — воскликнул он и, поскольку она уходила все дальше, вдруг бросился за ней. — Мисс Лили, стойте! Вы знаете, я не верю этим сплетням — я уверен, что все они были распущены женщиной, которая ни минуты не колебалась, жертвуя вами ради своей выгоды.

Лили раздраженно отстранилась: легче было перенести его наглость, чем терпеть его сочувствие.

— Вы очень добры, но я не вижу нужды в дальнейшем обсуждении этой темы.

Однако Роуздейл, непробиваемый от природы, смел ее сопротивление с необычайной легкостью.

— Я не хочу ничего обсуждать. Я просто хочу, чтобы между нами не было недомолвок, — настаивал он.

Она остановилась невольно, привлеченная какой-то новой идеей, от которой его взгляд и его голос изменились, и он продолжил, глядя ей прямо в глаза:

— Что меня интересует, так это почему вы так долго выжидаете случая расквитаться с этой женщиной, она ведь давно у вас в руках.

Она молчала, захлестнутая удивлением, а он подошел ближе еще на шаг и спросил ее напрямик, понизив голос:

— Почему вы не воспользуетесь письмами, которые вам продали в прошлом году?

От этого вопроса мисс Барт лишилась дара речи. Поначалу она думала, что он строит догадки главным образом о ее предполагаемом влиянии на Джорджа Дорсета, — столь бесцеремонные намеки как раз были в духе Роуздейла. Но теперь она видела, насколько промахнулась, и удивление от того, что он посвящен в секрет этих писем, до поры не позволило ей распознать истинного смысла его слов.

Ее временное замешательство позволило ему выиграть время и быстро перехватить инициативу. Он поспешно сказал, словно для того, чтобы закрепить контроль над ситуацией:

— Видите, я кое-что знаю о вас — знаю, что она всецело в вашей власти. Звучит как реплика в спектакле, да? Но в некоторых старых хохмах есть доля правды, и я не думаю, что вы купили эти письма просто потому, что коллекционируете автографы.

Она не сводила с него глаз, ее замешательство становилось все глубже, и она ощущала лишь пугающее сознание его власти над ней.

— Вы спросите, как я узнал о них? — поинтересовался он с некоторой гордостью. — Наверное, вы забыли, что я — владелец «Бенедикта», но теперь это ерунда. Для бизнеса очень полезно вникать в некоторые вещи, и я просто использую их в своих личных целях. Ведь это частично и мое дело — по крайней мере, от вас зависит, станет ли оно моим… Давайте глянем ситуации прямо в глаза. Миссис Дорсет, по причинам, которые мы озвучивать не будем, страшно навредила вам прошлой весной. Всем известно, что собой представляет миссис Дорсет, и никто из ее лучших друзей не поверит ей даже под присягой, если дело касается их собственных интересов. Но пока они не встали у нее на пути, гораздо проще следовать за ней, чем противостоять, а вас просто принесли в жертву их себялюбию и лености. Это ли не лучшее объяснение случившегося? Так вот, кое-кто поговаривает, будто у вас в руках есть верная возможность поквитаться: стоит вам рассказать Джорджу все, что вам известно, и он женится на вас завтра же, дайте ему только возможность выставить супругу за дверь. Думаю, он так и сделал бы, но вам, похоже, не нравится подобная форма сведения счетов, и, прикинув по-деловому, я думаю, вы правы. В таких случаях никому не удается остаться чистеньким, и, значит, единственный путь возрождения для вас — это получить поддержку от Берты Дорсет, вместо того чтобы пытаться с ней воевать.

Он сделал паузу, достаточно долгую для того, чтобы перевести дух, но не для того, чтобы Лили успела собрать силы для сопротивления, и пока он наступал, комментируя и поясняя свою мысль, пока он шел напролом, лишенный каких бы то ни было сомнений, она обнаружила, что негодование постепенно сковало ей рот, что его доводы сжимают ее в тисках с неумолимой холодной силой. Теперь уже некогда было выяснять, как он узнал о том, что у нее есть письма Берты: весь мир ее померк на фоне чудовищного блеска придуманного им плана, как эти письма использовать. Но вовсе не ужас заставил ее беспрекословно подчиниться его воле, а скорее неуловимая тождественность его стремлений с ее собственными. Он бы женился на ней хоть завтра, стоит ей только восстановить дружбу с Бертой Дорсет. Но чтобы добиться полного возобновления этой дружбы и молчаливого признания недействительным всего того, что послужило причиной ссоры, Лили должна всего только поставить эту женщину в известность о скрытой угрозе, которую представляет содержимое пакета, чудом оказавшегося в ее руках. Сознание Лили озарили преимущества этого плана перед тем, на котором настаивал несчастный Дорсет. Для успеха того плана пришлось бы разбередить открытую рану, тогда как этот свел бы все к отношениям с глазу на глаз, о которых третьим лицам было бы невдомек. Изложенная Роуздейлом по-деловому, в духе «ты — мне, я — тебе», затея приобрела вид безобидных взаимных уступок, как при передаче собственности или пересмотре границ владений. Это, определенно, упрощало жизнь, позволяя рассматривать ее как вечную дипломатию, политические игры партий, в которых каждая уступка оплачивается эквивалентно: усталый разум Лили был очарован возможностью бегства от изменчивых этических оценок в пределы конкретных мер и весов.

Роуздейл, по мере того как она выслушивала его план, казалось, прочел в ее молчании не только постепенное согласие, но и опасно далеко идущее предвидение возможностей, им предложенных, ибо, поскольку она продолжала стоять перед ним, не говоря ни слова, он взорвался, быстро переведя разговор на себя:

— Видите, как все просто, не правда ли? Только… не стоит увлекаться слишком простыми идеями. Это не означает, что вам удастся начать с чистого листа. Теперь, как говорится, давайте называть вещи своими именами. Вы прекрасно знаете, что Берта и пальцем бы вас не тронула, не будь… э-э-э… скажем, некоторых вопросов, возникших ранее, — маленьких таких вопросиков. Полагаю, это неизбежно для красивой девушки, у которой прижимистая родня. Ну, впрочем, что случилось, то случилось, и Бертины инсинуации упали на уже взрыхленную почву. Видите, куда я клоню? Вы же не хотите, чтобы эти вопросики созрели снова. Одно дело — поставить Берту на место, но вам ведь хочется, чтобы она знала свой шесток? Вы можете довольно быстро ее напугать, но как держать ее на этом шестке? Надо показать ей, что вы обладаете такой же властью, как и она. Никакие письма на свете не могут сделать этого для вас в том положении, в котором вы находитесь сейчас, но, обретя мощный тыл, вы сделаете с ней, что пожелаете. Такова моя доля участия в бизнесе — вот что я вам предлагаю. Вы не сможете обделать это дельце без меня, и не надейтесь. Не пройдет и полгода, как вы вернетесь к старым бедам, если не хуже. Но вот он я, готовый завтра же избавить вас от них, только прикажите. Вы приказываете мне, мисс Лили? — прибавил он, внезапно придвинувшись совсем близко.

Эти слова и это движение, их сопровождавшее, сообща вывели мисс Барт из состояния гипнотической покорности, в котором она бесчувственно пребывала. К бредущему на ощупь разуму озарения приходят окольными путями, и сейчас оно пришло к ней через отвращение при мысли о том, что ее потенциальный сообщник предположил как нечто само собой разумеющееся, будто она ему не доверяет и, возможно, попытается обжулить при дележе добычи. Это проявление его сущности словно представило сделку в новом свете, и она поняла, что вся подлость той заключается в полном отсутствии риска.

Она отпрянула, воскликнув тоном, неожиданным и для нее самой:

— Вы ошибаетесь, ошибаетесь — и сильно — и в фактах, и в выводах!

Роуздейл на миг остолбенел, озадаченный тем, что она стремительно ринулась в направлении, совершенно отличном от того, куда, как он думал, она позволила себя вести.

— Черт возьми, что это значит? Я-то думал, мы понимаем друг друга! — воскликнул он.

— Ах, теперь-то мы понимаем, — пробормотала она, и он ответил на это неожиданной вспышкой ярости:

— Я знаю, все потому, что эти письма к нему, не так ли? Но будь я проклят, если увижу, какую благодарность от него вы за это получите.

Осенние дни клонились к зиме. В который раз мир праздности курсировал между городом и пригородом, а по-прежнему безлюдная в выходные Пятая авеню с понедельника по пятницу являла взору все более широкий поток карет, устремленный к постепенно оживающим парадным подъездам.

Около двух недель назад Конное шоу вызвало кратковременное подобие возвращения к жизни, в театрах и ресторанах человеческие особи демонстрировали то же отменное качество шага и высокую племенную ценность, которые ежедневно созерцали на арене. В мире Лили и само Конное шоу, и публика, которую оно привлекало, якобы презирались избранными, но, подобно феодалу, покидающему замок, чтобы сплясать на лугу со своими вассалами, высший свет негласно и будто ненароком все же снисходил до подобных зрелищ. Миссис Гормер, среди прочих, не устояла против соблазна и воспользовалась случаем, чтобы показать и себя, и своих лошадей, поэтому Лили представилась возможность несколько раз появиться рядом с подругой в самой роскошной ложе манежа. Однако эта затянувшаяся видимость близости еще более уверила ее в том, что отношения между ней и Матти дали трещину, и постепенно проявлялась новая разборчивость, некий общественный стандарт, начавший выкристаллизовываться из хаотического мировоззрения миссис Гормер. И Лили знала, что именно она неминуемо станет первой жертвой этих новых идеалов. Как только Гормеры обосновались в городе, поток светской жизни подхватил Матти, и она все более отдалялась от Лили. Словом, Лили не удалось стать незаменимой, или, скорее всего, ее попытки были сведены к нулю влиянием более сильным, нежели она могла предложить. Этой влиятельной силой, по зрелом размышлении, была всего лишь власть денег: социальный кредит Берты Дорсет основывался на непоколебимом банковском счете.

Лили понимала, что Роуздейл не преувеличивал ни тяжести ее положения, ни значительности предложенной им поддержки: если ее материальные ресурсы сравняются с Бертиными, ее непревзойденные данные позволят ей легко одержать верх над противницей. Понимание того, что означала бы его поддержка и что Лили потеряла, ее отвергнув, пришло к ней со всей ясностью с первыми неделями зимы. До сих пор она поддерживала видимость движения в стороне от главного течения светской жизни. Но теперь, вернувшись в город, Лили сосредоточенно пыталась найти себе занятие, и невозможность просто и естественно вернуться к старым привычкам означала для нее, что она несомненно и полностью оказалась исключенной из прежней жизни. Стоит только не поучаствовать в сезонных развлечениях света, и ты оказываешься отброшенной в социальное небытие. Лили, при всех своих бесплодных мечтаниях, никогда всерьез не допускала мысли о том, чтобы вращаться вокруг иного центра: легко отринуть существующий мир, но до чего же трудно найти иной, настолько же пригодный для жизни. Ирония никогда не покидала Лили, и она посмеивалась над собой, замечая, какую преувеличенную важность приобрели для нее вдруг самые утомительные и незначительные детали ее прошлой жизни. Именно теперь, лишенная их помимо воли, Лили находила некий шарм в их обыденности и монотонности: оставлять визитные карточки, писать записки, вынужденно общаться с теми, кто слишком нуден или слишком стар, с улыбкой выносить скучные обеды — ах, с каким наслаждением теперь она заполнила бы всем этим свои бессодержательные дни! Конечно, она и сейчас оставляла множество визиток, Лили блюла себя перед лицом всего мира с неунывающим и храбрым постоянством. Она не испытывала, подобно иным жертвам всеобщей обструкции, здорового презрения к обществу. Общество не отвернулось от нее, оно просто ее не замечало, оно проплывало мимо, невнимательное и увлеченное своими делами, заставляя ее смирить гордыню и признать, что она всего лишь его порождение, всецело зависящее от его благосклонности.

Лили отвергла предложение Роуздейла с таким решительным презрением, которого и сама от себя не ожидала: оказывается, она все еще не утратила способности к внезапным вспышкам высокого негодования. Но для долгого пребывания на нравственных высотах ей не хватало дыхания, Лили была не способна последовательно развивать силу духа. Чего она действительно жаждала, так это ситуаций, в которых благородство давалось бы без усилий и не требовало бы никаких жертв. До сей поры ее прерывистые импульсы сопротивления были направлены лишь на то, чтобы поддерживать ее уважение к себе. Оступившись, она снова обретала точку опоры, только впоследствии осознав, что всякий раз восстанавливает равновесие на более низком уровне. Лили отринула предложение Роуздейла без напряженных раздумий, все ее существо воспротивилось ему. Лили пока не сознавала, что, просто слушая его, она приучала себя к сосуществованию с идеями, которые ранее были для нее неприемлемы.

Когда Лили проснулась наутро после переезда в «Эмпориум», первым ее ощущением стало чисто физическое удовольствие. Чем ярче был контраст, тем приятнее было снова роскошно нежиться в постели среди мягких подушек, созерцая залитую солнцем комнату и столик с завтраком, приветливо стоящий у камина. Время анализа и самоанализа, вероятно, наступит позднее, а сейчас Лили не тревожила даже кричащая обивка и конвульсивно-изогнутые ножки у мебели. Удовольствие снова окунуться в праздность, обволакивающую, густую и мягкую, непроницаемую для неудобств, успешно притупило малейшие намеки на критику.

Когда за день до этого Лили предстала перед леди, к которой направила ее Керри Фишер, она осознавала, что входит в новый мир. Из невнятного описания, которое Керри дала миссис Норме Хэтч (возвращение девичьей фамилии объяснялось недавним разводом), сложилось впечатление, что она откуда-то «с Запада», причем, что в данном случае не так уж необычно, владелица немалого состояния. Короче говоря, она была богата, беспомощна и неустроенна — как раз то, что требовалось Лили. Миссис Фишер не уточнила, в каком направлении следует действовать Лили, признавшись, что лично не знакома с миссис Хэтч, о которой «узнала» от Мелвилла Станси. Мелвилл Станси был адвокатом от нечего делать и Фальстафом среди любителей развеселой клубной жизни. Он был чем-то вроде соединительного звена между миром Гормеров и более тускло освещенной местностью, на которую только что ступила нога мисс Барт. Однако освещение мира миссис Хэтч только фигурально можно было назвать тусклым, на самом деле Лили оказалась в комнате, залитой ярким электрическим светом, беспристрастно струящимся из всевозможных декоративных лепных наростов. Сидя в огромной розовой, расшитой золотом впадине, миссис Хэтч вырастала из нее, словно Венера из раковины. Аналогия подкреплялась внешностью самой леди, в больших прекрасных глазах которой застыло сходство с чем-то нанизанным на булавку и упрятанным под стекло. Это не помешало Лили немедленно открыть для себя, что хозяйка всего на несколько лет младше своей посетительницы и что из-под этой вызывающей внешности, непринужденности, кричащего наряда и громкого голоса настойчиво проглядывает неистребимая невинность, которая в женщинах ее национальности причудливо сочетается с чрезвычайными крайностями жизненного опыта.

Обстановка, в которой оказалась Лили, была столь же странной, сколь и здешние обитатели. Ей не знаком был мир фешенебельных отелей Нью-Йорка, в которых всего было чересчур: чересчур жаркое отопление, чересчур яркая обивка, чересчур много механических приспособлений для удовлетворения самых фантастических требований, в то время как удобства цивилизованной жизни были так же недостижимы, как недостижимы они в пустыне. В этой атмосфере знойной роскоши перемещались тусклые существа, богатством декора соперничавшие с мебелью, существа без определенных стремлений и постоянных привязанностей, дрейфующие вместе с вялым приливом любопытства из ресторана в концертный зал, из зимнего сада с пальмами в музыкальный салон, из картинной галереи на показ мод. Холеные лошади в красивых упряжках или блестящие автомобили ждали у подъезда, чтобы увезти этих дам в неоглядные столичные дали, откуда они возвратятся еще более тусклыми на массивном фоне соболей, чтобы их снова засосала душная инерция гостиничной рутины. Где-то позади них, на заднем плане их жизней, несомненно было настоящее прошлое, с настоящей человеческой деятельностью: они же, вероятно, были продуктом сильных амбиций, настойчивости и энергии, разнообразных контактов с благотворной грубостью жизни, и все-таки настоящей жизни в них было не более, чем в Дантовых бесплотных тенях.

Пробыв совсем недолго в этом призрачном царстве, Лили обнаружила, что миссис Хэтч в нем самая весомая фигура. Эта леди, хотя и продолжала перемещаться в пустоте, проявляла слабые симптомы обретения контуров, и в этих стараниях ей активно содействовал мистер Мелвилл Станси. Не кто иной, как мистер Станси, в чьем присутствии всегда сразу становилось тесно и шумно, безотказный и в поисках развлечений, и в рыцарских излияниях, как то ложа на премьере или бонбоньерки за тысячу долларов, перенес миссис Хэтч с подмостков, где она дебютировала, на более значительную сцену жизни в столичных отелях. Именно он выбирал лошадей, которые выиграли ей приз на Конном шоу, порекомендовал ей фотографа, который украшал ее портретами один выпуск «Воскресных приложений» за другим. Именно мистер Станси собрал воедино ту группу людей, которая составляла теперь ее сообщество. Группа была невелика и состояла из разнородных фигур, подвешенных в огромном безлюдном пространстве, однако Лили не потребовалось много времени, дабы смекнуть, что бразды правления больше не находятся в руках мистера Станси. Как это частенько случается, ученица превзошла своего учителя. Миссис Хэтч познала высоты элегантности и глубины изысканной роскоши за пределами мирка отеля «Эмпориум» и немедленно взалкала более возвышенного руководства, изысканной женской руки, которая направила бы ее в нужное русло, от верного фасона ее шляпки до правильной очередности блюд в обеденном меню. Короче говоря, мисс Барт была необходима в качестве координатора врастания в светскую жизнь, а мнимые обязанности секретаря вскоре были забыты, поскольку миссис Хэтч некому было писать письма.

Подробности существования миссис Хэтч были так же чужды Лили, как и общее течение ее жизни. Привычки этой леди отличались восточным сибаритством и беспорядочностью, особенно утомлявшей ее компаньонку. Казалось, миссис Хэтч и ее приятели совместно плавают вне всякого времени и пространства. Не было никакого устойчивого распорядка, никаких обязательств, дни и ночи сливались в мутном потоке перепутанных и запоздалых действий: садишься за ланч в пять часов, когда уже пора пить чай, обед съедаешь только после приезда из театра — за шумным ужином, плавно переходящим в завтрак.

Среди этой запутанной вереницы никчемных занятий приходили и уходили, сменяя друг друга, толпы диковинных прихлебателей: маникюрши, косметички, парикмахеры, тренеры по бриджу, учителя французского, инструкторы по «физическому развитию» — сомнительные фигуры, порой совершенно неотличимые ни наружностью, ни отношением к ним миссис Хэтч от тех, что составляли ее основной круг общения. Но самым удивительным для Лили было то, что среди этого круга она неожиданно столкнулась с несколькими своими прежними знакомыми. Поначалу с некоторым облегчением Лили надеялась, что какое-то время сможет вращаться вне своего бывшего общества, но оказалось, что мистер Станси, при своем широком существовании одной ногой пребывая еще и в мире миссис Фишер, натаскал оттуда множество ярчайших украшений для сообщества отеля «Эмпориум». Один из первых поводов для изумления представился Лили, когда среди завсегдатаев гостиной миссис Хэтч она приметила Неда Сильвертона, однако вскоре оказалось, что вовсе не он самая ценная добыча мистера Станси. Малыш Фредди Ван Осбург — низкорослый и щуплый наследник фамильных миллионов — был центром внимания всей компании миссис Хэтч. Неоперившийся выпускник колледжа, Фредди возник на горизонте после того, как звезда Лили закатилась, а теперь она с удивлением наблюдала сияние, которое он излучал в сумеречной вселенной миссис Хэтч. Так вот, оказывается, куда «сбегают» молодые люди, дабы избавиться от официальной светской рутины, вот что такое их пресловутая «прежняя договоренность», которая зачастую служит поводом, чтобы не оправдать ожиданий взволнованных хозяек, приглашающих на обеды и ужины. У Лили было странное ощущение, будто она находится на изнанке светского гобелена, там, где видны узелки и торчат концы оборванных нитей. Поначалу Лили развлекало это зрелище, ей нравилось в нем участвовать. Обстановка была легкой и непринужденной, что для Лили, привыкшей с долей иронии мириться с условностями, привносило отчетливую нотку новизны. Но вспышки радости были просто сиюминутной реакцией на затянувшееся отвращение к существованию, которое ей приходилось влачить все последнее время. По сравнению с безразмерной золоченой пустотой бытия миссис Хэтч жизнь прежних друзей Лили была просто образцом упорядоченности. Даже самая легкомысленная красотка из числа ее приятельниц и та имела наследственные обязанности, занималась благотворительностью, участвуя в работе гигантской общественной машины. И всех заставляла держаться вместе солидарность этих традиционных функций. Выполнение конкретных обязанностей упростило бы положение мисс Барт, но в расплывчатых обязанностях компаньонки миссис Хэтч были свои сложности.

Сложности эти исходили вовсе не от ее хозяйки. С самого начала миссис Хэтч выказывала почти трогательное желание заслужить одобрение Лили. В ее прекрасных глазах не было и намека на превосходство богатства, только настоятельная просьба восполнить пробелы: она хотела делать то, что «хорошо», научиться быть «очаровательной». Трудность была в том, чтобы найти хоть какую-нибудь точку соприкосновения ее идеалов с идеалами Лили.

Миссис Хэтч витала в тумане смутных желаний и стремлений, черпаемых со сцены, со страниц газет и модных журналов и в бесшабашном спортивном мире, который по-прежнему был совершенно вне разумения ее компаньонки. Отделить зерна от плевел и вместо сомнительных концепций внушить миссис Хэтч те, что более достойны леди, и было, собственно, обязанностью Лили, однако ее исполнению мешали все возрастающие сомнения. В самом деле, Лили все больше и больше тревожила некоторая двусмысленность ситуации. Дело не в том, что у нее были основания сомневаться (в обыденном смысле) в безупречности миссис Хэтч. Эта леди могла преступить законы вкуса, но не законы приличий. Причины ее развода были скорее географическими, чем этическими, а самые тяжкие проступки проистекали от беспорядочности желаний и экстравагантной щедрости ее натуры. Но если Лили не возражала против того, чтобы маникюрша задержалась на ланч, а косметичку пригласили на спектакль в ложу Фредди Ван Осбурга, то она не могла с такой же легкостью относиться к некоторым менее очевидным отступлениям от условностей. Отношения Неда Сильвертона и Станси, к примеру, казались чересчур близкими и не объяснимыми никаким природным родством душ; похоже, что они объединили усилия, дабы пестовать у Фредди Ван Осбурга его крепнущее с каждым днем увлечение миссис Хэтч. Пока еще ситуация была не вполне определенной и могла завершиться грандиозным розыгрышем со стороны этих двоих, однако Лили смутно чувствовала, что объект эксперимента слишком юн, слишком богат и слишком доверчив. Неловкость Лили усилилась, когда она поняла, что Фредди, похоже, считает ее своей союзницей в общественном продвижении миссис Хэтч, а это означало, что он с неусыпным интересом заботится о будущем данной леди. Иногда Лили испытывала некое злорадное удовольствие — было бы просто чудесно запустить такую ракету-шутиху, как миссис Хэтч, в вероломное лоно общества; мисс Барт даже тешила свой досуг, воображая, как прекрасная Норма впервые является на семейный банкет в дом Ван Осбургов. Однако мысль о ее личном участии в этой шутке была не очень желательна, и минутные вспышки радости сменялись все более долгими периодами сомнений.

И сомнения возобладали, когда однажды под вечер сам Лоуренс Селден неожиданно явился к ней с визитом. Он застал ее одну среди буйства золотисто-розовой обивки, потому что в мире миссис Хэтч не принято было соблюдать традиции и в чайный час леди предалась рукам своей массажистки.

Появление Селдена вызвало у Лили неловкость, которую она с трудом, но скрыла. Но он тоже был смущен, так что Лили быстро взяла себя в руки и заговорила с ним тоном, в котором звучали одновременно удивление и радость. Искренне изумившись, что он выследил ее в таком невероятном месте, Лили спросила, что же заставило его пуститься на поиски.

Селден воспринял все с необычайной серьезностью, она никогда не видела его настолько не владеющим ситуацией, настолько во власти любого препятствия, которое она могла возвести на его пути.

— Я хотел вас увидеть, — произнес он.

И она не смогла устоять, заметив по его ответу, что он держит свои желания под усиленным контролем. На самом деле отсутствие Селдена было для Лили самой горькой потерей всех последних месяцев, его дезертирство ранило те чувства, которые находились гораздо глубже поверхностных слоев ее гордости.

Селден без обиняков перешел к делу:

— Зачем бы мне разыскивать вас, если бы я не считал, что могу быть вам полезен? Это мое единственное оправдание того, что я вообразил, будто вы захотите меня увидеть.

Ее поразила его неуклюжая попытка увильнуть, и мысль эта заставила ее переспросить с внезапной вспышкой интереса:

— Так, значит, вы пришли только потому, что считаете, будто можете быть мне полезным?

Он снова дрогнул:

— Да, в скромной ипостаси человека, с которым можно кое-что обсудить.

Для такого умного человека начало было крайне глупое, а мысль о том, что он столь неловок из опасения, как бы она не усмотрела в его визите личную заинтересованность в ней, охладила радость видеть его. Даже в самых неблагоприятных условиях эта радость всегда давала о себе знать: Лили могла его ненавидеть, но выгнать не смогла бы ни за что. И сейчас Лили была уже почти на грани ненависти, но то, как звучал его голос, как свет играл в его тонких темных волосах, как он сидел, как двигался, то, как он был одет, — Лили была уверена, что даже такие тривиальные мелочи проникли в самые сокровенные глубины ее жизни.

Внезапный покой объял Лили в его присутствии, и мятежный дух ее унялся, но, импульсивно сопротивляясь этому умиротворяющему влиянию, она сказала:

— Очень мило с вашей стороны предложить себя в этом качестве, но что заставило вас считать, будто у меня есть что обсуждать?

И хотя Лили сказала это тем же легким и доброжелательным тоном, вопрос был построен так, чтобы дать Селдену понять: в его добрых услугах не нуждаются; и на миг Селден забуксовал. Прояснить их взаимоотношения сейчас могла бы только внезапная вспышка чувств, но все их воспитание, все привычки разума противились этой вспышке. Безмятежность Селдена, казалось, превратилась в сопротивление, а спокойствие мисс Барт — в сверкающую показную иронию, и вот так они сидели друг против друга в разных углах одного из слоноподобных диванов миссис Хэтч.

Этот самый диван и вся квартира, населенная его чудовищными сородичами, наконец натолкнули Селдена на новый поворот в разговоре:

— Герти рассказала мне, что вы служите секретарем у миссис Хэтч, и мне думается, она будет в восторге узнать, как вы поживаете и как идут ваши дела.

Однако, вопреки ожиданиям, объяснения не смягчили мисс Барт.

— Тогда почему она сама не хочет увидеться со мной? — спросила она.

— Потому что вы не сообщили ей своего адреса, а Герти боится быть непрошеной гостьей. — И Селден продолжил, усмехнувшись: — Но меня, как видите, подобные предрассудки не удержали. Однако я не слишком рискую, если и навлеку на себя ваш гнев.

Лили улыбнулась ему в ответ:

— Пока что вы не разгневали меня, но мне думается, что как раз собираетесь это сделать.

— Все зависит от вас, не так ли? Вы же видите, что моя инициатива не выходит за рамки того, чтобы предоставить себя в ваше распоряжение.

— Но в каком качестве? Что мне делать с вами, скажите на милость? — спросила она все так же легко.

Селден вновь окинул взглядом гостиную миссис Хэтч, а потом произнес, словно вынес решение как раз из этой последней инспекции помещения:

— Вы должны позволить мне забрать вас отсюда.

Лили вспыхнула от неожиданного нападения, потом сказала холодно и сухо:

— А куда, позвольте узнать, вы намерены меня отправить?

— Для начала — обратно к Герти, если пожелаете, самое главное — подальше отсюда.

Необычная резкость слов, должно быть, свидетельствовала о том, чего ему стоили эти слова, но она не в состоянии была оценить силу его чувств, ибо ее собственные пылали в огне протеста. Не замечать, даже, возможно, избегать ее тогда, когда ей больше всего была нужна дружеская поддержка, а теперь внезапно и бесцеремонно ворваться в ее жизнь с этими странными притязаниями на власть — да как он смеет! В ней разом всколыхнулись все инстинкты и гордости, и самосохранения.

— Я весьма обязана вам за такое участие в моей судьбе, но меня устраивает мое теперешнее место пребывания, и я не намерена его покидать.

Селден поднялся и стоял перед ней, как будто еще ждал чего-то.

— Значит, вы просто не знаете, где находитесь! — воскликнул он.

Лили тоже вскочила, охваченная гневом.

— Если вы явились, чтобы порочить миссис Хэтч…

— Меня волнует только ваше отношение к миссис Хэтч, то, что вас связывает.

— Что касается моего к ней отношения, то оно таково, что мне нечего стыдиться. Она помогла мне заработать на жизнь, в то время как мои старые друзья совершенно спокойно смотрели, как я голодаю.

— Бессмыслица! Голод — не единственная альтернатива. Вы знаете, что Герти всегда предоставит вам кров, пока вы снова не обретете независимость.

— Вы так глубоко осведомлены о моих делах, что я полагаю, вы имеете в виду наследство моей тети?

— Да, вот именно. Герти мне рассказала, — признал Селден без тени смущения; он был слишком серьезен, чтобы допустить любые ложные ограничения, высказывая свое мнение.

— Но Герти не могла знать, — возразила мисс Барт, — что я задолжала все, до последнего пенни, из этого наследства.

— Господи боже! — воскликнул Селден, внезапность этого сообщения совершенно лишила его самообладания.

— До последнего пенни и даже больше, — повторила Лили. — Может, теперь вы наконец понимаете, отчего я предпочитаю остаться с миссис Хэтч, а не воспользоваться добротой Герти. У меня не осталось ни гроша, кроме крошечного дохода, и, чтобы выжить, я должна заработать что-то еще.

Селден с минуту колебался, а затем возразил, уже спокойным голосом:

— Но, сложив ваш доход с доходом Герти, коль уж вы позволили мне так далеко входить в подробности ваших дел, вы смогли бы вместе устроить жизнь так, чтобы избежать необходимости поддерживать свое существование. Герти, насколько я знаю, очень этого хочет, и для вас это тоже хороший выход, вы могли бы…

— Но я не могу, — прервала его мисс Барт, — есть множество доводов в пользу того, что это будет плохо для Герти и неразумно для меня. — Она помолчала минуту и, поскольку он, казалось, ждал дальнейших разъяснений, прибавила, вскинув голову: — Надеюсь, вы избавите меня от необходимости уточнять эти доводы?

— Нет, я не претендую на то, чтобы их знать, — ответил Селден, не обращая внимания на ее тон, — не претендую и на то, чтобы пояснять или предлагать что-то, помимо уже сказанного мной. Просто я делаю это по праву, извечному праву мужчины просветить женщину, если он видит, что она неосознанно вступает на ложный путь.

Лили усмехнулась:

— Полагаю, «ложным» вы именуете любой путь, пролегающий вне так называемого «общества». Но вы должны бы помнить, что меня изгнали с этих священных земель задолго до того, как я встретила миссис Хэтч. Насколько я могу судить, разница между тем, что внутри, и тем, что снаружи, очень мала, и помнится, вы говорили мне однажды, что лишь те, кто внутри, воспринимают эту разницу всерьез.

Она не без умысла намекнула ему на тот памятный разговор в Белломонте и со странной нервной дрожью ждала его отклика, но результат эксперимента ее разочаровал. Селден не позволил воспоминанию поколебать его позиции, он просто ответил с еще большей убедительностью:

— Вопрос быть снаружи или внутри, как вы уже сказали, не играет большой роли, и все это не будет иметь значения, пока из-за горячего стремления миссис Хэтч попасть внутрь вы не окажетесь на пути, который я называю ложным.

Несмотря на сдержанный тон, с каждым сказанным словом сопротивление Лили нарастало. Уже само то, что он высказал опасение, ожесточало против него: она-то ждала проблеска личной симпатии, любого подтверждения, что снова обрела над ним власть, а он повел себя трезво и беспристрастно, не выказал никакого движения в ответ на ее призыв. Тогда ее раненая, ослепленная гневом гордость воспротивилась его вторжению. Убежденность в том, что это Герти прислала Селдена, а сам он, в каком бы отчаянном положении ни находилась Лили, сам он никогда добровольно не пришел бы ей на помощь, укрепила ее решимость больше ни на волосок не допускать его вторжения в свою жизнь. И несмотря на все сомнения, лучше оставаться во мраке, чем принять свет из рук Селдена.

— Не знаю, — сказала она, когда он договорил, — почему вы вообразили, будто моя ситуация именно такова, какой вы ее описали, но, поскольку вы всегда внушали мне, что единственное правило воспитания таких, как я, — это наука о том, как девушке добиться желаемого, почему бы не сделать вывод, что именно этим я сейчас и занимаюсь?

Она подытожила с улыбкой, которая словно возвела преграду для всякой дальнейшей доверительности. Сияние этой улыбки отбросило его в такую даль, что она едва расслышала, как он возразил ей в ответ:

— Я не уверен, что когда-нибудь утверждал, будто вы удачный пример подобного воспитания.

Щеки ее вспыхнули, но она успокоила себя легким смешком:

— Ах, погодите немного, дайте мне чуточку времени, прежде чем принять решение!

Он все еще стоял перед ней в нерешительности, выискивая хоть какую-то лазейку в непробиваемом фасаде, и она продолжила:

— Не ставьте на мне крест, и, может, я еще докажу, что меня не зря учили.

— Гляньте на эти блестки, мисс Барт, ни одна не пришита ровно.

Старшая мастерица, высокая, похожая на истощенный перпендикуляр, бросила проклятое ею сооружение из проволоки на стол рядом с Лили и проследовала к следующей работнице в ряду.

Их было двадцать в комнате, уставшие тела под копнами волос согнулись в скупом северном свете над орудиями ремесла, ибо это было нечто более, чем работа, — создание постоянно меняющихся оправ для удачливого лица женственности. Их собственные лица были желты от нездорового горячего воздуха и долгого сидения, а не из-за каких-либо признаков явной нужды: они были заняты в производстве модных дамских шляпок, довольно хорошо одевались, и им хорошо платили, но самые молоденькие из них выглядели такими же скучными и бесцветными, как и те, кто постарше. И в этой комнате, где они работали, было только одно лицо, под кожей которого кровь все еще играла, а теперь забурлила от досады, когда мисс Барт под хлесткими ударами слов бригадирши принялась сдирать с заготовки небрежно пришитые блестки.

Неукротимый дух Герти Фариш все-таки нашел решение, когда Герти вспомнила, что Лили прекрасно подшивает шляпки. Примеры барышень-модисток, нашедших себя под крылом моды и придававших своим «творениям» некий штрих, на который не способна ремесленная рука, польстили предвидению Герти и убедили даже саму Лили, что ее уход от миссис Нормы Хэтч никак не повлиял на уверенность в поддержке со стороны друзей.

Уход этот случился через пару недель после визита Селдена — и мог случиться раньше, не сопротивляйся она его неудачному предложению помощи и совета. Чувство причастности к сделке, которую Лили не озаботилась изучить внимательно, скоро проявилось в свете намеков мистера Станси: дескать, если она «поможет им до победного конца», то не пожалеет об этом. Намек, что подобная лояльность будет вознаграждена, заставил Лили взвиться и отбросил назад, пристыженную и раскаявшуюся, в распростертые объятья сострадательной Герти. Впрочем, Лили не предполагала лежать там в прострации, напротив, шляпное озарение, посетившее Герти, тут же вернуло надежды на прибыльную деятельность. Вот же наконец нашлось то, что очаровательные равнодушные ручки мисс Барт действительно могут делать, никаких сомнений, что они способны подшить ленточку или приметать декоративный цветок. И конечно, эти последние штрихи может нанести только Лили: подневольные пальцы, грубые, безрадостные, исколотые, создадут форму и сошьют куски ткани, Лили же будет царить в маленькой очаровательной модной мастерской — мастерской с зеркалами, белыми стенами и темно-зелеными портьерами, где ее уже завершенные творения — шляпки, веночки, плюмажи и всякое такое — расположатся на полочках, как птички на веточках, готовые вспорхнуть.

Но уже в самом начале кампании, затеянной Герти, видение зелено-белой лавочки рассеялось как дым. В этой отрасли подобным образом давно устроились другие молодые дамы, продавая шляпки только благодаря своему имени и прославленному умению завязывать бантик. Но эти привилегированные создания пользовались доверием, выражавшимся в способности платить аренду и предъявить кругленькую сумму на текущие расходы. Где могла Лили найти такие средства? И даже если бы нашла, как побудить дам, от одобрения которых она зависела, оказать ей покровительство? Герти узнала, что, какое бы сочувствие ни вызывало положение ее подруги несколько месяцев назад, то, что она связалась с миссис Хэтч, поставило симпатии под угрозу, а то и вовсе их разрушило. Опять же, Лили вышла из сложной ситуации вовремя, чтобы сберечь самоуважение, но слишком поздно, чтобы ее оправдало общество. Фредди Ван Осбург не женился на миссис Хэтч, он был спасен в последний момент — некоторые утверждали, что усилиями Гаса Тренора и Роуздейла, — и отправлен в Европу со стариной Недом Ван Олстином. Однако опасность, которой он избежал, всегда могла быть отнесена на счет попустительства мисс Барт, подытоживая и подтверждая давнее, пусть и смутное недоверие к ней. Это и явилось оправданием для тех, кто прежде отвернулся от нее, тех, кто ссылался теперь на историю с миссис Хэтч в доказательство собственной прозорливости.

Гертины поиски, во всяком случае, разбивались о воздвигнутую обществом непроницаемую стену, даже когда Керри Фишер, полная раскаяния из-за своего участия в истории с миссис Хэтч, присоединилась к мисс Фариш. Герти скрывала свое поражение в мягких двусмысленностях, но Керри — святая простота — объяснила подруге все как есть:

— Я отправилась прямо к Джуди Тренор, у нее меньше претензий, чем у других, и, кроме того, она ненавидит Берту Дорсет. Но чем ты провинилась перед Джуди? Как только я намекнула, что тебе надо помочь, она вспылила мгновенно, и причиной тому деньги, якобы полученные тобой от Гаса. Я никогда не видела ее более раздраженной. Ты же знаешь, она разрешает ему все, что угодно, но только не тратить деньги на друзей. И ко мне она относится теперь по-человечески только потому, что я не бедна. Ты говоришь, он спекулировал на бирже для тебя? Ну и что? Он проиграл деньги? Не проиграл? Тогда какого дьявола… нет, я не понимаю тебя, Лили.

В конце концов, после озабоченных допросов и долгих раздумий, миссис Фишер и Герти договорились объединить усилия и помочь подруге, решив устроить ее на работу в заведение мадам Регины — известную шляпную мастерскую. Но даже такое мероприятие не обошлось без существенных дискуссий, ибо мадам Регина имела сильное предубеждение против дилетантов и поддалась только потому, что это благодаря Керри Фишер к ее услугам стали регулярно обращаться миссис Брай и миссис Гормер. Сначала мадам Регина думала использовать Лили для демонстрации шляпок: популярная красавица могла принести выгоду. Но Лили категорически воспротивилась, а Герти ее воодушевленно поддержала, пока миссис Фишер, не согласившись в душе, но убежденная еще одним доказательством непрактичности Лили, добавила, что, возможно, ей будет полезно изучить ремесло с азов. Так что на должность швеи Лили была определена подругами, и миссис Фишер оставила ее со вздохом облегчения, пока бдительное око Герти парило неподалеку.

Лили начала работать в первых числах января, уже прошло два месяца, а она все еще получала нагоняи за неумение пришивать блестки к заготовкам шляпок. Трудясь, она слышала, как прыскают соседки, и понимала, что те обсуждают ее и критикуют за глаза. Конечно, всем была известна ее история во всех подробностях, как и истории остальных девушек в мастерской, что и являлось предметом их разговоров, но знание это не создавало в них неловкого чувства классовых противоречий. Просто становилось понятно, почему ее неопытные пальцы все еще не справлялись с рудиментами ремесла. Да и Лили не имела ни малейшего желания хоть как-то отличаться от прочих работниц, но надеялась, что они отнесутся к ней как к равной и что, возможно, с течением времени она сумеет выказать некое превосходство за счет особой тонкости подхода. Посему было унизительно обнаружить, что после двух месяцев нудной работы по-прежнему сказывалось отсутствие базовых навыков. Далеки еще дни, когда она сможет воспарить, обнаружив таланты, которые, как она полагала, таились в ней, ибо только самые опытные работницы были причастны к тонкому искусству пошива и подшивки шляпок, а старшая мастерица все еще неумолимо держала Лили на скучных, рутинных операциях.

Лили начала отпарывать блестки от заготовки шляпы, слушая гул разговоров, разгоравшихся и затихавших в зависимости от появления и ухода деятельной мисс Хайнес. Воздух в помещении был сперт более обычного, потому что мисс Хайнес простудилась и не разрешила открывать окна даже во время перерыва на обед, а отяжелевшая голова Лили клонилась еще и под грузом бессонной ночи, так что болтовня соседок казалась ей бессвязным бредом.

— Я сказала ей, что он никогда не глянет на нее снова, и он не глянул, я бы тоже не глянула… Я считаю, что она вела себя с ним просто жалко. Он привез ее на бал и все опошлил… Она выпила десять пузырьков, а голова по-прежнему раскалывалась, но она поклялась, что первый же пузырек ее вылечил, и получила пять долларов, а еще ее фотографию напечатали в газете… Шляпка миссис Тренор с зеленым плюмажем? Вот она, мисс Хайнес, почти готова… Это заходила одна из дочерей миссис Тренор, с миссис Джордж Дорсет. Откуда я знаю? Ну, мадам послала меня поменять цветы на шляпке — той, с голубым тюлем. Она высокая и изящная, с пышными волосами — вылитая Мейми Лич, но худее.

И лился поток бессмысленных звуков, в котором время от времени удивительным образом всплывало на поверхность знакомое имя. Это и было самое странное в странном нынешнем опыте Лили — слышать имена, видеть фрагментарный и искаженный образ ее прошлого мира, отраженный в сознании работниц. Лили никогда раньше не подозревала, что возможна такая смесь ненасытного любопытства и высокомерной свободы, с которой она и ей подобные обсуждались на этом дне, где обитали труженики, живущие за счет тщеславия высшего общества и его потворства собственным желаниям. Каждая девушка в мастерской мадам Регины знала, кому предназначался головной убор в ее руках, и каждая располагала мнением о его будущей владелице и уверенностью о месте последней в светской иерархии. То, что Лили павшая звезда, не возбуждало в них, когда первый всплеск ажиотажа улегся, никакого дополнительного интереса к ней. Она упала, она «закатилась», и, верные идеалам своего племени, эти люди продолжали кадить успеху — суммарному идолу материальных достижений. Осознание того, что она — иная, просто держало их на расстоянии, будто она была иностранка, попытка поговорить с которой требует дополнительных усилий.

— Мисс Барт, если вы не в состоянии пришить эти блестки ровно, я полагаю, лучше бы вам отдать шляпку мисс Килрой.

Лили печально осмотрела дело рук своих. Старшая мастерица была права, ряды блесток выглядели непростительно удручающими. Почему сегодня она более неуклюжа, чем обычно? Потому, что ей опротивела эта работа, или потому, что она чувствует себя все хуже? Утомленная и неловкая, Лили безуспешно попыталась привести мысли в порядок. Потом встала и протянула шляпку мисс Килрой, а та взяла ее с подавленной усмешкой.

— Извините, боюсь, что я приболела, — обратилась она к старшей мастерице.

Мисс Хайнес не озаботилась ответом. Она с самого начала не одобряла решение мадам Регины включить ученицу из высшего света в число работниц. В этом храме искусств несведущие дилетанты не приветствовались, и мисс Хайнес проявила бы нечеловеческую выдержку, сумей она подавить своего рода удовольствие, наблюдая, как сбываются ее предчувствия.

— Вам бы опять заняться подшивкой, — сухо сказала она.

Лили выскользнула из мастерской с последней группой девушек-работниц, она избегала их шумной компании. Очутившись на улице, Лили почувствовала, как всегда теперь, непреодолимое желание вернуться к своему прежнему мироощущению, инстинктивно отпрянув от всего шероховатого и случайного. Во дни минувшие — о, как давно это было, — когда Лили посещала «Девичий клуб» с Герти Фишер, она искренне интересовалась их положением, но только потому, что смотрела на них с высоты, с вершин собственного величия и милосердия. Теперь она опустилась вровень с ними, и вблизи они стали менее интересными.

Кто-то тронул Лили за руку, и ее взгляд столкнулся с виноватыми глазами мисс Килрой.

— Мисс Барт, я думаю, вы сможете пришить эти блестки не хуже меня, когда выздоровеете, мисс Хайнес к вам несправедлива.

Лили вспыхнула, так неожиданна была эта дружественность. Она давно не встречалась с добрым отношением к себе, если не считать сострадательного взгляда Герти.

— О, благодарю вас. Мне и вправду нехорошо, но мисс Хайнес права, я неумеха.

— Ну, глупо работать с головной болью, это всех касается. — Мисс Килрой остановилась в нерешительности. — Вам надо пойти домой и лечь. Когда-нибудь пробовали оранжад?

— Спасибо, — протянула руку Лили, — это очень любезно с вашей стороны. Пожалуй, я и вправду пойду домой.

Она посмотрела на мисс Килрой с благодарностью, но не знала, что еще сказать. Лили догадывалась, что ее собеседница вот-вот предложит ей проводить ее домой, но она хотела побыть одна в тишине — даже доброта, мягкая доброта мисс Килрой коробила ее сейчас.

— Спасибо, — повторила она, уже уходя.

В тоскливых мартовских сумерках Лили направилась на запад, туда, где находился ее пансион. Она решительно отказалась от гостеприимства Герти. Что-то от ожесточенного отказа ее матери принимать опеку и сочувствие начало развиваться в ней самой, так что непритязательность тесных помещений и близость с другими казались в целом более непереносимыми, чем одиночество в своей комнате, в доме, куда она могла приходить и уходить незамеченной, как и другие бедные девушки. Какое-то время она была одержима этим стремлением к уединению и независимости, но теперь, возможно, из-за нарастающей физической усталости и апатии, вызванных часами нежеланного заточения, она начала острее чувствовать уродство и неудобства места, где жила. Дневные труды были завершены, и Лили боялась вернуться в свою тесную комнату с пятнами на обоях и облезшей краской, она ненавидела каждый шаг по нью-йоркским улицам, приближающий ее к жилищу, по улицам, все более убогим по мере удаления от мест, где обитало высшее общество, в пределы, где царила коммерция.

Но больше всего ее страшила необходимость пройти мимо аптеки на углу Шестой авеню. Лили даже решила двинуться в обход, в последнее время она так и делала. Но сегодня ее неудержимо тянуло к сверкающему зеркалу витрины на углу. Она пыталась перейти по переходу, но ломовой извозчик перекрыл ей путь — она пересекла дорогу наискосок и оказалась прямо у аптеки.

У прилавка Лили поймала взгляд аптекаря, который обслуживал ее и раньше, и сунула рецепт ему в руку. Никаких сомнений по поводу рецепта быть не могло: это был один из тех, что в свое время были услужливо выписаны для миссис Хэтч. Лили была уверена, что аптекарь обслужит ее без колебаний, однако страх перед отказом или даже выражением сомнения передал беспокойство рукам, вертевшим флакон с духами, который она взяла с прилавка.

Клерк прочитал рецепт, не говоря ни слова, но перед тем, как передать пузырек, помедлил.

— Только знаете, лучше не превышайте дозы, — заметил он.

Сердце Лили сжалось. Почему он так странно на нее смотрит?

— Конечно нет, — пробормотала она, протягивая руку.

— Вот и хорошо. Это лекарство действует странно: одна или две капли больше — и поминай как звали, врачи не знают почему.

Испугавшись, что он станет ее расспрашивать, а то и заберет пузырек обратно, Лили только и смогла, что сдавленно пробормотать в ответ: «Спасибо», и, покинув аптеку в целости и сохранности, испытала облегчение такой силы, что у нее голова пошла кругом. Одно прикосновение к пакету с флаконом внутри успокаивало ее напряженные нервы нежным обещанием ночи сна, и в качестве расплаты за недолгий страх она заранее чувствовала, как на нее накатывает дремота.

В довершение всего она споткнулась, налетев на человека, спешащего к станции на эстакаде. Он отпрянул, и она услышала свое имя, произнесенное с удивлением. Это был Роуздейл, в меховой шубе, лоснящийся и преуспевающий, — но почему-то ей казалось, что она видит его издалека и будто сквозь дымку расколотых кристаллов. Прежде чем объяснить себе этот феномен, Лили обнаружила, что они пожимают друг другу руки. Расстались они в прошлый раз на нервной ноте — она с презрением, он со злостью, — но все эти эмоции, казалось, забылись, когда они протянули руки друг другу, и беспокоило ее лишь одно: не слишком ли долго она держит его руку в своей?

— Что происходит, мисс Лили? Вам плохо?! — воскликнул он, и она заставила губы растянуться в мертвенно-бледной улыбке.

— Я немного устала, но это чепуха. Постойте со мной минутку, — попросила она неуверенно. (Подумать только, она просит Роуздейла!)

Он посмотрел на грязный и подозрительный угол, у которого они стояли, где над головой грохотали и лязгали вагоны надземки, отдаваясь ужасным эхом в ушах.

— Мы не можем оставаться здесь, но позвольте мне напоить вас где-нибудь чаем. До «Лонгворта» всего несколько шагов, и там в это время никого нет.

Чашка чая в тишине, вдали от шума и уродства, на миг показалась единственным утешением, которое Лили могла вынести. Несколько шагов, и они очутились у дверей названной гостиницы, а мгновение спустя Роуздейл уже сидел напротив нее и официант ставил между ними поднос с чаем.

— Может, каплю коньяка или виски сначала? Вид у вас совсем измученный, мисс Лили. Ну, заварите чай покрепче, официант, и принесите подушку под спину леди.

Лили слегка улыбнулась приказу заварить чай покрепче. Это было искушение, которому она сопротивлялась с трудом. Ее тяга к сильным стимуляторам вечно конфликтовала с постоянным желанием уснуть — полуночная страсть, которую мог удовлетворить только флакон под рукой. Но сегодня, во всяком случае, чай должен был быть как можно крепче: что же еще наполнит теплом и решимостью пустые артерии?

Когда она откинулась на спинку стула, веки уже опускались в полной апатии, но первый глоток тепла вернул оттенки жизни ее лицу. Роуздейл снова испытал мучительное удивление перед ее красотой. Тени усталости под глазами, болезненные голубые ниточки на висках очертили яркий блеск волос и губ, как будто вся ее жизненная сила прилила именно туда. На фоне скучно-шоколадного цвета обоев ресторана чистота ее лица выделялась так, как никогда не случалось даже в самых ярко освещенных бальных залах. Он смотрел на нее с неприятным опасением, как будто ее красота была сродни забытому врагу, долго лежавшему в засаде, а теперь заставшему его врасплох.

Чтобы разрядить напряжение, он попытался взять легкомысленный тон:

— Однако, мисс Лили, я не видел вас целую вечность. Я не знаю, что с вами произошло.

Но, произнеся это, Роуздейл уже останавливал себя, с неловкостью понимая, что подобный тон может далеко завести. Хотя он не виделся с ней, он слышал многое, знал о ее связи с миссис Хэтч и последовавших слухах. Когда-то он усердно вращался в окружении миссис Хэтч и столь же усердно избегал его теперь. Лили, восстановившая благодаря чаю обычную ясность ума, легко читала его мысли и отозвалась с легкой улыбкой:

— Вы вряд ли могли что-нибудь прослышать, я присоединилась к рабочему классу.

Он смотрел на нее с неподдельным изумлением:

— Что вы имеете в виду? Что, черт побери, вы сделали?

— Учусь на модистку… по крайней мере пытаюсь учиться, — поспешно уточнила она.

Роуздейл даже присвистнул от удивления:

— Бросьте. Вы шутите, не так ли?

— Совершенно серьезно. Я должна зарабатывать себе на жизнь.

— Я понимаю, я думал, что вы с Нормой Хэтч.

— Вы слышали, что я была ее секретарем?

— Что-то в этом роде, полагаю.

Он наклонился, чтобы снова наполнить ей чашку.

Лили догадалась, что тема эта для него довольно щекотливая, и, взглянув на него, вдруг сказала:

— Я ушла от нее два месяца назад.

Роуздейл продолжал неуклюже вертеть в руках чайник, и она поняла — он наверняка слышал, что о ней говорят. Но о чем вообще Роуздейл не слышал?

— Но разве это была не тихая гавань? — поинтересовался он в попытке взять непринужденный тон.

— Слишком тихая, словно тихий омут.

Лили положила руку на стол, вглядываясь в Роуздейла пристально, как никогда. Импульс, с которым невозможно было совладать, потребовал исповедаться именно этому человеку, от любопытства которого она так яростно всегда защищалась.

— Вы же знаете миссис Хэтч, полагаю? Так вот, возможно, вы понимаете, как она чересчур облегчает жизнь окружающим.

Роуздейл выглядел слегка озадаченным, и Лили вспомнила, что иносказания не были его сильной стороной.

— Это место было вас недостойно, так или иначе, — согласился он, погружаясь в свет ее открытого взгляда и утопая в неведомых доселе глубинах интимности; он всегда кормился косыми взглядами, взглядами, которые вспорхнут и тут же спрячутся в укрытие, а сейчас увидел в глазах, устремленных к нему, задумчивую пристальность и был почти ослеплен.

— Я ушла, — продолжала Лили, — чтобы не давать повода говорить, будто я помогаю миссис Хэтч окрутить Фредди Ван Осбурга. Как будто он слишком хорош для нее! Хотя, поскольку говорят все равно, я думаю, что спокойно могла бы там оставаться…

— Ох, Фредди. — Роуздейл отмел тему как незначительную, что показывало, как он успел вырасти. — Фредди не в счет, но я знаю, что вы не были замешаны в этом. Не ваш стиль.

Лили слегка покраснела: она не могла скрыть от самой себя, что его слова ей приятны. Ей захотелось остаться, выпить еще чаю и продолжать говорить о себе с Роуздейлом. Но старая привычка соблюдать приличия напомнила ей, что пора закончить беседу, и Лили чуть приподнялась, отодвинув стул.

Роуздейл остановил ее протестующим жестом:

— Погодите, не уходите еще, ну, посидите спокойно, отдохните хоть чуточку, вы выглядите совершенно измотанной. И вы еще не рассказали… — Он прервался, сообразив, что зашел дальше, чем намеревался.

Она заметила борьбу и поняла ее, осознав также и природу очарования, пред которым он отступал, а он, не отрывая от нее взгляда, начал снова резко:

— Но о чем это вы, черт побери, только что говорили — пошли, мол, учиться на модистку?

— О том и говорила. Я подмастерье у Регины.

— О боже — вы! Зачем? Я знаю, что тетя вас подвела, миссис Фишер все мне рассказала. Но вы же получили какое-никакое наследство от нее.

— Я унаследовала десять тысяч долларов, но получу их только следующим летом.

— Ага, но… смотрите, вы же можете взять в долг, как только захотите, под обеспечение будущих поступлений.

Она печально покачала головой:

— Нет, именно эту сумму я уже должна.

— Должны? Все десять тысяч?

— До последнего пенни… — Она помолчала, а потом быстро продолжила, не отрывая глаз от него: — Я полагаю, Гас Тренор однажды упоминал, что выиграл для меня на бирже?

Она ждала, а Роуздейл, сильно смутившись, пробормотал, что помнит нечто подобное.

— Он заработал около девяти тысяч, — продолжала Лили с той же доверительной интонацией. — Тогда я думала, он спекулирует моими деньгами, что было крайне глупо, но я же ничего в делах не понимала. Потом я обнаружила, что он не трогал моих денег, а на самом деле дал мне свои. Это, конечно, был добрый поступок, и я очень обязана Тренору, но с подобными обязательствами следует расквитаться как можно скорее. К несчастью, я потратила деньги, прежде чем поняла свою ошибку, и наследство пойдет на выплату. Вот почему я пытаюсь овладеть профессией.

Лили произнесла это не спеша, с паузами между предложениями, чтобы каждое из них глубоко проникло в душу ее собеседника. Она страстно желала, чтобы кто-то узнал правду об этой сделке, а также чтобы слухи о ее намерении вернуть деньги достигли ушей Джуди Тренор. Ей вдруг пришло в голову, что Роуздейл, с его ходами к Тренору, как никто годился для того, чтобы озвучить ее версию фактов. Лили даже почувствовала мгновенное возбуждение при мысли, что так она освобождается от ненавистной тайны, но, пока она рассказывала, ощущение постепенно стерлось, и когда она закончила, ее бледное лицо покрыл густой румянец страдания.

Роуздейл продолжал смотреть на нее с удивлением, и удивление это приняло совершенно неожиданный для нее оборот.

— Позвольте… но если дело обстоит так, то вы совершенно на мели?

Он сказал это, будто она не понимала последствий своих поступков, как если бы непоправимое пренебрежение финансовыми тонкостями вот-вот ввергнет ее в новое безрассудство.

— Совершенно, да, — спокойно согласилась она.

Он сидел молча, его толстые пальцы постукивали по столу, а маленькие озадаченные глазки метались по углам пустого ресторана.

— Так это же замечательно! — вдруг воскликнул он.

Лили встала с протестующим смехом.

— Ох, нет же… это просто скучно, — заявила она, повязывая шарф из перьев.

Роуздейл все еще сидел, глубоко погруженный в свои мысли, и не заметил ее движения.

— Мисс Лили, если вам нужна поддержка… я бы осмелился… — вырвалось у него без всякой связи.

— Спасибо, — протянула она руку. — Ваш чай уже оказал мне огромную поддержку, я теперь готова на все.

Этот жест, казалось, означал определенное намерение распрощаться, но ее собеседник, протянув купюру официанту, уже засовывал короткие ручки в рукава дорогого пальто.

— Минутку, вы должны позволить мне вас проводить.

Лили не возражала, и после того, как он пересчитал сдачу, они вышли из гостиницы и снова пересекли Шестую авеню. Ведя его в западную часть города, бесконечными кварталами, где покосившиеся облезлые заборы являли с возрастающей откровенностью disjecta membra[20] былых пиршеств, Лили ощущала, с каким презрением Роуздейл изучает район ее нынешнего обитания, и на пороге, когда они наконец остановились, он недоверчиво и брезгливо огляделся:

— Неужели это и есть ваше жилище? Мне говорили, что вы живете с мисс Фариш.

— Нет, я живу здесь. Я слишком долго пользовалась добротой друзей.

Он продолжал рассматривать растрескавшийся бурый каменный фасад, окна с линялыми кружевами штор, помпезные украшения грязного вестибюля, потом взглянул на нее и сказал с видимым усилием:

— Вы позволите мне навестить вас как-нибудь?

Она улыбнулась, одобрив героизм предложения и даже готовая откровенно растрогаться.

— Спасибо, я буду очень рада, — ответила она, вложив благодарность в первые искренние слова, какие он от нее услышал.

Лили, на минутку замешкавшись на углу, наблюдала предвечернее зрелище Пятой авеню. Апрель подходил к концу, и воздух наполнился весенней нежностью. И длинная, запруженная народом улица казалась не такой уродливой, и смягчились костлявые очертания крыш, розовато-лиловой вуалью занавесились безрадостные перспективы боковых переулков, а легкая зеленая дымка на деревьях и кустах при входе в Парк навевала поэтическое настроение.

Стоя вот так на углу, Лили замечала в окнах проезжих карет множество знакомых лиц. Сезон закончился, его правящие силы дали себе команду разойтись, но кто-то еще задержался в городе, собираясь в Европу или проездом с юга. Вот и миссис Ван Осбург величественно покачивалась на рессорах своего ландо в сопровождении Перси Грайса, а напротив них на руках у няньки сидел новый наследник грайсовских миллионов. За ними проследовала миссис Хэтч в электрическом автомобиле, раскинувшись в одиноком великолепии своего весеннего наряда, сшитого, разумеется, специально, чтобы оттенять чью-нибудь компанию. А минутой позже появилась Джуди Тренор в сопровождении леди Скиддоу, которая приехала для ежегодной ловли крупной рыбы и «погружения» в улицы.

Это мимолетное видение прошлого обострило ощущение бессмысленности, с которым Лили наконец повернула к дому. Ей нечем было заняться до конца дня, как и все последующие дни. В шляпной мастерской сезон тоже закончился, и неделю назад мадам Регина предупредила Лили, что в ее услугах более не нуждаются. К первому мая мадам Регина всегда сокращала штат, а мисс Барт в последнее время нерегулярно являлась на работу, так часто болела и так мало успевала сделать на рабочем месте, что только из милости ее увольнение до сих пор откладывалось.

Лили не оспаривала справедливости решения. Он сознавала, что была рассеянна, неуклюжа и медленно обучалась. Как ни горько было Лили даже самой себе признаться в своей неполноценности, но факты говорили о том, что она не может зарабатывать на жизнь ремеслом, поскольку ей не хватает умения и сноровки. Лили воспитали, чтобы она была украшением, и не ее вина в том, что она не способна служить никаким практическим целям, но это открытие положило конец утешительному чувству, будто она способна на многое.

Лили свернула к дому, внутренне содрогаясь при мысли о том, что назавтра ей незачем рано вставать. Роскошь поваляться в постели допоздна была атрибутом праздной жизни и не входила в распорядок прагматического существования пансиона. Лили предпочитала уходить из своей комнаты как можно раньше и возвращаться как можно позже, поэтому теперь нарочно замедляла шаг, дабы оттянуть неизбежное приближение к порогу своего обиталища.

Однако, подходя к крыльцу, Лили вдруг увидела нечто интересное: порог был занят, собственно, он был заполнен внушительной фигурой мистера Роуздейла. Его присутствие еще сильнее подчеркивало нищету окружающей обстановки.

Зрелище это всколыхнуло в душе Лили неодолимое ощущение триумфа. Через день или два после их случайной встречи Роуздейл заглядывал, чтобы узнать, оправилась ли она от своего недомогания, но с той поры она его не видела и ничего о нем не слыхала, и его отсутствие говорило о том, что он, похоже, борется с собой, дабы держаться от нее в стороне и снова позволить ей скользнуть лишь по краешку его жизни. Если так, то его появление свидетельствовало о том, что борьба не увенчалась успехом, ибо Лили твердо знала: он не из тех, кто попусту тратит время на бестолковое сентиментальное баловство. Он был слишком занятой человек, слишком практический и, более того, — сверхозабоченный собственным продвижением, чтобы позволить себе столь невыгодные отступления.

В сине-зеленой гостиной с пучками сушеного ковыля и черно-белыми сентиментальными гравюрами он огляделся с нескрываемым отвращением и опасливо положил шляпу на пыльную консоль, украшенную статуэткой Роджерса.

Лили присела на один из палисандровых диванчиков, обитых плюшем, а он расположился в кресле-качалке, задрапированном крахмальной салфеткой, неприятно царапавшей розовую кожу над воротничком.

— Ну и ну, вы не можете здесь оставаться! — воскликнул он.

Лили позабавил его тон, она усмехнулась:

— Не уверена, что могу, но я урезала траты, и, скорее всего, думаю, мне удастся позволить себе эту комнату.

— Позволить себе? Я не это имел в виду — это место не для вас!

— Но это то, что я имею в виду, поскольку всю последнюю неделю сижу без работы.

— Без работы, без работы! Что вы такое говорите! Даже мысль о том, чтобы вы работали, — нелепость. — Он выстреливал фразы резкими, короткими толчками, словно внутри его извергался вулкан негодования. — Это фарс — безумный фарс! — повторил он, буравя взглядом удлиненное отражение комнаты в заляпанном зеркале между окнами.

Лили с прежней улыбкой приняла его увещевания.

— Я не понимаю, почему для меня нужно делать исключение… — заговорила она.

— Потому что вы — это вы, вот почему. И ваше пребывание в подобном месте — это возмутительное безобразие, я не могу спокойно говорить об этом.

По правде сказать, Лили никогда еще не видела его таким потрясенным, куда только девалась его прежняя невозмутимость. И было даже что-то почти трогательное в этой невысказанной борьбе с переполнявшими его эмоциями.

Роуздейл так стремительно вскочил с кресла-качалки, что оно встало на дыбы у него за спиной, и подошел к ней:

— Послушайте, мисс Барт, на следующей неделе я уезжаю в Европу — в Париж и Лондон на несколько месяцев, но я не могу оставить вас в таком состоянии. Просто не могу. Я знаю, это не мое дело, и вы довольно часто давали мне это понять, но все становится только хуже, и вы должны согласиться, что вам необходима хоть чья-то помощь. Вы говорили мне как-то о некоем долге Тренору. Я знаю, что вы имеете в виду, и питаю глубокое уважение к вашим чувствам.

От неожиданности кровь прилила к бледным щекам Лили, но он, не дав ей и слова вставить, продолжил:

— Так вот, я дам вам взаймы, чтобы заплатить Тренору, и не стану… я… нет, вы погодите, дайте же мне договорить. Я имею в виду, что это будет просто деловое соглашение, как это происходит обычно между людьми, — не более. Теперь скажите, какие у вас есть возражения?

Румянец Лили стал еще гуще, в нем смешались унижение и благодарность, и оба состояния вылились в неожиданно мягкий ответ:

— Только одно: ведь то же самое предлагал мне Гас Тренор, и я больше не смогу быть до конца уверенной, что правильно понимаю простейшие деловые соглашения. — Однако, сообразив, что в ответе чувствуется оттенок недоверия, Лили прибавила еще более приязненно: — Нет, я вам очень признательна за доброту, я вам очень благодарна. Но я просто не могу пойти на деловое соглашение, потому что не в силах дать вам никаких гарантий после уплаты долга Гасу Тренору.

Роуздейл слушал ее безмолвно, казалось, он ощутил безнадежность в ее голосе, но не в его силах было принять это как точку в отношениях между ними.

И молчание этого человека совершенно ясно поведало Лили о том, что творилось у него в голове. Лили видела, что, как ни туманны для Роуздейла причины ее непреклонности, чем сильнее она обескураживала его, тем большую власть над ним обретала. Как будто ее необъяснимая щепетильность и сопротивление были для него так же привлекательны, как ее нежное лицо, изысканные манеры, делавшие Лили такой удивительной редкостью — такой недостижимой находкой. Чем больше он набирался опыта светской жизни, тем выше ценил эту уникальность, словно собиратель, постигающий мельчайшие детали формы и содержания долгожданной жемчужины своей коллекции.

Зная все это, Лили понимала, что он женился бы на ней немедленно, при условии, что она помирится с Бертой Дорсет. И на этот раз устоять против искушения было не так легко, ибо мало-помалу волею обстоятельств ее неприязнь к Роуздейлу таяла. Нет, она не исчезла совсем, но льдина то и дело давала трещины, по мере того как Лили узнавала разные стороны его характера: грубоватое великодушие, какую-то беззащитную чувствительность, которая, похоже, бурлила под жесткой коркой материальных амбиций.

Увидев по ее глазам, что разговор окончен, он вытянул руку, жестом выражая тот безмолвный конфликт, который переживала его душа.

— Только скажите, и я вознесу вас над всеми, туда, где вы будете вытирать об них ноги, — заявил он.

Ее удивило и тронуло то, что новая страсть не повлияла на его прежние жизненные принципы.

Библиотека выглядела точно так, как Лили себе представляла. Лампы под зелеными абажурами отбрасывали умиротворяющие круги света в надвигающихся сумерках, в камине мерцали огоньки, и кресло Селдена около очага отодвинулось в сторону, когда он вскочил, чтобы приветствовать ее.

Он справился с первым удивлением и стоял молча, ожидая, что она заговорит первая, а она застыла на пороге, ошарашенная нахлынувшим потоком воспоминаний.

Тут ничего не изменилось. Она узнала полку, с которой он снял Лабрюйера, и потертую ручку кресла, к которой он наклонился, изучая драгоценный том. Но тогда яркий сентябрьский свет, казалось, заполнял комнату, включая ее во внешнюю вселенную, а теперь лампы под абажурами и жаркий камин, отделяя комнату от наступавшей темноты, придавали ей оттенок интимности.

Постепенно осознав, что Селден молчит от удивления, Лили посмотрела на него и сказала просто:

— Я пришла сообщить, что сожалею о том, как мы расстались, и о том, что я сказала в тот день у миссис Хэтч.

Слова слетели с губ сами по себе. Даже когда она поднималась по лестнице, у нее и в мыслях не было придумать предлог для визита, но сейчас она испытывала жгучее желание разогнать тучу недоразумения, висевшую между ними.

— Мне тоже было жаль, мы не должны были вот так расстаться, — с улыбкой ответил Селден. — Но я не уверен, что в том нет моей вины. К счастью, я предвидел этот риск.

— Другими словами, вам безразлично? — Прежняя ирония сорвалась с ее уст.

— Другими словами, я был готов к последствиям, — поправил он добродушно, — но мы поговорим об этом позднее. Идите сюда, поближе к теплу. И позвольте предложить вам это кресло и подложить подушку.

Пока Селден говорил, Лили медленно дошла до середины комнаты и остановилась у письменного стола. Лампа, повернутая к ней, отбрасывала преувеличенные тени на ее бледное, чуть осунувшееся лицо.

— Вид у вас усталый, сядьте же, — повторил он ласково.

Казалось, она его не услышала.

— Я хочу, чтобы вы знали: я покинула миссис Хэтч сразу после нашей встречи, — сказала она, продолжая признание.

— Да-да. Я знаю, — уступил он, все более смущаясь.

— Я ушла от нее, потому что вы мне посоветовали. И прежде чем вы появились, я уже понимала, что оставаться там невозможно — именно по тем причинам, которые вы привели и с которыми я не согласилась… Я не хотела показывать вам, что понимаю ваши резоны.

— Ах, должно быть, я верил, что вы сами во всем разберетесь, не заставляйте меня чувствовать себя слишком навязчивым.

Будь ее нервы не так натянуты, Лили поняла бы, что легкомысленной интонацией Селден пытался всего лишь перевести разговор на безопасные рельсы, но этот же тон покоробил ее страстное желание быть понятой. Немыслимое озарение внушало ей чувство владения ситуацией, и казалось невероятным, что кто-то испытывает необходимость оставаться на окраинах словесных игр и уверток.

— Все не так, я не была неблагодарной, — настаивала она.

Но настойчивость, с которой она это сказала, вдруг обессилила ее, она ощутила, как дрожит голос, две слезы набрякли в глазах и медленно потекли по щекам.

Селден придвинулся ближе и взял ее за руку:

— Вы очень устали. Почему бы вам не сесть, дайте мне устроить вас поудобнее.

Он подвел ее к креслу у камина и, усадив, положил подушку за спину.

— А теперь разрешите угостить вас чаем: вы знаете, уж этот признак гостеприимства всегда у меня в запасе.

Лили покачала головой, и по щекам ее скатились еще две слезы. Но она была не из тех, у кого глаза вечно на мокром месте, долгая привычка самоконтроля вновь заявила о себе, хотя нервная дрожь все еще мешала Лили говорить.

— Вы же знаете, я могу улестить воду закипеть за пять минут, — продолжал Селден таким голосом, как если бы она была непослушным ребенком.

Его слова вызвали видение иного дня, когда они сидели за его чайным столом и шутливо обсуждали ее будущее. Были минуты, когда казалось, что день тот более отдален, чем всякое другое событие в ее жизни, и все же она всегда могла пережить его снова, вплоть до мельчайших подробностей.

Лили махнула рукой.

— Нет. Я пью слишком много чая, лучше бы мне просто посидеть молча. И я скоро уйду, — добавила она смущенно.

Селден по-прежнему стоял около нее, облокотившись на каминную полку. Оттенок отчуждения все сильнее проявлялся под непринужденной простотой его манер. Эгоцентризм Лили не позволил ей сразу принять это, но потом, когда ее сознание снова выпустило жадные щупальца, она увидела, что ее присутствие становится для него в тягость. Такая ситуация могла быть спасена только мгновенным всплеском чувств, а Селдену явно не хватало накала, чтобы спровоцировать этот всплеск. Она уже давно миновала период вежливой взаимности, когда каждое проявление чувств должно быть точно пропорционально эмоциям, которые их вызвали, когда избыточная страстность порицается. Но одиночество охватило ее с удвоенной силой, когда Лили осознала себя навсегда изгнанной из сокровенных глубин души Селдена. Она пришла к нему без определенной цели, ведомая простым желанием увидеть его, но и сокровенной надеждой, которая проявилась лишь сейчас, внезапно содрогнувшись на дне сердца в предсмертной конвульсии.

— Мне надо идти, — повторила она, привстав из кресла. — Но может быть, мы не слишком скоро увидимся снова, и я хотела бы сказать, что никогда не забуду того, о чем вы сказали мне в Белломонте, а порой, когда я будто бы совсем далека от того, чтобы помнить ваши слова, они помогают мне и удерживают от ошибок, не дают превратиться в то, чем многие меня считают.

Пытаясь навести порядок в мыслях, чтобы высказаться предельно ясно, Лили чувствовала, что не может оставить его, не попытавшись еще раз объяснить ему, что она спасла себя от возможного падения.

Пока она говорила, выражение лица Селдена изменялось. Лицо его еще пыталось скрыть эмоции, но осторожность уступила место кроткому пониманию.

— Я рад услышать от вас все это, но что бы я ни сказал — мои слова ничего не меняют. Возможность перемениться — в вас самой и всегда там пребудет. И раз она с вами, то какая разница, что думают другие, вы ведь уверены, что ваши друзья всегда вас поймут.

— Ах, не говорите — не говорите, что сказанное вами ничего не изменило. Мне кажется, вы убиваете меня, оставив наедине с этим миром.

Она встала и стояла пред ним, полностью собравшись, ибо нечто внутри подсказало, что это кульминация их отношений. Осознание его смутно угаданной неприязни исчезло. Хочет он того или нет, но он должен увидеть всю ее, прежде чем они расстанутся.

Голос ее окреп, она серьезно смотрела ему в глаза, продолжая:

— Раз или два вы дали мне шанс бежать из моей жизни, и я отказалась, отказалась потому, что струсила. Потом я поняла свою ошибку — поняла, что никогда не буду счастлива тем, что радовало меня прежде. Но слишком поздно, чтобы вновь обрести счастье; вы осудили меня — я поняла. Поздно, чтобы стать счастливой, но не поздно опереться на мысль — чего я лишилась. Это все, ради чего я жила, — так не забирайте и это теперь! Даже в самые худшие времена вы были мне светом в конце туннеля. Иные женщины сильны вполне, чтобы быть довольными собою, но мне нужна помощь вашей веры в меня. Возможно, я смогла бы сопротивляться великому искушению, но разрушили бы меня искушения ничтожные. И тогда я вспомнила — я вспомнила, как вы сказали, что моя жизнь никогда не сможет меня удовлетворить, и мне стало стыдно признаться себе, что сможет. Вот что вы сделали мне и за что я вам благодарна. Я хочу сказать вам, что помню это всегда и что я старалась — и старалась изо всех сил…

Она неожиданно запнулась. Слезы потекли снова, и, вытаскивая платок, она коснулась свертка, спрятанного в складках платья. Краска залила ее лицо, и слова умерли на устах. Потом она снова взглянула на него и продолжила дрожащим голосом:

— Я старалась — старалась изо всех сил, а толку от меня никакого. Даже нельзя сказать, что я могу сама себя содержать. Я всего лишь бесполезный винтик в колесе великой машины жизни, и, выпав из него, я обнаружила, что так со мной повсюду. Что делать винтику, когда он понимает, что подходит лишь к одному отверстию? Он должен вернуться туда, откуда пришел, или его выбросят в мусорную кучу и… Вы же не знаете, каково в куче мусора!

Ее губы растянулись в улыбке, ее отвлекло причудливое воспоминание о признаниях, которые она сделала ему два года назад, в этой же комнате. Тогда она собиралась женить на себе Перси Грайса, а что теперь?

Кровь прилила к смуглой коже Селдена, но он не выдал чувств, только заговорил серьезно.

— Вы хотите что-то мне сказать, вы подразумеваете замужество? — вдруг сказал он.

Лили глазом не моргнула, но выражение удивления, озадаченного самопознания постепенно возникало в глубине ее глаз. И теперь она спросила себя, приняла ли она решение, когда входила к нему?

— Вы всегда говорили мне, что рано или поздно я приду к этому, — сказала она, неуверенно улыбнувшись.

— И вы пришли к этому сейчас?

— Я приду к этому — прямо сейчас. Но есть еще одно, и я должна перейти к этому прежде.

Она помолчала, стараясь придать голосу ту же уверенность, которую вновь обрела ее улыбка.

— Есть человек, с которым я должна попрощаться. О нет, не вы — мы наверняка будем видеться. Это Лили Барт, которую вы знали. До сих пор мы с ней были неразлучны, но теперь пора расстаться, и я возвращаю ее вам — оставляю ее здесь. Когда я уйду, я уйду одна. Мне бы хотелось, чтобы она осталась с вами, она не причинит беспокойства и не займет вовсе никакого места. — Она подошла к нему и протянула руку, еще улыбаясь. — Вы позволите ей остаться? — спросила она.

Он поймал ее руку, и по дрожанию его руки она поняла, что чувства еще не способны обрести слова.

— Лили, могу ли я помочь вам?! — воскликнул он.

Она нежно посмотрела на него:

— Вы помните, что сказали мне однажды? Что вы можете помочь мне только своей любовью? Что ж, вы любили меня мгновение и помогли мне. Ваша любовь всегда помогала мне. Но мгновение прошло — и по моей вине. Остается жить дальше. Прощайте.

Она вложила другую руку в его ладонь, и они смотрели друга на друга чуть торжественно, будто рядом стояла смерть. Что-то и вправду стояло между ними мертвое — любовь, которую она убила в нем и уже не могла вызвать к жизни.

Но что-то живое там тоже теплилось и вселилось в нее, как негасимое пламя, — это была любовь, которую зажгла когда-то его любовь, страстное желание ее души соединиться с его душой. В этом свете все остальное иссякло и покинуло ее. Она понимала теперь, что не может продолжать жить, оставив прежнюю себя с ним, что сама должна жить с ним рядом, но все равно принадлежать самой себе.

Селден все еще держал ее за руку, вглядываясь в ее лицо, но испытывая странное предчувствие. Внешние обстоятельства происходящего исчезли для него полностью, как и для нее: он чувствовал, что это одно из тех редких мгновений, когда маски спадают с лиц, невозвратимых мгновений.

— Лили, — сказал он, понизив голос, — вы не должны так говорить, я не могу отпустить вас, не зная, что вы собираетесь делать. Обстоятельства могут измениться, но они не проходят бесследно. Вы никогда не покинете моей жизни.

Лили встретила его взгляд светлым взором.

— Нет, — сказала она, — я понимаю это именно сейчас. Давайте останемся друзьями. Тогда я буду чувствовать себя в безопасности, что бы ни случилось.

— Что бы ни случилось? Что вы имеете в виду? Что случится?

Она спокойно отвернулась и подошла к очагу.

— Ничего в настоящее время, кроме того, что я замерзла, и, прежде чем я уйду, вы обязаны разжечь огонь для меня.

Лили опустилась на колени на коврике у камина, вытянув руки к углям. Озадаченный внезапным изменением в ее голосе, он машинально достал горстку щепок из корзины и бросил их в огонь. Одновременно он заметил, как тонки ее руки при свете разгорающегося пламени. Он видел, что под свободным покроем ее платья изгибы ее тела сжались до угловатости, и долго еще помнил, как жаркая игра языков пламени заострила мягкие ее ноздри и усилила черноту теней, которые залегли под глазами. Она опустилась на колени и несколько минут простояла так в молчании, которое он не смел нарушить. Когда она поднялась, ему показалось, что он увидел, как она вынула что-то из-за пазухи и бросила в огонь, но тогда он не обратил внимания на ее жест. Казалось, он впал в транс и все еще нащупывал слова, чтобы рассеять чары. Лили подошла совсем близко и положила руки ему на плечи.

— До свидания, — сказала она и, когда он склонился перед ней, коснулась губами его лба.

Уличные фонари уже зажгли, но дождь прекратился, и в облаках на мгновение возродился свет. Лили шла, не замечая ничего вокруг. Она все еще держалась на плаву в невесомых волнах эфира, который истекает в самые значительные моменты жизни. Но постепенно эфир испарился, и она ощутила грубый тротуар под ногами. Усталость вернулась с новой силой, и на мгновение Лили почувствовала, что не может сделать ни шагу. Она уже достигла угла Сорок первой улицы и Пятой авеню и вспомнила, что в Брайант-парке есть скамейки, где можно отдохнуть.

В этой обители меланхолии никого не оказалось, и Лили опустилась на скамейку под светом электрического фонаря. Жар в крови уже ослаб, и она сказала себе, что не должна долго сидеть в промозглой сырости, поднимающейся от мокрого асфальта. Но казалось, сила воли истощила себя в последнем отчаянном усилии: Лили ослабела и безразличие охватило ее вслед за непривычной тратой энергии. И вдобавок, что там, дома? Ничего, кроме тишины унылой комнаты — ночной тишины, которая бьет по усталым нервам сильнее, чем самые нестройные звуки, да еще пузырек хлоралгидрата у изголовья. Мысль о хлоралгидрате была единственным пятном света в мрачной перспективе: она уже чувствовала его убаюкивающую убедительность. Но беспокоила мысль, что он теряет силу, — Лили не смела обращаться к пузырьку слишком часто. В последнее время сон, которым он ее дарил, становился прерывистым и неглубоким, случались ночи, когда она постоянно всплывала к яви. Что делать, если действие препарата постепенно ослабеет, как случается со всеми наркотиками? Вспомнилось предупреждение аптекаря об увеличении дозы, да и сама она слыхала о причудливом и непредсказуемом эффекте препарата. Страх бессонной ночи был так велик, что Лили тянула время, надеясь на чрезмерную усталость, которая, возможно, сумеет восстановить убывающую силу снотворного.

Наступал вечер, и рев Сорок второй улицы уже стихал. Когда на парк опустился беспросветный мрак, запоздалые обитатели скамеек встали и исчезли, но иногда случайный прохожий, спешащий домой, проходил мимо Лили — черным силуэтом, попавшим в белый круг электрического фонаря. Один или два из них замедляли шаг, чтобы взглянуть с любопытством на одинокую фигуру, но она вряд ли замечала их интерес.

И вдруг ее внимание привлекла одна из уходящих теней: та замерла между точкой, куда Лили уставилась невидящим взглядом, и мерцающим асфальтом, — Лили подняла глаза и заметила девушку, склонившуюся к ней.

— Простите, вы хорошо себя чувствуете?.. Ой, это вы, мисс Барт?! — воскликнул смутно знакомый голос.

Лили пригляделась. Голос принадлежал дурно одетой молодой девушке с узлом под мышкой. На лице той лежал отпечаток болезненной утонченности, оставленный плохим здоровьем, но ее неброская привлекательность искупалась сильным и щедрым изгибом губ.

— Вы меня не помните, — продолжила она, озаряясь удовольствием узнавания, — но я узнала бы вас везде, я думала о вас очень часто. Думаю, никто из наших никогда не забудет ваше имя. Я — из «Девичьего клуба» мисс Фариш, вы помогли мне уехать в деревню, когда у меня были нелады с легкими. Меня зовут Нетти Стразер. Тогда я была еще Нетти Крейн, но посмею сказать, что вы это тоже не помните.

Да, Лили начала вспоминать. Своевременное спасение Нетти Крейн от смерти было одним из самых приятных воспоминаний в связи с благотворительной деятельностью Герти. Лили тогда помогла девушке, дав ей денег на лечение в горном санатории; самое смешное, подумала сейчас она, это что деньги принадлежали Гасу Тренору.

Лили попыталась ответить, дабы уверить собеседницу, что та не забыта, но слова застряли в горле, и она почувствовала, что тонет в волнах физической слабости. Испуганно вскрикнув, Нетти Стразер села рядом с ней и просунула руку в худом рукаве ей за спину.

— Ой, мисс Барт, вы заболели. Просто прислонитесь чуть-чуть ко мне, вам полегчает.

Слабый разряд энергии, казалось, проник в Лили из этой поддерживающей руки.

— Я просто устала, это мелочь, — на миг обрела она голос, встретив робкое внимание в глазах соседки, и невольно добавила: — Я очень несчастлива, я попала в большую беду.

— Вы — в беде? Я всегда думала, что вы парите на такой высоте, где все просто здорово. Порой, когда я совсем злюсь и начинаю думать, почему мир так несправедлив, я вспоминаю, что вы, по крайней мере, были счастливы, и это доказывает, что хоть где-то есть справедливость. Но вам нельзя сидеть здесь долго — здесь чертовски сыро. У вас найдутся силы пройти немного? — спросила она.

— Да-да, мне пора домой, — пробормотала Лили, вставая.

Ее глаза с удивлением остановились на тонкой нескладной фигуре рядом. Она помнила Нетти Крейн как одну из отчаявшихся жертв непомерной работы и наследственного малокровия — один из лишних фрагментов жизни, которым до срока суждено быть сметенными в кучу социального мусора, так испугавшего Лили недавно. Но хрупкую оболочку Нетти Стразер сейчас живили надежда и энергия: несмотря на все, что судьба уготовила ей, она не даст выбросить себя в кучу мусора без борьбы.

— Я очень рада, что встретила вас, — продолжила Лили, призывая улыбку к дрожащим губам, — теперь моя очередь думать о вас как о счастливице, и мне тоже весь мир будет казаться менее несправедливым.

— О, но я не могу оставить вас в таком состоянии, нельзя отпускать вас домой одну, а я не могу вас проводить! — запричитала Нетти Стразер, вдруг спохватившись. — Понимаете, мой муж в ночной смене — он механик, а соседка, с которой я оставила ребенка, должна собрать ужин своему мужу к семи. Я говорила вам, что у меня ребенок? Дочка. Ей послезавтра четыре месяца. И я не могу себе позволить даже заболеть, оставив ее без присмотра. Я все бы отдала, чтобы вы взглянули на мое дитя, мисс Барт, и мы живем рядом — всего три квартала. — Она неуверенно взглянула на Лили, а потом добавила, вдруг осмелев: — Поедемте к нам на трамвае, а я накормлю ребенка, а? В кухне у нас и вправду тепло, вы отдохнете там, и я отвезу вас домой, как только дочка заснет — она быстро засыпает.

Кухня, когда спичка в руках Нетти Стразер извлекла пламя из газовой горелки, показалась Лили невероятно маленькой и почти чудодейственно чистой и действительно теплой. Огонь прорывался сиянием через полированные бока железной печки, а рядом стояла детская кроватка, в которой сидел, выпрямившись, ребенок, на мирном заспанном личике которого уже начинало проявляться беспокойство.

Бурно отпраздновав свое воссоединение с потомством и извинившись перед ним на загадочном языке за позднее возвращение, Нетти уложила ребенка в кроватку и робко пригласила мисс Барт в кресло-качалку возле печки.

— У нас есть и гостиная, — пояснила она с извинительной гордостью, — но я думаю, здесь теплее, и мне бы не хотелось оставлять вас одну, пока я кормлю малышку.

Получив заверение Лили, что та предпочитает дружескую близость кухонного очага, миссис Стразер приступила к приготовлению еды для ребенка, а потом нежно приложила бутылочку к нетерпеливым детским губам и, пока ребенок сосал, сама села с сияющим лицом рядом с гостьей.

— Вы правда не хотите позволить мне согреть для вас капельку кофе, мисс Барт? Осталось немного свежего молока… Ладно, просто посидите спокойно и отдохните немного. Как хорошо, что вы здесь. Я так долго об этом мечтала, что теперь мне даже не верится. Я все твердила Джорджу: «Как бы мне сейчас хотелось, чтобы мисс Барт меня увидела» — и всегда искала ваше имя в газетах, и мы обсуждали ваши дела и читали описания ваших платьев. Правда, о вас уже долго не писали, и я так боялась, что вы больны… Джордж даже опасался, что я сама заболею, волнуясь о вас. — Она что-то вспомнила и улыбнулась. — Нет, я не могу позволить себе снова заболеть, это уж точно, последняя вспышка меня почти добила. Когда вы меня отправили, я думала, что живой не вернусь, но не особенно-то и хотела. Но ведь тогда я не знала, что будет и Джордж, и ребенок.

Она отвлеклась, чтобы поправить бутылочку в пузырящемся детском ротике.

— Радость моя, да не спеши так! Что за мамочка такая, опоздала к своей крошке? Мари-Антонета — мы назвали ее, как французскую королеву из пьесы в «Гардене»… я сразу сказала Джорджу, что актриса — вылитая вы, вот имя и запомнилось… Никогда не думала, что выйду замуж, вот, и у меня никогда душа не лежала работать только для себя.

Она опять внезапно прервалась и, встретив ободрение в глазах Лили, продолжила, под анемичной кожей проступил румянец.

— Видите ли, я не только была больна, когда вы услали меня лечиться… я была страшно несчастлива тоже. Там, где я работала, я познакомилась с джентльменом, не знаю, помните ли вы… я работала машинисткой на фирме, занимающейся импортом, и… в общем, я думала, мы поженимся, он ухаживал за мной полгода и даже подарил обручальное кольцо, принадлежавшее его матери. Но я полагаю, он был слишком элегантен по сравнению со мной… он был коммивояжером и вращался в обществе. Рабочие девушки выглядят не так, как вы, и они никогда не знают, как о себе позаботиться. Я и не умела… и это почти убило меня, когда он уехал и перестал писать… Тогда-то я и заболела… думала, это конец всему. Наверно, так не случилось бы, если бы он меня не бросил. Но потом мне стало лучше, я воспрянула духом, несмотря ни на что. А когда вернулась домой, появился Джордж и сделал мне предложение. Сначала я думала, что не смогу, потому что мы росли вместе и он все обо мне знал. Но потом поняла, что именно поэтому все гораздо проще. Я бы никогда не призналась чужому человеку, но раз Джордж любит меня такой, какая я есть, то почему бы не начать сначала… И я начала.

Она подняла голову, склоненную над ребенком в колыбельке, лицо ее излучало победное сияние.

— Но, боже милосердный, я не собиралась болтать о себе, когда вы сидите тут, такая измотанная. Так хорошо, что вы здесь и что я могу рассказать вам, как вы мне помогли.

Дитя вытянулось, блаженно насытившись, и миссис Стразер тихо поднялась, чтобы поставить бутылочку. Потом подошла к мисс Барт.

— Все, что мне бы хотелось, — это помочь вам, но, кажется, это не в моих силах, — прошептала она тоскливо.

Лили вместо ответа тоже поднялась, улыбнувшись, и протянула к ней руки, а мать поняла ее жест и положила в них свое дитя.

Ребенок, чувствуя себя оторванным от привычной опоры, инстинктивно завозился, но успокаивающее влияние пищеварения возобладало, и Лили почувствовала, как легкая тяжесть прильнула доверчиво к ее груди. Доверие ребенка взволновало Лили, наполнив теплом и чувством возвращения к жизни, и она склонилась над девочкой, вглядываясь в розовые очертания личика, в пустую ясность глаз, смутные мягкие движения сжимающихся и разжимающихся пальчиков. Сначала груз в руках казался легким, как розовое облачко или комочек пуха, постепенно вес увеличивался, тянул вниз, вторгался в нее чувством слабости, как будто ребенок слился с ней и стал ее частью.

Она подняла глаза и увидела, что Нетти не сводит с нее взгляда, полного нежности и восторга.

— Разве не было бы прекрасно, лучше всего на свете, если бы она выросла такой, как вы? Конечно, она не сможет… но матери всегда желают своим детям самого невероятного.

Лили прижала к себе ребенка на мгновение и вернула его в объятия матери.

— О, лучше не надо ей быть такой, как я, мне было бы страшно приходить и видеть ее слишком часто! — сказала она с улыбкой, а затем, сопротивляясь взволнованному предложению миссис Стразер продолжить общение и суля скоро вернуться и познакомиться с Джорджем и посмотреть, как купают ребенка, Лили вышла из кухни и начала спускаться в одиночестве по лестничным пролетам.

А следующее утро выдалось погожим и ясным, воздух обещал скорое лето. Косые солнечные лучи радостно сквозили вдоль по улице, на которой жила Лили, скрадывая проплешины и волдыри на облупленном фасаде, золотили облезлые перила на крыльце и торжествующе выбивали радужные отсветы из потемневшего оконного стекла.

Когда день так созвучен с внутренним настроением, его дыхание опьяняет, и Селден, спеша по улице, исполненной скудных утренних надежд, чувствовал юношеский трепет, предвещающий приключение. Он отчалил от привычных берегов и пустился в одиночное плаванье по морю эмоций, которого нет ни на одной карте. Все его прошлые идеалы и вкусы остались позади, корабль лег на новый курс, ведомый новыми звездами.

И теперь этот курс вел Селдена прямиком к пансиону, где жила мисс Барт, но обшарпанное крыльцо пансиона внезапно превратилось в порог, за которым таилось неизведанное. Подходя к зданию, Селден вгляделся в вереницу окон, по-мальчишески гадая, которое из них — ее окно. Было девять часов, и дом, населенный рабочими, уже проснулся и открылся улице. Позднее Селден припомнит, что заметил только одно окно с опущенными шторами. Еще он заметил горшок с анютиными глазками на одном из подоконников и сразу решил, что это, должно быть, ее окно: он неизбежно связал с нею этот единственный очажок красоты среди грязи и убожества.

В девять часов было еще рановато для визитов, но Селден давно пренебрег подобными традиционными обрядами. Он знал одно: ему необходимо немедленно увидеть мисс Барт, он нашел то самое слово, которое должен ей сказать, и дело не терпит отлагательства. Как странно, что прежде это слово не находилось, и он позволил Лили уйти от него прошлым вечером, так ничего и не сказав ей. Но какая разница теперь, когда настал новый день? Это слово предназначалось не сумеркам, это было утреннее слово.

Селден стремительно взбежал по ступенькам и нажал кнопку звонка, но даже в его мечтательном состоянии он поразился, как быстро открылась дверь. Изумление его усилилось, когда он увидел, войдя, что дверь ему открыла Герти Фариш, а за ее спиной взволнованно маячили какие-то неразличимые людские силуэты.

— Лоуренс! — странно всхлипнула Герти. — Как ты добрался так быстро? — Она тронула его дрожащей рукой, и сердце его сжалось от этого касания.

Он заметил другие лица и, уже испытывая смутный страх перед своей догадкой, увидел хозяйку пансиона, всей своей грандиозной тушей деловито колыхнувшейся в его сторону, но он отстранил ее упреждающим жестом, а глаза его тем временем механически разглядывали крутые ступени темного орехового дерева, по которым, как он понял, ему предстояло подняться вслед за кузиной.

Голос издали сообщил, что доктор вернется с минуты на минуту и наверху ничего нельзя трогать. Другой голос воскликнул: «Это величайшее милосердие!..» — но тут Селден почувствовал, как Герти мягко взяла его за руку, и они вдвоем отделились от всех и двинулись наверх.

Молча они поднялись на три пролета и прошли по коридору к закрытой двери. Герти открыла ее, и Селден вошел. Сквозь опущенные жалюзи в комнату неудержимыми мягкими струями сочился золотой солнечный свет, и в этом свете Селден увидел узкую кровать у стены, а на кровати — неподвижные руки и спокойное до неузнаваемости лицо слабого подобия мисс Барт.

Нет, это не могла быть настоящая Лили — каждый удар его сердца горячо отрицал это. Настоящая Лили ожила в его сердце всего несколько часов назад — а что делать ему с этим спокойным лицом незнакомки, которое впервые не бледнеет и не краснеет при его появлении?

И Герти, тоже спокойная до странности, осознанным волевым усилием сдерживающая огромную боль, остановилась у кровати и тихо произнесла, словно передавая прощальное послание:

— Доктор нашел пузырек хлоралгидрата — она долгое время страдала бессонницей и, наверное, по ошибке приняла слишком много… Это точно, никаких сомнений, никаких вопросов не будет — он был так добр. Я сказала ему, что нам с тобой хотелось бы побыть с ней наедине, просмотреть ее вещи, прежде чем придут другие. Я знаю, что она хотела бы именно этого.

Селден с трудом понимал, что она говорит. Он стоял и смотрел в лицо спящей, которое казалось нежной неосязаемой маской, прикрывшей такие знакомые живые черты. Он чувствовал, что настоящая Лили до сих пор здесь, рядом с ним, но невидимая и недосягаемая, и тонкая эта грань, разделяющая их, насмехалась над его беспомощностью. Эта крошечная неосязаемая грань между ними всегда была такой хрупкой, но все-таки он позволил ей разлучить их! А теперь, когда ему показалось, что препятствие меж ними вот-вот рассыплется, оно вдруг стало твердым, как адамант, и вся его жизнь может разбиться о него в тщетном преодолении.

Селден рухнул на колени перед кроватью Лили, но прикосновение Герти заставило его подняться. Он встал, и когда их взгляды встретились, его поразил необычайный свет, озаривший лицо кузины.

— Ты понимаешь, зачем ушел доктор? Он обещал, что никаких неприятностей не будет, но формальности надо соблюсти. И я попросила его дать нам время сначала осмотреть ее вещи…

Он кивнул и оглядел тесную и пустую комнатку.

— Много времени это не займет, — подытожила она.

— Да, не займет, — согласился он.

Она чуть дольше задержала его руку в своей, а потом, бросив прощальный взгляд на кровать, молча направилась к двери. Уже на пороге она обернулась и сказала:

— Если понадоблюсь, я буду внизу.

Селден встал, чтобы задержать ее:

— Но почему ты уходишь? Она не хотела бы…

Герти покачала головой и улыбнулась.

— Нет, она хотела бы именно этого… — произнесла она так, что свет ворвался в окаменевшее горе Селдена и он узрел самые сокровенные тайны любви.

Дверь закрылась за Герти, и он остался наедине с неподвижной спящей на кровати. Ему так захотелось броситься перед ней на колени и положить голову рядом с ней на подушку, прижаться пульсирующим виском к ее безмятежной щеке. Вместе они никогда не знали покоя, ни он, ни она, а теперь он чувствовал, как ее покой затягивает его в свои неведомые, таинственные глубины.

Однако, помня предостережение Герти, Селден знал, что, хотя время и замерло в этой комнате, его шаги неумолимо приближаются к двери. Герти дала ему эти решающие полчаса, и он должен использовать их правильно.

Он огляделся, строжайше принуждая себе трезво взглянуть на вещи. Мебели в комнате было немного. На потертом комоде, накрытом кружевной салфеткой, стояли несколько флаконов и шкатулок с золочеными крышками, розовая игольница, стеклянный лоток, усыпанный черепаховыми шпильками, — он отшатнулся от пронзительной интимности этих мелочей и от пустой глади зеркала над ними.

Это были единственные следы роскоши, того сиюминутного ритуала личной благопристойности, который показывал, на какие еще жертвы ей пришлось пойти. Больше ни намека на личность хозяйки не было в этой комнате, разве что безукоризненная опрятность немногих предметов обстановки: умывальник, два стула, маленький секретер и крошечный чайный столик у кровати. На этом столике стояли пустой флакон и стаканчик, и от них Селден снова отвел глаза.

Секретер был заперт, но на его косой крышке лежали два письма. Одно из них было запечатано, на нем была марка и адрес банка, и Селден отложил его в сторону. А на другом он прочел имя Гаса Тренора, и конверт был все еще не запечатан.

Искушение поразило его, как удар ножа. Он зашатался от этого удара и уперся в секретер, чтобы удержаться на ногах. Почему она писала Тренору — писала, скорее всего, сразу после того, как они расстались накануне? Эта мысль порочила воспоминание о том, последнем часе, насмехалась над словом, которое он собирался сказать ей сегодня, оскверняла даже смиренное молчание. Он почувствовал, что снова отброшен в пучину ужасных подозрений, из которой, казалось, выбрался навсегда. Да что он знал о ее жизни, в конце-то концов? Ровно столько, сколько она позволила ему знать, и, по меркам света, как ничтожно малы эти знания! Но по какому праву, казалось, вопрошало письмо в его руке, по какому праву именно ему доверено теперь войти в мир ее тайн сквозь ворота, которые смерть оставила незапертыми? Душа его кричала, что это право было дано ему тем последним часом, который они провели вместе, тем часом, когда она сама положила ключ в его руку. Да, но что, если письмо Тренору было написано после?

С внезапным отвращением он положил письмо и, стиснув зубы, решительно заставил себя заняться делом. В конце концов, теперь, когда его личная заинтересованность в том уничтожена, ему гораздо легче будет выполнить свою задачу.

Селден поднял крышку секретера и увидел внутри чековую книжку и несколько стопок счетов и писем, тщательно рассортированных с характерной для нее аккуратностью. Сначала он просмотрел письма, ибо это была самая трудная часть работы. Их оказалось немного, все они были незначительными, но среди них он с замиранием сердца нашел записку, которую написал ей после представления у Браев.

«Когда можно будет прийти к Вам?» — его же слова переполнили его осознанием собственной трусости, которая заставила его сбежать от нее в тот самый миг, когда она была так близко. Да, он всегда боялся своей судьбы и был слишком честен, чтобы отречься теперь от своей трусости, ведь разве не ожили все его старые сомнения, стоило ему увидеть имя Тренора на конверте?

Аккуратно сложив записку, Селден спрятал ее в свой кошелек, как будто то, что Лили вот так хранила ее, сделало этот клочок бумаги реликвией, а затем, снова вспомнив о том, как бежит время, вернулся к изучению бумаг.

К своему удивлению, он обнаружил, что Лили оплатила все счета до единого. Селден заглянул в чековую книжку и увидел, что прошлым вечером в нее был внесен чек на десять тысяч долларов, — душеприказчики миссис Пенистон выплатили положенное по завещанию. Значит, наследство было получено раньше, чем полагала Герти и он вслед за ней. Однако, перевернув страницу или две, Селден с изумлением увидел, что, несмотря на недавнее пополнение, баланс составлял всего несколько долларов. Беглый просмотр последних чеков, на каждом из которых стояла вчерашняя дата, показал, что около пятисот долларов из наследства ушли на оплату счетов, а остальные несколько тысяч в тот же день были вписаны в один чек на имя Чарльза Огастеса Тренора.

Селден отложил книжку и тяжело опустился на стул возле секретера. Он оперся о столешницу локтями и спрятал в ладонях лицо. Горько-соленые воды житейского моря накрыли его с головой, он ощутил на губах их бесплодный вкус. Прояснил ли тайну этот чек к Тренору или только углубил ее? Поначалу его разум отказывался функционировать — Селден чувствовал лишь позорность подобной сделки между таким человеком, как Тренор, и такой девушкой, как Лили Барт. Потом его измученное сознание прояснилось, вспомнились прошлые намеки и сплетни, те самые инсинуации, которых он боялся даже касаться, и само собой сложилось объяснение. Это правда, она действительно брала деньги у Тренора, но правда также и то, о чем поведало содержимое маленького секретера: обязательства были для нее невыносимыми, и при первой же возможности она освободилась от них, несмотря на то что этим поступком обрекала себя на беспросветную нищету.

Это было все, что он знал, — все, что он мог рассчитывать выяснить. Безмолвные губы на подушке отказывались сообщить ему больше, но как много они сказали ему тем поцелуем, который запечатлели на его лбу. Теперь он прочел в ее прощании все то, что так страстно искало там его сердце, и даже почерпнул мужества не обвинять себя за то, что не сумел достичь высот предоставленной ему возможности.

Селден видел — сама жизнь создавала все условия, чтобы им не быть вместе, поскольку его отрешенность от тех внешних влияний, которым была подвержена она, усилила его духовную брезгливость, и ему все труднее было жить и любить безоглядно. Но все-таки он любил ее, он был готов поставить свою жизнь на карту веры в нее, и если они и были обречены упустить момент, теперь он ясно видел, что для обоих лишь тот и спасся из руин их жизни.

Это был тот самый миг любви, их мимолетная победа над собой, которая уберегла их от атрофии, от исчезновения. Любовь толкала ее к нему в каждом проявлении борьбы с окружающим миром, а в нем поддерживала веру, которая теперь привела его к ней — покаянного и смиренного.

Он опустился на колени и склонился к ней, чтобы исчерпать этот миг до самого дна. И среди молчания между ними возникло слово, которое все объясняло.